Алла Полянская

Удержаться на краю

Copyright © PR-Prime Company, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Внутри каждого из нас скрывается ребенок, которым мы когда-то были. Он – основа того, кем мы стали, кто мы и кем будем.

Д-р Р. Джозеф

1

Ночи все разные.

Бруно любит, когда за окном, например, метель, а он дома, и все, кого он любит, тоже.

И летние ночи хороши, если пойти, например, гулять к реке, брести вдоль кромки, ощущая запах воды, прислушиваясь к шороху песка, а рядом идет его человек.

Идти и знать: сколько бы ни шли, всегда можно вернуться домой, там безопасность и уют. Его Стая, которая не предаст, за которую он готов драться со всем миром.

И другие ночи, расцвеченные огнями города, который никогда не спит, – они тоже хороши, хотя без осенних луж вполне можно обойтись.

А бывают ночи, как эта, – невесть где, в странных и опасных местах, пахнущих смертью, разрухой и запустением. И такие ночи Бруно не любит, да и за что их любить?

Бруно вздохнул и прислушался. Где-то очень далеко слышен шум города, но здесь, в пустом доме – если разрушенную выгоревшую коробку посреди леса можно так назвать, – тишина липкая и неживая. Тишина ведь тоже бывает разная, граждане. Вот, например, тишина в квартире, когда все спят, но большой дом все равно живой: кто-то из соседей протопал на кухню, где-то плачет ребенок, за окном проезжают машины – такой тишины подавайте сколько угодно, это отличная вещь. Или даже тишина утренней реки, когда город ворочается, пробуждаясь, на песок тихонько накатывают прозрачные волны и какие-то пернатые мизантропы заводят в ветках акации нытье «худо тут! худо тут! худо тут!». Но совершенно не худо, а, наоборот, отлично и свежо, мальки резвятся на отмели, в камышах взлетают стрекозы – разве это худо?

А вот здесь – да, худо. И тишина здесь опасная и колючая. Она сочится из трещин в кирпичной кладке, путается в паутине, покрытой пылью, – люди давно ушли отсюда, и огонь тоже, и пауки, которые сплели по углам тонны паутины, ушли, потому что этот дом действует на нервы, а даже у пауков есть нервы.

Бруно тряхнул головой, словно избавляясь от наваждения, – он должен быть здесь, что ж.

И ведь не сказать, что в этих руинах не бывает людей – нет, они сюда заходят, об этом свидетельствуют различные запахи, предметы, разбросанные по полу, рисунки на закопченных стенах и многое другое. Да, люди тут бывают, но вряд ли это хорошо.

Простая и внятная картина мира ротвейлера Бруно не предполагала сомнений. И метания его приятеля, рыжего мордатого кота Декстера, его постоянный поиск чего-то, что есть где-то там, и это «там» обязательно лучше, чем то, что есть здесь, были для него логическим тупиком. Вот говорит хозяйка идти с ней, он идет, и какая разница куда. Главное, что рядом с той, кого любит всей своей собачьей душой и готов защищать до последней капли крови. Все просто: велит идти – идет, велит остаться дома – что ж, так тому и быть, и хотя недовольство гложет, а спорить с хозяйкой он не будет. Так правильно, и в Стае по-другому не бывает.

Но проблема в том, что Декстер сам считает себя хозяином и вожаком Стаи, он ведет себя так, словно квартира, все, кто ее населяет, и все, что в ней есть, принадлежат ему. Декстер уверен, что даже отливы и приливы, положение Солнца на эклиптике зависят от его желания и существуют лишь потому, что он так решил. И этого Бруно не понимает.

– Бруно, иди сюда.

Пес подошел, осторожно переступая лапами – пол этого дома был усеян какими-то осколками. Нe стекло и нет острых краев, но наступать неприятно.

– Сиди тут.

Бруно покорно уселся, вдыхая запах хозяйки и думая о том, что неплохо было бы сейчас перекусить, да только неизвестно, когда это случится.

– Держи.

Собачьи печеньки – любимое лакомство. Бруно ткнулся мордой в ладонь хозяйки и благодарно вздохнул. Все-таки она лучшая в мире: вот как догадалась, что он не прочь перекусить?

Хозяйка стоит на коленях около каменной стены с выступом, пахнущим гарью. Она посветила фонариком внутрь закопченной дыры, которую пробила в стене, потом, удовлетворенно хмыкнув, надела резиновую перчатку, сунула руку в отверстие и достала оттуда сверток. Дыра воняет застарелой сырой гарью, и чему так рада хозяйка, Бруно не понимает.

– Ну, порядок, Предмет у нас.

Хозяйка уложила Предмет в пластиковый контейнер, запихнула его в рюкзак, собрала инструмент, освещая себе пространство небольшим фонариком, и Бруно понял – скоро домой.

– Давай, мальчик, поехали домой.

Поехали – это сильно сказано. Машину они оставили довольно далеко отсюда, но Бруно не устал.

Вот только идти сейчас никуда не надо, потому что он слышит звук, который тревожит его, и он тихонько рыкнул, давая знать хозяйке, что путь небезопасен.

– Что?

Они понимают друг друга с полуслова – если можно считать словами собачье рычание. Но Бруно об этом не думает: есть понимание, чего ж еще-то. Это Декс ужасно обижается, когда хозяйка не улавливает мгновенно, чего он желает, но Декса вообще понять сложно, иногда он делается капризным и мстительно нападает на всех из-за угла, норовя при этом поцарапать – не сильно, а так, для порядка. Бруно только удивленно смотрит на приятеля, не понимая, зачем он все это делает, учитывая обстоятельства, но хозяйка тогда берет Декстера на руки и воркует что-то нежное, пока тот вырывается из ее рук и, развернувшись хвостом ко всему миру, принимается демонстрировать свое интеллектуальное и эстетическое превосходство над всеми в принципе.

Бруно в такие моменты считает, что Декстер просто наглая зажравшаяся скотина, но в отношения хозяйки и Декстера он не вмешивается.

А сейчас он напрягся: знает, что звуки, которые доносятся извне, могут нести с собой опасность.

– Тихо, мальчик.

Хозяйка прислушалась. Бруно знает, что ее слух очень хорош для человека, но ни с ним, ни даже с Декстером ей не сравниться. И то, что приближается, она сейчас слышать не может.

– Ладно, идем.

Они нырнули в темноту, двинулись по замусоренному коридору, и Бруно слышит, как звук все приближается. Им бы сейчас нужно поскорей выйти из этого умершего дома, добраться до машины и уехать, но он понимает, что они не успеют. Зато теперь хозяйка тоже слышит звук, и она примет нужное решение. Бруно привык всецело полагаться на нее, вот и теперь послушно замер, прислушиваясь.

– Может, проедут мимо…

Бруно снова коротко рыкнул – ему хочется уйти, в развалинах воняет опасностью. Он уже привык, что их с хозяйкой путь частенько лежит по разным руинам, пустующим домам или невесть где расположенным кладбищам. Просто эти развалины тревожат его, потому что запахи, которые его чувствительный нос уловил, вызывают в нем желание тоскливо завыть.

Но он давно научился подавлять свои естественные реакции. Вот Декстер вообще не заморачивается: захотел заорать истошным мявом – и заорал, ни в чем себе не отказывая, пусть весь мир подождет. Но, конечно, если он правит Вселенной… хотя, что такое Вселенная, Бруно не знает, и если этим правят, просто свернувшись клубком на подушке, значит, ничего сложного в этой самой Вселенной нет, любой так сможет.

Они уже добрались до лестницы, когда стало ясно, что уйти им не удастся.

– Вот черт…

Бруно понимает, что хозяйка встревожена. Он и сам встревожен, потому что внизу, на первом этаже, слышны голоса, шаги, загорелись огни, потянуло дымом, и запах чужих людей смешивается с запахом дыма и свежей крови, а уж этот запах ни с чем не спутаешь. Бруно придвинулся совсем близко к хозяйке, они замерли в темноте, за каменной балюстрадой, и Бруно почувствовал, как рука хозяйки легонько сжала его пасть.

– Тихо, мальчик, тихо…

Внизу разгорается оранжевый хищный свет – кто-то поджег железную бочку, плеснув туда бензина. Там несколько таких бочек, и в них ничего, кроме каких-то тряпок и мусора. Эти чужие люди ссорятся, что-то кричат, кто-то стонет, а хозяйка снимает на телефон все, что происходит, другой рукой прижимая к себе голову Бруно.

Только он и сам знает, что надо молчать, хотя все его инстинкты говорят о том, что надо рычать и лаять, прогонять этих людей.

Потом все вдруг закончилось, и Бруно беспокойно заворочался: его нос уловил то, от чего шерсть на затылке встала дыбом, – запах горелого мяса. Он понимает, что произошло нечто скверное, но хозяйка стискивает его морду, прижав к своему боку, и Бруно изо всех сил вдыхает аромат ее тела, знакомый с детства, к которому примешался запах их дома, машины, собачьих печенек и корма Декстера. Запах покоя и безопасности, запах Стаи.

Хозяйка бежит вниз по ступенькам. Кто-то горит, и она срывает с себя куртку, сбивает пламя, гасит его – уже видно, что лежащий человек только начал гореть, больше пострадала одежда, и хозяйка достает из сумки бутылку с водой, поливает голову человека. Она встревожена и потеряла бдительность, но Бруно все равно начеку. Кто-то подходит сзади, и хозяйка этого не слышит. Но он слышит, он знает, что этот человек пахнет опасностью, сталью, мерзким дымом, который люди выпускают из горящих палочек, пахнет застарелым потом и нестираной одеждой. И Бруно, извернувшись, молча бросается на этого человека. Здесь он принимает решения, это решение очень правильное, и хотя что-то острое бьет его в бок, обжигая болью, Бруно вцепился в горло нападающему.

Все это произошло в абсолютной тишине, и хозяйка не успела ничего понять, но когда поняла…

– Ах ты сволочь!

Она взбежала по ступенькам и отбросила ногой остро заточенный предмет, Бруно чувствует боль в боку, его лапы слабеют.

– Держись, мальчик, только держись!

Бруно чувствует, как хозяйка осторожно касается его раны, потом полилось что-то прохладное, и кровь перестала сочиться по лапам.

– Давай-ка я мордаху тебе умою, а то невесть какая зараза могла быть у этого урода.

Вода прохладная, Бруно пьет, и скоро это просто вода, без примеси чужой крови.

– Теперь попробуем добраться до машины.

Хозяйка достает из рюкзака плотную ткань, в которой обычно носит громоздкие предметы, перекатывает Бруно на нее и поднимает с видимым усилием.

– Тяжел ты, брат, но я дотащу, держись.

Она спускается, каждый шаг отдает болью в ране, но Бруно терпит. Он знает, что чужих уже нет, и только тошнотворный запах горелой плоти забивает запах хозяйки.

– Потерпи, малыш, только не умирай, ладно?

Бруно хочет пить, но он терпит, понимая, что сейчас именно от действий хозяйки зависят их жизни.

Тьма окутала их, запах горелой плоти отдалился. Где-то в зарослях их машина, он чувствует ее запах, но темно, и хозяйка тащит его на плечах. Если бы он понимал в мерах весов, то знал бы, что весит почти шестьдесят килограммов, а это значит, что даже для своей породы, объединяющей больших сильных собак, он великан.

– Потерпи…

Бруно ощущает знакомый запах их дома на колесах, хозяйка устраивает его на заднем сиденье, снова поит с ладошки и, подсветив фонариком, осматривает рану в боку.

– Паршиво… но ты потерпи, малыш, я сейчас. Не бросать же его там…

Хозяйка исчезает в темноте, и Бруно скулит в тоске. Время остановилось, боль накатила снова, и рана кровоточит.

– Я здесь, малыш, я здесь!

Хозяйка говорит так, словно тоже держится из последних сил, и это так, потому что обгоревшее тело она нести не может, а просто тащит его, но и это тяжело. Она открыла багажник и с трудом погрузила туда тело, воняющее горелым.

– Ничего, я сейчас, потерпи!

Бруно ощущает каждый толчок сердца, каждую неровность на проселочной дороге, но сейчас ему кажется, что он вернулся в свою самую первую Стаю, где были мать и четверо братьев и сестер. Он вдруг так сильно затосковал по своей хозяйке, по их дому, где в теплоте и уюте они жили под надзором Декстера, и даже понимание Вселенной почти пришло к нему, но его душа так рвалась в этот их общий дом, что он открыл глаза.

– Ну, боец. – Голос незнакомый, но руки хозяйки на его голове, и Бруно спокоен. – Крови много потерял, а так-то будет теперь в порядке. Быстро привезла. Это где ж его так угораздило?

– Железка торчала из земли. В зарослях.

Бруно хочет пить, и он впервые заскулил, потому что жажда совершенно нестерпима.

– Можно его напоить?

– Конечно.

Незнакомый голос принадлежит мужчине, Бруно умеет отличать запахи женщин и мужчин, и запахи, которые издают мужчины, ему не нравятся. Вот и этот человек пахнет неприятно, как и все помещение: примерно так, как то место, где ему делают прививки… но по-другому. И сквозь запах места прорывается собственный запах этого человека. Бруно этого человека уже знает, он не опасен.

Просто место незнакомое. Здесь нет запаха других собак или котов, а уж запах котов он отлично знает – Декстер ни за что не даст забыть.

– А домой ему уже можно? Ленька, он совсем плох, по-моему…

– Нужно. Мила, если меня застанут здесь в вашей компании, то уволят с «волчьим билетом». Грузим парня на каталку и везем к машине. А завтра я приеду, посмотрю.

– С «волчьим билетом», говоришь…

Огромный мужик в зеленой хирургической пижаме стоит в дверях. Бруно видит его сквозь пелену боли, но пахнет этот человек не угрожающе, от него исходят волны покоя и надежности.

– Ножевое ранение. – Пальцы вошедшего ощупали раненый бок. – Рентген?

– Вот… легкое не задето.

– А плевральная область? Так, кровь откачали, но откуда-то она снова набирается, что ж ты зашил, интерн? Не слышишь, как дышит пациент? Чего замер, на стол его сейчас же! А ты… сиди тут. Держи его, чтоб он чувствовал тебя. Леонид, давай-ка Ларису зови сюда, ассистировать надо, а я пока наркоз… Сколько весит пациент?

Бруно чувствует, что уплывает, и только знакомый запах рук хозяйки держит его на берегу, не давая нырнуть в темный поток, который вдруг оказался прямо у передних лап, его холодное касание он ощущает при каждом всплеске черной маслянистой воды. Но теплые руки, пахнущие домом и чем-то самым важным в жизни, держат его на берегу и не дают упасть, и он держится всеми лапами на крохотном скользком островке, провонявшем кровью и сталью.

2

Когда случается несчастье, мир вокруг замирает. Вот там где-то бродят люди, у них свои дела, они беседуют, смеются, покупают глазированные сырки, договариваются о встречах, беззаботно сидят в кафе… В общем, лодка плывет.

Но где-то есть дом, где тишина, тьма, отчаяние. И ощущение живущего своей жизнью города усиливает ощущение катастрофы, особенно если помощи ждать неоткуда.

– Выносим.

Два крупных парня, бритых наголо, подняли носилки, тело качнулось, длинная прядь волос свесилась с носилок.

– Вот же.

Это распорядитель, пришедший договариваться о похоронах, выразил неудовольствие. Но, взяв себя в руки, он выудил из кармана запаянный пакетик одноразовых перчаток, натянул их на костлявые кисти с длинными желтоватыми пальцами и вернул прядь под простыню. Даже не поморщился.

Входная дверь закрылась за санитарами. Люба посмотрела на распорядителя – они остались только вдвоем, и сейчас особенно остро ощущалось, что мир вокруг бушует звуками и красками, а они стоят посреди глаза урагана, остановившись во времени и пространстве, и только завешанное простыней зеркало свидетельствует о том, что случилось нечто непоправимое.

– Значит, я вам сейчас покажу наш каталог, тут картиночки у меня, приличный гробик можно найти вполне бюджетный. – Распорядитель сочувственно вздохнул. – Веночки у нас есть отличные, тоже недорого встанут, вам же не нужен венок из натуральных цветочков, а я бы обратил ваше внимание вот на эти, если взять штук шесть, выйдет скидочка и выглядеть будет прилично.

Эта его манера применять уменьшительные формы имен существительных в отношении слов, обозначающих вещи, не совместимые ни с каким панибратством, вызывала у Любы судорожное отторжение, потому что – вот же, вынесли на носилках Надю, ее сестру и до какого-то момента лучшую подружку, хотя сейчас это просто застывшее тело с судорожно поджатыми руками. Люба стоит в ее квартире, полной пыли, грязной посуды и недописанных картин, и ощущение непоправимости произошедшего смешалось с облегчением, потому что многолетний кошмар закончился, пусть даже таким страшным образом.

– Хорошо, так и сделаем. – Люба старается не смотреть на распорядителя, который аккуратно снял перчатки и спрятал их в карман. – А… остальное?

– Ямку выкопаем, сегодня же распоряжусь, столовая для поминального обеда в здании ткацкого профтехучилища, меню самое обычное, разве что вы хотите добавить какие-то дополнительные блюда.

– Нет, самое обычное меня устроит.

– Разумно. – Распорядитель оглядел квартиру. – На сколько персон заказываем обед?

– Не знаю… – Люба задумалась. – Я понятия не имею, с кем она общалась, что за люди сюда приходили, а родственников у нас… да, человек пять, и все ли они придут…

– Тогда позвольте, я дам вам совет. – Распорядитель вздохнул. – Судя по всему, те люди, с которыми общалась покойная, совсем не вашего круга, и поверьте мне, знакомиться с ними вам абсолютно ни к чему. А потому – просто накройте столик дома, посидите с родственниками, и все. Зачем вам эти расходы? Сестрице уже ничем не помочь, а вам накладно выйдет. И квартирку эту я бы вам советовал на месяц-другой закрыть – только замочки смените, а то мало ли у кого есть ключики, тут брать нечего, а вот какое-нибудь хулиганство запросто может выйти, лишнее вам беспокойство. Если хотите, я сейчас позвоню человечку, он приедет, все прямо сейчас организует – и ключики сразу вам отдаст.

– Спасибо, вы абсолютно правы. – Люба наконец почувствовала, что обрела почву под ногами. – Так и сделаю.

– Очень хорошо. – Распорядитель достал из кармана телефон и набрал номер. Скорбное выражение, казалось, застыло на его лице навечно. – Гоша, это Никонов. Можешь говорить?

Люба отошла к окну и выглянула на просторный балкон. Он был не застеклен, забит каким-то хламом, и она с тоской подумала, что разгребать эти завалы придется в противочумном костюме.

– Ну, все. – Распорядитель тронул ее за руку. – В течение часа подъедет человек, зовут его Георгий Крушельницкий, я дал ему ваш номерочек. Когда будет у дверки, он вам позвонит, а больше никому не открывайте, как бы еще беды какой не вышло, мало ли кто может сюда заявиться, вам эти визитеры, ей-богу, ни к чему. Надо же, как жизнь иногда шутит странно, ведь вы с сестрицей близнецы?

– Погодки.

– Это двойняшки обычно так похожи, а тут… Хотя, конечно, в последние годы сходства, видимо, поубавилось, а все же. Что ж, Любочка Дмитриевна, держитесь. А я вам буду звонить, предварительно похороны завтра в одиннадцать утра, но я еще уточню ближе к вечеру. В общем, на связи.

Он ушел, деловито поправляя на ходу бумаги, а Люба обреченно огляделась. Квартира, которую приобрела Надя после продажи родительского дома, представляла собой двухкомнатную берлогу в старом доме с высокими потолками, узкими окнами и широкими подоконниками. Огромное окно-панорама, перед которым она писала свои картины, а оттуда дверь на открытую лоджию, заваленную хламом.

Конечно, Надя тогда забрала бо2льшую часть денег. Она всегда брала все, что хотела, – папино внимание, бабушкино терпение, ее, Любину, привязанность – и считала, что так и должно быть. Вот и тогда она отсчитала Любе сумму, которой хватало лишь на маленькую однокомнатную «хрущевку» на бульваре Центральном, убитую в хлам, под самой крышей, а сама спрятала оставшиеся деньги в рюкзак, буркнула «пока, увидимся» и была такова.

К тому времени сестры почти не разговаривали.

Надя злилась, что Люба не хочет принимать ее друзей, не понимает ее живописи, одевается «как дура», вышла замуж за «это ничтожество», родила ребенка – «трижды никому не нужное отродье» – и вообще превратилась в наседку.

«За трижды ненужное отродье» Люба взвилась до небес.

Надя могла поливать грязью кого угодно, и спорить Люба не считала нужным, просто потому, что вообще не понимала, зачем спорить с этой чужой женщиной, вечно озлобленной, всем недовольной, рисующей гнилое мясо, трупы и кладбища. Бог с ней, не с кем там спорить. Но трогать ее сына никто права не имеет и уж тем более – называть его ненужным отродьем. Этого Люба стерпеть не могла, и тогда, три года назад, состоялся ее последний разговор с Надей. Разрыв был окончательный, она просто вычеркнула сестру из списка живых.

Но Люба понимала: отчасти она сама виновата в том, что Надя посмела все это сказать. Люба с детства привыкла к тому, что Надя руководит их совместным житьем-бытьем. Когда-то они были одним целым – одна начинала что-то говорить, а вторая уже знала, что скажет сестра. Когда еще была жива мама, они вместе играли в их общей комнате, и никакие подружки им были не нужны. Когда не стало мамы, они вместе плакали, жизнь стала другой, и Надя на правах старшей стала как бы вместо мамы: она решала, какую передачу смотреть, какие книги читать, что они наденут.

Они росли, и Надя продолжала решать все за них обеих. Например, то, что идут они не на пляж или в парк, а на выставку живописи. И Люба это принимала, потому что сама такими вещами не интересовалась и осуждала себя за это. Надя же водила компании с ребятами, при одном взгляде на которых Люба холодела. Но Надя таскала ее за собой – не всегда, но часто, и в те дни, когда Надя исчезала куда-то одна, Люба ловила себя на том, что радуется этому. И одновременно она жалела, что они уже не могут, как в детстве, просто посидеть дома, поиграть во что-то. Ну, пусть уже не поиграть, ладно, они выросли, и Люба спрятала от Надиной расправы их родных и когда-то любимых кукол. Ну, пусть не с куклами, они все-таки уже большие для таких игр, но просто посидеть дома, посмотреть фильм, посмеяться и поболтать, совсем как раньше…

Но это никак не получалось. Образ жизни сестры Любе не подходил, и чем дальше, тем больше она это понимала, да только что с этим делать, не представляла совершенно.

Все эти походы в компании неприятных и опасных людей, лиц которых она не помнила, все эти посиделки невесть по каким квартирам и подвалам, где курили, пили спиртное и вели себя просто ужасно, – все это вызывало в Любе отвращение на каком-то клеточном уровне, потому что она ненавидела грязь, боялась микробов и постоянно мыла руки, а в тех местах, куда ей приходилось ходить с Надей, микробов было в избытке. Еще она очень боялась носить в сумке остро заточенную отвертку, но Надя настаивала, и один из ее приятелей сделал им такие – с красивыми ручками из оргстекла, в которых цвели небольшие розочки. Любе совершенно не нравились наставления Надиных знакомых насчет того, как надо пользоваться этой отверткой, и вовсе не в мирных целях. Но ей пришлось научиться, замирая от ужаса всякий раз – от одной мысли, что она может попасть в ситуацию, при которой только и останется, что воспользоваться своим оружием.

Но до поры она молчала – не хотела ссориться с сестрой, без которой не представляла своей жизни. И как бы это она ни с того ни с сего взяла да и сказала Наде: я с тобой никуда больше не пойду, у меня свои планы!

Какие планы? Откуда им взяться?

И она продолжала ходить вместе с Надей, холодея от страха всякий раз, когда слышала громкие пьяные голоса. Ей все время казалось, что она спускается в самый ад, где вот-вот вспыхнет ссора или закружится драка. Так иной раз и случалось; тогда она доставала свою отвертку, сжимала в руке, и ручка нагревалась, вгрызаясь в ее ладонь. А после этого она несколько дней не могла успокоиться и просила бабушку под любым предлогом оставить ее дома, но чаще всего та не соглашалась. Иди, мол, подыши свежим воздухом. Как будто можно назвать свежим воздухом месиво из табачного дыма, «травки» и вони от немытых тел!

Люба понимала, почему бабушка это делает, – она не хотела, чтобы Надя была одна и натворила глупостей. Бабушка считала, что Люба удержит Надю от этих «глупостей», но правда была в том, что удержать Надю от чего-либо не мог никто.

И не раз Люба заставала сестру голой на грязном матраце, в компании каких-то угрожающего вида парней, и ей было ужасно, невыносимо стыдно за сестру, которая так себя вела, но другие девушки в этой компании вели себя примерно так же. Надя пыталась объяснить Любе, что ничего особенного в этом нет, голая физиология, но Любу мутило от одной мысли о грязном матраце и чужом теле, вторгающемся в нее. И пусть она будет тысячу раз «ну и дура», но Люба предпочитала быть дурой, нежели позволить кому-то так с собой поступить. Вот с того момента, когда она отказалась проделывать подобное, Люба и поняла: есть принципиально важные вещи, отказаться от которых означает отказаться от себя самой.

Правда, в этих компаниях к Любе относились снисходительно и по-своему бережно, наградив ее прозвищем Мелкая, то есть – младшая. Люба-то и правда была младшей сестрой – на одиннадцать месяцев, но все же! И ее уважали за принципиальность.

Надя руководила покупкой одежды и прочими такими вещами, и Любе совершенно не нравилось то, что приходилось носить, но тут она старалась не спорить: папы никогда не было дома, бабушка совсем не могла противостоять Наде, собственных друзей у Любы не было, и она боялась быть в мире одна, без сестры.

Ну подумаешь – надеть черную футболку и рваные джинсы – да бог с ними вовсе! И с прической тоже удобно: у Нади такая же, и не надо зеркала, чтобы понять, как она выглядит. Для Любы это не принципиально, а Наде очень нравилось, что они такие одинаковые, их разница в одиннадцать месяцев и в три сантиметра роста была совсем незаметна, их чаще всего принимали за близнецов, и Надя всячески подчеркивала эту одинаковость.

Пока однажды Любу посреди улицы не схватил в охапку здоровенный мужик лет тридцати – в ее понимании практически пенсионер, – и пятнадцатилетняя Люба испугалась до слез, даже отвертку не успела вытащить, хотя ни тогда, ни потом не была уверена, что вообще сумела бы ею воспользоваться.

А мужик прижал ее к стене дома и, дыша в лицо перегаром и испорченными зубами, тряс ее и хрипел о чем-то совершенно непонятном, из чего Люба поняла только, что он приревновал к кому-то. И Люба понимала, что ее сейчас приняли за Надю, ведь они были похожи как две горошины.

Но, видимо, не совсем, потому что даже мужик вдруг что-то такое понял и разжал тиски. А когда Люба сползла по стене и заплакала, напрочь забыв об отвертке, он растерянно и виновато посмотрел на нее и пробормотал:

– Прости, Мелкая, перепутал тебя с сестрицей твоей – оторвой. Ты бы хоть одевалась как-то по-другому, так ведь и до беды недалеко!

И тогда Люба поняла, что больше не собирается безмолвно следовать за сестрой и выполнять ее указания.

Это был разрыв – еще не полный, но именно он.

Нади дома не оказалось, и Люба перетащила свою кровать из их общей комнаты в дальнюю, которая использовалась как склад ненужных вещей. Барахло, накопившееся там, Люба отнесла на чердак, вымыла пол и окна, повесила занавески и решила, что теперь это ее территория.

Она оставила в их с Надей общем шкафу всю одежду, которая выглядела как Надина, и оказалось, что, кроме нижнего белья и пары футболок, у нее ничего нет. Тогда она влезла на чердак и открыла сундук, где бабушка хранила мамины вещи.

Конечно, это были не какие-то супермодные наряды, но благодаря тому, что мама предпочитала классический стиль, Люба выбрала себе гардероб. Потом настало время прически. Люба поехала в парикмахерскую – не в ту, куда они с Надей обычно ходили и где воплощали в жизнь ее самые креативные фантазии, – а просто в ту, где ее оказались готовы принять прямо сейчас, без предварительной записи.

Именно там ей вернули ее светло-русый цвет, подправили стрижку, убрав острые углы и асимметрию, срезали длинные ногти с кислотной раскраской, снабдили советами по макияжу. Милая девушка-парикмахер, не намного старше ее самой, накрасила Любу своей косметикой, и они, хихикая, обсуждали какую-то чепуху из журналов, стопкой лежащих здесь же, на столике.

И когда Люба наконец решилась посмотреть на себя, ей пришлось заново познакомиться с собственным отражением. Из зеркала смотрела тоненькая девочка в серой прямой юбке до колен, в розовой кофточке и розоватых босоножках. Купленная по дороге в парикмахерскую сумочка – серая с бантиком, расшитая искусственными жемчужинами, – выглядела очень симпатично, как и скромный розовый лак на коротко стриженных ногтях.

– Ты выглядишь как английская школьница из фильма о закрытых школах. – Новая знакомая, парикмахерша Яна, поправила Любе прическу. – Волосы еще отрастут по стрижке, через месяц приходи, я тебе подровняю ее, зато ты сможешь их потом собирать заколочкой на затылке, тоже хорошо будет. Тебе идет этот стиль – классика, неброская и добропорядочная.

Люба и сама ощущала себя по-другому. Она шла по улицам и смотрела на себя в витрины. Она зашла в несколько магазинов и купила косметику, несколько пар обуви и еще одежды – именно такой, какая понравилась ей самой. Папа открыл дочерям кредитные карточки, и Люба редко пользовалась своей, но теперь наконец начала.

Она даже думать не хотела, что скажет Надя. После пережитого ужаса Люба знала одно: больше она ни за что не пойдет никуда вместе с ней. До этого дня она мало задумывалась над тем, чего же ей самой хочется, полагаясь во всем на сестру, зато сегодня она отчетливо поняла, чего ей не хочется.

А принятые решения Люба никогда не отменяла – дело принципа.

Люба твердо была уверена, что больше никогда не станет ходить за Надей по ее знакомым, потому что эти знакомые не годились ей самой. Она не хочет видеть людей, чьих лиц не может запомнить, сидеть в грязных, прокуренных помещениях, где воняет помойкой, слушать разговоры, в которые вникать нет смысла. Поэтому она просто будет жить собственной жизнью, и начало положено, в ее телефоне теперь есть номер, которого нет в Надином, – ее новой знакомой, парикмахерши Яны, с которой они договорились встретиться послезавтра и пойти пить сок во фрэш-баре с кошками. Оказывается, в Александровске есть такой бар, где подают свежевыжатые соки, отличную выпечку, а в помещении живут кошки, которых можно гладить и брать на руки.

Надя кошек терпеть не могла, а Люба не знала, нравятся они ей или нет, и решила это выяснить. И вообще возможность пойти куда-то без Нади, с подружкой, которая только ее, была новой и заманчивой. И Люба не понимала, как могла допустить, что столько лет просто была тенью сестры, а главное – зачем.

Папа уже был дома, и, когда Люба вошла в столовую, все вытаращились на нее в крайнем изумлении:

– Любочка…

Бабушка всплеснула руками, и слезы выступили на ее глазах.

– Дима, ты посмотри – вылитая мать! Ну вот словно Нелечка зашла. И одежда ее – гляди, совсем Любе впору…

Папа как-то странно посмотрел на Любу, но промолчал. Так они пили чай: бабушка ворчала, что вот грех какой, Надюшки-то нет до сих пор, а когда она с Любой уходила, ей было спокойнее. И Люба еще раз убедилась, что правильно понимает свою роль: для бабушки она была как бы гарантией того, что Надя не вляпается в неприятности.

И еще поняла, что больше не будет этого делать. Она сама по себе, Надя – сама по себе.

– Я чрезвычайно рад. – Папа наконец решил поучаствовать в разговоре. – Мне казалось, что у тебя нет ни характера, ни собственного «я», но оказалось, что нужно было просто подождать. Правда, теперь мне придется знакомиться с тобой заново, но и это мне в радость.

Папа редко бывал дома и еще реже разговаривал с ними, он больше молчал, что-то читая, и если разговаривал, то с Надей – именно Надя занимала все то время, которое папа мог выделить своим дочерям, а Люба просто присутствовала при этом.

Но теперь папа говорил с ней, потому что она – отдельный человек, а не номер два, приложение к Наде.

– Думаю, Надежда закатит грандиозный скандал, но ты держись, не сдавайся. – Папа подмигнул Любе: – Раз уж ты решила жить своим умом, к этому прилагаются и некоторые издержки. Свои убеждения иногда приходится защищать.

Люба запомнила это накрепко – то ощущение первого в своей жизни самостоятельного решения. И теперь она должна принять решение за Надю, впервые в жизни. Но для этого Наде пришлось умереть.

В дверь постучали. Люба вздрогнула – распорядитель сказал, что человек, который придет менять замки, предварительно позвонит. А тут никакого звонка, просто требовательный стук в дверь.

Люба осторожно заглянула в глазок – за дверью маялась тонкая девица с конским хвостом абсолютно белых волос на макушке.

– Надежда, открывай, я знаю, что ты там.

Люба вздохнула – да, у сестры были ужасные знакомые, но эта девица не выглядит слишком ужасно. Она щелкнула замком – и на нее воззрились два пронзительных зеленых глаза, круглых и сердитых.

– Ты что это, подруга, на лоджии развела… Ой! Ты не Надежда.

– Нет, не Надежда.

Какую-то минуту они таращились друг на друга, пока мимо пришедшей девицы в квартиру очень шустро не проник рыжий крупный кот, и Люба взвизгнула от восторга:

– Котик!

Кошек она любила. С того самого дня, когда Янка притащила ее в кошачий фрэш-бар, Люба была навечно обращена в рабство этими прекрасными существами. И это углубило трещину, возникшую между ней и Надей, потому что, пока они жили под одной крышей, принести в дом собственного котенка Люба не могла. Надя ненавидела кошек люто, и в этой ненависти было что-то ненормальное, отчего Люба со временем заподозрила, что сестра вообще душевнобольная.

И вот теперь на грязном столе восседает прекрасный рыжий кот с круглой капризной мордочкой и высокомерным взглядом Повелителя Вселенной. Люба готова восхвалить его до небес и принести к лапам любые дары, но в данный момент у нее и нет ничего, кроме безмерного восхищения.

– Декстер! – Девушка ринулась в квартиру и схватила в охапку свое усатое сокровище. – Здесь ужасно грязно, фу, как ты мог сюда прийти!

– Можно погладить?

– Ага, валяй.

Люба осторожно тронула пальцами голову кота, и тот презрительно сощурился.

– Сколько ему?

– Три года. Ужасно прекрасная скотина. – Девица взяла кота на руки и чмокнула его между ушами. – И умный, и вообще.

– Невероятно прекрасен, абсолютно! Совершенство.

– Как все котовые, собственно. – Девица ухмыльнулась: – А вот Надька котов не любит, но ты же в курсе, я уверена. Ты ее сестра?

– Ага. – Люба завороженно смотрела на кота. – Шикарный мальчик, просто золото, а не кот.

– Это да. – Девица потерлась лицом о голову кота, и тот заурчал. – Вот не знала, что у Надьки есть младшая сестра. На сколько ты младше?

– На одиннадцать месяцев.

– Лихо! Я-то решила, что ты лет на десять моложе. Ну, «синька» – зло, как известно, так что удивляться нечему. А сама Надька где?

– А она… собственно, она умерла, меня вызвали сотрудники полиции, приехавшие на вызов докторов. Тут какой-то бомж тусил, когда Надежде стало плохо, он не видел даже, так был пьян, а когда «Скорую» вызвал, было поздно. В общем, тело уже увезли, бомжа забрали до моего приезда, а я…

– А ты не слишком скорбишь, потому что твоя сестра была мистером Хайдом, а ты – доктором Джекиллом. – Девица вздохнула: – Да, вот же случай какой… Меня Мила зовут.

– Это от имени Людмила?

– Нет, это от имени Милана. – Девица перебросила кота на другую руку. Он, недовольно засопев, вскарабкался ей на плечи и расположился там совершенно автономно. – Знаешь, наверное, нехорошо так говорить, но скорбеть по твоей сестре будут только местные алкаши и прочий уголовно наказуемый элемент. Тут иногда такое творилось – уму непостижимо, а ведь я наверху живу, и мне все было слышно. Так я чего пришла-то… извини, у тебя сестра умерла все-таки…

– Торжественную часть объявляю закрытой.

– А, ну тогда супер. – Мила подставила щеку, и кот Декстер потерся о нее головой. – Я пришла, потому что на балконе, по ходу, что-то разлагается и воняет до небес. Ну, точно до моей квартиры, выше только бог, тут всего три этажа, а удовольствие так себе.

– Я не открывала дверь на лоджию, и если там что-то завонялось, я без понятия.

– Так идем посмотрим. У меня в квартире такой дых от этих миазмов, что окно открыть невозможно.

Брезгливо морщась, Люба обернула руку стерильной салфеткой и взялась за ручку балконной двери.

– Нет, не могу. – Она беспомощно взглянула на Милу: – Придется кого-то нанять…

– Нанять, чтоб посмотреть хлам на балконе? – фыркнула та. – Ну, считай, что ты меня наняла – подержи-ка Декстера, у него шерсть провоняет, если он туда юркнет. Да, а тебя как зовут-то?

– Люба…

– Ну, так я и думала. – Мила засмеялась. – Есть закономерность в назывании детей. Вот это трио – Вера, Надежда, Любовь – часто встречается. Или, например, если у барышни отчество Николаевна, то часто ее называют Наталья – ну, типа, как жена Пушкина, все же со школы помнят роковую красавицу – почему-то Гончарову, хотя она таки была в замужестве Пушкина. Вот и лепят к этому незамысловатому отчеству имя Наталья, а подумали бы: пустая была бабенка, необразованная и глупая, рожала бесконечно, и все. Не замечала?

– Нет, даже не думала.

– Мир вокруг подчиняется некоторым закономерностям, понимаешь. Люди невероятно предсказуемые. Ладно, держи-ка Декстера, а я погляжу, что там завонялось. Не удивлюсь, кстати, если найду труп – накануне Надька с кем-то ужасно ругалась, орала как подорванная. Ну, ты знаешь, как она умела.

Люба приняла на руки пушистое тяжелое тельце, замирая от восторга. Кот был теплым, его шерсть на спине имела красноватый оттенок, а небольшие уши выглядели трогательно и совершенно неотразимо.

– Фу, гадость… – Милин голос за окном звучал приглушенно, несмотря на открытую дверь. – Ой блииииииин! Иди сюда, глянь!

Люба выглянула из окна, и если бы не кот, ее бы точно стошнило, но она вовремя уткнулась в пушистую шейку зверька и вдохнула запах каких-то духов и кошачьего шампуня.

Из клетчатой сумки текла мерзкого вида вонючая жижа, в которой буквально плавали распухшие куски гнилой плоти, похожие… да бог знает, что это было.

– Что это?

– Части свиньи, покрытые кожей. Вот и голова здесь. Боже ты мой, зачем ей это понадобилось?

– Думаю, для рисования. – Люба пошла в ванную и, стараясь ни к чему не прикасаться, сняла полиэтиленовую штору и отнесла ее новой знакомой. – Это надо завернуть, и я как-то вынесу на помойку.

– Следи за Дексом, а я сама вынесу, у тебя лицо зеленое, облюешь всю лестницу. А то, если хочешь, поднимись ко мне и подожди в моей квартире.

– Ко мне сейчас человек придет замки менять.

– Ну, тоже дело, ключи-то у половины района небось есть. – Мила потащила приглушенно воняющий узел к двери. – Ладно, я мигом.

Кот, увидев, что его человек направляется к двери, коротко и требовательно мяукнул – он явно не собирался оставаться в этой грязной берлоге, да еще в компании невесть кого.

– Оставлять его нельзя, ты подожди минутку, отправлю домой, иначе без меня он тебе может закатить концерт и обоссыт все углы… хотя тут это было бы кстати. – Мила опустила свою ношу на пол. – Я мигом.

Люба с сожалением отдала кота. Она любила всех кошек мира – просто как концепцию. И рыжая концепция по имени Декстер ей понравилась чрезвычайно. Сама она не могла завести себе кота, поскольку в ее крохотной квартирке он ощущал бы себя запертым, и бесконечно сожалела об этом.

Телефон зазвонил, и Люба ответила. Да, это был Человек с Замками, как она его мысленно успела назвать.

Любе нравилось встречать новых людей. Она любила это ожидание – когда назначена встреча, но человека еще не видела и представляешь, как он выглядит… Ее муж Михаил когда-то смеялся и говорил, что она коллекционирует лица, которые не может запомнить. Это была правда: Люба по-прежнему не запоминала лиц людей, но видеть новые ей нравилось. В той, другой жизни, в которой был Михаил.

За дверью возвышался мужик лет сорока, в руках у него большой рюкзак.

– Замки заказывали?

Так обычно спрашивают разносчики пиццы: «Пиццу заказывали?» И вот пиццу они с Женькой иногда заказывали, а замки еще нет.

– Да, это сюда, спасибо.

– Пока не за что. – Мужик вошел в коридор и огляделся. – Обстановочка, однако…

Ему и в голову не пришло, что это может быть Любина квартира, и она отчего-то это поняла. Впрочем, не было сейчас в мире двух более несовместимых вещей, чем квартира умершей Надежды и Люба, одетая в классическую оливковую юбку прямого покроя и зеленый топ, прикрытый коротеньким жакетом терракотового цвета, такого же, как ее балетки. Жакет был из твида, Люба любила твид – в нем она выглядела добропорядочно и элегантно. С тех самых пор, как она решила разорвать их с Надей одинаковость, она раз и навсегда определилась со своими предпочтениями в одежде, она вообще любила определенность во всем.

– Нужно просто сменить замки. – Люба с сомнением смотрит на старую дверь, на которой, казалось, живого места нет от предыдущих попыток прежних хозяев отгородиться от социума.

– Предлагаю поменять сердцевину действующего замка. – Мастер провел ладонью по многострадальной двери. – Дверь выбивали не раз, и если по-хорошему, то ее надо поменять, но поскольку брать здесь все равно нечего, то пока достаточно просто закрыть с гарантией, что ключ будет только у вас – хотя, безусловно, абсолютно любой замок можно открыть.

– Любой?

– Нет в мире замка, который не откроет никто. Просто здесь при смене замков энергоемкость процесса будет неадекватна конечному результату. – Мастер покосился на воняющий в коридоре пакет. – Да, тут вам еще придется разгребать.

Наверху открылась дверь, потом послышались шаги, которые сразу замерли, – Любе показалось, что человек прислушивался к возне мастера и их разговору. Люба поняла, что это не Мила – шаги другие, но человек не спускался, зато Декстер снова был здесь.

– Малыш, что ты тут делаешь совсем один?

Любе кажется это странным, и она берет кота на руки, но он совсем не такой, как раньше, – нервный, напряженный. Это оттого, что рядом нет хозяйки, думает Люба. Она гладит кота и прижимает к себе. Декстер явно не ожидал, что его стремление к свободе снова грубо прервут, и пытается вырваться, но Люба понимает: за пределами квартиры кот пропадет, он не выживет в условиях улицы или подвала, этот комнатный и любимый, всегда чистый и сытый зверь, доверчивый и не видевший зла.

– Ну что ж такое. – Люба смотрит на Декстера, и он недовольно отворачивается. – Ладно, пойдем домой, малыш. Как же тебя хозяйка-то прозевала, непонятно.

Она поворачивается к мастеру, который увлеченно ковыряет замок – процесс ему, похоже, нравится.

– Я сейчас вернусь, только отнесу кота соседке.

– А, ладно. – Мастер на миг остановился, и Люба прислушивается – наверху уже не ощущается присутствие. – А я пока поработаю.

Здраво рассудив, что в квартире и правда нечего брать, Люба подхватила свою сумку и пошла наверх с котом наперевес – Мила говорила, что живет наверху, а значит, над квартирой покойной Нади. На лестнице никого не оказалось, и Люба на секунду удивилась: ведь кто-то был, так куда же делся? Но тут ей стало не до размышлений – кот принялся активно вырываться, дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть, но просто входить было неудобно, и Люба постучала.

Никто не ответил. Удивившись, она снова постучала, а Декстер коротко и нервно мяукнул.

– Странно, как же ты вышел, в такую щель ты бы не пролез… а если бы и пролез, то дверь при этом открылась бы пошире.

Пытаясь удержать рвущегося из рук кота, Люба открыла дверь и вошла.

– Мила! – Люба опустила Декстера на пол, и он шмыгнул в недра квартиры. – Мила, ты где? Я кота принесла, как он у тебя выскочил, дверь-то…

Из комнаты послышался звук, который Люба ни с чем бы не перепутала.

Скулила собака.

Прикрыв за собой дверь, она пошла на звук – квартира оказалась почти такой же, как у Нади, но здесь царили уют и порядок.

В квартире никого не было, кроме собаки, перебинтованной, как мумия, – большой ротвейлер скулил, облизывая лицо лежащей под окном Милы, и только поэтому Люба поняла, что она еще жива. Если бы новая знакомая была мертва, собака вела бы себя по-другому.

Бруно посмотрел на вошедшего человека. Он еще не мог ходить и лаять почти тоже – лежал без движения, то проваливаясь в забытье, то снова выныривая на поверхность, и всякий раз чувствовал, как силы возвращаются к нему, но медленно.

Подходил Декстер, ложился рядом, и они спали, прижавшись друг к другу, как в детстве, это тоже было ощущение дома, ощущение Стаи. И доктор, который приходил его перевязывать, – он тоже оказался в Стае. Его человек теперь сидел рядом и никуда не уходил, да и куда идти без Бруно, кто станет защищать?

Но Враг, который вошел в их дом, не был ни привычным, ни безопасным. Он вонял сталью и чем-то, что было опаснее стали, – опасностью и смертью, и Бруно ничего не мог поделать. Даже когда Враг набросился на его человека, он не смог подняться на лапы, чтобы защитить.

А Враг посмотрел на него и сказал:

– Мне жаль, парень, но так карта легла.

Бруно не понял слов, но уловил интонацию, и хотя сказано было не так, как говорил бы Враг, но сомнений не было: Враг навредил его человеку, и Бруно, зарычав, попытался подняться, но лапы его не держали, от боли кружилась голова.

– Я дверь оставлю незапертой, кто-то тебя найдет.

Враг ушел, а Бруно только и смог, что подползти к лежащему телу своего человека и облизывать лицо, пытаясь разбудить – он знал, что его человек дышит, и Декстер тоже. Но сердце человека билось все тише, и Бруно не знал, что делать. Декстер тоже был ему не помощник, он просто выбежал вслед за Врагом, в вечном своем стремлении сбежать, чтоб его ловили с причитаниями и нежными уговорами, да только сделать это было уже некому, а глупый Декстер ничего не понял.

Бруно скулил и изо всех сил пытался разбудить человека.

И когда в дом вошла незнакомка, он заскулил еще громче. Незнакомка не пахла опасностью. От нее шел запах чистой кожи, каких-то духов и домашней выпечки. Был еще другой – отвратительный запах берлоги, мимо которой они ходили много раз. Там жила женщина, которую Бруно не любил, она часто кричала, делала резкие движения и пахла какими-то неприятными вещами, неопасными, но неприятными. Так несколько минут назад пахла шерсть Декстера, и от хозяйки шел такой же запах. И теперь от вошедшего человека тоже пахнет, но совсем немного, и Бруно отчаянно заскулил. Когда незнакомка вошла в комнату вслед за Декстером, он понял, что теперь не один.

Незнакомка опустилась на пол около тела хозяйки, ощупала ее.

– Потерпи, мальчик, потерпи. Видишь, она не ранена. Ну, была не была, хуже не будет…

Она называла его «мальчик», точно так же, как хозяйка. От этого слова веяло покоем, и Бруно каким-то своим собачьим чутьем ощутил, что может доверять этому человеку, это не враг.

А незнакомка вытащила из объемистой сумки что-то блестящее, открыла крышку и достала оттуда какие-то вещи, чуть повозилась с чем-то – ломаясь, щелкнуло тонкое стекло. Все эти вещи не выглядели опасными и не вызывали тревоги, пока женщина, коротко размахнувшись, изо всех сил не ударила хозяйку в грудь. Бруно не успел даже зарычать, до такой степени это было неожиданно – женщина не выглядела как враг, не пахла, как враг, у нее в руках ничего опасного, но удар был быстрый и безжалостный.

Хозяйка захрипела и сделала судорожный вдох, сердце ее забилось в прежнем ритме.

Коротко мяукнул Декстер, наблюдавший за происходящим с подоконника.

3

Накануне Георгий прописывал программу для станка, который купили его клиенты. Он был родом из девяностых – хороший немецкий станок, обрабатывающий высокопрочную сталь. Георгий любил такие, он вообще любил умные механизмы, а глупых он и не знал.

В этом заключалась работа – налаживать работу станков, прописывая программы для изготовления деталей. Это раньше нужен был человек, который бы выполнял эту работу – даже несколько, а сейчас все просто: закрепил заготовку, задал программу обработки, нажал кнопку, и можно кофе пить или в Интернете сидеть.

Но если нет программы, нет и обработки. И Георгий прописывал программы под разные детали.

Если бы двадцать лет назад ему, студенту политеха, кто-то сказал, что он будет заниматься подобной работой, он бы не поверил, но жизнь оказалась совершенно не такой, как он себе представлял.

И даже семьи он не завел, потому что, когда он был моложе, у него не имелось возможности привести в дом жену, а стал старше – то уже не представлял, как он вот так возьмет и примется кроить свою уже устоявшуюся жизнь. И ведь не факт, что выйдет ладно, а плохо он не собирался – на это «плохо» он с детства нагляделся под самую завязку и себе такого не хотел.

А еще буквально вчера Георгий решил бросить курить. Когда куришь всю сознательную жизнь, очень сложно отказаться от этого, но вечером Георгий решил в кои-то веки слегка прибраться и обнаружил за телевизором банку с окурками. Она стояла там еще со дня смерти отца, а до этого, возможно, год или два – отец не любил убираться, его раздражало малейшее желание сына хоть как-то навести порядок в квартире, а уж в отцовскую спальню заходить и вовсе было строжайше запрещено. И когда отца не стало, Георгий не стал ничего менять – ему уже было все равно.

А вчера он абсолютно случайно обнаружил в Интернете серию передач о людях, страдающих обсессивно-компульсивным расстройством. Эти люди постоянно убирают в доме, моются и вообще боятся микробов. И создатели передач решили столкнуть их с ужасными неряхами, чтоб посмотреть, что из этого получится.

Тогда впервые за многие годы Георгий посмотрел на свое жилище и понял, что он и есть такой вот неряха, и если бы кто-то, у кого есть страсть к порядку, зашел к нему в квартиру, то с ним было бы то же самое, что и с теми несчастными микробофобами.

– Надо прибраться, что ли…

Георгий вытащил мусорное ведро и решил хотя бы собрать окурки. Их оказалось так много, причем в самых неожиданных местах, что Георгий невольно задумался – а хорошо ли, что он курит по две пачки сигарет в день?

А потом он обнаружил эту банку, и его стошнило.

Он и сам не знал, почему так отреагировал, но его реально стошнило от вида грязной литровой банки, полной спрессованных окурков, и Георгий понял, что курить больше не будет. Он собрал все окурки в квартире, отодвинул мебель, вымел мусор из-под засаленных диванов и пыльных шкафов, открыл окна – но запах пыли и застарелого табачного дыма оставался.

Георгий понял: нужно что-то делать, но что – он не знал и просто бросил курить. Он вынес на помойку не только ведро окурков, но и пепельницы, сигареты и зажигалки тоже, но эта проклятая банка все стояла перед глазами.

А наутро он обнаружил, что мир полон самых разнообразных запахов.

Курить хотелось, но он знал, что больше не сможет. А его квартира превратилась в воняющую дыру… вернее, она всегда такой была, просто он не замечал. Георгий принял душ, переоделся в чистое, но и одежда, и он сам, казалось, провоняли пылью и застарелым табачным дымом. Он сбрил бороду, отросшую за несколько месяцев, сходил в парикмахерскую и на улице тоже ощущал запахи – там человек чеснока наелся, оттуда по`том тянет, а от какого-то ларька воняет смесью специй и пережаренного масла.

Но хуже всего было оказаться в квартире: зайти туда с улицы и ощутить запах застарелой грязи и разложившегося никотина.

И вот звонок от знакомого с предложением немного подработать. Конечно, не бог весть что, установка замка, но отказывать приятелю не хотелось, а уйти из грязной квартиры – очень.

С Никоновым он познакомился, когда умер отец. Сначала его раздражала манера похоронных дел мастера называть все уменьшительно: гробик, веночки, столик… Это реально раздражало. Но потом вдруг оказалось, что ему самому делать ничего не нужно, все уже организовано хлопотливым Никоновым, а он, пришибленный внезапным горем и непоправимостью случившегося, мог не беспокоиться о многих вещах, которые необходимо сделать, когда кто-то умирает в семье.

В данном случае умерла вся семья Георгия – отец и был ею. Они остались семьей с того момента, как ушла мать, оставив пятилетнего Георгия, и отец не женился больше: просто не хотел, чтобы у сына была мачеха, да и, наверное, уже не верил никому. Так они и жили в своей старой квартире, отец научил его всему, что умел сам, – а он умел многое. Но как-то рано отец состарился и превратился в усталого больного человека, и уже к сорока пяти годам от их прежних отношений ничего не осталось. В какой-то момент Георгий понял: чем старше становится он сам, тем больше раздражает отца, как и все вокруг. Разочарованный и усталый, тот принялся доживать свою жизнь, возненавидев мир за окном и воюя с Георгием за пространство в квартире. При этом на улицу он не выходил, просиживая все дни перед телевизором в туче табачного дыма, и оставить его Георгий не мог: отец то и дело попадал в больницу и нужно было как-то поддерживать его. Вопрос насчет того, чтобы привести в их общий дом какую-то барышню, вообще не поднимался. Ни одна вменяемая барышня ни за что не согласилась бы жить в одной квартире с воинствующим мизантропом, зная точно, что муж ее никак не поддержит, а Георгий был не готов воевать с отцом против всего живого на земле. Он просто не знал, как это делается, – ведь это отец, как воевать с отцом? И в какой-то момент Георгий сдался, потому что отец был единственной семьей, которая у него была, никаких родственников у них нет. Как это вышло, он не знал, спросить было невозможно, а потом и поздно.

И тут уж не до барышень.

И бывали дни, когда они с отцом не говорили друг другу ни слова, только молча курили. Курение в их семье не считалось чем-то предосудительным, отец стал много курить после ухода матери, в его спальне всегда была дымовая завеса табачного дыма. Георгий начал курить лет в десять – и отец, узнав об этом, ничего ему не сказал, учителя возмущались, а отец нет, и по итогу эта привычка к курению осталась тем единственным, что у них было общего.

А потом отец умер. Так же внезапно, как когда-то ушла мать, оставив в шкафу пустые полки и забытый на трюмо флакончик духов «Натали». Отец просто продолжал сидеть перед телевизором, где противными голосами квакали уродцы Симпсоны.

Георгий вернулся с работы и что-то говорил, а отец молчал – он всегда молчал, обиженный на весь мир. И привычной завесы табачного дыма не было. Георгий окликнул его в третий раз. Симпсоны продолжали пучеглазо пялиться с экрана, Георгий тронул отца за плечо, думая, что тот задремал, – и все понял.

Тем вечером в его квартиру и пришел Никонов.

Он сочувственно вздыхал, демонстрируя «гробики», и, поняв, что насчет поминального обеда беспокоиться незачем, просто организовал церемонию, а Георгий смотрел на неподвижное лицо отца и думал о том, что тот и не жил, если вдуматься. Отец отказался от этого добровольно – заточил себя в кокон обиды, а на самом деле жизнь казалась ему непосильной, он не знал, как жить ее. Когда сын вырос и перестал остро нуждаться в нем, он отвернулся и от него. Если бы он был верующим, то ушел бы в монастырь – отец всегда был приверженцем радикальных решений, для него не существовало полутонов, его мир был категорически черно-белым, и все его решения такие же. Они никогда не говорили о матери, но со временем Георгий понял, что она ушла неспроста, а возможно, это было такое вот черно-белое решение отца, как и то, что мать никогда больше не давала о себе знать.

Но тогда он не думал ни о чем, кроме того, что его жизнь прошла и он доживет ее один. Георгий в точности повторял судьбу отца, просто у него не было даже ребенка.

Поймав себя на том, что ему хочется запереться в квартире и не выходить, Георгий испугался. Он понимал, что отец, скорее всего, был болен и болезнь его душевная – он даже нашел ее описание в Интернете: маниакально-депрессивный психоз. Все симптомы сходились просто пугающе, и Георгий понял, что отца надо было лечить – но тот ни за что не согласился бы даже на простое обследование, случился бы грандиозный скандал, который, скорее всего, закончился бы полнейшим разрывом дипломатических отношений. А раз уж все равно ничего нельзя исправить, то нужно просто жить дальше, и Георгий решил, что за свою жизнь будет бороться.

Правда, он не знал, как это сделать, но интуитивно чувствовал: нужно просто заставить себя выходить из дома, общаться с людьми. Он возобновил знакомства с теми приятелями, с которыми еще можно было, потому что за те годы, пока отец сидел в кресле и ненавидел всех вокруг, Георгий растерял социальные связи. Нет, он ходил на работу, но после нее спешил домой, потому что там был отец, который ждал – за день у него накапливался ворох новых обид и ведро желчи, и ему требовалось опрокинуть все это на сына. Чем дольше тот задерживался на работе, тем сильнее была негативная реакция отца, и Георгий взял в привычку немедленно бежать домой, иначе себе дороже.

Конечно, какие там приятели при таких условиях!

И заказ на замену замка Георгий принял – нужно было ехать на другой конец города, но это не важно. Он подхватил рюкзак с инструментами и поехал – думая о том, кто ждет его. Ему нравилось встречать новых людей, но в маршрутке Георгий понял, что погорячился. Тесное пространство пропахло спрессованной грязью, изо рта у стоящей рядом женщины воняло гнилыми зубами, тяжелый запах каких-то духов просто сбивал с ног, и когда маршрутка переехала плотину, Георгий выскочил наружу, понимая, что оставшуюся часть пути пройдет пешком.

Влажный весенний воздух пропах выхлопами машин и мокрым асфальтом. Георгий купил в ларьке пакетик мятной жвачки и успокоил взбунтовавшийся желудок. Дом, в котором он должен был работать, оказался глубоко во дворе – небольшой, трехэтажный, построенный еще при царе и перестроенный многократно. В подъезде, открытом всем ветрам, Георгия снова начало подташнивать – пространство было загажено испражнениями, блевотиной и невесть чем еще, что диссонировало с аккуратными дверями.

Но на втором этаже, когда перед ним возникла убитая в хлам дверь, он понял источник здешнего беспорядка и был разочарован: за такой дверью обычно не ожидалось ничего хорошего и уж тем более не жили люди, с которыми он мог бы общаться.

Но девушка, открывшая дверь, явно не имела ничего общего с жутко воняющей грязной квартирой. Георгий не слишком разбирался в женской одежде, но то, что цветовая гамма и стиль идеальны, даже он понял. А к этому прилагалось большеглазое личико сердечком, рыжеватые брови вразлет и пухлые губы с уголками, загнутыми вверх. И шикарные ноги, идеальную красоту которых не скрыли даже скромная прямая юбка до колен и простенькие балетки – незнакомка, похоже, не жаловала каблуки. И пахла барышня свежестью, чистотой и тонкими духами, несмотря на грязное вонючее пространство квартиры.

Конечно, Никонов что-то говорил об умершей сестре – Георгий вдруг словно забыл, а теперь вспомнил: это же была квартира умершей, иначе Никонов бы тут не оказался. И большеглазая незнакомка так невероятно диссонировала с помойкой, ожидаемо оказавшейся за дверью квартиры, что Георгий даже попятился.

И теперь он с интересом наблюдал, как барышня старается ни к чему не прикасаться, и она – чистенькая, подчеркнуто элегантная – морщит носик от невероятно отвратительного запаха, исходящего от пакета, стоящего здесь же, в коридоре. Запах этот Георгий знал – так смердеть может только разлагающаяся органика, но какая органика могла оказаться в этом пакете?

Крупный мордатый кот спускался по ступенькам откуда-то сверху – Георгий ухмыльнулся: кот ступал с брезгливой миной, поминутно отряхивая лапы, и на его мордочке было такое отвращение к грязи, что Георгий не удержался и подмигнул: что, брат, противно? Вот так оно и бывает в жизни – если выходишь за пределы своего дома, становишься беззащитным в мире, полном опасностей и прочих микробов.

Кот был явно породистый: коренастый, мощные короткие лапы, на короткой шее крупная голова с круглой мордой, слегка приплюснутым носом и оранжевыми глазами. Все это дополняли существенные усы, а хвост у кота был короткий и толстый. В грязном подъезде он выглядел как король в нищем квартале.

Кошек Георгий опасался. Не боялся, нет, но относился настороженно: кошка – страшный хищник; вот пока он мелкий, этот кот, он милый и вызывает в несознательных гражданках приступы яростного умиления, но у него есть абсолютно все, что и у тигра, и у саблезубого тигра тоже все это было. И будь этот кот хотя бы вдвое больше, он был бы опасен, потому что тело любой кошки создано лишь для охоты. Причем как раз домашняя кошка охотится исключительно из любви к искусству, ведь она редко голодает.

Идеальный убийца – безжалостный, любящий свою работу и абсолютно милый.

А потому Георгий уважительно смотрит, как под бархатной шубкой кота перекатываются мускулы, и когда девушка вот так запросто и фамильярно подхватила рыжее хищное совершенство на руки, заворковала над ним и кот, попытавшись вырваться и поняв, что царапать дуреху как-то не по-королевски, фыркнул и презрительно сощурил глаза, Георгий вздохнул – нет, он бы ни за что. Нельзя так вот запросто хватать на руки плод тысячелетней эволюции, даже если этот плод пушист, прекрасен и выглядит мило и безопасно. Вот потому барышни не думают о саблезубой сущности кота, а ведь она есть!

Но что-то задержалась хозяйка, а ведь работа готова.

Георгий вздохнул, принял решение подняться и поторопить котолюбивую чистюлю.

Он прикрыл дверь в квартиру, здраво рассудив, что красть там нечего, подхватил свой рюкзак с инструментами и поднялся по лестнице, поймав себя на том, что снова буквально заставляет себя контактировать с человечеством.

Наверху было две двери, одна обычная, деревянная, выданная когда-то вместе с квартирой, зато вторая оказалась добротной и выглядела новой: дубовый шпон, хорошие замки, скрытые петли. Только за такой дверью мог обитать породистый холеный кот, и Георгий осторожно постучал. Он ощущал сильный дискомфорт от необходимости осуществлять все эти действия, но одно воспоминание об отце, заживо похоронившем себя в их квартире, отгоняло любые рефлексии. Нужно брать себя за шиворот и выволакивать в люди, иначе его ждет та же судьба, только ему даже продуктов некому будет принести.

Никто не собирался открывать, и Георгий машинально потянул дверь на себя – она оказалась незапертой. Сам не ожидая от себя такой прыти, он шагнул в прихожую.

– Хозяйка! Я с дверью закончил.

В комнате стоял странный запах. Крупный ротвейлер, перемотанный бинтами, скулил, положив голову на руки тонкой бледной девушки с абсолютно белыми волосами. Она отчего-то сидела на полу, привалившись спиной к стене, из кухни слышался звон посуды, а над всем этим царил кот. Как он умудрился взобраться на высоченный шкаф, Георгий взять в толк не мог.

– Вот вода…

Даже прическа не растрепалась, хотя она очень торопилась. В руках у девушки чашка с водой, и Георгий понимает, что происходит нечто совсем уж странное.

– Что?…

У хозяйки квартиры расстегнута блузка и на груди виден свежий след от укола. Одноразовый шприц лежит на столике – даже в цейтноте Чистюля не смогла оставить его на полу.

Ротвейлер глухо зарычал, когда рука с чашкой приблизилась.

– Тихо, Бруно, свои.

Девушка обхватила чашку тонкими пальцами и принялась жадно пить.

– Спасибо. Мне бы встать…

– Сиди. Выпей еще воды и посиди так, чтоб собака не нервничала.

Ротвейлер зарычал, глядя на Георгия, и тот попятился. Все-таки собака есть собака, даже если она ранена, а эта собака была ранена, и совсем недавно – на бинтах проступила кровь.

– Перевязать бы его…

Чистюля вздохнула: ну да, перевязать бы, но как?

– Дай телефон. Вон там, в кармане куртки…

Куртка брошена в кресло, хозяйка квартиры протянула тонкую, как прутик, руку, и ротвейлер заскулил.

– Тише, Бруно, все хорошо.

Ничего не было хорошо, и Бруно это знал. Какой-то чужой человек убил его хозяйку, а он ничего не смог сделать. Даже позвать на помощь сумел не он, а декоративный и высокомерный Декстер, который теперь сидит на шкафу и щурится, глядя на кавардак в доме. А Бруно хочет, чтобы приятель перестал строить из себя Повелителя Вселенной и был рядом. В минуты испытаний и опасности Стая должна держаться вместе.

Незнакомка, которая оживила хозяйку, погладила Бруно по голове совершенно бесстрашно, словно Бруно не огромный опасный пес, а кто-то вроде Декстера… Хотя декоративность Декстера сильно преувеличена, кот не раз и не два охотился на лоджии за птицами, и всякий раз успешно. Бруно этого не понимал – зачем убивать, если сыт, – но Декстеру хотелось просто ради процесса. Тяга к убийству жила в его душе и руководила его поступками, он охотился всегда, просто на членов Стаи не всерьез: нападал, чтобы сноровку не потерять, при этом не выпуская когтей, и слегка кусал – ну, типа, ты убит, короче. Бруно снисходительно относился к забавам приятеля. Декстер в Стае считался признанным красавцем и вообще милахой, хотя Бруно не видел ничего милого, когда птичьи перья летели во все стороны, потому что Дексу хочется убивать из любви к искусству.

Но Бруно уважал чужие слабости.

И женщина, которая сейчас гладит его, успокаивая, вызывает в нем странные чувства. Да, она чужая и относится к нему с непозволительной фамильярностью – но, с другой стороны, она только что смогла сделать так, что его человек снова дышит. Бруно сумел связать это в своей голове, а уж тем более когда Декстер дался ей в руки… У кота было свойство, которое Бруно очень уважал, – распознавать людей. Не по запаху, нет – нюх у кота был так себе, если сравнивать с собачьим, – но Декс умел распознать хорошего и плохого человека каким-то другим чутьем, недоступным псу. И то, что Декстер спокойно сидел на руках у незнакомки, когда она вошла в квартиру, очень многое сказало Бруно о ней. А потому он не зарычал, когда она дотронулась, не отстранился. Она пахла безопасно, а ее рука была мягкой и ласковой.

– Сейчас приедет доктор, перевяжет малыша. – Мила отложила телефон и протянула Георгию руку: – Помоги подняться, иначе я сейчас описаюсь прямо тут.

Георгий смутился от такой прямолинейности, но руку подал, несмотря на то что пес снова зарычал.

Бруно не любил, как пахнут самцы, и этот не был исключением, тем более что от него пахло металлом. Он сделал попытку встать, потому что этот самец тронул его человека.

– Тише, мальчик, все хорошо.

Та, что пришла с Декстером, села рядом и снова погладила его. Бруно умел ощущать эмоции людей. Обычно его боялись, опасались, обходили стороной, но эта женщина – нет. В ней вообще не было страха, она ощущалась скорее как Декстер: теплая, безопасная, безмятежная.

Она присела рядом с ним, а Декстер, спрыгнув со шкафа, с независимым видом подошел к ним и прижался к Бруно теплым бочком. И они стали Стаей. Бруно понял: просто его Стая теперь увеличилась, вот и все.

Кто-то поднимается по лестнице, Бруно слышит шаги, женщина тоже слышит и, отстранившись, встает и достает из сумки что-то опасное. Бруно тоже поднимается, хотя боль туманит голову, а повязка пропитывается теплой кровью и силы уходят.

– Что?…

Георгий попятился, глядя, как Чистюля в один момент из милой, цивилизованной, подчеркнуто аккуратной барышни превратилась в жуткого хищника с внимательными, все замечающими глазами. Каким-то неуловимым движением она выудила из сумки большую отвертку, и остро заточенная кромка блеснула на солнце, пробившемся сквозь жалюзи.

– Тихо.

Сжимая отвертку в руке, она скользнула в прихожую, и Георгий отшатнулся: двигается Чистюля тихо, как тень. В ванной слышен плеск воды, ротвейлер, поднявшись на дрожащие лапы, угрожающе зарычал, его повязка окрасилась кровью, и Георгий ощущает, что уже через секунду может случиться то, что изменит мир вокруг него навсегда.

Дверь тихо открылась, Чистюля прижалась к стене в полутьме прихожей, а Георгий оцепенел, пытаясь понять, что же тут, черт возьми, происходит.

В прихожую вошел человек с чемоданчиком в руке, и в этот момент из ванной показалась хозяйка квартиры.

– О, Леня, привет. – Ее лицо еще влажное, волосы тоже. – Спасибо, что приехал.

Чистюля, стоящая за дверью, заметно расслабилась, но отвертку не бросила.

– Эй, ты что! – Мила наконец заметила гостью за дверью. – Спокойно, это врач. Мальчика надо перевязать, сама же видела.

Она сказала примерно те же слова, что говорила псу, когда успокаивала его.

– Ребята, что у вас тут происходит?

Доктор попятился в квартиру, с опаской глядя на Любу:

– Девушка, вы это бросьте, так можно кого-то невзначай и поранить.

Люба улыбнулась – точно так же, как Декстер, вволю наигравшись с жертвой, убивал ее и, бросив на лоджии потрепанный трупик, приходил на диван урчать и править Вселенной. Так и Люба – она просто спрятала отвертку в сумку и мило улыбнулась – хорошо, по-настоящему, и если бы не сжатая на ремешке сумки рука, можно было бы посчитать все произошедшее случайностью. Но Георгий уже знал: его новая знакомая – очень сложно устроенная барышня и общаться с ней нужно осторожно.

– Мне пора. – Она посмотрела на Георгия: – Если вы закончили, я вам заплачу и закроем квартиру.

Она погладила Декстера, взгромоздившегося на стол, и тот благосклонно подставил шею.

– Подожди.

Мила представить себе не может, что новая знакомая вот так сейчас развернется и уйдет, и ищи ее потом – свищи.

– Что?

Люба прекрасно понимает что, но ей надо услышать – она любит определенность во всем.

– Ты… что ты сделала?

– Адреналин. – Люба снова улыбнулась: – У меня с собой всегда есть ампула адреналина и шприц.

– Зачем?

– У меня покойный муж был аллергиком, – вздохнула она. – И очень любил путешествовать.

Зачем этой чужой девушке знать, что Михаила не стало в тот год, когда родился Женька? Приятели потащили новоиспеченного папашу в горы, и он, еще до конца не осознав свое отцовство, с радостью поехал – ведь так давно не был в горах!

А Люба осталась дома – с полугодовалым ребенком. Они накануне крупно поссорились из-за этого, потому что Мишка не мог понять, отчего они не могут взять в горы ребенка, и показывал Любе какие-то фотографии из Интернета, на которых бородатые граждане стояли на краю пропасти, держа на груди сумку-кенгурушку, в которой обретался младенец. Люба холодела от одной мысли, что ее обожаемый Женька будет засыпать в палатке, вдали от опытных педиатров, неотложной помощи и уютной кроватки, а днем будет болтаться на животе кочующего папаши, пляшущего над пропастью.

Но в горах Михаила оставляла аллергия, он спокойно ел и арахисовое масло, и морепродукты, и шоколад, и апельсины – там все это для него не было ядовитым и не вело к ужасному отеку гортани, посиневшему лицу и прекращению дыхания.

А вот пропасть, груды из снега и камней – вели, и в тот год горы Михаила все-таки убили, похоронив его останки под сошедшей лавиной. Хотя они успели помириться по телефону, и Мишка дурашливо просил прощения за то, что вел себя как дебил, и, конечно же, она, Люба, совершенно права: малышу не место в походе, и когда он вернется, а вернется он очень скоро, то делом докажет, что достоин такой чудесной жены, королевы всех хозяек и отличной матери для его сына, и осознает, как сказочно ему повезло в жизни, – Любе было не легче от этого. Потому что Михаил не вернулся, и даже тела его не нашли.

Но привычка таскать с собой ампулу адреналина и шприц – осталась.

Всего этого совсем не надо знать случайным знакомым. Люба не хочет ни сочувствия, ни жалости, чужим людям нет до нее никакого дела. Вот собаке и коту она бы об этом рассказала, с ними бы разговор получился, а с людьми – нет.

– Дай мне свой номер, я позвоню. – Мила чувствует, что Люба отчего-то спешит уйти. – Ладно?

– Давай наберу тебя, и сохранишь номер. – Люба достала телефон. – Но в любом случае мы еще увидимся, я же Надежду буду хоронить, и вообще с квартирой надо что-то решать. Мила, смотри, у него кровь…

Повязка Бруно намокла от крови. Молодой врач срезает ее, Бруно жалобно скулит, и Любе так жаль собаку, что просто слезы из глаз.

– Спокойно, барышни, все под контролем.

Леонид покосился на Любу – красивая, подчеркнуто элегантная и очень респектабельная девушка, минуту назад сжимавшая остро заточенную отвертку, а теперь ее глаза полны непролитых слез, потому что собака скулит.

Очень красивая. Ну просто глаз не отвести, словно и не она несколько минут назад готова была пустить в ход заточку. И ведь ударила бы абсолютно хладнокровно, без колебаний – вот что интересно! Такой вот когнитивный диссонанс.

– Немного кровит, но рана чистая, воспаления удалось избежать, и уже через пару дней он будет вставать.

Люба вздохнула. Она очень жалеет животных, гораздо больше, чем сограждан, и мысль о том, что пса кто-то ранил и теперь такой вот ужас, расстраивает ее.

– Я поеду. Ребенок дома с няней, а он такой активный, что она долго с ним не выдерживает.

– Я позвоню. – Мила сохраняет Любин номер. – Надьку завтра будешь хоронить?

– Если ничего не изменится, там вскрытие и все такое… Ладно, звони, буду рада.

Георгий только удивился, как быстро меняется ситуация. Он так не мог: долго принимал решения, и уж если принимал, то окончательно, и никаких протоколов разногласий никогда не оговаривал. А тут все очень динамично, и самое главное – никакого напряжения, а ведь ежу ясно: произошло нечто весьма скверное.

– Идем. – Люба поднялась и тронула Георгия за плечо. – Мне пора.

Она погладила Декстера, все еще сидящего на столе:

– Красавчик!

Открытая квартира встретила их невероятной вонью, Георгия даже замутило, а Любино лицо позеленело.

– Это мясо стухло. – Люба с ужасом смотрит на воняющий сверток, начавший подтекать на паркет. – Мила обещала вынести, но…

– Я вынесу, погоди.

Бросив рюкзак, Георгий подхватил потекший пакет и потащил на лестницу, а Люба осталась. Достав из сумки влажные салфетки, она обернула руку и открыла форточку на кухне. Нужно было еще раз осмотреть квартиру, чтобы оценить размер бедствия.

Спальня сестры была превращена в чулан, где громоздились картины. Люба зашла туда, стараясь ни к чему не прикасаться, – в углу прятался диван, заставленный рамами, подрамниками, холстами разных размеров, емкостями с мольбертами, тюбиками. Запах пыли и застарелой грязи перебивал какой-то химический запах – не то растворителя, не то еще чего-то подобного. На диване валялись две подушки и одеяло, постель была грязной, и Люба содрогнулась при мысли, что Надя могла ложиться туда. Она, в принципе, не понимала, как можно жить в такой берлоге, а уж лечь на грязную, засаленную простыню, положить голову на эти ужасные подушки… Любу передернуло. Нет, ни за что!

Но Надя никогда не придавала значения подобным условностям.

Одна из картин привлекла Любино внимание.

Она единственная стояла к ней «лицом», и Люба с удивлением рассматривала себя саму, одетую в кринолин и кружева. Картина была выполнена в технике, которую использовали в старой фламандской школе, – Надя презирала подобный стиль, считая его пораженчеством, потаканием вкусам толпы, но отчего-то изобразила Любу в таком виде.

То, что Надя изобразила именно ее, Люба не сомневалась. С возрастом их невероятная детская похожесть ушла, черты Нади стали более резкими, выраженными, что ли, она вся словно состояла из острых углов, а Люба, наоборот, обрела более мягкие очертания. Теперь их бы уже никто не перепутал, даже безотносительно одежды и прически.

И эта картина… Люба не слишком разбиралась в живописи, но расти с сестрой-художницей и совсем уж ничего не усвоить – это надо быть безнадежной тупицей, а Люба ею не являлась. Картина казалась окном в мир посреди серых пыльных рам, и Люба решилась. Достав из сумочки носовой платок, она обернула им край рамы и потянула картину на себя. Решение забрать ее с собой было спонтанным, но отчего-то Любе казалось ужасным оставить ее здесь.

Собственное лицо, обрамленное вычурным париком, было словно отражение в зеркале, и Люба не хотела, чтобы ее портрет оставался среди грязи и смрада опустевшей Надиной квартиры.

– Выбросил. – Георгий возник на пороге комнаты. – О… это красиво.

Он смотрел на портрет, словно по-новому увидев Любу: этот слегка вздернутый носик, надменный взгляд, строго поджатые губы. Маленькая снобка, отлично осознающая свое положение среди себе подобных. Она точно знает, как следует поступать, не сомневается ни в чем, мир для нее прост и ясен: вот это – правильно и нужно, вот это – вне ее зоны комфорта, а то и неприлично.

Она, как и он, сама выстроила для себя пространство, которое мало соприкасается с реальностью, но если он просто плывет по течению, то она прогибает реальность под себя. Твердая, как камень, жестокая, как хищник, привыкший выживать, и упрямая, как осел. Если уж приняла решение – ее не сдвинуть.

Все это было на картине так явно, осязаемо, что не обманули Георгия ни изысканные кружева, ни милые локоны, украшенные кокетливой шляпкой, ни роза в белой руке – конечно же, рука идеальной формы, украшенной кольцами… Художник тщательно выписал детали: каждый завиток на кружевах, лепесток, перья на шляпе, украшения – словно фотография, и так же тщательно выписано лицо. Никаких полутонов, никакой недосказанности, и только рука, лежащая на подлокотнике, сжимает батистовый платок, обшитый кружевами, – яростно, даже костяшки побелели. И эта сжатая в кулак рука так контрастирует с безмятежным лицом и спокойно-безразличным взглядом синих глаз… Нет, не все так просто с этой барышней!

– Это ваша сестра рисовала?

– Да. – Люба вздохнула: – Она… она писала совсем другие картины, абсолютно другие по стилю, и это…

– Она была великой художницей. – Георгий тронул пальцами холст, стирая пыль с верхней кромки. – Это… это невероятно!

Люба пожала плечами – парадный портрет, стилизация под старых мастеров, что в нем невероятного? Тут невероятно другое: то, что Надя вообще его написала.

Они давно не разговаривали и еще дольше не виделись.

– Вот ключи. – Георгий подал Любе связку блестящих новых. – Эти замки вполне надежные, но дверь надо будет заменить.

– Да, я так и сделаю. Кстати, я на машине, могу вас подвезти. И вот… деньги, как договаривались.

Она взяла картину и понесла к выходу. Георгий шел следом, глядя в прямую спину, выражающую непреклонность и неодобрение всему, что находится вокруг.

– Я помогу. – Георгий взял у Чистюли картину. Белый платок, испачканный пылью, остался у нее в руках, и она торопливо скомкала его, засунула в какой-то пакетик и спрятала в сумку. – А вы потренируйтесь закрывать дверь.

В подъезде было тихо, и Люба оглянулась на лестницу, но красавчик Декстер не показался. Значит, у Милы все в порядке. С сомнением посмотрев на ручку двери, Люба снова выудила из сумки влажные салфетки, потому что от одной мысли о том, кто мог к ней прикасаться, ее начинало мутить.

Георгий с удивлением наблюдал за манипуляциями Любы с салфеткой, вспоминая свою квартиру, которая давно превратилась в берлогу. Он представил, что сказала бы Люба, попав в его квартиру, и заранее ужаснулся.

Но Люба справилась с замками, сняла с дверной ручки испачканную влажную салфетку и отправила ее в тот же пакетик, что и носовой платок.

– Замки отличные, спасибо. Так вас подвезти?

– Я далековато, на Правом берегу. Но если вы меня подбросите до остановки, буду весьма признателен. А дальше я и на маршрутке отлично доеду. – Георгий мысленно содрогнулся от одного воспоминания о запахах, но виду не подал, а просто перехватил картину другой рукой и забросил на плечо рюкзак с инструментами. – Я хотел спросить… что там произошло? Ну, с той девушкой?

Люба пожала плечами – что случилось с Милой, она не знает, и поговорить они не успели, потому что ввалился этот мужлан и принялся топать, громко разговаривать и засорять собой пространство, а потом приехал доктор. Весьма симпатичный доктор по имени Ленька.

Люба не любила людей, вторгающихся на чужую территорию, еще с того дня, когда перетащила свои вещи из их с Надей общей комнаты в дальнюю спальню, куда Надя поначалу вваливалась регулярно, просто чтобы затеять ссору. Она отчаянно пыталась вернуть Любу на свою орбиту, но та вдруг обнаружила в себе непреклонность. Мало того, она поняла, что нужна Наде, та нуждается в ней, но дело было в том, что Надя нуждалась в сестре только на своих собственных условиях, а Любе это не подходило. У нее появилась своя принципиальная позиция, и уступать она не собиралась.

Тем более что в Наде она не нуждалась.

Нет, она продолжала любить сестру, но это было уже скорее инстинктивно, а сознательно Люба понимала: она больше не хочет находиться на той же орбите, что и Надя, она не хочет беспорядочных посиделок в грязных берлогах, не хочет видеть людей, которые там находятся, не хочет иметь ничего общего со всем тем, что было для Нади нормальной средой обитания.

Из всей этой жизни она оставила только отвертку, навыки, которые приобрела, сама того не желая, и несколько раз очень ей пригодившиеся. Сложно милой домашней девочке выжить в огромном городе, особенно если боги не обделили ни внешностью, ни умом.

Но тогда Люба категорически отказалась продолжать жить как раньше. Ей это просто не подходило, и сдвинуть ее с этой точки зрения Надя так и не смогла, да и никто не смог бы, если на то пошло. Поэтому Люба снабдила свою дверь замком, и визиты сестры со временем прекратились. А вот привычка охранять свое пространство у Любы так и осталась.

– Она просто сознание потеряла. – Люба щелкнула брелком сигнализации, и машина подмигнула. – Может, из-за собаки перенервничала. Собака поранилась, конечно, жалко. Хорошая собака.

– Ну, это ротвейлер… – Георгий с сомнением покачал головой. – Они не слишком дружелюбные, мне кажется.

– Да ладно, он милый. – Люба открыла багажник и уложила туда картину. – Садитесь, подброшу вас, рюкзак ведь тяжелый.

Георгий с сомнением взглянул на старенькую «Ауди» но тем не менее уселся в салон, и машина исправно завелась, что было и неудивительно – вряд ли Чистюля потерпела бы неисправность.

– Вот черт…

Какой-то парень бросился буквально наперерез машине, замахал руками, и Люба резко затормозила, нащупывая отвертку.

– Стой!

Георгий покосился на Любу и открыл дверцу машины, она тоже вышла. Парень, отскочив на обочину, уже направлялся в их сторону. Лицо Любы, спокойное и невозмутимое, удивило Георгия. И только рука, сжимающая заточку до побелевших костяшек, сказала ему о новой знакомой больше, чем все, что он видел до этого.

Парень самого бомжеватого вида, и Георгий, сам от себя не ожидая, оттеснил Любу в сторону.

– Тебе чего?

– Это… – Парень покосился на заточку в Любиной руке. – Надьку хоронить когда будешь?

Люба вздохнула – круг общения сестры, похоже, не поменялся.

– Когда тело отдадут. Думаю, в ближайшие дни. Ритуальная служба этим займется.

– Служба… а ты? Ты же сестра! Я тебя сразу узнал, Надька тебя часто рисовала.

Люба вскинула брови – с какой радости ей отвечать?

– Рисовала, да. – Парень откашлялся: – Позавчера видел ее, пивка в гриле попили. Говорила, что скоро все изменится и она уедет отсюда куда-то на юг. Жалко Надьку, хорошая она была баба, хоть и с придурью.

Люба кивнула и вернулась к машине, Георгий последовал за ней. Похоже, Чистюля не слишком жаловала сестрицу, и немудрено, учитывая, какие они разные.

Машина скользнула между домами, Георгий ощутил сожаление – сейчас он выйдет на остановке, а эта барышня уедет в свою чистенькую жизнь.

– Если вдруг что починить надо будет, так я всегда готов помочь. – Георгий не был мастером разговаривать, особенно с женщинами, но попытаться стоило. – Замки там, сантехника, мелкий ремонт.

– У вас есть визитка?

– Нет, не завел, но скажите свой номер, я вам позвоню, и мой у вас высветится. – Георгий понимает, до чего неуклюже выглядит, но тут уж ничего не поделаешь. – Мало ли, а вдруг понадобится.

– Ну, тоже верно.

Люба думает о том, что очень хочет взять Женьку и пойти с ним в парк – качаться на качелях, есть мороженое и радоваться жизни. Но нужно домой, есть работа, и с похоронами надо что-то решать.

И отцу надо позвонить, хотя это, пожалуй, самое неприятное.

4

Бруно спал, и ему снился лес – много деревьев, на которых гнездилось что-то темное, угрожающее. Бруно вздрагивал и скулил, понимая, что тело его подвело, лапы неподвижны, а вокруг сгустилась тьма, осязаемая и липкая. И что-то очень теплое врезалось в него, как кусок солнца.

Бруно проснулся – Декстер не нашел ничего лучшего, чем укусить приятеля за ухо, и теперь ухмылялся, как маньяк. Бруно вздохнул и попытался встать, со второй попытки это получилось. Ему хотелось пить, миска с водой была совсем рядом, и Бруно принялся жадно лакать воду.

Из кухни слышны голоса, звяканье посуды – Бруно знает, что его человек дома, и это наполняет душу покоем. Декстер пристроился к миске с водой и тоже аккуратно лакает. Бруно не имеет ничего против: с тех пор как они с Дексом стали жить в этой квартире, они все делили между собой. Запах Декстера был такой же привычный, как их общего человека, потому что спали они, как и положено Стае, на кровати все вместе, с самых что ни на есть щенячьих времен, и играть с Декстером было очень весело. Просто в какой-то момент Бруно понял, что должен соизмерять свои силы: приятель-то оказался по итогу взросления гораздо меньше размером, хотя его зубы и когти заметно окрепли, как и мускулы, а хищность значительно повысилась.

Но, играя, Декстер тоже кусался не всерьез – так, для вида, и сейчас его присутствие было очень уместным. С тех пор как Бруно ранили, они с котом спали вместе, прижавшись друг к другу – совсем как раньше, когда Декс был маленьким и юрким, лазал и прыгал по всем поверхностям в доме. Сам он не умел запрыгивать ни на кресло, ни на кровать, да вообще никуда, лапы были тяжелыми и непослушными, даже по ступенькам не ходил, хозяйка носила его по лестнице. Но Декстер не оставлял приятеля в беде: вскарабкавшись на стол, сбрасывал ему оттуда вкусняшки, которые они вместе и поедали, а потом спали в корзине, ощущая тепло и безопасность.

И главное, у Декстера вообще не было совести: его не волновали возмущенные крики хозяйки. Бруно готов был сквозь землю провалиться, когда хозяйка ловила его за чем-то, чего делать нельзя, а Декстер с независимым видом забирался на стол и презрительно щурился, глядя на шторм, гром и молнии, обрушиваемые на его рыжую голову. Заканчивалось это обычно тем, что провинившегося и изруганного на все корки кота брали на руки и целовали между ушек.

Этой логики Бруно даже не пытался понять. И уж если Дексу что-то взбредало в башку, остановить его можно было, лишь убив, а убивать кота в их Стае совершенно некому.

Бруно прислушался к себе – рана болела, но боль была уже другой. Тем не менее все это вымотало, он не привык быть слабым, его удивляли непослушные лапы, слабость тела, раздражала беспомощность. Боль привела жар, и постоянно хотелось пить. Но сейчас стало немного легче, несмотря на пережитое отчаяние.

Шерсть Декстера еще хранит запах того, другого человека – она пришла в их дом и сделала так, что хозяйка снова задышала. Она бесстрашно обнимала Бруно, успокаивая, ожидаемо тискала Декстера, и Бруно накрепко запомнил ее запах, а запахи он никогда не забывает.

Бруно прислушался. На кухне люди пили чай, о чем-то говорили, и он не ощущал никакой угрозы, но он запомнил Врага, который напал на его человека. Каким-то своим чутьем он улавливал, что Враг никуда не делся, есть где-то в мире и обязательно вернется, потому что он сродни Дексу – его не остановить.

Бруно вспоминал свою беспомощность и знал, что Враг понимает это. А еще знал, что в следующий раз убьет Врага – как убил того, кто хотел напасть на хозяйку. В последнюю минуту тот его ранил, но это не важно. Так бывает, что ж. Таков мир хищников: не ты – так тебя, и хотя по итогу Бруно победил, но сегодня он едва не потерял все, что у него было важного – своего человека.

– Как ты, малыш?

Она подошла и села рядом. Декстер тут же подошел и остановился поодаль. Они были Стаей, и это важно. Бруно заскулил и уткнулся в знакомую ладонь. Запах Стаи исцелял пса, и ему хотелось спать, но беспокойство съедало душу.

– Мила, он скоро будет в порядке.

Этот человек пахнет разными неприятными вещами, но его руки, хоть и причиняют боль, все-таки приносят облегчение.

– Ленька, я не могу его потерять.

– Не потеряешь. Он молодой, сильный пес, боец, каких мало, – выкарабкается и будет лучше прежнего. Шрамы украшают мужчин. Ладно, подруга, я побежал – зови, если что. Через четыре часа уколешь его антибиотиком – выставь таймер, чтоб не забыть.

– Выставлю.

Мила думает о том, что кто-то был в ее квартире. Да, она оставила дверь открытой, но этот кто-то… куда он делся? Этажом ниже работал мастер и находилась Люба. Видели они кого-то? Наверное, Люба сказала бы ей. Или нет? Даже если она кого-то встретила на лестнице, то, скорее всего, внимания не обратила: чужой дом, мало ли жильцов!

Но выяснить это надо.

Зазвонил телефон, и Мила вздохнула. Звонка она ждала, но конкретно сейчас она боялась, и это ощущение холодка в животе было новым – Мила давно уже ничего не боялась. Во время своих изысканий она иногда попадала в передряги, но это оставалось вне ее привычной жизни. Было две жизни – там, в старых домах, подвалах, на лесных кладбищах, где она искала спрятанные Предметы, и другая, в которую они с Бруно всегда возвращались. В этой жизни не было места запаху гари, тлена, не было места грязи, пыли, налипшим на обувь листьям. Совсем наоборот: уютная квартира с просторной чистой кухней, маленькой спальней и отлично обставленной гостиной, где стоял круглый антикварный стол красного дерева, принадлежавший еще прабабке ее покойной свекрови. А широкий подоконник перед узким высоким окном, откуда Декстер под настроение управлял Вселенной, словно создан, чтобы по утрам забраться на него с ногами и пить кофе, глядя на просыпающуюся планету, которая начинается сразу за стеклом.

Это было ее пространство.

После гибели мужа и свекрови Мила, справившись с неожиданно обрушившейся на нее бедой, обустроила все так, как ей хотелось. И в этом новом пространстве не было места прошлому. Мила давно поняла: прошлое нельзя изменить, но у него есть одно отличное свойство – оно уже прошло, и его можно просто забыть. Она многое забыла и никогда не возвращалась, и высокопарное выражение «призраки прошлого» было как раз о ее манере архивировать файлы. Все призраки надежно упакованы, запаролены и спрятаны в удаленном архиве.

Ну, вот не было в ее жизни… да никого не было, а есть лишь то, что сейчас. И в свое новое пространство Мила не впустила никаких призраков. Муж и свекровь были добры к ней, но вспоминать о них она категорически не хотела – их ведь уже нет, зачем причинять себе боль бесполезными переживаниями.

Она любила мужа, да и со свекровью отлично ладила. Они сумели стать ей семьей, и она была очень счастлива, но когда их не стало… Мила думала, что все рухнет, но ничего не рухнуло. Она проснулась наутро после похорон в квартире с занавешенными зеркалами, поплелась на кухню, где в холодильнике стояла кастрюля с остатками приготовленного свекровью борща. Солнце осветило убогую мебель, затертый линолеум, и она ощутила себя запертой.

И тогда Мила поняла, что нужно выбираться.

Она уже один раз сделала это – выбралась из ямы, куда была брошена по праву рождения, а теперь у нее гораздо больше возможностей.

Мила выбралась, нашла Игру и преуспела, что позволило ей за год полностью изменить свою жизнь. Она выбросила всю мебель, содержимое шкафов и буфетов. Упрятала подальше старые семейные альбомы – это были альбомы ее мужа и свекрови, и Милы в них совсем чуть-чуть, так что жалеть не о чем. Какие-то вещи, которые имели значение для погибших, а для нее нет, – она, в принципе, не понимала, зачем цепляться за вещи.

Мила выбралась и сейчас тоже выберется. Тем более что теперь у нее Стая.

Мила принесла их в дом два года назад: нашла в Интернете питомники и поехала на такси. Сначала забрала Бруно, потом Декстера, и они ехали в одной корзинке: Бруно жалобно скулил, малыш Декс злобно шипел, распушившись до невозможности, а она гладила их и знала, что теперь не одна.

В ее новую жизнь они вписались, словно лишь их не хватало для счастья в этой красиво отремонтированной квартире. А может, и правда, именно их и недоставало, потому что с тех пор, как они впервые уснули вместе на Милиной кровати, ее пространство обрело равновесие.

А теперь она боялась, потому что кто-то вломился в ее мир. И меньше всего ей сейчас хочется отвечать на звонки, но ответить надо.

Звонил заказчик, и Мила понимает, что сказать ему о том, где именно она нашла Предмет, сейчас опасно. Она не могла оказаться тогда в том месте. Мила засунула труп того, кто поранил Бруно, в ту же бочку, рядом с которой уже горел неизвестный, надеясь, что огонь скроет следы. И нож, которым тот поранил ее пса, тоже бросила в пламя – огонь уничтожил и отпечатки, и следы крови. Она выплеснула в бочку весь бензин, что возила в багажнике, и масло тоже. Убитый оказался невысоким и очень худым, удивительно, что он вообще посмел напасть – он не мог не заметить собаку и должен был понимать, что нож может и не спасти. Зачем же ему понадобилось нападать, если он мог просто подождать, когда они с Бруно уйдут?

Или он хотел отнять Предмет? Но это запрещено Правилами. А еще это значит, что искать несостоявшегося убийцу никто не станет.

Но по-хорошему надо съездить туда и посмотреть, и если труп не сгорел, нужно снова поджечь бочку, чтоб уж наверняка.

И хотя она тщательно вытерла место, где лежал Бруно – собачья кровь могла привлечь внимание, а у собак тоже имеется ДНК, – но сейчас сомнения закрались: а вдруг негодяй не сгорел? Она тогда теряла время, рискуя жизнью Бруно, но тщательно засыпала мусором то место, которое протерла, и этим она спасала их обоих. Или думала, что спасала, потому что, если труп не сгорел, если его найдут, если смогут выяснить, что его убило, обнаружат остатки крови, выделят ДНК… А его найдут, если выжил спасенный ею парень, он-то скажет, где именно с ним случилась беда!

Бруно могут убить. То, что ее посадят, – полбеды, хотя как тогда быть с Декстером? Но Бруно убьют, и этого она допустить не должна. А потому нужно съездить и протереть место, где пролилась кровь, отбеливателем. Пусть тогда попробуют найти ДНК, ага! Еще надо вылить в бочку канистру бензина, банку масла и снова все там поджечь, чтоб уж наверняка.

Но кто напал на нее сегодня, если в бочке сгорел тот, кто видел их в том старом мертвом доме? Кто-то все-таки их нашел, и когда этот человек поймет, что она выжила, он вернется.

Но сейчас надо разобраться с заказчиком.

– Деньги вами получены?

Голос заказчика нейтральный, но Милу это не обмануло – он нетерпелив.

– Да, все получила. Извините, что задержалась с отправкой, у меня беда с собакой случилась: напоролся на острую арматуру, потребовалась операция. Но Предмет уже отправлен вам, ожидайте.

У всех есть слабое место, а этот заказчик – заядлый собачник. Идейный, можно сказать.

– О… – В его голосе сочувствие. – И как он? Антибиотики колете?

– Да, назначили. – Мила вздохнула: – Чуть не потеряла его, было столько крови…

– Во дворах, как видно, тоже небезопасно. – Заказчик явно не намерен предъявлять претензии. – И как он сейчас?

– Очень слаб, но доктор сказал, что восстановится. Нужно время, да. Мне жаль, что вам пришлось ждать, я забрала все еще третьего дня, но…

– Но такие исключительные обстоятельства… – Заказчик прокашлялся: – Если будет нужна консультация хорошего ветеринара – обращайтесь, я готов всецело вам помочь. Он поднимается?

– Вчера еще нет, а сегодня уже ненадолго смог встать, я же ему лоток поставила.

– Ну, значит, дело на поправку пойдет. А мне снова нужна услуга.

– Сейчас никак. – Мила вздохнула: – Только послезавтра. Мне же собаку надо будет оставить, я его без присмотра бросать не хочу, а чужого, сами понимаете, он к себе не подпустит. Попрошу побыть с ним подругу, которую он хорошо знает, но она то ли сможет завтра, то ли нет – а послезавтра точно.

– Ладно, послезавтра – нормально. Лечите парня, выздоравливайте. Если станет хуже – набирайте без стеснения в любое время, пришлю вам хорошего врача.

– Спасибо вам, мне это очень важно – знать, что я не одна…

Мила ухмыльнулась – люди в своей массе управляемы, нужно просто дать им то, чего они ждут, а этот заказчик болен неизлечимым мачизмом, и для него она сыграла беспомощную, но стойкую барышню, которая борется за жизнь своего пса… Последнее, конечно, было правдой, иначе блеф не удался бы, но теперь она заслужила полное расположение заказчика, который был фигурой весьма непростой. Нужно стараться не врать, а просто расставлять акценты в нужных местах.

Предмет она и правда отослала несколько часов назад, несмотря на то что оставить Бруно одного было ужасно, да только она никогда не приносила Предмет домой, это было ее железное правило, вот и на этот раз контейнер лежал в багажнике машины на охраняемой стоянке, и сегодня она отправила его по адресу. Но по уговору с заказчиком она должна была сделать это двумя днями ранее – и забрать, и передать, – но вышло так, как вышло, что ж.

Это была Игра, она искала Предметы для игроков, и делала это с легкостью, потому что проникать в места, где люди обычно не бывают, не составляло для нее труда. Иногда это были весьма дорогостоящие Предметы, но они не вызывали у Милы желания оставить их себе, а иной раз она содрогалась при мысли, что кто-то платит большие деньги, дабы первым заполучить такой ужас. Для нее это был просто Предмет, она находила и отсылала, получая за это хорошее вознаграждение.

И без Бруно ее работа не была бы такой эффективной.

Снизу слышится стук – кто-то с силой колотит в запертую дверь. Раньше это случалось крайне редко – Надежда обычно обреталась дома, да и дверь не запирала, и вся шантрапа, бездельники и праздношатайки, обитающие в окрестностях, беспрепятственно попадали в ее берлогу.

Мила злорадно ухмыльнулась, вспомнив чистенькую, идеально одетую и причесанную Любу.

– Да, ребята, теперь вашему притону пришел конец. То-то все обрадуются.

Соседей было немного, всего шесть квартир, но все жильцы дружно ненавидели и Надежду, и ее визитеров, не раз вызывая полицию, когда шум по ночам переполнял чашу всеобщего терпения. Только абсолютно глухая Анна Витальевна, старушка восьмидесяти пяти лет, живущая в квартире напротив Милиной, продолжала здороваться с Надеждой. Но это просто потому, что на ночь она снимала слуховой аппарат.

С первого этажа послышались возбужденные голоса – кто-то из соседей отреагировал на грохот. Мила слышит перепалку на лестнице и думает, что абсолютно напрасно отпустила бородатого парня с инструментами. Надо было попросить его сменить замки, а еще лучше – установить изнутри крепкую задвижку.

Впрочем, и сейчас не поздно, вряд ли он успел отойти далеко от дома. Надо позвонить Любе, узнать телефон мастера…

В дверь позвонили, и Мила снова ощутила укол страха. Это буквально взбесило ее – из-за какого-то сукина сына она уже каждого шороха боится, в собственном доме чувствует себя уязвимой!

Она осторожно заглянула в глазок – за дверью топчется Ирка с первого этажа. Возможно, хочет, чтобы Мила оказала ей моральную поддержку, но дело в том, что именно сейчас это не помешало бы самой Миле.

Взяв себя в руки, она открыла дверь, понимая, что с соседями надо поддерживать хорошие отношения.

– Милка, так Надька что… того? Померла?

Ирина – самозабвенная сплетница, но именно это ее качество иногда оказывается весьма полезным.

– Да, ночью. – Мила выходит из квартиры и прикрывает дверь перед носом у Декстера. – Как же ты пропустила?

У Ирины, несмотря на вполне еще молодой – тридцатилетний – возраст, уже проявились все тактико-технические характеристики типичной околоподъездной бабки: она дневала и ночевала у глазка и у окон, наблюдая за соседями. И как она пропустила действо в квартире Надежды, Мила представить себе не может.

– На даче ночевали с Олегом! – Ирка с досады готова сама себя пнуть. – Олег говорит: поедем да поедем, Лешку с мамой оставим, а сами… свечи там, шампанское, освежить чувства. Ну, освежили, а тут приезжаю – на тебе, Надька померла, полиция была, а я полчаса назад приехала и не видала ничего… Так что там было-то?

– А тебе мать не сказала?

Иркина мать, миниатюрная и очень элегантная, была абсолютно чужда любой мышиной возне, и вопрос этот Мила задала с подковыркой, конечно же.

– Как же, добьешься от нее… Ты-то хоть видела все это?

– Нет, не видела. Ездила по делам, а когда вернулась, никого уже не было. Зато познакомилась с Надькиной сестрой, ее для опознания приглашали. Вроде как сердечный приступ, но это неточно.

– И как теперь с квартирой?

– Так я тебе говорю: у Надежды, как оказалось, родная сестра имеется. Погодки они, представляешь? Но выглядит девушка лет на десять моложе Надьки.

– Ну а что ты хотела, Надька-то пила, в последние полгода вообще на стакане очень плотно сидела, и похоже, не только на стакане, кого это красит…

– Ну, вот и я о том же. – Мила вспомнила чистенькую, идеально причесанную Любу и подумала, что она всем соседям очень понравилась бы. – Я к Надьке спустилась – что-то на лоджии у нее стухло, – а там эта ее сестра. Кстати, кроме того, что она отлично выглядит, сама по себе очень приятная. Сестра Надькина, в смысле. Вот от нее я и узнала, что стряслось.

– То есть она не такая пришибленная, как покойница?

– Совсем не такая. – Мила вдруг вспомнила абсолютно холодные глаза Любы, когда та сидела рядом, сжимая в руке опустевший шприц. – Во-первых, она еще живая.

Ирка вытаращилась на нее, но через минуту до нее начало доходить, что Мила так шутит.

– Ну, хоть ты-то не кривляйся, мало мне мамаши припадочной. Вечно пилит: ты сплетница, занимайся своими делами… как будто что-то плохое – знать, что в доме происходит, это же вопрос безопасности! Так что там сестра Надькина?

– Она очень приятная. Порядочная, явно совсем непьющая и успешная девушка, идеально одетая, воспитанная и вежливая. Я мимо шла, а там мастер как раз дверные замки менял.

– Боже ж мой… – Ирина покачала головой с явным сожалением. – Ну, вот что мне было хоть на часок раньше приехать, так ведь на Олега такой стих нашел – освежить, мать их, чувства! А сегодня пока выспались, то да се, все пропустила… Ну, одно хорошо: перестанут шляться в подъезд алкаши со всего района.

– Когда они все поймут, что лавочка закрылась, а так-то по привычке еще какое-то время будут ходить.

– То-то Митька туда сейчас колотился. – Ирина досадливо нахмурилась: – Лешеньку мне напугал, я вышла и прогнала его, а сама думаю: чего это заперто у Надежды, а оно вон чего – накрылась их малина, значит. Ну, слава богу, прибрал от нас докуку, настанет покой, теперь можно будет на подъезд кодовый замок поставить и жить как люди.

Кодовый замок – это был больной вопрос. В доме три парадных, и только их входная дверь стояла настежь, открытая всем ветрам. А ветры эти заносили в подъезд алкашню и любителей испражняться в закрытом помещении. Это весьма угнетало жильцов, но все попытки закрыть подъездную дверь от посторонних всякий раз заканчивались одинаково: замок оказывался сломан, а то и вырван буквально с корнем, что было, впрочем, нетрудно сделать – дверь старая, деревянная, а металлическую поставить не могли, потому что Надежда отказывалась участвовать в расходах.

– Дверь сменим на металлическую, сестрицу Надькину подтянем, пусть раскошеливается, если на всех раскидать, то сумма вполне гуманная получается. Ей тоже прямой профит: не будет алкашня колотиться, а на металлическую дверь замок хороший приладим. Всяко лучше, чем сейчас: заходи любой, грабь кого вздумается, да еще и гадить перестанут, что тоже немаловажно, ведь провонял подъезд дерьмом и прочей гадостью, бывает, что и в квартире вонь чувствуется. Ты телефончик мастера-то не догадалась взять?

– Не догадалась. – Мила пожала плечами. – Но телефон Надькиной сестры взяла, а у нее точно есть номер мастера.

– Ну, и то хлеб. – Ирка оперлась спиной о стенку, всем своим видом давая понять, что уходить не собирается. – Слушай, я тут подумала: с чего бы ей вот так взять и враз помереть, а? Ведь здоровая была лошадь, несмотря на пьянку, да и квасить так – это ж какое здоровье надобно! Давеча смотрю – идет она, еле живая, синяя от пьянки, морда опухшая…

– Так ты в глазок видела?

– Сперва в глазок, потом из окошка. – Ирка хмыкнула: – Вот к тебе сегодня утром парнишка приходил, потом вы вместе уехали.

Мила понимает, что этой фразой Ирка спрашивает у нее, что за парень, и в другое время она бы нипочем не пустилась в объяснения, просто из вредности, но сейчас нужно, чтобы сплетни не расползались.

– У меня собака на арматуру напоролась, доктор навещал его после операции, потом я его отвозила и сама по делам съездила. – Мила вспомнила, как накануне они с Ленькой тащили Бруно домой и она лихорадочно соображала, где ключи. – Сейчас вот лежит, выздоравливает…

– Да что ты говоришь! – Ирка сочувственно округлила глаза. – Боже, как жаль! Вот видишь, это от беспорядка, люди бросают куда попало всякое, а несчастная собака поранилась. А вчера ты не слыхала, что у Надьки было?

– Как раз вчера Бруно и поранился, так что тут вполне мог «Титаник» затонуть, а я бы и внимания не обратила, не до того было. Хотя я в принципе не имею привычки прислушиваться, что там у кого за дверью, и в окна редко смотрю, своих дел полно.

Мила мысленно ухмыльнулась – эта фраза означала, что у соседки вовсе нет никаких дел, кроме как подслушивать под чужими дверями да у окна торчать, подглядывая за соседями.

– Ну, теперь-то тишина будет. Вот хорошо, что все закончилось, наступит покой, поживем как люди.

Сообразив, что ляпнула, Ирка спохватилась, но слово, как известно, не воробей.

– Нет, конечно, очень жаль, что умерла, какая б ни была, а все живой человек…

Но слова эти прозвучали до того фальшиво, что Ирина и сама это поняла, а потому, дабы сохранить лицо, резко заторопилась:

– Ладно, заболталась я с тобой, а у меня там Лешенька…

Лешенька – Иркин пацан, малолетний преступник четырех лет от роду, от которого не было житья ничему живому в радиусе километра. Причем злодействовал он из самых добрых побуждений: ну как не сжать в объятиях котенка, когда он так прекрасен? Счастливо хохотать и реветь, потому что котенка отняли. Или как не бросать песок во все стороны, если от этого поднимается вихрь песчинок и Лешенька ощущает себя стихией воздуха? Или как не… Да никак. Все, до чего дотягивался Иркин сын, меняло свои свойства и никогда уже не становилось прежним.

И напрасно она сейчас торопится выполнять материнский долг, потому что справиться со своим отпрыском Ирка все равно не в состоянии, а занимается им ее мама, маленькая металлическая Инга Филипповна по прозвищу Железный Феликс. В ее руках Лешенька идет верной дорогой, при этом шаг влево, шаг вправо – и конвой в виде бабушки Инги принимается без предупреждения палить из всех подручных средств, и внук это прекрасно знает.

Остальных граждан вне личного состава конвоя малолетний рецидивист категорически не замечает, включая собственных родителей. И теперь Ирка, торопящаяся навстречу собственному страху в виде Лешеньки, кажется еще более фальшивой, чем когда минуту назад выражала сожаление по поводу безвременной кончины всеми ненавидимой и дружно презираемой Надежды.

– Ага, давай. – Мила ухмыльнулась: – А мне пора делами заняться.

– Ну какие у тебя дела, ни мужа, ни детей, живи да радуйся. – Ирка вздохнула: – А тут как на каторге, еще и маман донимает.

– Так на кой хрен ты замуж выходила, если каторга? – Мила терпеть не могла подобные разговоры. – Жила бы и ты в свое удовольствие.

– А вот дура была… да и мать тоже: «Без росписи ни-ни, узнаю – убью», и ведь убила бы, я ж ее знаю.

– То есть ты вышла замуж, чтоб легально трахаться? – Мила фыркнула: – Ну, тогда кто тебе доктор!

Ирка обиженно поджала губы и развернулась к выходу.

– Кстати, а ты сегодня утром тут – ну, чисто случайно – никого не видела? В смысле, чужих? – уточнила Мила.

– Говорю тебе – полчаса назад как вернулась, все пропустила.

– Да ладно, на твой век хватит трупов. – Миле доставляет огромное удовольствие подкалывать соседку. – Народу много, глядишь, вскорости еще кто-то ласты склеит, а ты тут как тут.

– Да вот кабы так-то… – Ирка горестно вздохнула, но потом, спохватившись, охнула: – Вот вечно ты меня подловишь и заставишь ляпнуть что-то такое!

– Да кто ж тебя заставляет? – Мила засмеялась. – Сама ведешься на все.

– Ира!

Та выглянула в просвет перил:

– Чего тебе?

Голос Мила узнала – это Иркин муж Олег, серьезный молодой мужик. Вроде бы занимается какими-то перевозками, но это не точно. Иркину болтовню насчет мужа Мила не слушала, но всегда удивлялась, что нашел Олег в ее соседке.

– Мать спрашивает, куда ты подевалась.

– Видала? – Ирка поморщилась: – Минуты не дадут, контролируют, будто я соплюха какая.

Олег поднялся на один пролет лестницы, и Мила кивнула ему. Нормальный мужик – самый обычный, но очень аккуратный, всегда подтянутый, даже сейчас одет в джинсы и клетчатую рубашку, в отличие от жены, замотанной в цветастый махровый халат. А вот поди ж ты – живут и даже ездят чувства освежать!

Олег с тещей пребывали в состоянии вооруженного нейтралитета. Инга Филипповна признавала, что зять нормальный и деловитый мужик, но то, что он женат на Ирке, нивелировало в ее глазах все достоинства парня. А Олег уважительно называл тещу «мать» и признавал ее лидерские качества во всем, что касалось дома, но не в отношении себя. И только Ирка была там камнем преткновения. Самое смешное – Лешка невероятно любил именно мать, хоть в грош ее не ставил. Но всякий раз, засыпая, крепко обнимал ее и ложиться без матери вообще отказывался.

– Ир, мне по работе надо, а мать там…

– Да иду я, иду! – Ирка кивнула Миле: – Ладно, пока.

– Как же это Леха вас отпустил на дачу?

– Я ему машину электрическую пообещал. – Олег ухмыльнулся: – А Ирина ему по телефону сказки рассказывала да сопли разводила, пока не уснул.

Вернувшись в квартиру, Мила тщательно заперла замки, ощущая всю бесполезность данного действия – тот, кто проник к ней в дом один раз, с легкостью сделает это еще раз.

Бруно крепко спит, Декстер, пристроившись рядом, тоже дремлет, но когда вошла Мила, кот лениво приоткрыл глаза, давая понять, что он тут и Вселенная в порядке, украшена его присутствием, как полагается.

– Нет, определенно нужна задвижка на дверь. А завтра поеду туда, только металлическую канистру надо приобрести.

Мила достала телефон и набрала Любин номер.

* * *

Бруно спал и во сне снова видел Врага, его запах был явственный и так близко…

Никто раньше не преследовал их, хотя они бывали в местах, где лучше бы не появляться, но впервые случилась беда. А после пришел Враг, и Враг этот где-то рядом.

Бруно проснулся, зарычав. Декстер лениво повернул к нему голову – ты что, мол, приятель? Мы дома, все хорошо.

Но Бруно знал, что ничего хорошего. Запах чужого, который напал на хозяйку, доносился откуда-то из-за двери.

– Поешь немного?

В миске его любимая еда – свежее мясо, порезанное небольшими кусочками, которое раньше он проглотил бы в мгновение ока, вылизав миску, – но сейчас есть не хочется.

– Ну, совсем немножко, малыш! Тебе нужны силы.

Бруно слышит ласковую просьбу в голосе – и нехотя съедает немного, просто показывая, что он готов идти навстречу. Еда была по-прежнему вкусной, и Бруно сразу почувствовал себя лучше, но съесть больше не смог.

– Ну, хоть так. Декстер! Совесть имей.

Как раз совести у кота и не было, а рационализм присутствовал. Именно он подсказал Дексу, что хороший продукт не должен пропадать.

В дверь позвонили, и Бруно, вскинувшись, зарычал.

– Тише, мальчик. – Мила осторожно прошла в прихожую и заглянула в глазок. – Ну надо же!

Что-то влетело в отверстие, и она, не успев даже удивиться, нырнула во тьму.

5

Георгий не ожидал, что Люба так решительно развернется и повезет его обратно. Когда позвонила Худышка, он даже крякнул досадливо – ну, не могла сразу сказать? Ползи теперь обратно, да еще с тяжеленным рюкзаком. Но идея вернуться домой, в пустую квартиру, вдохновляла Георгия еще меньше.

Он совсем уж было собрался попросить Чистюлю остановиться у ближайшей остановки, но машина свернула на боковую улицу, и Георгий понял, что они возвращаются.

– Так скорей будет. – Люба аккуратно объехала яму, наполненную грязной водой. – Дороги – просто мрак… Иногда я хочу, чтобы начальника дорожного хозяйства по ним со сломанными ногами в больницу везли.

– Жестоко…

– А ремонт ходовки, думаете, не жестоко?

Они припарковались на прежнем месте, и Георгий достал с заднего сиденья рюкзак.

– Пойду с вами, нужно кое-что с Милой обсудить, а я поторопилась и забыла.

Они вошли в настежь открытую дверь подъезда и поднялись на третий этаж.

– Вот дерьмо…

Георгий даже вздрогнул – уж таких слов он от Чистюли не ожидал. Но по сути был согласен – глазок разворочен, и за дверью скулит и плачет пес.

– Бруно! – Люба прижалась к двери. – Мы сейчас, малыш, мигом! Чего ты стоишь, открой дверь!

Георгий, на миг впавший в ступор, полез за инструментом.

– Может, полицию вызвать?

– Вызову, открывай. – Люба снова прижала руки к двери, словно пес мог это почувствовать. – Сейчас, маленький, мы уже тут!

Выудив из сумочки сотовый, она набрала номер «неотложки».

– Огнестрельное ранение, предположительно в голову. Женщина, примерно двадцать пять-двадцать семь лет. Да, пока жива.

Георгий, ковыряя замок, покосился на Любу:

– Откуда ты знаешь, что она жива?

– Была бы мертвая, собака вела бы себя иначе. – Она снова набрала какой-то номер. – Дядя Андрей, это Люба. Я у Нади, тут с ее соседкой стряслась беда. Огнестрельное ранение, скорее всего в голову. Мы пока дверь открываем… ну, я и мастер, который менял замки в Надиной квартире. Как откуда знаю? В глазок стреляли, куда при таком раскладе ее еще могли ранить? Собака скулит, значит, жива. Спасибо, дядя Андрей, а то я совершенно растерялась.

На растерявшуюся Люба не была похожа абсолютно: все та же аккуратная прическа и спокойное лицо, никаких дрожащих рук или сбившейся одежды. Она открыла сумку и засунула телефон в какое-то отделение – вероятно, именно в то, которое для него предназначено.

– Сейчас…

Георгий думает о том, что за дверью крупная собака, находящаяся в стрессе. И как она среагирует…

– Скорее!

Минуты идут, и Георгий понимает, что вместе со временем утекает жизнь Худышки. Но пока собака скулит – Люба правильно сообразила, – девчонка жива. А замки отличные, такие просто так не открыть. И хотя нижний уже поддался, верхний упрямится.

– Ну, что ты возишься?

– Сейчас… – Георгий отчаянно торопится, но в таком деле спешка только помеха. – Я же не взломщик, универсального ключа у меня нет… Вот, уже подается, сейчас!

– Ты не заходи – кто знает, как Бруно на тебя среагирует. Но если выскочит кот, не дай ему сбежать.

Замок щелкнул, Люба отодвинула Георгия и вошла в прихожую. Пес заскулил еще громче.

– Тише, мальчик, тише – видишь, она жива.

Георгий заглянул в приоткрытую дверь. Худышка лежала на полу, из-под ее головы расплылось кровавое пятно.

– Погоди, сейчас…

Люба прошла в комнаты, а собака снова заскулила и принялась вылизывать лицо хозяйки.

– Вот так… – Люба прижала к голове раненой девушки толстое полотенце. – Ну, где же они, хотела бы я знать!

По лестнице уже топочет кто-то, и Георгий надеется, что это медики – но это не они, а двое парней. На них нет формы, но то, что это полиция, сразу ясно.

– Вот, чисто случайно рядом оказались. – Плотный мужик лет сорока с небольшим вопросительно посмотрел на Георгия: – Что?…

– Там. – Он кивнул в сторону двери. – Осторожно, еще собака.

– Ну, собака нам не помешает. – Второй парень отодвинул Георгия. – Вить, присмотри тут.

Присмотри – за ним, за Георгием, и это ясно как день. Первый, который Витя, подмигнул Георгию, а второй достал пистолет. Видимо, с собаками он привык общаться только так.

– Полиция, я захожу!

– А «Скорая» где? – Любин голос утонул в рычании Бруно. – Тише, мальчик, тише! Да входите вы, но осторожно… А пистолет вам зачем, в кого вы тут собрались стрелять?

Парень открыл дверь пошире, и стало видно, как Люба сидит рядом с лежащей девушкой, придерживая пса. При взгляде на полицейского в ее глазах промелькнуло изумление – и немудрено, парень так очевидно красив, что даже Георгию это ясно. А уж для барышень он смертоносен, и хотя на его руке блестит обручальное кольцо, Георгий думает о том, какое впечатление производит этот полицейский на женский коллектив планеты.

Именно такое, как и ожидалось – Чистюля вытаращилась на него, словно не веря своим глазам. Георгий с удивлением почувствовал что-то вроде укола ревности.

– Так, ясно… «Скорую» уже вызвали?

– Первым делом. Я же знала, что она жива.

На лестнице показались две дамы в форменных куртках работников «Скорой».

– Собаку надо убрать, медики должны делать свое дело. – Красивый парень с опаской смотрит на Бруно. – Кто сможет?

– Сейчас. – Люба осторожно коснулась головы пса. – Давай, мальчик, давай отодвинемся – ей надо помочь, мы же хотим, чтобы она выжила. Ну, не упрямься.

Бруно хотел зарычать, но рычать на тех, кто в Стае, нехорошо. А этот человек уже в его Стае, пес хорошо это понял.

– Ну, давай же, будь хорошим мальчиком. – Люба осторожно отодвинула пса. – Нужно позвонить твоему доктору. Идем, малыш, идем.

Пес неохотно отодвинулся, на его бинтах проступила кровь.

– Мила говорила, что он на арматуру напоролся. – Люба ответила на немой вопрос полицейского. – Скажите, а дядя Андрей когда приедет? Мне нужно с ним поговорить, тут примерно час назад кое-что случилось.

– Он едет. Просто мы были в соседнем квартале, поэтому так быстро приехали, а генерал едет из управления. – Полицейский покосился на собаку. – Но мне вы можете рассказать то же, что и ему, у нас секретов нет. Я подполковник Реутов.

– Конечно. – Люба помогла Бруно переместиться на прежнее место. – Где же Декстер…

Кот обнаружился на шкафу, куда предусмотрительно влез, спасая свой драгоценный мех.

– Так что вы хотели мне рассказать?

– Люба!

В комнату вошел генерал Бережной, и Люба, к неудовольствию Реутова, бросилась к нему:

– Дядя Андрей!

Реутов терпеть не мог всякой семейственности, из опыта зная, что работать, когда замешаны друзья или члены семьи, сложнее. Но тут он уже ничего не мог поделать – девица была приглядная, очень добропорядочного вида, к тому же в ее присутствии собака вела себя смирно.

– Любочка! – Генерал обнял ее. – Жаль, что при таких обстоятельствах… Денис, это моя племянница, дочь младшей сестры.

Реутов понятия не имел, что у генерала имеется сестра, пусть даже младшая. Он никогда ее не встречал, и это было странно – генерал и его жена любили устраивать шашлычные посиделки, куда Реутов всегда был зван. Также приглашались все друзья и родственники, но ни о какой сестре генерала Бережного речи не было, а уж о племянницах тем более.

Либо сестра умерла, либо они с генералом не общаются.

– Понял. – Реутов вдруг обнаружил то, что ранее ускользало от его внимания, – фамильное сходство. – Глаза у вас похожи.

– Да, как у нашей с Нелей матери. – Бережной вздохнул. – Так что ты хотела рассказать?

Люба поискала глазами шприц – если только Мила не подобрала и не выбросила, он должен быть здесь.

– А, вот, так я и знала. – Она подняла шприц, закатившийся за ножку стола. Иголка в защитном колпачке так и лежала на столике. – Конечно же, Декстер не мог пройти мимо.

Кот с высоты шкафа и собственного величия смотрел на возню с высокомерной миной аристократа, обнаружившего в своей спальне собачью кучку.

– В общем, потерпевшую увозят, я с ней. – В комнату заглянул второй полицейский. – Позвонил уже Валентину Семенычу, он ждет.

– Правильно, она нам живая нужна. – Бережной кивнул. – Езжай с ней, Витя, и будь рядом постоянно, вызови пост для охраны, и пусть организуют отдельную палату, чтобы смотрели в оба. Убийца узнает, что жертва выжила, во второй раз промашки не даст, под это дело и охрану запросто положит вместе с девчонкой, чтоб два раза не вставать.

Люба терпеливо ждет. Ей обязательно нужно поговорить с дядей, объяснить, что уже было одно покушение. А еще сказать, почему они с Георгием вскрыли дверь, и насчет Бруно, а еще надо взять Милин телефон и найти номер доктора, который лечил собаку.

А еще она понимает, что животных придется забрать с собой.

Можно, конечно, временно переселиться в эту квартиру – но она ни за что не приведет своего ребенка в место, куда уже дважды наведывался убийца. А о том, чтобы жить в Надиной квартире, речи быть не может, там сначала нужно обработать поверхности огнеметом, потом сделать ремонт, и уж потом, возможно… и то нет. Так что хочешь не хочешь, но животных придется забрать.

А сейчас надо поговорить с дядей.

– Так, понятно. – Бережной хмуро смотрит на Любу. – После первого покушения ты не соизволила мне позвонить.

– Как-то даже руки не дошли. Сначала не до того было, потом заболтались и не обсудили…

– Понятно. – Бережной вздохнул: – Люба-Люба, нельзя же быть такой растяпой! Ну что значит – руки не дошли? На барышню кто-то охотился, при этом отлично зная, что собака ранена и не защитит ее. Убийца далеко не ушел, раз понял, что она каким-то чудом выжила после первого нападения. Ведь никому и в голову не пришло, что ты таскаешь с собой ампулу адреналина. Вот он и вернулся доделать дело.

– Похоже, первое нападение было спланированным, ей вкололи что-то – ну, сердечный приступ у дамы, бывает. А второй раз уже не церемонились, значит, дело было спешное. – Реутов старается не делать резких движений, потому что ротвейлер заметно нервничает. – Ладно, а вернулись вы почему?

– Мила позвонила с вопросом о мастере, который менял замки в квартире сестры, телефон хотела взять. Собиралась задвижку установить и даже поменять замки.

– Логично, если учесть, что убийца свободно вошел в квартиру в первый раз. Либо у него были ключи, либо он гений взлома, либо она квартиру не заперла, когда спустилась, и кто-то к ней проник, пока вы болтали в квартире у Нади. – Бережной прошелся по комнате, Бруно зарычал. – Тише, приятель, тише. Куда ж его теперь? И кота тоже… Люба, а зачем ты меняла замки в квартире Надежды? И сама она где?

– Ой… а разве я не сказала? – Люба в ужасе прикрыла рот ладошкой. – Боже, какая же я тупица…

– Что?!

– Дядя Андрей, Надя ночью умерла. Утром полиция меня сюда вызвала, опознать тело, и…

– Умерла?! – Бережной даже отшатнулся. – Люба, как это – умерла? Что случилось?

– Говорят, сердечный приступ. – Люба растерянно смотрит на полицейских. – Я не знаю, ее утром увезли на вскрытие, и мне пока не звонили.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь?

Люба потрясенно смотрит на дядю. Конечно, она сглупила, откуда ему было знать о смерти Нади.

– Ладно, я разберусь. – Генерал нахмурился: – Так ты познакомилась с потерпевшей только сегодня?

– Я вот сообразила сейчас. – Она испуганно смотрит на полицейских. – В первый раз он вошел, наверное, потому, что Мила ко мне спустилась, а дверь не заперла.

– Откуда ты знаешь, что не заперла?

– Кот за ней следом выбежал. – Люба кивнула в сторону Декстера. – Дверь тяжелая, кот ее не откроет сам, а значит, Мила оставила ее приоткрытой.

– Логично. – Реутов понимает, что племянница генерала, кроме внешности, оснащена неплохими мозгами. – А зачем потерпевшая к вам спускалась?

– На балконе Надя мясо держала – вот оно там и разлагалось, запах… Ну, Мила спустилась поругаться – думала, Надя дома. Теперь я понимаю, что утром, когда забирали тело, Милы дома не было.

– Понятно. – Генерал о чем-то думает. – А животных теперь куда же?

– К себе заберу. – Люба с сомнением смотрит на собаку. – Ничего, в тесноте, да не в обиде. Собака ранена, нужен уход. Мой Женька будет в восторге.

– Ага, будет.

Люба понимает, что нужно поискать телефон Милы, но отдавать его полицейским она пока не хочет, ей нужен номер того доктора.

– Ладно. – Бережной потрепал Любу по руке. – Денис Петрович, ты организуй сюда экспертов, и… кстати, Люба, ты больше ни во что не вмешивайся, езжай домой. А ты…

Его взгляд обратился на Георгия, и тот едва сдержался, чтоб не попятиться.

– Поможешь ей?

– Конечно, – Георгий кивнул. – Тут еще такое дело… я замки открывал. Ну, когда поняли, что девчонка жива… вернее, Люба поняла, а я-то… Так вот: до этого они взломаны не были. Сейчас-то, конечно, этого не понять уже, открывал я их быстро, об аккуратности не думая, но я со всей ответственностью заявляю: до этого замки находились в целости. Кто бы ни проник в квартиру днем, замки он не ломал. Вошел в открытую дверь – но тогда он должен был видеть, что хозяйка вышла, не заперев ее, и собака бы залаяла… или зарычала. Не тот это пес, чтоб смолчать.

– Или собака знала преступника. – Люба хмурится: – Жуткая история.

– Да, скверно. Что ж, примем к сведению. – Бережной кивнул, думая о чем-то своем. – Оставь Денису Петровичу свои координаты и будь в пределах досягаемости. Денис, когда эксперты закончат… Вот черт, дверь не закрыть уже!

– Я новые замки могу поставить. – Георгий кивнул на свой рюкзак: – Инструмент имеется, замки – тоже.

– Один поставь, ключи Любе отдашь, а один – Денису Петровичу. Мало ли что понадобится в ходе следствия, а хозяйка не то выживет, не то нет.

– Выживет. – Люба слышит, как в ответ на ее звонок вибрирует телефон под покрывалом на диване. – Куда ее повезли?

– В Центр экстремальной медицины. – Бережной принялся перебирать документы, найденные в ящиках. – Сокол Милана Сергеевна, двадцать шесть лет девчонке, ну вот жаль-то как. Кому же ты так помешала, Милана Сергеевна? Да еще настолько, чтоб во второй раз так грязно работу проделать? Ладно, будем разбираться. Люба, что это ты…

– Это Милин телефон, мне номер доктора нужен, который Бруно лечил. – Люба перелистывает список звонков, помня, что симпатичного доктора зовут Леонид. – А, нашла.

Она переписывает номер под ошарашенными взглядами полицейских.

– Люба, ты в уме? Отдай телефон сейчас же!

– Дядя Андрей, если я заберу собаку, мне нужен доктор, который ее лечил, – перевязки там, уколы, правила ухода, откуда мне знать все это? Доктора я уже знаю, он приходил сюда при нас, зовут его Леонид, он работает в какой-то городской больнице, и…

– Дай сюда. – Бережной отобрал у Любы телефон. – Не хватало, чтоб ты сейчас убийце позвонила!

– Я этот номер откуда-то знаю. – Реутов задумчиво смотрит на цифры, написанные Любой. – Чей же это номер… ага, сейчас!

Он набрал несколько цифр в своем сотовом.

– Все, знаю. – Реутов обернулся к генералу: – Андрей Михайлович, это Ленька Савицкий, интерном у Семеныча трудится. Я с ним зазнакомился, когда в больнице лежал.

– Ну, тогда ладно. – Генерал повернулся к племяннице и вдруг обнял ее: – Люба-Любочка, что ж теперь делать-то?

– Собаку и кота себе заберу, пока Мила в больнице. – Она вздохнула: – Ничего, в тесноте, да не в обиде, пусть только помогут Бруно перенести, сам он не сможет идти, а одной мне его не поднять.

Она понимает, что дядя говорит ей совсем о другом: о том, во что она пока не верит, несмотря на тело, которое опознавала. Но толку отгораживаться, если все правда и уже случилось.

И Люба едва не заплакала, понимая, что надо держаться, хотя по итогу все плохо, ведь Надя умерла. И даром что выросли они чужими, хоть и в одном доме, но ведь было когда-то все хорошо – они жили с мамой, вместе играли в их комнате, в школу пошли вместе, – и еще долго все было хорошо. А теперь Нади нет, и она осталась совершенно одна.

Люба сжала кулачок, изо всех сил впиваясь ногтями в ладонь.

– Надо пережить. – Генерал погладил племянницу по голове, как маленькую. – Давай-ка вызовем доктора и перевезем собаку к тебе.

– И кота.

– Ну да, и кота. – Он вздохнул: – Как же тут обойтись без кота. Его в угол не задвинешь, куда там.

Декстер надменно отвернулся и уставился в окно. Понятно, куда же люди без него. Ничего не способны сделать сами, всю работу по украшению мира свалили на кота. А потом – как обойтись без кота?

Да никак.

6

– Как себя чувствует потерпевшая?

Ночь уже заглядывает в окна, но совещанию в кабинете у генерала Бережного это не мешает.

– Пока жива. – Виктор понимает, что больше сказать ему нечего, он весь день провел с Милой, наблюдая за охраной и посетителями. – И убийца никак себя не проявил. Ранение тяжелое, но Семеныч говорил – выживет. Дверь у нее там бронированная, глазок тоже, ну и погасили частично скорость пули. Да еще она, видимо, просто заглянула в глазок, с некоторого расстояния – или сразу отпрянула. Ну, то есть, когда произошел выстрел, она не прижималась к глазку, иначе пуля попала бы ей в глаз, а так осколки глазка и пуля оказались с правой стороны головы. Это ее и спасло, по ходу.

– Ясно. – Генерал изучает документы. – Вить, поставь-ка чайник, пожалуйста. Обыск в квартире ничего не дал?

– Обычная квартира. – Реутов открыл блокнот и просмотрел записи. – Опрос соседей ничего не показал – убийцу никто не видел. Но там входная дверь постоянно открыта, домофона нет, так что, кто входит, кто выходит, непонятно. Записей с автомобильных регистраторов тоже пока не нашли, все жильцы паркуются на охраняемой стоянке за домом – перед ним парковки нет, как и места для машины, так что здесь пока глухо. В крови потерпевшей обнаружены следы вещества, замедляющего сердечный ритм.

– Видимо, сперва хотел обставить как смерть от естественных причин. – Виктор думает о том, что хорошо бы выпить пива, раз уж пообедать они не успели. – Убийца не мог знать, что кто-то войдет и у этого человека окажется с собой ампула с адреналином.

– Да, подобный поворот раз в миллион лет может случиться. – Реутов хмыкнул, представив себе птеродактиля со шприцем в лапах. – Воображаю, как взбесился убийца, поняв, что жертва жива.

– Скорее всего, именно потому второе покушение он не потрудился обставить красиво. – Бережной полистал документы. – Решил действовать наверняка – выстрел в глазок, и все.

– Но сегодня был явно не его день. – Реутов вспомнил залитое кровью лицо Милы и почувствовал легкое злорадство. – Жертва снова выжила. Думаю, его акции в среде убийц упали до нуля, и коллеги будут над ним смеяться. Вырождается профессия, да.

Иногда в процессе работы над каким-то особенно поганым делом у Реутова проявлялась склонность к черному юмору. В данном случае он очень хотел распутать этот клубок и достать сволочь, которая сделала все, чтобы осиротить собаку и кота.

– Он ведь не подумал, что будет с животными. – Реутов в раздражении захлопнул блокнот. – Раненая собака и абсолютно комнатный кот – что было бы с ними? Нет, он об этом не подумал.

– Ну, теперь с ними в любом случае порядок, Люба забрала. – Виктор вспоминает холодильник в их с Дэном кабинете и вздыхает – там пиво. – Этот… Георгий – с замками который – помог ей, и доктор приехал, вместе и перевезли. Пес, бедолага, так скулил…

– Ничего, Люба с ним поладит. – Бережной думает о том, что за весь день не успел навести справки о смерти второй племянницы. – Люба, похоже, умеет ладить со всеми на свете. Она факультет психологии с отличием окончила, теперь пишет статьи в умные журналы и тестирует сотрудников разных фирм, вполне успешно. Вот только с Надеждой они не ладили, но тут, надо сказать, Надя была сама виновата.

Повисло молчание. Офицеры не хотели напоминать Бережному о том, что сегодня он потерял племянницу, о которой они понятия не имели, ну вот всплыла тема в разговоре, но это не специально, а так-то незачем. Раз не знали они об этих родственниках Бережного, значит, не хотел он о них говорить. В семьях часто случается так, что люди абсолютно чужие друг другу, несмотря на кровное родство.

– Минутку… – Реутов нахмурился: – Люба сказала, что ваша племянница умерла от сердечного приступа? А тут вещество, которое…

– …замедляет сердечный ритм. – Бережной покачал головой. – Денис, сейчас же позвони в морг. Нужно делать токсикологию – это если она еще не проведена.

– Сейчас сделаю. – Реутов ощутил себя гончей, взявшей след. – Весь день в голове крутилось, а сформулировать не мог!

– А я тоже хорош. – Бережной встал и включил чайник. – Давай, Денис, звони, а мы с Виктором пока стол накроем. Поужинать надо, господа офицеры, а у меня в холодильнике целый судок студня. Диана меня напополам перепилит, если я его обратно домой принесу.

Виктор кивнул и принялся расставлять посуду. Есть хотелось всерьез, а поехать домой пока не светило вовсе.

* * *

Бруно устало привалился к прохладной стене. Жар схлынул, и пес ощущал некоторое облегчение, но он был взволнован и не знал, что делать.

Его перевезли в чужой дом. Да, матрац был его собственный, и переноска Декстера, и его миски, но здесь все было другим – квартира, запахи, люди… а особенно неожиданным оказался маленький человек, тотчас восторженно вцепившийся в перепуганного Декстера. Зарычать на него у Бруно не хватило совести, потому что человек был меньше его и он так радовался… Не смог Бруно зарычать, это был детеныш, а детенышей надо защищать. И когда крошечная ручка погладила его, Бруно вдруг заскулил. Декстер испуганно смотрел на него из-под дивана, а маленький человек лег рядом и обнял Бруно.

– Женька…

– Собачка плачет. – Малыш погладил Бруно по голове: – Не плачь, собачка, не плачь!

Но тоска, охватившая Бруно, была такой бездонной, что остановиться он не мог. Вся прежняя жизнь была разрушена, его человек исчез, дом теперь где-то далеко, а эта чужая квартира, и люди, которые не обижают, но они не Стая… ну, может быть, самую малость…

– Тише, мальчик, тише. – Люба села рядом. – Все будет хорошо, вот увидишь. Хозяйка твоя поправится, вы оба вернетесь домой, и все снова будет прекрасно. Просто пока вам надо побыть здесь, ведь нужно же вам что-то кушать, и ухаживать за вами надо, и вообще. Вот ты маленько поправишься, и мы поедем в больницу к твоей хозяйке – увидишь сам, что она жива.

Бруно смотрит на Декстера, сверкающего глазами из-под дивана, и ему очень хочется, чтобы приятель пришел и лег рядом, но Декстер впал в состояние герцога в изгнании – сидит в самом темном уголке и в ближайшее тысячелетие выходить не намеревается.

– Мама, котик!

– Не трогай котика, видишь – он боится.

Бруно хочет пить, а миска с водой стоит совсем рядом.

– Давай, малыш, попей.

Доктор перевязал Бруно и сказал, что рана отлично заживает, через пару дней ему можно будет немного походить по комнате. Люба с сомнением смотрела на свою маленькую комнату, ставшую еще меньше, когда в нее переместилась собачья лежанка и миски.

Кот много места не занимает, но, в отличие от пса, в мирные переговоры вступать не собирается и пленных решил не брать.

– Что же мне с вами делать?

Люба открыла банку с собачьими консервами и всыпала еду в миску Бруно.

– Поешь, малыш, тебе надо поправляться. – Она заглянула под диван и с сожалением констатировала, что кот по-прежнему не намерен выходить. – Вот незадача…

Оставить животных в квартире, из которой унесли Милу, Люба попросту не могла. Конечно, можно было устроить их в приют, но с моральной точки зрения она считала это жестокостью. Это были домашние звери, выросшие вместе, а в приюте их разделят, и кто знает, смогут ли они пережить такой стресс.

– Тут вы хотя бы вместе. – Люба погладила Бруно по голове. – Не расстраивайся так, малыш. Все будет хорошо, вот увидишь. Поешь лучше. Женька, иди поиграй, не приставай к собаке. Видишь – собачке больно.

– А она выздоровеет?

– Это он. И конечно, он выздоровеет. – Люба взяла сына за руку. – Мы будем за ним ухаживать, и он опять побежит по дорожке – как у доктора Айболита. А там и его хозяйка поправится, заберет их обратно.

– А разве мы не оставим их себе?

У Женьки на лице такое горестное разочарование, что Люба взяла его на руки и поцеловала.

– Нет, малыш, не оставим. У них есть свой дом, их собственная хозяйка – просто сейчас она тоже заболела и не может за ними ухаживать, но она обязательно поправится, выйдет из больницы и заберет их обратно. А мы будем ходить к ним в гости.

Из-под дивана с независимым видом выполз Декстер и направился в ванную, поминутно озираясь. Несмотря на стресс, напрудить под диваном он считал ниже своего достоинства, тем более что лоток стоял в ванной, то есть в привычном месте – его собственный лоток, с его же наполнителем.

А еще коту хотелось пить, и он какое-то время раздумывал, не напиться ли ему прямо из унитаза. Но хозяйка, несколько раз застававшая его за таким богопротивным делом, взяла манеру лить в унитаз какую-то резко пахнущую жидкость, и в этом доме было заведено так же, поэтому Декстер подкрался к миске Бруно и принялся жадно лакать воду.

Из второй миски пахло собачьими консервами, а поодаль стояла его собственная миска, наполненная аппетитными кусочками, и Декстер дрогнул. Настороженно оглянувшись и убедившись, что видимой угрозы для жизни, здоровья и красоты нет, он придвинулся к мисочке и принялся жадно хватать кусочки мяса. Насытившись, он юркнул за спину Бруно, расположился между теплым боком приятеля и стенкой и затаился. Здесь было намного лучше, чем под диваном, чисто и мягко, пахло домом, а главное – хоть что-то привычное. А еще Декстер категорически не хотел, чтоб его трогал маленький громкий человек, который вызывал у него приступ сакрального ужаса.

Бруно вздохнул, когда кот прижался к нему, и они замерли, прислушиваясь, – но даже маленький человек словно понял, как им нужно время, чтобы успокоиться, и возился тихонько со своими игрушками.

Бруно задремал, но тоска не отступала, и он скулил во сне, искал своего человека, но не находил, и только знакомый запах Декстера удерживал его от полнейшего отчаяния.

* * *

Георгий приехал домой и, оставив рюкзак в прихожей, поставил чайник.

Этот день оказался переполнен событиями, и Георгий собирался повозиться с компьютером, но мысли снова возвращались к Любе и ее смешному мальчонке. Как тот взвизгнул от восторга при виде кота, и всполошилась Елизавета Максимовна, старушка-соседка, присматривающая за ним.

И как они устраивали пса, молодой доктор делал перевязку и колол антибиотик, а кот наблюдал за суматохой из-под дивана, и Георгий только надеялся, что тот не сделает там лужу.

Любина квартира оказалась, как он и ожидал, стерильной, даже малыш занимался игрушками как-то аккуратно, не разбрасывая и не ломая их. Потом Люба покормила сына и Георгия тоже, а кот все сидел под диваном. Доктор ушел, пообещав вечером заглянуть, а он все не уходил – вот не хотелось, и все тут.

Наверное, дело было в том, что впервые за много лет он оказался частью какой-то спонтанно собравшейся компании, где никто его не знал раньше, и люди понятия не имели, что он просто бирюк и у него проблемы с доверием.

Он исправил Любе текущий кран, намертво прикрутил расшатавшиеся ручки на дверцах кухонных шкафчиков, смазал заедающий нижний замок, исправил у Елизаветы Максимовны дверные петли и заменил перегоревшие лампочки. Он не хотел уходить, потому что дома… Собственно, у него не было дома, лишь пыльная, убитая в хлам конура.

Но приличия требовали, и он все-таки ушел.

Войдя в свою квартиру, Георгий ощутил, что это реально не дом, а просто грязная берлога и так жить нельзя. Запах пыли, застарелого, въевшегося в стены табачного дыма и еще невесть чего вызвал у него приступ тошноты.

Курить хотелось отчаянно, и Георгий понимает: стоит закурить, и все те запахи, что так беспокоили его в течение дня, перестанут существовать. Но перед глазами встала эта проклятая банка с окурками, и его замутило так, что пришлось глотнуть воды. Нет, с курением покончено.

До вчерашнего вечера Георгий просто не замечал ничтожности собственного быта, а теперь он посмотрел на свою квартиру Любиными глазами – и ужаснулся.

– Да, приятель, ты превращаешься в психопата. – Георгий покачал головой, заглядывая в пыльное зеркало, висевшее в прихожей. – И с этим надо что-то делать.

Его ждала работа – он уже сделал компьютерный макет детали, теперь нужно было прописать программу, но сесть и работать в комнате, полной пыли, грязных чашек и старой мебели, он теперь физически не смог. Вот сегодня утром еще мог, а сейчас уже – ни за что.

– Нужно все это выбросить для начала.

Георгий достал из кладовки полиэтиленовые мешки, которые когда-то складировал отец в своем вечном стремлении сделать запас всего на свете. Эти мешки лежали в кладовой с незапамятных времен, после смерти отца Георгий не касался ничего из того, что хранилось в доме, – ему было все равно. А вот сейчас он вдруг подумал, что так дальше жить нельзя. Отец нервно реагировал на любые попытки что-то изменить в квартире, и он привык ничего не трогать, но отца уже полтора года нет в живых.

– Какого хрена, собственно…

Георгий выгреб из кухонных шкафчиков все, что там было. Четыре мешка со старыми кастрюлями, сковородками, какими-то банками, старыми тарелками и чашками – все звенело и возмущенно звякало, но участь имущества была предрешена. Георгий безжалостно швырнул мешки в мусорный бак и направился в круглосуточный супермаркет, сияющий вывеской за полквартала от его дома. Там он приобрел новую посуду и банки для круп, специй и прочего. В придачу ему порекомендовали скатерть и занавески, и он, подумав, согласился.

Новая посуда смотрелась на его убогой кухне как королева в парадном облачении, застигнутая посреди помойки. И все равно Георгия радовали новые чашки, белые тарелки, блестящие приборы – он вдруг ощутил, что все в его руках. Ему уже никто не мешает жить так, как вздумается, быть тем, кем он хочет, и глупо запираться в доме, словно нет жизни за окном.

Достав следующую партию мешков, Георгий направился в спальню отца. Он не входил сюда со дня его смерти, когда искал в шкафу выходной костюм – для погребения. С тех пор шкаф так и стоял с вывороченным нутром, и Георгий принялся складывать в мешок отцовскую обувь и белье.

Комната была настолько грязной, что Георгий с трудом подавил в себе желание надеть перчатки. Он не какой-то нервный микробофоб, просто нужно навести порядок в квартире. И то, что на обоях толстый слой осевшего желтыми грязными пятнами никотина, смешанного с пылью и грязью, от вида которого Георгия начинает тошнить, подтверждает правильность его намерений.

Любая дорога начинается с первого шага, и вчера он его сделал.

Что-то загремело, когда Георгий передвинул обувную коробку, и он открыл ее. Там лежали старые отцовские штиблеты – лакированные, купленные непонятно для какого случая, – а между ними расположилась продолговатая жестяная коробка. Георгий открыл крышку.

В коробке оказался конверт с фотографиями, а также обручальные кольца – видимо, принадлежавшие его родителям.

Георгий помнил, как тосковал по матери, когда та внезапно исчезла из их жизни, как плакал, прижимая к себе подаренного ею зайца, и как злился отец на вопросы о том, когда же мама вернется. В какой-то момент Георгий понял, что она не вернется никогда. Она бросила его, и Георгий не понимал, что же он сделал не так. Он очень злился на отца, потому что тот наверняка что-то не так сделал. Когда родители находились дома одновременно, они постоянно кричали друг на друга… и конечно, маме это надоело, она исчезла и больше не появлялась.

Иногда Георгий думал о том, что надо бы ее найти, ведь сейчас он взрослый, а отца больше нет. И найти можно, наверное, хотя бы просто для того, чтобы спросить, почему она его оставила. Забрала свои платья из шкафа и флакончики с крышки трюмо, а своего сына почему-то оставила с отцом, зная при этом, какой он. Но потом приходило понимание, что он-то всю жизнь живет здесь, и если бы мать хотела его увидеть, ей стоило всего лишь позвонить в дверь, а если она до сих пор этого не сделала, значит, ей это не нужно. Ну, а навязываться Георгий не собирался.

Он уже не помнил ее лица.

А теперь вдруг эта коробка с фотографиями и фамильными, можно сказать, драгоценностями.

Как так вышло, что мать забрала все вещи, а свое кольцо оставила? Ведь много лет отец злобно ворчал, что она, дескать, так лихо смотала удочки, что даже две баночки икры, припасенные на Новый год, из холодильника утащила. Его отчего-то больше всего злила пропажа этой злосчастной икры, и Георгий тоже злился – икру забрала, а его оставила!

Но как же теперь это понимать? Икру забрала, флакончики свои тоже, а золотое кольцо бросила?

А ведь спросить уже не у кого.

Георгий открыл конверт.

С фотографий смотрели смеющиеся лица, он едва узнал отца: не видел его таким никогда, а эта девушка рядом… это же мама! Где-то в недрах памяти Георгий хранил воспоминания, он узнал ее сразу и вглядывался, вспоминая это забытое, но такое любимое лицо.

Почему она оставила его?

Вот он совсем маленький, мама прижимает его к себе, но отец уже узнаваем – угрюмый мизантроп, вертикальные морщины проступили на его молодом лице.

Георгий принялся разбирать шкаф более тщательно. Теперь он не сгребал все в кучу, а рассматривал каждую вещь, проверял карманы. В старом пиджаке отца обнаружилась какая-то мелочь, вышедшая из употребления, небольшая пластиковая расческа и почтовая открытка, согнутая вдвое. Георгий развернул ее.

Это была простая открытка – из тех, что граждане посылают друг другу из путешествий.

Открытка была от матери. Она писала, что добралась отлично, погода стоит хорошая и очень жаль, что отец не может приехать. Судя по штампу, открытка была послана еще до рождения Георгия – видимо, мать ездила в какой-то южный санаторий, на лицевой части имелось изображение белого строения в окружении пальм.

Георгий впервые видел почерк матери – как у примерной ученицы, коротенький текст написан без ошибок и помарок.

Дальнейшие поиски ничего не дали, в шкафу больше не нашлось ничего, что было бы необычным. Георгий упаковал прокуренный хлам в мешки и выглянул в окно – на улице уже стемнело. Он вытащил мешки на улицу и прислонил их к мусорному баку.

– Давно надо было это сделать.

Вскорости к бакам отправились пыльные ковры, дорожка из коридора, шторы и мебель – та, которую Георгий смог вынести сам.

Квартира выглядела пустой, ощущалась гулкой и запущенной. Обои выцвели, и особенно ясно стало, что она давно не ремонтировалась, когда обнажился пол – под коврами он сохранил свой первозданный цвет и матовый блеск, а вот в тех местах, где их не имелось, он был выцветшим и поцарапанным.

– Завтра надо нанять кого-то для ремонта. – Георгий оглядел будущий фронт работ. – И остальную мебель вынести… тоже придется кого-то нанять.

Обои кое-где уже отклеились, и Георгию казалось, что они скоро упадут под собственным весом. В тусклом свете пыльных лампочек картина разрухи была удручающей. Он снова вернулся в отцовскую спальню. Можно было разобрать старый шкаф и выбросить его по частям. Георгий отодвинул его от стены, и обнажился участок невыгоревших обоев. Он пожал плечами – эти обои даже новые были уродскими, такое впечатление, что взяли первые попавшиеся. Причем наклеили сикось-накось, верхняя часть буквально держалась стенкой шкафа.

Георгий отодвинул шкаф еще дальше и принялся за работу.

Его мир изменился сегодня, а это значит, надо менять все вокруг. Георгий решил, что в данном случае неплохо начать с себя.

* * *

Люба едва уложила Женьку спать, до того он был возбужден. Столько событий – новые люди, а самое главное – собака и кот! Кот! Женька так мечтал, и вот же!

Но собака оказалась ранена, а кот шмыгнул под диван и затаился.

Около Бруно выросла горка игрушек – Женька приносил новому другу мячики, машинки, зайца, кубики, а Бруно брал подарки из его ручек и укладывал на пол. Женька счастливо хохотал и все норовил улечься на собачью лежанку, и Бруно даже подвинулся, но тут уж Люба воспротивилась такому сценарию.

– Ты видишь, что собачка больна? Не надоедай ему, Жека, и давай вымоем ручки.

В ванную прошмыгнул Декстер и устроился в лотке.

– Мама, котик будет строить домик в песочке?

– Нет, Жень, котик пописает туда, я уберу, и снова будет чисто. – Люба повертела в руках небольшой совочек с отверстиями. – Скоро доктор придет лечить собачку, и ты ему не мешай, пожалуйста.

– Лечить собачку?

– Конечно. – Люба намылила крохотные ручки сына. – А мы с тобой сейчас выпьем киселя и порисуем.

– Порисуем!

Женька соглашался на любое занятие. Его деятельная натура требовала разнообразия, и Люба старалась занять сына самыми разными вещами: они учили стихи, рисовали, ходили гулять, читали книжки, лепили из пластилина и вообще были большими друзьями. Но сегодня у Женьки день чудес, и Люба понимает, как сын себя ощущает.

Но пора пить кисель, ничего не поделаешь.

Зазвонил телефон, и Люба бросилась за трубкой с Женькой наперевес. Оставлять сына одного в ванной было чревато.

– Люба, это Леонид. Если я сейчас забегу, нормально?

– Да, конечно. – Она усадила Женьку на диван и с удивлением обнаружила, что на подоконнике сидит Декстер. – Буду ждать.

Женька тоже увидел кота, и его восторгу не было границ.

– Жень, если ты будешь так скакать, вы с ним никогда не подружитесь – он тебя просто боится. Не шуми и не хватай его, а веди себя тихо, тогда он скорее привыкнет.

Женька завороженно смотрит на кота, и понятно, что его первейшее желание – сграбастать Декстера в объятия и тискать, пока смерть не разлучит их. И хотя Люба понимает, что задушенный насмерть кот – не лучшая идея, нельзя позволять Женьке так поступать с животным, которое и так уже натерпелось свыше всяческих пределов, но у нее при виде рыжей мордочки с оранжевыми глазами возникает аналогичное желание.

Схватить и тискать, тискать… но нельзя.

В дверь позвонили, и Люба взяла Женьку на руки. Оставлять его наедине с беззащитным котом она не хочет.

«Сейчас» Леонид понимал буквально.

– О, так вы в полном составе решили меня встретить. – Леонид ухмыльнулся и достал из кармана игрушечного зайчонка. – А я тут шел к вам, а в парке встретил зайчика, он и говорит: ты идешь к мальчику Жене? Я говорю – конечно. А зайчик дал мне вот этого ушастого и говорит: ну, так это ему гостинец, я хочу, чтоб один из моих зайчат жил у него.

Женька заулыбался и прижал игрушку к себе.

– Смотри не обижай его и спать укладывай вовремя – он еще маленький. Будешь?

Женька кивнул, не в силах выразить переполнявшие его чувства. Настоящий сказочный зайчик – вот он, и в его руках зайчонок!

– Ну, показывай, где мой больной.

– Там! – Женька порывается слезть с материнских рук, но силы неравны. – Мама!

– Только не шуми, не пугай собачку.

Но Женька, одной рукой прижимая к себе нового зайца, второй берет за руку доктора.

– Интерн, покажите мне ванную.

Женька берет доктора за руку:

– Там!

Доктор моет руки, а Женька послушно ждет.

– Итак, где наш больной?

– В комнате. – Женька нетерпеливо топчется. – Сейчас покажу.

Доктор берет его за руку и послушно идет.

– А, так вот где наш больной! Ну, спасибо тебе, сам бы я ни за что не нашел. Поможешь мне?

Женька кивнул, распираемый ощущением собственной важности.

– Тогда стань вот тут и держи этот пакетик. – Леонид вручил малышу упаковку ватных тампонов: – Держишь?

– Ага.

– Смотри же, не урони.

Люба с удивлением наблюдала, как непоседливый Женька спокойно стоит рядом с доктором, и вид у него очень серьезный. Он молча наблюдает, как собаке меняют повязку.

– Заживление идет нормально, через пару дней можно попробовать вывести его на улицу. – Леонид берет из рук малыша пакет с оставшимися тампонами. – Спасибо, интерн, хорошая работа.

– У нас кисель. – Люба кивнула в сторону кухни. – И суп из красной фасоли.

– Если это предложение, то не откажусь. Я сегодня на сутках и уже зверски голоден. – Леонид уложил в сумку инструменты. – Руки только вымою.

Люба остается рядом с собакой.

Бруно вытерпел все, понимая, что его лечат. Сейчас просто хочется пить, и новый человек подает ему привычную миску, полную чистой воды. По части воды они с Декстером всегда очень привередливы, но эта вода идеально чистая. Бруно жадно пьет, а теплая рука гладит его.

– Ничего, все образуется, вот увидишь.

Бруно слышит успокаивающий голос, и ему хочется спать. Но и во сне он преследует Врага, чей запах отлично запомнил.

На кухне Люба застала Женьку с чашкой киселя в руках.

– Извините, похозяйничал. – Леонид присел на табурет у стола. – Я…

– Сейчас накормлю вас. – Люба достала тарелку. – Суп вполне удался, если вы ничего не имеете против острого. Я хотела спросить – как там Мила?

– Держится. – Леонид съел первую ложку и зажмурился от удовольствия: – Бог мой, это же очень вкусно! Я женюсь на вас. Если у вас есть бойфренд – я вызову его на дуэль.

– Хотела бы я на это посмотреть. – Люба хмыкнула, представив тощего Леонида в роли дуэлянта. – Так она в сознании?

– Пока нет. Мы погрузили ее в искусственную кому, чтобы организм смог справиться с последствиями ранения. – Он нахмурился: – Пуля прошла, задев правую лобную и теменную доли. По идее, больная должна быть мертва, но она жива и, похоже, выкарабкается. А вот станет ли она прежней – никто гарантировать не может.

– То есть?

– Ранения в голову вообще вещь опасная, но если задет мозг… даже если незначительно, прогнозов никто не даст. Медицине известны случаи, когда человек получал серьезное ранение – например, я смотрел видео, где чуваку в голову попала ветка – реально через половину черепа насквозь, – и он не просто выжил, но полностью оклемался! Нейронные связи восстановились, просто в обход поврежденных участков мозга. А известны случаи, когда человек получал не слишком значительный удар по голове – и превращался в овощ, или амнезия случалась.

– Я думала, амнезия – выдумка создателей душещипательных романов.

– Вот уж нет. – Леонид дохлебал суп и потянулся за чашкой. – Кстати, кисель отменный. Нет, амнезия – не выдумка, просто случаи нечастые, но – бывает. С Милой, правда, не знаю, как будет. Оперировал ее отличный врач, я бы сказал, лучший из всех, кого я знаю. Оборудование у нас новейшее, и починили Милке голову качественно. А вот как будет дальше – это от ее индивидуальных особенностей зависит. Но я ее знаю с шести лет и думаю, что она выкарабкается.

– Знаешь?

– Ну да. Вместе в школе учились, в одном классе. Мы оба из Торинска.

– И она всегда была такая деловитая?

– Она всегда была такая… самостоятельная очень. – Леонид отпил киселя и ощутил, что в мире все устроено правильно. – Ей с самого начала сильно не повезло – семья многодетная, очень пьющая. У нас была неплохая школа, и эту грязную свору в нее ни за что не приняли бы, но, на нашу беду, они жили практически через забор. Это была притча во языцех – семейство Клемпачей. Фамилия такая, и в каждой параллели всегда имелся свой Клемпач, а иногда и не один, – практически все они были второгодниками. Каждый из них, независимо от пола, был грязный, сопливый, тупой, агрессивный и воняющий помойкой. И все они альбиносы, как и их мать.

– Так у Милы это натуральный цвет?!

– Ну да. – Леонид вздохнул: – Пришлось обрить ей голову наголо перед операцией, хорошо хоть не я этим занимался, она же меня потом прибила бы.

– Надо же. Многодетная семья – это почти всегда отчего-то пьянка, нищета и грязь. И заброшенные дети. Но Мила выглядит нормально.

– Знала бы ты… – Леонид поморщился, вспоминая. – Это реально была грязная вшивая орава, объединенная белобрысыми шевелюрами и звонкой фамилией Клемпач. И все они едва могли читать – были в принципе необучаемы. Их жизненный путь тоже всегда был один и тот же: в десять лет их впервые задерживала милиция, в четырнадцать-шестнадцать уже первая ходка на «малолетку» – никаких условок, учитывая прежние подвиги. Ну а девочки еще и беременели в тринадцать-четырнадцать, увеличивая поголовье Клемпачей в арифметической прогрессии. Сделать с ними ничего было нельзя, их мамаша – горластая и тощая Тамарка, – чуть что, принималась истошно орать: она, дескать, мать-героиня и ей «положено». Папаша вообще никогда в вертикальном положении не пребывал – официальный, по крайней мере, потому что Клемпачи были друг на друга не похожи, не считая волос, объединяла их только мамашка и папашина фамилия, а чьи там были гены, не знала, наверное, и сама Тамарка.

– Ужас, фууу…

– Таких людей полно. – Леонид пожал плечами. – Соседство с ними неприятно, их избегают, но дети имеют право ходить в школу – и ходят. Так что Клемпачи были нашим наказанием, кармической отработкой, я бы сказал, и каждый год учителя и родители первоклашек с замиранием сердца ожидали, кому достанется «счастье» иметь в своем составе отпрыска Клемпачей. И когда именно в нашем классе в списке учеников ожидаемо оказалась эта фамилия, родительский комитет был против. Но все оказалось совсем не так, как обычно. Милка всегда отличалась от своей семейки: она была хорошенькой, спокойной девчонкой, очень аккуратной, училась отлично, обладала отменными способностями, прекрасной памятью и вообще была нормальной. Если бы не легендарная фамилия и белобрысая башка, она ничем не отличалась бы от остальных. Мы ее даже старостой выбрали, представь?

– Надо же, – Люба покачала головой. – В школе это важно.

– Важно. – Леонид вздохнул: – Нищета у этих Клемпачей была невероятная, но одно дело – нищета, а совсем другое – грязища. Одежды у них особо не было, но в школу требовалась форма: для девчонок это юбка в серо-белую клетку, обязательно белая блузка и черный или серый пиджак. Милке форму приобретал родительский комитет нашего класса. Ну, а моя мать, зная ситуацию, Милку очень жалела и, бывало, передавала для нее кое-какие вещи. У меня сестра старшая есть, вот ее шмотки и кочевали к Милке, мать еще приказывала – смотри же, отдай так, чтоб никто не видел, не смущай девочку! Милка не отказывалась, она всегда отличалась рациональным складом ума. Мать, кстати, варенье передавала для нее, а один раз мы ей сапожки зимние купили… ну, это так, чтоб ты понимала – мы дружили. Милка благодарила всегда и очень смущалась, но выхода у нее не было – она очень следила за своим внешним видом. Причем остальным ее братьям-сестрам тоже за счет школы покупалась форма, так они все равно ходили как оборванцы: грязные, вонючие, форму в тряпку превращали мгновенно – только не Милка! Всегда аккуратная, чистенькая, в тетрадках ни одной помарки, учебники как новые. Сама все для себя делала, а когда мы окончили школу, она просто уехала, и никто не знал куда – я так понимаю, свалила подальше от алкашей, по какой-то злобной случайности доставшихся ей в родственники, и с семейством своим отношений поддерживать не хочет.

– И я ее понимаю. – Люба внутренне содрогнулась, представив себя в такой ситуации. – Бедняжка…

– Ну да, не фонтан. – Леонид нахмурился, что-то вспоминая. – Но нам-то с матерью могла сказать! Хотя, когда она исчезла, Тамарка приходила, скандалила, дескать, мы знаем, куда Милка подевалась, а ей не говорим, хоть она родная мать, извольте видеть. Мать, надо же! Ну, моя мамка тогда тоже не сдержалась, так что Тамаркин ор насчет «яжемать» у нас не прокатил – она у меня, если ее достать, мягко говоря, не леденец на палочке, так что огребла тогда Тамарка по самые гланды. Милка знала, что делала, ничего не сказав, – Тамарка первым делом к нам и явилась.

– Ну, это понятно, переживала…

– О чем ты говоришь! – Леонид фыркнул. – Переживала она, как же, держи карман! Она просто надеялась, что Милка пойдет работать и будет деньги в дом приносить. Да, из всех детей только к ней Тамарка ходила на родительские собрания и сидела там в чистой одежде, трезвая, тихая, очень гордая – в нашем классе ее не ругали. Милку она выделяла из всех своих детей – у нее единственной была собственная комната. Переделанная из бывшей кладовки, с очень маленьким окном, убогая и темноватая, но своя. Милка там наводила чистоту и держала запертой, входить туда было запрещено всем под страхом смертной казни – Тамарка сама следила за тем, чтоб остальные волчата не ковыряли замок.

– То есть мать все-таки любила Милу?

– Ну, любила – это сильно сказано. Просто Милка была ей выгодна: когда требовалось пойти что-то потребовать от власти, Тамарка брала с собой Милку. Ее аккуратный благообразный вид навевал мысли о том, что такая большая семья, а вот же дети ухоженные и воспитанные… при этом о ней все отлично знали, но всякий раз при виде Милки велись. Она и правда была не похожа на остальных Клемпачей. Думаю, ее биологическим отцом был один из Тамаркиных собутыльников – спившийся интеллигент Гена Аполлонов. Одно время он преподавал в школе историю, но пьяный учитель – так себе тема, а пить он начал смолоду, так что из школы его попросили. Потом одно время заведовал клубом, пока и оттуда не поперли за пьянку, но его отцовство у Милки – это моя версия. Просто в той среде, которую создали вокруг себя Клемпачи, не могло быть нормальной наследственности – ну, разве что Гена Аполлонов, да. К тому же у Милки такой же, как у Гены, нос – маленький, тонкий, на мужском лице он выглядит смешно, а девочке в самый раз. И эта нижняя губа, а верхняя изогнута, как лук, – у Гены в аккурат такие же признаки, если бы кто-то взял труд присмотреться к его опухшей харе, а я в свое время присмотрелся. Но молчал: никому до этого дела не было, а я не сплетник.

– И всем было плевать на то, что там такой ужас происходит?

– Ну, когда я учился в школе – да, всем было плевать. Учителя так – булькали изредка, ну и детская комната милиции изображала деятельность, но правда в том, что управы на таких маргиналов тогда не было. Это потом уже соцслужбы принялись изымать из этой семейки детвору – рожали там все хором: и мать, и подросшие дочки. Даже одна из внучек оказалась беременной в одиннадцать, вот с нее-то и начались неприятности Клемпачей с государством, но ни меня, ни Милки тогда уже не было в городе.

– Но у Милы, по-моему, сейчас какая-то другая фамилия? Я квитанции заметила на столе… Соколова?

– Сокол – осталась от недолгого, но плодотворного брака.

– Это как?

– Она поступила учиться в здешний институт, на факультет радиоэлектроники или что-то такое, обслуживавший когда-то завод «Гамма» – он выпускал разные электронные штуки. В девяностых его распилили, корпуса продали, но институтик остался, специальность тоже никто не отменял, потому что преподавателей некуда было девать, вот Милка и выучилась там – бесплатно. Она, как оказалось, собрала перед отъездом все справки – ну, что из многодетной семьи, малоимущая. Годы хождений с мамашкой по кабинетам не прошли даром: она четко знала, что может выбить, и даже обзавелась рекомендациями. Ей дали направление на учебу, а горисполком все годы оплачивал ее проживание в общаге и трехразовое питание в институтской столовке. Она три года прожила в общаге, а потом в этом же институте подцепила Витю Сокола – парнишку с ДЦП. Я его знал и раньше, он встречался с девчонкой из нашего меда, в одном блоке со мной жила. Он приходил к ней, но потом у них что-то не заладилось, и он ходить перестал, но в городе я его встречал иной раз, мы здоровались, бывало, и поговорим о том о сем как знакомые. А потом он пропал – общие приятели сказали, что женился, но я понятия не имел, на ком, а видишь, как мир тесен. Витя ходил, прихрамывая очень заметно, и вообще был болезненный, но зато умный, юморной и компанейский чувак, очень интеллигентный. А лицо у него было… такое, как на картинах, где ангелов рисуют. Девки млели, несмотря на его хромоту. Жил он с мамой вот в этой квартире и Милку туда же забрал из общаги. Свекровь вроде бы очень была рада – и вот жить бы им, поживать, но, как на грех, через полгода после бракосочетания Витя Сокол с матерью ехали от тетки, материной сестры, которая живет в Привольном, и в рейсовый автобус, на который они, как потом выяснилось, едва успели, врезался грузовик. Причем водитель был не виноват – он просто умер за рулем, такое иной раз случается, и неуправляемый многотонный грузовик протаранил рейсовый автобус. Милкин муж и свекровь сидели сразу за водителем, на местах для инвалидов, и как раз туда пришелся основной удар. Они погибли мгновенно, хотя справедливости ради надо сказать, что там вообще была кровавая каша, из всего автобуса выжили четверо, и те не рады. Милка в том автобусе не оказалась по чистой случайности: она подхватила какой-то вирус, слегла с температурой, так что в гости, понятное дело, не поехала. А после похорон она оказалась хозяйкой вот этой квартиры, ну и мужнину фамилию оставила, конечно. Сокол – это тебе не Клемпач.

– Ужасно.

– Милка – стойкий оловянный солдатик, потому я уверен, что она будет в порядке. Мы ведь после школы связь потеряли, хотя и корешились, она меня не раз по химии подтягивала, ну и мамка моя ее любила и жалела, я уже говорил. А потом Милка уехала, никому ни слова не сказав, как в воду канула, и я, бывало, вспоминал старую боевую подругу, но узнать о ней было не у кого. Уж Клемпачи о ней точно ничего не знали, и хорошо. А пару лет назад иду я по набережной, навстречу пес вот этот вышагивает, и Милка за ним на поводке семенит. Ну, я очень рад был ее видеть, и с тех пор мы снова общаемся. Матери-то я сказал, но она никому ни звука, сама понимает: если прознает семейка, где блудная дочь обретается да какие хоромы имеет, то как пить дать примется «в гости» шляться, а Милке незачем это. Когда с собакой беда стряслась, Милка сразу ко мне приехала. Она боец – выкарабкается. Тут главное, чтоб полиция нашла того сукина сына, который все это с ней сотворил.

– А к ней можно зайти проведать?

– Вообще-то там охрана стоит, но я могу провести. Только смысла нет, она неконтактна.

– Я слыхала, что больные в коме все слышат. – Люба наблюдает, как Женька подбирается к конфетнице. – Я просто скажу ей, что звери у меня и я их не брошу, пока она не выздоровеет.

– Ну, тоже дело. Можно завтра утром, я сменяюсь с суток, в десять уже буду свободен, ты к этому времени приходи, и я проведу тебя к ней.

– Отлично. А собака…

– Бруно в порядке. Он молодой, сильный, его быстро привезли и хорошо прооперировали – все заживет, будет как новый, тут беспокоиться не стоит. Послеоперационное сечение абсолютно чистое, – говорят же, «заживет, как на собаке», ну так на этой собаке все заживает даже скорее.

Леонид ушел, обменявшись с Женькой крепким рукопожатием, от чего тот пришел в восторг, и Люба впервые подумала о том, что мальчику нужен отец. До этого вопрос с отцом не вставал, Женьке вполне хватало мамы и их небольшого домашнего мирка. Но Люба понимает: сын растет, и ему нужен отец.

Вот только ей не нужен муж, совершенно.

Зазвонил телефон, и Люба напряглась – звонит дядя Андрей. Снова будет задавать вопросы, на которые у нее нет ответов.

– Люба, тут такое дело… – Она слышит тревогу в голосе дяди. – С похоронами Надежды придется повременить.

– Почему?

– Понимаешь, детка… в ее организме обнаружено некое вещество, довольно редкое, которое… в общем, нужны еще экспертизы, так что дату похорон перенесем. Я скажу, когда можно будет ее забрать.

– Что происходит?

– Любочка, просто пойми: Надя не сама умерла. – Бережной явно расстроен разговором. – Она была убита.

Люба ошалело смотрит на телефон, словно это аппарат виноват в плохих новостях.

– Убита? – Она обнаружила, что Женька устроился на коврике рядом с псом, включил на планшете мультики, и пес, похоже, вполне доволен данным положением дел – они вместе заинтересованно пялятся в экран. – Кому могло понадобиться убивать ее, да еще при помощи какого-то вещества?

– Люба, я свяжусь с тобой позже, сейчас у меня совещание. – Бережной спешит закончить разговор. – Просто имей в виду, что все не так просто, и в ту квартиру пока не ходи, мы ее опечатали. Ты ничего оттуда не забирала?

– Нет.

Люба вспомнила картину, которая так и осталась лежать в багажнике, и решила, что это не имеет значения.

– Ладно. Все, Любочка, держись. Не хочешь в гости приехать? Будем очень рады вас видеть.

– Пока никак, у меня собака тут…

– Да, я помню. Ну, ладно, что-нибудь придумаем.

Люба смотрит, как Женька обнимает пса, и думает о том, что убийца Нади и тот, кто попытался убить Милу, – один и тот же человек, и единственные настоящие свидетели – собака и кот.

Но убийца вполне может счесть, что и они с Георгием опасны.

7

– Вещество, которое использовал убийца Надежды Рудницкой, – то же, что найдено в крови Миланы Сокол. – Реутов полистал страницы отчета. – Расчет был на то, что токсикологию, кроме стандартных маркеров, делать никто не станет – и не стали бы, если бы Люба не рассказала о нападении на Милану.

– Думаю, чувак очень удивился, когда понял, что жертва выжила после нападения. – Виктор открыл холодильник в поисках пива. – Иди сюда, моя сиротка. Одна осталась, тебе тут страшно и холодно.

Он достал последнюю банку пива и огляделся в поисках кружки.

– Дэн?

– Я пас, пей сам. – Реутов не был фанатом пива, и приятель это знал, но банка последняя, и предложить половину было в правилах Виктора. – Кто я такой, чтобы становиться между вами.

– Да, эта крошка – последняя, надо послать кого-то за пивом.

– Ну, так стажера пошли, у Семенова их там десяток сидит, словари лопатят, бедолаги.

Они засмеялись. Капитан Семенов славился на все управление своей страстью к грамматике и безжалостно гонял стажеров, пишущих отчеты с кучей разнообразных ошибок. Семенов язвительно и очень смешно разносил своих безграмотных рабов, насмехался над их формулировками и требовал переделать, при этом пользоваться компьютерами и текстовым редактором запрещал. Стажерам выдавался набор школьных учебников и словари, и они, проклиная свое беззаботное детство, проведенное за игрой в доту и контрстрайк, вручную составляли отчеты, удивляясь многочисленным грамматическим открытиям, которые дарили им словари.

Польза, конечно, была – это признавали все. В отделе постепенно исчезли объявления типа «Кто нашол ножек с перломутровойручькойпрозьба вернуть в кабинет 206». Семенов был весьма острым на язык и, обнаружив подобное объявление на доске внутренних объявлений, мог разыграть целое представление в лицах, повествующее о времяпрепровождении несчастного бывшего двоечника в средней школе. Остальные ржали, про себя осознавая, что не стали объектом подобного разбора лишь по причине меньшей рассеянности.

И кое-кто из сотрудников, правильно оценивая свои возможности, втихаря завел себе на полке словарь.

Начальство посчитало, что у Семенова явный педагогический талант, поэтому работу со стажерами поручили ему. Миновать капитана при распределении стажеров по отделам стало невозможно, и это добавило головной боли начальникам отделов, потому что все характеристики, которые они составляли после прохождения стажерами практики, тоже шли через неугомонного капитана. И тут уж никакие «перломутровыеручьки» не катили, поскольку Семенов считал, что полиция должна вызывать уважение у граждан, а не гомерический хохот пользователей соцсетей при выкладывании очередного безграмотного шедевра в виде протокола, и под общие стенания остальных сотрудников продолжал упорствовать в своей ереси.

Конечно, если бы не Бережной, капитана давно бы сместили – далеко не всем нравилось, как он лютует по поводу грамматики, – но генерал тоже считал, что полиция должна вызывать уважение.

– Напиши Семенову, пусть пошлет какого-нибудь салагу за пивом. – Виктор вылил остаток содержимого банки в кружку и сделал глоток. – Тут надо копать в направлении – кому выгодно. Ну, допустим, племянница генерала была барышней вполне определенного свойства: квасила, регулярно устраивала шумные посиделки, к ней вечно шлялась какая-то шантрапа, из-за нее соседи не могли поставить на подъезд дверь с кодовым замком, и ее визитеры, да и просто обычные прохожие превратили подъезд в отхожее место… В общем, Надежда Рудницкая вела антиобщественный образ жизни, так что пока можем предположить, что она кого-то просто достала. Кстати, сестрица ее вообще другая. Вот как дети, выросшие в одной семье, в одинаковых условиях, – и такие разные. Принципиально разные, я бы сказал.

– Внешне похожи.

– Были похожи, Дэн. Вот это точнее – были похожи. – Виктор допил пиво и с сожалением заглянул в пустую кружку. – В детстве, подростками – скорее всего – были похожи вообще как двойняшки, разница-то между ними меньше года. Но потом в какой-то момент их пути разошлись, и по итогу Надежда выглядела лет на десять старше Любы. Допустим, кто-то убил ее, потому что она достала соседей. С натяжкой, но – допустим. То есть имеется какой-никакой мотив. Но кому могла помешать тихая, интеллигентная Милана Сокол?

– Не знаю. – Реутов изучает картотеку. – Работает на аутсорсинге: обслуживает сервера, она технарь. Чинит поломки, меняет сгоревшие детали, окончила наш радиотехнический институт пять лет назад – когда-то он выпускал специалистов для местного завода. В статусе вдовы. Помнишь то жуткое ДТП на трассе, недалеко от Привольного? Мы с тобой еще в старом отделе работали.

– Когда водила умер от инфаркта и грузовик, потеряв управление, врезался в рейсовый автобус?

– Да, это. – Реутов бросил в чашку пакетик с чаем. – В том ДТП погибли муж Миланы и свекровь, и эта квартира досталась ей.

– Ну, вряд ли она причастна.

– Она и не причастна, это случайность. Но я копнул, и оказалось, что в девичестве гражданка носила фамилию Клемпач, и вот родня у нее весьма красочная. Восемнадцать детей у мамаши-героини, и все, как один, кроме нашей фигурантки, – рецидивисты. Шестеро уже покойники… племяши тоже по зонам, кто постарше. Да, семейка та еще. Ну, парни тут – Саша, Ваня, Коля, Игорь и далее – ничего примечательного. И в процентном соотношении парней в семье было меньше, и преступления они совершали незатейливые: злостное хулиганство, воровство, разбой. Никаких извращений, короче, все просто, как ножка стула: украл, выпил – в тюрьму. Зато девчонок было с избытком, и имена им давали – закачаешься, и преступления у них, можно сказать, на почве страсти. Вот слушай: Карина Клемпач – квартирные кражи, сводничество. Кристина Клемпач – проституция, сводничество. Есения Клемпач – торговля наркотиками, скупка краденого. Аурелия Клемпач – нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, организация преступной группы… Да, эта милая барышня выйдет лет через пятнадцать, тут умышленное убийство. Есения, Аурелия – где они такие имена брали? Каролина Клемпач – проституция, вовлечение в занятия проституцией несовершеннолетних. Марианна Клемпач – проституция, скупка краденого, растление малолетних: дочку свою, одиннадцатилетнюю Ренату Клемпач, по сходной цене гражданам напрокат сдавала, пока та не оказалась беременной… Изольда… а, эту убила как раз Аурелия, что-то девочки не поделили. Изабелла – мошенничество, надо же, и хватило мозгов! Янина…

– Дэн, прекрати. – Виктор содрогнулся от отвращения. – Это какой-то паноптикум, цирк уродов! Я бы таким «героиням» зашивал героическое место, чтоб не плодились.

– Или принудительная стерилизация. – Реутов поморщился. – Это же надо суметь – родить восемнадцать детей, семнадцать из которых – тупо преступники. И их дети тоже.

– Династия, однако. – Виктор пожал плечами: – Неудивительно, что наша потерпевшая сбежала от них, поменяв пароли и явки. Меня другое удивляет…

– Как она в такой кислотной среде выросла нормальной? – Реутов закрыл страницу картотеки и потянулся. – Ну, так в семье не без урода, Вить. Вот в данной семейке она и оказалась штатным уродом, как ни странно это звучит.

Открылась дверь, и на пол, звякнув, опустился пакет. Дверь закрылась, Виктор удовлетворенно ухмыльнулся:

– О, пивко. Выдрессировал их Семенов. Будешь?

– Нет, я чаю. – Реутов листает отчет. – Значит, так. Вещество использовалось когда-то спецслужбами, и сейчас его не выпускают.

– Но у киллера оно было.

– Как видишь. – Он включил чайник. – Не стыкуются эти два нападения. Ничего общего не было у барышень. Ну, кроме места проживания. Они не общались, имели разный круг интересов, никаких общих знакомых – кроме соседей, безусловно. Согласно данным, предоставленным оператором сотовой связи, они никогда не созванивались, не обменивались эсэмэсками, в списке контактов друг у друга не значатся.

– Кроме того, что потерпевшая Сокол не раз и не два спускалась к Рудницкой и между ними происходили довольно громкие перепалки относительно ночного шума из квартиры последней или загаженной лестницы. Но этим может похвастаться практически любой из тамошних жильцов, кроме глухой старушки из восемнадцатой квартиры. Такие скандалы никогда не происходили тет-а-тет. Обычно, заслышав возбужденные голоса, другие соседи присоединялись к веселью.

– Да, племянница у генерала весьма колоритная девушка.

– Была. – Виктор открыл бутылку пива и с удовольствием отхлебнул. – Вот ты не думал, как так вышло – мы с тобой впервые услышали о том, что у Михалыча есть племянницы? Родные племянницы, заметь! При их с Дианой гостеприимстве, когда на дачу приглашаются все близкие, племянниц там никогда не было, даже упоминания о них! Ну, ладно Надежда, дама весьма определенного свойства, но Люба – приятная во всех отношениях девушка, очень респектабельная, приветливая, воспитанная, аккуратная, что с ней-то не так?

– Вить, я даже спрашивать не хочу. – Реутов побарабанил пальцами по столешнице, обдумывая слова напарника. – Значит, была какая-то причина. Я поинтересовался… осторожно так, знаешь. Сестра Бережного, Нелли Рудницкая, умерла много лет назад от скоротечного рака, оставив мужу двух девочек-погодков. На момент ее смерти Надежде было девять, Любе – восемь. Это все, что известно, и если для генерала данная тема болезненная, кто я такой, чтоб ее ковырять.

– Да так-то оно так…

Конечно, они не станут спрашивать у Бережного, но оба понимают, что рано или поздно тема его родственных отношений с сестрой и племянницами все равно всплывет.

– А папаша барышень жив?

– Жив, но у него второй брак, жена моложе на много лет, и пацану от нее восемь. Похоже, с дочками он не общался.

– Высокие отношения. – Реутов прикинул, что должно произойти, чтобы он не захотел общаться со своей дочкой, и по всему выходило: бывший шурин генерала – просто козел. – Хуже всего, когда в деле замешаны родственники.

– И не говори… – Виктор допил пиво и вздохнул: – Осмотр квартиры Надежды ничего не дал. Пыль, грязь, пустые бутылки, несколько пакетиков «травки», таблетки, состав которых еще уточняется, но зуб даю, что там наркота. И куча картин, большинство из них здоровому человеку нарисовать и в голову не придет: горы трупов, гнилое мясо там, кладбища, детские трупики, какие-то чудовища. Ощущение, что барышня не канабис воскуряла, а ЛСД принимала.

– Да, может, и принимала. – Реутов полистал страницы отчетов. – В ее организме обнаружены следы разнообразных веществ. Вот допрос сожителя, который был с ней на момент смерти: некто Тарасов, тоже типа художник, говорит – знакомы с детства, он и Любу знает, хотя вряд ли та его помнит. Он показал, что Надежда в момент смерти выходила на лестницу – кто-то пришел, постучали в дверь, а они оба находились под действием наркосодержащих препаратов. Сам он был не в состоянии даже подняться, и открывать пошла Надежда. По его словам, вернулась она довольно быстро – он вроде как слышал звук открывающейся двери, но в комнату она не зашла, а он был практически в отключке. И когда утром вышел в коридор, то обнаружил мертвое тело. В котором часу приходил визитер, он даже приблизительно сказать не может, но божится, что за окном было уже темно. Патологоанатом определил время смерти между двумя и тремя часами утра. Или ночи, наверное. Но ссоры не было, иначе соседи бы что-то слышали.

– Ловко. – Виктор взял у Реутова отчет. – Пришел ночью, постучал в дверь – знал, что откроют, потому что в квартиру вечно шлялись все подряд. Надежда вышла, и там ее ждал убийца. Но она не оказала сопротивления, поскольку находилась в таком состоянии, что с ней можно было что угодно сделать: при той концентрации алкоголя и наркотиков она, скорее всего, даже не поняла, что происходит.

– Или знала убийцу.

Они снова принялись изучать документы.

– Осмотр квартиры пострадавшей Сокол тоже ничего не дал. – Реутов потянулся за пивом. – Официально она работает на техническом обслуживании компьютерной техники – ремонтирует серверы, компьютеры, ну и прочее. Не знаю, что за суммы платят за такую работу, но заметь: ремонт у нее в квартире очень дорогой, как и мебель, – натуральное дерево, ручная работа, не серия из ДСП. Косметика лучших французских фирм, сумочки от брендовых производителей, обувь явно куплена в Италии. Корм для животных тоже лучший, документы на них – родословные там, ветеринарные справки – все в наличии, судя по загранпаспорту, она регулярно летала в Европу, причем зверей брала с собой. Но круг общения выяснить будет непросто, ясно одно: никого из Клемпачей в нем нет.

– То есть с семейством она порвала окончательно?

– А ты сам бы захотел общаться с такими родственниками? – Реутов вспомнил лица из картотеки и внутренне содрогнулся. – Но какими бы ни были родственники, в данном случае они тут ни при чем. У них нет денег на такую роскошь, как киллер, да и выяснить, где живет сестра, это тоже надо уметь, ведь много лет прошло, а фамилию она поменяла. Я бы не смотрел в ту сторону, криминальный клан Клемпачей виновен много в чем, но они точно не пытались убить Милану. Скорее всего, они о ней давно позабыли. Зато меня интересует источник доходов нашей барышни. Ремонтами серверов такую жизнь не оплатишь.

– Думаешь, занималась чем-то незаконным? Смотри-ка, а на нее еще и машина зарегистрирована! Пожалуйста, светло-зеленый седан «Тойота».

– Машина? – Реутов вскинулся. – Вот машину мы и пропустили, надо выяснить, где потерпевшая ее ставит, и осмотреть. Но я склоняюсь к тому, что следы незаконной деятельности смысла нет искать, – после того, как она сумела вырваться из объятий родственников-маргиналов, она бы ни за что не сделала ничего, что могло бы привести ее в тюрьму. Нет, Витек, тут что-то другое. И, возможно, именно это привело ее на больничную койку.

– Ее телефон до сих пор у экспертов. Что-то долго возятся с ним.

– Пора поторопить. – Реутов поднялся. – Ладно, съезжу я еще раз на квартиру пострадавшей и про машину расспрошу у соседей. Что-то мы упускаем.

– А я поеду к экспертам. – Виктор сунул в карман банку пива. – Подбрось меня на Бочарова.

Реутов тщательно собрал документы и спрятал их в сейф. Кабинет, конечно, всегда заперт, но многолетняя привычка не оставлять в открытом доступе ничего, что может заинтересовать посторонний глаз, осталась неизменной.

– Поехали.

Им скоро надо доложить о результатах Бережному, и генерал ждал новостей.

* * *

Когда зазвонил телефон, Георгий заканчивал проект, с которым его так торопил клиент.

Он ждал звонка, хотел, чтобы Люба позвонила – но сам звонить не решался. Он не хотел навязываться, не хотел, чтобы она подумала, будто он посягает на ее личное пространство.

К тому же сам Георгий пребывал в полнейшем смятении. Находка в спальне его озадачила. Он снова думал о матери и не понимал, почему все так вышло.

И поговорить об этом не с кем.

Но он нанял бригаду строителей и купил обои для гостиной, подумывая о том, чтобы самому их наклеить.

На кухне бригада бравых парней крушила стены – они собирались не то укладывать кафель, не то сжечь квартиру дотла, что было, наверное, неплохой идеей, учитывая въевшуюся грязь и слой никотина. А Георгий решил, что обои наклеит сам, даже скачал из Интернета несколько роликов на данную тему. Он хотел сам наклеить обои не из соображений экономии, а просто потому, что это занятие отвлекало его от ненужных мыслей и желания покурить.

И тут позвонила Люба:

– Привет.

– Привет. – Георгий торопился отослать клиенту выполненную работу и щелкал по клавиатуре, придерживая телефон плечом. – Как дела?

– Ничего, лечимся. – Люба засмеялась. – Правда, Женька переселился на собачью подстилку, и они втроем смотрят мультики.

– Ну, тоже дело. – Георгий представил, как собака и кот заглядывают в монитор, следя за сюжетом, и улыбнулся. – Что-то случилось?

– Ничего не случилось. – Люба вздохнула: – Я к Миле в больницу хочу поехать. Может, ты не против составить компанию?

– Охотно. – Георгий поднялся и направился в пока еще уцелевшую ванную. – Куда подъехать?

– Ты мне скажи, откуда тебя забрать.

Георгий испуганно огляделся – разруха в его квартире поражала, и если Люба это увидит… Он даже приблизительно не хотел, чтобы это случилось.

– Я… – Георгий лихорадочно соображал, как поступить. – Кияшко, одиннадцать – это…

– Я знаю, где это. – Люба засмеялась. – Я уже выезжаю, если что. Так что я…

– Я тут ремонтом занялся, обои думаю наклеить. – Георгий и сам не знал, зачем это сказал, но надо же что-то говорить. – И я…

– Какая квартира? Я поднимусь.

– Пятьдесят шестая, третий этаж.

Георгий беспомощно огляделся и махнул рукой – ну, вот так оно и будет. Все равно лучше, чем вчера, когда он вошел и ощутил, что это просто грязная нора, а не жилище, и так жить он больше не хочет.

При ремонте всегда беспорядок, а новая белоснежная посуда, вынесенная из кухни, – вот она, и тут придраться не к чему.

– Ого, ты дверь не запираешь. – Люба невесть откуда взялась, он не слышал, как вошла. – Да у тебя тут полным ходом работа кипит!

Она вошла, огляделась.

– Наклеишь обои – а потом полы циклевать?

– Полы?!

– Ну да. Надо ободрать эту уродскую краску и паркет лаком покрыть. При этом вся пыль на обои осядет. – Люба поскребла ногтем подоконник. – Это убожество тоже надо вынести и поставить пластик, с нормальным подоконным блоком. Обои ты взял, конечно, хорошие, моющиеся, но под них шторы надо шить, готовые не подберешь, так что ткань выберем вместе, вы, мужики, ничего в этом не смыслите, а портниха у меня есть, работает быстро и качественно, сведу тебя с ней. А здесь что?

Георгий не успел остановить Любу, и она уже в спальне отца.

– Чего ты с маленькой комнаты не начал? Ну, хоть обои ободрал… Отвратные были обои, надо сказать.

Георгий понимает: надо бы показать Любе найденные предметы и спросить совета. Эта тема настолько тягостная для него, что ему обязательно надо проговорить все, и он решился:

– Люба, я тут хотел посоветоваться…

Эта чужая девушка очень упорядоченная и уравновешенная. Она молодая, но сумела построить свою жизнь гораздо лучше его самого, и если кто и даст ему дельный совет, то только она.

– Ты же должен понимать, что ушла она не из-за тебя. – Люба взяла Георгия за руку. – Ты был ребенком, а у родителей какие-то свои отношения, на которые ты никак не мог повлиять. И вопрос, почему она оставила тебя, на самом деле имеет много ответов, но верный лишь один: у нее не было достаточного материнского инстинкта. Ни одна нормальная мать не бросит своего ребенка, это я тебе говорю и как мать, и как психолог. Хуже всего то, что дети вынуждены расхлебывать неудачные родительские решения, иногда всей своей жизнью. Почему ты не нашел себе женщину после смерти отца?

– Потому что в любой момент можно ее потерять. – Георгий вздохнул: – У человека можно все отнять.

– И что у тебя отняли? – Люба внимательно смотрит ему в глаза. – Перечисли, пожалуйста. Ну, кроме ухода матери.

Георгий задумался. После ухода матери его жизнь изменилась – но не внешне. Просто радость ушла и больше не возвращалась.

– Остальное ты сам позволил отнять у себя. – Люба ткнула Георгия кулачком в грудь: – Понимаешь? Ты ведь мог построить все по-другому, и у тебя бы получилось, но ты сам себя запер в этой квартире и не дал себе ни единого шанса. Ты боишься боли, которую могут причинить люди, боишься потерять, еще не найдя, – потому что по итогу ты боишься жить. Но ты уже не ребенок, и пора начинать жить. А жизнь – это и боль в том числе, но радости всегда больше. Есть вещи, которых мы никогда не ждали, но нам приходится их принять. В жизни много того, чего мы не хотели бы знать вовсе, но нам приходится их затвердить назубок. И есть люди, без которых мы не можем жить и быть счастливыми, но мы должны их отпустить. И если этого не сделать, нельзя двигаться дальше.

– Да ну…

– Вот тебе и «да ну». – Люба фыркнула. – Давай так: я буду перечислять то, что у тебя есть, и то, чего у тебя нет. И ты увидишь, что список обнадеживающий.

– Ладно.

– Ну, начали. – Она принялась загибать пальцы: – Ты молодой здоровый мужчина. У тебя есть образование, жилье, работа. У тебя полный набор конечностей, ты не слепой, не глухой. Ты родился не в африканском племени и не имеешь аллергии на кошек. Ты свободен в своих решениях и поступках. Ты не склонен к полноте, не импотент и, несмотря на годы затворничества, умеешь общаться и делать выводы, а более того – способен измениться.

– И что?

– А то. – Люба снова принялась загибать пальцы: – У тебя нет, например, ДЦП. Нет инвалидности, нет склонности к насилию. У тебя нет оравы ненужных людей вокруг, нет раздражающих соседей, ненужных родственников, нет маниакальных психологических состояний, ты не ходишь во сне. Ты по-прежнему совершенно свободен, и твоя жизнь принадлежит только тебе. А бояться заводить, например, отношения просто потому, что может не получиться и будет больно, – это все равно что бояться дышать, потому что следующий вдох может стать последним.

– Ты утрируешь. – Георгий вдруг почувствовал, что сердится. – Насмехаешься?

– Самую малость, но я предлагаю тебе подумать над моими словами. – Люба критически оглядела его. – Гардероб тоже поменяй, такое носить нельзя.

Георгий озадаченно оглядел себя: штаны, рубашка, куртка-ветровка, что ж еще?

Но он покорно поплелся за Любой, подхватив по пути рюкзак.

8

– Вы ничего не делаете!

Реутов слышит крик женщины, спускаясь по лестнице. Конечно, никто не приходит в полицию, когда счастлив, но все-таки подобный крик – нечто из ряда вон.

– Женщина, я вас сейчас в клетку посажу, если не прекратите хулиганить!

Реутов ускорил шаги. Его подчиненные знали, что он не терпит грубости по отношению к посетителям или задержанным. Если человек так кричит, то он находится в состоянии тяжелой душевной смуты – что-то скверное произошло, а грубость может только усугубить положение.

Дежурный сержант толкал к выходу полноватую женщину лет сорока.

– Сказано – по месту жительства обращайтесь! Тут центральное управление, никто вами заниматься не будет.

– Отставить! – Реутов смотрит на растрепанную посетительницу и понимает, что нужно действовать прямо сейчас. – Что стряслось?

Сержант заполошно отдернул руки от своей жертвы, а женщина взглянула на Реутова и вдруг заплакала навзрыд.

– Никто не хочет помочь… говорят – ищем. Сначала ждали, чтобы принять заявление, но я же знаю, что не мог он вот так уйти – и даже не позвонить, невозможно, только не Кирилл! А теперь… никто ничего не делает, следователя никогда нет на месте, никто ничего не может мне сказать!

– У вас пропал сын?

– Да, я тут фотографии принесла… ему двадцать два года, а потому сказали: да загулял где-то парень, найдется. Но вы поймите, Кирюша очень домашний мальчик, он никогда бы…

– Давайте вот что сделаем. – Реутов достал телефон. – Сейчас к вам выйдет сотрудник, его зовут Виталий Андреевич Семенов. Капитан Семенов, да. Вы пойдете с ним и все ему расскажете, напишете заявление, если будет нужно, и мы сделаем все, чтобы вам помочь.

Реутов повернулся к застывшему с почтительно-испуганным выражением лица сержанту:

– Вызови сюда Семенова и скажи, что я распорядился, пусть занимается вместе со своими архаровцами, самое для них дело.

Понятно, что дело глухое – крайне редко пропавшие без вести находятся, и еще реже они находятся живыми. Но Реутов понимает, что матери парня сейчас нужно участие, ощущение того, что она не одна посреди своей беды, а стажерам капитана Семенова полезно будет оторваться от словарей и получить опыт разыскной работы.

– Вот сержант вам водички принесет. – Реутов хмуро зыркнул на дежурного, и тот попятился в сторону кулера. – Вы успокойтесь, капитан Семенов сделает все возможное, чтобы вам помочь.

Реутов думал о том, как хорошо, что Катюшке только полтора года и она никуда не может сама уйти и пропасть, находясь под неусыпным вниманием матери и двух чередующихся нянь. Но она же вырастет, и что он почувствует, если вдруг она в какой-то момент вот так уйдет – и не вернется?

«Даже думать не хочу об этом. – Реутов внутренне содрогнулся. – Такого никогда не случится».

Но он лучше других знал, что плохое иногда случается, и люди обычно оказываются не готовы к такому повороту, искренне считая, что беда – она где-то там, у других, далеких и незнакомых, а с ними уж точно никогда ничего подобного не стрясется. Но правда в том, что беда – барышня бесцеремонная и заявиться может абсолютно в любой дом, незваная, и от этого еще больше страшная.

И вряд ли парень по имени Кирилл жив, хотя надежда есть всегда, и Реутов искренне желал, чтоб неведомый Кирилл нашелся. Тогда он не поленится и сам оттреплет паршивца за уши, даром что ему двадцать два года.

Посетительница взяла из рук сержанта пластиковый стаканчик с водой.

– Спасибо…

– Как найдется, первым делом ремня ему всыпать. – Сержант вздохнул, снова покосившись на Реутова. – Пацанва сейчас балованная.

– Нет, что вы, Кирюша… он совсем не такой, потому я беспокоюсь!

А лучше б был «такой», подумалось Реутову. Потому что именно домашние дети чаще других попадают в беду – просто не умеют выживать в городских джунглях. Они доверчивые, распахнутые миру, все эти домашние мальчики и девочки, которых растили в любящей семье, ограждая от пагубного влияния улицы, где хулиганье и наркоманы. Такие дети не видели зла и не верят, что с ними может случиться что-то плохое, ведь они такие умные и опытные, столько игр сыграно, столько уровней пройдено, и в соцсетях такие рейтинги не просто же так! А зло – оно где-то там, мама его просто придумала, чтобы ограничить свободу уже окончательно выросшего чада.

А потом их находят, растерзанных до неузнаваемости, и последнее, что они испытали в своей жизни, помимо боли, – невероятное изумление. Как же так вышло? Ведь с ними не могло такое произойти, это невозможно! Такое происходит где-то далеко, с кем-то другим, но не так, не с ними!

И сожаление. Оказывается, мама была права, все время права. Но исправить что-то уже поздно, и смерть уводит с собой. Ведь убить – это так легко, часто хватает доли секунды, но смерть занимается грабежом в особо крупных размерах, потому что, уводя с собой человека, вместе с ним всякий раз забирает целый мир. А у оставшихся все идет прахом – и годы, что ребенок рос, купаясь в родительской любви и заботе, оказываются потерянными, потому что он ощутил себя бессмертным и принял неверное решение. Или оказался не в том месте не в то время.

Понятно, что никто никого и не искал – там, по месту жительства.

Раньше Реутов, торопясь, прошел бы мимо – пусть бы сержант сам разбирался, но с тех пор, как родилась дочь, он стал по-другому ощущать некоторые вещи и все, что касается детей, воспринимал острее. И пусть неведомому Кириллу не полтора, как его Катюшке, а двадцать два года, но для матери он все равно ребенок, ее мальчик, и так будет всегда.

– Что тут…

– Привет, Виталий.

Они с Семеновым сегодня еще не виделись – тот совсем застрял в своих педагогических изысканиях, но Реутов признавал: такая работа тоже нужна, и если у Семенова получается муштровать стажеров – значит, пусть занимается, остальным меньше головной боли. Семенов был отличным оперативником, потом – таким же отличным следователем, очень педантичным, не пропускающим ничего. Именно такого наставника не хватает многим, кто идет служить в полицию, и Реутов был доволен тем, что Семенов взвалил на себя эту обузу со стажерами.

– Привет. – Семенов вопросительно посмотрел на приятеля: – Что тут?

– Вот, помоги человеку. – Реутов жестом пригласил посетительницу присоединиться к разговору. – В виде исключения. Сын пропал у гражданки, а в отделе по месту жительства, сам понимаешь…

– Сделаем. – Семенов, похоже, ничуть не удивился такому повороту дела. – Пройдемте, гражданка, со мной, будем оформлять бумаги. Не надо плакать, мы сделаем все, чтобы найти вашего сына.

Они ушли – прямой, с военной выправкой Семенов, и всхлипывающая посетительница. Реутов повернулся к дежурному:

– Ты, если видишь, что такая ситуация, хоть постарайся вникнуть, а не выпроваживай человека. – Реутов всегда говорит спокойно, его раздражение никогда не проявляется через крик, но сержант все равно попытался встать по стойке «смирно». – Перестань кривляться, мы тут не в армии. Просто, если видишь, что человек потерял руль управления собой, не гони взашей, а позвони мне или Семенову и посоветуйся! У самого детей нет, что ли?

– Пацанва сейчас такая…

– То другое, а тут мать пришла – не домой к тебе, заметь, а сюда, за помощью, – а ты ее выталкивать принялся.

– Виноват…

– Ну, то-то, что виноват. – Реутов покачал головой. – Учишь вас, учишь… У человека беда случилась, куда ей идти, как не к нам? Самой по подвалам бегать, чтоб помимо пропавшего парня мы и труп мамаши получили висяком? Это же мать, она не остановится, не поможем ей – она сама искать будет, ты понимать должен этот момент!

– Да ведь если сам не пришел за четыре дня, то вряд ли живой.

Сержант сейчас сказал то, что Реутов и сам понимал, но он также знал, что надежда всегда есть. Пусть маленькая, но ведь иногда находятся – живые, почти здоровые, просто малолетние безголовые эгоисты.

– Вообще не факт. Ладно, чтоб больше не допускал таких ситуаций.

– Так точно.

Реутов увидел спускающегося по лестнице напарника.

– Ну, что?

Они вышли на улицу и направились на служебную стоянку.

– Какое-то видео было в телефоне пострадавшей Сокол. – Виктор достал из кармана банку пива. – Удалено примерно в то время, когда случилось первое покушение.

– Тонко. – Реутов завел двигатель и сдал назад, выезжая. – Просто забрать телефон – и мы заподозрим, что дело в нем, а так просто стер то, что надо было стереть, и оставил аппарат в квартире. И если бы не обстоятельства, если бы Люба не притащила кота…

– …то Милана Сокол умерла бы смертью, очень смахивающей на естественную, дело было бы закрыто, и концы в воду. – Реутов покачал головой, снова выстраивая в уме цепочку случайностей. – Если бы не умерла Надежда Рудницкая, Люба не пришла бы в ее квартиру, не познакомилась бы с Миланой. Если бы Надежда не была племянницей генерала, никто бы не стал глубоко копать смерть пьянчужки, выглядящую как обычная остановка сердца от непомерных возлияний. И Люба не потащила бы кота наверх, не застала умирающую Милану, не вколола бы ее дозу адреналина… Какой нормальный человек таскает с собой ампулу адреналина и шприц? А у Любы он был.

– Все дело в коте. – Реутов засмеялся: – Люба попала в квартиру Миланы, потому что принесла кота.

– Именно. – Виктор нахмурился: – Как кот попал на лестницу, если дверь квартиры Миланы была закрыта?

– Что?

– Дэн, это очевидно. – Виктор отхлебнул пива и откинулся на сиденье. – Убийца, уходя, дверь за собой закрыл. Не запер, но закрыл, и дверь там тяжелая, Люба права: даже такой крупный кот сам ее открыть не мог, и уж точно не смог бы закрыть. Но Люба сказала: «Я увидела на лестнице кота». И этот… Георгий – тоже подтвердил, что кот спускался. При этом куда подевался убийца? Мимо работающего Георгия и Любы он не проходил, а Люба божилась, что наверху кто-то был. Она взяла кота, поднялась – и никого не застала. И в связи с этим возникают вопросы: куда подевался убийца? Как кот попал на лестницу?

– С котом просто: он мог выскочить, когда убийца выходил. Раненая собака ничем не могла помешать преступнику, и он это знал. А на кота он вообще внимания не обратил, выскочил тот на лестницу – да и бог с ним. – Реутов повернул с проспекта в сторону Уральских казарм. – Этот сукин сын вообще не думал, что станет с животными, если он убил хозяйку. Вот только из-за этого мы его возьмем!

– Ну… не из-за этого, но в том числе.

Реутов возмущенно фыркнул.

Большинство граждан, которые стали жертвами преступлений, каким-то образом сами навлекли на себя беду – конечно, никто не имеет права их за это убивать, но вот взять, к примеру, генеральскую племянницу Надежду – тот образ жизни, который она вела, не мог не привести к печальному финалу. Не сейчас, так потом, не киллер с редким ядом, так пьяный собутыльник с ножом или тупым тяжелым предметом, или пошлый цирроз – так или иначе, до старости она бы не дожила. Или Милана… черт знает, что с ней не так, но удаленное из телефона видео свидетельствует, что она либо оказалась не в том месте не в то время, либо сама сунулась во что-то опасное.

Но ни кот, ни пес не виноваты ни в чем. И они полностью зависели от своей хозяйки, особенно раненая собака.

– Люба молодчина, конечно, – чувствуется порода. – Виктор вздохнул: – Надо бы к ней наведаться, вид у ней не так чтоб сильно денежный, может, помочь чем надо.

– Генерал…

– Да наш генерал, похоже, не торопится. – Он выглянул в окно. – Вот тут меня высади, я к матери заскочу, дальше на такси. В этом как раз вся загвоздка: Михалыч, а уж тем более его Диана – люди очень отзывчивые, а тут шутка ли – целых две племянницы. И не какие-то там седьмая вода на киселе, дочки родной сестры – а мы их никогда не то что не видели, но и не знали о них! Видимо, что-то там в семье случилось, и генерал теперь все равно расскажет – придется ему, раз его племянницы тут замешаны. Но торопить незачем, а заглянуть к племяннице нужно. Я так понимаю, она одна с ребенком, а тут собака – кормить, лечить… собака, там один корм стоит состояние, да и у кота вид такой, что вряд ли он ливерной колбасой питается.

– Да, этот кот что попало не ест. У меня дома похожий.

– Я сразу о твоем подумал, как увидел. – Виктор засмеялся: – Такая же наглая рыжая зажранная морда с высокомерной миной.

Реутов свернул на боковую улицу. Ему все время казалось, будто они что-то пропустили, и он хотел побывать на месте преступления один, без экспертов и оперативников. Ему нужно было поработать в тишине, подумать.

Ну, и поискать то, что они не заметили.

* * *

В палату к Милане их не пустили.

Строгая медсестра с ходу заявила, что впускают лишь родственников и вообще там реанимация, а не проходной двор.

Но Люба сдаваться не собиралась. Она притащилась в такую даль не для того, чтобы какая-то барышня фыркнула в ее сторону, когда у нее есть дело. Тем более что Леонид обещал помочь.

– Лилька, не пыли, это моя знакомая.

Леонид тут как тут, одет в зеленую хирургическую пижаму, деловитый и веселый.

– Больная без сознания, что она ей скажет?

– Лиль, я разрешаю посещение, перестань бюрократизм разводить.

Медсестра скептически поджала губы:

– Как прознает Семеныч…

– Я быстро, и не надо, чтоб она мне что-то говорила. – Люба с сомнением смотрит на поверхность стойки, которая не кажется ей достаточно чистой – под косо падающими лучами видны следы чьих-то пальцев. – Мне надо самой кое-что ей сказать, чтобы она не беспокоилась. Я забрала ее пса и кота, они у меня, а она, может, думает, что они там брошены…

– Ладно, надевай бахилы и халат. Лень, под твою ответственность. – Медсестра посмотрела на Георгия: – А вы, мужчина, подождите здесь.

Георгий даже не удивился. Люба выглядела добропорядочно и очень стерильно, а он… ну, видимо, не слишком.

– Ты тогда подожди меня здесь. – Люба виновато посмотрела на Георгия: – Я недолго.

– Ладно.

Он послушно опустился на банкетку, стоящую у стены.

Ему не хотелось возвращаться домой. Он был готов ждать, а потом следовать за Любой куда угодно, лишь бы не возвращаться домой. Как он годами торчал в этой пыльной квартире, так сейчас ему категорически не хотелось туда, словно, переступая порог дома, он хоронил себя заживо.

А Люба была живая – деловитая, хозяйственная, очень общительная и уверенная в правильности всех своих действий. Она казалась маленьким бронетранспортером, который не видит препятствий: что не может переехать, проутюжив, то объедет по любой пересеченной местности, но цели достигнет.

Сам он так не умел никогда.

Кто-то тронул его за плечо, и Георгий обернулся. Рядом с ним обреталась невысокая тощая дамочка лет тридцати. Он всегда с опаской относился к таким – с рыжеватыми волосами, остреньким носиком и любопытно блестящими прищуренными глазами, разрисованными самым затейливым образом.

– Эй, я тебя видела. – Дамочка хихикнула: – Ты Милкиного пса помогал выносить.

– Э-э-э… да…

Георгий не умеет вот так непринужденно вести беседы с незнакомыми людьми и уж тем более с первых слов залихватски переходить на «ты».

– Я Ирина, соседка с первого этажа. Сколько же я с Надькой воевала, уму непостижимо! Ведь почитай что каждый день концерты были: наведет полон дом местной алкашни, и те рады стараться, вся лестница в дерьме и блевотине, а у меня ребенок, и такая антисанитария! А шум, драки постоянные, стекла выбитые! Ужас… ну, а тут на тебе, взяла да померла! А мне вроде как и совестно. Ты сестрицы ее знакомый? Вот не знала, что у Надьки сестра имеется, да еще такая порядочная девушка.

– Я…

– Да ладно, по ней же видно, что совсем другого поля ягода, глазам не верю! – Ирина покачала головой. – Так ты к Милке пришел? Как она?

– Я… нет, по другому делу.

– Надо же, – Ирина развела руками. – А я уж было решила, что ты Милку проведать пришел. Вот ужас-то, кому могло понадобиться ее убивать, ведь безобидная девка, даже собака у ней воспитанная, ротвейлер этот. Хоть и говорят, что они злобные, а Бруно нет, милейший пес, спокойный такой, доброжелательный и на лестнице ни разу не нагадил, в отличие от людей. Так ты про Милку не знаешь ничего?

– Ничего.

– Ну, тогда ладно. – Ирина повернулась к медсестре. – Что ж, тогда тут спрошу. Решила зайти проведать – по-соседски, вот апельсинов ей принесла. Родни-то у ней нет никакой. А куда же теперь кота и собаку, в приют?

– Люба забрала. – Георгий рад, что хоть что-то может сказать. – Какой там приют!

– Вот и верно, они вместе быть должны, умные звери до ужаса.

Георгий остался, переваривая разговор, а Ирина потянулась к стойке медсестры.

* * *

Бруно медленно шел вдоль стены.

Жар схлынул, боль, досаждающая даже во сне, притупилась, и он встал, чтобы обследовать новое жилище.

Было пусто: люди ушли, и они с Декстером остались одни.

Запах маленького человека успокаивал Бруно. То тут, то там были вещи, от которых исходил запах малыша, и Бруно понимал, что это человеческий детеныш, слабый и бестолковый.

Декстер обнаружился на кухне – возлежа на столе, он доедал что-то из тарелки, оставшейся после завтрака Женьки. Не то чтоб кот был голоден – корм в его мисочке имелся, – но еда из тарелки юридически могла считаться добычей, а Декстер любил подчеркнуть, что он не диванный кот, а охотник.

Бруно вернулся в комнату – ему хотелось пить. Миска, стоящая около его матраца, была наполнена свежей водой, а в другой лежал корм, и Бруно ощутил, что голоден. Миски были привычные, еда тоже, но в остальном это жилище было меньше.

И нигде не ощущался запах его человека, только на подстилке, и то запах становился слабее с каждым днем.

Бруно поел и почувствовал усталость. Из кухни вернулся Декстер – он независимо продефилировал мимо приятеля и, коротко мяукнув, пристроился у миски с водой. Бруно улегся, прислушиваясь к миру вокруг. В этом месте было больше людей, слышать их проще, и это странно. Тоска навалилась на пса, и он тихонько заскулил.

Декстер подошел и лег рядом, прижавшись к приятелю горячим пушистым бочком. Декстер был Стаей, и пес уснул, чувствуя себя несчастным, но мир не рухнул полностью. И во сне он снова видел Врага – того, кого он убьет, как только встретит.

Бруно знал, что узнает его всегда. Сколько бы ни прошло времени, Враг не скроется. Он может обмануть людей, они доверчивые, но его, Бруно, он не обманет.

* * *

В кабинете генерала светло и просторно. Георгий уселся в уголке и рад, что его не прогоняют. Конечно, он понимал, что ведет себя глупо, но отчаянно хотел остаться. Внешний мир не то чтобы пугал его, но он отвык от контактов с людьми и снова это ощутил. А ему нужно за что-то зацепиться, чтобы снова начать жить среди людей.

«Одичал ты, брат. – Георгий смотрит в окно и видит только кусок соседнего здания. – Надо это исправлять, не то и правда крыша съедет, так и до агорафобии недалеко».

Курить хотелось по-прежнему, и он давно бы закурил, если бы не проклятая банка со спрессованными окурками, всякий раз возникающая перед глазами при одной мысли о сигарете.

А мир вокруг пах не всегда приятно, и Георгий понимает: оно и раньше так было, просто он не ощущал.

– Георгий, я попрошу тебя об услуге. – Бережной смущенно прокашлялся. – У нас тут завхоз уволился, а в книге заявок куча жалоб на поломки. Инструмент есть, но чинить некому – у кого дверь просела, у кого замок заедает, и…

– Конечно, я готов помочь. – Георгий с радостью согласился. – Пусть только покажут инструменты, и все заявки давайте, что успею, то починю.

– Тогда моя секретарша тебя проведет. Нонна, поухаживай за молодым человеком.

Секретарша, моментально возникшая в дверях, улыбнулась:

– Идем. Только, чур, я первая: в столе заедает ящик, выдвинуть никак, и окно перестало открываться.

Георгий последовал за ней, а Бережной повернулся к Любе:

– Я узнавал у экспертов, тело можно будет забрать уже послезавтра.

– Хорошо, я скажу похоронному агенту. – Люба сидит очень прямо, и лицо у нее абсолютно непроницаемое. – Причину смерти установили?

– Да. – Бережной чувствует неловкость и, не зная, как это исправить, идет к столику, где стоит чайник. – Чаю выпьешь? У меня есть печенье.

– Да, спасибо.

Они и сейчас далеки друг от друга, эти очень близкие по крови люди, и Бережной думает, что их с сестрой вражда навсегда встала между ним и племянницей, а так быть не должно, Люба совершенно ни при чем.

Конечно, иногда они общались. Бережной заставлял себя поддерживать отношения с племянницами с тех пор, как умерла Нелли. И когда их отец попросил помощи – Надежда вляпалась в историю с какой-то кражей, – он помог. Если бы Надежда была виновата, Бережной ни за что не стал бы помогать, но конкретно в том случае она просто находилась на месте преступления, сама участия не принимала, так что Бережной смог сделать так, чтобы ее имя не фигурировало в деле.

Люба тогда училась в столице, и Бережному пришлось знакомиться с ней заново: она оказалась совершенно иной, нежели ее сестра. Люба училась на факультете психологии, точно знала, чего хочет от жизни, собиралась замуж и была милой, очень приятной в общении девушкой. Только со временем Бережной вдруг понял, что она без труда нашла с ним общий язык – не он с ней, а именно Люба сумела так построить общение, чтобы оно оказалось приятным.

И она так похожа на их с Нелли мать.

Бережной не может отделаться от мысли, что когда видит Любу, словно смотрит на мать – она была лет на десять старше Любы, когда умерла, но Бережной помнит ее и такой – молодой, элегантной, всегда безупречно причесанной, со сдержанными манерами аристократки.

Люба так похожа на его мать, что сердце Бережного сжимается. Его собственная дочь не похожа на его мать, он сам не похож, а племянница…

Старая боль вернулась, и Бережной понимает – Люба ни в чем не виновата, она, скорее всего, даже не знает, что произошло тогда, осенней ночью, когда все изменилось навсегда, страшно и непоправимо, расколов их некогда счастливую семью и отобрав у него всех, кого он любил – в один момент, сразу и навечно.

Именно тогда Бережной понял, как можно возненавидеть кого-то так сильно, что одно упоминание об этом человеке заставляет кулаки сжиматься в невысказанной и неизбытой ярости.

Но Люба не виновата, конечно. И нужно периодически об этом напоминать самому себе.

– Вот, бери печенье, моя жена его печет просто гениально.

Люба вежливо кивнула и потянулась за угощением.

«У нее глаза моей матери. – Бережной чувствует, что в висках застучало и перехватило дыхание. – Глаза… совсем такие, и вот эти длинные загнутые ресницы… она пахнет очень похожими духами, и прическа… я с ума схожу, наверное».

– Дядя Андрей, тебе плохо?

Любины глаза смотрят на Бережного встревоженно, рука, так и не взявшая печенье, потянулась, тронула его за плечо, и он дернулся, как от удара током.

– Прости.

Бережной понимает, что ведет себя как дурак, как истеричная барышня и пугает Любу, но эта дверь так долго была закрыта, что он уже и забыл, какая боль таится за ней. Он всегда гордился своим умением держать себя в руках, в любых обстоятельствах сохранял выдержку, но сейчас понял, что есть предел и его силам.

Нет, так нельзя, Люба не имеет отношения к тому, что произошло много лет назад, задолго до ее рождения, и тем не менее он годами манкировал своими обязанностями дяди. Но сейчас его племянница в беде, вторая убита, а он даже толком не знал их обеих.

Но так не должно быть.

– Я должен объясниться. – Бережной наливает Любе чай и садится рядом. – Ты должна знать, чтобы понимать, почему… ну, почему все так.

Горячий чай с запахом жасмина отлично подходит для разговоров, но Бережной медлит, потому что есть двери, которые проще держать закрытыми.

9

– Организм убитой сильно изношен. – Патологоанатом осуждающе хмурится: – Есть такое понятие – биологический возраст. Так вот: у этой женщины он не соответствует заявленному. По документам ей тридцать лет, а фактически ее организм изношен так, словно ей все шестьдесят. Я тебе скажу больше: если бы она не была убита сейчас, все равно прожила бы крайне мало – максимум год, но скорее полгода.

– Она была больна?

– Проще сказать, какой орган у нее здоров. Убил бы ее цирроз печени, кардиомиопатия или аневризма мозга – тут можно лишь гадать. И хотя я все-таки голосовал бы за аневризму, но в данном случае это уже сухое теоретизирование, потому что умерла дама от отравления веществом, замедляющим сердцебиение.

– Токсикология просто выявила следы или все-таки можно определить формулу?

– Именно – следы, действующее вещество, но на фоне препаратов, которые я обнаружил в организме барышни, удивлен, как она не умерла гораздо раньше. В том и дело, что это вещество оставляет следы, просто надо делать анализ, который не входит в перечень стандартных тестов. И знаешь еще что… Я уже видел такое. В смысле, химический состав вещества – в середине девяностых, я тогда работал здесь санитаром и учился в меде. Был отчет, в котором фигурировала именно такая формула. Тогда убили какого-то известного бандита, но точно не помню, я покойников вообще не запоминаю, а вещество – да, уж больно формула интересная. И составить его можно из абсолютно доступных препаратов, которые есть в любой аптеке. Ладно, Денис Петрович, вот тебе копия предварительного заключения, окончательную версию пришлю завтра, кое-что проверю.

– Хорошо, обнаружишь что-то еще – позвони. – Реутов спрятал документ в папку. – А что по пострадавшей Сокол?

– В крови следы того же вещества, что и у первой. – Патологоанатом пожал плечами. – И единственное, что могло ее спасти, – немедленная инъекция адреналина. Скажи мне, какой нормальный человек носит с собой ампулу адреналина? Это не валидол или таблетки от головной боли, а очень специфический рецептурный препарат. Кто и зачем носит его с собой?

– Ну, как видишь, есть такой человек.

Патологоанатом засмеялся:

– Это единственное, что могло спасти жертву, и я представить себе не могу, до чего обозлился киллер, когда понял, что его цель жива и даже здорова. Я бы денег дал, чтоб посмотреть на его лицо в тот момент.

– Василий Сергеич, ты маньяк. – Реутов фыркнул, представив себе патологоанатома, оплачивающего сомнительное зрелище. – Ладно, я поеду дальше.

– Ага, езжай. Увидимся.

– Ты хоть понимаешь, что из твоих уст это звучит двусмысленно?

– Ага. – Патологоанатом засмеялся. – Но мне тоже положены маленькие радости.

Посмеиваясь, Реутов сел в машину и выехал из ворот морга. Он хотел еще раз осмотреть место преступления. Он часто делал так – приезжал на место, когда его покидали эксперты, медики, сотрудники. Любое преступление сразу собирает кучу народу, и у каждого своя функция, но Реутову иногда нужно просто приехать туда, где стряслась беда, и подумать. Представить, как жили там люди, пока все не случилось и их жизни не изменились навсегда.

Потому что очень часто случается, что жертва убийства сама предприняла какие-то шаги, чтоб стать жертвой. При этом он был очень далек от обывательского убеждения в том, что, дескать, люди сами виноваты в том, что с ними происходит беда. Ну, вот как сказать жертве изнасилования – а не надевай короткую юбку или жертве ограбления – не надо было носить золотые украшения. Реутов был убежден: любой человек имеет право носить что угодно, ходить там, где ему надо и когда захочет, и никто не имеет права посягать на его имущество, жизнь, здоровье или половую свободу.

Но убийство – если это не сиюминутная ссора пьяных вдрызг собутыльников – всегда имеет мотив и бенефициара, который выигрывает от смерти жертвы. В данном случае от смерти Надежды Рудницкой выигрывала ее сестра Люба, это мотив явный и очевидный: как единственная возможная наследница, Люба вполне могла бы… Но дело в том, что Реутов успел познакомиться с Любой, и стало ясно: она ни за что не убила бы сестру. Не ради квартиры, по крайней мере.

А другого мотива Реутов пока не видел.

Ну, разве что предположить: Надежда так достала соседей, что они скинулись на киллера.

Реутов обошел запыленную берлогу, где обитала Надежда. Осмотрев место преступления, полицейские слой за слоем разобрали картины, находящиеся в квартире, и Реутов невольно принялся их изучать.

Безусловно, у Надежды был талант. Но она использовала его, чтобы изображать разную жуткую хрень: зомби, Апокалипсис, куски гниющей плоти в разрытой могиле, разбитый гроб и снова гниющий труп, мертвые дети, столы в прозекторской с расчлененными трупами… Реутова передернуло от отвращения, до того реалистично были выписаны все подробности. Он вдруг некстати вспомнил рассказ Лавкрафта «Модель для Пикмана», и ему стало неуютно.

Реутов нахмурился, отгоняя наваждение, – он был абсолютно не склонен к истерикам и страхам, а потому еще раз осмотрел содержимое шкафов. Убогая одежда – в основном джинсы и толстовки, минимум косметики, два рюкзака, из которых вытряхнули содержимое, состоящее из грязной расчески, кучки рекламок и шариковых ручек. Книги в квартире были исключительно по искусству, и, судя по всему, ничего другого покойная не читала.

Телефон Надежда использовала обычный, кнопочный, и проверка показала, что сестры не созванивались по крайней мере два последних года.

– Ну, общего у них все равно было мало. Кроме одинаковой ДНК. – Реутов поймал себя на том, что говорит сам с собой. – А гены сгруппировались вообще очень своеобразно – словно доктор Джекилл и мистер Хайд. А ведь в детстве вас принимали за близнецов, вот что хочешь поставлю на это.

Никаких фотографий в квартире не обнаружилось. Надежда, похоже, отринула все мирское, включая семейные связи.

Реутов услышал, как входная дверь, которую он за собой не запер, открылась. Осторожно переместившись, он увидел, что в квартиру проскользнула дамочка лет сорока, невысокая, субтильная, с быстрыми рысьими глазами на смугловатом лице и коротким, агрессивно торчащим носом. Оглядываясь, она прошла по коридору, брезгливо морщась.

Реутов понимает, что это вряд ли какая-то приятельница покойной Надежды – одета дамочка довольно дорого, хоть и вульгарно. Он достал телефон, поставил его на запись и прислонил к ряду книг на полке – отсюда камера «видит» всю комнату.

Реутов предпочитал обзаводиться видеофиксацией всех своих контактов с незнакомыми гражданами.

– Кто вы и что здесь делаете?

Дамочка взвизгнула и шарахнулась в сторону.

Отчего-то Реутов терпеть не мог таких вот теток. Он и сам не понимал природы своей неприязни, но факт оставался фактом: субтильные барышни с раскосыми глазками и острыми носами вызывали у него какое-то инстинктивное отторжение и категорическое недоверие.

Дама резко умолкла, уставилась на Реутова, и пока она его рассматривала, ее глаза все больше округлялись.

– Что вы делаете в опечатанной квартире? – Он поймал себя на том, что было бы неплохо, окажись тетка убийцей. – Это место преступления.

– Откуда мне знать, что нельзя.

Голос у нее оказался под стать внешности – высокий, с истеричной ноткой.

– Опечатанная дверь не навела на нужные мысли?

– Печать снята, а я должна была посмотреть.

– Кто вы и зачем сюда пришли?

– Я Татьяна Рудницкая, мачеха покойной. – Она оглядела пострадавшие от грязи джинсы. – Вторая дочь только вчера соизволила сообщить отцу, идиотка. Ну, я пришла взять какие-нибудь вещи, чтоб отвезти в морг и оценить фронт предстоящих работ.

– Фронт работ?

– Квартира теперь отойдет Дмитрию, и я пока не решила, продадим мы ее или будем сдавать. Но в любом случае какой-то ремонт придется сделать, и я пришла посмотреть, а тут открыто, я и вошла.

Не сходится. Реутов мысленно ухмыльнулся – замки сменили, открыть ключом дамочка не пыталась, а значит, старых тоже не было. Пришла наугад – а вдруг выгорит, и вот удача.

– А с чего вы взяли, что квартира отойдет вашему мужу?

– Надежда была не замужем, детей у нее нет, кому же еще?

– Сестра имеется, если мне не изменяет память.

– Ой, я вас умоляю, эта инфузория вообще не в счет. – Бабенка ехидно хихикнула: – Отец на нее прикрикнет, и все.

Реутов покачал головой – вот эта тетка запросто могла нанять киллера для Надежды и для Любы тоже. Он знал такой тип людей: жадные, беспринципные, на все готовые ради денег, но осторожные и трусливые. Да, именно Татьяна Рудницкая идеально подходит под профиль заказчицы, но тогда чем ей помешала Милана Сокол? Нет, не сходится.

– А вы кто вообще? – Рудницкая игриво склонила голову. – Только не говорите, что охранник, я не переживу. Вам бы в Голливуд податься.

– В Голливуд? – Реутов засмеялся: – Думаю, там обойдутся без меня.

– Так кто же вы?

Он давно привык к тому, как действует на женщин, и его это иногда забавляло. Но не сейчас.

– Подполковник Реутов, осуществляю следствие по делу.

– Вот как. – Рудницкая подошла к нему, словно крадучись. – Надо же, какие кадры у нас в полиции. Я просто глазам своим не верю. Подполковник, не хотите меня обыскать?

Она вилась вокруг Реутова, и тот понял: дама что-то затеяла и надо принять игру.

– Обыскать? – Он пожал плечами: – По процедуре, личный досмотр производится с санкции прокурора, лицом одного пола с обыскиваемым, в присутствии врача.

– Зачем нам кто-то еще. Такая толпа – прокурор, врач, какое-то лицо… – Рудницкая запрокинула голову, зазывно улыбаясь. – Знаете, подполковник, иногда спонтанность в действиях может оказаться весьма приятной.

– Ну, иногда – конечно. – Реутов улыбнулся. – Согласен, иногда можно найти там, где не ожидал.

– У меня есть минут десять. – Рудницкая расстегнула пуговицу на блузке. – И хотя место не располагает, но тем интереснее.

– Вы так думаете? – Реутов сделал шаг влево, зная, что камера пишет и так картинка выйдет лучше. – Но я не склонен смешивать работу с удовольствием. И лично я считаю, что с наследством вы торопитесь, Любовь Дмитриевна вполне может оказаться единственной наследницей.

– Она такая милая, хорошая, все время улыбается, да?

– Приятная девушка, согласен. – Реутов понимает, что сейчас должен сыграть очень осторожно. – А вот ваше нахождение здесь и откровения о возможном наследстве меня настораживают. Вам сейчас нужно покинуть место преступления, но будьте готовы к тому, что вас вызовут для дачи показаний.

– Да? – Рудницкая подняла брови. – Ну, ладно.

Что-то мелькнуло в ее лице, и Реутов отпрянул за секунду до того, как когти метнулись к его лицу, понимая, что сейчас запросто мог оказаться с располосованным лицом и без глаз.

– Ну, ладно же!

Дама рванула на себе кофточку – затрещала ткань, отлетели какие-то стразы, – и психопатка истошно завизжала:

– Спасиииите!!! Аааааааааа, спасииииитееее!!!!

Метнувшись к двери, она упала, покатилась по полу, с размаху несколько раз ударилась лицом о пол, из разбитого носа и губ потекла кровь, а истеричка растрепала себе волосы и забилась в угол, не прекращая истошно визжать. На лестнице затопали, в квартиру вбежал высокий пожилой мужик, вслед за ним тощая остроносая барышня и спортивного вида парень.

Рудницкая всхлипывала в углу комнаты, размазывая кровь, текущую из разбитого носа.

– Что здесь происходит?!

Пожилой метнулся к всхлипывающей бабенке, а парень, увидев Реутова, притормозил.

– Я уже вызвал полицию. – Он смотрит осуждающе. – Скоро будут.

В коридоре показался наряд – видимо, патрульные были недалеко.

– Танюша, что случилось?

– Он… – Рудницкая ткнула пальцем в Реутова. – Я вошла, а он был тут. Я сказала, что Надя – твоя дочь и я пришла взять ей одежду для похорон, а он набросился на меня. Я сопротивлялась, Дима, я…

Патрульные, узнав Реутова, притормозили.

– То есть вы сейчас при свидетелях утверждаете, что полицейский офицер попытался вас изнасиловать? – Патрульный покосился на Реутова, и тот кивнул – продолжай, мол. – И нанес вам телесные повреждения? Вы готовы пройти экспертизу и написать заявление?

– Да. – Рудницкая всхлипнула, прижимая к разбитому носу платок мужа. – Я, конечно, готова. Просто я очень испугалась, он такой огромный, что я против него могу сделать, во мне сорок килограммов веса.

– Конечно. – Патрульный снова покосился на Реутова, и тот кивком подтвердил, мол, давай. – Что ж, проедем в отдел. Граждане, вы свидетели?

– Просто прибежали на крик. – Парень пожал плечами: – А так мы не видели ничего.

Он уже сообразил, что происходит нечто странное, и когда его спутница, уже вдохнув воздуха, попыталась возразить, ощутимо толкнул ее, и та в прямом смысле слова сдулась, озадаченно взглянув на мужа.

– Пройдемте в машину, граждане. – Патрульный растерянно посмотрел на Реутова: – А вы…

– А я своим ходом, прямо за вами.

Патрульный развел руками и кивнул.

– Негодяй может скрыться. – Это подал голос пожилой мужик. – Я… Таких уродов, как ты, расстреливать надо.

– Я бы не торопился. Почему-то все, кто ратует за расстрелы, уверены, что окажутся со стороны приклада.

– Что?!

– Ничего, мысли вслух. – Реутов ухмыльнулся, глядя на разбитое лицо Татьяны Рудницкой. – Художественно, да. Вот кому надо в Голливуд, а я так, рядом постоял.

Рудницкий рванулся в сторону Реутова, но патрульный перехватил его:

– Не надо, гражданин. Пройдемте в отдел, там все выясним.

Патрульные увели всхлипывающую «пострадавшую», ее супруга и свидетелей, Реутов засмеялся и взял с полки телефон. Камера исправно работала, и он остановил запись.

– А теперь я выясню, зачем ей все это понадобилось. Что-то она скрывает.

Реутов запер квартиру Надежды и опечатал заново. Это пока еще место преступления, и он решил, что вернется сюда снова.

Что-то он упускал, и это ощущение раздражало его.

* * *

Люба чувствовала себя не очень уютно. Ее беспокоили мысли о Женьке, о том, что придет Леонид осмотреть собаку, а ее дома нет, и о том, что надо бы купить животным еды и Женьке фруктов. А еще похороны Нади нужно будет как-то пережить, встретиться там с отцом и этой его… женой.

И дядя Андрей отчего-то очень нервничает, а у Любы о нем сложилось совершенно иное мнение, а тут дядя очевидно расстроен…

Женьку скоро надо кормить обедом, укладывать на дневной сон, а она здесь, и уйти никак.

Неловкость ситуации усиливается тем фактом, что они с дядей очень редко общались, а теперь он отчего-то расстроен. А Люба не привыкла никого расстраивать, Отец всегда был отстраненным и ни во что не вмешивался, даже когда Надя принялась бунтовать против невесть чего и втянула в этот бунт Любу, которая ничего подобного не хотела. Но отец как бы наблюдал со стороны, а потом, когда он женился вторично и в новой семье родился ребенок… Ну, тут уж его новая жена быстро отвадила от дома падчериц, мотивировав это тем, что они – взрослые лошади и вообще отрезанный ломоть, а у них тут полноценная семья.

Сама Люба не стремилась, ведь и раньше отец в ее жизни присутствовал просто как статист. Отец тоже не настаивал, и так оно остается по сей день. Просто с дядей была такая же история, и Люба это принимала как должное. Но сейчас она ощущала неловкость, потому что, если человек так расстроен, значит, ему не все равно.

– Дядя Андрей, я… ты знаешь, я пойду, наверное. Ты занят, а я ввалилась к тебе, и…

– Люба, я… нет, сиди. – Бережной взялся за чайник. – Я рад, что ты пришла. Понимаю, что не был хорошим дядей – да никаким не был, – но еще не поздно все исправить. Ты передо мной ни в чем не виновата, как и Надя, и с моей стороны было эгоистично и недостойно выбросить вас обеих из своей жизни. А ведь если бы я так не сделал, то Надя, возможно, была бы сейчас жива.

– Нет, – Люба покачала головой. – Надя свой путь выбрала сама уже давно, и она шла по нему, никуда не сворачивая, не слушая никаких доводов, ей это просто было не нужно, она хотела так жить, ее все устраивало. Так что ты напрасно себя казнишь. А я… ну, я понимаю, что…

Дверь открылась, и в комнату заглянула секретарша:

– Андрей Михайлович, подполковник Реутов приехал. – Она вдруг хихикнула. – Извините, там какие-то ваши родственники, Рудницкие, что ли, и он сказал…

– Где они?

– В кабинете номер три. – Секретарша многозначительно округлила глаза: – Реутов сказал, вам надо это увидеть.

Люба вскочила, Бережной вышел из-за стола, и они вместе вышли в приемную, а потом пересекли коридор.

– Сюда.

Бережной вошел в небольшую дверь, за которой оказался еще один коридор, довольно тесный.

– Если есть необходимость записать допрос или разговор, вот отсюда съемка и ведется. – Бережной взял Любу за руку. – Ага, пришли, теперь тихо.

Он открыл еще одну дверь, и они оказались перед стеклянной панелью.

– Они нас не видят и не слышат.

Люба вздрогнула – прямо перед ней сидит отец. Раскрасневшийся, возбужденный, он тяжело дышит, и ей становится жаль его. Если бы не стекло, Люба могла бы дотянуться до него рукой, – но разделяет их не только оно.

Отец сильно постарел с тех пор, как они виделись в последний раз. Что он здесь делает и почему у него за спиной стоит полицейский? А за столом сидит его жена, отчего-то растрепанная, в изодранной одежде, под глазом уже начинает наливаться синяк, нос и губы опухли.

Напротив расположился следователь – жена отца что-то говорит, всхлипывая, а он записывает и участливо кивает. Рядом с ней стоит женщина-полицейский.

– Что…

– Тихо, Люба, сейчас поймем.

Бережной нажал на какую-то кнопку, и в помещение ворвались звуки.

– Тогда он набросился на меня и стал рвать одежду. – Жена отца всхлипнула, а отец возмущенно вскрикнул, но полицейский удержал его. – Я испугалась, хотела убежать, но он вдруг ударил меня, потом схватил за волосы, я начала кричать, а он бил меня, бил, а когда услышал, что кто-то бежит, то оттолкнул, и я упала на пол.

Отцовская жена заплакала, и тот снова сделал попытку подойти к ней.

– То есть вы подтверждаете, что офицер полиции, подполковник Реутов, пытался вас изнасиловать?

– Он напал на меня, когда я отказалась… вступить с ним в… ну, в связь… и он словно взбесился.

– Вы настаиваете?

– Конечно, я понимаю, что2 это мое слово против его, но есть свидетели.

– Которые просто услышали крики.

– Довольно! – отец стукнул кулаком по столу. – Думаете, я не вижу, что тут происходит? Вы хотите выгородить своего сотрудника, но у вас это не выйдет. Не выйдет, молодой человек! Есть два свидетеля, которые были со мной в той квартире и которые видели, как… в общем, не выйдет! Я этого так не оставлю, сюда уже едет мой адвокат, и я…

– Успокойтесь, гражданин, я же пока просто задаю вопросы. – Следователь пожал плечами: – Никого я тут не пытаюсь выгородить.

Люба услышала, как за ее спиной открылась дверь, и, обернувшись, увидела Реутова.

– Денис Петрович, что это за цирк?

– Вы просто смотрите, Андрей Михалыч. И правда, цирк. Я эту даму в квартире Рудницкой встретил.

Люба вздрогнула, и Реутов, словно только сейчас ее заметил, сочувственно тронул ее за плечо:

– Извини, Люба, что тебе приходится все это наблюдать.

Люба подумала, что с такой внешностью ему место где-нибудь в киноиндустрии, а не в полиции.

А еще она поняла, что происходит нечто очень скверное.

– Тихо. – Бережной взял Любу за руку. – Спокойно, детка.

В комнате жена отца читает протокол, и с ней рядом уже сидит адвокат. Люба его хорошо знает – это Артур Олегович, давний друг отца. Он взял протокол и перечитал его.

– Подписывай.

Люба непонимающе посмотрела на Реутова. У нее в голове не варилось, что такой парень мог позариться на жену ее отца, злобную вульгарную клячу.

– Теперь что? – Отец взвинчен, и Люба видит, как краснеет его лицо. – Я требую, чтобы…

– Дмитрий, позволь мне. – Артур Олегович посмотрел на следователя в упор: – Назначаем экспертизы, и мирового соглашения не будет.

– Не будет. – Следователь ухмыльнулся: – А теперь позвольте кое-что вам показать.

На стене загорелся экран, и Люба с удивлением наблюдает Надину квартиру, вот захламленная грязная гостиная, входит мачеха…

– О боже!

Люба не верит своим глазам. Вот мачеха набрасывается на Реутова, рвет на себе одежду, потом упала, покатилась по полу…

– Зачем?…

– А это мы выясним. – Реутов улыбнулся: – Не надо так переживать. Скверная бабенка, и получит она за свои художества по полной программе.

Люба со страхом смотрит на отца. Он сидит неподвижный, только его рука сжата в кулак, даже костяшки побелели.

– Дима, я…

Мачеха словно усохла, ее лицо враз постарело и скукожилось.

– Димочка, я прошу тебя, это не то, что ты думаешь.

– Артур. – Отец медленно поднялся, пошатнувшись. – Побудь здесь, пригляди за всем.

– Но…

Отец молча вышел из кабинета. Генерал, тронув Любу за плечо, тоже вышел, и она понимает его: противно так, словно ушат дерьма рядом вылили.

– Идем, – Реутов подтолкнул Любу к выходу. – Тут уже ничего интересного не будет.

Она послушно пошла за ним, пытаясь как-то склеить в голове увиденное, но ситуация вообще не вырисовывалась. Зачем Татьяне понадобился этот гнусный спектакль?

– Не понимаю.

– Чего ты не понимаешь, Люба? – Реутов обернулся к ней, и в узком пространстве коридора его глаза оказались совсем рядом. – Зачем она это затеяла?

– Ну… да. – Люба ощущает неловкость и отодвигается. – Это… это совсем уже низость ужасная. Нет, я знаю, что такое Татьяна. Она способна сотворить любую подлость, преступление – но только если уверена, что это однозначно сойдет ей с рук, а такое…

– Поверь, бывает и хуже. Огромная удача, что сейчас есть электронные девайсы, иначе эта история сейчас развивалась бы совершенно по-другому. Идем, там папаша твой, мышиный жеребчик, небось к генералу подался, выгораживать супругу. Так оно и бывает, когда женишься на бабе значительно моложе себя. Думаю, отец твой рогат многократно.

– Это не мое дело.

– Ну конечно.

Они вышли в коридор и попали в водоворот людей, одетых как в полицейскую форму, так и в штатское. Они сновали из кабинета в кабинет, кто-то нес из туалета чайник, от автомата плыл запах кофе, слышались разговоры, но Люба словно оглохла.

Ей было и жаль отца, и обидно за него. Она никогда не питала иллюзий относительно его новой жены – и потому не удивилась, когда та без обиняков заявила ей, что нечего, дескать, шляться в их дом, никто ей не рад, просто отец стесняется сказать, а вот ей стесняться нечего: тут своя семья и чужих не ждут.

А теперь отец сидит в кабинете Бережного, и в открытую дверь Люба видит все: и как плечи его опустились, и сам он выглядит совсем стариком.

Люба отпрянула – встречаться с отцом она не хочет, особенно сейчас, после этой постыдной сцены.

– Денис Петрович, я… подожду где-нибудь тут.

Реутов удивленно вскинул брови, но перечить не стал, а подтолкнул Любу в сторону небольшого кабинета:

– Вот здесь давай, тут стул есть, присядь.

Кабинет оказался просторной раздевалкой, Люба села на табурет и замерла.

Она не видела отца много лет и теперь понимала – да, они чужие, Татьяна озвучила тогда его потаенные мысли, в которых отец, возможно, и себе признаться не хотел. И когда Люба перестала приходить и звонить, он ни разу не поинтересовался, куда это они с Женькой запропали. Исчезли – ну и слава богу.

Любе слышно, как отец обратился к Реутову, и голос у него тоже какой-то угасший:

– Я должен извиниться перед вами. – Слова даются ему нелегко, но отец всегда умел держать себя в руках. – Послушайте, я понимаю, что вся эта грязная история могла закончиться для вас очень плохо.

– Я всегда веду запись. – Голос Реутова бесстрастный и холодный. – Андрей Михалыч, мы готовы отчитаться по делу.

– Тогда минут через десять приходите оба сюда. – Бережной обернулся к шурину: – Дмитрий, я думаю, мой офицер уже понял, что ты к этой истории отношения не имеешь. А вот твоя жена – совсем другое дело, и зачем ей понадобился этот мерзкий спектакль, мы выясним, так что придется ей у нас задержаться. А вы с ней между собой потом без нас разберетесь. Будет что-то нужно – обращайся, чем смогу, помогу, а сейчас прости, недосуг. Мы расследуем убийство твоей дочери.

– Убийство?!

– Именно. Разве Люба тебе не говорила?

– Я… Мы не виделись давно, а ее номер я потерял. – Отцу заметно неуютно в этом разговоре. – И Любиного адреса я не знаю. Я бы и о смерти Надежды не узнал, но Люба прислала с курьером письмо мне на фирму. Не понимаю, почему не позвонила… Адрес Надежды Татьяна узнала в Интернете, а Люба… она никогда не доставляла проблем, и я не… Послушай, я понимаю, что выгляжу…

– Мне безразлично, как ты выглядишь, Дмитрий. – Люба слышит, как Бережной с шумом отодвинул стул и поднялся. – Но как ты умудрился жить со своими детьми в одном городе и при этом не видеть их годами, мало того, не знать адресов, номеров телефонов, не общаться и, главное, не стремиться к общению – это для меня полнейшая загадка, вот как хочешь.

– Это сложно. – Отец не привык оправдываться и сейчас начинает злиться. – Второй брак, ребенок… Ну что я тебе рассказываю, ты сам второй раз женат.

– Ты прав, второй раз. Но для нас с Дианой все наши дети – общие, такие же любимые и нужные, как и общая дочка.

– Приемная, а не общая.

Бережной чувствует, что сейчас врежет бывшему родственнику по холеной роже.

– Да, приемная. И мы ее любим точно так же, как родных детей, а может, и больше, потому что она так натерпелась в своей прежней жизни – на десятерых горя хватит. Так что – да, любим и балуем, считаем самой родной и никогда никого из своих детей не оставим, пока живы. А ты родных дочерей просто выбросил из своей жизни в угоду пустой, никчемной и жадной бабе, компрометирующей тебя и изменяющей направо и налево. Ладно, недосуг мне тут по душам с тобой говорить – особенно если учесть, что в наличии у тебя души я очень сильно сомневаюсь. Твоя дочь умерла, а ты за юбкой тянешься. Дочь, которую ты должен был уберечь от беды, от той жизни, что она вела… Все, Дмитрий, ступай, не о чем толковать. И я понимаю, почему вы с Нелли в свое время сошлись, ведь свой свояка видит издалека, да. И хотя Нелли была… сложным человеком с тяжелым прошлым, но она стала тебе именно женой и, уверен, никогда не ставила тебя в такое дурацкое положение.

– Но она умерла, Андрей. И я…

– И на свете не было других баб, кроме твоей Татьяны. – Бережной презрительно фыркнул. – Ступай себе, Дмитрий, я занят.

И больше сказать тут было нечего.

За последние годы отец сто раз мог узнать и адреса, и номера, приехать в гости, да просто звонить на домашний телефон, пока кто-то не взял бы трубку – это несложно, но не приехал ни разу и не позвонил. Он выбросил из своей жизни все, что было до его брака с Татьяной. И их с Женькой тоже. Зато когда замаячила перспектива наследства, они с мачехой сразу адрес узнали.

А может, и раньше знали.

10

Георгий работал уже в пятом кабинете, причем сначала он помог наладить компьютер его хозяину, молодому лейтенанту.

Он перезнакомился с кучей народу, его напоили чаем, угостили бутербродом, предложили пива, а девушка-патрульная сунула ему в карман бумажку со своим номером телефона, что для Георгия оказалось полнейшей неожиданностью.

Он подумал, что преступления – это, пожалуй, единственный фактор, объединяющий человечество.

– Ну, парень, удружил. – Очередной сотрудник радостно пощелкал исправным замком. – Спасибо, а то ведь замучился. Если что будет надо, обращайся. Слушай, тут говорят, ты в компах смыслишь…

Георгий развел руками – смыслю маленько, что ж.

Он уже и забыл, что опасался людей, шарахался от любого реального контакта. Этот людской муравейник не затихал никогда, и Георгий, попав в самую гущу, освоился довольно быстро. Переходя из кабинета в кабинет, он встречал самый радушный прием, и везде его умения вызывали уважение.

Но он не переставал думать о том, что могло случиться между родителями много лет назад.

Да, Люба права, он не виноват в их разрыве. Но почему мать оставила своего ребенка? И если отец избил ее, она убежала, при этом оставила его, – тут понятно, в тот момент она спасалась. Но как она могла не попробовать забрать его потом, а просто оставила с отцом, ведь знала же, что тот собой представляет?

Разве что Люба права: она просто ушла и забыла их.

Потому что иначе почему мать никак не дала о себе знать, когда он вырос?

А он остался с отцом, и вся его жизнь пошла под откос.

Он вообще плохо помнил то время. Просто несколько дней отец сам водил его в сад и забирал, готовил невкусный рис. Тогда Георгий поинтересовался, где же мама, а отец сказал – уехала.

Георгий все ждал, когда она вернется, но она все не возвращалась, а спрашивать отца еще раз он боялся. Он так скучал тогда по матери, и она приходила к нему во сне, брала его за руку и вела за собой, а он шел рядом, ощущая покой и счастье… Потом он начал забывать ее лицо, голос и очень ждал снов, потому что во сне он сразу узнавал ее, они были вместе и он чувствовал себя счастливым. А проснувшись, злился сам на себя – почему, ну почему не спросил, когда она вернется?

Но такие сны снились ему все реже.

А в реальности был вечно всем недовольный отец, который со временем занял все его жизненное пространство. Отец, жизнь которого замкнулась периметром их квартиры; у него не было другого занятия, кроме как смотреть телевизор, выкуривая в день по три пачки сигарет, и изводить сына придирками. Он позволил отцу все это с собой проделать и очнулся только вчера, словно вынырнул из летаргического сна. Оказалось, что ему тридцать пять лет, он живет один в грязной квартире, зарос бородой, как леший, и рядом нет никого – вообще никого.

Но дело в том, что Люба права: он сам позволил с собой все это проделать.

Осознание того, что он прожил, возможно, половину отпущенного ему времени, а фактически и не жил, придавило его. Вот читал он книги о каких-то людях, и они жили в этих книгах, а он жил их жизнями, но если бы кому-то вздумалось написать книгу о нем самом, то писателя ждал бы огромный сюрприз: писать было бы не о чем.

Из всех знакомых насчитывался только похоронный распорядитель Нефедов, но у самого Нефедова таких знакомых вагон, а у Георгия других нет. Заказчики общались с ним через Интернет – он делал работу, ему платили. Зачем все это было нужно? Деньги просто оседали на счету, а он платил коммуналку из электронного кабинета, заказывал в Интернете еду и нужные ему вещи. Курьер доставлял все это прямо домой, а он продолжал жить, будто отец все еще сидел в своем кресле.

Это опустевшее кресло он решился выбросить только позавчера и почувствовал огромное облегчение. Он с радостью вытащил на помойку то, что окружало его в квартире и несло отпечаток прежней не-жизни, и это оказалось абсолютно все, вплоть до обоев. И теперь, когда его жизнь изменилась, он больше не будет прятаться, иначе его ждет точно такое же кресло у телевизора, в котором умер отец.

Георгий достал из рюкзака универсальную отвертку и принялся с новыми силами чинить сломанный шкаф.

* * *

– Это хорошо, что мы все здесь.

Бережной имеет в виду Любу, которая села на прежнее место за столом.

– Господа офицеры, мою племянницу вы все уже знаете. Витя, поставь чайник, что ли.

Виктор привычно включил чайник, достал чашки.

– Там в холодильнике бутерброды, давайте поедим, время подходящее. – Генерал открыл холодильник. – Люба, помоги мне тут похозяйничать.

Реутов понимает, что генерал испытывает неловкость, потому что сейчас в интересах следствия ему придется рассказать некую семейную историю, и она, скорее всего, весьма неприглядная. В любой семье бывает такая история, о ней не принято вспоминать, но она отравляет отношения, а то и разделяет людей.

И раз уж за все годы, что он знает генерала, никто никогда слыхом не слыхал о его сестре, а тем более – в глаза не видел племянницу, то история произошла скверная. Настолько скверная, что до сих пор выбивает Бережного из колеи, и Реутов это видит. Может, посторонний не понял бы – генерал привычно спокойный и доброжелательный, – но Реутов чувствует напряжение.

Переглянувшись с Виктором, он достал тарелки. Выглянув в приемную, Реутов обнаружил, что секретарша ушла на обед, а дверь заперта на замок.

«Отлично, никто не помешает. – Реутов прикрыл дверь в кабинет и вернулся к столу. – Михалыч совсем скис, надо было Диане позвонить».

Мысль о том, что нужно позвонить жене генерала, казалась сейчас настолько очевидной, что Реутов пнуть себя готов за то, что не сделал этого раньше. Ведь этот разговор стал бы намного легче, будь здесь Диана. У нее есть удивительная способность вносить разрядку в любую ситуацию, а ее логика и оптимизм, вкупе с рациональным восприятием мира, всякий раз оказывались кстати.

У Бережного зазвонил телефон.

– Где?! Хорошо.

Он посмотрел на собравшихся:

– Признавайтесь, кто Диане позвонил?

– Я – точно нет. – Виктор развел руками. – Да я вообще только пришел.

– И я – нет. – Реутов даже головой помотал. – Мне это минуту назад пришло в голову, но я не успел.

Все это выглядело так, словно ученики в кабинете завуча оправдываются за невесть кем сотворенную шалость. Вот случилось нечто возмутительное, и позвали самых отъявленных сорванцов.

– Дэн, дверь открой – Диана приехала. – Бережной вздохнул, но в глубине души испытал большое облегчение. – Вить, давай еще чашку.

Разговор предстоял неформальный, и хотя офицеров связывала не только работа, но и крепкая дружба, все равно генералу было тяжело рассказывать о том, что когда-то произошло в его семье, слишком это личное.

Но сейчас пришла Диана.

– Привет. – Она улыбается так, что невозможно не улыбнуться в ответ. – А я тут бульон сварила, мяса нажарила – дай, думаю, горячего вам привезу, трудоголики вы мои. Дениска, разгружай сумку.

Реутов взял из рук Дианы объемистый пакет, в котором обретался большой термос и внушительный судок. При мысли о горячем супе у него слюнки потекли – позавтракал он тостами и кофе, потом пил чай в кабинете, но поесть нормально времени не нашлось.

– У меня есть час, пока Аленка на музыке. – Диана подошла к Любе: – Здравствуй, детка. Очень рада знакомству, раньше как-то не получалось.

Люба удивленно смотрит на Диану. Она отлично знает это лицо, глядящее с обложек книг, рядами стоящих на ее полках.

– Вы – Диана Макарова?!

– Да. – Диана засмеялась. – Макарова-Бережная. Надеюсь, вы с малышом приедете к нам в гости.

Бережной ухмыльнулся – Диана моментально оценивала человека, он и сам не знал, как у жены это получалось, но он доверял ее интуиции, признавая тем не менее, что это иррационально. Но раз уж Диана вот так, с ходу принялась приглашать Любу в гости, значит, он не ошибается насчет племянницы.

– Ладно, давайте обедать, господа офицеры. – Диана принялась разливать по чашкам бульон. – Люба, тебе перцу в бульон добавить? Твой дядя перчит все первые блюда до невозможности.

– Да, я тоже.

Люба посмотрела на Бережного, и тот вдруг подмигнул ей.

– Ой, а Георгия-то я потеряла! – Люба всплеснула руками. – Куда он делся?

– Я попросил его немного помочь с мелким ремонтом в здании, он где-то здесь. Звони ему, пусть идет сюда. – Бережной вздохнул: – Что ж, тянуть не будем, разговор назрел. В интересах следствия нужно все-таки рассказать эту историю.

– Сначала бульон, пока не остыл. – Диана понимает, что Бережному очень тяжело сейчас. – Люба, вот перец.

Какое-то время они молча хлебают душистый бульон, и неловкость витает в воздухе. Вся ситуация непривычная, но все понимают, что некий шаг будет сделан, для генерала он непростой, а потому разговор останется здесь, в этом кабинете.

– Ладно, тянуть смысла нет. – Бережной отодвинул опустевшую чашку. – Я должен объясниться, чтоб мы могли двигаться дальше.

Люба внутренне сжалась. Что произошло между матерью и ее братом, она не знала, и спросить было не у кого. Матери давно не было в живых, бабушка же, если и знала, только вздыхала, она так и умерла, не рассказав Любе правды. А отец на ее вопрос, отчего мама не общалась с братом, резко ответил, что не знает, и тему эту закрыл. Теперь Люба понимает, что Бережной расскажет все как есть, и вряд ли это будет счастливая история.

– Господа офицеры, как вы все уже поняли, у меня когда-то была сестра. – Бережной понимает, что тысячу раз передуманное сейчас надо облечь в слова, но это очень сложно – беспристрастно рассказать о том, что оставило в душе незаживающую рану. – Младше на четыре года. Баловали ее все, она была прелестным ребенком. Знаете, такой веселый ангелочек, невозможно смотреть без улыбки, такая милая девочка. Легкая, как птичка, и такая же живая, звонкая, она радовала родителей, и я тоже любил ее, она росла, буквально купаясь в нашей любви. Но, как оказалось, у этого была и другая сторона. В какой-то момент она решила, что мир вращается вокруг нее.

– Девочка выросла?

– Да, Денис, выросла. – Бережной вздохнул: – Родители допустили самую распространенную ошибку, которую делают многие в семье с младшими детьми: они ничего от нее не требовали, кроме того, чтоб она хорошо кушала и по погоде одевалась. Ее баловали. Причем в свои двенадцать я уже понимал: Неля растет капризной, эгоистичной и уже умеет манипулировать людьми. Я это видел, а родители – нет, не желали видеть. Они так беззаветно и слепо ее любили… Она пошла в школу – и мама несколько месяцев торчала под дверями кабинета, на переменах глаз не спускала с обожаемой девочки, чтоб никто не обидел, даже невзначай не толкнул. А это же дети, но чуть что – виновника хватали за шиворот и кричали: «Немедленно извинись перед Нелечкой!» Уже к концу первого месяца учебы от Нели стали шарахаться дети, но маму это не остановило, все вокруг были невоспитанными хулиганами из семей алкоголиков, понимаете? Пока остальные родители не взбунтовались и на ближайшем родительском собрании моей маме не была устроена, как она, плача, говорила, публичная порка. Положение спасла директриса: она вызвала маму к себе и побеседовала. О чем они там говорили, не знаю, но мама перестала торчать под кабинетом. Ну а дома Неле вообще все было позволено. И не сказать, что наши родители были глупыми людьми, ни в коем случае! С меня требовали, как положено, воспитывали, контролировали, наказывали, если требовалось, но когда дело касалось Нели, они словно слепли. Я пытался что-то говорить, но меня обрывали сразу же, причем довольно жестко. Закончилось это тем, что я перестал говорить им. В школе дела Нели шли неважно: подружек у нее не было, в классе ее недолюбливали, на родительских собраниях учителя говорили маме, что Неля не слишком хорошо себя ведет, и она возмущалась – придираются к ребенку! Но я-то знал, что все это правда.

Люба сидела, словно окаменев внутри. Она помнила маму веселой, очень доброй, она играла с ними, читала книжки, водила в кукольный театр… Рассказ дяди об избалованной девочке – это не о ее маме!

Но, с другой стороны, зачем ему такое выдумывать?

– То есть в переходном возрасте проблемы усугубились. – Диана сжала руку мужа. – Так обычно бывает.

– Меня гложет мысль, что родители сами, собственными руками испортили Нелю. – Бережной вздохнул: – Она была добрая, хорошая девочка, но они потворствовали ей буквально во всем, а так нельзя. Ребенок должен знать дисциплину и четко понимать, что хорошо, а что плохо.

– Как же так получилось? – Реутов удивленно смотрит на генерала. – Одни и те же родители…

– На это была причина, конечно. – Бережной нахмурился: – Дело в том, что ранее в нашей семье случилось большое горе. Я этого не помню, был совсем маленьким, но через полтора года после моего рождения мама родила еще ребенка – девочку. То есть у меня была еще одна сестра – Олечка, но я, правда, совсем ее не помню. Сохранились фотографии, но сам я не могу вспомнить, как ни стараюсь. Эта девочка умерла, не дожив две недели до года. Как позже выяснилось, у нее оказался порок сердца, о котором никто не знал. Папа потом говорил, что, когда умерла Оля, он едва не потерял маму. И когда родилась Неля… мама все повторяла, что это Олечка вернулась, они были похожи как две капли воды.

– Андрей!

– Диана, я до своих пятнадцати лет понятия не имел о том, что была еще сестра. Родители считали, что травмировать детей не стоит, к тому же для матери эта тема, я так понимаю, была весьма болезненной. Как оказалось, мы тогда гостили у маминых родителей, в Степногорске. Ну, и беда случилась там: очень жаркое выдалось лето, произошел приступ, но пока «Скорая» доехала, спасать было уже некого. Так что хоронили ребенка там же, в Степногорске, и эта внезапная нелепая смерть просто подкосила маму. Я все это знаю только со слов отца.

– Ты совсем не помнишь?

– Нет, мне трех лет не было, когда умерла Оля. Я не помню, совершенно. Даже когда узнал – все силился вспомнить, ведь не может быть так, чтобы в памяти ничего не сохранилось. Но – нет. В семейном альбоме я видел эти фотографии, но Оля и правда была так похожа с Нелей, что раньше я пролистывал эти фото, не обращая на них внимания. Лишь потом я заметил даты на обороте, и они должны были меня насторожить, заставить задавать вопросы, только я не обращал на них внимания, просто не видел: фото в альбоме были вложены лицевой стороной, а что там написано на обороте, я никогда не смотрел. Но это уже потом было, когда я понял, что…

– Зачем же родители скрывали?

Реутов понимает, что эта история неизвестна даже Диане. Значит, Бережной не говорил с ней об этом – ну, возможно, как-то вскользь, а подробностей она до этого дня не знала. Но предположить, что Бережной не знал о том, что была еще сестра… Неужели родители никогда не говорили о ней, не ездили на могилу, не поминали?

– Денис, я не знаю. – Бережной покачал головой. – Скорее всего, они просто никогда не говорили об этом. Я сам узнал о том, что Оля вообще была, уже лет в пятнадцать – отец с матерью спорили, и мама снова завела свое: она совсем как Оля. А отец тогда с досадой сказал: это не Оля, ну как ты не поймешь, пора уже отпустить наше горе, а мама заплакала. Тогда я спросил у отца, и он рассказал.

– И они не брали тебя на кладбище, на могилу сестры?

– Нет. – Бережной пожал плечами: – Диана, мои родители были… скажем так, весьма сдержанными людьми. Отец считал, что в любом случае надо держать себя в руках, и я думаю, если бы мама имела возможность дать волю эмоциям, она не загнала бы горе внутрь, чтоб оно там тлело полтора десятка лет, невыплаканное и не пережитое. И она бы не искала умершую дочь в Неле, а так… Они с отцом, конечно, посещали могилку, потому что, когда я впервые туда попал, она была очень ухоженной, но сам факт, что я об этом не знал до своих пятнадцати лет, говорит о многом.

– Это странно. – Диана задумалась. – Просто молчать, переживая все внутри… тяжело.

– Смерть, насколько я понимаю, была внезапной – приступ, и все. А порок сердца не был диагностирован, обнаружился только на вскрытии, так что это, безусловно, очень страшно – когда вот так умирает ребенок, который до этого вообще ничем не болел. И потом появилась Неля. Через год после смерти Оли, и она была так похожа на свою покойную сестру!

– У матери была огромная травма, которую она загнала внутрь и переживала, не имея возможности даже поговорить о ней. – Люба внутренне содрогнулась, представив себе ситуацию. – В связи с этим наверняка депрессия, которую надо было лечить, но ее не лечили, в те времена это даже не диагностировали.

– Именно. Никто не диагностировал, просто вот – держи себя в руках. И мама держалась, а вылилось все в то, что произошло потом. – Бережной налил себе воды из графина. – Неля подросла, и появились проблемы, которые увеличивались, как снежный ком. Сначала это были просто какие-то завышенные требования – нарядов, цацек, истерики по поводу невкусной еды или недостаточного внимания, нежелание готовить уроки… Да много всего, неприятного и некрасивого, а родители были словно под гипнозом. На тот момент я уже хотел жить самостоятельно, потому что видеть все это безобразие и не иметь возможности повлиять на ситуацию было тяжело. Я окончил школу, меня призвали в армию, и я был рад уехать, если честно. Наши с Нелей отношения окончательно испортились, я не мог слышать ее истерики, хамство родителям… Иной раз хотелось просто надавать ей лещей. Но я ушел в армию, надеясь, что родители опомнятся, они были неглупыми людьми, ну должно же до них дойти… А через год меня вызвал начальник части и сказал: «Андрей, езжай домой, там у вас беда стряслась».

Люба сжалась. Она была готова услышать… многое. Но она не хотела это слышать. Это разрушало в ней то, что она хранила как счастливые воспоминания.

– Что?…

– Неля познакомилась с компанией ребят гораздо старше себя. С одним из них закрутилась любовь – ей четырнадцати не было, а ему двадцать три, и он уже имел две судимости и одну отсидку. В той компании вообще все ребята были нехорошие, многие из них ранее судимые. Ну а Неля… словно тянуло ее в такое дерьмо, а там, в этой компании, было… все. – Бережной понимает, что сейчас разрушает Любин мир, но он должен это произнести. – И родители, поняв, что происходит, запретили ей. Впервые в жизни ей что-то запретили: отец проявил жесткость, а мама его поддержала. Мало того – ее наказали, лишили доступа к телефону и телевизору, не пустили гулять. Сотовых тогда не было, так что болтовня по телефону и просмотр телевизора были основным развлечением подростков – ну, кроме дискотек и прогулок. Отец с матерью тогда впервые повели себя как нормальные родители, а не прислуга несносной девчонки. Они наконец поняли то, о чем я пытался сказать им годами, осознали, что сами во всем виноваты, но, как оказалось, было уже поздно. Неля обозлилась, толкнула отца, ударила маму, устроила разгром в квартире и сбежала.

– Туда, в ту компанию?

– Да, Денис Петрович. – Бережной потупился. – И они там между собой решили… В общем, они пришли ночью, Неля открыла дверь, впустила их, и они убили моих родителей.

– Нет!

Люба прижала руки к щекам, в ужасе глядя на Бережного:

– Нет, этого не может быть!

– Люба… – он смотрит на Любу измученными глазами. – Есть уголовное дело, и…

Люба и сама понимает, что все правда, но она такая страшная – как теперь с этим жить?

– Я застал отца живым. – Бережной чувствует, как к горлу подкатывает ком – боль вернулась. – Врачи не знали, каким образом, но он, наверное, не мог уйти, не повидав меня. А я примчался быстро: командир договорился и меня подвезли летчики с соседнего военного аэродрома. Конечно, это было против правил, но иначе я бы ни за что не успел, и армия поступила со мной очень человечно, все просто вошли в положение и помогли, чем смогли, так что я застал отца живым. Он был в сознании, уже дал показания следователю, и я слышал их тоже.

– Андрей…

– Я должен это сказать, дорогая. До конца, иначе нечестно. – Бережной смотрит на Любу, и в его глазах сочувствие, а Любе было бы легче, если бы он смотрел с ненавистью. – Отец умер у меня на руках. Преступников задержали, потом осудили. Поскольку Неле на момент совершения преступления было всего четырнадцать лет, она просто попала в колонию – до совершеннолетия. Ну а я… я больше с ней не хотел иметь ничего общего. Сперва она пыталась мне писать, но я знал: она ни о чем не сожалеет, ей просто нужно, чтобы кто-то приезжал и привозил передачи, но тут уж увольте. Ну, бывает такое: рождается кто-то, а на конвейере схалтурили, и душу в этот кусок мяса не вложили, вот и живет он так – ест, пьет, все остальное как полагается, а вот любить – нет, никого не любит и ни о чем никогда не сожалеет.

– Отсутствие эмпатии – признак социопата. – Люба вздохнула: – Надя была такой.

– Как раз тот случай, когда кокос упал совсем рядом с пальмой. – Реутову теперь многое стало ясно.

– Видимо, это какой-то врожденный дефект, который многократно умножился из-за полнейшего отсутствия воспитания. – Диана понимает, как тяжело мужу все это рассказывать. – Но так бывает, к сожалению.

– Бывает, да. – Бережной выпил воды и, сжав руку жены, постарался успокоиться. – Мне тогда отпуск дали на десять дней. Я похоронил родителей… с мамой проститься не смог, мне сказали, что ее лицо было исполосовано до неузнаваемости, и патологоанатом запретил показывать мне ее, просто сказал: парень, запомни мать такой, какой она была. Я… я тогда только ее руки видел, покрытые защитными ранами. Они проснулись, понимали, что происходит, и знали, кто виноват.

Люба понимает, что дядя неоднократно изучал то старое дело.

– После похорон ко мне подошел следователь, пригласил на беседу. – Бережной допил воду, но облегчения не ощутил. – Мы поговорили… говорили долго, он оказался душевным и все понимающим. Нелю я больше не видел, только на суде уже, и она, похоже, сожалела лишь о том, что ее привольная жизнь закончилась. Судья потом давала мне слово как потерпевшей стороне – преступление громкое, поражало как своей беспричинной жестокостью, так и тем, что среди преступников была дочь жертв… В общем, я попросил наказать по всей строгости закона, без малейшего снисхождения, что и было сделано. Трое пошли под расстрельную статью, остальные получили по пятнадцать лет, а Неля, я считаю, слишком легко отделалась. Ну а я, когда вернулся из армии, пошел в школу милиции. Жить в родительской квартире я не мог. Ну вот не мог я жить там, где их убивали! Квартиру разменял, Неле досталась гостинка, хотя многие, кто эту историю знал, говорили мне, что ей ничего не положено, да только я знал: родители хотели бы, чтоб я поступил так, как поступил. Ведь отец простил ее! Сказал: это наша с мамой вина, что она выросла такой, это мы ее избаловали, испортили. Отчасти это было так, но лишь отчасти!

– И вы больше…

– Никогда не разговаривали, – Бережной покачал головой. – Когда она вышла из колонии, то поселилась в той квартире. Я тогда уже работал в райотделе, и она как-то заявилась ко мне на работу, принялась что-то говорить, объяснять, но я, конечно же, слушать не стал, ее дежурный выставил, причем довольно грубо. И я потерял ее из виду на годы, а потом в Степногорске умерла мамина сестра, тетя Галя, и на похоронах, извольте видеть – Неля, да не одна, а с мужем и двумя дочками-погодками!

– Я помню, – Люба кивнула. – Папа тогда сказал: смотри, это твой дядя Андрей.

– Ты не можешь помнить, ведь тебе года четыре тогда было, не больше!

– Я рано себя помню. – Люба стиснула кулак, словно сердце в нем зажала. – Тогда много людей было, а гроб почему-то фиолетовый.

– Да, так и есть. Надо же, запомнила! А это тетя Галя так захотела, даже ткань припасла, вот и обили гроб. Тогда, после похорон, Неля снова сделала попытку объясниться, но я ничего не хотел слышать. Похороны близкого человека и без того вещь тяжелая, а тетка с мамой были очень похожи. Когда не стало родителей, тетка словно усыновила меня, по крайней мере, в армию присылала посылки и письма, и потом годами консервация и продукты привозились мне так же, как ее собственным сыновьям. Тетка жила на окраине Степногорска и держала изрядное хозяйство, и когда погибли родители, она просто включила меня в список, так сказать. А я… В общем, похороны тети Гали были не лучшим временем. У меня до сих пор перед глазами гроб с телом моей мамы, прикрытым полностью, только руки видны. Конечно, следствием доказано, что Неля удары не наносила – но она впустила убийц, науськала их, а потом стояла и смотрела, как эти твари убивают родителей! Тех родителей, что души в ней не чаяли! А ведь они все понимали, и кто знает, что было больнее в тот последний момент: ножевые раны или осознание, что это с ними сотворила их обожаемая девочка. Я… я не могу об этом думать до сих пор.

– Ты приходил на панихиду по моему мужу, дядя Андрей.

– Ты видела меня, надо же. – Бережной покрутил в руках пустой стакан. – Когда умерла Неля, я не пошел ее хоронить. Я отсек ее от себя и больше не хотел знать, она стала мне чужой. Мало того, она была для меня врагом, убийцей моих родителей. И я не хотел знать вас, моих племянниц, и вашего папашу. А ведь вы с Надей не были виноваты… ну, в том, что произошло.

– Мы даже не знали…

– Да, вы не знали. – Бережной кивнул, соглашаясь. – А ваш отец знал.

– Папа знал?!

– Когда Надежда в двадцать лет оказалась замешанной в преступлении, к кому, думаешь, он пришел? Ты тогда дома уже не жила, училась. А Надежда болталась в Александровске, искала на свою задницу приключений, по сути, это была ходячая беда. И как раз твой отец озвучил: вот, дескать, дурная кровь себя все-таки показала.

– Поверить не могу. – Люба растерянно смотрит на Бережного: – Дядя Андрей, прости, пожалуйста…

– Нет, детка, это ты меня прости. – Бережной осторожно взял руку племянницы. – У нас у всех есть раны, которые мы хотим залечить, просто иногда лечим неправильно. Я мог как угодно относиться к Неле или твоему отцу, но вы с Надей ни в чем не виноваты передо мной. Вы были детьми, очень рано потерявшими мать. Какая бы она ни была, она ваша мать, и вы остались сиротами. И никто вам ее не заменил, отец-то женился вторично, когда вы были уже совсем взрослыми.

– Судя по тому, что я видела, ему не стоило жениться на этой женщине.

– Согласен. – Бережной услышал, как открылась дверь – это Георгий закончил причинять добро полицейским офицерам. – Похоже, у твоего отца есть талант – подбирать себе самых неподходящих для жизни женщин… Хотя теперь я думаю, что с Нелей они были два сапога пара.

– Мы… мы были очень счастливы с мамой. – Люба сжала руки. – Она… может, она все осознала и старалась быть лучше, но я о ней помню только хорошее. Она была… в общем, я даже не могу соотнести твой рассказ с тем, что я запомнила о маме: очень элегантная, с прекрасным вкусом, отличными манерами. Отец очень гордился ею, а с нами она всегда была доброй, учила нас вязать куклам платья и…

– Возможно, когда она сама стала матерью, то что-то поняла. – Бережной вздохнул: – Но это ничего не изменило в том, что уже случилось. В общем, я рассказал все это, взвалив на тебя незаслуженный груз, но молчать было бы неправильно. Садись, Георгий, не стой зря.

Все оглянулись на вошедшего, а он поспешил плюхнуться на стул, лишь бы не привлекать к себе внимания. Но таращиться на него никто не стал, разговор не оборвался внезапно, просто тема себя исчерпала.

– А давайте-ка мясо ешьте, совсем остыло. – Диана взглянула на часы: – О, да мне за Аленкой уже пора! Ладно, посуду соберете. Андрей, не забудь привезти ее домой.

– Это когда же я забывал?

– Потому что я напоминаю всякий раз. – Диана повернулась к Любе: – Ты не против, если я приеду к тебе с нашей дочкой? Ей скоро девять лет, и она в восторге от того, что у нее есть взрослая кузина и племянник.

– Конечно. – Люба достала из сумки карточку. – Вот моя визитка, позвоните мне, и договоримся. Буду очень рада.

Диана улыбнулась и вышла, помахав Бережному на прощанье.

Реутов переглянулся с напарником.

Такого они точно не ожидали.

11

Маленький человек возится со своими игрушками.

Бруно наблюдает, как тот складывает кубики, но дело не идет на лад – кубики то и дело падают, Бруно берет их зубами и подает малышу. Самый маленький в Стае должен чувствовать себя защищенным. Тем более человек, который присматривает за малышом, куда-то ушел.

Но Бруно здесь, и он не даст глупому маленькому человеку наделать бед.

Малыш засмеялся, когда Бруно подал ему очередной кубик.

– Я тебя люблю.

Две маленькие ручки обхватили шею пса, и лицо малыша оказалось совсем рядом. Пахнет он карамельками, шоколадом и молоком, а еще немного – дымом, потому что пришел с прогулки.

Бруно лизнул щеку человека, и тот рассмеялся.

– Давай мультики?

Сопя, малыш поднялся, влез на стул, дотянулся до планшета.

Устроившись рядом с собакой, Женька включил планшет и запустил мультфильмы. Он отлично знает, как это делается, самое главное – достать планшет, и будь мама дома, она ни за что бы не позволила ему лезть на стол, но мамы нет, и бабы Лизы тоже. А мультики-то смотреть надо.

А потому Женька со спокойной совестью достал планшет и запустил видео. Ведь Бруно тоже любит мультики, только по Декстеру нипочем не скажешь, что он любит, кроме еды и сна, хотя Женька подозревает, что коту тоже нравятся мультики, просто он этого не показывает – гордый.

Женьке совсем не страшно быть дома одному, баба Лиза сказала: посиди чуток, там пенсию принесли, ну, а он что – сидит, уже большой, а чудовищ не бывает, мама говорила. А даже если бы и были где-то, вот даже в шкафу, так ведь теперь с ним Бруно – самый лучший в мире друг.

Хотя, если дело дойдет до драки с чудовищами, кота тоже в угол не задвинешь.

Женька твердо знает, чего ему нельзя делать: зажигать спички, открывать окна и балкон, трогать краны, рисовать на обоях, есть пластилин, подходить к газовой плите. И нельзя открывать двери – никому, никогда. Потому что у мамы и бабы Лизы есть ключи.

В дверь позвонили, значит, кто-то пришел. Женька уже позабыл, что нельзя открывать дверь, и побежал в прихожую, но Бруно вскочил и, обгоняя малыша, бросился к двери с утробным рыком.

Женька испуганно сжался в комочек: он никогда не слышал, чтобы пес так рычал, и надо тому, кто пришел, сказать, что Бруно отчего-то сердится, но пес оттеснил его от двери.

– Тише, Бруно, тише!

Но за дверью тишина, никто больше не звонит.

Бруно понял – Враг нашел их. Он ушел, но это пока, а значит – вернется. И защитить Стаю, кроме него, некому, потому что никто больше не знает Врага, его видели только они с Декстером.

Бруно знает, что нужно ждать, когда Враг появится снова.

Он готов ждать.

* * *

Мила плавала в красноватом море, где было тепло и уютно.

Она не понимала, как здесь оказалась, и понятия не имела, что надо выбираться – словно она всегда была здесь и никакого другого места не знала. Ее мысли пребывали в покое, она просто дрейфовала по бескрайнему теплому морю.

Изредка до нее доносились звуки, но она не понимала их природу, не слышала их осознанно. Они просто были, и все, и Мила принимала их, как все в своей реальности, другой-то нет. Ее не тревожили сны, воспоминания, боль – она словно вернулась домой после долгого отсутствия, и это ее устраивало.

Иногда ей начинало казаться, что она видит свет – где-то на поверхности, и думала о том, что стоит поближе его рассмотреть, но это требовало усилий, и она отступала. Свет был ей не нужен.

Она не ощущала времени, не знала, день сейчас или ночь, да и забыла о том, что есть день и ночь, как и мир вокруг.

Лишь иногда ее беспокоило… нет, не воспоминание, а тень эмоции, и хотя она не понимала ее сути, всякий раз это беспокойство нарушало ее уютное существование. И она долго силилась понять, что же это.

Откуда-то издали она слышала какие-то звуки – не те, обычные, они приходили извне, – а нечто в собственном сознании.

А потом пришло имя – Бруно.

И теплое красноватое море стало вдруг совсем прозрачным, и свет очень близко. Ей надо вспомнить, кто это – Бруно. Потому что это важно.

Тревога всколыхнула мир вокруг, и Мила изо всех сил плывет на свет.

Но он все отдаляется.

* * *

Георгий рассматривал сидящих в кабинете полицейских.

Одно дело – наблюдать их на месте преступления, где они деловитые и отстраненные, и совсем другое – вот так сидеть с ними, пить чай, слушать, о чем они говорят.

Его жизнь за эти несколько дней изменилась полностью. Из отшельника, живущего в Интернете, он превратился в часть какого-то своеобразного сообщества, и люди не отвергали его, не смотрели косо, а, напротив, налили чаю, подали тарелку с хорошо прожаренной отбивной и горкой салата из свежих овощей, а потом продолжили разговор.

– И что теперь будет?

– Да что будет… – Бережной пожал плечами. – Если пустить все общим порядком, то светит твоей мачехе срок за ее художества, даже если условно. Мало того что возвела клевету на офицера, сообщила заведомо ложные сведения – зачем-то ей это понадобилось, понимаешь? Так что посидит теперь в КПЗ, подумает. А завтра побеседуем.

– Это… это так глупо и неприлично. – Люба ощущает ужасную неловкость, особенно перед красавцем-полицейским. – Денис Петрович, мне так стыдно, вы уж простите…

– Просто Денис и на «ты». – Реутов улыбнулся Любе. – Значит, сотворила это непотребство она, а стыдно тебе? Перестань, глупости. Хотя папаша твой, конечно, очень меня удивил. Вроде бы на вид неглупый мужик, а надо же, угораздило его жениться на такой пустой никчемной бабе…

– Это пошлая и многократно описанная в анекдотах история: секретарша и начальник. – Люба вздохнула, ощущая жгучий стыд и за отца, и за то, как повела себя его жена. – Она несколько лет была его помощницей: назначала встречи, составляла расписание, напоминала о разных важных вещах. А потом вдруг, десять лет назад, на2́ тебе: дочки, я женюсь. Бабуля тогда еще жива была, мы тоже в родительском доме жили, и он привел эту даму прямо туда. Ну, я была студенткой, так что домой являлась наездами, а Надя жила там постоянно. Вот с Надей они и схлестнулись буквально сразу.

– Могу себе представить. – Реутов вспомнил злые глазки Татьяны Рудницкой. – Вот ведь и вправду – угораздило папашу.

– Он всегда был очень занят, бизнес отнимал много времени, знакомиться ему больше негде. А эта барышня всегда рядом, из года в год. Ну, вот и… сладилось у них дело. – Любе неудобно так говорить об отце, а уж представить себе, что он с какой-то женщиной… Она содрогнулась. – Извините, мне все это сложно дается. В общем, когда я приезжала домой, обстановка напоминала зону боевых действий. Отец метался среди всего этого, пытаясь погасить пожар, но дело в том, что Татьяна была из того же теста, что и Надя: самозабвенная эгоистичная скандалистка. Никто не уступал просто из принципа, при этом мне тоже доставалось от обеих, потому что я упорно не желала в этих забавах участвовать.

Полицейские переглянулись. Действительно, представить Любу участницей пошлой бабской склоки было невозможно. И как она ощущала себя, изредка приезжая в родительский дом и всякий раз окунаясь в непрекращающуюся войну между мачехой и сестрой, они лишь догадывались.

– Бабушка умерла… Иногда я думаю: если бы не скандалы, она бы прожила дольше. – Люба покачала головой, вспоминая. – Или если бы папа это как-то пресекал, что ли. Но Татьяна все больше перетягивала его на свою сторону, и он… ну, он и раньше был с нами довольно сдержанным, а в какой-то момент закрыл наши карточки – мол, пора зарабатывать самостоятельно – и выселил из дома. Вот я приезжаю в субботу домой, а Татьяна бросает мне под ноги сумку и говорит: забирай свое барахло и проваливай. Даже к бабушке не впустила, и я больше двух месяцев ее не видела, ну а папа трубку не брал.

– И как же… – Бережной не знал этих подробностей, но вдруг ощутил вину. – Куда же ты?…

– Я просто перестала приезжать. Курс уже последний, квартира оплачена на полгода вперед, я собиралась замуж. Не пропала, в общем. А Надя устроилась у какого-то своего знакомого. На моей свадьбе отца не было, а бабуля приехала в ЗАГС и очень плакала, глядя на меня, – она скучала, радовалась и, я думаю, уже знала, что осталось ей недолго. Я ей потом звонила – первой сообщила, что забеременела. Она уже тогда болела, но Татьяна никого из нас на порог не пускала, хотя бабушка просила и отца умоляла, но он сделал вид, что ничего не происходит. У него есть такая манера: если ему что-то не нравится или он не хочет озвучивать неприятное решение, надо просто сделать вид, что он не слышит и вообще не понимает, о чем речь. А все неприятные решения осуществит кто-то другой, в его случае – Татьяна, с радостью причинявшая бабуле и нам с Надей кучу неприятностей. А потом звонок отца, первый за полгода: умерла бабушка, похороны завтра в двенадцать. Я приехала, конечно… Женьке было четыре месяца, и я оставила его на мужа. А Татьяна устроила на похоронах отвратительную сцену, пытаясь не впустить меня. Отец снова делал вид, что ничего не происходит. Их с Татьяной сыну было уже года три, и отец полностью был под влиянием жены и этого позднего отцовства. В общем, некрасивая и не очень веселая история.

Любе больно вспоминать – и совсем маленькое, словно детское, иссохшее тело в гробу, и знакомое лицо, обрамленное платком. Особенно раздражал этот платок – бабушка при жизни носила шляпки и никаких платков не признавала. И Надя, непривычно трезвая, сжимает ее руку – тоже забытое ощущение, но тогда, в последний раз стоя около бабушки, они ощущали свою забытую общность, словно они снова маленькие и теперь должны друг о друге заботиться.

Визгливый голос мачехи, выкрикивающей оскорбления, дрогнувшая рука Нади – и Люба, сдержавшая ее тогда, сумевшая остановить разгорающийся скандал, потому что это были похороны бабушки, а она ненавидела скандалы.

Осознание того, что Нади больше нет, вдруг наполнило Любу – и она ужаснулась. Все эти дни она даже не думала о произошедшем, словно не осознавала непоправимость смерти сестры, как и вообще всякой смерти, но сейчас наконец пришло понимание.

Она осталась одна.

Как бы ни складывались их с сестрой отношения, это, по большому счету, не важно, потому что они были. И сестра была. А между ними – мама, и опять же не важно, что она оказалась жутким монстром из страшной сказки. Люба помнила ее веселой и ласковой. У них были кукольные чаепития, прогулки в парк, и папа тогда тоже был веселым и очень любил своих дочек. Но когда не стало мамы, то папы словно тоже, они с Надей остались друг у друга в опустевшем доме, где сновала бабушка, безуспешно пытаясь вернуть прежний свет. Но отец отстранился от всего, и они с Надей научились жить в этом доме, враз ставшем просто кирпичной коробкой.

Пока жизнь не развела их по разные стороны.

Но даже вот так они были друг у друга. Люба вспомнила портрет, который забрала из Надиной мастерской, – сестра думала о ней, раз уж написала его. А теперь ее нет.

– Люба…

– Ничего, дядя Андрей, я в порядке. – Кулачок Любы сжат так, что костяшки побелели. – Ничего. Я должна вам объяснить. Папа вовсе не плохой и не какой-то там дурак, просто иногда он не хочет разобраться в ситуации, он… ну, принимает ту версию, которая ему удобнее. Вот надоели ему тогда эти скандалы, а Татьяна говорит: дочери взрослые, с какой радости ты их содержишь, пусть идут на вольные хлеба и живут своей жизнью. Папа не возразил, ему хотелось покоя, даже такой ценой, и она устроила, как захотела: просто выбросила нас из дома, и все. Ну, дом-то был хороший…

– Был? – Бережной силился вспомнить адрес сестры, но на ум ничего не приходило. – А что с ним?

– О, это забавная история. – Люба отпила остывший чай, собираясь с мыслями. – Когда умерла бабушка, то оказалось, что она составила завещание. Дело в том, что папа оформил этот дом на нее, так ему было нужно. Ну, в случае неприятностей в бизнесе… В общем, по документам владелицей дома была бабушка. И она сделала смешную вещь – составила завещание на нас с Надей.

– В смысле?

– Ну, вот такой смысл: дом отходил нам с Надей, в равных частях. Отец в завещании упомянут не был. – Люба усмехнулась: – Думаю, это месть Татьяне, бабушка ведь не была волшебной феей, у нее имелся характер, просто, чтоб об этот характер споткнуться, нужно было сильно ее достать, и Татьяне это удалось. Она же наш дом превратила в памятник безвкусице, его оставалось после этого только сжечь. Но мы его просто продали – после года судов.

– Судов?!

– Ну да. – Люба вздохнула, ей неловко рассказывать эту историю. – Когда стало известно о завещании, папа подал в суд, чтобы признать его недействительным. Я… Мы с Женькой тогда жили в маленькой гостинке, которую нам на свадьбу подарили родственники. Они скинулись и купили нам крошечную квартирку, в которой было все – кухня, ванная, даже прихожая, просто все очень небольшое. Но мы были так счастливы, потому что это наша квартира, только наша! Миша там все обустроил – он многое умел делать своими руками. Но потом муж погиб, и мы с Женькой остались в той квартире вдвоем. Теперь я сдаю ее, ведь благодаря бабушке у нас есть другое жилье. Но тогда…

– И отец с вами судился?

– Дядя Андрей, ты не подумай, папа… он не негодяй какой-то, просто с Татьяной ссориться не хотел. А она такая, какая есть.

Ну да. Реутов покачал головой. Уж точно – такая, какая есть: хитрая, подлая, готовая на любую низость, жадная и наглая бабенка. Но зачем жить с «такой, какая есть», он не понимал. И не понимал, как можно легко взять и выбросить из жизни собственных дочерей, а потом еще судиться с ними.

– И что суды?

– Все инстанции подтвердили, что завещание действительное. – Люба вспоминает заседания, где адвокат Артур Олегович, не глядя на них, зачитывал какие-то ходатайства. – Ничего не выгорело, дом мы по итогу продали и купили себе отдельное жилье.

Просто Надежда оказалась в большой квартире, а сестре отдала жалкие крохи.

Бережной покачал головой. Он понимал, что Люба тогда не спорила, взяла то, что отдала ей сестра, не сказав ни слова, – а та знала, что Люба не станет спорить.

– Почему вы не поделили деньги пополам? – Бережной вскинул брови: – Люба, ведь Надя фактически обобрала тебя.

– Да ладно. – Она покачала головой. – Надя… ну, ей нужно было на что-то жить, наверное. А я сама зарабатываю и квартиру нашу прежнюю сдаю еще, так что мы с Женькой не бедствуем.

Люба не хотела объяснять, что тогда не могла и не хотела спорить с Надей, потому что это означало бы начать с ней разговаривать. А делать это Люба категорически не собиралась – после того, как Женька был объявлен трижды ненужным отродьем, разговаривать с Надей стало решительно не о чем. Но упоминать об этом сейчас Люба считала неуместным.

– Понятно. – Бережной только руками развел: – Тягостная история.

Люба вдруг встрепенулась и вскочила:

– Вы не против, если я сейчас уеду? У меня там Женька…

– Конечно. – Он тоже поднялся. – Люба, мы вскорости снова увидимся, и теперь уж давай как-то не теряться.

– Послезавтра похороны Нади. – Люба вздохнула: – Звонил агент, все готово, только тело выдадут, и…

– Понятно. – Бережной подошел к племяннице и взял ее за руку: – Держись. И если хоть что-то покажется тебе странным, встревожит, немедленно звони или мне, или кому-то из моих офицеров, их номера я тебе пришлю.

– А что может…

– Люба, сейчас все непросто, я напомню: Надя была убита, а убийца пока на свободе. Мало того, на ее соседку было совершено два покушения, и мы полагаем, что это был один и тот же преступник. Так что я прошу тебя соблюдать осторожность.

Георгий тоже поднялся, генерал повернулся к нему:

– Прошу тебя помочь Любе, если ей понадобится.

– Конечно.

Когда дверь закрылась, он повернулся к своим офицерам:

– Ну, и что вы на это скажете?

– Надо работать. – Реутов открыл папку, принесенную им для отчета. – У нас кое-что есть уже.

Бережной расстроен, и Денис торопится переключить его внимание на более привычные вещи.

А убийство – как раз такая вещь.

* * *

– Он скоро будет в полном порядке. – Леонид осмотрел рану пса и погладил его теплый бок: – Ты молодчина, братан, боец! И хозяйка твоя – тоже.

– Как она?

– Думаю, выкарабкается. – Леонид собрал инструменты. – Люба, собаку уже завтра можно попробовать вывести.

– Он слаб еще, и если не сможет подняться по ступенькам, то я его не втащу.

– Тоже верно. – Леонид снова погладил пса. – Хороший парень, молодчина. Знаешь, собаки как их хозяева – вот если хозяин отморозок, то и собака такая же. А этот парнишка отличный, но и Милка хорошая девчонка.

Люба улыбнулась – да все с тобой ясно, доктор. Конечно, Мила – отличная девчонка, и собака у нее – просто супер, а уж о коте и речи нет, восхвалять это совершенство можно до конца времен.

– Я приду, и мы вместе его выведем. – Леонид наблюдает, как Декстер, осторожно ступая, идет по спинке тахты. – Знаешь, я очень люблю котов.

– Все любят котов. – Люба тоже наблюдает за маневрами Декстера. – Ну, в смысле, все нормальные люди, ведь любить котов – это нормально.

– Завтра я выходной, и выведем. Если что – вдвоем-то мы его точно втащим обратно. – Леонид поднялся. – А Георгий куда делся?

– О, тут смешная история. Баба Лиза рассказала соседкам, какой он мастер, и вообще очень воспитанный и порядочный молодой человек, и Георгий буквально пошел по рукам. – Люба улыбнулась. – Тут много пенсионерок живет, а у них всегда есть что починить, так что, боюсь, Георгия мы потеряли.

– Кто-то теряет, кто-то находит. – Леонид засмеялся: – Все, Евгений, возвращаю тебе твоего приятеля, лучше прежнего.

Женька деловито взял со стола планшет и пристроился рядом с Бруно.

– Давай мультик о Рапунцель смотреть.

Леонид был готов поклясться, что видел, как пес кивнул, соглашаясь.

– Просто невероятно, до чего он прикипел к собаке. – Люба вздохнула: – А ведь когда Мила выйдет из больницы, животных придется отдать. И если похожего котенка я еще где-то найду, то Бруно никто не заменит.

– Да, будет проблема. Но знаешь, все равно отлично, что они так подружились. Когда дети растут рядом с животными, они не вырастают жестокими. Ты на пса погляди – смотрит в планшет, словно и правда понимает что-то.

– Может, и понимает. – Люба думает о том, что в ее жизни сейчас все меняется, и она еще не решила, хорошо ли это. – Смотри, кот тоже подтянулся.

Декстер спрыгнул на пол, с независимым видом вскарабкался на спину Бруно, уселся «уточкой» и презрительно сощурился, глядя на мелькание мультяшных персонажей. Вселенная, которой он управлял, была несовершенна, и Декстер осознавал свой долг украшать ее собой до последнего патрона.

На стене висит портрет, Леонид заметил его, как только вошел. Удивительно, как художник сумел уловить самую сущность своей модели. Это можно сделать только с любовью.

– Сестра рисовала?

– Да. – Люба вздохнула: – Я забрала его оттуда: она бы, наверное, этого хотела.

– У нее был талант. – Леонид покосился на Любу: – Ты красивая.

– Это портрет красивый, – ее щеки слегка порозовели. – На обороте дата – мой день рождения. Это был подарок.

– И когда у тебя день рождения?

– Шестого марта. – Люба вздохнула: – Георгий повесил сегодня, ну не валяться же ему в кладовке, это нечестно.

– Тут душа вложена.

Вот только художницы больше нет. И мир, который она видела, ушел вместе с ней.

Леонид попрощался, а Люба двинулась на кухню. Нужно готовить обед, и она занялась этим, думая о множестве вещей одновременно – даже в мыслях старательно обходя постыдную ситуацию с Татьяной и подполковником Реутовым.

«Он такой красавец и славный человек, а отец… и эта мерзкая хабалка… Господи, стыд-то какой! Ну, все, не хочу об этом думать. – Люба тряхнула головой. – Это их дела, я никакого отношения к ним не имею».

Она тоже умела делать вид, что ничего не случилось.

В дверь позвонили, и Люба решила, что вернулся Георгий, вырвавшись из цепких пальчиков местных старушек.

Но за дверью стоял отец.

12

Бруно прислушивался к миру вокруг.

Враг больше не возвращался, но и его человек тоже.

Увеличившаяся Стая требовала его заботы и присмотра. Он чувствует, как возвращаются силы – вот он уже может дойти до двери, и лапы не дрожат предательски, и кровь не сочится из раны. А вот и на кухню, и боль отступила, и жар, сжигавший его, ушел. Когда Враг вернется, он сможет позаботиться о Стае, потому что новый человек совершенно беспечный, а маленький человек – совсем бестолковый, слабый и доверчивый, как и положено детенышу.

Бруно должен их защитить, когда вернется Враг, а он знает: Враг обязательно вернется.

Он уже привык к этому новому дому, гораздо менее просторному, но скучает по своему человеку и ждет. Новый человек неплохой, и Бруно даже где-то привязался к нему, раз уж они в одной Стае, но он уверен, что его человек обязательно вернется. И хотя в жизни изменилось все, кроме Декстера, Бруно знает: придет время и все снова будет по-прежнему.

Только Стая стала больше, но это хорошо, большая Стая – сильная Стая, особенно когда подрастают детеныши и тоже становятся на ее защиту. Но этому детенышу, конечно, еще расти и расти. Вот он сидит, сопит – рисует картинку, то и дело показывая ее псу, и получается, что он рисует эту тесную комнатку и его, Бруно. Декстера тоже – как раз кот отлично узнаваем на столе, который почему-то даже выше солнца.

Бруно ощущает знакомый и уже привычный запах малыша и понимает, что будет защищать его в любом случае, до последнего своего дыхания, потому что его новый человек не знает об опасности, а Враг уже приходил.

И маленький человек перед ним беззащитен.

* * *

– Вещество, используемое в обоих случаях, – идентичное. – Реутов листает отчеты. – Можем предположить, что действовал один и тот же преступник. Вскрытие Надежды Рудницкой показало, что жить ей оставалось максимум полгода. То есть, если бы ее не убили сейчас, ее погубил бы цирроз, болезнь сердца или аневризма, даже эксперт затрудняется сказать, что скорее. Ну а ранение Миланы Сокол тяжелое, но менее травматичное, чем могло бы стать, и это по чистой случайности. Пуля отклонилась, задев край металлической двери, куда был ввинчен глазок, а так бы в глаз, и все – поминай как звали. Но и без того ранение тяжелое.

– Палату охраняют?

– Конечно, – Реутов кивнул. – Охрана внимания не привлекает, переодели их в медицинскую униформу. Пижамы эти синие, все тамошние санитары в них ходят. Видеонаблюдение тоже ведем.

– Это правильно. – Бережной пролистал отчеты. – Убийца может довершить начатое, а у него два раза не выгорело. Камеры наблюдения скрыты?

– Да, персонал о них не знает, устанавливали под видом ремонта проводки.

– Отлично, – Бережной кивнул. – Не знают – значит, не разболтают. Убийца может вступить в контакт с кем-то из персонала и узнать об охране – это если уже не в курсе, – а камеры есть камеры. Что дали контакты Надежды?

– Не слишком продуктивно. – Реутов чувствует некую неловкость. – Алкаши со всего района, уголовники, толкачи. Опрос соседей ничего интересного не дал, осмотр квартиры тоже. С сестрой она не общалась, с отцом – тем более, катилась по наклонной, и все. Сожитель Тарасов, который, собственно, и обнаружил труп, – ничтожный торчок, малюющий свою мазню в наркотическом угаре. Он не убивал Надежду, более того – был кровно заинтересован в ее благополучии, потому что его квартиру в центре парочка сдавала и они жили на эти деньги. А еще у Надежды иногда покупали картины. Да, есть такие извращенцы – кем надо быть, чтоб повесить в доме такое? – но покупали даже иностранцы. Теперь сожителю придется ждать, когда съедут квартиранты, а квартира Надежды для него уже недоступна, да и денег с картин больше не будет. Я распорядился, и все картины, находящиеся в квартире, были упакованы, учтены и помещены на наш склад. Мало ли, а вдруг они и правда какую-то художественную ценность представляют? Тогда их Люба заберет и сможет распорядиться по своему усмотрению.

– Тоже верно. – Генерал вздохнул, вспоминая грязную квартиру покойной племянницы. – Да, похоже, что туда шлялись все подряд.

– Очень похоже на то. – Реутов покачал головой: – Токсическая помойка, а не квартира, а уж «живопись» вообще неописуемая. Лучшее применение для этих, с позволения сказать, картин – просто сжечь, пока никто не покончил с собой, глядя на них. Нет, написано очень сильно. Я не большой знаток живописи, но талант у Надежды был, просто направила она его на разрушение.

– Я сделал несколько фотографий ее картин. – Виктор, до сих пор сохранявший молчание, достал телефон. – Вот, можете сами взглянуть.

Бережной полистал отснятое и внутренне содрогнулся. Чтобы рисовать такое, надо было обладать весьма злокачественной фантазией.

И он пропустил абсолютно все. А ведь могло статься, что он удержал бы Надежду от саморазрушения.

– Некоторых не спасти, Андрей Михалыч, и вы сами это знаете. – Виктор снова включил чайник. – Бывает так – рождается человек с каким-то дефектом, и ты ему хоть кол на голове теши, а он лезет в грязь, и все.

– Это верно. – Бережной благодарно кивнул и принял из рук Виктора чашку с горячим чаем. – Предлагаю еще раз опросить соседей. И Люба и Георгий в один голос клянутся, что наверху кто-то был. Замок до этого не был взломан, значит, человек зашел в квартиру, когда Милана спустилась скандалить с Надеждой. Надо было выжидать – но где? Куда делся этот человек? Выхода на чердак нет, с третьего этажа он спрыгнуть не мог: окна были закрыты, да и высоко – дом старый, потолки высокие. Что ж он, по-вашему, испарился? Нет, ребята, кто-то его впустил в свою квартиру, и выбор невелик – по две квартиры на площадке. А Люба с Георгием звука открываемой двери могли и не услышать, поскольку Георгий что-то сверлил или работал молотком.

Реутову эта мысль тоже приходила в голову, но он отбросил ее как фантастическую гипотезу: киллер не стал бы подставляться, ведь такой трюк – это лишний свидетель. Но сейчас версия генерала кажется ему единственно возможной.

– А может, он в квартиру Миланы вернулся, спрятался, например, в кладовке и, пока они там суетились, проскользнул мимо и был таков? Вполне мог, там есть в прихожей просторная кладовка.

– Как вариант. Но тогда почему собака не подала голос? Нет, не сходится. – Бережной чувствует, что устал. – Дэн, надо закончить с этой… Рудницкой. Вытрясите из нее все по максимуму, но не ты – это тебя она огульно обвинила, – назначь кого-то.

– Да я сам. – Виктор даже руки потер в предвкушении. – Тем более, если мы не хотим выдвигать обвинения, нужно это решить кулуарно, так сказать.

– Кулуарно так кулуарно. – Бережной поднялся и подошел к окну. – В общем, странное дело, и то, что в него каким-то образом оказалась втянута моя племянница…

– Ну, так это бывает, что ж. – Виктор допил чай и поднялся: – Есть мыслишка, надо проверить.

– Хорошо. – Генерал задумался, глядя в окно. – Не стыкуются эти убийства между собой вообще.

Факты не увязывались, словно части разных пазлов.

* * *

Реутов вышел из кабинета генерала и направился к себе. Они с Виктором по-прежнему делили кабинет, хотя ему по должности был положен отдельный. Но они решили ничего не менять в своем привычном укладе, им хорошо работалось вместе, они были командой, к тому же в управлении многие относились к ним настороженно, и это был так себе бонус.

– Дэн, есть разговор.

Капитан Семенов выглянул из своего кабинета, и Реутов кивнул – давай, мол.

– Поговорим у нас, есть и другие вопросы.

В кабинете было свежо от открытой форточки, и Реутов с наслаждением вдохнул холодный воздух. Ему отчаянно хотелось все бросить и поехать на Остров, побродить по весеннему лесу и привести мысли в порядок. У него появилась версия, которую он собирался сегодня проверить, и для этого ему нужно было вернуться на место преступления.

– Я хотел доложить по пропавшему парню.

Реутов на миг завис, а потом вспомнил – плачущая женщина, дежурный сержант, со знанием дела рассуждающий о необходимости телесных наказаний…

– Да, что там нарыли?

– Парня мы нашли. – Семенов явно доволен собой. – Пока жив, мамаша и тому рада.

– Как же ты умудрился так скоро его обнаружить?

– А я разослал своих ребят с ориентировкой по больницам не только в городе, но и в районе, и парень нашелся в пригородной. Сильно избит, на спине и голове – обширные ожоги. Пока без сознания, но доктора говорят, что выживет. Дэн, тут вот что… Я знаю, у тебя есть контакты в нашем Центре экстремальной медицины – парня надо бы туда перевести, потому что есть ожоговое отделение и врачи… Там дело затянется, исход тоже неизвестен, а тут все-таки специалисты и оборудование. Мамаша парнишки одна его растила, денег в семье нет, а лечение…

– Сегодня же сделаем. – Реутов вспомнил заплаканную женщину с исступленными глазами и внутренне содрогнулся – не дай бог такое. – Хорошо хоть живой. Быстро вы сработали.

– А чего тянуть, – Семенов пожал плечами. – Опять же, стажеров много, каждому выдал фотографию пропавшего, ориентировку и адрес – и сразу парня нашли, в тот же день. В местном отделе, куда изначально подавалось заявление, тамошний следак рад-радешенек: сам-то он никого искать даже не собирался, ясное дело. Ну, и мать, конечно, счастлива, но там больница не годится для такого ранения.

– Погоди, сейчас запустим процесс. – Реутов набрал знакомый номер: – Привет, малыш.

– Привет.

Сонин голос, несмотря на третий год брака, по-прежнему его волнует.

– У меня есть к тебе просьба. – Реутов улыбнулся, представив безмятежное лицо жены. – У меня тут запара…

– Как всегда.

– Ну да, – он засмеялся. – Соня, одной семье нужна срочная помощь, там беда с мальчишкой стряслась, а у него только мать, помочь некому. Тебе сейчас позвонит Семенов и объяснит, что и как. Нужно позвонить Круглову, договориться, чтоб он потерпевшего принял к себе, ну и остальное тоже, что полагается. Соня, это надо организовать в течение часа, там ситуация очень срочная. Сделаешь?

– Конечно. – Соня хмыкнула: – Позвоню папиному помощнику, и мы с ним мигом все организуем, пусть только Виталик скажет мне данные.

Сонин отец, всемогущий нефтяной король Афанасьев, души не чаял в дочери и внучке, Соня работала в благотворительном фонде отца, и Реутов уверен: теперь судьба неизвестного парня Кирилла в хороших руках.

– Виталий, ты сейчас позвони Соне, ей нужны все данные парня и адрес больницы. Выяснили, что с ним случилось? Как он получил повреждения и кто его привез в больницу?

– Какая-то девушка привезла – и была такова, очень торопилась. – Семенов развел руками: – Камер там нет, особых примет никто не заметил, занимались раненым, одна из медсестер сказала, что машина у нее вроде как светло-зеленая и парня она вытащила из багажника.

– Негусто. Стоп, как это – из багажника?

– Ну, так свидетельница сказала, а с парнем поговорить не удалось, он без сознания. – Семенов поднялся. – Но мы работаем. Ладно, буду сейчас звонить твоей жене, спасибо, Дэн.

– Как выглядела девушка, свидетельница может описать?

– Невысокая, очень тонкая, в темных джинсах и толстовке. Из особых примет – абсолютно белые волосы. Она сказала – как снег, потому и запомнила, а лица не видела, так что нам это не поможет.

– Как знать, как знать. – Реутов вскинул брови: – Белые волосы, говоришь? И машина светло-зеленая?

– Парик или крашеная, полно сейчас таких, а машина, возможно, и другого цвета, свидетели вечно все путают.

– Ну да. – Реутов кивнул, думая о своем. По всему выходило, что место преступления он не отработал до конца.

* * *

Люба открыла дверь неохотно.

За последние годы она отвыкла от отца – словно его и не было никогда. И обида была сильна, конечно, – за его всегдашнее невнимание, за то, что он сделал с их жизнями, за то, что не позволил проститься с бабушкой, пока она еще была жива. Люба смотрела на постаревшего отца и думала, что, по сути, они с ним чужие люди, как и с покойной Надей.

Со смертью мамы все распалось, и семьей они оставались только за общим столом, стараниями бабушки. Но недолго.

– Я войду?

Отец переминается с ноги на ногу, и это тоже странно – он всегда уверен в себе и собственной правильности.

Люба молча посторонилась. В тесной прихожей им сложно разминуться, и она отступила в комнату, где Рапунцель пела о том, как прекрасно вырваться из постылой башни на свободу. Женька и Бруно молча внимали, соглашаясь – башня все-таки отстой.

Отец вошел в комнату, оглядываясь по сторонам. Декстер развалился на столе и даже глаза не открыл, его дзен не предполагал реакции на гостей. Но Бруно глухо зарычал, и Женька обнял пса за шею:

– Тише, мультик же!

Но Бруно поднялся и в упор уставился на вошедшего тяжелым взглядом. Человек попятился, но пахнет он не как Враг, а просто чужой.

Но это его Стая, и Бруно не собирается делать вид, что ничего не происходит.

– Тише, Бруно, тише. – Люба погладила пса по голове. – Успокойся, все хорошо.

Бруно неохотно отступил и вернулся к Женьке. Рядом с маленьким человеком ему уютно, а самое главное – малыш под его присмотром и защитой.

– Такая маленькая квартирка – и животные? – Отец осуждающе смотрит на Декстера, мирно почивающего посреди стола. – Люба, чем ты думаешь? Кот на столе, ребенок на собачьей подстилке, пес огромный, как телок, это антисанитария как минимум!

Люба молча прошла на кухню. Ничего иного она и не ожидала и оправдываться не собирается, еще чего.

– Похороны завтра. – Люба опустилась на табурет. – Агент все устроил, Надю похоронят в мамину могилу. Прощание я заказала в зале похоронного бюро. В ее квартире невозможно, там ужасный беспорядок, а сюда смысла нет, тут ее никто не знал.

– Ясно. Извини, я звонил, но ты не брала трубку.

– Звонка не было.

Отец явно чувствует себя не в своей тарелке.

– Мам!

Это вездесущий Женька просочился на кухню.

– Я возьму нам кексиков?

– Возьми. – Люба достала тарелку и положила несколько штук. – А пить?

– Сок есть, а кексиков нет. – Женька с любопытством посмотрел на гостя. – Бруно тоже будет.

– Ну, вы хоть пополам, а не все ему.

Женька независимо дернул плечом и утащил добычу.

– Сколько ему?

– Четыре с половиной.

Люба включила чайник, расставила чашки. Ей нечего сказать отцу, но раз он пришел, значит, что-то ему нужно.

– Чай?

– Да, спасибо.

Они молча пьют чай, и Люба ждет. Если отцу что-то нужно, он должен первым начать разговор. А ей ничего от него не нужно – уже ничего. И то, что он сегодня впервые у нее в гостях, и то, что впервые увидел внука, на которого едва внимание обратил, – это так похоже на него и так странно, если вдуматься. Ее свекровь, мать покойного мужа, приезжает через день, только сейчас она в отъезде – Люба купила ей путевку в санаторий: матери надо подлечить сердце, сильно сдавшее после гибели сына. Но Люба знает: на свою свекровь она всегда может положиться, как на саму себя, а та обожает внука, пылинки с него сдувает. По нескольку раз в день ему звонит, и Женька очень любит вести с бабулей обстоятельные разговоры.

А вот дедушку он не знает вообще. И Любе горько осознавать, что даже сейчас отец пришел просто по какой-то своей надобности, едва взглянув на единственного внука, которого до этого ни разу не видел.

Но отец, по крайней мере, не притворяется. Люба знает: нельзя требовать от человека больше, чем он может дать. Любить не заставишь и не научишь, эта способность либо есть, либо нет.

– Люба, я хотел попросить тебя кое о чем. – Отец не привык просить, и нужные слова даются ему с трудом. – Я так понимаю, ты общаешься со своим дядей?

– Какое-то время – да.

Незачем этому чужому и враждебному человеку знать, что с Бережным они более-менее плотно общаются лишь со дня смерти Нади. Кто знает, что у него на уме.

– Это хорошо. – Отец вздохнул. – Это что, наши старые домашние чашки?!

Всю посуду, и вообще все, что было в доме, мачеха забрала. Люба в толк не могла взять, зачем ей старенький бабулин фаянсовый сервиз, например, или шторы, но спорить не стала. А месяц назад увидела эти чашки на блошином рынке – ну вот в точности такой сервиз, один в один! И, конечно же, купила его.

– Наши домашние твоя жена забрала, а то ты этого не знаешь! – Люба понимает, что сейчас презирает отца. Это нехорошо, но – презирает. – На рынке нашла и купила, точно такие же чашки.

– Да я просто удивился, Люба. Я их очень давно не видел и понятия не имею, что они где-то у меня дома. Это ведь свадебный сервиз моих родителей… ну, не конкретно этот, а тот, что у нас всегда был. Когда родители женились, время такое было… небогатое. К тому же мало было иметь деньги, главное – найти необходимый товар. А их друзья скинулись и где-то достали этот сервиз, мать им всю жизнь очень дорожила…

– Я знаю.

Бабушка вынимала эти чашки только по праздникам. Была в их доме посуда и лучше, и дороже, но этот чайный сервиз из простенького фаянса бабушка очень берегла. И Люба понимала почему: он напоминал ей о счастье. О том времени, когда она, девчонка-сирота из детского дома, под завязку забитого осиротевшими в войну детьми, приехала работать на большую стройку и встретила любовь всей своей жизни. Любовь оказалась взаимной, они поженились, их молодежная свадьба была веселой и очень настоящей, даром что обручальные кольца выточены из медных шайб, платье невесты сшито из простыни, а фата взята напрокат у вахтерши общежития. Все это было не важно, потому что впереди жизнь, которую они построят вместе, и это самое важное.

И когда не стало бабушки, Люба всякий раз, глядя на знакомые с детства чашки, вспоминала старую черно-белую фотографию со свадьбы, где бабуля юная, счастливая, а дедушка, которого Люба вообще не помнила, так похож на отца.

И это все прошло, как прошли их жизни, и исчезло бы вместе с ними, если бы не ее, Любы, память.

– Ты что-то хотел.

Люба избегает называть его привычно – «папа», она давно отвыкла от того, что отец вообще есть.

– Да. – Отец отпил чай и отодвинул чашку. – Я вот о чем хотел попросить. Там Татьяна слегка… нахулиганила. Мне бы не хотелось, чтобы делу дали ход. А если ты попросишь генерала, он тебе не откажет.

«Он-то не откажет, только мне это зачем? – Люба понимает, что никогда больше этот немолодой усталый человек не будет ей отцом. – Ты женился на жадной, беспросветно мерзкой дуре, вот и хлебай ее ситечком, мне-то что до вас?»

Но вслух она этого не сказала, конечно.

– Нахулиганила? – Люба тонко улыбнулась. – Насколько я могу судить, это по-другому называется. Она вешалась на шею красавцу-полицейскому, а когда дело не выгорело – что было вполне ожидаемо, – устроила безобразную сцену и обвинила его в попытке изнасилования.

– Так ты знаешь?!

– Имела удовольствие наблюдать за допросом. – Люба брезгливо поморщилась: – Позорище. Ты хоть сам понимаешь, как все это выглядит? Артура Олеговича еще подтянул, как ты ему теперь в глаза смотреть будешь? И зачем она пошла в Надину квартиру? Уж точно не за одеждой – пригодной для погребения у Нади не было, я по дороге, когда на опознание ехала, купила все новое и отдала похоронному агенту в тот же день, когда тело забрали. Так что твоя жена там делала, что вы оба там искали?

Люба и так знает: мачеха пришла поглядеть на квартиру, нет ли чего ценного. Но отец этого не скажет, конечно.

– Просто проезжали мимо, увидели свет в окне и решили зайти.

– А, ну да.

Они оба понимают, что ложь просто на вкус ощущается, но отец не может произнести правду, а Люба ее и так знает. Проезжать мимо они не могли, дом стоит в глубине двора. Отец понимает, что Люба видит его ложь, но ему, похоже, это безразлично, он пришел не за тем, чтобы беседовать по душам, у него есть дело, и дочь может оказаться полезной, чтобы поскорее замять безобразный скандал.

– Так ты поговоришь с дядей?

– Я спрошу у него, и все. – Люба отодвигает чашку и поднимается, давая понять, что аудиенция закончена. – И если у тебя все, то у меня сегодня еще много дел.

– Конечно. – Отец тоже встал. – Люба… послушай, я понимаю, что ты обижена…

– Нет.

– Нет?!

– Не начинай. – Она холодно смотрит на отца: – Это разговор ни о чем. Ты взрослый, всегда знаешь, что делаешь, и все, что происходило и происходит, – это твоя добрая воля. Так всегда было и так есть. А потому – сменим тему, я настаиваю.

Отец сделал движение в сторону Любы, словно хотел тронуть ее за плечо, но его рука остановилась.

– Ладно.

Он обернулся в сторону комнаты.

– Я… Мне стоило принести мальчику гостинцев.

– Не заморачивайся. – Люба усмехнулась: – Мальчика зовут Женя, и он совершенно ни в чем не нуждается.

– Я понял.

Отец снова повернулся к Любе:

– Я хочу объяснить. Все эти наши несогласия, это… это не совсем то, чем кажется. И я совершенно не хотел, чтобы ты посчитала, будто я оставил вас с Надей. Просто вы были уже взрослые, и Надя постоянно влипала в истории, а я…

– И для этого ты заблокировал наши карточки. Постой, ты сам этот разговор начал, так что теперь дай мне сказать. Дело было не в деньгах, абсолютно. По крайней мере для меня – я сама умею зарабатывать и тогда уже умела. Просто ты мог сам нам сказать, а не вот так враз выбросить из жизни, словно нас нет и не было никогда, не пуская в дом, где мы выросли. Не позволяя нам даже к бабуле приходить, когда она уже была совсем плоха, и ты понимал, что на этот раз ей не выкарабкаться, – ты на порог нас не впустил!

– Да вы же сами не приходили и не звонили!

– Ты знал, что я выхожу замуж. Бабуля приехала в ЗАГС, а ты – нет.

Отец отвернулся, и Люба понимает, что на это ему нечего возразить.

– И когда бабуля позвонила, я приходила, с Женькой. Она просила меня приехать, Женьку хотела увидеть, понимаешь? – Люба устало смотрит на отца, ей неприятен этот разговор. – Твоя машина стояла во дворе, то есть ты был дома. Я позвонила в ворота, вышла твоя жена и сказала: нечего тебе и твоему ублюдку тут делать. И все. Бабуля видела это из окна, и я не верю, что ты не знал. А на звонки ты не отвечал. Я звонила тебе на сотовый, но ты поменял номер. Потом на домашний – трубку взяла твоя жена и сказала, что, если я не прекращу вас беспокоить, она найдет, как меня унять.

У отца обескураженный и ошарашенный вид:

– Люба…

– Я даже о смерти Нади тебе письмо с курьером отправила – в офис, потому что на мои звонки ты не отвечал. Все, не о чем толковать.

Отец поднялся и вышел, и Люба видит, что он просто убегает – от нее, от правды, от ощущения собственной непоправимой слепоты. И от накатившей вины.

13

Бруно нетерпеливо переступал лапами – его собирались выводить на улицу.

Он еще ощущал рану, но это была уже привычная тупая боль, которая с каждым днем становилась меньше. К нему вернулся аппетит, и хотя доктор приходил каждый день и псу не нравилось то, что он делает, приходилось терпеть, потому что силы возвращались, и на человека с блестящими инструментами Бруно не обижался, понимая, что тот пришел помочь. Тем более сам он полизать рану не мог, а с человека спроса никакого, у него вместо языка то, что больно щиплется.

А еще Бруно ждал. Какой-то частью своего сознания он знал, что его человек жив, просто надо подождать, и снова будет Стая, знакомый дом, походы по разным заброшенным местам, где пахнет гарью, прелой грязью и старой смертью.

А потом они будут возвращаться домой, к Декстеру.

Враг больше не приходил, но Бруно знал – он обязательно вернется. Надо ждать.

– Ты справишься.

Леонид ободряюще улыбается Любе, но она совсем не уверена, что справится с выгулом собаки.

С другой стороны, это уже необходимо, потому что к выздоравливающему вернулся аппетит.

– Мама, мы вместе!

Уж кто-кто, а Женька уверен, что справится, – и он в абсолютном восторге от мысли, что сейчас пойдет на прогулку со своим другом.

– Жень, ну ради бога, не прыгай. У меня от твоих прыжков мысли разбегаются.

Люба с тоской смотрит на Декстера, сидящего на шкафу. Как кот туда взбирается, она не знает и предполагает, что лучше ей и не знать. Но Декстер периодически оказывается наверху, и сейчас Люба думает о том, что кот ей гораздо ближе, несмотря на его очевидное высокомерие. Ну, просто потому хотя бы, что с ним не нужно гулять, кот в данном вопросе самодостаточен.

– Мам, Декстер тоже с нами?

– Нет, Декстер останется на хозяйстве. – Люба взяла поводок из рук Леонида. – Лень, он не будет меня слушаться…

– Будет, он умный пес.

Бруно терпеливо ждет.

Он понимает, что человек отчего-то боится. То, что человек боится не его, Бруно чувствует – это хороший человек, подходящий для Стаи, он понимает его и принимает, несмотря на тоску по прежней жизни. Но тревога человека ощущается на вкус, Бруно заскулил и, взяв зубами поводок, подал человеку – давай, мол, пойдем, там солнце на улице!

Люба вздохнула и взяла поводок.

– Идем, мы же с тобой! – Леонид взял Женьку за руку: – Стой, приятель, давай поспокойнее.

Но Женьку переполняют эмоции – ведь сейчас он пойдет на улицу рядом с Бруно! Они будут шагать вместе, он покажет псу двор, и качели, и парк, в который ходит гулять каждый день – с мамой или бабой Лизой.

И Бруно сегодня будет с ним!

Солнце ослепляло – этот день решил побить все рекорды, и даже под вечер солнце было ярким.

– Весна… – Леонид едва успел поймать рвущегося Женьку: – Слушай, парень, давай потише, договорились? Ну, посмотри вокруг: кто еще носится и прыгает? Сейчас придем в парк, и уж там можно.

Женька оглянулся – и правда, по улице ехали машины, люди на тротуарах и переходах торопились в разные стороны, все куда-то скучно шли с озабоченными лицами, кто-то уткнулся в телефон – но и правда никто не бежал по улице с гиканьем и прыжками.

Женька ощутил себя инопланетянином.

Бруно шел рядом с Любой, всем своим видом давая понять, что он хороший и послушный пес, не надо нервничать.

– Смотри, он отлично умеет гулять. – Леонид снова поймал за капюшон Женьку: – Нет, так у нас дело не пойдет. Куда ты все время рвешься?

– Он очень активный ребенок. – Люба остановилась и наклонилась к сыну: – Жень, пожалуйста. Я и так нервничаю из-за собаки, а ты как специально. Куда ты все время бежишь?

Женька не знал куда. Просто был отличный день, рядом мама и Бруно, он испытывал восторженный подъем и просто хотел бежать вперед, прыгать и смеяться, не понимая, почему нельзя. Как же нельзя, когда так прекрасно жить!

Леонид подхватил Женьку под мышки и усадил себе на плечи.

– Так-то будет лучше для всех, я думаю.

Женька замер.

Мама иногда носила его на руках, но не так же! А теперь он сидит на плечах доктора, который приходит к ним каждый день – осматривает Бруно. Он настоящий доктор, умеет лечить и людей тоже, работает в больнице. И если он, Женька, заболеет – доктор его вылечит!

А он сидит на плечах у доктора, и сейчас он выше всех, вся улица у него как на ладони!

– Ты как там, приятель?

– Спасибо, хорошо. – Вмиг присмиревший Женька рассматривает открывшуюся панораму. – Ты пойдешь с нами в парк?

– Иду же.

Люба шла вслед за Бруно, замирая от тревоги – вдруг встретится другая собака, Бруно бросится на нее, и она его не удержит, собаки сцепятся, как их разнять? А если отпустить пса с поводка, он побежит и не вернется, тогда что делать? А если…

Но Бруно шел рядом и даже не думал никуда убегать.

Заметив, что Леонид посадил Женьку себе на плечи, Люба слегка успокоилась. Парк был недалеко, но добраться туда без приключений всегда непросто – Женька ощущал потребность влезть на все ступеньки, пройтись по всем выступам, заглянуть во все углы и канавы. Он бежал, а Люба его ловила – ну как выскочит на проезжую часть! Ей иногда хотелось прицепить к сыну поводок, потому что угнаться за ним она не могла, а увещеваний хватало на пару минут. Женька физически не мог вести себя спокойно на улице, когда вокруг столько всего интересного.

Но сейчас Женька восседает на плечах Леонида, и Люба рада, что тот пошел с ними.

– Лень, нет слов, как я признательна за твою помощь. – Люба уже видит вход в парк. – Я бы с ними двумя не справилась.

– Заметь, Бруно ведет себя отлично.

– Это да. – Люба посмотрела на пса. – Может, он устал?

– Если бы устал, не шел бы рядом. – Леонид с уважением смотрит на Бруно. – Люба, он молодой, сильный и очень смышленый. Ну и характер у него добродушный, тем более вы с Женькой ему явно нравитесь. Симпатию взрослого пса, который был привязан к прежнему хозяину, заслужить непросто.

Они нарочно не говорят о Миле, словно боятся произносить ее имя. Все и так ясно: тяжелое ранение, кома и неизвестность – что будет дальше, пока врачи не знают.

В парке Леонид поставил Женьку на дорожку, а Люба удлинила поводок. Бруно, осторожно ступая лапами по прелым листьям, сквозь которые уже пробивается трава, пошел между деревьями, Люба – за ним, а Леонид с Женькой остались на дорожке.

– Может, пока Бруно делает свои дела, сходим на качели?

– Я маму хочу подождать.

Женька не так себе представлял эту прогулку. Ему казалось, что они с Бруно побегут наперегонки и будет весело, но пес устало плелся, и понятно, что веселиться ему не хочется. Женька понимает, что Бруно еще не выздоровел.

– Так что, гулять не хочешь?

– Нет, пойдем домой смотреть мультики.

Женьке жаль своего друга, он видит, как Бруно устал.

– Надо вернуться домой. – Люба виновато смотрит на сына: – Жень…

Бруно сидит на дорожке, Женька подошел к нему и обнял за шею.

– Мам, идем домой.

От группки детей отделился мальчишка, он со всех ног бежал в их сторону, и Люба удивленно вскинула брови – ребенок был незнакомый. Вслед за ним бежала его мать:

– Леша, остановись!

Какое там «остановись», Леша с воплями индейца в гуще битвы решил не сдаваться. Он отстреливался от матери из водяного пистолета и все приближался к ним. Женька с опаской придвинулся к Любе.

– Леша, я накажу!

– Отвали!

Вода закончилась, и пацан утопил пистолет в луже, решив пополнить боезапас. Женщина, запыхавшись, уже почти настигла его. Пацан совсем было решил подбежать к Женьке, на которого искоса поглядывал, но тут Бруно глухо зарычал.

Люба удивленно взглянула на пса – он никогда не выказывал никакой агрессии, а тут вдруг зарычал на ребенка. Она поспешно подобрала поводок.

– Идем домой, Бруно. Жень, веди себя спокойнее, очень тебя прошу.

Женька вздохнул и подал руку Леониду – когда другу плохо, прогулка теряет свою прелесть. А еще этот мальчик, которого он раньше в этом парке не видел. Странный мальчик, стреляющий в свою маму. Пусть и понарошку, но Женька знакомиться с ним совсем не хочет.

Вот Бруно – его самый лучший друг, нужно просто подождать, пока он выздоровеет, а потом будет весело.

Леонид снова сажает Женьку на плечи, а Люба гладит Бруно по голове:

– Идем, дружок. Тебе надо отдохнуть.

Бруно поднимается – предательская слабость вошла в тело, но он знает, что надо идти.

Знакомый запах заставил его насторожиться.

Бруно снова угрожающе зарычал, оглядываясь, – но Враг исчез.

* * *

Дверь в подъезд устанавливают сноровистые ребята, работа почти сделана.

Реутов представил, как рады жильцы – в подъезд прекратит шастать деклассированный элемент со всего района, и жаждущие облегчиться граждане тоже найдут теперь другое место.

Реутов переступил через металлические детали и поднялся по лестнице. Печать на двери покойной Рудницкой была нетронута, но Реутов знал, что при необходимости найдутся умельцы, которые проникнут в квартиру, несмотря ни на какие печати.

На этаже Миланы он остановился.

Конечно, возня с дверью убийце помешала. Он не мог вот так просто пройти мимо двух свидетелей, надо было либо убрать их, что даже ему, видимо, показалось очевидным перебором, либо найти другой путь. И он его нашел, причем весьма быстро, потому что Люба уже поднималась по лестнице с котом на руках.

Если бы не кот, убийца подождал бы, пока Люба с Георгием уйдут, и мирно прошел вниз. На него никто бы и внимания не обратил, поскольку благодаря Надежде в подъезд ходили все кому не лень.

Но когда Люба поднялась с котом, она никого не застала, хотя говорит, что кто-то там был.

Реутову всегда нравились старые дома: жильцов мало, лестничные клетки просторные, потолки высокие. В этих домах было какое-то очарование, словно они вне времени. Внутри меняются жильцы, обои, коты в подвале – а дом стоит себе и стоит.

Реутов решительно позвонил в дверь напротив.

Кто-то там был – он слышал шаги, работало радио, – но дверь не открывалась.

– Она глухая как пень.

Реутов вздрогнул – кто-то застал его врасплох. Обернувшись, он увидел дамочку лет тридцати – она стоит на площадке между лестничными блоками, одета в халат. Видимо, заметила его, когда он входил, и прислушивалась.

– Что?

– Бабка там живет, глухая совершенно. Снимет слуховой аппарат – и стучи хоть лопни, не откроет. – Барышня заинтересованно пригляделась к Реутову. – А вы…

– Полиция.

– А, ясно. – Плотнее запахнув халат, незнакомка поднялась по лестнице и забарабанила кулаками по двери: – Баба Аня!!!!

– Если она глухая, то смысла нет.

– Ну, если где-то рядом с дверью, то услышит. Она ж не полностью глухая.

Реутов пожал плечами – не понять ее: то совсем глухая бабка, то не совсем…

– Чего ты колотишься, я же не глухая.

Дверь открылась, в проеме возникла маленькая и совершенно седая старушка, наряженная в необъятный стеганный халат. В коротко стриженных волосах торчал гребень, губы накрашены помадой морковного цвета. Она поправила слуховой аппарат и сердито уставилась на непрошеных гостей.

– Баба Аня, к вам тут полиция.

– Вот и хорошо. – Старуха говорит громко и раздельно, как многие плохо слышащие люди. – Заходи, не стой, красавчик.

Реутов шагнул за порог и оказался в просторной прихожей, а старуха прытко хлопнула дверью перед носом у любопытной девицы.

– Нечего тут шастать, ишь, повадилась – всюду ей надо влезть…

Время в этой квартире остановилось. Мебель середины прошлого века, казенного вида часы с маятником на стене, вездесущие оленьи рога над вешалкой, зеленые вытертые дорожки на полу. Нигде ни пылинки, в комнатах абсолютно чистые полированные поверхности шкафов, белоснежные шторы на окнах.

– Проходи, присаживайся. – Старуха кивнула в сторону кресел, стоящих у круглого столика. – Чаю выпьешь?

– Нет, спасибо. – Реутов тоже говорит громко и отчетливо. – Я хотел задать вам несколько вопросов.

– Не кричи, я не глухая. – Старуха засмеялась. – Хотя, по правде говоря, без этой штуки в ушах я глухая как пень. Но знаешь, тут такие соседи, что проще ничего не слышать, чем прислушиваться.

– Вы покойную Надежду имеете в виду?

– И ее туда же. – Она презрительно поджала губы. – Как зовут тебя?

– Денис.

– А я – Анна Витальевна. – Старуха плотнее запахнула халат. – Да, пьянчужка тут такие концерты закатывала, что хоть святых выноси! Но, по правде говоря, Надежда была девка с придурью, с такой-то и спросу никакого нет. Когда человек не в себе, что с него взять? Не сожгла дом и не убила никого, вот и ладно. А возьми ты Ирку эту, что сейчас сюда нос совала, ведь вредоносная личность, надо сказать, просто сладострастная сплетница! Каждой бочке затычка, всюду ей надо сунуться, обо всем разузнать, что ее не касается, а в собственной жизни бардак полнейший. Инга, мать, всю жизнь тянет ее, тунеядку, науку бросила, диссертацию почти законченную, стала директором аптеки, чтобы хоть как-то на плаву держаться, а теперь еще и все семейство кормит, потому что муж ее тоже дома день-деньской торчит – значит, не работает нигде, вообще позор для молодого мужика. А эта краля мало того, что ни дня нигде не работала, так еще вечно всюду лезет, сплетни распространяет. Такая соседка будет куда как хуже любой самой пропащей алкоголички, потому что алкоголичка проспится и будет человеком, а эта, вишь, по-трезвому такое исполняет, просто любо-дорого, и удержу ей нет. Так ты чего пришел-то, Дениска?

– Я по поводу вчерашнего нападения на вашу соседку.

– Да, ужасно. – Старуха расстроенно вздохнула. – Вот сказала бы тебе сейчас – и куда только полиция смотрит, да только не поставишь постового к каждой двери, у граждан сознательность быть должна, а ее как раз и нет, вот что плохо. Настали времена – всяк вытворяет, что в голову взбредет, и никому ничего.

– Может, вы кого-нибудь видели?

– В том-то и дело, что нет. Я ведь не торчу день-деньской у окон, в глазок тоже не заглядываю. – Старуха поджала губы. – В тот день, как на грех, и слуховой аппарат начал барахлить – надену, а в голове писк противный. Так я с самого утра пошла его чинить, в переход на Сталеваров. Но поскольку без аппарата я не слышу почти, то иду осторожно, теми улицами, где светофоры есть, машину-то я могу и пропустить. Ну, а там задержалась очень: мастеру понадобились детали – заказывал, везли их, а я ждала, не хотела туда-сюда ходить. Так что я по магазинам погуляла, в кафе перекусила, ну а потом детали привезли, так ведь еще понадобилось время на починку. Вот, считай, весь день и проваландалась: как ушла в девять, так в четыре и вернулась. Если кто и был, так я не видала.

У Реутова вдруг мелькнула шальная мысль:

– Скажите, Анна Витальевна, а у кого есть ключи от вашей квартиры?

– Ключи?! – Старуха вскинула брови. – Ну, у дочери есть, она живет через две улицы, младшая внучка часто после школы у меня сидит, я с ней математикой занимаюсь. Я, знаешь ли, математику преподавала в школе когда-то. Но в тот день внучка не приходила, у нее как раз началась ангина, до сих пор болеет.

– А у соседей?

– Конечно, у соседей нет моих ключей, еще чего.

– Ну, а вы, когда вернулись в тот день домой, ничего необычного не заметили?

Старуха нахмурилась, соображая.

– Ты думаешь, что он, как сделал свое дело, в моей квартире прятался?

– Именно. – Реутов с удивлением обнаружил, что соображает бабка очень быстро. – У вас замки очень простые, вскрыть их ничего не стоит. А вы, даже если и дома, не всегда же носите аппарат? Могли и не заметить, не услышать, а он под кроватью, например, до ночи полежал или в кладовке спрятался, а потом, когда кутерьма улеглась, ночью вылез – и был таков. Вы-то и не услыхали, на ночь ведь аппарат снимаете?

– Конечно, снимаю, спать с ним неудобно. Но раз так, то это, значит, он знал о моей глухоте. – Анна Витальевна хмурится: – Кто-то из соседей, да?

– Ну, по крайней мере, так это выглядит. – Реутов пожал плечами. – Скажите, а где Милана держит свою машину?

– А на стоянке за гаражами. Вон там, смотри, – старуха кивнула в сторону окна. – Пройдешь мимо гаражей, а за ними большая крытая стоянка, там все наши машины ставят. Надо же, беда какая… с кем же теперь собака и кот? Ведь ни разу я не видела, чтоб к ней родня наведывалась. Вот как погибли Витюша и Леночка – такая трагедия, ужас что случилось! Да ты знаешь уже, наверное…

– Да, авария. – Реутов покачал головой: – Дикий случай, и не виноват никто, так случилось, и все. Бывает всякое, и такое тоже, к сожалению. Даже если б тогда и виноват кто-то был – погибших это не вернет уже.

– Вот именно! – Старуха допила остывший чай и отодвинула чашку. – Вот так живешь, планы строишь, а человек, как сказал классик, внезапно смертен, да. Ну, так о чем, бишь, я. Как не стало Витюшки и Лены, с тех пор она все одна да одна. Родственников у нее, покойная Лена говорила, нет никаких, только семью обрела девочка, и на тебе, такое горе. Они с Витюшкой отлично жили, и с Леной девочка поладила. Леночка, бывало, все нахваливает невестку – аккуратная, воспитанная, хозяйственная. А как осталась одна, я ни разу не видела, чтоб приходил к ней кто. Ну, собака эта ее, конечно, завела она животных после похорон, оно и понятно – какая-никакая, а живая душа рядом. Ротвейлер этот, даром что огромный, а по сути, милейший пес, правда. Там и кот есть – такой барин, куда там, но я, знаешь, не понимаю котов. А собака замечательная, и куда же они теперь, в приют? Нельзя их разлучать, они вместе выросли, там дружба такая, что ты! Погибнут поодиночке, от тоски.

– Не беспокойтесь, их забрала одна девушка, знакомая Милы. – Реутов решил не развивать эту тему. – Животные в порядке, а поправится Мила, вернутся домой.

– Ну, вот хорошо бы. Только ты к тому времени найди того, кто пытался ее убить. Кому она помешала, тихая воспитанная девочка, мухи не обидит. Даже с Надеждой ругалась как-то, знаешь, интеллигентно. А по поводу того, что кто-то мог сюда войти… Я сейчас подумала: а ведь с моего балкона можно свободно перелезть на тополь и спуститься на крышу гаража. Я, конечно, такой трюк проделать не смогу, но молодой здоровый человек – запросто. Вот незадача-то, замки придется сменить, а где теперь найдешь хорошего мастера, да чтоб недорого!

– Ну, как раз такой мастер у меня есть. – Реутов вспомнил Георгия и мысленно ухмыльнулся. – И если вы не возражаете, то приедет он прямо сейчас, а эксперт изымет ваши замки. Нужно понять, вскрывались они или нет, внешне это иногда не видно, а вот внутренности замка хорошему эксперту многое могут рассказать.

– Так и сделаем. – Анна Витальевна поднялась. – Тогда ты тут распоряжайся, как знаешь, а я пойду сварю суп да пирог поставлю. И отказываться даже не думай.

Реутов принялся звонить, попутно прикидывая, что надо заодно и машину потерпевшей осмотреть, раз уж он эксперта вызывает.

* * *

Свет приблизился, и Мила ощутила страх. Впервые за все время, что она плавала в небытие, она ощутила то, что ей страшно, она понимает.

А с пониманием вернулась память.

И мир, который она не ощущала и забыла, ввалился в ее голову, сорвав петли и замки на хлипкой двери, отделяющей ее безопасное убежище.

А вместе с памятью вернулась боль. И беспокойство – Бруно и Декс, господи ты боже, где ее обожаемые братья, ее Стая? Сколько она здесь и где это – здесь?…

Мила открыла глаза.

Вернее, один глаз, потому что второй плотно закрыт повязкой. Одна рука оказалась неподвижной – к ней тянется какая-то трубка, но второй она ощупала лицо.

– Ага, проснулась.

Мила обнаружила, что лежит на кровати, рядом приборы с мигающими лампочками.

Больница. Почему?

Около кровати стоят огромный бородатый мужик в зеленой пижаме и Ленька.

– Тише, не надо нервничать. – Бородатый наклонился над Милой: – Помнишь, кто ты?

– Бруно! – Мила смотрит на Леньку. – Где Бруно и Декс?

– Уймись, их Люба забрала, живут как короли. – Леонид покосился на бородатого доктора и взял Милу за руку: – Ты же Любу помнишь? Сестра твоей соседки-художницы.

Мила нахмурилась. Ленька говорил о ком-то, кого она не помнила… или помнила? Точно, была барышня, Декса тискала. А потом… что-то случилось, но что? Почему она не помнит?

– Почему я здесь?

– Мила, кто-то напал на тебя, выстрелил в глазок. – Высокий бородатый доктор говорит густым басом. – Ты помнишь, что случилось?

Нет, Мила не помнит, и это пугает ее.

– Если не прекратишь психовать, придется снова тебя отключить. – Доктор хмурится: – Леня, следи, видишь – пульс зачастил. Мила, послушай. Здесь ты в безопасности. Меня зовут Круглов Валентин Семенович, я оперировал тебя. Пулю вытащил, ткани заживут, связи в мозге восстановятся, волосы отрастут.

Волосы?!

Мила тронула себя за голову – ну да, повязка.

– Что с моим глазом?

– Пока никаких прогнозов, но глаз – это парный орган, в отличие от мозга, без глаза, если что, организм функционирует. – Доктор потрепал Милу по руке: – Выздоравливай.

– Лень, я хочу увидеть Декса и Бруно. – Мила смотрит на Леонида. – Они же скучают.

– Ну, могу тебе фотки показать. – Тот пожал плечами: – А вживую – придется подождать, тут реанимация, сюда им нельзя.

– Гаденыш ты, Ленька.

Мила чувствует, что устала. Кто-то напал на нее, только она не знает почему.

Или знает, но забыла. Теперь надо быть осторожной и защитить Бруно.

14

Бережной понимает: некоторые вещи нужно делать, несмотря на то что они вызывают отвращение.

А ситуация с Татьяной Рудницкой вызывала в нем внутреннее отторжение – просто потому, что он не хотел и много лет избегал всего, что хоть косвенно касалось его покойной сестры.

Бывшей сестры.

Но он понимает, что деваться некуда, тем более ситуация касается одного из его лучших офицеров. Его заместителя и друга. И Люба, совсем недавно появившаяся в его жизни, нуждается в защите. Нет, она никогда не скажет этого, да и сама, возможно, не осознает, она ведь самостоятельная и гордая, привыкла сама все решать… Бережной вздохнул, вспомнив о Любе, – конечно, он обязан позаботиться о ней, его родители именно этого хотели бы.

«Если бы все сложилось иначе, они бы этих девчонок обожали. – Бережной подошел к окну, за которым просыпался от зимнего сна город. – Да, весна уже, как-то быстро… Родители гордились бы Надиными успехами в живописи, мама ведь в молодости тоже неплохо рисовала. Это потом, после смерти Оли, перестала, потому что, отец говорил, рисовала она только Олю, причем ладно бы живую – чаще всего она рисовала именно похороны, мертвого ребенка в гробу, и это было невозможно выносить… Но вышло так, как вышло, и теперь Надя мертва, а Люба в опасности. Понимает ли она сама? А вот откуда эта опасность исходит… Черт, надо уже разобраться с этой мерзкой хабалкой, и все, есть дела поважнее. Соберись, Андрей, и просто сделай это, не сажать же ее, в самом деле».

– Надо сказать Васильеву, чтоб поскорей провел допрос.

Виктор Васильев, бессменный напарник Реутова и по совместительству его лучший друг, он, как никто другой, подходит для деликатного дела. Васильев не обладал такой совершенной мужской красотой, как Реутов. И вообще при взгляде на его простоватое лицо и коренастую фигуру не возникало даже мысли, что он опасен, особенно когда Виктор простодушно улыбался и принимался болтать о том о сем. Но это как раз и было опасно, потому что майор Васильев обладал отличными навыками следователя, его мышление было именно полицейским, и не стоило обманываться его мягкими манерами и любовью к поглощению пива. Все это не мешало Виктору успешно работать в полиции, расследовать сложные, запутанные дела и добиваться успеха там, где он, казалось, был невозможен. Васильев был весьма хитроумен, но это знали только те, кто работал с ним над делом. Ну и преступники, конечно, тоже узнавали, чего стоит добродушная улыбка и сочувственные расспросы майора Васильева.

– Вить, если ты еще в управлении, зайди ко мне.

– Уже иду.

Бережной усмехнулся – он готов понаблюдать за допросом. Ему тоже хочется знать, зачем Татьяна Рудницкая затеяла этот мерзкий спектакль. И ведь это была импровизация чистой воды, что же она исполнит, все обдумав?

То, что Татьяна уже выстроила линию защиты, он уверен.

– Адвоката, значит, супруг ей не предоставил. – Виктор посмеивается. – И можно ли его за это осуждать?

– А вот не надо жениться на бабах, которые моложе почти на четверть века. – Бережной раздраженно поморщился. – Он ведь, стервец, родным дочкам от дома отказал в угоду этой дряни, а она и рада стараться. Давать делу официальный ход пока не будем, не ко времени это, но ты тряхни ее хорошенько. Давай, сделай это прямо сейчас, и без нее хлопот невпроворот, а тут словно камень на шее.

– С превеликим удовольствием.

Виктор вышел, посмеиваясь, а Бережной направился в комнату позади допросной. Он собирался сам понаблюдать за разговором, чтобы со стороны оценить ситуацию.

Татьяна заметно утратила самоуверенность. Сказалось время, проведенное взаперти, и отсутствие поддержки – адвокат, накануне примчавшийся на помощь, был отозван Рудницким и больше не появлялся, а без него Татьяна оказалась обычной бабой с вульгарным вкусом и манерами бандерши.

– Присаживайтесь, – Виктор указал на гостеприимно отодвинутый стул. – Я майор Васильев, зовут меня Виктор Николаевич, мне поручено расследование вашего дела.

– Послушайте… – Татьяна сжала руки в замок и нервно повела плечами. – Я очень сожалею. Я не знаю, что на меня нашло, готова принести вашему сотруднику свои самые искренние извинения. Просто все это было так неожиданно, и я… ну, словно разум помутился.

– Да, мне известно, как подполковник Реутов действует на женский пол, не вы первая. – Виктор сочувственно покачал головой: – Дамочки просто головы теряют, вот же! Может, хотите воды? Или чаю?

– Я бы кофе выпила… – Рудницкая заметно расслабилась, мягкие манеры Виктора ее успокоили. – Послушайте, Виктор Николаевич… я понимаю, что я… не права, я сама себя уже проклинаю, что так поступила, словно затмение какое-то нашло! И я прошу вас, помогите мне, как мне из всего этого выпутаться, что мне сделать, чтобы…

– Вы поймите, я бы с дорогой душой помог вам. – Виктор набрал номер: – Нонна, принеси кофе в третью допросную. Вам черный или?…

– Если можно, то сахар и сливки, если нет…

– Нонна, сахар и сливки. Я? Нет, я не хочу. – Он положил трубку и снова повернулся к задержанной: – Кофе сейчас будет. Успокойтесь и просто расскажите, как все было. И я думаю, суд примет во внимание ваше сотрудничество со следствием и чистосердечное раскаяние.

– Суд?!

– Ну, это от меня не зависит. – Виктор развел руками, словно извиняясь. – Вы обвинили нашего сотрудника в совершении тяжкого преступления и превышении служебных полномочий. Никто не позволит мне просто отпустить вас восвояси, дело-то уже зарегистрировано, и внутренняя безопасность будет его курировать, вы же не маленькая, сами все понимаете, шутка ли – обвинить в попытке изнасилования нашего офицера! Внутренняя безопасность проверит все материалы – а вдруг мы тут Реутова решили отмазать. Зато я, как следователь по делу, могу все сформулировать так, что наказание будет минимальным, без лишения свободы.

– Правда? – Рудницкая вскинулась и подалась к Виктору всем телом. – Пожалуйста, я вас умоляю, помогите мне! Я признаю, что солгала, ваш Реутов пальцем меня не тронул и ничего такого не предлагал…

– Тут, понимаете, ваше признание и не нужно. – Виктор сочувственно покачал головой. – Есть запись того, что произошло, и мне просто надо все оформить для передачи в суд.

– Господи, у меня маленький ребенок, мне в тюрьму нельзя, знали бы вы, какой бездушный тиран – мой муж, а ведь я отдала ему лучшие годы! Я все делала, чтобы ему жилось комфортно! Отвадила от дома этих двух кобыл, его дочек, которые досаждали ему, тянули из него деньги, нервировали. Помогала ему по работе, сына ему родила, хотя врачи не рекомендовали, но мужчине нужен сын, наследник! А теперь он бросил меня посреди такой беды!

– Ну, можно ли его за это осуждать… после того, как все просмотрели видео.

Татьяна раздраженно стукнула кулаком по столу:

– А меня можно осуждать, когда он в постели ноль? Я молодая женщина, а он… и раньше был так себе, а сейчас вообще превратился в старика!

– Но вы же знали, что люди со временем стареют, когда выходили за него? – Виктор посмеивается. – Вам было тридцать, ему за пятьдесят. Не могли же вы в самом деле предполагать, что он с годами будет превращаться в мускулистого красавца – героя немецких фильмов о чистильщике бассейна? Правда, есть еще голливудская лента – «Невероятная история Бенджамина Баттона» с Брэдом Питтом, вот там для гражданина время шло в обратную сторону. Но это художественный вымысел, вы же должны понимать.

– Вы издеваетесь?!

Дверь открылась, вошла секретарша Бережного и поставила перед Татьяной кофе, но та даже головы не повернула, чтобы поблагодарить.

– Пейте кофе. – Виктор посерьезнел. – Я не издеваюсь, а просто удивляюсь. Ведь вы же знали, что он старше вас значительно. И придет время, когда он не сможет… выполнять некоторые обязанности с должным рвением. Ну, так это устроено, по-другому не бывает.

– Конечно, простите. – Рудницкая взяла стаканчик и отпила. – Спасибо за кофе. Я… иногда срываюсь, потом сожалею…

И не иногда. Бережной понимает, что истерики и скандалы – питательная среда для Татьяны, и отмечает, что злорадство ему не чуждо: Дмитрий никогда ему не нравился. Такой же, как Нелли, – самовлюбленный, бездушный эгоист. Ну а тут и карма подоспела. Женщину мужчина выбирает по своему подобию.

А в допросной Виктор уже подобрался вплотную к предмету разговора:

– Ну, так помогите себе сами. Зачем вам помощь этого неблагодарного человека, бросившего жену, мать своего сына и наследника, в беде? Знаете, я бы ни за что свою так не бросил. Да, потом, уже после всего, устроил бы разбор полетов, но ни за что не бросил.

– Потому что вы настоящий мужчина. – Татьяна искоса смотрит на Виктора из-под длинной челки. – А мой – просто самовлюбленный индюк. Еще и трус изрядный, потому что всю грязную работу поручает мне. Дочек от дома отвадить – давай, Таня, сделай это. Или…

– Что, вот так прямо и сказал?

– Нет, он никогда прямо не говорит, я его просто хорошо знаю. Десять лет была его помощницей в офисе – я его уже читаю, как открытую книгу. Сильно его дочки напрягали, особенно старшая – постоянно влипала в неприятности. Но я всегда больше опасалась младшей, там тихоня такая, но в тихом омуте, как говорится… Ну, так оно и вышло: дом-то старуха девкам завещала, видали такое? Родного сына обидела, а он ухаживал за ней до смерти! А потом – бац! – завещание. И если алкоголичке еще можно было просто дать немного денег и она отступилась бы, то с тихоней не вышло, она наняла адвоката, и тот… В общем, дом ушел, а я его только-только в порядок привела, столько денег вбухали!

– Да, обидно.

– Именно что очень обидно. – Татьяна вздохнула: – Тихоня эта, Любашка, – пустое место, но упертая высокомерная дрянь, в аккурат как папаша. Психологию изучала, статейки разные пишет в журналы. Ну а с Надькой все давно было ясно, она спилась еще в двадцать лет, и то, что померла, вполне закономерно. Удивляюсь только, что она раньше не откинулась, но нам одни неприятности с нею были.

– Так все-таки я бы хотел понять, как вы в квартире оказались?

– Рудницкий – трус, сам не пошел… ну, это вообще странная история. Мазня Надькина жуткая – она же, как по мне, гроша ломаного не стоила, ни один нормальный человек на это бы не позарился. Но, как оказалось, есть такие извращенцы, и они готовы хорошие деньги платить! Картинки эти ее покупали иностранцы, она их в Интернете выставляла. И допокупались до того, что в цене они поднялись значительно, и какая-то галерея во Франции хочет их выставить, на Западе есть ценители такого. А раз такая удача, что Надька умерла, то Рудницкий рассудил: эти картины втрое в цене вырастут, надо посмотреть, что там есть, и забрать. Мы приехали, я пошла… ну, дальше вы знаете.

– Ясно. – Виктор сочувственно покивал. – А зачем вы эту сцену устроили? Ну, зашли бы, объяснились – дескать, так и так, вот зашли посмотреть, нет ли чего ценного…

– Это от неожиданности. – Татьяна допила кофе и смахнула стаканчик на пол. – Я зашла, а там этот ваш… Реутов. И картин нет. Я поняла, что их полиция изъяла. Тогда я решила, что картины эти Любка приберет к рукам через дядю своего – генерала. А так, чтоб не раздувать скандал, генерал даст приказ картины нам отдать, я от заявления откажусь, и все довольны. Ну, так я думала. И никто не пострадает, а Любке квартира достанется, она же о цене этих ужасных картин знать не знает.

– А о какой сумме идет речь?

– Да говорят, что перепродают эти картины за тысячи, последняя ушла с аукциона почти за сто тысяч евро, вы можете себе это представить? Надька подписала с галереей какой-то контракт, и денег это сулит очень много, я хотела и контракт найти тоже.

– И вы решили, что раз ее нет, то…

– Ну да. – Татьяна активно закивала. – Дмитрий прямой наследник, он же отец этой дряни. Растил ее, кормил, одевал, деньги тратил, разгребал неприятности. Ну, по справедливости все нам должно достаться, и если бы я нашла документы, он бы уже с галерейщиком столковался, и все, никому же никакого вреда. Послушайте, ведь, по сути, никто не пострадал, перед вашим офицером я извинилась, что ж еще?

Бережной лишь головой покачал.

«Она уверена, что достаточно просто извиниться и все утрясется. Вот как так? И ведь придется отпустить, недосуг с ней возиться, вот что противно».

Бережному хочется сказать Виктору, чтобы тот крутил подследственную до упора, а потом запер в камере и выбросил ключ. Но он понимает: надо отпускать под подписку о невыезде и расследовать дело в свете вновь открывшихся обстоятельств.

Картин-то Надежда написала больше сотни. За такой куш можно убить, а значит, уже есть мотив.

* * *

Георгий вернулся домой довольно поздно. Строители, воодушевленные перспективой быстрого заработка, разломали стены и вынесли мусор, и его взору предстало пространство, лишенное стен, уцелели только несущие балки и простенок между комнатами – видимо, тоже относящийся к несущим конструкциям.

У окна сиротливо жмется старый кухонный стол и несколько табуретов – чайник и посуду надо было на что-то поставить, да его рабочий стол остался нетронутым – вместе с кучей дисков, справочников и проводов. Спать Георгию предстояло на новом надувном матрасе, который он приобрел по совету Любы – ведь сгоряча он выбросил старые продавленные диваны с насмерть затертой обивкой.

Георгий устало опустился на табурет.

Для него слишком много впечатлений. Конечно, он хотел разнообразить свою жизнь, но не уверен, что именно так: трупы, убийства…

Он оглядел свою разрушенную квартиру. Еще час назад они с Любой выбирали мебель в интернет-магазине, потом Георгий слушал, как она общается с менеджерами, договариваясь об оплате и доставке – сам он так не умел, а вот Люба – запросто. И по всему выходило, что через пару недель его квартира будет выглядеть нормально.

Но Георгий поймал себя на том, что где-то глубоко внутри сожалеет о своей прежней спокойной жизни, в которой он мирно покрывался паутиной, сидя за компом. Та жизнь была привычна и понятна ему самому, а теперь все встало с ног на голову.

Но потом перед глазами возникло кресло и сидящий в нем отец. В тот день Георгий припозднился, на работе случился цейтнот, и он ждал скандала, привычных обвинений в неблагодарности… Он зашел в квартиру, в прихожей было слышно, как работает телевизор. Свет нигде не горел, а отец сидел в кресле, в своей привычной позе – растопырив тощие колени. И Георгий начал какой-то нейтральный разговор, все надеясь, что отвлечет отца и тот не примется скандалить до ночи, не придется вызывать «неотложку» на его несуществующий сердечный приступ. Он все говорил, а отец молчал.

Как потом оказалось, он был мертв уже часов шесть.

Георгий внутренне содрогнулся – нет, он не хотел себе такой судьбы. А значит, и сожалеть не о чем, его зона комфорта исчезла, но Люба сказала, что без дискомфорта не будет развития, а потому нужно давить в себе слабость и трусость.

Зазвонил телефон, и Георгий с радостью обнаружил, что звонит Люба.

– Гоша, слушай, тут такое дело. – Она всегда начинает с главного. – Завтра похороны, а я не хочу брать Женьку. Но это займет время, и баба Лиза не выдержит весь день. Ты не мог бы меня подстраховать?

– Конечно. – Георгий чувствует, что рад. – Когда приехать?

– Давай часиков в девять утра, ага?

– Конечно. – Он радостно кивнул, словно Люба могла это видеть. – Вообще без проблем. В девять утра я у тебя.

– Вот спасибо. – Люба явно испытывает облегчение. – А я… надо просто пережить этот день.

– Конечно. Ты не волнуйся, мы с Женькой будем строить корабль.

Он как-то раз купил в магазине этот самый корабль, состоящий из различных деталей, – модель не то яхты, не то галеона. Он не слишком разбирался в кораблях, но на крышке была красивая картинка, и Георгий купил коробку, надеясь соорудить корабль просто из интереса – что выйдет. Коробка пылилась уже полгода, но теперь и повод есть – они с Женькой вместе его построят, этот корабль.

Он запихнул коробку с деталями в рюкзак, чтоб с утра впопыхах не забыть, иначе он не знал, чем занять Женьку. Он уже как-то свыкся с мыслью, что Люба есть в его жизни, с удивлением обнаруживая, что не испытывает к ней вожделения, а скорее некие братские чувства. Ему всегда хотелось иметь такую сестренку – деловитую, деятельную и рассудительную.

Георгий налил в чайник воды, включил его и уселся за компьютер. Ему надо было поработать, но мысли разбегались. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться на работе, но разгромленная квартира не вдохновляла на трудовые свершения, и Георгий, налив себе чаю, подошел к окну.

Он уже и не помнил, когда стоял вот так и просто смотрел. Да, пожалуй, с самого детства такого не было, а вот маленьким он часто торчал у окна, ожидая, что мама вернется, – несмотря на то, что отец велел выбросить из головы «эти глупости», он все надеялся, что в какой-то день, когда отца не будет дома, вернется мама и заберет его с собой.

Но в это окно был виден только застекленный балкон и часть улицы, где под фонарем отдыхали чьи-то машины. Вот и сейчас перед домом выстроился ряд соседских машин, и Георгий наблюдал, как свет фонаря танцует на их блестящих крышах. Щелкнул выключатель закипевшего чайника, и он подошел к столу налить себе чаю.

Он, может быть, и не заметил бы. Раньше точно, но сейчас, когда мир превратился в квинтэссенцию разнообразных запахов, все вокруг ощущалось им очень остро, имело значение… Георгий отшатнулся от чашки. Запах чая ему не понравился, хотя раньше он не замечал, что лимонная отдушка такая резкая.

– Надо брать нормальный чай, в эту дешевку пихают невесть что.

Георгий выплеснул чай в унитаз. Пить перехотелось, он просто хлебнул воды из крана и решил лечь спать – чтоб поскорее наступило завтра.

15

– Дэн, нужно собраться на совещание. – Семенов понимает, что нарушает субординацию, но с Реутовым они друзья, иногда можно. – Мне нужно отчитаться по делу пропавшего парнишки.

– Я как раз собирался тебя набрать. – Реутов жестом пригласил приятеля сесть. – А ты легок на помине. А ведь все к тому идет, что два дела пора объединять в одно. Пиво будешь? Или чайку?

– Я бы кофе выпил. – Семенов покосился на кофейную машину на столике, стоящем у стены. – Из сна выбился.

– Ну, так свари себе, долго ли. – Реутов взглянул на часы. – Вот сейчас Витек подрулит, и сведем наши балансы.

Реутов тщательно изучил все заключения. Он погонял экспертов в хвост и в гриву, дело казалось настолько горячим, что вот-вот найдется улика или свидетель – и все разрешится, все части головоломки встанут на места. Но пока это была куча фактов, связанных между собой лишь условно.

– Господа офицеры, я принес вам благую весть. – Виктор ввалился в кабинет, держа в руках пакет, откуда шел запах буррито из мексиканской закусочной, открывшейся неподалеку. – И еды тоже.

– Закрой дверь, поедим и поговорим. – Реутов поднялся и достал из шкафа стопку пластиковых тарелок. – Виталь, справа от тебя в тумбочке салфетки.

– Михалыча нет, поехал на совещание в горсовет, так что есть время все свести, доложимся уже по всем фактам и уликам разом. – Виктор достал из холодильника бутылку пива. – Пиво еще кто-то будет?

– Давай. – Семенов взял из рук приятеля холодную бутылку. – Давно я пива не пил, с этими гавриками не станешь же хлестать, дурной пример типа, а после работы надо скорей домой, Светка там с ребенком зашивается совсем.

– Ну, будем здоровы. – Виктор отхлебнул из своей бутылки и откинулся в кресле. – Хорошо…

Содержимое пакета перекочевало на стол, запах специй поплыл по кабинету.

– Во-первых, поговорил я только что с твоей обидчицей Рудницкой. – Виктор, предвидя возражения Реутова, поднял руки: – Дэн, мне Михалыч велел, все вопросы к нему. Пересказывать не хочу, вот протокол, почитай сам.

Виктор подтолкнул к Реутову файл с копией протокола.

– А потом еще у экспертов был и в больницу заехал. – Виктор сделал глоток и потянулся за тарелкой. – Отчеты предварительные, но вполне однозначные, а Милана Сокол пришла в себя, но пока говорить не может.

– Угу. – Реутов жевал и перелистывал протокол. – О как! Если эта дура не врет, то в нашем хранилище картин на миллион евро.

– Если не больше. Надежда-то умерла, а после смерти художника картины обычно значительно растут в цене. – Виктор ухмыльнулся: – Так что какое там «сгоряча» – эта тетка хитрая и расчетливая, решения принимает моментально. Креативные, надо сказать: не поставь ты камеру на запись, неизвестно, как бы дело обернулось.

– Взяли бы на анализ ее одежду и не обнаружили на ней моей ДНК, делов-то. – Реутов закрыл протокол. – Правда, это заняло бы много времени.

– Именно. – Виктор пододвинул протокол Семенову, с интересом следившему за разговором. – Теперь-то хоть мотив ясен. Может статься, что папаша с женушкой блудную дочь сами и оприходовали, тоже версия.

– Вряд ли. – Реутов нахмурился: – Вещество, найденное в пробах с трупа Рудницкой, и то, что обнаружено в крови Миланы Сокол, – идентичное не только по составу. Оно из одной партии. Это можно отследить, есть такие химические маркеры. А значит, убийца один, и если предположить, что у папаши был мотив убить дочурку, то Милану он даже не знал. И его точно не было в день покушения даже рядом с местом преступления, они с женой находились за городом, алиби железное. Наняли кого-то? Возможно, вот только Милану им зачем убивать? Нет мотива, понимаешь? Так что целью была Милана, а Надежда… ну, может, что-то увидела не то. Выясним, рано или поздно, а улика найдется.

– Тоже верно. – Виктор почесал в затылке. – Ладно, тут есть над чем подумать. А ты где бывал, что видал?

– Я посетил соседку Миланы, милейшую Анну Витальевну. Старушка глухая, как Бетховен, но соображает отлично, и теперь я знаю, где был и как ушел киллер. Замки там так, условные, эксперт говорит, что были открыты хорошей отмычкой. Бабки дома не было почти до вечера. Он открыл замки, запер их изнутри и вышел через балкон: окна квартиры выходят на пустырь перед гаражами, под окном раскидистое дерево, тренированному человеку один шаг, и за минуту он в зарослях, через которые потом выходит куда угодно. Хитрый сукин сын, отпечатков не оставил, даже на бачке туалета не нашли ничего. Когда мы приехали, он, скорее всего, был уже в квартале от места преступления. Также я нашел машину потерпевшей, эксперты там поработали, интересные результаты. И теперь я знаю, Виталя, что ты хочешь нам рассказать.

– Ну, так неинтересно. – Семенов фыркнул: – Но мои ребята тоже отлично сработали.

– Тут да, молодцы. – Реутов покосился на дверь. – Вить, запри дверь на замок, а то ведь обязательно кто-то ввалится.

Какое-то время они молча ели, но каждый думал о деле, о той части головоломки, которая была у него. Сейчас они сведут все воедино и, возможно, станут гораздо ближе к разгадке.

– Говори, Виталий. – Реутов бросил пустую тарелку в корзину, допил пиво и вздохнул: – Надо все-таки стараться есть днем, ребята, недаром Диана так Михалыча тиранит на предмет обеда, питаться нужно регулярно.

– Особенно при нашей работе, ага. – Виктор достал из холодильника банку пива и открыл папку с документами. – Да, ребята, давно у меня не было таких разнообразных и никак между собой не связанных результатов, но я выступлю потом. Мне еще надо подумать.

– Вот вместе и подумаем. Виталий, докладывай.

Семенов открыл свою рабочую папку и разложил на столе фотографии.

– Занятная история. – Взяв одну, он разместил ее в центре стола. – Вот этот парень – Кирилл Митрофанов, двадцать два года, студент Инженерной академии. Был доставлен в больницу поселка Балабино с черепно-мозговой травмой, ушибами разной степени тяжести и обширными ожогами волосистой части головы, спины и ягодиц. Попросту говоря, парня отмудохали, стукнули чем-то по голове, облили бензином и подожгли. И счастье, что преступники бросили его там, не оставшись понаблюдать, как он горит.

– А кто доставил его в больницу? – Виктор рассматривает фотографию худощавого парня с татуировкой на длинной шее. – Значит, там был свидетель?

– Был, но где его искать? – Семенов достал следующую фотографию. – В приемный покой нашего потерпевшего доставила какая-то девица. Причем выволокла его из багажника – медсестра не успела ее толком рассмотреть, было уже темно. Марку машины назвать не может, цвет – предположительно светло-зеленый, единственная особая примета девушки – совершенно белые волосы. Вполне может быть и парик, и краска, так что в данном случае это не примета.

– Ну да. – Виктор рассматривает следующую фотографию. – Что это за руины замка Дракулы?

– А, это интересно. – Семенов открыл какой-то протокол. – После того как Митрофанова перевели в наш Центр экстремальной медицины, он показал положительную динамику, и с ним удалось поговорить. По его словам, он ничего не помнит, но дело в том, что он нагло врет. Он отлично знает, кто с ним все это сотворил и за что, но боится этих людей до уссачки. Давить я на него не стал, он еще очень слаб, Семеныч мне голову бы оторвал… Ну, вы знаете, какой у нас Семеныч, за своих пациентов всегда горой… но мы забрали на экспертизу одежду потерпевшего. В больнице Балабино, где лежал парень, эти шмотки упаковали на хранение, но мамаше парня их не отдали, потому что там были одни лохмотья, а утилизировать не успели, так что я изъял их под протокол, и выводы экспертизы меня порадовали. На подошвах кроссовок потерпевшего был грунт, химический состав которого характерен для хвойного леса, а такой около Балабино где? Правильно, ребята: это полоса вокруг старого монастыря Святого Августина. И уцелело там лишь одно строение – дом настоятеля… ну, как уцелел – стены и перекрытия. Мы туда съездили и нашли любопытные улики.

Семенов выложил на стол больше десятка фотографий.

– Несомненно, нападение на Кирилла Митрофанова произошло именно там. Судя по оставленным следам, люди приехали на машине, от нее потерпевшего тащили – на земле следы волочения, волокна одежды, идентичные тем остаткам ткани, которые мы изъяли в больнице поселка Балабино. На первом этаже, как видите, изначально было большое помещение – я поинтересовался у местного краеведа, и он сказал, что это так называемая парадная трапезная, по большим церковным праздникам братия и гости обедали именно там. Сейчас весь первый этаж завален мусором – кое-где провалился потолок, падает штукатурка, нанесло листьев, стоят металлические бочки, есть следы пребывания лиц без определенного места жительства. Но в какой-то момент бродяги оттуда ушли: суеверия, понимаете ли, там же монастырское кладбище, давно оскверненное вандалами, и бомжи говорят, что не раз видели призраков.

– Напившись, и не такое увидишь. – Виктор хмыкнул. – А это что, следы протекторов?

– Да. – Семенов выбрал фотографию и подал ему. – Эксперт говорит, что машина – внедорожник, судя по следам ног, в ней находилось человек пять-шесть. Видимо, потерпевшего везли в багажнике.

– Ну, и обратно тоже.

– Да, а вот это весьма показательно. – Семенов отодвинул фотографии. – Следы волочения присутствуют, но вот следов машины нет.

– Это как?

– Там смешная вещь вышла. – Он пожал плечами. – Вдоль трассы лесополоса, а за ней проселок. Местные добились, чтобы его засыпали гравием, потому что в дождь он превращался в болото, и гравий крупный, причем его там достаточно, чтобы не осталось следов. Так что по второй машине зацепка только со слов свидетельницы.

– Ясно. – Реутов перебирает фотографии. – А внутри строения?

– К этому я и иду. – Семенов достал еще пачку фотографий. – На втором этаже здания обнаружены следы крови. Кто-то пытался их затереть, присыпал листьями и мусором, но наши обнаружили. Кровь собачья, да.

– О как! – Реутов с Виктором переглянулись. – Витек, а ведь ротвейлер Миланы…

– Ага, на арматуру напоролся. – Виктор ухмыльнулся. – И машинка у барышни – светло-зеленая «Тойота Камри» седан. И волосы у нее…

– Белые, как у всех Клемпачей. – Реутов усмехнулся: – Вот и сошлась картинка.

Семенов вскинул брови:

– Так вы нашли мою свидетельницу? Вот удружили так удружили!

– Остынь, она неконтактна. – Виктор бросил пустую банку в корзину. – Видали? Прямо в центр! Пойду запишусь в сборную по баскетболу.

– Ага, только протащим изменения в правила – играть не мячом, а пивными банками. – Семенов нетерпеливо смотрит на приятеля. – Так что с моей свидетельницей?

– Твоя свидетельница – потерпевшая по нашему делу Милана Сокол. – Виктор прикидывает, не выпить ли еще одну банку, и по всему выходит, что надо, так ему лучше думается. – Три дня назад кто-то дважды совершил на нее покушение, дело почитай. Девушка была в коме, сегодня ненадолго пришла в себя, но к ней пока не пускают никого, так что ничего она тебе не скажет. Палата под круглосуточной охраной, конечно. Как только она придет в себя настолько, чтобы поговорить, нам сообщат, а пока ничего интересного в данном направлении. Но у меня есть информация, которая всех заинтересует. Наши эксперты достали удаленный из телефона Миланы видеоролик. Думаю, это как раз и есть запись того, как твоего, Виталий, потерпевшего обрабатывает по-свойски группа пока еще не установленных лиц. Прошу к просмотру, я слил видео к себе на телефон. Ракурс, с которого это снято, позволяет предположить, что снимавший находился наверху.

– Как раз там, где обнаружена собачья кровь. – Семенов вглядывается в экран. – Паршиво видно, темно там было, свет лишь от горящего в бочках мазута. Надо отдать запись экспертам, пусть вытащат, что смогут. Ну, зато теперь количество преступников нам известно – пятеро. А вот если эксперты не дадут зацепок, установить личный состав преступной группы будет непросто.

– Как знать, как знать. – Реутов задумался, сводя воедино все факты. – Ну, это уже что-то. А у меня тоже есть в кармане часть головоломки.

Ему отчего-то по-прежнему казалось, будто они что-то упускают. То, что лежит прямо на поверхности, только руку протяни.

Но мысль ускользает.

* * *

Люба закончила уборку и оглядела квартиру – осталось обработать все дезинфектором, и будет чисто, даже стерильно.

Три пары глаз наблюдали за ее действиями с дивана.

– Мам, ты все?

– Нет, сидите там и не путайтесь под ногами. – Люба налила в ведро остро пахнущую вязкую жидкость. – Вот сейчас протру все хлоркой, высохнет – тогда все. Укройся, я открою окно.

Люба постоянно мыла квартиру, потому что количество жильцов увеличилось. Она и раньше ежедневно убиралась, а теперь делала это дважды в день.

– Все, слезайте, я обработаю диван.

Декстер, завидев пылесос, сбежал на кухню, туда же направились Женька и Бруно.

– Жень, не позволяй коту есть из твоей тарелки.

– Мам, он с самого краешка.

Люба вздохнула – да, это аргумент…

Протерев диван влажной тряпкой, смоченной в растворе хлора, она достала свою любимую игрушку-пароочиститель. Она считает его незаменимым при уборке и представляет, как горят в аду все страшные бактерии, которые находятся на поверхности дивана, и в Женькином матраце, и на ковре, и на подстилке Бруно, и…

В дверь позвонили, но Люба не слышит.

– Мам, там кто-то пришел. – Женька дернул ее за рукав: – Ты разве не слышишь?

Выключив пароочиститель, Люба прошла в прихожую.

За дверью обретаются две средних лет тетки, над ними возвышается полицейский.

– Служба по делам детей. – Тетка постарше хмуро зыркнула на Любу. – У нас направление на проверку семьи, находящейся в сложных обстоятельствах, где есть опасность для жизни и здоровья ребенка.

– Что?!

– Жалоба на вас поступила, гражданка. – Полицейский выступил вперед: – Пропускаем проверяющих в квартирку или будем скандалить?

– Ни то, ни другое. – Люба заперла дверь перед носом у визитеров, не ожидавших такого поворота. – Мне нужно позвонить.

– Артем, вызывай группу.

Это голос одной из теток.

Люба понимает, что времени у нее немного, и хочет лишь одного – чтобы кто-то ответил на ее звонок.

– Да, Люба, я слушаю.

Голос Реутова нейтрально доброжелательный, но ей не до тонкостей. Она кратко описала ситуацию.

– Дяде Андрею дозвониться не смогла, а тут…

– Я уже сажусь в машину. Люба, дождись нас, дверь никому не открывай.

– Они какую-то группу вызывают…

– Просто дождись нас, минут десять продержись.

В дверь непрерывно звонят.

– Гражданка, откройте! – Голос полицейского гулко звучит в подъезде, и Люба слышит, как открываются соседские двери. – Откройте по-хорошему или хуже будет!

– Ага, скажи еще – именем закона.

Женька выглянул из кухни, его руки и рот перемазаны шоколадной пастой.

– Мам?!

– Не обращай внимания, Жека, это ерунда.

Люба прячет пароочиститель, вытирает на кухне стол и моет Женькину чашку. Три пары глаз следят за ней с одинаковым выражением.

– Все нормально, ребята, помощь уже в пути. Жень, давай-ка умоемся, смотри, весь испачкался.

Люба понимает, что происходит нечто скверное. Если пришли эти люди, значит, есть заявление – на нее! Кто его мог написать?

– Ну конечно же. – Люба вспомнила брезгливую гримасу отца, когда он увидел Бруно и Декстера. – Господи, зачем ему это понадобилось?

Ответ прост – Надина квартира. У отца есть связи, и он мог натравить на нее разные службы по охране детства, а потом скажет: хочешь, чтоб тебя не трогали, – откажись от наследства. И то, что отец не сам это придумал, очевидно, только вот исполнил это он, у Татьяны таких связей нет.

Или есть?

Любе отчаянно хочется, чтобы отец оказался ни при чем.

– Люба, открой, это Реутов.

Знакомый голос обрадовал Любу невероятно. Значит, они ее не бросили.

Она плотно закрыла дверь на кухню.

– Жень, смотри, чтобы Бруно не вышел.

Кто знает, как среагирует пес на непрошеных гостей и шум.

На лестничной клетке тетки отбивались от наседающих соседок:

– Бессовестные! К алкашам надо ходить! Зря только деньги получают, придираются к порядочной женщине! Вон сколько бродяжек в теплотрассах, а они сюда! Ну, еще бы, алкаши ведь и по морде дать могут!

Шум нарастает, полицейский Артем заметно скис – он никак не ожидал увидеть начальство из городского управления, да не кого-нибудь, а самого Реутова.

– Покажите направление на проверку, – нахмурился тот. – Так, имеется заявление. От кого оно?

– Мы не имеем права… – Старшая из теток готова к драке. – А препятствование проведению проверки…

– Не влечет за собой ничего, решения суда нет, квартира – частная собственность. – Реутов в упор смотрит на ювенальных дам. – От кого поступило заявление?

– Мы… начальство знает, там и спрашивайте. – Тетка косится на полицейского Артема, но тот уже отмежевался от нее. – Есть направление, и мы…

– Должны составить акт. – Реутов читает направление. – Люба, я буду снимать все на камеру. Пусть войдут, собаку только подержи. А потом мы с этим разберемся, я тебе твердо обещаю. Вить, а ты побеседуй с нашим сотрудником, надо связаться с майором Троцем – знает ли он, чем занят сержант, и если знает, то вызови его к нам на разговор.

Люба прошла на кухню и надела на Бруно поводок.

– Акт я прочитаю сам, и не дай вам бог что-то там присочинить. – Реутов включает камеру. – Гражданки, расходитесь, Любовь Дмитриевну я никому в обиду не дам.

Тетки просочились внутрь.

– Квартира очень чистая. – Старшая из проверяющих огляделась. – А где ребенок?

– Ребенок чай пьет, не надо его пугать. – Реутов зол и хочет сорвать злость. – Вот кроватка, вот игрушки, книжки, вот шкаф с одеждой. Люба, ты Бруно придержи.

Увидев пса, тетки попятились.

– Собака на кухне, кот… антисанитария.

– Где антисанитария? – Реутов готов прибить дуру. – Покажите мне грязь, немытую посуду, пыль, паутину, биологические жидкости – ну, как в лучших домах Парижа, которые вы по долгу службы обязаны регулярно посещать, но отчего-то манкируете своими обязанностями, а вместо этого досаждаете семье, которая в принципе не может быть предметом вашего внимания. А само по себе присутствие в квартире животных – привитых, чистых, дружелюбных – не является антисанитарией.

Старшая присела за стол, где пил чай Женька:

– Как тебя зовут?

Женька покосился на нее и промолчал.

– Мальчик не разговаривает? Запуган?

Реутов мысленно выругался.

– Мальчик приучен не разговаривать с посторонними. – Реутов открыл крышки кастрюль. – Еда имеется, и в холодильнике достаточно продуктов.

– Я хочу поговорить с ребенком. – Проверяющая покосилась на Бруно. – Уберите собаку.

– Это мой дом. И собака будет там, где я сочту нужным. – Любин голос звучит так холодно, что, кажется, сейчас все вокруг покроется льдом. – Вы ног никогда не вытираете, когда приходите в чужой дом? А от ваших пальцев на столешнице пятна, здесь после вас дезинфекцию производить придется.

Тетки оглянулись – и правда, на светлом полу видны грязные следы. А Реутов стоит без обуви – он снял ботинки у порога.

– На улице лужи… и вообще это не имеет значения.

Они обе уже понимают, что делать им в этом доме совершенно нечего – стерильная чистота, вполне благополучный, не изможденный ребенок, на котором нет ни синяков, ни ссадин, это отлично видно, потому что одет он в маечку – в квартире очень тепло. Но сдаваться они не намерены. Должно что-то быть, не зря же они здесь. И собака такая огромная, а это определенно опасно.

Бруно понимает, что поводок на него надет не ради прогулки. И люди, которые пришли в дом, – не друзья… ну, кроме того, что рядом с его человеком. И на них надо бы зарычать, но он вдруг понимает, что сейчас защитить Стаю может, лишь ничего не делая.

Он застыл, и только Декстер, сидящий на подоконнике, бьет хвостом, а рука, сжимающая поводок, побелела от напряжения.

– Скажите мальчику, чтоб он отвечал на вопросы.

– Жень…

– Мама, они мне не нравятся. – Женька исподлобья уставился на непрошеных гостей. – Я пойду мультики смотреть.

– Просто скажи мне, тебя бьют?

Женька непонимающе уставился на тетку.

– Мама бьет тебя?

Женька пытается соединить в голове два понятия – «бьет» и «мама», и все это никак не связывается у него. Он смотрит на Реутова, а тот только руками разводит – ну, дура же, просто ответь ей, и все.

– Нет, меня никто не бьет. – Женька вдруг смотрит на пол. – Вы натоптали, а мама убирает! Как некрасиво! Вы разве не знаете, что нужно в доме обувь снимать?

Женька возмущенно засопел и слез с табурета, всем своим видом показывая, что аудиенция закончена.

– Идем, Бруно.

Люба отпустила поводок, и собака послушно двинулась за Женькой, через секунду и кот, спрыгнув на пол, продефилировал вслед за приятелями, брезгливо обходя грязные следы на полу.

Все-таки внешний мир – неподходящее место для кота, и Вселенная, несмотря на все его усилия украсить ее собой, пока несовершенна.

В отличие от него.

16

– Милка, успокойся, с твоими зверями все пучком.

Мила уверена, что если Люба забрала их, то, конечно, с ее Стаей дело обстоит наилучшим образом. Но с ней самой не все хорошо, даже если не учитывать ранения.

Бруно загрыз напавшего на них человека, а она сунула труп в бочку с горящим мазутом. Конечно, он мог сгореть дотла, она сама перебросила в бочку его ноги и утрамбовала попавшейся под руки палкой, но если он не сгорел до конца, тогда что? Да, она влила туда канистру бензина, перемешанного с маслом, – и то и другое всегда есть в багажнике, но достаточно ли этого? А ведь она привезла раненого в больницу, там ее могли запомнить, и если парень выжил, то скажет, где с ним случилась беда, и этот труп в бочке… Нет, не все хорошо.

Нужно защитить Бруно. Она не позволит усыпить своего пса ни за что ни про что.

– Лень, у меня есть вопрос.

– Давай. – Леонид устало смотрит на подругу. – А потом у меня к тебе тоже будет вопрос. Личного характера, так сказать.

– Как быстро и насколько бесследно сгорает человеческое тело?

Леонид уставился на бывшую одноклассницу, как на сумасшедшую.

– Ты не смотри так, а скажи. Ты же доктор, должен знать.

– Ну, такое я только приблизительно знаю. – Леонид пожал плечами: – Я же не судебной медициной занимаюсь.

– Ладно, давай предположительно.

– А предположительно зависит от массы тела, объема, структуры костей – менее плотные кости горят скорее. Также зависит от температуры горения, от интенсивности. От погодных условий, наконец – в сухое лето гореть будет жарче, вот в Индии сжигают покойников, так пепел остается… Пепел тебя устроит?

– Еще бы.

– Ну, а так надо в каждом конкретном случае предполагать. В крематории условия соблюдаются, горит до пепла, а вне его очень сложно сказать, сгорит дотла или среди пепла останутся фрагменты костей, зубы там… Кстати, зубы – очень плотная субстанция, плохо горят.

– А если бочка с мазутом?

– Ну, тут что-то предполагать сложно. Милка, ты что такое спрашиваешь?

Мила отводит взгляд. Она не может никому довериться вообще.

– Там Люба к тебе хочет прийти. – Леонид уже забыл о странном вопросе подруги и думает о своем. – Милка, я вот что хотел у тебя спросить… как ты думаешь, если я за Любой поухаживаю, как она воспримет?

Мила ухмыльнулась. Ну, конечно, Люба понравилась Леньке. Аккуратная, уравновешенная, хладнокровная и очень красивая. Леньке нужна именно такая женщина.

– Мы с пацаном прекрасно ладим, забавный такой парнишка, и я, если что… готов стать ему отцом. – Леонид вздохнул: – Но не знаю, как к Любе подступиться.

– Я ее знаю гораздо меньше, чем ты. Но, судя по тому, что я видела, она терпеть не может беспорядка, лжи и фальши. Декстеру она понравилась, кстати.

– Ну, раз уж самому Декстеру…

– Напрасно иронизируешь. Декс в людях разбирается, у него чуйка метафизическая. – Мила чувствует, как нарастает боль в голове, но решение вдруг пришло само: – Слушай, чувак, не парься, просто будь собой. Ну, кроме разбрасывания носков, забрызгивания пастой зеркала в ванной, и упаси тебя боже оставить немытую посуду или брызги воды вокруг раковины. Лень… пусть Люба придет, мне очень надо потолковать с ней.

– Ладно. – Леонид поднялся. – Сегодня приведу ее.

– Спасибо, Лень.

– Мать тебе привет передает. Приедет через недельку, очень хотела тебя видеть.

– Буду рада.

Мила устала. Голова еще перемотана, но с глаза повязку сняли, и выглядит он жутко, но с каждым днем Мила видит им все лучше. Правда, ей делают какие-то страшные уколы прямо в центр глаза, и она бы предпочла, чтоб их кололи вообще под наркозом, но и сама понимает, что невозможно ежедневно погружать ее в наркоз.

Там, в ее небытии, в теплой красноватой тьме, было куда спокойнее, но Мила знает: есть куча дел.

И Стая без нее скучает.

Мила понимает, что полиция уже добралась до ее телефона, но вряд ли до компа – тот надежно спрятан: если не знаешь о тайнике, нипочем не найдешь. И если бы они нашли ее рабочую зону, то уже ломились бы в дверь палаты со спецназом наперевес. Хотя ничего противозаконного она, по сути, не делает.

Тревога за Бруно не отпускает.

Она думала вернуться в тот дом на следующий день, но не смогла.

А вернуться надо.

* * *

Реутов огляделся.

Квартира Миланы Сокол была по-прежнему светлой и чистой, если не считать следов, оставленных экспертами, которые снимали отпечатки со всех поверхностей.

– Да, надо бы все это вытереть. – Реутов взглянул на напарника: – Теперь понял, что мы пропустили?

– Ага. – Виктор отхлебнул пиво из банки. – Нет компа.

– Именно. – Он прошелся по комнате. – Сразу, в суматохе, не сообразили, но что-то меня беспокоило. А ведь гражданка зарабатывает на жизнь тем, что обслуживает компьютерную технику. И в квартире нет даже ноутбука. Ну, и как такое может быть?

– Никак. – Виктор открыл кладовку, где на стеллажах выстроились банки с консервацией и коробки с обувью. – Аккуратная девушка, везде порядок. Вот у нас беспорядок в шкафах заводится как-то сам по себе, хоть Рая и убирает, но знаешь, то мне что-то надо взять, то детям, и к концу недели открываешь шкаф, а его содержимое валится на тебя. Рая всегда очень расстраивается, но ничего с этим не поделать, а тут, видал, как на армейском складе. А компа нет, это правда.

– Разве что убийца его забрал, когда был тут в первый раз. Но тогда бы она заметила пропажу.

– Да после покушения могла и не заметить. – Виктор пожал плечами. – Кто-то берет и выволакивает тебя оттуда, сильно ты станешь присматриваться, все ли на месте в доме? Может, в каком-то ящике ноут лежал, она сразу и не сообразила.

– Ну, может быть. – Реутов вздохнул: – А это значит, девице есть что скрывать… хотя абсолютно любому есть что скрывать, это не показатель. Но именно то, что она скрывает, возможно, и является причиной покушения.

– Тогда каким боком тут Надежда Рудницкая?

– Никаким. – Реутов вздохнул: – Предлагаю поехать в тот старый монастырь.

– И что мы там увидим?

– Не знаю. – Он раздраженно тряхнул головой. – Но мы что-то упускаем.

Он представил, как убийца вошел в квартиру – вот Милана поднимается с котом на руках, ей надо оставить зверька дома и вернуться к Любе, чтобы вынести на помойку пакет с гнилым мясом. Нет, убийца не прятался в квартире, Бруно не позволил бы ему ждать хозяйку.

Разве что Бруно убийцу знал.

– Ладно. – Виктор сжал в руке опустевшую банку. – Тогда едем прямо сейчас, чего тянуть.

Они вышли из квартиры, Реутов запер дверь и восстановил печать.

На лестнице мелькнул яркий халат, и остроносенькая барышня посмотрела на них снизу.

– О, это снова вы, – хихикнула она. – Вы бы уже переселялись к нам. У нас тут сейчас тишина и благодать, как видите. Вот собираем деньги, чтоб покрасить стены и перила. Я Ирина, соседка Милкина с первого этажа.

– А вы все видите, не поленились даже на третий этаж подняться. – Реутов рассматривает невероятные вензеля на халате. – А в ночь, как умерла Надежда…

– Не было меня дома, такая досада! – Ирина едва руки не заламывает. – Мы с мужем на дачу поехали… шашлыки там, и все такое. Вернулись уже ближе к обеду, и на тебе. Я Милку в тот день видела, но она говорит, что ничего не слыхала. Ну, она и вообще… не очень интересуется, хотя дома не сидит, бегает по работам. Ну, оно и понятно, содержать ее некому, это ж у меня муж есть, а она одна.

– А муж…

– Тоже ничего не знает, нас вместе дома не было. – Ирина с опаской прислушалась. – Мать у меня просто зверь, чуть с кем я говорю, принимается голосить – сплетница, а я что, я же ничего плохого… Вот давеча к Милке в больницу бегала, хоть и не впустили меня, но все равно апельсины оставила. Страшное дело, и вот ведь обидно – тоже не видала никого! И выстрела не слыхала.

– А откуда о выстреле знаете?

– Так вы же тут ходили, обсуждали, а я уши себе затыкать не собиралась, и…

В грудь Ирины ударил яркий шарик, расплескав желтую краску. Она отшатнулась, взвизгнув, не удержалась на ногах и уселась на ступеньку.

– Лешка!!!

На площадке ниже обнаружился пацан лет четырех, в руках у него была внушительных размеров рогатка – не кустарно сработанная, а сделанная трудолюбивым китайским гражданином, разработанная на заводе инженером. И новый шарик, тоже китайский, уже последовал на широкую резинку.

– Олег, где он взял шарики для пейнтбола?! Сто раз говорила – прячь повыше.

По лестнице уже поднимается худощавая смуглая дама, одетая в элегантные брюки и водолазку.

– Алексей!

От ее голоса лестница покрылась инеем. Пацан покорно протянул ей рогатку и шарик.

– А ты ступай домой. – Дама презрительно сощурилась на залитую краской Ирину. – Сколько раз тебе говорить, чтоб не шастала по дому, не носила сплетни.

– Мама, это полиция.

– И что же ценного ты можешь им сообщить? Домой сейчас же.

Даже не взглянув на полицейских, дама кивком отправила Ирину в спешное путешествие по лестнице, ухватила пацана за руку и потащила вниз. Тот покорно пошел, по пути освобождая карманы от улик: на лестницу посыпались фантики, части какой-то игрушки, звякнуло что-то металлическое, покатился тюбик с клеем.

Реутов подождал, пока странная процессия спустится, и поднял звякнувший предмет.

Это была гильза. Новенькая, блестящая. Стреляная.

* * *

Похороны длились вечно.

Яма, вырытая там же, где была похоронена мать, воняла потревоженной кладбищенской землей, а она имеет свой собственный запах, который не встретишь больше нигде – травы, прелых листьев и старой смерти. Люба с ужасом заметила почерневший краешек старого гроба, и ее замутило. Когда мама умерла, на кладбище они с Надей не были – бабушка решила, что им это ни к чему, и Люба понимает, что та оказалась права.

Но сейчас прошлое догнало Любу, и этот почерневший краешек гроба, в котором находилась мама, оказался тем перышком, которое сломало спины всех верблюдов, поддерживающих ее самообладание.

Она сжала руки в кулаки, костяшки побелели.

Гроб с телом Нади поставили у края свежей ямы.

Люба тронула руку сестры. Солнце, как назло, было сегодня в ударе, и рука оказалась теплой, почти живой, если бы не желтое страшное лицо с черными кругами вокруг глаз. Надя была сама на себя не похожа, но ее рука… и следы красок вокруг ногтей…

Люба вцепилась в край гроба, чтобы не упасть, голова кружилась. Кто-то подошел сзади, подхватил ее, и эти теплые сильные руки держали ее в вертикальном положении, пока Надя прощалась с небом и весной навсегда.

Кто-то подходил, бормотал соболезнования, но Люба никого не видела. Все обиды, которые копились между ней и Надей, казались неважными и ненастоящими, в сухом остатке она осталась без сестры. Теперь только она помнит их кукольные чаепития, разговоры, и… не важно, все уже не важно.

– Любочка Дмитриевна, нужно закрывать гробик.

Это распорядитель, до сих пор его не было видно, а он здесь, оказывается.

Люба отпустила край гроба и снова взглянула на то, что лежало внутри. Это не Надя, а пустая оболочка, изношенная и разрушенная, а Нади в ней давно нет.

Она тронула руку сестры, нагретую солнцем:

– Пока, Надь. Увидимся.

Люба накрыла сестру кружевным покровом и отодвинулась. Ей хочется снова взглянуть на сестру, ведь она ее никогда больше не увидит, но откидная крышка глухо стукнула, закрывая Надю от всего живого, тускло блеснул на солнце лак. Люба видит, как гроб опускается в недра ямы, и думает о том, что все это неправильно. Тело должно не гнить где-то, а просто исчезать, потому что этот страшный ритуал оставляет незаживающую рану.

– Давай, малыш, держись, осталось немного.

Это Леонид обнимает ее, не дает упасть. Кладбищенский рабочий подает ей землю на лопате, Люба покорно берет горсть и бросает в яму. Прах к праху.

Люба отходит и садится на скамейку. События последних дней измотали ее сильнее, чем она ожидала, но расклеиться сейчас она не имеет права.

– На вот, выпей. Как знал, что понадобится. – Леонид протягивает ей маленький термос. – Пей, это витаминный коктейль.

В термосе оказался свежеотжатый сок, и Люба почувствовала жажду. Она с наслаждением отпила несколько глотков, и на удивление, в голове сразу прояснилось, тошнота отступила.

– Я там кое-какие препараты добавил, продержишься теперь. – Леонид тоже отхлебнул из термоса. – Порядок?

– Ага.

Люба огляделась.

У свежей могилы стоят Бережной и Диана, а с другой стороны она с удивлением заметила отца. Еще какой-то потрепанный тип вытирает слезы, стоя немного в стороне. Еще Артур Олегович, адвокат отца, и какой-то человек в коричневом костюме и дорогом пальто.

– Ну, хоть хабалку свою не привел. – Люба вспоминает скандал, который закатила Татьяна во время бабушкиных похорон, и морщится. – И сам мог не приходить.

– Ну, все-таки она была его дочерью.

– Ага, надо ж приличия соблюсти. – Люба вспомнила ювенальных теток, и ярость вспыхнула с новой силой. – Лень, я же тебе рассказывала…

– Да. И я думаю, что надо со всем этим разбираться на холодную голову. Кстати… там Милка слезно просила, чтоб ты зашла к ней.

– Сегодня?

– Ну а когда?

Люба видит, что столик у маминой могилы уже накрыт скатертью, и Диана Макарова ставит на него судки, вынимает пластиковые тарелки.

– Идем. – Люба берет Леонида за руку. – Я думала в кафе всех позвать, но раз уж Диана решила так…

Они подходят к столику.

– Люба.

Бережной подходит к племяннице и обнимает ее.

Надо держаться. Люба сжимает кулачок, ногти больно впиваются в ладонь. Надо держаться, она ни за что не станет плакать при отце. Еще и адвокатов притащил сюда, надо же.

– Ничего не поделаешь, детка. – Бережной гладит Любу по голове, как маленькую. – Так уж вышло. Надя была очень больна…

– Дядя Андрей, ты же говорил, что ее убили.

– Она была очень больна, неизлечимо, и жить ей оставалось не больше полугода. Не сейчас – так через час, но это случилось бы в самое ближайшее время, и теперь надо пережить.

– Давайте помянем. – Диана приглашает собравшихся к столу. – Ты прости, Любочка, что я по-своему все решила, но так оно лучше будет. И вы, молодой человек, не прячьтесь там.

Потрепанная фигура, ежась от ветра, подошла к столу.

– Я… мы с Надеждой жили вместе. Я…

Диана подала ему тарелку с едой.

Люба видит, что отец переминается с ноги на ногу, – Бережного он здесь увидеть не ожидал, и его присутствие явно спутало какие-то его планы. Но она больше не хочет его видеть, вообще никогда. И этих его хлыщей-адвокатов.

Они молча поминают Надежду, и Люба смотрит на свежий холмик, почти скрытый венками.

Как глупо и жестоко Надя поступила с собой. Люба до сих пор так и не поняла зачем. Она изучала отклонения в поведении, но одно дело – какие-то чужие жизни, а совсем другое – точно знать, как все было. Почему Надя стала такой, Люба так и не поняла. Они росли в одной семье, в одинаковых условиях, были похожи…

– Нет, мы просто были разными, но ни одна из нас не хотела с этим мириться.

Люба помогает Диане собрать в пакет пластиковую посуду. Бережной с Леонидом о чем-то беседуют, а отец так и не решился подойти к общему столу.

– Любовь Дмитриевна.

Парень в коричневом костюме подошел к ней и решительно протянул визитку.

– Я адвокат вашей сестры, Юрий Тенк. Я должен поговорить с вами.

Люба вскинула брови – у Нади был адвокат? Невероятно. Зачем он ей понадобился и как она оплачивала его услуги?

– На предмет чего?

– Ваша сестра оставила завещание. – Адвокат решительно отгородил Любу от отца и Артура Олеговича. – Предлагаю вам поехать ко мне в офис, где мы сможем…

– Позвольте, – отец вклинился в разговор. – Что значит – адвокат и завещание? Почему вы меня не поставили в известность?

Тенк свысока взглянул на отца, и Люба заметила в его глазах неприязнь.

– Как раз вы, господин Рудницкий, в завещании дочери не упомянуты, потому я не стал вас извещать. Поверьте: завещание составлено по всем правилам, и я собираюсь ознакомить наследницу с его условиями. Любовь Дмитриевна, я знал, что застану вас сегодня здесь, и был бы рад подвезти.

– Я на машине. – Люба вздохнула – разговор слышат все. – Это не подождет?

– Боюсь, что нет.

– Поезжайте вперед, я за вами. – Люба оглянулась на Леонида и Бережных: – Поедете со мной?

Диана взяла ее за руку:

– Конечно.

Адвокат, удовлетворенно хмыкнув, зашагал вперед.

* * *

Мила ждала.

Ленька Савицкий – старый друг и подельник, и он не подведет, но Люба…

То, о чем Мила хочет ее попросить, может просто напугать. Но если этого не сделать, Бруно в опасности.

– Как себя чувствуем?

Это доктор Круглов, грозный и всегда немного сердитый, но Мила знает: благодаря его стараниям она жива и даже скоро будет здорова. Если доживет до этого «скоро», потому что кто-то взялся за нее всерьез.

И если бы не Люба, она умерла бы еще в первый раз.

Кто носит в сумочке ампулу адреналина?

– Нормально. – Мила смотрит на огромного Круглова и думает, как это странно – большой и грозный и такие виртуозные руки. – Доктор, а когда я смогу пойти домой?

– Ну, дорогуша, это ты хватила! Домой… да тебя еще в общую палату переводить нельзя, а ты – домой! – Круглов светит Миле в глаза каким-то фонариком. – Так, глаза вверх… Хорошо. Пока прогнозы неплохие – но лежать и лежать. После такого ранения последствия вообще непредсказуемые, ты и выжить-то не могла, но в крови была доза адреналина, и организм справился. Тот, кто тебе его ввел, дважды спас твою жизнь, знай.

– Я понимаю.

– Полиция хочет поговорить, завтра придут.

А Люба придет сегодня, и Мила это знает. Значит, если все получится по ее задумке, то до завтра она уже решит, что рассказать полиции. Но Бруно нужно спасти, она ни за что не докажет, что тот недоумок бросился на нее с ножом, пса заберут и усыпят.

– Мила, боль есть?

– Немножко. – Она морщится, когда доктор ощупывает рану. – Но это же нормально?

– Да. – Круглов изучает снимки на экране компьютера. – Что ж, на первый взгляд все идет неплохо. Ладно, отдыхай. Лучше поспи, сон – лучшее лекарство.

Мила вздыхает. Ей хочется спать, но тревога не отпускает.

Ей нужно дождаться Любу, потому что больше просить о помощи некого.

* * *

– Значит, условия завещания Надежды Рудницкой таковы: квартира, деньги на счету, права на картины – все получает Люба, а в случае ее смерти – сын. Если же никто из них по каким-то причинам не сможет принять наследство, имущество должно быть реализовано с торгов, а на вырученные деньги учреждается ежегодная стипендия для одаренных детей – на обучение в Парижской школе искусств.

– Неожиданно. – Реутов смотрит на Бережного немного озадаченно. – Сестры не ладили, как же…

– Ее сожитель Тарасов утверждает: Надежда в последнее время очень сожалела, что дурно поступала с сестрой. – Бережной вздохнул. – Она довольно успешно продавала свои картины, но с алкоголем и наркотой завязать так и не смогла, зато знала о своих диагнозах и понимала, что умирает. Могла бы и лечиться, но не хотела, такое вот самоубийство. Когда нужно было подписать договор с галереей, она пришла к адвокату отца, но потом ей что-то не понравилось, и она наняла собственного, который помог ей оценить имущество и составить завещание – комар носа не подточит, адвокат Рудницкого разве что на зуб его не пробовал, но оспаривать эту бумагу смысла нет. Надя была очень одинока, но сестру любила – как умела, так что с ее смертью Люба оказалась наследницей немалой суммы и приличных активов в виде картин и квартиры. Правда, сама Люба такого поворота не ожидала.

– А что Рудницкий? – Виктор присел ближе к окну, сквозь которое вовсю светило солнце, пытаясь согреться. – Извините, промерз я что-то…

– Денис, поставь чай. – Бережной задумался. – Да, тяжелая история… такие разные девочки, и так бездарно Дмитрий выступил в роли их отца. В общем, все это не дает ответа на вопрос, кто и зачем убил Надежду.

– Да вот папаша, может, и убил. С женой. – Виктор пожал плечами. – Не сами, конечно, такие марать руки не будут, а наняли кого-то. Они же о завещании не знали, а насчет картин были в курсе.

– А Милана? Им-то зачем понадобилось ее убивать?

– Черт. – Виктор взял из рук приятеля чашку с горячим чаем. – Спасибо, Дэн, замерз я в этом монастыре просто до костей.

– В монастыре?!

– Андрей Михалыч, мы ездили на место, где напали на Митрофанова. – Реутов тоже поставил перед генералом чашку. – Да, холодно там… болото недалеко. Ну, дело обстоит так: Милана сняла на свой сотовый нападение, она же вытащила оттуда парня и доставила в больницу. А почему в багажнике – так на заднем сиденье машины лежала раненая собака. Ее ротвейлер, который поранился на втором этаже этого монастыря, будь он неладен. Кровь на сиденье ее машины и кровь, которую она пыталась затереть, принадлежит одной и той же собаке. Так сколько у нее собак? Ну, там пес мог напороться на что-то, да. Вопрос в другом: что она сама там делала?

– И зачем затирала кровь? – Бережной отхлебнул из чашки. – Ребята, у меня там печенье, берите. Хотя если она сняла покушение на Митрофанова, то понятно, что пыталась скрыть свое там присутствие. Но тут есть что-то еще, чего мы не знаем.

– И в ее квартире нет компа. – Виктор постепенно оттаял, но горячую чашку держит двумя руками. – Круглов сказал, что завтра пустит нас к ней и к Митрофанову тоже.

Реутов кивает, думая о своем, и план, который он сегодня осуществит, не предполагает ничьего участия.

Бережной пододвинул к себе отчет о вскрытии Надежды.

– Я поговорил с Василием Сергеевичем из морга. – Бережной полистал отчет. – Он сказал, что видел состав вещества, которое использовал убийца.

– Мне тоже говорил. – Реутов нахмурился: – Но мало ли что там было в девяностых.

– Это не так давно, как кажется. – Бережной ткнул пальцем в строку отчета. – Это вещество не используется спецслужбами – оно оставляет следы. Да, для его обнаружения нужно делать специфический тест, но тем не менее. Я помню, что в девяностых был всплеск убийств, и искать нужное – как нужную иголку в куче таких же иголок, но я велел Семенову взять всех доступных стажеров и порыться в архивах. Нужно найти, я думаю, зацепка там.

Реутов промолчал – в душе он с генералом был не согласен, но других зацепок все равно нет, так что и спорить не о чем.

* * *

Георгий ждал.

Женька, уставший от кораблестроительства, накормленный отличным обедом, спал, раскинувшись на тахте, Бруно и Декстер уснули там же.

Любина квартира пахнет чистотой и свежим печеньем.

Георгий понимает, что сегодня Люба хоронит сестру, и ему очень жаль, что она проходит через такое, но раз уж так вышло, он рад помочь ей, они с Женькой отлично поладили.

Телефон, который он предусмотрительно поставил на беззвучный режим, завибрировал, и Георгий вышел на кухню.

Звонил бригадир ремонтников из его квартиры.

– Слушай, хозяин, дело дрянь. – Ремонтник всегда начинал говорить без предисловий. – Сели мы тут пообедать да чай заварили. У тебя в банке был, так мы его, значит, кипяточком – хороший чай, с лимоном, и взяли-то всего чуток, ты не думай! Ну, пока горячий, оставили настаиваться, а тут к Валерке приятель зашел, ну так, значит, взял да и отхлебнул. В общем, увезли его, и, похоже, он скопытился. Ты вместо чая отраву там держал?

Отраву?

Георгий непонимающе уставился на трубку.

– Эй, ты там что, помер?

– Нет. – Георгий вдруг вспомнил вчерашний вечер и странный химический запах, исходящий из чашки со свежезаваренным чаем. – Будьте там, я звоню в полицию.

Георгий решительно набрал номер генерала Бережного.

На кухню, лениво потягиваясь, вошел Декстер и уселся около мисочки.

Человечество может исчезать в параллельных мирах, вновь возвращаться, воевать, подвергаться мутациям, но кота накормить обязано в любом случае.

И лоток сам себя не уберет, если уж на то пошло.

17

Люба вышла из машины, и холод навалился на нее, сжал горло.

Она плотнее запахнула шарф. Весна весной, а к вечеру становится холодно.

Люба хочет успеть до темноты. Она боится этого места и того, что должна сделать, но перед глазами встает добродушная мордаха Бруно, и все, Люба идет в развалины.

«Если бы они нашли останки, то уже бы подняли шум. – Люба несет небольшую канистру, где смешала масло и бензин. – А раз не нашли, значит, он еще там. Надо плеснуть и поджечь, всего и дел».

Она не может позволить усыпить Бруно просто за то, что он защитил хозяйку от нападения. А если останки обнаружат, то могут и выяснить, кто еще там был.

В полуразрушенном зале почти совсем темно, Люба зажигает фонарик. Вот они, злополучные бочки, в одной из них, возможно, осталось что-то от напавшего на Милу бандита.

– Просто плеснуть и поджечь.

Мила сказала, что нужная бочка в простенке справа от входа. Но бочек пять, и их могли передвинуть, а заглянуть в них – выше всяких сил, нужно просто поджечь все. Но на все пять не хватит жидкости в канистре.

Люба подходит к бочке, на которую указала Мила, и светит в ее недра фонариком.

– Да, наши при осмотре это прошляпили.

Она бросила канистру, выключила фонарик, в ее руке уже заточка.

– Люба, это я, Денис.

Она уже узнала голос, но что с того.

– Не надо было канистру швырять, подтекает. – Реутов понимает, что сейчас сам в шаге от того, чтоб оказаться в бочке, но стрелять в Любу он не будет. – Дай-ка…

Он поднимает канистру и отвинчивает крышку, нюхает содержимое.

– Ага, это будет гореть. – Реутов поворачивается к Любе спиной и льет жидкость в бочку. – Отойди, я спичку сейчас брошу, пыхнет сильно. Люба, отодвинься, говорю тебе!

Огонь вспыхнул высоко и жарко, а потом постепенно осел.

– Пары2 сгорели, теперь в бочке будет прогорать до утра. – Реутов спрятал коробок в карман. – Идем, холодно тут, так и простыть недолго.

Он взял канистру и направился к выходу.

– Люба, одной тут оставаться – так себе тема. Оно и без нас прогорит, теперь не погаснет, идем.

Люба идет вслед за Реутовым, сжимая в руке остро заточенную отвертку.

– Это где ж вы, барышня, научились с заточками ходить? – Он, чертыхнувшись, перескочил через старое надгробие. – Люба, ты хоть понимаешь, как глупо было – приходить сюда в такой час одной?

– Выбора не было.

– Могла бы мне сказать. – Реутов подходит к машине. – Поехали к тебе, поговорим.

– А разве…

– Нет, никто не знает, что я здесь. И знать никому не надо. Поняла? Все, ты вперед – я за тобой.

Люба кивнула. На это можно согласиться, но почему Реутов помог ей? Ведь знал же, что в бочке.

– Я еще на совещании сообразил. – Реутов оглядывает ее кухню, словно впервые видит. – Да, тесновато… Чаю налей мне, что ли, промерз там до костей, тебя ожидая. Хорошо, что старушка за пацаном присматривает, а то потащила бы его за собой.

– Нет, что-нибудь придумала бы. – Люба включила чайник и принялась делать горячие бутерброды. – Тебе помидор и кинзу добавлять?

– Помидор – да, кинзу – нет. – Реутов расставил тарелки. – О чем ты вообще думала, когда шла туда?

– Думала о том, что не дам убить Бруно из-за какого-то бандита. Загрыз – туда ему и дорога, пес и сам едва не погиб. А ты?…

– Ну, скажем так: я тоже считаю, что Бруно должен жить. Долго и счастливо. – Реутов заинтересованно принюхался. – Пахнет хорошо…

– Сейчас подам, наливай чай.

Реутов только ухмыльнулся: нервы у генеральской племянницы просто стальные. Что значит – порода: другая бы в истерике билась, а эта бутерброды готовит, словно и не жгла совсем недавно в бочке недогоревшие кости.

– Я свел факты, и по всему выходит, что ранили Бруно там, когда Мила снимала покушение на убийство. И, возможно, ее саму пытались убить именно из-за того видео. – Реутов смотрит на Любу, но та молча выкладывает готовые бутерброды на тарелку, сыр капает и тянется. – Черт, как же вкусно пахнет.

– Ешь, чего зря принюхиваться. – Люба отпила из чашки и тоже взяла себе бутерброд. – Так странно… я же Надю сегодня утром похоронила, а тут…

– Соболезную. – Реутов вздохнул: – Нет, правда, вполне искренне. Я знал, что Милана к тебе обратится. Из всех, кто участвует в этом деле, ты ближе всех к собаке и ни за что не позволила бы убить пса. Да, голова у барышни работает как новая, даром что с дыркой.

– И что теперь?

– Насчет этого дела? А ничего. – Реутов с удовольствием уничтожает вкуснейший в его жизни бутерброд. – Нас там не было, и в бочке ничего не обнаружено. Все, забыли.

Люба вздохнула.

Ей до смерти хочется, чтобы Реутов ушел. Она хочет… опомниться, что ли. Так много на нее сегодня свалилось, что ей просто нужно прийти в себя, все осознать и всему дать оценку. И отпустить боль, которая гнездится внутри.

– Люба, тут еще странное дело. – Реутов доливает себе чаю. – Тебе налить?

– Да, спасибо. – Люба отпила из чашки и отодвинула ее – чай должен остыть. – В этом деле вообще все странно. Кто пытался убить Милу? И зачем убили Надю, если она и сама бы скоро умерла?

– Ну, о болезни Нади убийца или заказчик мог не знать, а остальное мы обязательно выясним. – Реутов думает о том, что они, имея на руках кучу фактов, пока топчутся на месте. – Люба, мы выяснили, кто написал на тебя заявление в социальную службу.

– Отец или его дура-жена – вот и вся загадка Сфинкса. – Люба насмешливо щурится: – Да?

– В сухом остатке – да, но не все так просто. – Реутов ухмыльнулся: – Пришло анонимное сообщение. Мы побеседовали с начальником службы, и он раскаялся. Да, к нему обратился человек, которому нельзя отказать, – заместитель начальника одного из наших райотделов, майор Троц. Этот деятель был тут же вызван к генералу и тоже раскаялся: у нас, понимаешь, все раскаиваются в грехах. Правда, прощения не получают, индульгенции – тем более, но покаяние – первый шаг к искуплению. Вот неожиданность, твоя мачеха, Татьяна Рудницкая, – его бывшая пассия. А поскольку она не так чтоб сильно бывшая, а он женат на ее кузине, и факт их многолетней связи мог в случае его отказа как-то случайно всплыть во время семейного, например, торжества, то, сама понимаешь, ювенальные дамы заявились к тебе не случайно.

– При этом отца в случае скандала в расчет никто не принимал. Зачем была нужна такая сложная схема, понятно. – Люба собрала со стола посуду и поставила в мойку. – Но отец… зачем это ему? Деньги у него есть, бизнес работает.

– Перестань. – Реутов фыркнул: – Люба, денег много не бывает. Твоей мачехе всегда будет мало. Кстати, насчет картин. Они все в целости на нашем складе, в опечатанном отсеке.

– Ага. – Люба наблюдает, как Бруно идет к двери. – Давай собаку выведем. Или времени нет?

– Есть. – Реутов усмехнулся: – Жена с дочкой у деда гостят в Привольном, и кота забрали. Я один как перст… Почему так говорят, ведь перст – это палец, а пальцев много?

– Дело в том, что перст – это большой палец, а не любой. Это потом слово начали употреблять для обозначения всех пальцев, но изначально так назывался большой, а он стоит отдельно от остальных.

– Мудро, буду теперь знать. Все-таки гуманитарное образование – хорошая вещь.

Они оделись, и Люба заглянула в комнату – Женька спал, рядом сопел, похрапывая, Декстер.

– Я его уже выводила, но ладно. – Люба взяла поводок. – Что, мальчик? Ты никогда так поздно не выходил… ну, не вопрос, давай выйдем.

Бруно напрягся и тихо зарычал.

Реутов отстранил Любу, подошел к двери и осторожно заглянул в глазок.

Бруно зарычал громче, Реутов распахнул дверь, но там никого не было.

* * *

Мила никогда раньше не видела таких мужчин вживую, только в кино.

И вот, извольте видеть. Зеленые глаза, абсолютное совершенство. Идеальные зубы, идеальные пропорции тела, идеальной формы череп, скулы, подбородок. Улыбка, от которой сердце падает куда-то и катится под ноги, обутые в полицейские ботинки.

Сам в штатском, а ботинки полицейские.

Хорошо, что она должна смотреть на него, потому что иначе просто таращилась бы – невозможно удержаться, даже если башка прострелена и глаз еще не так хорошо видит… но достаточно, чтобы понимать: вот сидит живое совершенство, изъян лишь один – обручальное кольцо на пальце.

Но любоваться-то можно.

– Мила, мне нужно знать, что ты видела.

Она поморщилась:

– У вас же мой телефон и комп.

– Компьютер нами не обнаружен, в квартире его нет. – Реутов понимает, что блудная дочь преступного клана Клемпачей не доверяет ему просто потому, что он полицейский. – Мила, послушай. Кто-то дважды покушался на тебя, и он сделает это еще. Я понимаю, что ты пока плохо себя чувствуешь, но не настолько, чтобы не послать Любу сжечь кости напавшего на тебя бандита, который, видимо, и ранил Бруно.

Мила чувствует, что планета трещит по швам и нужно что-то предпринять.

– Спокойно. – Реутов берет ее за руку. – Люба не раскололась, я сам вас вычислил. Не беспокойся, после той адской смеси, что мы вылили в бочку, там ничего не осталось, пес в безопасности.

– И что теперь?

– Ничего. – Реутов потрепал Милу по руке. – Что ты там делала?

– Искала Предмет. – Мила усмехнулась: – Я лучший Следопыт, ясно?

– Что?!

Она вздохнула. Мир вновь поделился – на тех, кто бродит по улицам, и тех, кто живет в Сети.

– Это игра. – Мила понимает, что должна объясниться. – Я ищу Предметы. Есть любители, которые собирают старые письма, работают в архивах, запасниках музеев, изучают старинные рукописи и газеты.

– Зачем?

– Не перебивай. – Она ощущает, что сил у нее совсем мало, но этот разговор нужен. – Там иногда встречаются сведения о разных кладах, погребенных с покойниками предметах, спрятанных вещах. Но эти места указаны в старинных документах – места изменились, ориентиры в виде деревьев, например, или домов уже исчезли, дома снесены… в общем, сложно найти. А я нахожу. Я Следопыт, я знаю, как искать.

– И что за предметы?

– А, это не важно. – Мила фыркнула: – Тут ведь важна не цена, а то, кто первый найдет. Мне платят за то, что я ищу и нахожу. Вводные получают несколько Следопытов, а дальше как повезет. Но есть правило: Следопыт неприкосновенен, даже если он нашел Предмет… особенно если нашел. Он становится священной коровой, трогать его нельзя и Предмет отнимать тоже, иначе не считается.

– Просто игра? И кто в нее играет?

– Очень богатые люди. – Мила поморщилась – голова разболелась. – Они оплачивают Искателей – тех, кто ищет информацию о Предметах, и Следопытов. Ну, свои тонкости там есть.

– И что ты находила?

– Если Предмет в упаковке – мешок там, пакет, сундучок, – я не открываю. Это правило, я знать не знаю, что там. Но иногда Предмет на виду. Это может быть украшение, игрушка, книга…

– В могилах?

– В том числе. – Мила пожала плечами: – Но этим могилам по тысяче лет, блин, они давно утеряны, все это никому не вредит, но очень интересно и вообще прикольно, еще и деньги платят хорошие. А уж оставить с носом других игроков, обставив остальных Следопытов, – вообще конфетка.

– Ты всегда работаешь на одного заказчика?

– Нет, конечно. – Она подняла руку, предвидя следующий вопрос. – Меня нанимают разные люди, но никого из них я не знаю ни в лицо, ни по имени. Мне это вообще ни к чему.

– И что ты забрала в том доме?

– В монастыре? – Мила хмыкнула: – Да пачку каких-то писем, завернутых в старую тряпку. Тряпка истлела, видно, что там письма, но я не знаю, кому они и от кого и почему были спрятаны в печной трубе. Я их отправила заказчику на следующий день, не присматриваясь – зачем мне это? Иногда такие письма нужны Искателям, чтобы обнаружить Предмет. Понимаешь, Искатели работают сами по себе, ведь, чтобы дать координаты Следопыту, нужно точно знать, что Предмет есть. Информацию такую можно найти, и чем больше документов, тем выше шанс, что есть упоминание о Предмете. Ну вот в старом письме: дорогая сестра, вчера похоронили тетушку, церемония была устроена там-то, в гроб положили ее очки и молитвенник. Эти очки и молитвенник становятся Предметом. О нем сообщают Игрокам, те нанимают Следопытов, и Игра начинается. Или, например, в архиве заметка о постройке дома такого-то купца. И вскользь – о закладке в фундамент памятных монет или еще чего такого. Да что угодно может стать как Предметом, так и источником знаний о нем.

– Зачем все это?

– Игра такая. – Мила вздохнула. Понимания она не ждала. – Это лучше, чем просто в ящик пялиться.

Реутов покачал головой. Он всегда удивлялся изобретательности граждан в придумывании разной фигни.

– Чего только не делают люди, чтобы не работать… Почему ты ходила туда ночью?

– В монастырь? Не ночью, а вечером. На работе задержалась, ну и Бруно выгуливала, он привык гулять по вечерам. Я туда поехала на удачу, было еще несколько вариантов. И все шло отлично, но потом приехали… эти. Ну а дальше вы знаете.

– Ясно. – Реутов пытается как-то склеить в голове новые сведения, но выглядят они абсурдными. – Поверить не могу… я думал, ты наркокурьер.

– Я?! – Мила даже приподнялась. – Вы в курсе насчет моей семейки, уверена, справочки навели. Никогда и ни за что я не ввяжусь в то, что приведет меня в тюрьму. Я выросла среди стаи злобных, примитивных и грязных животных и сделала все, чтобы никто из них и им подобных не коснулся моей жизни. Так оно будет всегда, аминь.

Они намеренно обходят вопрос о сожженном бандите, которого загрыз Бруно. Они оба не готовы пожертвовать собакой, отстаивая сомнительную правду о загрызенном насмерть уголовнике, учитывая факт, что оба жгли его останки.

– Ясно. – Реутов спрятал блокнот. – Так кто же тогда тебя заказал? Что ты видела?

– Не более того, что было в моем ноуте, я туда слила видео, а из телефона удалила. – Мила ухмыльнулась: – А телефон тоже у вас. Я знаю, что можно восстановить, и вы там, умники, сделали это.

– Ноутбук нами в квартире не обнаружен. – Реутов покачал головой. – Где он лежал?

– В ящике комода, в гостиной. Всегда прячу – Декстер порой неравнодушен к проводам.

– Значит, при первом нападении преступник его унес. – Реутов прикинул в уме возможности. – Значит, точно знал, где ты его держишь. Ты видела лица нападавших?

– Нет, темно было, а я далековато стояла, так что никого из них я бы ни за что не узнала. О чем они там кричали, не поняла, но когда они ушли, я успела погасить парнишку. Правда, Бруно…

– Он уже почти восстановился. – Реутов поднимается. – Мила, если ты что-то вспомнишь, звони сразу. Еще о Надежде хотел спросить…

– Ничего не могу сказать. – Она вздохнула: – Надька – заноза в заднице, причем не только для меня, но я думаю, она была немного не в себе. Убить ее мог вообще любой, она же не выбирала выражений – никакого пиетета перед возрастом, общественным положением или полом она не испытывала, ляпала что попало когда вздумается. В общем, могла просто досадить тому, кому не следует, и даже внимания не обратить. А люди разные…

– Ну да. – Реутов поднялся. – Отдыхай. И больше никакой самодеятельности. Надо что – скажи мне.

– Ага.

– Палата охраняется, так что спокойно выздоравливай.

Но Мила его уже не слышит. Она думает о том, что если преступника не найдут, то ей некуда будет вернуться – убийца ведь не забыл о ней. Он не поленился дважды за один день напасть на нее, и его не остановило, что пришлось стрелять среди белого дня, в гулком парадном… Нет, лучше об этом сейчас не думать, а предоставить все полиции.

В палату заглянула медсестра. Реутов уже видел ее, а потому его удивило выражение лица девушки.

– Тут к ней пришли. – Медсестра заинтересованно покосилась на него. – А полицейский не впускает…

Реутов посмотрел на Милу – нет, даже не слышит, думая о чем-то. Но если бы пришла Люба, медсестра бы так и сказала. Значит, это кто-то другой, а кто другой есть в жизни Милы, чтобы добраться сюда? Ну, кроме убийцы, конечно.

– Впустите.

Медсестра кивнула и скрылась, а через минуту в дверях показалась знакомая женщина, наряженная в больничный халат. Мать Кирилла Митрофанова, которого Мила выволокла с того света.

Зачем посетителей заставляют надевать эти халаты, Реутов никогда не понимал, но то, что среди персонала есть специальный человек, который измазывает их зеленкой, он был практически уверен.

– Вы…

– Я мама Кирилла Митрофанова, Елена Михайловна. – Женщина с жалостью смотрит на Милу. – Мы встречались, помните? Это вы помогли мне… тогда. И ваша жена приходила, когда Кирюшу перевезли сюда. Мне нужно поговорить с девушкой, медсестра сказала, что она в сознании.

– Я помню вас. – Реутов вспоминает эту женщину совсем другой – заплаканной и нервной, а сейчас она просто вымотана, но нервозности в ней нет. – Она еще очень слаба и сейчас устала.

Женщина подошла к кровати Милы и присела рядом. Поправила одеяло, дотронулась до лба, проверяя температуру. Реутов понимает, что это машинальные движения, и есть в этом что-то простое и правильное, словно мать пришла к дочери. Только мать Милы ни за что не пришла бы к ней.

Мила открыла глаза.

– Это мать того парня, которого ты вытащила. – Реутов с опаской смотрит на лампочки, мигающие на мониторе устройства, к которому подсоединена Мила. – Она буквально на минутку, и будешь отдыхать.

Мила смотрит на посетительницу немного удивленно.

– Я вас прошу, не утомляйте ее.

Реутов понимает, что Миле сейчас не нужен этот визит, но ему самому очень нужно потолковать с Кириллом Митрофановым, а иначе, нежели через мать, этого сейчас никак не сделать. Реутов чувствует себя полнейшим негодяем, но безопасность Милы вполне может зависеть и от того, что скажет Кирилл.

– Я понимаю. – Елена Михайловна взяла руку Милы: – Девочка моя дорогая… я пришла только поблагодарить. Ты… спасла моего сына. Если бы не ты, его бы уже не было в живых. Как же ты тащила его, такая хрупкая, худенькая, а он ведь это помнит!

– Ничего, нормально.

Мила чувствует себя не в своей тарелке, у нее разболелась голова, и какой-то прибор тревожно запищал. Тут же материализовалась медсестра, вытолкала посетителей, и Мила погрузилась в теплую безопасную тьму, где не было места тревогам.

За дверью реанимации, где время словно остановилось, больница живет своей жизнью. И хотя эта жизнь сопряжена с болью, все равно есть надежда.

– Как Кирилл?

– Уже на поправку пошел. – Елена Михайловна устало прислонилась к стене. – Денис Петрович, а ведь я вас так и не поблагодарила. Если бы не вы, Кирюша умер бы в той маленькой больнице, у них там ни оборудования, ни специалистов. А благодаря вам его нашли, перевели сюда и лечение оплатили.

– Ну, нашел его капитан Семенов, который ведет следствие, а к лечению я точно отношения не имею. – Реутов хмыкнул: – Это благотворительный фонд оплачивал, там моя жена руководит. Елена Михайловна, мне бы поговорить с Кириллом.

– Конечно. – Женщина вздыхает: – Я все понимаю, вам надо делать свою работу.

– Мало того, – Реутов значительно поднял палец, – люди, которые это проделали с Кириллом, еще на свободе. А ведь они в живых его не собирались оставлять. Так что мне просто необходимо побеседовать с вашим сыном.

Они прошли по коридору, спустились по лестнице. Ожоговое отделение встретило их лютой стерильностью и грудастой медсестрой гренадерского роста.

– Вот эта палата. – Елена Михайловна указала на дверь в конце коридора. – Я, наверное, побуду тут, поговорите без меня.

– Да, лучше мы вдвоем…

Медсестра не могла стерпеть такого пренебрежения:

– Я понимаю, что полиция, но бахилы и халат наденьте. – Она хмуро смотрит на Реутова: – Там один ваш уже пошел к нему.

– Когда?

– Да вот только что. – Медсестра кивнула в сторону палаты. – Чего толпой шастать, больной спит, и стерильность нарушать опять же… Куда без бахил?!

Реутов резво обогнул медсестру и ринулся в палату.

У него была доля секунды, и он ее использовал. Просто выстрелил, и шприц выпал из руки визитера, покатился по полу. Потом рухнуло тело, подплывая кровью.

Кирилл Митрофанов проснулся и в ужасе смотрел на произошедшее круглыми детскими глазами.

– Мам?!

Мать, оттолкнув Реутова, бросилась к сыну, обняла его, словно закрывая от всего мира.

Благополучный ребенок. Любимый мамин сын, которого внешний мир встретил не слишком приветливо. Совсем не так, как он ждал.

Реутов хмыкнул. Он знал, глядя при первой встрече на мать, что Кирилл Митрофанов окажется именно таким – и не ошибся.

Неплохо это – всегда все знать. По крайней мере для полицейского.

18

Бруно важно вышагивает рядом с Женькой. Сегодня они идут гулять втроем: он, маленький человек и доктор.

Бок уже почти не болит – так, иногда ощущается еще беспокойно, зато слабость ушла, Бруно снова ощущает себя сильным и радостным, и они с Женькой носятся между деревьями, каждой клеточкой переживая весну и радость.

– Бруно!

Женька, запыхавшись, останавливается, Бруно тут как тут, и руки мальчика обнимают пса.

Бруно лизнул Женькину щеку, и малыш счастливо смеется.

– Ты мой друг навсегда, Бруно.

Мир вокруг наполнен гулом машин, щебетом парковых птиц, криками малышни в детском городке, но для Бруно сейчас есть только его маленький человек, который доверчиво прижимается к нему, и пес зорко следит за тем, что происходит вокруг, он один знает, что Враг приходил уже не раз.

Бруно всегда начеку, и, несмотря на беготню и обнимашки, он улавливает звучание мира вокруг, все запахи, движения – его не обмануть и не обойти. И хотя доктор тут, рядом, – не важно, ведь он Врага не сможет узнать, даже если столкнется с ним.

– Домой, ребята. – Леонид садится на скамейку рядом с притихшими приятелями. – Жень, пешком или верхом?

– Верхом! – Женька в восторге подпрыгивает. – Только Бруно…

– Нет уж, друг ситный, Бруно однозначно пешком.

Леонид пристегнул к ошейнику пса поводок, подхватил Женьку под мышки и водрузил себе на шею.

– Подрос ты, братец, потяжелел.

Женька издал победный клич. Ему нравится вот так сидеть на шее у лучшего в мире доктора дяди Лени, весна вокруг, и новая курточка с нашитыми собачками, которую мама купила для него, тоже.

И когда рядом Бруно – вообще мир прекрасен, что бы там ни мяукал Декстер. Мир прекрасен еще и потому, что дома их ждут мама и кот.

Просто маме надо поработать, а они ей мешают. Все, кроме Декстера.

Бруно послушно идет рядом. Для него сейчас все просто: Стая рядом, Враг где-то там, и сам он в центре этого вместе с Декстером. Тоска по главному человеку немного притупилась, но иногда ему снится их прежний дом, запах которого еще гнездится в недрах его лежанки, но Бруно умеет ждать.

У подъезда сидят старушки, с которыми Леонид вежливо здоровается, ссаживая Женьку с плеч.

– Леонид Анатольевич, мне бы давление померить… – одна из соседок решила начать разговор. – Зайдете?

– Обязательно. – Леонид понимает, что ничего страшного с гражданкой не происходит, но пожилые люди часто бывают мнительны. – Вот сейчас зайду в десятую квартиру, сделаю укол Светлане Ильиничне и поднимусь к вам.

Как-то незаметно и очень быстро он стал личным доктором всех старушек в Любином доме. Конечно, ее акции взлетели до небес: мало того что Георгий мастер на все руки и приходит по первому зову, так теперь еще и Леонид – кому давление померить, кому укол сделать, кого проконсультировать.

– Леень! – Это со второго этажа свесилась молодая женщина. – У меня Машка захворала что-то, глянешь?

– Сейчас Женьку и Бруно заведу домой и спущусь. – Леонид кивнул. – Пошли, ребята, дел невпроворот.

Они вошли в подъезд и побрели по ступенькам наверх.

Но уже на третьем этаже Бруно ощутил опасность. Он пригнулся, зарычал и ринулся по лестнице, вырвав поводок из рук ничего не ожидавшего Леонида.

– Бруно! – Женька попытался броситься за приятелем, решив, что это игра в догонялки. – Бруно!

– Погоди, Жека.

Леонид Савицкий считал себя человеком весьма умудренным и осторожным, и поведение собаки насторожило его. Обычно Бруно так себя не вел, что же стряслось сегодня? Тем более что в подъезде пусто.

Бруно стоит у двери квартиры, расставив четыре лапы, и всем своим видом показывает, что пройти никому не даст.

Леонид достал телефон.

– Что, Лень, уже домой идете?

Любин голос отстраненный, она явно погружена в работу.

– Люба, послушай меня. – Леонид крепко держит за руку Женьку. – Мы около двери. Нет, ты послушай! Не открывай. Я звоню Денису. Что-то неладное происходит, Бруно странно себя ведет. Да, может, ничего страшного и пес просто перенервничал, но береженого, как говорится… Ни за что не прикасайся к двери, даже в прихожую не выходи и кота не отпускай, поняла?

– Да. – Люба говорит спокойно и холодно. – Женьку отведи к бабе Лизе.

– Конечно. – Леонид посмотрел на Бруно: – Подожди меня, брат, я мигом.

Бруно видит, как маленького человека уводят, но не собирается бросать свой пост.

Враг был здесь и придет снова.

* * *

– В замок вставлена крошечная капсула с газом, по составу похожим на зарин. – Реутов разложил перед Бережным отчеты экспертов. – Замок-«бабочка», срабатывает механизм, лопается капсула, газ направленно попадает в лицо тому, кто стоит в квартире. Достаточно, чтобы убить, но пока газ опустится – распадется, значит, не пострадает ребенок или животное.

– Гуманный убийца. – Бережной скептически вскинул брови. – Но это же надо знать, какой замок, а также знать, что Люба будет одна и только она пострадает.

– Убийца там уже был. – Реутов убежден в своих выводах. – Я поговорил с Женькой…

– Дэн, это четырехлетний ребенок!

– Витя, пацан наблюдательный и очень смышленый. Да, в суде его показания не примут, но мне и не надо для суда. А сказал он следующее: когда оставался один, то кто-то чужой ковырял замок, а Бруно его отогнал. Я спросил, как вышло, что он был один, и Женька сказал, что баба Лиза ходила пенсию получать, а его оставила. Я поинтересовался у бабы Лизы, в какой день она ходила за пенсией, и было это на той неделе, двадцатого числа. Женька об этом почти сразу забыл, а когда я спросил – вспомнил.

– А если учесть, что позавчера в квартире у Георгия найдена банка с отравой в чае, то картина так себе. – Виктор развел руками: – Не представляю, кому они с Любой могли так помешать. Пострадавшего, который отхлебнул этого чая, спасли буквально чудом, просто потому, что рядом были люди и сразу вызвали «неотложку». А накануне Георгий заварил себе чай, но вылил – говорит, запах химический. Я нюхал этот чай и ничего не смог понять, и как он догадался, я не знаю.

– Он курить бросает, обоняние, как у собаки. Иначе нипочем бы не унюхал, – годами курил полторы-две пачки в день. Убийца не мог знать, что Георгий буквально за день до этих событий радикально бросил курить. А человек с нормальным обонянием этот запах, заглушенный лимонной отдушкой, не идентифицирует. – Реутов пожал плечами: – Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Разрозненные факты, не связанные между собой преступления, каким-то образом все-таки пересекающиеся. Я опросил Любиных соседок – клянутся, что никого подозрительного не видели. Опросил также ремонтников – чужих в квартире не было. Соседка заходила, спрашивала, долго ли шуметь будут, – тетка в халате и бигуди, на лице какая-то маска зеленоватая, орала и топала ногами.

– Соседка? – Бережной хмыкнул: – Надо найти эту соседку.

– Они лица не видели. – Реутов осекся. – Вот черт…

– Именно он и есть. Идеальная маскировка. Ладно, запиши себе, и надо еще раз опросить свидетелей. Теперь по делу в больнице. – Бережной пододвинул к себе очередную папку. – Вот эксперт пишет – в шприце, который выронил убитый, был раствор с экстрактом грецкого ореха. У Кирилла Митрофанова тяжелая аллергия на морепродукты и орехи. Анафилактический шок убил бы его в течение пяти минут. Убийца знал, что Кирилл в палате один и у него есть такая аллергия.

– Кто-то в больнице – скорее всего одна из медсестер в отделении – слил информацию. – Реутов вздохнул: – Или санитарка, больше некому. Эксперты запросили у операторов распечатки их звонков и мессенджеров, сейчас сравнивают данные. Найдем, кто в сговоре с убийцей, привезем сюда, а тут уж запоет как птичка, расколем. Шутка ли – тяжкая статья. Я поговорил с Миланой и Кириллом. Милана запираться не стала, и ребята для меня собрали все данные об этой Игре, из-за которой она оказалась там, где оказалась. Я всем отправил отчет на почту, к делу пока не подшиваю: не уверен в том, что эта Игра вообще имеет отношение к нашим проблемам. С Кириллом все сложнее. Парень в соцсетях создал группу против распространителей наркотиков, и они с ребятами начали успешно потрошить закладчиков, отнимая у них зелье и приводя его в негодность. Грубо говоря, высыпали порошок прямо в лужи и говорили: хлебай. Участковые с толкачами в долях, так что ребята решили действовать сами.

– И сделать с этим мы ничего не можем. – Бережной сокрушенно покачал головой. – А если закон не работает, то суд Линча тут как тут. Значит, его пытались убить обиженные толкачи?

– Думаю, их кураторы. – Реутов полистал отчет. – Тут наши гении все-таки распознали одного из тех, кто глумился над Кириллом, – это Роман Котов, неоднократно судимый за хулиганство, драки и прочие преступления против личности. А в последний год у него даже приводов нет, но, судя по отчету компьютерщиков, на путь исправления этот гражданин не встал. Его уже взяли, сидит теперь, дает показания. Группы на выезде, собираем этих дегенератов по всему городу. Но к убийству Надежды и покушению на Милану эта братия отношения не имеет.

– Тогда кто и зачем забрал ноутбук, если не из-за записи? А телефон оставили. – Виктор задумчиво вертит в руках карандаш. – Глупость какая-то.

– Возможно, там было что-то еще. – Семенов, до этой минуты молчавший, решил вступить в общий разговор. – А та запись убийце была не нужна, просто совпало. А может, ноут этот пропавший – так, для отвода глаз взяли. Ну, типа, грабителя хозяйка застала.

– Тогда не надо было имитировать сердечный приступ, настоящий грабитель ее придушил бы или ножом пырнул. – Реутов закрыл папку и отодвинул ее. – Нет, убить ее кому-то позарез было нужно. А с Кириллом, скорее всего – да, просто совпало.

– Слишком много совпадений. – Бережной хмурится: – А труп из больницы опознали? Не мог ты в ногу ему стрельнуть, что ли…

– Не мог, Андрей Михалыч, на доли секунды счет шел, целиться было некогда. Выстрелил в корпус, надеялся, что не наповал, но вышло так, как вышло. Убитого в нашей базе нет, запросили у Интерпола, но сомневаюсь: отпечатки стравлены уже давно, лицо минимум два раза перекроили, особых примет нет. Стоматологическая карта бесполезна: все зубы имплантированы. Но я думаю, это не тот убийца, что в нашем деле с Надеждой. Этот еще на свободе, судя по тому, как лихо он развернулся. А тут простое дело: Кирилл влез в войну с толкачами и его решили убрать.

– Убивать парня из-за каких-то действий против толкачей? Нет, одно дело – самим выловить и обработать его, а киллера нанимать – дорогое удовольствие, чтоб на такое мелкое дело тратиться. – Семенов недоверчиво прищурился: – Или парень темнит, или я чего-то не понимаю.

– Для острастки можно и потратиться. – Виктор озадачен так, что ему даже пива не хочется. – Насколько я знаю, сейчас какая-то новая банда захватывает этот рынок, и очень агрессивно: в школах толкают дурь, на дискотеках, стадионах. Я сегодня с парнями из отдела по борьбе с наркотиками побеседовал: они рады-радешеньки у нас дело Митрофанова забрать, работа ведь уже большая проделана – наливай да пей, как говорится. Фигуранты нападения практически все известны, осталось задержать, дожать – и в суд, вместе с вышестоящими товарищами. А насчет киллера… Я бы на месте наркодилера так рассуждал: мало мне конкурентов, которых я вытесняю с территории, так еще какие-то сопляки организовались, палки в колеса ставят и в убытки вводят, а хуже того – дружный коллектив толкачей деморализуют. Или конкуренты их наняли. Ну а Кирилл в соцсетях заявлен как организатор этой вендетты, бестолковый идеалист, жизни ведь совсем не видел. Вот ребята и наняли киллера, когда своими силами не справились, еще и другим охочим до суровой справедливости наука: смотрите, мол, будете нам мешать – и с вами то же самое сделаем. В общем, сейчас люди из отдела по борьбе с наркотиками плотно работают, и тут уже дело более-менее ясное, Кирилла и его мать поместили под охрану, разберемся. А с нашим затейником – другая песня… Откуда он взялся, газ этот? Его же не купишь в военторге или в ларьке. Почему просто не подойти в магазине, к примеру, и не уколоть препаратом, похожим на тот, что нашли в организме Миланы?

– Слишком явно. – Бережной покачал головой. – Сразу свяжут это убийство с предыдущими. Я тут покопал – бизнес у папаши Рудницкого стремится к отрицательным числам. Несколько лет назад он взял крупный кредит на развитие нового направления, но случился кризис, все зависло, а деньги отдавать нужно. Сейчас он распродает активы, и все равно не хватит расплатиться с кредиторами.

– Деньги за картины Надежды его бы сильно выручили. – Виктор ухмыльнулся: – И он подсылает к Любе ювенальных дам, а потом говорит: в моих силах сделать так, чтоб у тебя отобрали ребенка. Или как минимум месяцами мурыжили проверками. Но если хочешь, чтоб этого не было, – откажись от наследства.

– Именно. Убить и Любу он не мог, это опять же слишком бросалось бы в глаза. – Реутов пытается ухватить какую-то мысль. – А Милану хотели убить, чтобы скрыть убийство Надежды! Яд один и тот же, специально использовал, хитрец, и сделал вид, что именно Милана в приоритете, раз вернулся в тот же день. А на самом деле целью была Надежда, и единственный человек, кто выиграл бы от ее смерти, – это папаша. Люба понятия не имела о делах сестры, тем более о завещании, а он знал, ведь изначально Надежда обратилась к папашиному адвокату – когда встал вопрос подписания договора с галереей. Так что Рудницкий знал, а о болезни дочери мог и не подозревать. Даже если и знал, ему деньги сейчас нужны позарез, вот он и пустил Надежду в расход. А на Любу нашли рычаг в виде ювенальной полиции, от них реально сложно отбиться: они бы и ее, и малыша замордовали проверками и «беседами». Но теперь мы точно знаем, откуда ноги растут, и этого он не учел, ведь раньше Люба со своим дядей не общалась.

Офицеры молча переваривали услышанное. Версия Реутова была вполне стройной и имела право на существование.

– Майор Троц отделался суровым взысканием и понижением в должности. – Бережной встал и подошел к окну. – Да, уже весна… Так вот я о чем толкую: Троц готов дать показания против Рудницкой, а та все свалит на супруга, и тогда утонут оба, ведь есть ее показания на допросе по поводу ложного обвинения офицера полиции. От них будет очень сложно отказаться, учитывая материалы дела.

– Так что, берем их?

– Нет, подождем, – Бережной покачал головой. – Телефоны на прослушку, мессенджеры в разработку, электронная почта туда же, наружное наблюдение, около дома поставим «бочку» – полная отработка, сейчас запросим санкцию прокурора, и вперед. Нам нужны неопровержимые доказательства, и чтобы нигде процедуру не нарушили даже в малом: Рудницкий – тертый калач, связей у него немало. И адвокат у него не разиня, я давно его знаю, очень цепкий, так что глядите в оба, чтоб комар носа не подточил.

Бережной сложил папки с делами в стопку – собирался остаться на работе и изучить их заново. Он прикидывал, как объяснить данное обстоятельство Диане, потому что с момента их женитьбы он еще ни разу не оставался на ночь в кабинете. Но сейчас дело было настолько спешным и запутанным, что Бережному жаль времени, каждая минута на счету.

– Любу мы хотели перевести на конспиративную квартиру, но она уперлась как мул – нет, и все, это стресс для собаки и кота. – Реутов усмехнулся: – Ну, уговорили хотя бы машину в наш гараж загнать, а охранников мой тесть прислал. Упрямая у вас племяшка, Андрей Михалыч, характер – кремень.

Бережной кивнул – да, племяшка крепкий орешек, с такой-то жизнью. Еще папаша-негодяй… Желание дать по морде Рудницкому оформилось окончательно.

* * *

Георгий в полной мере ощутил, что значит быть частью социума, когда в его квартире начали циклевать паркет. Засунув в рюкзак ноутбук и несколько дисков, он позвонил Любе.

– Конечно, приезжай. – Она, видимо, что-то готовит, Георгий слышит звон посуды. – Сядешь на кухне, дверь закроешь, и работай себе.

Еще две недели назад он представить себе такого не мог, а теперь подхватил рюкзак и сказал «прощай» своей квартире, в которой деловито возились рабочие. Присматривать тут не за чем: из имущества, пригодного для кражи, – только компьютер, ремонтники точно его не украдут.

Он вышел за две остановки до нужной – там был супермаркет, где водились отличные фрукты. Попутно прихватил гостинцы для животных и большую красочную энциклопедию для Женьки – в свой последний визит Георгий с удивлением обнаружил, что тот умеет читать, хоть и по слогам, но уверенно.

Он сунул покупки в рюкзак и направился к выходу.

– Привет!

Георгий даже не понял сразу, что это с ним здороваются. Ну, некому было – Люба ждала его дома, а больше…

– А я смотрю – ты, дай, думаю, подойду.

Перед ним стоит остроносая рыжеватая барышня в зеленой курточке и джинсах, и Георгий пытается вспомнить, где он ее встречал, ведь барышня ему определенно знакома.

– Я Ирина, соседка покойной Надежды. – Она деловито шмыгнула носом. – В больнице виделись.

Точно – была такая, с апельсинами.

– Добрый день.

– Утро еще. – Ирина весело подмигнула: – А ты к сестрице Надькиной наладился, судя по покупкам? Как там пес и кот поживают? Милка-то в больнице еще.

– Спасибо, отлично, пес почти здоров, кот прекрасен, как всегда. – Георгий улыбнулся в ответ, похвалив себя за это проявление социальной личности. – Вернется хозяйка и заберет их в целости и сохранности.

– Ну, это хорошо. – Ирина засияла. – А у нас теперь тишина и благодать, еще и ремонт косметический в подъезде сделали. Милку решили не привлекать к расходам, скинулись за нее, – в больнице девка, мы же не звери. Теперь лестницы моем, дверь надежная, никто не шастает. Господи, а ведь раньше, как вспомню! Ночи всякий раз ждали с ужасом – какие чудеса нас ждут, сможем выспаться или полночи будем с полицией выдворять Надькиных гостей. Оно, конечно, нехорошо о мертвой так говорить, но ведь правда! И то сказать – натерпелись все. Кроме старой дуры Анны Витальевны, та слуховой аппарат сняла – и все, хоть из пушки стреляй. Что там Милка, когда ее выпустят?

– Не знаю, – Георгий пожал плечами. – Я ведь с ней не был знаком, впервые увидел, когда в нее выстрелили, а это знакомством трудно назвать, так что в больницу к ней не хожу. Но Люба была – говорит, пока Милана без сознания.

Он и сам не знает, зачем так сказал, соврал – и все. Что-то насторожило его в этом разговоре, хотя он и сам не понимает, что именно.

– А, ну да, – Ирина кивнула, соглашаясь. – Точно, ты Милку ж не знаешь. Хорошая девка, спокойная, тихая. Жаль, что такое с ней вышло, кому она могла помешать? И полиция тоже – роют, роют, а все впустую. Тебя вызывали?

– Нет, я же ничего не знаю. Так, на месте поспрашивали, и все. А что я им мог сказать…

– Ну, и то. – Ирина заторопилась: – Ладно, побегу, а то моя маман снова гундеть примется: «Тебя за смертью посылать, шляешься неизвестно где», а я сюда за фруктами хожу, тут всегда свежие, Лешенька любит такие. Это мой сын, сорванец ужасный, спасу нет. Что ж, передавай привет псу и коту, они отличные ребята.

Мелькнув зеленой курткой, Ирина исчезла в толпе, а Георгий, сбитый с толку, остался.

Что-то его тревожило, и то, что он так явно и без особой причины соврал любопытной барышне, тоже. Он не мог понять, зачем это сделал, что насторожило его, и решил подумать об этом потом. Его жизнь изменилась настолько, что он ощущал себя, словно в вагонетке американских горок: мчится, и все, ни остановить, ни сойти, только ждать.

Люба стала для него якорем, удерживающим среди волн. Георгий понимает, что это он должен стать ей якорем, но дело в том, что Люба ни в каких якорях, казалось, не нуждалась. Писала свои статьи, ездила по работам – тестировала сотрудников фирм на предмет чего-то там, твердой рукой вела свое небольшое хозяйство и, казалось, знала ответы на все вопросы.

Но где-то внутри Георгий знал, что это не так, просто пробиться сквозь ту границу, которую провела Люба между собой и миром, он не смог.

«Да и кто бы смог. – Он перескочил через лужу и направился в дому. – Она, по сути, сделала с собой то же, что и мой отец, просто ее клетка побольше».

Георгий обошел машину, припарковавшуюся прямо на въезде во двор, и направился к Любиному подъезду.

– Гошенька, сынок!

Георгий обернулся – за ним семенила маленькая щуплая старушонка – баба Зина из соседнего подъезда.

– А я гляжу – ты идешь, вот и побежала. – Баба Зина, запыхавшись, подошла к нему. – Ты уж не сердись, что так тебя перехватила, но спасу же нет, слесаря не дозовешься. Кран у меня сорвало на кухне. Хорошо, что сын в свое время поставил на трубу такой, что воду в квартире перекрывает, но он в отъезде, а слесарь пьяный в дежурке дрыхнет.

– Идемте, баба Зина, сейчас что-то придумаем. Любу только предупрежу.

Но его телефон уже звонит.

– Я тебя из окна увидела. – Люба смеется: – В следующий раз надень парик и бороду. Гоша, я уйду ненадолго, дома Женька и Леонид. Закончишь – поднимайся, Леня в курсе, что ты придешь.

Баба Зина, причитая, повела Георгия к себе.

– Ты уж прости, Гошенька, что побеспокоила. – Старушка вздохнула: – Второй день без воды маюсь: ни помыться, ни посуду… и ведь кран новый есть, а он, слесарь, значит, храпит – пьяный, собака, который день не просыхает, ирод проклятый.

Георгий принялся за дело – благо сын бабы Зины держал в доме инструменты.

– Саня в командировке, а невестка и рада бы помочь, да чем? Вон, гляди, Любашка куда-то уходит, как же ты…

– Там Ленька, откроет мне.

– Ага, доктор часто бывает. – Баба Зина с любопытством покосилась на Георгия. – Хороший парень, обходительный, врач. Опять же – человек безотказный: как ни попросишь, всегда придет, посмотрит, посоветует. А вчера, кабы не он, Ильинична точно дуба врезала бы, едва-едва без инсульта обошлось, и то лишь потому, что Леня слушать ее отказы не стал, а «Скорую» вызвал и додержал ее, пока машина ехала. И с Женькой куда как ладит… Гоша, ты не серчай, сынок, а скажи мне, как есть, я никому-никому, ты не думай. Вот ты ходишь к Любе, и Леня тоже… как же вы ее делить-то будете?

Георгий так удивился, что даже перестал работать.

– Делить? Вы о чем, баба Зина?

– Ну, тут дело житейское. – Старушка уселась на табурет, и стало очевидно, что она приготовилась к беседе. – Дело молодое, а Люба вдовеет который год, но ведь не всю жизнь ей одной куковать, нужен муж – опора, защита… Так-то она куда как самостоятельная, каменная просто, я мать ее мужа покойного хорошо знаю, иногда вместе чаи гоняем, и она не нарадуется на Любу. И все это правда, но женщине нужен муж. Какая бы она ни была самостоятельная, а так уж богом положено – парой жить. И я всегда думала: подвернулся бы ей хороший парень, да чтоб с мальчонкой поладил, то-то хорошо было бы! А тут не один, а сразу два, да какие! И ты на все руки мастер и вообще человек очень положительный, видно, что образованный, и доктор этот… Ходите к ней вдвоем, только дальше-то что? Ты прости меня, старуху, вроде бы дело мое – сторона, сами разберетесь, а вот глядишь, и я на что-то пригожусь, хоть ты совета и не спрашивал.

– Баба Зина, у меня на Любу никаких планов нет. – Георгий затянул последнее крепление, уселся на табурет и задумался. – Мы дружим, понимаете, просто так вышло…

Кто знает почему – но он вдруг выложил бабе Зине все как есть: и об отце, и о том, как ушла мать, и как жили они с отцом, и об этой злополучной банке с окурками тоже. Никогда и никому не рассказывал, кроме Любы, а тут словно плотину прорвало.

– Понятно. – Баба Зина вздохнула, вдруг подошла и обняла Георгия: – Ты, сынок, главное, не замкнись опять. Жизнь такая, знаешь, все бывает. Ты еще молодой, какие твои годы, наверстаешь то, что упустил. Ну а друзья тоже нужны, конечно, и теперь они у тебя есть. Надо же с чего-то начинать, а друзья – это хорошее начало. Значит, доктора она выбрала. Что ж, совсем неплохо.

– Да они тоже, по-моему, просто дружат.

– Ну, то-то он сюда бегает как на службу да с мальчишкой возится. – Баба Зина тихонько засмеялась. – Вот как раз у доктора есть на Любу планы, тут уж точно, без ошибки. Может, сама Люба этого и не понимает пока, хоть и психолог ученый, но я жизнь прожила, научилась глядеть. Не зря сюда доктор ходит, и ведь по всему получается, что не устоит Любаша. Да и как тут устоять: красивая девка, в самую пору себе пару снова искать, что ж вдоветь-то остаток жизни. Жизнь проходит очень быстро, вот, кажется, только молодость, мир у ног, делай свою жизнь как хочешь, а оглянуться не успеешь – весь твой мир в квартире собран, и хорошо еще, если семья и друзья с тобой и ты с ними живым себя чувствуешь, а если в одиночку? Дети выросли и своей дорогой пошли, а ты вот тут и понимаешь, что дальше уж ничего не будет. Вот это и есть в старости самое плохое – когда понимаешь, что осталось только прошлое, а на горизонте из всех значимых и ярких событий маячит лишь яма. Готов кран-то?

– Готов, конечно. – Георгий поднялся. – Пора мне…

Он решил спросить у Леонида, что он там думает насчет Любы.

* * *

Мила проснулась внезапно, словно кто под бок толкнул.

В реанимационном отделении никогда не было настоящей тишины – из-за работающих приборов, тихих шагов медсестер, торопливого шепота врачей. Это не то место, где персонал может ночью вздремнуть. То и дело нужно подходить к больному, потому что реанимация – это своеобразное Чистилище, где кто-то незримый решает, кому куда. И Мила понимает, что оттуда отпустили ее лишь потому, что Стая без нее будет тосковать. Не пропадет, конечно, – Люба не даст, но…

Сейчас Мила проснулась и слушала тишину. За время пребывания здесь она перестала замечать эти постоянные звуки и сейчас не понимает, что ее разбудило.

Тишина изменилась.

Нет, аппараты продолжают гудеть, но тишина стала другой, а Мила разбирается в этом. Она регулярно бывает в местах, где тишина поселилась, казалось, навечно. И всюду тишина разная. В заброшенном доме посреди леса, где сгнившие половицы мрачно приветствовали всякого, кто ступал по ним, а случалось это нечасто – тишина была глухая, пыльная, липкая. Она обволакивала, не давала дышать, воняла старой грязью и пустотой.

Тот дом напугал тогда Милу – у нее было стойкое ощущение, что кто-то стоит за спиной. Бруно тоже скулил и прижимался к ней.

Или тишина старого лесного кладбища, где сквозь могилы проросли огромные деревья. Как в такой глуши оказалось кладбище, Мила не ведала. Но она точно знала: люди иногда покидают какое-то место. Остаются дома, кладбища, колодцы, а люди уходят. Тишина везде разная, и в таких местах она всегда неприятная. Когда она полдня рубила здоровенные корни, проросшие сквозь почти незаметный холмик, эта тишина клубилась вокруг нее потревоженными тенями.

Теперь Мила ощущает другую, и это совсем не тишина.

Она села на кровати и попыталась встать. Днем она уже проделывала это, голова кружилась и болела, в глазах клубилась тьма, но встать получилось. Ее бокс был самым дальним от входа в отделение, Мила обнаружила это еще днем, осторожно выглянув наружу.

Она и сама не знала, как услышала шаги. Это не кто-то из персонала, а больные тут не ходят, они лежат – каждый в своем боксе. В последние два дня Мила прислушивалась к звукам вокруг, потому что больше тут заняться было нечем. Она уже различала шаги хирурга Круглова, медсестер и Ивановны – санитарки.

А эти шаги легкие, практически неслышные, и Мила вдруг принимает странное решение. Она переходит через узкий коридорчик и оказывается в боксе напротив своего. На кровати лежит парень с перемотанной головой – его привезли утром, и с тех пор он не издал ни звука, даже не стонал.

Мила скользнула под кровать, натянула пониже одеяло и прижалась к стене.

Она давно привыкла доверять своим инстинктам. Еще в детстве, когда пьяная компания, постоянно обитавшая в их доме, надиралась до синих слоников, Мила, в отличие от своих братьев и сестер, старалась держаться подальше от этих развлечений. Она рано научилась прятаться, потому что обычно в разгар веселья в дом врывались полиция и возмущенные соседи и всех, кого обнаруживали в доме, грузили в машины. Взрослые отправлялись в отделение, а дети – на передержку в приемник-распределитель, а там было ужасно. Так что Мила пряталась, а когда всех увозили, выползала из своего укрытия. Никто не пересчитывал многочисленную ребятню, так что отсутствие Милы ни разу не обнаружили.

В таких случаях Мила оставалась дома одна и могла поесть, поискать каких-то денег – пьяные «гости» частенько оставляли свои вонючие куртки где попало, а полиция не ждала, когда они оденутся. Мила без зазрения совести потрошила карманы, добытые деньги и ценности считала контрибуцией и прятала столь же умело, как пряталась сама. И пока родителей держали в полиции, она ходила обедать и ужинать к соседям, которые жалели ее и старались накормить посытнее. Сердобольные соседки купали ее, находили чистую одежду. Вежливая приветливая Мила нравилась людям.

Накопленных после экспроприаций денег потом хватило, чтобы уехать и больше никогда не возвращаться в тот жуткий дом, где ее братья и сестры из несчастных, никому не нужных детей превращались в агрессивных тупых тварей, способных на любое преступление и начисто лишенных каких-либо человеческих качеств.

Особенно Мила опасалась сестер. Братья были туповаты и к ней относились нейтрально – ну, есть, и ладно, полно девчонок в доме. А вот сестры все, как одна, были злыми, хитрыми и жестокими. Мила знала: все они ее ненавидят, и если бы не страх перед матерью, давно бы убили ее, но дело в том, что главной в доме была мать и все ее боялись.

Ее ненавидели за то, что она была другой, и за то, что мать отчего-то любила Милу.

Она не умела этого показать, но все дети знали: Мила на особом положении, у нее есть своя комната, в которую ни-ни, и взять что-то у Милы или как-то навредить ей – нарваться на такие побои матери, что после неделю лежать. А потому братья и сестры старательно обходили Милу стороной. И хотя они знали, что та не наябедничает, даже если ей напакостить, но мать все видела, она и пьяная в хлам зорко следила, чтоб никто не тронул ее любимицу. Словно одна Мила ее родная дочь, а все остальные подкидыши ненужные.

Мила сама не знала, отчего мать выделяет ее. Конечно, далеко не все ее дети были от вечно пьяного Клемпача, хотя носили его фамилию, о чем он частенько упоминал в ссорах с матерью. Он-то, видимо, точно знал, что с какого-то момента пополнением личного состава его семьи занимаются все, кроме него. Но, в отличие от большинства братьев и сестер, Мила точно знала, кто ее отец, и мать тоже. Гена Аполлонов, спившийся и опустившийся, но по-прежнему вежливый, с интеллигентными манерами, – всякий раз, приходя в дом, он приносил Миле книжки, игрушки и сладости, а матери – букетик цветов. Мать всегда плакала, получая этот простенький букетик, и ставила его на кухонное окно, и горе тому, кто трогал эти цветы.

Миле иногда казалось, что именно они трое и есть семья – она, мать и Гена, потому что иногда он приглашал их с матерью гулять, тогда мать одевалась в чистое платье, красила губы, причесывала Милу, и Гена вел их в кино или в парк, где играл оркестр. Он катал Милу на качелях, а матери покупал цветы и виноград, они садились где-нибудь втроем, ели этот виноград, и мать счастливо смеялась, когда Гена, отрывая по ягодке, по очереди кормил ее и Милу. И всегда говорил матери: ты такая красивая у меня, Томка. Мать счастливо смеялась, и Мила тоже, потому что в такие дни мать и вправду бывала красивая.

Вот эти походы объединяли Милу и мать, и ощущение, что они трое семья, а остальные – просто случайные люди, чужие и опасные, крепло с каждым годом.

Гена Аполлонов как мог принимал участие в судьбе Милы – но алкоголь затягивал его все глубже. И хотя книжки, которые он приносил ей, всегда были не новыми, игрушки тоже, но Гена вручал их Миле и спрашивал, как дела в школе. Это он научил ее читать, водил в кукольный театр и был при этом всегда трезвым, чисто одетым и гордым. Он помогал ей с уроками, особенно с английским – Гена хорошо знал язык и занимался с Милой, а то рассказывал ей о древних царствах, о сатрапах Востока и блестящих королях Европы, о войнах и интригах. Он знал так много, но ему было некому рассказать все это, а Мила любила слушать.

Именно Гена Аполлонов научил Милу столовому этикету, а также привил ей цивилизованные манеры, привычку следить за собой и своими вещами. И по итогу все соседи, пребывающие в ужасе от многочисленной дикой оравы белобрысых Клемпачей, единогласно говорили о Миле: такая хорошая, аккуратная, воспитанная девочка! Мила очень рано поняла, что быть хорошей, аккуратной и воспитанной – выгодно, это сильно облегчает жизнь среди нормальных людей.

А на Новый год Гена всегда приносил ей еловую ветку, украшенную дождиком, яркий пакетик с улыбающимися снеговиками, в котором было много разных конфет, и закрытую коробку, которую Мила должна была открыть лишь утром первого января. В коробке могло быть что угодно: от книжки и набора фломастеров до красивой куклы или резной шкатулочки с каким-то простеньким украшением, и все это, как правило, тоже не новое, но Миле это было не важно. Никому из ее братьев и сестер вообще никаких подарков никогда не дарили и елку в их доме не наряжали.

А вот Милу во время зимних каникул Гена обязательно водил на елку. Где он добывал эти билеты, она не задумывалась, но в какой-то из дней он приходил – помятый, зеленоватого оттенка, но чисто выбритый, в опрятной одежде, и говорил: айда хороводить! Мила знала: будут елка, конкурсы, призы, хороводы и представление, а в конце всей этой радости в сказочном теремке выдадут пакетик с конфетами. Да, у нее никогда не было карнавального костюма, но всегда имелось выходное платье, и эти елки много значили для нее тогда, в детстве. Она словно переносилась в мир нормальных людей, где не было грязного пятна в виде одиозной фамилии Клемпач, где она в хороводе могла взять за руку нормального ребенка, от которого не надо ждать удара или подлости, где она тоже чувствовала себя нормальной.

Мать не препятствовала этим посещениям, как и участию Гены в жизни Милы. Хоть и не объясняла никому причин такого положения дел, но они с Милой знали, а чужим было незачем. Чем меньше знают чужие, тем меньше навредят. А когда однажды отец семейства Клемпач протрезвел настолько, что принялся на кухне буянить и замахнулся на Милу – мол, от кого ты это отродье прижила, шалава! – мать ударила его по голове деревянной скалкой и заорала: не тронь ребенка, ирод! И Клемпач испуганно сбежал, роняя кровавые капли, потому что мать в запале запросто могла и покалечить.

Мила знала, хоть мать ничего ей не объяснила.

Мать вообще не считала нужным хоть что-то объяснять, самым доходчивым способом для нее оставалась затрещина, и, несмотря на худобу, рука у матери была тяжелая – но при этом она никогда не била Милу.

Мила не называла Гену Аполлонова отцом до того дня, когда мать пришла к ней в комнату, заплаканная и бледная больше обычного. Это было в тот год, когда Мила окончила школу. Был конец марта, за окном еще кружился снег. Мать велела ей одеться, и они пошли в больницу. Мать всю дорогу молчала, сжимая ладошку Милы, но перед больницей продавались фрукты, и она купила два апельсина.

В палате, где теснились койки, лежал Гена Аполлонов, очень худой, желтый, с раздувшимся животом.

– Допился, гад. – Мать положила на тумбочку апельсины и села на кровать. – А ведь я просила тебя…

Но Гена лишь улыбнулся серыми губами и тронул руку матери:

– Ты такая красивая у меня, Томка.

Мать снова заплакала, глотая слезы, – беззвучно, горько, а Гена взял ее ладонь своими худыми желтыми руками и держал так, словно нашел самую большую драгоценность в своей жизни.

– Не плачь, Томка. Мила, ну хоть ты скажи ей… не надо плакать. Прожил так, как получилось. Любил тоже – как умел. Что ж теперь. Главное – любил, и смотри, дочь какая. Умница, красотка… вся в мать.

Гена посмотрел на Милу с какой-то неожиданной нежностью.

– Ты у меня красивая, Мила. Мои красивые девочки.

И Мила вдруг ясно поняла: он умирает. Пользы от этой больницы не будет, и умрет он очень скоро.

– Пап…

Она никогда никого так не называла, даже мать не звала мамой, только когда они втроем гуляли. Для нее не существовало такого понятия, как мать и отец – как у других детей из нормальных семей.

Но не сейчас.

Гена встрепенулся и посмотрел на Милу, весь словно потянулся к ней, и она взяла его за руку:

– Пап, ты не умирай, что ли…

– Ничего, доча, ничего. – Гена вздохнул: – Это так надо, если вдуматься. За все в жизни приходится платить, понимаешь? Вот и я плачу за свои преступные страсти, доча, и за свою слабость. Философская тема, надо сказать, многие философы и теологи древности развивали ее, что-то в этом есть… Ты апельсины забери, доча, скушай сама, это витамины, и в тумбочке вон там печенье, тоже забери, а мне нельзя ничего, да уже и не надо.

Гена умер в ту же ночь. Мать мрачно напилась и била всех, до кого дотянется, а потом горько плакала в Милиной комнате, а она обнимала ее. Мать не умела по-другому выразить свое горе, она должна была причинить кому-то боль.

Но не Миле. Они сидели в ее комнате, и мать тяжело всхлипывала, сжимая кулаки.

– Просила его… а что просить, ведь и сама пью! – Мать стукнула кулаком по кровати, и задребезжали пружины. – Пью, потому что жизнь такая… все наперекосяк. Давно надо было бросить эту ораву вместе с Клемпачем, забрать вас с Генкой и уехать – был бы он жив и жили бы как люди. А все водка, ведь как выпью – нет меня, сама не своя делаюсь, а проснусь – смотреть на всех тошно и на себя тоже. Завтра похороны, сестра его хоронит, пойдем. Передала через людей, чтоб мы пришли. Надо проводить отца-то… он ведь добрый был. Цветы дарил, а кто вообще мне цветы дарил за всю мою жизнь? Только он. Слова плохого не слышала от него, тихий был человек, образованный… а я, дура, вместо того чтоб ухватиться за него и вытащить и самой выползти из этого… Я виновата, доча! Он слабохарактерный был, но если б не пил и я бы держалась, какая жизнь была бы у нас! И перед тобой кругом виновата…

Это был их с матерью последний вменяемый разговор. После похорон она запила так, что просвета не было, а потому Мила собрала вещи и покинула дом, в котором никогда не чувствовала себя в безопасности. Там никогда не было тишины – кроме времени, когда всех увозила полиция.

А сейчас Мила лежит под кроватью, среди проводов и запаха хлорки, и ей отчего-то невпопад вспомнилось все это: и желтое лицо Гены Аполлонова, и испитое лицо матери, вспомнился запах вагона, который увозил ее в новую жизнь, даже вкус чая и домашнего печенья, которым угостила соседка по купе… Мила краешком сознания даже удивилась, какие глупости вспоминаются, когда рядом конечная остановка. Ведь все это она постаралась забыть, но вот пришел момент, и оказалось, что помнит.

За дверью все ближе слышны шаги, вот открылась дверь в бокс, где она затаилась, и кто-то вошел, впустив полосу света. Потом дверь закрылась, шаги переместились.

«Это он поочередно открывает все двери. – Мила в ужасе замирает. – Как он сюда попал и где медсестры? А дежурный врач?»

Шаги снова приблизились, полоска света стала шире – дверь открылась совсем беззвучно. Кто-то поднял одеяло, потом снова опустил. Полоска света исчезла, шаги отдалились. Мила знает, что это может быть просто уловка. Она сжалась посреди проводов, в голове пульсирует боль, а тьма вот-вот накроет ее. Но она держится изо всех сил, потому что ей нужно выжить – у нее Стая, ее обожаемые братья, и она твердо намерена вернуться к ним. Есть в мире Бруно и Декстер, они ее ждут, она им нужна.

В отделении кто-то кричит – в этом крике ужас, осознание чего-то непоправимого, и беспомощность.

Тьма накрывает Милу в момент понимания: чужой ушел, сейчас сбегутся люди, а значит, безопасность близко. Мысль, промелькнувшая в последнем проблеске сознания: а как же они найдут ее, раз она под чужой кроватью?

19

– Убита санитарка Вера Ивановна Шичек – застрелена, медсестра Павлова в тяжелом состоянии – удар тупым тяжелым предметом, до сих пор оперируют. – Реутов раздраженно перебирает горку бумаг. – Дежурного врача вызвали в приемный покой, когда привезли жертв массового ДТП, а вторая медсестра уцелела чудом – ходила в манипуляционную стационара за препаратами и перевязочным материалом. Днем забрать не успели, и сестра-хозяйка оставила для них в общей – заперла в шкаф, и пока нашли ключ, освободили тележку, чтобы все погрузить… В общем, повезло и ей, и Павловой – чуть позже бы вернулась, и спасать было бы некого, а так есть шанс. А Милана услышала чужие шаги и спряталась под кровать в боксе напротив, там парнишка после драки с проломленным черепом. Преступника не видела, даже обуви.

– А вот как он ее не увидел…

– Андрей Михалыч, уже чудо, что она смогла услышать и спрятаться! Вот прямо везение у этой барышни невероятное. Как она сумела понять, что кто-то чужой ходит, подняться, сообразить, что делать, – я не представляю. Но сейчас она в относительном порядке.

Реутов злится. Вот есть что-то, лишь ухвати – и клубочек распутается, но нащупать… нет, не выходит.

– Что по Рудницким?

– Отсмотрели все записи, прослушки, компьютерщики просмотрели все электронные носители. – Виктор пододвинул Бережному увесистую папку с отчетами. – В основном это бытовые ссоры, и по ходу родственники ваши сейчас в очень натянутых отношениях.

– Да какие они мне родственники! – Бережной фыркнул. – Так, через улицу вприсядку. Что по убийству Надежды?

– Обсуждали в основном положение на фирме. – Виктор, проведший ночь над отчетами, изо всех сил старается не зевнуть. – Советовались, как заставить Любу отказаться от наследства, пришли к выводу, что Рудницкий поедет к ней и надавит на жалость. Прикидывали, сколько выручат с продажи картин. В общем, мышиная возня, и ни слова ни о Милане – похоже, они ее действительно не знают, – ни об убийстве.

– Это не значит, что убийство они не заказывали. Или один это сделал, не поставив в известность другого. – Бережной отложил папку с отчетами, намереваясь их подробно изучить. – Для задержания причин нет, я так понимаю. Ладно, что-нибудь придумаем. Теперь покушение на Любу и Георгия. Что нам известно?

Реутов с Виктором переглянулись – ничего им не известно. Глухая стена.

– Яд, обнаруженный в чае из квартиры Георгия, растительного происхождения. – Реутов решил, что это лучше, чем ничего. – Действует быстро, поражает почки и сердечно-сосудистую систему, но первый симптом – паралич голосовых связок. Если бы Георгий выпил чай, то спастись уже не смог бы – просто не сумел бы позвать на помощь. Но, по счастью, от никотинового голодания обоняние у него обострилось, и он почувствовал, как он сам выразился, химический запах. Накануне он пил чай, заваренный из этой же банки, значит, яд попал туда на следующий день. Я опросил соседей, показал ремонтникам всех местных дам – но лица они не видели, цвета волос тоже, сказали только, что дама была стройная и явно за сорок. Ну, не спрячешь руки там, шею… но никто из тех, кто живет в доме, под описание не подходит: то ниже, то выше, то моложе или толще.

– Значит, убийца – женщина?

Бережной встал, подошел к окну. Все преступления казались ему нелогичными, просто ненормальными – если вообще можно какое-то преступление счесть нормальным. Он не видел мотива, кроме очевидного у Дмитрия Рудницкого, но убийство Миланы тут каким боком? А когда нет мотива, то это может значить лишь одно – преступник маньяк-психопат. Но даже у маньяка есть мотив – да, понятный лишь ему одному, но он есть, как и определенный тип жертв, похожих между собой внешне, либо жертвы выбираются по каким-то иным признакам, очевидным для убийцы, и если вычислить, как именно он это делает, то…

– Жертвы между собой не похожи. – Бережной хмурится. – И связаны лишь ситуативно. Мы уверены, что убийца один?

– Ни в чем мы не уверены. – Реутов хмуро посмотрел на стопку папок с делами. – Но то, что все эти дела мы по итогу объединим в одно, уже ясно.

– Уверенности мало, а улик не хватает. – Бережной понимает, что, возможно, уже сейчас чья-то жизнь посчитана убийцей, и это бессилие его угнетает. – Мы что-то упускаем, господа офицеры. И это лежит на поверхности, только руку протяни. А потому я предлагаю еще раз изучить все факты, все улики, все результаты экспертиз. Думаю, дело Митрофанова тоже пока придержим у себя – на всякий случай. Пригласите Семенова, пусть присоединяется к следственной группе. Все, через три часа жду всех в этом кабинете.

Бережному надо было подумать.

* * *

Капитан Семенов не слишком любил такие задания – рыться в архивах.

Часть дел была оцифрована и занесена в базу, но были и те, за которые не брались ввиду их объемов. И ему предстояло найти именно такое дело, потому что в базе не обнаружилось нужного.

Стажеры рассыпались по помещению, поминутно чихая: в архиве было сухо, холодно и пыльно. Семенов понимает: один шанс из ста найти то, что хочет генерал. Но он упрямо просматривает дела, хотя второй день от пыли у него жуткий насморк, отступать не собирается и стажерам не позволит. Не тот характер у капитана Семенова, чтоб вот так взять и спасовать перед грудой бумаг.

– А вот, смотрите. – Перепачканная пылью девушка-стажер подает ему распухший том. – Это из секции нераскрытых. Несколько убийств, объединенных в одно дело. Томов уж точно больше десяти, но я полистала отчет патологоанатома: остановка сердца, сначала сочли обычным приступом, а через день такой же случай, через месяц еще, потом делали эксгумацию, вот…

– Молодчина. – Семенов вздохнул: – Так, ребята, взяли коробки, аккуратно переложили все тома, до последней бумажки, и мигом в хранилище улик, возможно, что-то сохранилось по этому делу, нужно заново отдать экспертам. А коробки ко мне в кабинет. Будем все изучать так, словно преступления совершены вчера.

Стажеры уныло переглянулись – перспектива так себе.

– Отставить переглядываться. – Семенов хмуро смотрит на своих подопечных. – Работа следователя – это изучение улик и мышление. Мы найдем нечто, чего не заметила следственная группа, рассмотрим улики с помощью методов, которых не было в наличии на момент совершения преступления. И, чем черт не шутит, раскроем дело. За работу, ребята, время дорого.

Убийца до сих пор на свободе, и чья-то жизнь зависит от того, найдут ли они сейчас зацепку. А они найдут. Смерть объединила эти дела и всех, причастных к ним, тоже.

* * *

Диана Макарова недаром была женой полицейского – но еще раньше она стала известной писательницей, чьи детективы на полках магазинов не пылились. А это означало, что у Дианы был совершенно определенный склад ума, и, учитывая наблюдательность, она вполне могла бы служить в полиции, но как раз эта карьера ее не интересовала.

– Мам, а эта тетя – моя сестра?

– Двоюродная. – Диана улыбнулась: – И раз уж мы тут по соседству оказались – заскочим, поздороваемся.

– А подарки?

– И подарки вручим, конечно же. – Диана припарковала машину недалеко от дома. – Вот тут они живут.

Она ни за что не скажет Бережному, что сама подстроила эту встречу. С того дня, когда она увидела Любу в кабинете мужа, Диана решила, что та должна присутствовать в их жизни. О той давней трагедии с родителями Бережного она знала, конечно, – пусть не так подробно, как он недавно рассказал, но все равно ужасалась. И где-то понимала мужа в том, что он не хочет общаться с детьми сестры, – пока не увидела Любу.

Диана всем своим материнским сердцем потянулась к ней.

И вот они с дочкой в гостях у Любы. Аленка с восторгом смотрит на Бруно и Декстера.

Бруно не встревожился при виде гостей, даже не зарычал. В тех, которые пришли, не было опасности, и его люди не встревожены, наоборот, даже рады, да и гости вполне безобидные: маленький человек в ярких заколках и женщина, пахнущая какой-то вкусной выпечкой. Бруно продолжал смотреть мультфильм, зато Декстер принялся изо всех сил демонстрировать свое эстетическое превосходство над человечеством, вскочив на стол.

– Боже, какие красавцы! – Диана вручила Любе пакеты. – Это так, гостинцев вам привезли. Алена, руки мыть.

– Я чай поставлю. – Люба с удивлением обнаружила в пакетах подарки не только для них с Женькой, но и для животных. – Жень, иди сюда.

Тот, с интересом наблюдавший за гостями, решил подойти.

– Вот, держи, тут что-то для тебя найдется. – Диана протянула ему объемистый пакет: – Разбирай.

– Это для Бруно. – Женька деловито вытряхнул содержимое на диван. – А это Декстеру, он любит такой корм, мама его иногда покупает.

– А это для тебя. – Диана подвинула ему несколько ярких книжек и коробку с маленьким мягким ротвейлером. – Мама тебе книжки почитает.

– Я сам почитаю. – Женька солидно кивнул: – Я уже умею!

– Да что ты! – Диана всплеснула руками. – Вот молодчина какой! Ну, вы тут с Аленкой поиграйте.

Аленка глаз не сводит с Бруно.

– А можно его погладить?

– Идем. – Женька взял ее за руку. – Я вас познакомлю.

Диана с улыбкой смотрит, как Аленка осторожно протягивает псу ладошку и тот нюхает ее. А потом, Диана готова поклясться, пес кивнул новой знакомой, и Аленка погладила его большую голову.

Диана встала и пошла на кухню – там хозяйка уже разобрала пакет со сладостями.

– Я очень рада вашему визиту. – Люба улыбнулась. – Пусть ребятня поиграет, а мы чаю выпьем, я с утра просто закружилась: собаку выгулять, с Женькой это сложно, он же носится как угорелый. А дома уборка, стирку загрузила, вот обед доварила… Послезавтра статью сдавать, и ничего не готово, снова ночью сидеть.

– Ясно. – Диана присела на стул. – Тяжело одной с ребенком, конечно.

– Обычно мне свекровь помогает или баба Лиза, но свекровь я отправила в санаторий, и об этих наших событиях она пока не в курсе, через четыре дня приедет, вот тогда… А баба Лиза вчера захворала, Ленька пошел к ней, говорит – ангина, да какая! Две недели без нее буду воевать, хорошо еще, что свекровь скоро вернется. А Леня сегодня в больнице на сутках.

– Это доктор, что на похоронах с тобой был?

– Ну… да, доктор. – Люба вдруг смутилась. – Он…

– Он хороший парень, а тебе пора устраивать свою жизнь, ребенку нужен отец. – Диана вздохнула: – Никогда не любила эту фразу и стараюсь не давать непрошеных советов, но сейчас это именно то, что нужно. Надежный парень, очень славный. Что не так?

– Ну, что тут не так? Свекровь… она это, наверное, плохо воспримет. Сына потеряла, мы вместе держались, все эти годы были семьей, а тут она решит, что я будто изменила его памяти…

– Если она умная женщина – а она, скорее всего, такая, – то все поймет. Ведь от того, что ты впустишь в свою жизнь новую любовь, свекровь не перестанет быть вашей семьей, она – родная бабушка твоего сына, и эту связь ничто не может нарушить. И я не думаю, что она ждет, будто ты навсегда останешься одна. Так что ты напрасно терзаешься. И я отчего-то уверена, что доктор отлично ладит с мальчиком.

– Да, это правда, Женька всегда его с нетерпением ждет.

В кухню просочился кот и мигом вскочил на стол, принюхиваясь к кусочкам торта.

– Погоди, сейчас…

Диана с удивлением наблюдает, как Люба достала блюдечко, отрезала небольшой кусочек бисквита с кремом и поставила перед котом – прямо на столе. Учитывая ожесточенную чистоту в квартире, это было странно, хотя Люба, похоже, так не считала.

– Знаю, что ему нельзя сладкого, но отказать не могу. – Люба погладила кота по упитанной спинке. – Да он и не ест почти, так, пришел убедиться, что все еще главный в доме, и продемонстрировать свои диктаторские замашки.

И правда: лизнув крем несколько раз, кот спрыгнул на пол и ушел восвояси.

– Обожаю эту прекрасную скотину, и когда Мила заберет его, просто умру от тоски. – Люба накрыла на стол. – Все, мне надо выпить чаю, иначе я сейчас погибну на ваших глазах.

– Вам всем надо приехать к нам на дачу. Вот как ближайшие шашлыки наметятся, так и ждем – и тебя с ребенком, и доктора, и твою свекровь.

– И Гошку тоже. – Люба улыбнулась: – Куда ж без него.

– А, парень с инструментами. – Диана засмеялась: – Такой серьезный, немного замкнутый…

– Но без него теперь никак, он лучший друг. – Люба отпила чай и вздохнула: – Как-то странно. За последние недели в моей жизни появились люди, без которых я уже не представляю себя. Знаете, Надина смерть объединила всех – у меня появились новые друзья и вы с дядей тоже. Смерть разъединяет, но Надя словно хотела, чтобы я не осталась одна, и ее смерть стала тем, что привело ко мне всех вас. И Мила тоже, в каком-то смысле… Знаете, я хочу провести к ней Бруно. Контрабандой.

– Да как же ты его контрабандой, когда он такой большой! Еще кота можно, но ротвейлера…

– Не знаю. Но это надо сделать, чтоб она поскорее выздоровела.

В дверь позвонили, и Бруно вдруг метнулся в прихожую. От его ленивой созерцательности не осталось и следа: шерсть на загривке вздыбилась, он оскалил зубы и зарычал.

Диана среагировала мгновенно – она толкнула Любу обратно на стул, а сама метнулась в комнату – там Женька с Аленкой уже наладились идти вслед за собакой.

– Ни звука.

Снова раздался звонок, и Диана понимает – пес не подпустит ее к двери.

Бруно все время ждал этого момента. Пока выздоравливал, тоже ждал, радуясь, что в тело возвращается сила и он сможет противостоять Врагу. А в том, что Враг вернется, он был уверен. Он ощущал его рядом несколько раз, ветер доносил запах, и Бруно знал: Враг не отступился, он наблюдает, ждет удобного момента, но он не даст ему больше ни единого шанса. У него за спиной его Стая, где есть детеныши, а их нужно защищать, ведь это будущее.

Диана кивнула Любе:

– Попробуй отозвать собаку.

Люба покачала головой – нет, невозможно. Бруно не подчинится, он сейчас главный в Стае, так что подходить к двери незачем.

– Ладно.

Диана смотрит на детей, притихших, как птенцы перед грозой, и понимает: сейчас может случиться что угодно. Ведь там, за дверью, – убийца, в этом нет сомнений. Она достала телефон, нужно немедленно звонить мужу.

«Наглость-то какова – просто среди белого дня! – Диана решила, что напишет Денису, зачем тревожить Бережного. – Возможно, пришли из жилищной конторы, хотя кого я обманываю…»

За дверью тихо. Бруно еще стоит в прихожей, но уже заметно успокоился.

– Бруно! – Пес повернул к Любе голову, а она протянула к нему ладонь: – Иди сюда, малыш, иди ко мне.

Пес подошел, и Люба, встав на коленки, обняла его. Бруно лизнул ее щеку, с удивлением обнаружив, что щека мокрая и соленая. Никто не заметил, а он никому не скажет, но он чувствует, как дрожат пальцы, гладящие его, и снова лизнул лицо человека. Это хороший человек, в его Стае только хорошие люди, даже если маленькие, и он будет охранять их. Враг не пройдет, Бруно не позволит.

– Денис сейчас приедет. – Диана присела на табурет и допила оставшийся чай. – Что же у вас тут происходит, Любаша?

Люба пожала плечами – а черт его знает. Она представить себе не может, кому понадобилось ее убивать. Но сейчас очень рада, что не одна.

Зазвонил телефон, Люба взглянула на экран – звонит Георгий, и она отчаянно надеется, что он сейчас приедет к ним.

* * *

– Все чисто, никаких сюрпризов. – Эксперт осмотрел дверь, взял пробы. – Если кто и был, то пес его знает кто.

– В прямом смысле слова, только пес и знает. – Реутов покосился в сторону кухни, где Бруно неспешно вкушал свой обед. – Да, он как раз точно знает, кто наш убийца, и узнает его под любой личиной. Ладно, езжай, а я тут дальше буду разбираться.

Эксперт собрал свой чемоданчик и отбыл, а Реутов вошел в квартиру. Люба уже достала швабру, наладившись мыть пол.

– Да брось, вот уйду, тогда помоешь. – Он понимает, что сейчас крошечная квартира переполнена. – Говорил же – давай пока съедете, так нет…

– Суп будешь?

– А сама-то как думаешь? Буду, конечно. – Реутов прошел в ванную. – Генералу насчет всей вашей суматохи я пока ничего не доложил, за что однозначно получу по башке, но у него и без этого хватает головной боли, пусть человек поживет спокойно. Георгий, а ты-то как здесь?

– А у меня покрыли лаком паркет, вонь до небес! А здесь я поработаю, и с Жекой вот корабль построим. Ну, и суп, опять же… – Георгий улыбнулся: – Думал Леонида застать, спросить кое-что…

Они встретились у дома – Реутов вышел из машины, а Георгий подходил к подъезду, неся в руках объемистую коробку с нарисованной каравеллой. Они с Женькой условились собрать еще один корабль и, как только будет время, поехать в парк «Дубовая Роща» запустить его в пруд. Георгий выбрал красивый парусник, представляя, как он поплывет, когда они спустят его на воду.

– Ясно. – Реутов уселся за стол. – Диана, а вы как здесь оказались?!

– А мы с Аленкой в гости приехали. – Она улыбнулась: – Не нервничай, а съешь супа. Мужчинам нужно регулярно питаться, иначе они делаются нервными.

Реутов сердито фыркнул – такое впечатление, что полгорода собралось в квартире у Любы, как раз когда убийца решил показать себя. С другой стороны, это хорошо – Люба не одна.

– А что ты у Леньки спросить хотел? Захворал, что ли?

– Нет, куда мне хворать. – Георгий отхлебнул супа и ощутил блаженство. – Люба, суп божественный. А спросить я про эту девчонку хотел – ну, Милану. А то мне уже пару раз вопросы задавали, а я и не знаю ничего.

Реутов поднял голову, отложив ложку:

– Кто тебе задавал вопросы?

– Да черт знает… Барышня тут крутится, видел ее не раз, говорит – соседка Миланы. Небольшого роста, остроносенькая такая, болтливая. Я ее в больнице как-то встретил, и так мелькала иногда. А на днях в супермаркете меня тормознула – спрашивала, как там Милана, а я знать не знаю. А поскольку не раз ее видел, то рано или поздно, а она снова спросит, вот и сегодня…

– А где ты ее видел?

– Нет, сегодня не видел, но подумал, что она. Вот за минуту до того, как мы с тобой встретились, смотрю – шагает, и очень быстро, я за дерево даже встал, чтобы с ней не пересечься: настырная очень барышня. А потом смотрю – нет, не она, куртка только такая же, и рост у дамы подходящий, но соседка эта молодая, а этой хорошо за сорок.

– А лицо ты запомнил?

– Лицо… Нет, не запомнил, просто понял, что обознался. Лица и не видно было из-за шарфа и очков, а со спины похожа, походка тоже…

– А как же ты понял, что ей за сорок?

– Не знаю. – Георгий смутился: – Просто увидел и подумал. Руки у нее… я посмотрел, такие… возрастные, это заметно. И общее впечатление.

Реутов молча дохлебал суп и поднялся:

– Спасибо, Люба, суп очень вкусный. Нет, чаю не буду, некогда, а тортика дай с собой.

Он простился и быстро вышел, потрепав по дороге Женьку по голове.

Ему пришла в голову догадка, которую он хотел проверить.

20

Бережной изучал фотографии, которые Семенов нашел в старых делах.

– Так, это убийство уголовника Артюхова по кличке Зомби. – Генерал хмыкнул: – Да, он и при жизни на ходячего мертвеца смахивал, кличка без осечки. Сердечный приступ… ну-ну. А вот еще один сердечный приступ и еще. Наконец нашли причину, эксгумировали Артюхова…

– Смотрите, кто-то из экспертов сфотографировал толпу за заграждением. – Семенов подвинул Бережному фотографии. – Я не знаю, как не заметил прежний следователь, но вот тут… и вот здесь, смотрите: женщина лет двадцати пяти и маленькая девочка. Ну, лет пять ей, максимум семь. Девочка одна и та же, а барышня на первый взгляд – нет, но присмотритесь: рост, фигура, длинная шея… С других убийств таких фотографий нет, но и двух достаточно.

– Однозначно. – Бережной всматривается в размытое фото. – Но по такой фотографии мы ее не опознаем, тем более лет-то прошло немало.

– Немало. – Семенов вздохнул: – К сожалению, никаких вещественных улик не сохранилось – кроме формулы вещества. Я сделал всевозможные неофициальные запросы – такое вещество не известно никому из тех, кто мог бы его использовать. Его составил кто-то, хорошо знающий химию и имеющий под рукой оборудование. А составляющие в любой аптеке можно купить, вот что забавно.

– Ну да. – Бережной качает головой. – Перешли свой отчет и эти снимки Реутову. Что она делала на месте убийств?

– Ну, говорят, убийц тянет на место преступления…

– Мы с тобой оба знаем, что это не так.

– Но, возможно, убийца этого не знал. Не знала. – Семенов полистал отчет. – Шестнадцать трупов, люди между собой никак не связаны.

– Успешный киллер. – Бережной кивнул: – Я помню это дело – работал тогда в Заводском райотделе, дело было не наше, но слухи ходили. Я не вникал, конечно. А вот теперь смотрю и думаю: раскрыл бы я его тогда? Не знаю…

Бережной думает о том, что убийца где-то совсем рядом.

Но в старом деле каждая смерть была кому-то выгодна, и сейчас даже если предположить, что Надежда и Люба стоят на пути их папаши, то кому выгодна смерть Миланы Сокол или Георгия? Зачем убийца преследует их?

Что-то не сходится, снова не сходится.

* * *

– Если Семеныч узнает, нам конец. – Леонид обеспокоенно оглядывается. – Люба, эта идея…

– Отличная, вот увидишь. – Она придерживает Бруно, который нервно принюхивается. – Тише, малыш, главное – абсолютная тишина.

Бруно понимает, что его привели в это неприятно пахнущее место неспроста. Люба крепко держит его за поводок, и он молчит, хотя очень хочет заскулить – ему здесь не нравится, он отчего-то помнит запахи, витающие в этом странном доме, и они ассоциируются с тьмой и болью.

– Леня, это против всех правил. – Медсестра реанимации хмурится: – Если Семеныч прознает, то…

– А как он узнает? – Леонид берет медсестру за руку. – Ты пойми, собака очень скучает. Маш, только ради собаки, ведь извелся пес.

– Ага, поперек себя шире, страдалец. – Медсестра фыркнула: – Хотя, конечно, они такие… Моя Синди тоже всегда скучает, даже когда я на сутках. Идите, но знай: это только ради собаки. И мигом, пока я Ритку услала вниз к кастелянше – она, если увидит, настучит непременно.

– Ты золото, Машка.

Люба повела Бруно по узкому коридорчику мимо боксов. Но пес уже сам все понял и натянул поводок – его человек здесь! Бруно знал, что его человек жив! Вот же, совсем рядом!

– Малыш!

Руки Миланы обхватили пса за шею, и он заскулил, отчаянно и счастливо.

– Тише, мальчик, тише! – Милана перевела счастливый взгляд на Любу: – Люба, спасибо тебе… за все.

Только они двое поняли до конца, о чем речь. Останки бандита, сгоревшие в масляной бочке, не тревожат их сны, потому что жизнь Бруно бесценна. И спасенная жизнь, и выхоленный пес, которого Люба приняла в дом едва живым, в окровавленных бинтах. Но говорить об этом нет смысла – вышло так, как вышло.

– Ты как?

– Обещают уже скоро в обычную палату перевести. Может, даже завтра.

Мила исхудала до самых костей, на голове повязка, но глаз, хоть и заплывший кровью, все-таки цел.

– А глаз как?

– Начинает видеть потихоньку. Мне уколы делают прямо в него, прикинь.

– Ужас ужасный. – Люба содрогнулась. – Декса не взяли, не обессудь, но он в полном порядке.

Мила кивнула – конечно, в порядке. Судя по откормленным бокам Бруно, Декстер тоже достиг геометрической правильности.

– Бруно растолстел на дармовых харчах, смотри-ка.

– Он крупный мальчик, ему надо отлично питаться. Да еще после такого ранения, шутка ли! Выйдешь – побегает с тобой, похудеет. – Люба ревниво следит, как Бруно прижимается в Миле. – В общем, у нас полный порядок, как видишь.

Они обе, словно сговорившись, не рассказывают друг другу о нападениях. Леонид заглянул в бокс – медсестра подает знаки, что пора уходить.

– Когда ты в обычной палате будешь, мы каждый день приходить станем, и Декса возьмем. – Люба тронула поводок: – Идем, Бруно, нам пора. Ну же, малыш.

Бруно заскулил, и Мила обняла его:

– Иди, мальчик, скоро увидимся.

Бруно нехотя отступил. Он так тосковал по своему человеку, хотя в новом доме было отлично, – и вот, едва увиделись, снова разлука, и его сердце переполнилось болью.

– Не знаю, как мы будем с Женькой жить, когда ты их заберешь. – Люба вздохнула: – Он так полюбил и Бруно, и Декстера… Я заранее в ужасе.

– Люба, я так тебе за все благодарна…

– Не о чем толковать. – Та подобрала поводок. – Выздоравливай, а мы на днях еще придем.

Они выскользнули из отделения и спустились по боковой лестнице.

– Машка – заядлая собачница, в свободное время в приюте волонтерствует. Я ждал, когда у нас с ней смены совпадут. – Леонид вздохнул: – Люба…

Они остановились внизу, у боковой двери. В это время суток здесь никого нет, и он придержал ее за руку:

– Слушай… Я, наверное, не ко времени со всем этим, но знаешь, какая-то жизнь пошла – ничего не успеваешь. Я знаю, мы относительно недавно знакомы, и, наверное, по правилам надо пригласить тебя на свидание, но у нас как-то так выходит, что видимся мы почти ежедневно, и очень глупо назначать встречу где-то еще… хотя, если ты хочешь, я готов соблюсти ритуал…

– Лень, просто скажи. – Люба готова рассмеяться. – А то ты так до сути не доберешься.

– Да, конечно. – Он сделал вдох. – Тут намедни Георгий сурово так вопрошал, какие у меня насчет тебя планы. Ну, просто строгий старший брат, желающий оградить неопытную младшую сестренку от записного ловеласа.

– Да ну!

– Вот тебе и «да ну!». – Леонид набрался решимости: – Я ему сказал, конечно. Думаю, пора сказать и тебе. Я хочу, чтоб ты вышла за меня замуж. Постой, не отвечай сразу, подумай! Я готов заботиться о вас с Женькой. У меня не очень большая зарплата – но это пока, я могу взять дополнительную работу. Я люблю вас обоих и хочу стать частью вашей жизни. Готов даже не настаивать на общем ребенке, если ты не захочешь. Я понимаю, у нас ничего такого не было, мы даже не целовались ни разу, я выгляжу сейчас как дурак, и это не то романтическое объяснение, как в кино или в книжках, но…

– Ладно. – Люба тронула щеку Леонида. – Ладно. Я выйду за тебя.

Слова не важны. Люба всегда знала: за ними иногда ничего нет, важны только поступки и тепло, которое ощущаешь рядом с человеком. И общая жизнь должна быть наполнена уютом, и совместный быт не должен напрягать, и взаимное уважение, без которого невозможно жить вместе, а это гораздо важнее, чем бурные страсти, отключающие голову. Когда страсти схлынут, должно остаться то, что связывает людей.

– Правда? – Леонид просиял. – Тогда… вот. Это моя мамка мне выдала, чтоб я, значит, совсем дураком не выглядел.

Леонид надел Любе на палец небольшое колечко с розовым камнем.

– Это бабушкино кольцо, дед ей на помолвку подарил. Не бриллиант, конечно, но все же. У них был очень счастливый брак, мама говорит, они очень подходили друг другу, словно уже родились, чтоб быть вместе. Ну, и вот…

– Красивое. – Люба улыбнулась: – Я буду его носить.

Внутри у нее бушевал ураган. Леонид нравился ей, с самого первого дня знакомства понравился, но она ничем не выдала себя, потому что не могла ослабить контроль, ведь она отвечает не только за себя. За ее спиной Женька и свекровь, едва выжившая после смерти единственного сына, а теперь Бруно, и Декстер, и Мила, и Георгий. Они сейчас во многом зависят от ее решений, и позволить себе расслабиться Люба не может.

Но Леонид этого не знает. Он целует Любу, потому что слишком долго сдерживал себя, а она нужна ему, эта странная Люба, которая когда-то готова была убить его заточкой. Но с того дня он точно знал: именно эта женщина нужна ему для счастья, женщина-боец, упорядоченная и твердая, как алмаз.

Когда он рассказал матери о своих делах, о Любе, она притянула его голову к себе и, ухватив за чуб, потрепала за вихры.

– Что ж ты за бестолочь у меня, Ленька? Ну вот в кого ты такой? И отец твой – не промах мужик, и дед был такой удалой, что куда там, а ты? Ведь не каждый день встречаешь именно твоего человека. Вон сколько людей вокруг, а попробуй отыщи среди них именно своего. Да иные-прочие всю жизнь ищут и не находят, а тебе гляди как повезло. Так не упусти ее, ну мало ли – строгая девушка, это и хорошо, с тобой, балбесом, так и надо. Не жуй сопли, сын, а то невесту из-под носа уведут. Вот Георгий этот опомнится и уведет, если дальше будешь удобного случая ждать. И никакого «встречаться», никаких гражданских браков, вы не дети, на такой девушке надо жениться.

Он решил, что мать права, как всегда. Люба отвечает на его поцелуй, и он уже понимает: им будет отлично вместе и вся жизнь впереди.

– Ну что мы как подростки – на лестнице тискаемся. – Люба сделала вдох и засмеялась: – Ладно, Лень, мы домой, а тебя в отделении уже потеряли небось.

– Только сразу домой, Люба.

– Лень, со мной Бруно.

Бруно, услышав свое имя, одобрительно рыкнул. Он каким-то своим собачьим чутьем понял: его привели, чтобы он увиделся со своим человеком, и скоро все будет как раньше. С учетом увеличившейся Стаи это неплохо.

Люба въехала во двор и припарковала машину.

– Сейчас минут пять погуляем, свои дела сделаешь, и домой.

Она вышла из машины, собираясь обогнуть ее и выпустить Бруно, и замерла.

Перед ней стояла Татьяна Рудницкая. Словно из-под земли выросла.

– Вот хочешь, чтобы дело было сделано хорошо – сделай его сама. – Татьяна сжимает в руке нож. – Ты сдохнешь когда-нибудь или нет? И выродок твой. Как же вы меня достали, кобылы тупые! Ну хоть алкоголичка удружила, сдохла сразу, но ты-то нет. А теперь мне этого и не надо. Значит, расклад такой: ты отдаешь нам Надькину квартиру, все ее картинки уродские и половину бабок – смотри, вторую половину я тебе оставляю! Добровольно все подписываешь и своему дяде-генералу ни слова не говоришь. Иначе красавчик твой в больничной пижаме попадет под машину в один прекрасный день. Заметь, ребенка твоего пока не тронем, но вот доктор запросто станет жертвой несчастного случая: хулиганы там нападут, да мало ли что бывает, в такое страшное время живем. И я при этом буду далеко. Так что решаешь?

– Зачем это вам?

– Нам? – Татьяна зло оскалилась: – Нам это незачем, это мне нужно. Папаша твой состарился, хватку потерял, бизнес в упадок пришел, а я молодая, мне жить надо. Так что об остальном – не твоя печаль. Ты подпиши документики и живи себе как прежде, я ж не зверь какой. Но чтоб ты поняла – я не шучу, то могу на память и отметину оставить.

Бруно в машине вдруг понял, что происходит что-то скверное. С рыком перепрыгнув на переднее сиденье, он прильнул к окну, но дверца машины закрыта.

– Только попробуй открыть, и собаке конец. – Татьяна зло смотрит на Любу. – Тогда я тебя прикончу, а потом в квартиру поднимусь и пацана тоже не пожалею, после тебя же он наследник? Ну вот.

– И попадешь под подозрение.

– Это тебе уже никак не поможет, так что…

Татьяна взмахнула ножом, и Люба всадила ей в живот отвертку. Та охнула и выронила нож. От дома уже бегут какие-то люди, но Люба знает: она справилась.

– Ты напрасно меня за дуру держала, Таня. – Люба презрительно смотрит на жену отца, вокруг которой уже расплывается пятно крови. – С чего ты решила, что я безоружной выйду из машины – в пустом дворе, ночью, после всего?

Люба открыла машину и выпустила рычащего Бруно, крепко сжав поводок.

– Надо же, вот и отвертка пригодилась. – Она вспомнила, как когда-то им с Надей подарили это незамысловатое, но в умелых руках очень грозное оружие. – Да, времени-то сколько уже прошло…

Реутов успел добежать первым, но ему осталось лишь вызвать «Скорую», отметив про себя, что Люба оставила от подозреваемой достаточно для допроса.

* * *

У Реутова тренькнул телефон, и он обнаружил, что Семенов прислал ему свой отчет и фотографии.

– Вить, погляди, что там. – Он не хочет отвлекаться от дороги. – Читай.

– Фотки из старых дел, они и в дело не попали, лежали в коробке. – Виктор рассматривает фотографии. – И отчет по веществу. В общем, по всему выходит, что в девяностые действовал киллер, шестнадцать трупов объединены формулой вещества, которое может соорудить любой умелый химик из подручных средств. Смотри, эта барышня, похоже, и есть тот киллер. Малую с собой таскала, она могла подойти к жертве очень близко.

– Да ладно. – Реутов притормозил у обочины. – Дай-ка.

Он изучает размытые изображения: эксперт фотографировал толпу, собравшуюся поглазеть на труп, но скрыто. Тем не менее только эта пара – молодая субтильная женщина с маленькой пухлощекой девчушкой – объединяла эти снимки.

– Вить, едем на место преступления. Кое-что выясню у милейшей Анны Витальевны, если она не сняла слуховой аппарат и откроет нам дверь. Иначе придется кучу запросов сделать.

* * *

– Думаю, она и отца бы со временем убила. – Люба пьет чай и спокойно наблюдает, как Бережной ходит из угла в угол. – Дядя Андрей, перестань нервничать, ничего же не случилось!

– Ну да. – Он повернулся к племяннице: – Что ты делала в больнице?

– Привела к Миле Бруно. Собака скучает.

Бережной вздохнул. Некоторые вещи, которые Люба считает само собой разумеющимися, ему принять сложно.

– Если Семеныч узнает…

– Если ты не скажешь – не узнает. – Она улыбнулась: – Ты не можешь контролировать все, но пытаешься. Когда-то не смог повлиять на своих родителей, когда видел, как они воспитывают маму… вернее, никак не воспитывают. Ты по итогу просто ушел, потому что не хотел с ними ссориться. И ты не мог контролировать маму, когда она совершила то, что совершила. Теперь подсознательно винишь себя, но ты должен понять: не все в мире поддается твоему контролю, я скажу больше – и не должно.

– Это ты как психолог говоришь?

– Именно. – Люба допила чай и тоже поднялась. – Дядя Андрей, люди всю свою историю поступают друг с другом скверно. И ни ты, ни я с этим ничего не можем поделать, потому что по итогу мы не виноваты в том, что люди иногда такие гады. Тут важно самому не быть таким и своих детей воспитать. Хотя, безусловно, бывает и социопатия – это врожденное расстройство личности, корректируется с огромным трудом, и то если родители ребенка осознают проблему, а это в большинстве случаев не так. Что говорит отец?

– Папаша твой, я думаю, все знал, но супруге не мешал – ему так было удобно. Мы этого, конечно, не докажем, но мое мнение: он знал. Вопрос в том, кого наняла Татьяна, чтобы убить Надю. Ведь как-то она с киллером познакомилась и вела переговоры, а мы пока не обнаружили никакого следа. Но точно установлено, что в ночь, когда убили Надю, ни Татьяны, ни твоего папаши и близко около места преступления не наблюдалось. Даже в городе их не было.

– Значит, есть еще кто-то?

– Да, есть еще кто-то. Это тот же человек, что пытался убить Милану и покушался на вас с Георгием.

Люба кивнула – она и сама это подозревала. Она видела, как реагирует Бруно на невидимку за дверью. На Татьяну он среагировал, лишь когда она сделала резкое движение в сторону Любы, – Бруно не пустолайка, он отлично обучен и не бросается на людей. Татьяну он до этого не знал, это точно.

– Я так и думала. Бруно на нее вообще не сразу среагировал. – Люба подошла к окну и встала рядом с ним. – Дядя Андрей, когда все закончится, ты… не пропадай, ладно?

Бережной рывком развернул к себе Любу и обнял. Эта одинокая девочка, выжившая в мире абсолютно одна, и не просто выжившая, но сумевшая построить крепкую упорядоченную жизнь для себя и своего сына, все равно нуждалась в нем, ведь он был ее семьей. А для человека в мире нет ничего важнее.

– Что ты! – Бережной погладил Любу по голове. – Куда же я теперь денусь… Да Диана меня уже напополам перепилила из-за того, что я… устранился. Я и сам понимаю, что скверно получилось, но ведь время еще есть, мы все исправим! И у Женьки будет дед, хоть и двоюродный.

Зазвонил телефон, Бережной снял трубку и какое-то время слушал, потом одобрительно хмыкнул:

– Делайте.

Люба смотрит в окно, на темный город. Она только сейчас ощутила, как сильно устала. А где-то там затаился убийца, и никто не знает, кто он. Кроме Бруно. Значит, ничего не закончилось, и кто знает, на сколько еще затянется.

– Думаете, скоро найдете его?

– Убийцу? – Бережной усмехнулся: – Уже нашли. За ним только что сам Реутов выехал. И чтоб уж совсем наверняка, мне на опознании нужен Бруно.

– Бруно?

– Он один знает убийцу.

Люба понимает, что это логично.

– Для суда это не доказательство, но надавить на психику – самое то. – Бережной усмехнулся: – По сути, Реутов сам его и вычислил, но Георгий помог.

– Гошка? А мне-то ни слова!

– Он и сам не знает, что помог. Люба, тебя сейчас домой отвезут, но в девять будь у меня как штык, вместе с псом. – Бережной видит, что Люба устала, ее лицо побледнело, плечи немного ссутулились. – Идем, я тебя до машины провожу. А мы сегодня поработаем без отдыха, но дело того стоит.

* * *

Бруно важно вышагивает рядом с Любой.

Утром он был накормлен кашей пополам с телячьим фаршем, вычищен, на него надели поводок и повели. Бруно научился доверять новому человеку – в Стае так принято, – и новый человек тоже доверяет Бруно.

– Идем, малыш, скоро все закончится.

Бруно чувствует, что человек тревожится. Они сели в машину, за окнами замелькал утренний город. Пес чувствует нарастающее напряжение, и оно передается ему.

Бруно вопросительно рыкнул – что, мол, происходит?

– Сейчас мы приедем, и ты покажешь убийцу. – Люба потрепала пса по голове: – Я люблю тебя, малыш, мне будет очень тебя не хватать, и Женьке тоже.

Бруно лизнул Любу в щеку, снова ощутив соленую влагу.

– Нет, я рада, что Мила выздоравливает, но все равно…

Люба въехала во двор управления, машину пропустили, не проверяя, и она отметила, что дело тут поставлено отлично. Люба взяла Бруно на поводок и направилась к крыльцу.

В полицейском управлении было оживленно. Она прошла мимо дежурного, который кивнул ей, как старой знакомой, с опаской покосившись на Бруно. Люба решила подняться по лестнице в кабинет Бережного, но около лестницы притормозила – надо собраться с духом. Коридор пуст, только у дальнего окна о чем-то спорят двое патрульных.

Люба оглянулась – прямо у лестницы забранная решеткой дверь в подвал, и она поежилась – наверное, там сидят арестованные и убийца, возможно, тоже.

Сзади подошла худощавая подтянутая женщина в полицейской форме:

– Вы заблудились? Я могу вам помочь?

Непонятно, откуда она взялась, словно из-под земли выросла.

И Бруно прыгнул на нее.

Не зарычал, не залаял, а просто прыгнул, повалив на землю.

Враг думал, что успеет, – но Бруно ждал, все время ждал, поэтому успел раньше, и теперь Враг в его власти.

Закричали патрульные, захлопали двери кабинетов, к ним с криками бегут полицейские, и Люба вдруг отчетливо понимает: пса сейчас, не разобравшись, просто пристрелят.

– Нет, Бруно! – Она закрыла собаку собой. – Не стреляйте, не стреляйте!

– Отойдите, собака напала на сотрудника, уйдите с линии огня!

Это кричит ей пожилой полицейский, но Люба ни с какой линии огня уходить не собирается. Она не даст, вот так за здорово живешь, пристрелить отличную собаку. Сначала этим ретивым служакам придется пристрелить ее саму, а на генеральскую племянницу вряд ли у кого-то рука поднимется, разве что сгоряча, но Люба готова рискнуть. Ведь раз Бруно бросился на эту тетку, значит, это она! И пусть Бережной с Реутовым задержали кого-то другого, но убийца – вот он. Бруно держит его за горло. Ее.

– Отставить оружие! Не стрелять!

Голос генерала все отлично знают, и пистолеты снова возвращаются каждый в свою кобуру.

– Люба, убери пса.

Она поднялась, тронула Бруно:

– Фу, малыш. Не трогай это дерьмо.

Пес неохотно отпустил прокушенное горло еще живого, но уже поверженного Врага.

Он победил. Теперь Стая в безопасности.

* * *

– Иди сюда, малыш. – Люба уселась в кресло, и Бруно устроился у ее ног. – Дядя Андрей, я отчего-то ужасно устала, ты вели кому-то дать мне чаю.

Все, на что хватило ее сил, – дойти до кабинета дяди без посторонней помощи. Она сжала кулачки и изо всех сил старается не подать виду, хотя лицо ее стало серым, а голова кружится.

Но с ней в кабинете Бруно, она должна держаться. И не показывать ни Бережному, ни его полицейским – она сейчас ни на что, кроме как сидеть в этом кресле, не пригодна.

– Это моя вина. – Бережной вздохнул: – Я должен был предвидеть… Ее могли застрелить, просто с перепугу кто-то нажал бы на спуск – и все.

– Кто ж знал… – Виктор включил чайник. – Искали, а она здесь была!

Реутов подал Любе стакан, в котором плескалась коричневая жидкость.

– Залпом, как лекарство. – Реутов жестом пресек все ее возражения. – Это бренди, сейчас тебе станет лучше.

– Я в порядке. – Люба, поморщившись, выпила содержимое стакана и закашлялась. – Можно мне все-таки чаю?

– Сейчас подам. – Виктор уже достал чашки. – Кому еще чаю?

– Мне бы кофе, сплю на ходу. – Реутов подавил зевок и одобрительно взглянул на Бруно: – Псина, ты такой молодец! Со старта, она и понять ничего не успела. Шприц выронила.

– Шприц?!

– Ну да. Там план был тебя уколоть и, воспользовавшись суматохой, проникнуть в «обезьянник». Кто знает, сколько трупов она готова была здесь после себя оставить – в больнице не церемонилась с персоналом. А пес молодчина, я уже записи с камер отсмотрел – просто прыгнул на нее, и все, без лишних разговоров, сразу в горло вцепился.

– Он все это время ждал. – Люба погладила пса по голове. – Он же помнил убийцу, единственный знал его… ее в лицо, вот и дождался. Но я все-таки хочу понять, что происходит. Или произошло… не важно. Вы же мне вчера сказали, что задержали убийцу. А что сейчас было?

– У меня в портфеле печенье, – Бережной спохватился. – Диана упаковала, напекла его вчера целую гору. Люба, тебе лучше?

– Я в абсолютном порядке. Так кого же вы вчера задержали?

– Убийцу. – Реутов улыбнулся своей неотразимой улыбкой, но на Любу она не подействовала. – Одну вчера, вторую, как видишь, только собака смогла остановить.

– Объяснитесь.

Офицеры переглянулись – ну, крепкий все-таки орешек. Сидит как ни в чем не бывало, сероватая бледность уже сошла с лица, только рука сжата так, что костяшки побелели.

– Ладно, тогда сведем факты и устроим дамам очную ставку.

– Дамам? – Люба вскинула брови: – Так их две?

– Как мы и думали, убийц двое. – Реутов налил себе кофе из закипевшей кофеварки и уселся за общий стол. – С самого начала стало понятно, что действуют двое: один очень профессионально, второй словно мечется наугад. Я уж было думал, что маньяк-серийник объявился. Потом заподозрили твоего папашу – бизнес у него на грани краха, кредитов куча, ну и жена… определенного свойства дама. От смерти Нади ему была прямая выгода, а если тебя из уравнения изъять, то и вовсе прекрасно получается. Поэтому в твой дом были посланы гражданки из соцслужбы – и это очень глупо, учитывая выходку Татьяны с обвинением меня в попытке изнасилования. Им надо было затаиться и переждать, но мачеха твоя ждать не хотела. Рудницкий уже связался с представителями парижской галереи, и картины были ему нужны позарез. А у его жены был свой план. Я думаю, Люба, ты будешь рада узнать, что отец твой не заказывал Надино убийство. Это Татьяна, и он ничего об этом не знал. А вот нажать на тебя с целью отмутить наследство – да, это папашина идея. Но он не знал, что его жена решила начать жизнь сначала. И в эту жизнь она не собиралась брать ни господина Рудницкого, ни их общего сына.

– Она что, своего ребенка убить собиралась?

– Ну, этого мы не докажем, но думаю, что да. – Реутов снова налил себе кофе и, проследив за взглядом Бережного, строго погрозил пальцем: – А вам нельзя, Андрей Михалыч!

– Знаю. – Бережной вздохнул: – Мы не докажем ее намерений убить мужа и сына.

– Рудницкому хватит просто объяснений. – Виктор ухмыльнулся: – Когда мы сведем все факты, он поверит. Так что, думаю, защищать гражданку в суде будет не Артур Олегович по кличке Бульдог, а самый тупой государственный адвокат, которого только можно взять забесплатно. Это же надо – так хитро подлезла к этой тетке и…

– Так, давайте по порядку. – Бережной придвинул к себе одну из папок. – Да, уголовные дела придется объединить. Итак, Татьяна Рудницкая вступила в преступный сговор с гражданкой Букач Ириной Васильевной с целью убийства Надежды Рудницкой. Татьяна Рудницкая понаблюдала за домом, в котором жила Надежда, выбирая человека, которому можно довериться. Глухая старушка и Милана отпали сразу: старушка по понятным причинам, а Милана казалась слишком занятой и отрешенной. Соседи со второго этажа – молодая пара с детьми – тоже не подходили, так что Татьяна разговорилась с Ириной – благо та всегда была готова поболтать. Через пару недель они стали практически закадычными подругами. Ирина жаловалась на тотальный контроль со стороны матери и сетовала, что уйти ей некуда, а то бы непременно. А Татьяна сокрушалась, что из-за Надежды им с мужем нет покоя. Вот так и состоялся преступный сговор между этими гражданками. Татьяна пообещала Ирине определенную сумму денег за убийство ненавистной падчерицы. А Ирина с этими деньгами могла бы уговорить мужа снять квартиру и съехать от матери.

– Но где она взяла препарат? Она же не киллер! – Люба удивленно смотрит на полицейских. – Какая-то домохозяйка…

– А препарат она взяла у матери. – Реутов мрачно ухмыльнулся: – Вот, смотри: это снимки с мест преступлений. Шестнадцать трупов, и это лишь то, что смогли доказать. Но следа киллера не обнаружили. А теперь сюда гляди: видишь эту пару? Это киллер.

– Судя по нарядам, это начало девяностых, а Ирине нет и тридцати, она не может быть этим киллером.

– Нет, но она там все-таки была.

Люба всматривается в лица, ее взгляд падает на увеличенный снимок на столе генерала. Пухлощекая девочка чуть старше Женьки. Ну нет.

– Ее мать! – Люба в ужасе отбросила снимок. – Ее мать была киллером и брала на дело дочь, чтобы…

– Чтобы выглядеть безобидно. – Бережной вспомнил свою Аленку и внутренне содрогнулся. – Девчонка была уже достаточно большая, чтобы все понимать. Возможно, мать убивала не только ядом. Да, скорее всего, у дамы были и другие заказчики, и там она действовала при помощи другого оружия, но дочь всегда была при ней – идеальное прикрытие.

– Чудовищно! – Люба содрогнулась. – Она искалечила психику собственной дочери! Девочка выросла без всяких социальных табу, при этом держала в себе такую тайну!

– А в силу собственного характера не разболтать эту тайну было для нее пыткой. – Реутов усмехнулся: – Но мать держала ее в ежовых рукавицах не просто так: она боялась, что дочка проболтается, а та всю дорогу пыталась избавиться от этого контроля.

– Я никак не могу понять, как ты сам это связал. – Виктор обиженно косится на приятеля. – И молчком…

– Я сразу думал, что совершить все это мог тот, кто поблизости: видит, кто и когда приходит и уходит, слышит, как открываются соседские двери, ну и собака должна была знать этого человека. А помнишь, когда мы были в квартире Миланы, на лестнице Ирину встретили и потом пацан зарядил в нее шариком краски? Метко так, и тут как тут бабушка нарисовалась. Он шел и выбрасывал из карманов разные вещи, в том числе там гильза была.

– От патрона Флобера, не боевого. – Виктор пожал плечами: – И что?

– А то. – Реутов ухмыльнулся: – Во-первых, пацан избавлялся от улик. Видно, дело для него привычное. Во-вторых, я пошел в парк, который рядом с их домом, – там, в числе прочих развлечений, есть тир. И тамошний сотрудник охотно рассказал, что водит тут одна дама внука, тренирует его в стрельбе и сама стреляет неплохо. Ну, я решил, что это надо не забыть. Потом, когда Георгий сказал, что несколько раз видел Ирину около Любиного дома – а это другой конец города, ей там делать нечего! И однажды, встретив его в супермаркете, Ирина сказала: судя по покупкам, ты идешь к Надеждиной сестре, а купил тогда Георгий детскую книгу и машинку – ну, пусть она видела Любу, когда та приехала к Милане, ладно. А откуда ей было знать, что у Любы есть сын? Георгий тогда не понял, но подсознательно насторожился и солгал ей, что Милана еще без сознания. Он сам не понял тогда зачем, потом только сообразил.

– Жесть. – Люба поежилась. – Так зачем эта Ирина пыталась убить нас всех?

– Надежду убила именно Ирина. – Реутов развел руками: – Ей очень хотелось ускользнуть от материнского тотального контроля, а Татьяна платила деньги. Ну, что там стоит – уколоть какую-то жалкую пьяницу, даже в радость, потому что надоела Надежда соседям до чертиков.

– И никаких угрызений, это же просто то, что на ее глазах много раз проделывала мать. – Люба понимает, что анализировать подобные вещи выше ее сил, но профиль убийцы уже сложился. – Она сама хотела зарабатывать этим ремеслом, но для подобных занятий не имела ни физических, ни психологических данных.

– Именно, – Реутов кивнул, соглашаясь. – Ну а мамаша ее, Инга Феликсовна, очень быстро поняла, от чего умерла Надежда. Полезла в загашник, обнаружила пропажу одной ампулы и поняла, что дура-дочка и сама попадется, и ее за собой потянет. А то, что вещество оставляет след, она знала, как никто другой – сама же его создала. Я ведь не подозревал ее вначале. Грешил на мужа Ирины – он соответствует общепринятому портрету убийцы: лет тридцать с небольшим, спортивный, неброская внешность. Но в беседе с соседкой Анной Витальевной я выяснил, что семью «тянет» именно Инга Феликсовна, уважаемая мать, теща и бабушка. Работала она директором аптеки, а до этого бросила недописанную диссертацию. Я съездил к милой старушке и спросил, какую именно диссертацию писала Инга Феликсовна, и старушка сказала: по каким-то химическим соединениям. Тетя эта – не просто дипломированный химик, она ученый, а еще у нее было под рукой и оборудование, и нужные составляющие. Вот пазл и сошелся.

– Все равно не понимаю, – Люба покачала головой. – Зачем ей понадобилось убивать Милану? И меня, и Гошку?

– Да все просто: ей надо было отвести подозрения от дочери. А связать ту с убийством могли, если бы отследили ее связь с Татьяной Рудницкой. Она не поверила Ирине, что с Татьяной та встречалась в парке или в кафе и договаривалась устно, никогда не созваниваясь. Инга Феликсовна поняла то же, что потом и я: алиби Ирины ненадежное, если ее машина попала ночью в обзор хоть одной камеры – а она попала, я проверил, – все пропало. Значит, надо навалить гору трупов, чтобы мы не поняли, кто настоящая цель, при этом у Ирины будет настоящее алиби, а прежнее никто досконально проверять не будет. Воспользовавшись тем, что Милана спустилась к Надежде в квартиру, милая дама поднимается к ней – и по счастливой случайности дверь в квартиру Миланы не заперта. У нее есть универсальная отмычка, но все гораздо проще. Дверь не заперта, собака ее хорошо знает, а поэтому не забеспокоилась и не залаяла. Милана возвращается в квартиру, убийца подходит сзади и колет ей препарат – дело сделано. Маньяк появился, убивает молодых баб. Иди узнай, кто был целью! Но, уходя, она выпустила кота, и он привел Любу, у которой оказалась ампула адреналина. Этого нельзя было предвидеть, никто бы не смог. Но дело в том, что пришла тетка незаметно, а спуститься никак – на лестничной клетке Георгий ставит замки, Люба с ним болтает, и тут кот, которого она намеревается вернуть хозяйке. И тогда наша дама просто открывает соседскую квартиру – она точно знает, что глухая Анна Витальевна отсутствует, и просто сковырнула замок, заперла его изнутри, прошла на балкон и спустилась по дереву. Там толстая ветка прямо перед балконом, а ей пятьдесят лет, она поджарая, легкая, хорошо тренированная тетка, в отличной физической форме. Представьте себе ее ярость, когда оказалось, что Милана жива-здорова! И когда Люба уехала, она просто поднялась, позвонила в дверь и выстрелила в глазок.

– Тут она явно сорвалась. – Люба прокручивает в голове возможности. – Она была в ярости, что ее дочь сотворила такую глупость. А когда решила как-то исправить дело, все пошло не так и она сорвалась. Зато связать это нападение с ее дурой-дочкой теперь никто не сможет.

– Так и было.

Реутов рассказывает, словно раскручивает клубок, чувствуя огромное облегчение. Сколько было улик, которые вели в никуда, сколько версий, которые пришлось отбросить, потому что они не имели отношения к преступлению, а на кону все время были жизни.

– А мы с Георгием чем ей помешали?

– Она решила, что вы опасны. Мало ли что ты наболтаешь своему дяде. Вы с Георгием могли что-то видеть, или Милана успела вам сказать, если предположить, что она не сразу отключилась. Она ведь поняла, кто звонит ей в дверь. Ирина, узнав от Рудницкой твой адрес, следила за вами, даже знала, в каком парке вы с Женькой гуляете. И мамаша туда пару раз приходила на вас посмотреть. Ну, и нас тоже около тебя заметила, а то, что ты родная племянница генерала, Татьяна ей тоже сказала. Ирина специально приходила в больницу, чтобы выяснить, в каком состоянии Милана. Они с мамашей понимали: если даже Милана не сказала сразу, кто звонил в дверь, то придет в себя и скажет. Так что ей никак нельзя позволить прийти в себя. Мамаша проникает в больницу, устраивает бойню в реанимации, но Милану не находит. Она решает, что ее либо перевели в другую палату, либо оперируют, либо она умерла, так что тетя побывала и в больничном морге – благо там в это время никого не оказалось: дежурный санитар за сигаретами в киоск пошел и там с продавщицей заболтался.

– Такое впечатление, что она сумасшедшая. Они обе сумасшедшие. Но почему никто их не видел?

– Так бывает. – Бережной вздохнул: – Как психолог, ты должна это понимать. Когда речь идет о преступлении, то Дэн правильно сказал: преступника все представляют одинаково – мужчина от тридцати до сорока, неприметно одетый. Такого никто не видел, а что в подъезд входила тетка средних лет, никто внимания не обратил. Или зашла в квартиру дамочка в халате и бигуди, спросить, сколько еще стучать и громыхать будут. А в последний раз она хотела проделать с тобой тот же трюк, что и с Миланой, да Бруно был начеку.

– У нас был курс о психологии преступника, но… это даже не социопатия уже, а безумие! Хотя изначально, конечно, социопатия. Ведь многие женщины оказываются в трудном положении, но не все принимаются убивать за деньги, прикрываясь при этом собственным ребенком.

– Ты еще худшего не знаешь. – Реутов с сочувствием смотрит на Любу. – Ирина сказала, что хотела уйти от матери, чтобы та оставила в покое ее сына.

– Нет…

– Да. – Реутов вздохнул: – Эта стерва начала тренировать внука. И Ирина, осознавая, что ее мать искалечит парня так же, как ее саму, хотела уберечь своего ребенка, заработать денег и уехать. Вот как можно назвать человека нормальным, когда он втягивает в убийства свою тогда еще маленькую дочь и тренирует единственного внука с тем, чтобы тот подхватил знамя нелегкой киллерской профессии из ослабевших рук бабушки, продолжил династию, так сказать? Кто способен на такое? Как ты там сказала, социопатия – это расстройство личности? Ну, похоже, так оно и есть.

– А Бруно все время им мешал. – Люба погладила пса. – Он же ее видел – еще в тот раз, когда она уколола Милану.

– Именно. – Бережной отпил остывшего чая и потянулся за печеньем. – Она не убила собаку – зачем? Она никогда не убивала бесплатно или без причины, а Бруно для закона не свидетель.

– Но вы ее не задержали сразу.

– Ее дома не было. – Виктор отчаянно хотел пива. – Только муж, эта дура в халате, ну и пацан. Он так плакал, когда мать его уводили! Ну, оно по итогу к лучшему для него… А тетки этой дома не оказалось, она же чувствовала, что кольцо вокруг нее сжимается. Но мы ей приготовили ловушку. Посадили дочурку в КПЗ и ждали, что мамаша явится ее освобождать, даже дежурного оттуда убрали и сотрудникам велели в кабинетах сидеть. У нас коллектор проходной, там мы ее и ждали. А она видишь как – в полицейской форме недалеко отсюда ждала, захромала, и, типа, коллеги, подвезите, ногу подвернула! Ну, патрульные ее и подвезли. Народу много крутится, а тут дама в форме – подозрений не вызвала. А она думала: уколет кого-то, поднимет шум, пока суматоха, дочку вызволит и через коллектор была такова. А тут ты и Бруно. У нее и варианта не осталось.

– Я думаю, что они все со сдвинутой психикой. – Виктор наблюдает за Бруно. – Хороший пес, умница просто. Как он ее! Да, я думаю, что они обе сумасшедшие, такие вещи ни для кого бесследно не проходят. Хотя экспертиза признает их вменяемыми. Мегера эта деньги зятю давала на раскрутку бизнеса, средства-то у нее были, она в квартире по привычке жила, а дача в Привольном большая. Там один участок на много тысяч зеленых тянет. Мужик этот неплохой и, скорее всего, знать ничего не знал. Ну, хоть пацан при нем останется. Ладно, пора все оформлять. Я в допросную, пообщаюсь с убийцей, она хорошо на меня реагирует. Люба, понаблюдаешь?

– Нет, мы домой. – Люба поднялась. – Там Леонид с суток придет. Дядя Андрей, забыла тебе сказать. Я замуж выхожу за Леонида, и вы все приглашены на свадьбу, дату сообщу дополнительно. Идем, Бруно.

Люба поднялась и вышла, пес последовал за ней.

Офицеры ошеломленно переглянулись и захохотали.

– Вот ведь характер! – Реутов покрутил головой: – Ну, кремень! Бедный Ленька, не знает, с кем связывается. Ну, зато мамаша его вздохнет спокойно – пристроила сына в хорошие руки.

– Ладно, давайте закончим – и по домам. – Бережной сложил папки стопкой. – Объединяем дело, и все. Что там с мамашей?

– Бруно ее помял, но через недельку говорить сможет. – Реутов тоже поднялся. – Спать хочу – сил нет. Все, давайте оформим первичные протоколы, и я хочу избавиться от этого дела.

Все молча согласились.

* * *

– Денис, подай мне перец. – Диана всегда сама готовит мясо для пикников. – Все, можно жарить. Люба, там в холодильнике еще кастрюля, неси.

Перед домом уже поставлен мангал, в котором краснеют угли, и Реутов с удовольствием наблюдает через окно, как Аленка с Женькой ведут за руки его маленькую Катюшку. Та семенит ножками, стараясь поспеть за друзьями, и по ее радостно улыбающейся мордашке видно, что она очень довольна.

– Народу все прибавляется. – Реутов улыбнулся. – Это ж сегодня и Милана придет, Женька очень ждет Бруно.

– Ох, не напоминай мне… – Подошедшая Люба вздохнула: – Когда Мила забрала Стаю, Женька так плакал! И не хочет другую собаку и кота тоже. Пришлось нам почти каждый день Миле надоедать, потому что Женька очень скучал, и Бруно тоже. А тут у Милы с Георгием вроде бы что-то начало получаться… и мы им мешали.

– Думаю, они тебя не стесняются. – Реутов засмеялся. – Лень, помоги мне.

Леонид подхватил огромную кастрюлю с мясом, и они с Реутовым потащили ее к столу, стоящему у мангала. Люба достала телефон и начала просматривать какие-то документы.

– Как вам живется? – Диана собирается растормошить Любу во что бы то ни стало. – Молодожены все-таки.

– Нормально. – Она покосилась на Диану. – Словно мы живем вот так уже лет сто. Ну, вы же знаете, что мы переехали, купили дом. Надины картины почти все были раскуплены в частные коллекции, хотя некоторые более-менее нормальные я оставила для Женьки, чтоб он знал – у него была тетка. Она бы, наверное, хотела этого. Но от основной массы картин я избавилась, все-таки это ужасный ужас, хоть и талантливый.

– Ну и правильно. – Диана достала из холодильника кастрюлю с компотом. – Помоги мне перелить…

Они переливают компот в кувшины, а за окном слышны разговоры, детский визг, щебет птиц.

– Женька очень скучает по своим друзьям, прикипел к ним всем сердцем. Я ему предлагала взять собаку и кота, но он не хочет других, ему нужны эти, и это его принципиальная позиция, вредина ужасный, если что вбил в голову – все, не сдвинешь!

– А, ну да, ему же не в кого было пойти. – Диана смеется. – Люба, развеселись, все же отлично!

– Да. – Она смотрит в окно, как Реутов и его красотка-жена нанизывают на стальные шпажки мясо для шашлыков. – Просто с отцом все паршиво… нет, я не удивлена, что Татьяна так поступила. Она вообще на все способна. А отец… даже не извинился. В общем, мы с ним чужие люди.

– Ну и бог с ним вовсе. А негодяек этих упрятали так, что уж больше не выйдут. Вон, гляди, Мила приехала, Женька с Бруно обнимается. Идем, поздороваемся.

Бруно радостно бросился к Любе. Он скучает по этой части своей Стаи и не понимает, почему нельзя жить всем вместе. Зато можно видеться, и тогда радость от встречи переполняет сердце.

– Бруно! – Женька обнимает приятеля. – Я тебя так люблю, ты же мой самый лучший друг!

– Ну, тогда я не знаю, что делать. – Мила и Георгий несут большую коробку. – Иди сюда, Жень.

Подошел не только Женька – все дети сгрудились около коробки, и взрослые тоже подтянулись.

– Вот, смотри. – Мила открыла коробку, где оказался щенок ротвейлера и мордатый рыжий котенок. – Тебе придется о них заботиться.

– Нет. – Женька отошел от коробки и надулся: – Друзей не предают.

– Так ты дружи с Бруно. – Мила присела и заглянула ему в глаза. – Но понимаешь, какое дело. Вот этот щенок – сын Бруно. И он будет только рад, если ты позаботишься о его сыне, ведь он еще совсем маленький. А котенок – сын Декстера. Ты думаешь, я где-то взяла их и сейчас тебя обманываю? Так вот чтоб ты знал, у меня есть документы, смотри – все же написано.

Мила протянула Женьке глянцевые бланки с родословными.

– Читай, ты же умеешь? Вот, смотри, указано, кто отец, видишь? Бруно!

Женька недоверчиво покосился на Милу и взял документы.

– Если ты не хочешь, я заберу. – Аленка уже схватила на руки котенка. – Мама, можно?

– Нет. – Диана нахмурилась: – В принципе можно, но именно этого котенка – нет. Он для Жени.

Аленка с сожалением вернула рыжий пушистый комок в коробку:

– Везет же некоторым…

Котенок зашипел и спрятался за щенка.

– Ладно. – Женька по буквам внимательно прочитал документы и присел рядом с коробкой. – Но Бруно и Декстер все равно главнее.

– Конечно, кто же спорит!

Женька и Бруно наклонились к коробке, пес обнюхал щенка, а потом котенка, который снова зашипел на него. Такой же высокомерный и недоверчивый, как Декстер. И пахнет так же.

Стая снова увеличилась.

Бруно и Женька понимающе переглянулись. Что ж, большая Стая – сильная Стая.

Content

Алла Полянская
Удержаться на краю

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20