Рене Ахдие

Падший

© Д. Кандалинцева, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается всем, кто осмелился ступить в дивный новый мир в поисках чего-то большего.

И Виктору, как всегда.

Каждый день на белом свете

Где-нибудь родятся дети.

Кто для радости рожден,

Кто на горе осужден.

Уильям Блейк.

Прорицание Невинного[1]

Comme au jeu le joueur têtu,

Comme а la bouteille l’ivrogne,

Comme aux vermines la charogne,

– Maudite, maudite sois-tu!

Charles Baudelaire,

Le Vampire

И как к игре игрок упорный,

Иль горький пьяница к вину,

Как черви к падали тлетворной,

Я к ней, навек проклятой, льну.

Шарль Бодлер

Вампир[2]

Пробуждение

Сначала нет ничего. Только тишина. Океан забвения всюду.

А затем обрывки воспоминаний становятся отчетливее. Шепот чужих голосов обретает смысл. И вот уже звучит смех той, кого он однажды любил; трещат в огне камина капли смолы; воздух пропитан ароматом сливочного масла, которое неспешно тает на ломте свежего хлеба.

А следом из хаоса появляются и видения, становясь четче и ярче с каждым мгновением. Рыдает юная девушка – ее глаза зеленые, точно изумруды, а волосы черные, как разлитые чернила, – она склоняется над ним, сжимает его перепачканную кровью руку и умоляет о чем-то, ее голос звучит хрипло.

«Кто же я такой?» – задается вопросом он.

Его охватывает злое веселье.

Он ничто. Никто. Навеки.

Запах крови наполняет его ноздри – тот самый аромат, сладкий, дурманящий. Точно благоухающая папайя на фруктовом прилавке в Сан-Хуане в детстве, когда сок тек по рукавам его рубашки.

Все его нутро заполняет голод. Не тот голод, который он привык испытывать, а всепоглощающая, всеобъемлющая пустота. Ноющая боль стискивает его мертвое сердце, и волна этой кровавой жажды бежит по венам. Голод пронзает его желудок, точно когти хищника, смыкающиеся на своей жертве. Гнев растет в его груди. Появляется нестерпимое желание найти что-нибудь и уничтожить. Отобрать чужую жизнь. Чтобы та заполнила пустоту внутри него. Там, где недавно плескался океан забвения, теперь бегут алые реки, и багрянец стекает, точно ливень, к его ногам, обращая его самого в дикое пламя.

«Мой город. Моя семья. Моя любовь».

«Так кто же я такой?»

Из полыхающего огнем гнева появляется имя:

«Бастьян. Меня зовут Себастьян Сен-Жермен».

Бастьян

Я лежу неподвижно, и мое тело словно парит в невесомости. Его сковала судорога. Я ощущаю себя так, будто меня заперли в темной кладовке, я не могу говорить и задыхаюсь от мысли о своем собственном глупом поступке.

Дядя предупреждал меня однажды, когда мне было всего девять лет. С моим самым близким другом, Майклом, мы украли упаковку сигар, свернутых руками пожилой леди из Гаваны, которая работала на углу между улицами Бургунди и Сен-Луис. Когда дядя Нико застукал нас курящими в аллее рядом с рестораном «Жак», он отправил Майкла домой, и его голос звучал по-кладбищенски тихо. Плохой знак.

А потом дядя запер меня в кладовке с упаковкой этих самых сигар и коробком спичек. Он сказал мне, что я не выйду, пока не выкурю все сигары до единой.

Это был последний раз, когда я курил.

Мне потребовалось несколько недель, чтобы простить дядю Нико. И несколько лет, чтобы преодолеть отвращение к запаху табака. И полжизни, чтобы понять, почему ему так важно было преподать мне этот урок.

Я пытаюсь проглотить появившийся на языке призрачный привкус желчи. Не получается.

Я знаю, что сделал дядя Никодим. Хотя мои мысли до сих пор затянуты туманом – скрыты за завесой слабости моего умирающего тела, – я знаю, что он превратил меня в одного из них. Теперь я вампир, как и мой дядя. Как и моя мать, которая приняла свою финальную смерть добровольно, когда на ее губах блестела кровь, а в руках она сжимала мертвого человека.

Теперь я бездушный сын смерти, проклятый пить кровь живых до скончания времен.

Звучит глупо даже для меня, учитывая, что я еще мальчишкой узнал о существовании подобных монстров. Точно это какая-то шутка, рассказанная старой тетушкой, которая не умеет шутить, но обожает все драматизировать. Женщиной, которая может порезаться своим бриллиантовым браслетом и будет рыдать и стонать, если хоть одна капелька крови запачкает ее шелковые юбки.

И вот я снова становлюсь голодом. С каждым мгновением во мне все меньше и меньше человеческого. Все меньше от того, кем я однажды был, и все больше от того, кем я стану навеки. Демоном, жаждущим крови, которому все мало, которого не спасти.

Слепящий гнев следует по пятам за моей жаждой, воспламеняясь, как дорожка из селитры, тянущаяся от бочки с порохом. Я понимаю, почему дядя Нико так поступил, однако мне потребуется не одна жизнь, чтобы простить его. Только самое жуткое стечение обстоятельств могло побудить его обратить последнего живого члена его смертной семьи – единственного наследника состояния Сен-Жерменов – в демона Другого мира.

Его род умер со мной, когда моя смертная жизнь оборвалась так внезапно и скоропостижно. Очевидно, такое решение стало для него последним утешением. Голос звенит у меня в голове – женский голос, эхо которого дрожит:

«Пожалуйста. Спасите его. Что я должна сказать, чтобы вы спасли его? Мы договорились?»

Когда я понимаю, кому принадлежит этот голос и что она сделала ради моего спасения, мне хочется завыть, но мой вой звенит в пустоте, где однажды была моя душа. Я не могу сейчас думать об этом.

Мой провал не позволяет думать об этом.

Достаточно уже мысли о том, что я, Себастьян Сен-Жермен, восемнадцатилетний сын попрошайки и вора, стал членом Падших. Я примкнул к роду кровососущих, к тем, кого изгнали с принадлежащих им по праву земель из Другого мира за их алчность. Существа ночи, вступившие в войну длиной в несколько столетий со своими заклятыми врагами, с Братством оборотней.

Я пытаюсь заговорить, но у меня ничего не выходит, горло сдавливает, а тяжелые веки не поднимаются. В конце концов смерть слишком могущественный противник, ее не так легко победить.

Роскошный шелк шуршит у моего уха, и воздух наполняет сладковатый аромат. Неролиевое масло и розовая вода. Парфюм Одетты Вальмонт, моей близкой подруги, невозможно спутать ни с чем. На протяжении почти что десяти лет она оберегала мою жизнь. А теперь она стала моей кровной сестрой. Вампирша, обращенная тем же создателем.

Большой палец на моей правой руке вздрагивает, когда она встает ближе. И все-таки я до сих пор не могу проронить ни слова, не могу свободно двигаться. До сих пор я заперт в своей темной кладовке, и у меня нет ничего, кроме упаковки сигар и коробка спичек, а страх все бежит по венам, и голод щиплет язык.

Одетта рядом вздыхает.

– Он начинает приходить в себя. – Она делает паузу, и горькое сожаление звучит в ее голосе. – Он сильно разозлится.

Как и всегда, Одетта права. Однако в злости есть своего рода утешение. За ней таится обещание свободы: скоро у меня будет шанс выпустить свой гнев на волю.

– И имеет на это полное право, – говорит мой дядя. – Это самый эгоистичный поступок, который я когда-либо совершал. Если ему удастся пережить превращение, он возненавидит меня… как возненавидел меня Найджел.

Найджел. Одно только имя разжигает мою ярость с новой силой. Найджел Фитцрой, он стал причиной моей внезапной смерти. Он (а также Одетта и четверо других членов вампирской семьи моего дяди) защищал меня от врагов Никодима Сен-Жермена во главе с предводителем Братства. Годами Найджел поджидал удобного случая, вынашивал планы мести вампирам, которые украли его из родного дома и сделали демоном ночи. Притворяясь верным слугой, Найджел воплотил в жизнь несколько замыслов, подстроил события, которые должны были уничтожить самое ценное, что есть у Никодима: его живого наследника.

Меня предавали и прежде, предавал и я. Так уж устроен мир, когда ты живешь среди капризных бессмертных созданий и мастеров иллюзий, кружащих поблизости, словно тех, чей талант – создавать иллюзии вокруг, кто слетается к тебе как мухи. Всего два года назад моим любимым времяпрепровождением было обманывать и обворовывать самых плачевно известных колдунов города-полумесяца, которые нечестным путем заработали свое состояние. Худшие среди них свято верили в то, что простой смертный ни за что не сможет их одурачить. Возможность переубедить их приносила мне ни с чем не сравнимое удовольствие.

Однако я никогда не предавал собственную семью. И меня никогда не предавал вампир, который поклялся защищать меня. Кто-то, кого я любил как родного брата. Воспоминания быстро мелькают в моей голове. События, образы, радостный смех, десятилетия верной службы. Мне хочется кричать и ругаться. Орать что есть силы, словно одержимый.

Увы, я слишком хорошо знаю, насколько внимательно Бог слушает молитвы проклятых.

– Я позову остальных, – бормочет Одетта. – Когда он придет в себя, пусть видит, что мы все вместе.

– Оставь его в покое, – отвечает Никодим, – ибо он еще не вышел из темной чащи леса. – Впервые я слышу беспокойство и страх в его голосе, однако эти эмоции исчезают почти сразу. – Более трети моих бессмертных детей не пережили трансформации. Многих я потерял в первый год их бессмертной юности. Все это… может не сработать.

– Все обязательно сработает, – говорит Одетта без колебаний.

– Себастьян может впасть в безумие, как это случилось с его матерью, – продолжает Никодим. – В стремлении к смерти Феломена уничтожала все на своем пути, пока нам ничего другого не осталось, как только покончить с ужасами, которые она творила.

– У Бастьяна иная судьба.

– Не будь наивной. Такая судьба вполне может ждать и его.

Одетта отвечает совершенно спокойно:

– Это риск, на который вы пошли.

– Однако все равно риск. Именно поэтому я отказал его сестре, когда несколько лет назад она просила меня обратить ее. – Он выдыхает. – И в конец концов мы все равно ее потеряли в пожаре.

– Мы не потеряем Бастьяна, как потеряли Эмили. И его судьба не будет похожа на судьбу Феломены.

– Ты говоришь с такой твердостью в голосе, мой милый оракул. – Он делает паузу. – Это твой дар предвидения наделяет тебя незыблемой уверенностью?

– Нет. Несколько лет назад я поклялась Бастьяну, что никогда не стану заглядывать в его будущее. И я сдержала обещание. Однако я доверяю своему сердцу, которое говорит мне, что надежда восторжествует. Она… просто-напросто должна.

Несмотря на кажущуюся несгибаемой веру Одетты, я ощущаю ее беспокойство. Мне жаль, что я не могу взять ее за руку, сказать что-то ободряющее. Однако я по-прежнему заперт в своих мыслях, и мой гнев затмевает все остальное. Он оседает пеплом у меня на языке, пока во мне не остается ничего, кроме жажды. Желания быть любимым. Сытым. Но больше всего на свете мне хочется уничтожить все вокруг.

Никодим долгое время молчит.

– Увидим. Его гнев будет велик, в этом нет сомнений. Себастьян никогда не хотел становиться одним из нас. Он стал свидетелем того, какой ценой дается обращение, еще когда был ребенком.

Мой дядя отлично меня знает. Его мир отнял у меня всю родню. Я думаю о своих родителях, которые погибли много лет назад, пытаясь меня защитить. Думаю о сестре, которая умерла, пытаясь меня спасти. Думаю о Селине, девчонке, которую я любил при жизни и которая меня больше не помнит.

Я никогда не предавал никого из тех, кого любил.

Однако никогда – просто большой отрезок времени, если у тебя впереди целая вечность, чтобы поразмыслить над этим.

– Но он может и поблагодарить вас за это, – говорит Одетта. – Однажды.

Дядя ничего не отвечает.

Одетта

Одетта Вальмонт наслаждалась свистящим ветром, позволяла ему запутать ее темные кудри и растрепать фалды фрака. Она наслаждалась чувством невесомости, когда смотрела на Джексон-сквер внизу, правой рукой держась за холодный металлический шпиль крыши, а левым ботинком покачивая в вечернем воздухе.

– Ох, кажется, снова остались лишь ты и я, n’est-ce pas?[3] – пошутила она, взглянув на металлический крест, нависающий над ней.

Фигура Христа глядела на Одетту свысока с молчаливой задумчивостью.

Одетта вздохнула.

– Не сердись, mon Sauveur[4]. Ты прекрасно знаешь, что я ценю твои советы превыше многих. Нечасто существу вроде меня выпадает честь считать тебя одним из лучших друзей. – Лукавая усмешка появилась на ее губах.

Вероятно, такое фамильярное обращение к Спасителю мира от демона ночи отдавало богохульством. Однако Одетта и впрямь очень нуждалась в совете – теперь как никогда прежде.

– Мне хочется верить, что ты слышишь мои молитвы, – продолжала она. – В конце концов, когда я была жива, я всегда исправно посещала воскресную мессу. – Она поднесла ухо к кресту. – Что-что? – Смех забулькал в ее бледном горле. – Mais oui, bien sur![5] Я так и думала. Ты ведь простил грешников. Конечно, ты бы встретил меня с распростертыми объятиями. – Ее взгляд наполнился теплом. – По этой причине мы и останемся навсегда друзьями, до самого плачевного конца. – Она сделала паузу, словно вслушиваясь в ответ, который предназначался лишь для ее ушей. – Ты слишком добр, – сказала затем она. – Я не стану винить тебя в грехах людей, которые исковеркали твои непорочные слова и великодушные поступки, превратив их в инструмент власти и контроля. – И снова Одетта крутанулась вокруг шпиля крыши. – Прости их, ибо они не ведают, что творят! – пропела она, зажмурив глаза. Порыв ветра ударил ей в лицо.

Одетта взглянула на мир Vieux Carre[6] далеко внизу, и ее взгляд упал на камею, прикрепленную к вороту рубашки, на кремовую брошь из слоновой кости в окружении кроваво-красных рубинов. Ее fetiche[7], который имел сразу два назначения, точно как две стороны ее жизни. Во-первых, камея служила Одетте оберегом, защищающим ее от солнечного света, а во-вторых, хранила воспоминания о далеком прошлом.

Высшее общество Нового Орлеана верило в то, что Одетта Вальмонт не представляет собой ничего, кроме беспечной юной особы, которая любит веселиться в компании своих друзей. Она просто молодая девушка, которая не любит ничего сильнее, чем порхать в центре зала в толпе людей, глядящих на нее с восхищением.

– Но кому же не нравится, когда на него обращают внимание? – произнесла Одетта в пустоту. – Уместно ли стыдить. – Теперь что же, винить меня и за такую, самую что ни на есть человеческую, эмоцию? В конце концов, красота, которой мы обладаем, создана для того, чтобы ей восхищались! – В этом заключалась одна из причин, по которой вампиры были такими опасными хищниками: их beauté inе́galе́e[8], как любила называть ее Одетта. Невероятной красотой они заманивали жертв в свои объятия, которые становились для них последними.

Однако как только восхищенные взгляды исчезали и компании друзей расходились, Одетта скидывала свои провокационные брючные костюмы. Она забиралась по задней стене собора на крышу под покровом ночи, ее руки и ноги двигались уверенно, прокладывая себе путь к верхушке величественного здания, к самому высокому из трех шпилей, а в ее жилах текла темная энергия, наполняя тело нечеловеческими силой и ловкостью. Как только она забиралась наверх, она наслаждалась каждым мгновением в тишине и одиночестве.

Одетта была благодарна за возможность остаться наедине с собой там, где лишь Спаситель наблюдает за ней.

Ей всегда казалось странным, что люди верили в то, что веселье обязательно настигает каждого на вечеринках, где гремит громкая музыка, звучит задорный смех и шампанское течет рекой. Именно эта уверенность манила людей на в праздничную толпу. Однако Одетта была уверена, что все самое интересное происходит, наоборот, в мыслях. Ее воображение обычно оказывалось куда лучше, чем реальная жизнь вокруг. Не считая некоторых важный исключений, конечно же.

Например, ее первого настоящего поцелуя. Вкус сладкой ваты на губах Мари; смертное сердце Одетты, забившееся быстрее. Их руки едва заметно задрожали, а дыхание стало чаще.

Она вновь повернулась к молодому человеку на кресте. К Сыну Божьему.

– Моя любовь считается грехом? – поинтересовалась она не дрогнув, как спрашивала уже множество раз. И снова она получила тот же самый ответ. Одетта удовлетворенно кивнула и повторила, точно мантру: – В твоем послании была скрыта любовь. И ненависть никогда не должна брать верх над любовью.

И опять ее мысли потянулись к воспоминаниям, сокрытым в дальнем уголке сознания. Одетта вспомнила, как впервые столкнулась лицом к лицу со смертью в тот день, когда ее отца увели на гильотину, когда насмешки и оскорбления следовали за ним по пятам. Как он, несмотря ни на что, надел в тот день свой накрахмаленный парик, который остался на нем, даже когда лезвие опустилось на его шею. Плеск его крови, брызнувшей на камни, который невольно вызвал воспоминание о первом убийстве, совершенном Одеттой на следующую ночь после того, как она повстречала своего создателя. Она вспомнила возбуждение, наполнившее ее, когда она осознала, что теперь в ее жилах пульсирует сила, сравнимая с властью богов.

Пальчики Одетты побелели, сжавшись на металлическом шпиле. Вопреки популярному мнению, Одетта больше не держала ни на кого зла. Ни на кровожадных мужчин и женщин, которые оставили ее сиротой без средств к существованию, ни на своих родителей, которые не смогли когда-то возразить и дать сдачи. Ни на Никодима, который выкрал Одетту из бараков, где она когда-то жила. Ни на Мари, которая разбила Одетте сердце, как это часто бывает с первой любовью.

– Благодаря всему, что со мной приключилось, я научилась любить себя еще больше, – сказала она. – И разве это не лучший подарок, который могла преподнести жизнь после всех испытаний? Получить силы любить себя сегодня больше, чем ты любил вчера.

Одетта вздернула подбородок к бархатному небу, усеянному звездами. Облака над головой плыли, точно сгустки тумана на ветру. Найджел любил говорить, что небо над Новым Орлеаном заволакивает дымкой злодеяний, совершенных жителями города. Лицемерные суждения, так симпатичные состоятельным туристам французского квартала, которые помогли Новому Орлеану стать одним из самых роскошных и богатых городов, несмотря на недавнюю войну, разразившуюся между штатами. Каждый раз, когда Найджел присаживался рядом, чтобы поделиться своей новой порцией пошлых сплетен, его акцент кокни становился еще заметнее от грязных словечек.

Что-то сдавило мертвое сердце Одетты.

На этот раз она некоторое время колебалась, прежде чем глянуть наверх, на металлический крест на периферии своего зрения.

– Знаю, знаю, у меня нет причин думать о Найджеле Фитцрое с теплотой – какими-либо теплыми чувствами, – шепнула она. – Ведь он нас предал. – Она сглотнула. – Он предал меня, – недоверчивость исказила ее лицо. – Только личико. – И только подумать: это произошло лишь вчера. Луна взошла и опустилась, а в наших жизнях столько всего изменилось навсегда – до неузнаваемости. – За одну ночь Одетта потеряла брата, с которым провела целых десять лет, потеряла из-за предательства, от которого стынет кровь. Произошедшее с трудом укладывалось в голове. Эта потеря стала для Одетты ударом, хотя она и не осмеливалась показывать свои боль и горе другим. Если она признается, это будет une erreur fatale[9], особенно в присутствии Никодима. Потерять предателя – значит ничего не потерять.

И все же…

Она плакала сегодня утром в своей комнате. Задвинула бархатные шторы на балдахине над своей кроватью и позволила смешивающимся с кровью слезам запачкать ее шелковые подушки. Никто не видел даже тени Буна сегодня. Джей вернулся незадолго до захода солнца, его черные волосы были мокрыми, а выражение лица мрачным, как никогда. Когда Гортензия вернулась в ресторан «Жак», то начала играть сюиты Баха с нечеловеческой скоростью на своей скрипке Страдивари, а ее сестра, Мэделин, все это время писала что-то в кожаной записной книжке рядом. Все обитатели Львиных чертогов горевали, каждый по-своему.

Внешне же все шло как обычно. Они обменялись вежливыми приветствиями, делали вид, что ничего необычного не произошло, и никто из них не желал озвучивать свою печаль или же вслух говорить об ужасном преступлении Найджела, последствия которого вскоре станут явью.

Так какое же преступление Найджела стало худшим из всех?

Он погубил душу Себастьяна. Проклял Бастьяна, отнял его смертную жизнь. Быть может, Найджел всех их и предал, однако Бастьяна он не просто предал, а убил. Разорвал тому горло на глазах единственной девушки, которую Бастьян любил в своей жизни.

Одетта задрожала, хотя на самом деле не чувствовала холода уже много десятков лет. Ее глаза метнулись по площади, в сторону сияющих вод реки Миссисипи и мимо поблескивающих на горизонте кораблей.

– Следует ли мне рассказать всем о том, какую роль я сама сыграла в этой подлой истории? – спросила она.

Фигура на кресте осталась задумчивой. Молчаливой.

– Наверное, ты бы сказал, что честность является лучшим решением. – Одетта заправила за ухо прядь темных волос. – Но я скорее проглочу горсть гвоздей, чем добровольно навлеку на себя гнев Никодима. Это была ошибка, искренняя ошибка, совершенная из благородных побуждений, это что-то да значит, не так ли?

И вновь ее Спаситель промолчал, не дав Одетте ответа.

Всего за несколько часов до смерти Бастьяна Одетта позволила ему уйти одному, прекрасно понимая, что убийца следует за ним по пятам. Она даже помогла ему тем, что отвлекла своих бессмертных сородичей, чтобы те не помешали Бастьяну найти Селину, чья безопасность оказалась под угрозой всего несколькими минутами ранее.

Следует ли ей признаться во всем?

Что сделает с ней Никодим, когда узнает?

Последнему вампиру, который осмелился встать на пути у Никодима, вырвали клыки.

Одетта сглотнула. Такая судьба необязательно хуже смерти, однако перспектива не вдохновляет на честность. Не то чтобы она боялась боли, даже мысль о смерти, финальной и необратимой, не пугала Одетту. Она своими глазами видела, как создаются и рушатся империи, она танцевала с дофином[10] в свете полной луны.

Ее история была достойна того, чтобы быть рассказанной.

– Просто… ну, мне нравится, как я сейчас выгляжу, и к черту все! – Ей нравился свой элегантный носик и лукавая улыбка. А если у нее не будет клыков, наверняка это скажется на внешнем виде. – Полагаю, по крайней мере не умру от голода, – задумалась она. – В конце концов, это ведь дар моей семье, помимо всех прочих.

И если чревоугодие и тщеславие делали ее злой, tant pis[11]. Ей присваивали эпитеты и похуже, присваивали их существа куда хуже.

Одетта закружилась вокруг металлического шпиля, и крест с распятием заскрипел под напором ее тела. В тени улиц внизу танцевали огоньки газовых ламп. Обостренное вампирское обоняние Одетты наполнило ее нос ароматом весеннего вечера Нового Орлеана. Сладковатые цветы, резкое железо, соленый ветер. Бьющиеся сердца. Ржание лошадей, стук их подков по выложенным брусчаткой мостовым.

Вся эта темная красота вокруг, созревшая специально для нее.

Жалобный вздох сорвался с губ Одетты. Не следовало ей позволять Бастьяну уходить одному, даже несмотря на то, что жизнь Селины была под угрозой. Одетта ведь не глупа. Она прекрасно знает, что туда, где течет кровь, всегда приходит и смерть. Просто Одетта позволила чувствам на мгновение взять верх над рассудком.

Ни за что больше.

Многие годы Одетта избегала применять свой особый дар, который был необычным даже среди ее бессмертных сородичей. Она обладала способностью видеть фрагменты будущего других; прикоснуться к коже человека было достаточно, чтобы приподнять на миг завесу тайны. Она избегала своего дара, потому что очень часто видела неприятности и несчастья тех, кто спешил испытать свое любопытство.

Точно так Одетта увидела несчастье, когда Селина Руссо попросила взглянуть на ее будущее в день их встречи.

Опыт научил Одетту, что ее попытки предупредить человека о грядущей опасности не самый лучший способ завязать дружбу. Часто человек начинал спрашивать, как он может избежать подобного развития событий. Но сколько бы Одетта ни пыталась объяснить, что ее дар не работает таким образом – что она не может сотворить чудо, – люди продолжали требовать от нее найти решение своих проблем. Дважды ее чуть не избили, угрожали покалечить, один раз размахивали ножом перед ее лицом, а в другой – тыкали револьвером ей в грудь.

Какая дерзость!

Она изогнула губы в горькой, кривой улыбке. Те два глупца встретили судьбу, достойную своей дурости. Джей, известный в узких кругах как ассасин их La Cour des Lions[12], помог тогда Одетте – напал на мужчин в ночной тьме. Он мучил их много часов, сделал все, чтобы их последний час на земле был пропитан страхом.

– И они даже не подозревали, что именно я стала идейным вдохновителем их скоропостижной кончины, – пробормотала Одетта.

Конечно, знать, что что-то нехорошее вот-вот должно произойти в судьбе человека, удобно только в теории. Но что, если это относится к кому-то, кого Одетта любит? Bien sur[13], она могла бы оттолкнуть друга с дороги, если бы карета с испуганной лошадью неслась им навстречу. Однако редко все было так просто.

По этой и многим другим причинам Одетта соврала, когда увидела будущее Селины. Селина и впрямь станет укротительницей зверей, как и увидела Одетта. Однако Одетта никогда не забудет тихие слова, что последовали потом, нашептанные ей на ухо, как опасный секрет:

«Один должен умереть, чтобы другой смог жить».

Putain de merde[14]. Еще одно бессмысленное предсказание, из тех что Одетта ненавидела больше всего в своей бессмертной жизни. Они всегда оказывались непростительно расплывчатыми. Почему нельзя было прямо сказать, что все это значит? «Этот connard[15] соберется убивать вот этого connard в определенное время в определенном месте. Вот как ты можешь уберечь их от подобной участи. Allons-y![16]» Неужели Одетта просит слишком многого?

И к кому это предсказание относилось? К Селине и Бастьяну? Или к Селине и кому-то еще? Невозможно сказать наверняка. Поэтому Одетта решила, уж лучше им жить, ничего не подозревая о своем будущем.

Однако это решение Одетты изменилось прошлой ночью. Несмотря на то что происходящее приносит ей боль, она сделает все, чтобы помочь тем, кого любит, избежать катастрофы.

Одетта уверенно вскинула брови, а затем посмотрела на своего безмолвного стражника и произнесла.

– Я сделаю все правильно, – поклялась она. – И не только ради Бастьяна. Но и ради себя.

Поражения не были Одетте к лицу.

Она крепко сжала металлический шпиль соборной башни.

– C’est assez[17], – сказала она. Пришло время сделать то, что Одетта создана делать. Пришло время утолить голод – нужно успеть до того, как очнется Бастьян, ибо Никодиму понадобятся все его дети на пике своих сил, когда настанет тот самый час.

Пока она могла только гадать о том, каким новорожденным вампиром станет Бастьян. С ним сложно было справиться даже тогда, когда он был всего лишь мальчишкой. Характер у него всегда был взрывным, он любил решать разногласия кулаками, а не словами. Из-за своей несдержанности он лишился места в военной академии в Вест-Пойнте, а ведь Никодим трудился много лет, чтобы Бастьян получил его. В конце концов у сына квартерона[18] и тианки[19] не было достойной родословной для такого статусного учреждения.

Никодим полагал, что если Бастьян перенесет трансформацию и выживет, он станет самым сильным из всех его детей, просто потому что в их жилах текла одна кровь, как при жизни, так и в бессмертии. Общая кровь была сродни броску монеты. Иногда из смертного праха рождался великолепный и могущественный бессмертный.

А в ином случае?

Потеря рассудка и неконтролируемая жажда крови, как это было с Владом Цепешем. Или с графиней Елизаветой Батори, которая купалась в крови своих жертв. Или как с Кэто Данзо, который парил по небу на огромных крыльях, точно летучая мышь, и нападал на несчастных.

Одетте хотелось верить, что ничего подобного не случится с Бастьяном. Может, у него появится любовь к чтению, как у Мэделин? Или страсть к различного рода наслаждениям, как у Гортензии? Он станет угрюмым, как Джей, или любителем злых шуток, как Бун?

– Assez[20], – заявила она небесам.

Взгляд Одетты снова скользнул вниз, к Джексон-сквер, и ее глаза пробежали по соседним улочкам, ища одинокие фигуры, блуждающие в потемках. Ее внимание наконец привлек кто-то, шагающий мимо газовых ламп вдоль улицы Шартр.

Больше не раздумывая, Одетта распрощалась со Спасителем и отпустила металлический шпиль. Она закрыла глаза, пока летела вниз, наслаждаясь потоками прохладного воздуха и ветра, свистящего в ушах. В тот самый момент, когда она почти достигла земли, ее тело инстинктивно сгруппировалось и она перекатилась по тротуару в кувырке. Она опустилась с едва различимым, приглушенным звуком и поднялась на ноги за считаные доли секунды. Выпрямившись, она огляделась, а потом сунула руки в карманы штанов. Напевая себе под нос, Одетта прогулочным шагом двинулась вдоль улицы, в темный переулок, известный местным как Пиратская аллея. Слова «La Marseillaise»[21] украсили ночное небо над Одеттой, а стук ее сапог разнесся эхом во мраке.

– Allons! Enfants de la Patrie[22], – мягко напевала Одетта.

Она скользнула мимо железных решеток забора, возле которого Жан Лафит[23] продавал награбленное в начале столетия. Темное витражное стекло поблескивало на периферии зрения Одетты. Одетта готова была поклясться, что видит там, в церкви, призрака Отца Антуана[24], покачивающего своей кадильницей[25], дымок из которой вился вокруг него. Или быть может, это было привидение монаха, которых жил под этой изысканной крышей столетие назад и любил воспевать Кирие[26] во время вечерних бурь.

– Le jour de gloire est arrivé[27], – продолжала напевать она.

Жуткие истории об аллее, населенной призраками, живущими в самом сердце французского квартала, всегда завораживали Одетту. Как и бесчисленные рассказы об этих великолепных землях, известных под именем Америка, они часто скрывали за собой самые темные моменты истории. В случае с Новым Орлеаном истории эти скрывали в себе несколько сотен лет, которые портовый город провел под знаменем работорговли. Они шептали о смертях, о которых не принято говорить, смертях тех, кто жил, и дышал, и любил на этих изогнутых серпом, точно полумесяц, землях еще до того, как конкистадоры приплыли в местные бухты и водрузили здесь свои флаги.

Бурлящая от гнева и злости тьма. Движущиеся тени, проступающие под тонким слоем сияющей роскоши.

Одетта повторила следующую строку песни дважды, ее голос звенел, как колокольчик.

– L’etendard sanglant est leve[28]! – она обогнула угол и ускорила шаг, устремившись в сторону высокой фигуры, которая шагала недалеко впереди.

Когда молодая женщина услышала размеренные шаги Одетты за спиной, она замерла и наклонила голову – кожа на ее виске блеснула, точно серебро, в свете мерцающих газовых фонарей. Затем она снова выпрямилась, и ее элегантная дамская шляпка устремилась к небу, точно девушка молилась Богу.

«Глупость смертных, – подумала Одетта. – Твой Бог тебе теперь не поможет».

И дело заключалось вовсе не в том, что Одетта находила веру глупостью. Напротив, она считала Христа одним из своих лучших друзей. Кроме того, надежда – это несгибаемая сила.

Просто не настолько несгибаемая, как Одетта Вальмонт. Не в случае этой девушки. Не этой ночью.

Она дождалась, пока девушка снова зашагает, и устремилась следом за ней по пятам. Многие вампиры предпочитали растягивать время своей охоты, оттягивая атаку до последнего, чтобы страх пропитал кровь их жертвы. Чтобы та начала тяжело дышать, запинаться и умолять о пощаде. Бун обожал подобные игры. Однако охота была его промыслом. Одетта же никогда не относила себя к числу подобного рода бессмертных.

Вместо этого она просто огляделась, чтобы убедиться, что они с этой девушкой по-прежнему одни в темноте. И еще до того, как та успела моргнуть, Одетта метнулась вперед и схватила девушку сзади, зажав ей рот одной рукой и увлекая в узкую аллею.

Одетта подняла ее за подбородок, чтобы встретить ее взгляд.

– Не бойся, – шепнула она, позволяя своему темному дару наделить эти слова успокаивающей магией. Испуганный взгляд девушки стал чуть более расслабленным. – Обещаю, ты ничего не вспомнишь, – проворковала Одетта, крепче сжимая ее.

– Кто… кто вы такая? – выдохнула девушка.

– А кто ты такая?

Ресницы девушки затрепетали, точно она была готова вот-вот уснуть.

– Франсин, – сказала она. – Франсин Хофштадтер.

– Bonsoir[29], Франсин Хофштадтер. – Рука Одетты соскользнула с губ Франсин, чтобы погладить ее по щеке. Она замерла на миг, чтобы заглянуть в карие глаза той. – Ты напоминаешь мне мою мать, прекрасная Франсин.

– Как ее зовут?

Слабая улыбка тронула губы Одетты.

– Луиз д’Арманьяк.

– Какое чудесное имя, – засыпая, пробормотала Франсин. – Какое чудесное… точно как и ваше.

– Она была графиней.

– А вы тоже графиня?

– Наверное. Быть может, я могла бы ей быть. – Одетта постучала указательным пальцем по подбородку Франсин. – Но моя мать, скорее всего, воспротивилась бы этому. Она ни за что не отдала бы свой титул, не без борьбы, по крайней мере. Можно даже сказать, она… она потеряла голову из-за этого титула.

– Я… сочувствую, – сказала Франсин, ее тело обмякло в объятиях Одетты. – Кажется, мать не любила вас так, как полагается любить матери.

– О, еще как любила. В этом я вполне уверена. – В голосе Одетты проскользнули нотки веселья. – Просто себя она любила куда больше. Но за это я не держу на нее зла. Моя мать стала для меня героем. До самого своего плачевного конца она была верна своим принципам.

– Но как она могла любить себя больше, если у нее была такая дочь, как вы? Это неправильно. – Франсин повторила движение Одетты, нежно положив руку ей на щеку. – Хотелось бы мне иметь дочку. Я бы любила ее. Я бы любила вас. – Она улыбнулась, и ее глаза заблестели, наполняясь слезами. – Быть может… я люблю вас.

– Кто же меня не любит, ma chérie?[30] – Одетта переплела пальцы Франсин со своими и поднесла обе ладони к своим губам. – Я тоже люблю тебя, – шепнула она, оставляя свое дыхание на пахнущей ванилью коже Франсин.

Прежде чем Франсин успела моргнуть, Одетта вонзила свои клыки в нежную плоть на ее запястье. Вздох прорезал ночной воздух, однако Франсин не сопротивлялась. Ее тело, наоборот, стало послушным. Опасно податливым. Одетта вдохнула через нос, всасывая новую порцию крови. Ее глаза закрылись. Картинки замелькали в ее сознании. Воспоминания Франсин. Вся ее история, раскрашенная бесчисленным количеством воспоминаний, которые – как отлично известно Одетте – не мог увидеть и прочесть почти никто, даже среди самых талантливых смертных.

Люди обычно вспоминают события не так, как они происходили на самом деле, они вспоминают вещи такими, какими хотят их видеть.

Воспоминание о дне рождения, когда Франсин была еще девочкой, сладкое пралине из торта перепачкало ее губы. Смерть любимой бабушки, Франсин следует за похоронной каретой вдоль улицы Гарден Дистрикт, кружевной зонтик в ее руках отбрасывает на землю узорчатые тени. Свадьба с юношей, которого она считала своим суженым. А несколько лет спустя этот мужчина разбил ее веру вдребезги.

В этом водовороте Одетта видела и отрывки возможного будущего. Сына, который навещает Франсин каждое Рождество вместе со своей супругой, которой хочется быть где угодно, но не с ними. Мужа, который умер, схватившись за грудь, думая о десятилетиях, прожитых в сожалениях.

Все это разбивало сердце Одетты – то, что от него осталось. Жизнь, которая однажды казалась столь многообещающей…

Однако все это неважно. Судьба этой женщины не ее забота.

В конце концов Франсин ведь остается главной героиней своей истории. Все так, как должно быть. Каждый смертный должен быть героем собственной сказки.

Однако даже лучшие герои не без изъяна. И даже лучшие из смертных никогда не забывают об этом.

Одетта сделала новый большой глоток, позволяя Франсин откинуться назад в ее объятиях, словно любовница на пике наслаждения.

В отличие от дара Одетты видеть будущее, способность заглядывать в жизнь своей жертвы принадлежала всем кровососущим. По этой причине Одетта никогда не пила кровь мужчин: погружение в мысли жертвы всегда было для нее чем-то очень личным. Однажды, будучи еще новорожденным вампиром, она решила выпить кровь мужчины, который убивал других ради забавы. Она полагала, что это будет заслуженной расплатой, если он встретит в ней достойного соперника.

Однако его воспоминания оказались слишком жестокими. Он наслаждался преступлениями, которые совершал. Картинки, что промелькнули тогда перед глазами Одетты, сдавили ей горло, удушая, сжигая ее изнутри.

В ту ночь она поклялась себе, что никогда больше не заглянет в мужское сознание.

Мужчины были худшими из возможных героев. Полными изъянов, которые они отказываются в себе замечать.

В ту самую секунду, когда Одетта почувствовала, что пульс Франсин замедляется, она отпустила ее. Не нужна ей смерть Франсин в своих воспоминаниях. Многие вампиры теряли рассудок, когда их мысли соприкасались с тьмой, что царствует между мирами.

Одетта лениво облизала губы. Затем она прижала большой палец к проколам на запястье Франсин, дожидаясь, пока кровь остановится.

– Как только мы расстанемся, – сказала она, – ты забудешь сегодняшнюю ночь. Я никогда не буду причиной твоих ночных кошмаров. Ты вернешься домой и завтра будешь отдыхать, ибо кто-то тебя укусил, и у тебя кружится голова. Попроси родных приготовить тебе стейк со шпинатом. – Одетта заботливо подогнула рукав, скрывая рану на руке Франсин. – Если будешь бродить по этим улицам одна вечерами, ходи с высоко поднятой головой, даже если тебе кажется, что смерть поджидает за каждым углом. – Ее ухмылка стала похожей на опасный изгиб острого ножа. – Только так и стоит жить, прекрасная Франсин.

Франсин кивнула.

– Вы ангел, моя дорогая. – Слезы выступили у нее на глазах. – И я ни за что не смогу вас забыть.

– Я не ангел. Ангелы скучны. Дьявол куда соблазнительнее.

– Вы точно ангел, – настаивала Франсин. – Самое прекрасное создание, которое я когда-либо встречала. – Когда Одетта отпустила ее, Франсин крепко схватила ее за руку, не желая отпускать. Слезы потекли по ее щекам, и смущение собралось морщинками на лбу. – Пожалуйста, – сказала она, – возьмите меня с собой.

– Туда, куда иду я, ты пойти не можешь.

– Могу, если вы возьмете меня с собой. Если сделаете меня ангелом, как вы.

Одетта наклонила голову, и раздумья прекрасного существа, которым она являлась сейчас, сражались с убеждениями, которые она носила в себе, будучи еще смертной девчонкой. В ее руках теперь была власть даровать жизнь. И власть отнимать жизнь.

Наслаждаться этим. Медленно.

Франсин улыбнулась Одетте, но ее взгляд дрожал, а пальцы все еще сжимали рукав ее рубашки.

– Пожалуйста, ангел. Пожалуйста. Не оставляйте меня одну во мраке.

– Я уже сказала тебе, ma chérie. – Свободной рукой Одетта опять погладила Франсин по щеке. – Я не ангел. – И с этими словами она сломала Франсин шею.

Она ощутила, как хрупкая кость ломается в ее нечеловечески сильных руках. Тело Франсин обмякло и опустилось безжизненной массой на брусчатку у Одетты под ногами.

Одетта стояла неподвижно еще какое-то время. Ждала, желая узнать, покарает ли ее Бог Франсин. В конце концов, Одетта заслуживала его наказания. Она могла оправдывать свои действия как угодно, как пожелает – могла бы сказать, что спасла Франсин от разочарований, что ждали ее в безрадостном будущем; могла бы сказать, что поступила так из доброты. В каком-то смысле она даже проявила милосердие.

Однако кто она такая, чтобы предлагать кому-то свое милосердие?

Одетта все ждала, глядя на луну, морщась при взгляде на длинную тень, падающую на нее с крыши собора. Никакого дождя из огня и серы не обрушилось на нее. Все осталось таким, каким было всегда. Жизнь и смерть в одном дыхании.

– Прости меня, ma chérie, – прошептала Одетта. – Ты заслуживала большего. – Она взглянула себе под ноги, позволяя чувству вины окатить ее волной с головы до кончиков пальцев и раствориться в трещинах между камнями мостовой. То, что она совершила, украв чужую жизнь, – было неправильно. Одетта это знала.

Просто… порой она так уставала от тщетных стараний быть хорошей.

Вздохнув, Одетта двинулась прочь, сунув руки в карманы.

– Ils viennent jusque dans vos bras, – пела она, и ее голос наполняла сладкая грусть, – egorger vos fils, vos compagnes![31] – Эхо «Марсельезы» взмывало вверх, смешиваясь с мороком бесконечных преступлений Одетты.

Бастьян

Мальчишкой я часто мечтал о том, что стану героем, вроде тех персонажей из моих любимых историй. Д’Артаньян, присоединившийся к мушкетерам, неустрашимый перед лицом опасности. Царь Леонид и его триста спартанцев, неколебимые вопреки тому, что шансы на победу в битве у них совсем невелики. Одиссей и его грандиозное путешествие, его сражения с мифическими чудовищами и спасение невинных девушек.

А потом я узнал о том, что сам живу среди чудовищ. И узнал о том, что подобные истории часто пишутся вовсе не героями, а теми, кто остается жить после них, у кого есть возможность рассказать эту сказку. Возможно, не так уж много хорошего можно было сказать о д’Артаньяне. Разве не удача его обычно спасала?

«Удачу вовсе нельзя назвать умением, заработанным упорным трудом и навыком», – твердил мне снова и снова дядя Нико, когда я жаловался на то, что ненавижу бесконечную армейскую муштру, постоянные тренировки, стрельбу из лука, верховую езду и время, проводимое за оттачиванием всех прочих талантов, которыми полагается обладать так называемому джентльмену.

Может, мне стоило выбрать в качестве образца для подражания Атоса, хранителя тайн. Или Арамиса, влюбленного в жизнь. Или леди Винтер, хитроумную шпионку.

В конце концов истории о чудовищах всегда самые интересные.

Вздрогнув, я наконец открываю глаза. Пылинки плывут в воздухе надо мной, кружась в янтарном свете единственной зажженной свечи. Мгновение я просто наблюдаю, как пылинки танцуют в пространстве, изучая каждую из них, разглядывая форму. Они напоминают мне звезды на бескрайнем небосводе.

«Бесконечность поражает нас, потому что позволяет нам верить, что все в мире возможно. Что истинная любовь может длиться вечно».

Селина сказала мне эти слова в ту самую ночь, когда я впервые осознал, что испытываю к ней чувства. Когда понял, что это уже не просто влечение к ее красоте, которая манит, как манит берег прилив. Нет, в тот момент все стало куда сложнее и запутаннее. Появилось ощущение спокойствия в ее присутствии. Ощущение взаимопонимания. Своего рода одержимость.

Я наблюдал, как она танцевала кадриль во время карнавала. Не потребовалось много времени, чтобы мелодия ее полностью захватила – музыка на это способна. Она танцевала невпопад, не туда ставила ноги, но ей было все равно. Этим танцем она застала меня врасплох – и не только из-за того, как она выглядела. Дело было в том, как она меняла людей вокруг: ее улыбка словно озаряла танцующих с ней, заставляла и мужчин, и женщин, кружащих рядом, смеяться и радоваться, забывая о невзгодах.

На мгновение я потерял тогда счет времени и забыл, где нахожусь, видел только ее, точно одинокую свечу в темной комнате. Однако за ее обворожительной улыбкой я заметил нечто еще, нечто большее. Целый мир, полный секретов, скрытых за гипнотическими зелеными глазами.

Я был мальчишкой с собственными тайнами, и давняя боль проснулась в моей груди. В тот самый момент я понял, как сильно хочу поделиться с ней правдой. И неважно, что и моя, и ее правда, вероятно, кишат чудовищами. Неделю спустя слово «любовь» поселилось в моих мыслях, отказываясь их покидать. Я его игнорировал. Я считал себя слишком уставшим от этого мира, чтобы попасться в капкан глупой юношеской любви.

Как же я был не прав. И моя ошибка обратилась катастрофой.

Однако теперь все это не имеет значения. Ибо наша история вовсе не о любви.

Боль, сдавившая мое мертвое сердце, подступает к горлу.

«С меня хватит».

Я ощущаю присутствие Туссена еще до того, как он ощущает мое присутствие. Все мое тело напрягается, точно готовясь к прыжку. Огромный бирманский питон, извиваясь, скользит по дереву и пробирается мимо моих ног к голове. Я наблюдаю за ним с того места на столе, куда меня положила моя семья, точно для поминального обряда. Его раздвоенный язык мечется, пробуя воздух на вкус, а желтые глаза прикрыты в нерешительности. Туссен замирает у меня на груди, его голова останавливается передо мной. Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Два хищника, оценивающие один другого, которые не могут решить, стоит ли нападать.

Через мгновение Туссен вздыхает, сдаваясь, а затем скользит вниз по моему плечу, его хвост тянется по мне следом, и чешуйки поблескивают, отбрасывая тени на мой бежевый жилет, измазанный кровью. Я всегда считал, что змеи наделены даром предвидения, что они являются теми созданиями, которые знают все и обо всем, которые беззаботно живут в пространстве между мирами живых и мертвых.

По крайней мере мой наделенный даром предвидения домашний любимец смирился с печальным поворотом моей судьбы.

Я сажусь, но каждое мое движение мелькает у меня перед глазами. Нечеловеческая скорость. Я бы испугался, если бы не знал, чего стоит ожидать, и не видел прежде, как быстро и грациозно передвигаются бессмертные создания. В следующую секунду я сжимаю пламя одинокой свечи между двумя пальцами, надеясь почувствовать тепло огня.

Ничего не чувствую. Нет даже отголоска боли. И мне совсем не нужно времени, чтобы привыкнуть к воцарившемуся вокруг мраку. Без света – сквозь слои теней – я вижу каждую деталь того, что меня окружает, даже золотистые узоры на обоях и шестнадцать сияющих рубинов в камее на брошке Одетты. Вижу каждый локон черных волос своего дяди и все сорок восемь медных шурупов, скрепляющих деревянный стол подо мной.

Отвращение захлестывает меня, когда правда опускается мне на плечи, точно чугунная цепь. Я больше не живой человек. Я демон, проклятый вечно бродить в потемках. И я ничего не могу сделать, чтобы изменить это жуткое новое положение вещей. Не могу пропеть молитву. Не могу совершить подвиг. Не могу заключить сделку.

Полагаю, мне всегда была уготована такая судьба.

Мой дядя прочищает горло и делает шаг вперед.

При виде семерых опасных созданий темного мира, собравшихся полукругом вокруг меня, мне следует испугаться (подобное должно пугать и смертных и бессмертных), однако я совершенно спокоен, мне хочется лишь получше рассмотреть бессмертных собратьев своими новыми глазами вампира.

Одетта Вальмонт, у нее темные волосы и черные глаза, она внимательно следит за мной, и выражение ее лица напряженное. Она одета в мужской костюм, шелковый шарф свободно болтается вокруг шеи, и ее fetiche висит под подбородком. На первый взгляд она кажется девушкой не старше двадцати лет с обворожительным личиком, способным обмануть даже дьявола.

Однако ее внешность обманчива.

Гнев пронзает мои вены, и последние остатки спокойствия растворяются, точно дым на ветру, при встрече с этим гневом. Если Одетта хоть каплю догадывалась о том, что меня ждет, и специально скрыла от меня, она за это заплатит. Она уже поступала подобным образом, совершила глупую попытку вернуть меня на путь, который считала для меня правильным. Как будто ей судить, как будто она имеет право назначать себя судьей и палачом.

Прежде чем злость берет верх и я готов броситься на Одетту, я заставляю себя взглянуть сквозь нее, заставляю себя успокоиться.

Шин Джейяк, самый талантливый из наемных убийц Никодима, маячит во тьме за спиной Одетты. Второй из обращенных Никодимом вампиров, Джей орудовал в ночи в период расцвета Чосонской династии в Корее. Ему нет равных в искусстве владения холодным оружием и в ловкости рук, он вампир с любовью к острым лезвиям всех форм и размеров. Когда я был маленьким, он пугал меня больше всего, он, казалось, заполнял собой все пространство, мне внушали ужас бесчисленные шрамы, украшающие его мертвенно-бледную кожу, он так ни разу и не рассказал мне их историю целиком.

– Добро пожаловать в вечность, брат, – раздается другой голос, в словах едва уловимо проскальзывает каролинский[32] акцент. Смуглый Бун Рейвнел упирается плечом в затянутую дамастной материей стену и беззаботно ухмыляется мне, харизма наполняет каждое его движение. Однако за этим ангельским личиком скрывается безжалостный боец с острым, как у акулы, чутьем и зрением, как у ястреба, благодаря которому он может найти свою жертву где угодно. Пятьдесят лет назад Одетта окрестила его Адским Гончим (по многим причинам). И, учитывая все вышесказанное, имя подошло идеально.

Справа от Никодима стоит Мэделин Деморни, ее кожа и глаза имеют цвет тикового дерева, а выражение лица точно высечено из кварца. Первая из бессмертных детей моего дяди, Мэделин – та, к кому Никодим обращается за советом в первую очередь, до всех прочих. За последнюю сотню лет она стала равной ему во многих вещах, однако я ни за что не осмелюсь обратить эту мысль в слова при дяде. Увы, я почти ничего не знаю о прежней жизни Мэделин, которую она провела на берегах Cоte d’Ivoire[33], кроме того факта, что она умоляла Никодима обратить и ее младшую сестру, Гортензию, в обмен на вечную верность. А еще я знаю, что одна из ее величайших страстей (помимо любви к своей семье) – чтение, за страницами хорошей книги она может провести много часов подряд.

Гортензия Деморни нежится в обитом бархатом кресле, крутя локон своих длинных, густых, точно львиная грива, волос. В чертах ее лица светится веселье, и лукавая искра мечется в темно-серых глазах. На ней полупрозрачное платье такого же оттенка, как ее кожа. Среди всех бессмертных детей Никодима Гортензия наслаждается бессмертием больше других. Любительница искусства, она обожает проводить свободное время в личной театральной ложе Никодима в Theаtre de l’Opéra[34] (одним лишь своим присутствием создавая скандалы в белокожем высшем обществе Нового Орлеана), чтобы позже пробовать на вкус лучших музыкантов города. Больше всего ей нравятся виолончелисты. «Их песни точно сахарная вата», – часто говорит она.

Лишь один из бессмертных не входит в этот тайный круг. И хотя это не сразу заметно – ведь в его ореховых глаза тоже горит едва уловимая нечеловеческая искра жажды, а его темная кожа так же приглушенно сияет, – но Арджун Десай не вампир. Он прибыл в Новый Орлеан только в прошлом году по просьбе Джея. Получившему образование барристера под эгидой британской короны Арджуну отказали в просьбе присоединиться к профессии из-за его родословной. Родившийся девятнадцать лет назад в Махараштре, штате центральной Индии, Арджун был этириалом – сыном смертного мужчины и феи-охотницы из Сильван Уайль. Еще одно создание, которому под силу перешагнуть завесу между мирами. Его прибытие в город-полумесяц решило сразу две проблемы: моему дяде, поскольку он имел интересы в отельном бизнесе Нового Орлеана, необходим был юрист с определенным набором навыков, однако Падшим запрещено было приводить новых вампиров в город, согласно договору о перемирии с Братством, заключенному десять лет назад. Меньше чем через год Арджун зарекомендовал себя как истинный член Львиных чертогов.

И вот все они стоят передо мной, прибывшие из разных частей света и со всех жизненных дорог. Каждый хищник получил свой титул по праву. Двое моих кровных братьев, три кровных сестры и один фейри-полукровка.

Лишь долговязый Найджел Фитцрой, вампир, виновный в моей скоропостижной кончине, остается за пределами этой жуткой, но живописной картины.

Ненависть кружится вихрем внутри меня. Я сглатываю, но вены жжет изнутри, и зубы скрипят, а скрип отдается эхом по черепу. Все вокруг становится ярче и четче, точно луч света внезапно направили на погруженную во мрак комнату.

И это совсем не приятное чувство, однако мне хочется в нем раствориться – забыть о других чувствах и здравом рассудке, не беспокоиться ни о чем, кроме жажды разрушения. Есть некая свобода в подобном чувстве. Простота в отсутствии причин.

Поведя плечами, я делаю вдох, который мне совсем не нужен. А когда еще раз пробегаю глазами по помещению, мой взгляд замирает на дяде, его золотистые радужки блестят во мраке, как у пантеры.

Никодим внимательно изучает меня, его лицо неподвижно, словно высеченное из мрамора. Один-единственный вьющийся локон черных, как у дьявола, волос упал ему на лоб.

– Себастьян, – говорит он. – Ты знаешь, кто я? – Он разглядывает меня, как будто я один из крылатых экспонатов в его коллекции. Как будто я бабочка с радужными полосками на крыльях и длинной иголкой, воткнутой в брюшко.

И снова гнев вспыхивает в моей груди.

– Неужели вы и правда беспокоитесь, что я могу вас забыть, Monsieur le Comte?[35]? – Я ожидаю, что мой голос будет звучать сдавленно или грубо из-за того, что я долго молчал, однако темная магия придает гладкости его шероховатостям, словно это и не голос человека вовсе, а сладкая для слуха мелодия.

Никакого облегчения не появляется в глазах или выражении лица Никодима, несмотря на явное доказательство того, что я пережил обращение.

– Была такая вероятность. Ты был опасно близок к смерти, когда я начал тебя обращать. – Он делает паузу. – К тому же никогда не знаешь, чего ожидать, когда смешиваешь смертную кровь с кровью своего бессмертного предка, но ты и сам это отлично знаешь.

Да, я знаю. Я моргаю, чтобы избавиться от пробудившегося в голове воспоминания о моей матери, которая сошла с ума после такого же обращения. Она оказалась отравлена горем. Ею завладела жажда возвратиться в человеческую форму. Я ничего не отвечаю. Эти воспоминания сейчас ничем мне не помогут, станет только хуже, они лишь подольют масла в огонь моей злости.

– Как ты себя чувствуешь? – Никодим делает шаг вперед. Все в его облике, от зачесанных волос до начищенных туфель, кричит о его благородной натуре. О благородстве, которое вдохновляло меня, когда я был мальчишкой. Однако в его вопросе звучит странная неуверенность.

Но ведь мой дядя не из тех, кто поддается сомнениям.

Интересно. Не желая показывать ему, что я и сам озадачен, я говорю первое, что приходит на ум:

– Я чувствую себя сильным.

Жду, что мои братья и сестры начнут смеяться над банальностью моего ответа.

– Ты не… не злишься? – Голос Одетты звучит заботливо. – Знаю, не этого ты хотел…

– Нет, – лгу ей я, даже не задумываясь. – Я не злюсь.

И снова полная тишина.

Мэделин бросается ко мне, однако тут же замирает, точно придя в себя, и выставляет руки ладонями вверх, будто говоря, что хочет меня успокоить.

– У тебя есть какие-нибудь вопросы? – начинает она. – Тебе что-нибудь нужно? Il y a des moments oú…[36]

– Думаю, я в общих чертах понимаю концепцию, Мэделин. – Я подавляю – Подавляю в себе новую волну негодования, и горькая усмешка трогает губы. – тут же просится наружу. – Пей кровь и живи вечно. – Я одариваю свою бессмертную семью кривой улыбкой, а затем начинаю поправлять запонки.

– Прекрати это, – говорит Джей. Его голос пронзает темноту, как предупредительный выстрел.

Мэделин сердито косится на Джея, пытаясь тем самым заставить его замолчать.

Однако это не беспокоит Джея. Он не пытается извиниться.

– Будь злым, – продолжает он. – Будь печальным. Будь каким угодно, только не таким.

Я изгибаю бровь в молчаливом вопросе.

– Испуганным, – объясняет Джей. – Ты напуган настолько, что можно ножом разрезать эту густую вуаль. Порезать на ленточки. – Он указывает подбородком на Одетту. – И она бы носила эти ленты в своих волосах.

Я сглатываю, силясь сохранить свою непринужденную улыбку, и раздумываю, стоит ли броситься сейчас на Джея.

Он тут же отвечает на мою немую угрозу. Словно призрак, Джей приближается ко мне, подол его плаща вьется у него за спиной. Он вынимает два кинжала из спрятанных под одеждой ножен и крутит один в руке, как бы давая понять, что он не боится, бросая мне вызов.

Я встаю и выпрямляюсь, мои руки сжимаются в кулаки, огонь продолжает жечь изнутри.

Он победит. В этом у меня нет сомнений. Однако это не означает, что я готов поджать хвост и броситься прочь. Я буду нападать снова и снова, пока ему не останется ничего, кроме как разрубить меня на кусочки. Может, если рана окажется достаточно глубокой, я найду в ней то, что осталось от моей человечности. Или, быть может, я просто сдамся под тяжестью истины очередного дядиного урока: уничтожь или будь уничтоженным.

Испуганным? Джей думает, что я боюсь? Что ж, давайте посмотрим, что такое настоящий страх.

И как раз в тот момент, когда я собираюсь претворить слова в действия, мой дядя хлопает в ладоши, точно судья, который стучит молотком, вынося приговор. Я чуть не начинаю смеяться, ибо Le Comte de Saint Germain[37] может быть кем угодно, но никак не тем джентльменом, роль которого он играет перед миром смертных.

Никодим известен во всех кругах Другого мира, как известны и его богатство, и его влияние, и – его жестокость. Он присутствовал при событиях еще тех далеких времен начала истории, когда вампиры и оборотни обитали в замках, вырезанных изо льда, в глубоких лесах вечной ночи. Тогда вампиры и волки жили вместе со своими собратьями фейри, как боги на вершине Олимпа, и играли с жизнями смертных ради развлечения. Он дружил с нимфами, гоблинами, орками, пуками[38] и духами, населяющими далекие уголки бессмертной реальности, места бесконечной зимы, известные под названием Сильван Вальд. Никодим до сих пор помнит времена, когда они не прятали свою магическую сущность, а гордились ей. Так было до тех пор, пока охваченные жаждой власти вампиры не заключили сделку с оборотнями, ставшую роковой ошибкой: вместе они предложили свой бесценный дар людям.

Предложили им свое бессмертие.

Никодим – один из немногих оставшихся вампиров, которые своими глазами видели события Изгнания, когда вампиров и оборотней прогнали из зимних чертогов Вальд за их проступок. Их вынудили передать свои владения жителям летних просторов Сильван Уайль.

– Джей, – говорит Никодим, и его голос кажется обеспокоенным, – хватит.

Джей убирает свои клинки, двумя ловкими движениями пряча их в рукавах. Меня раздражает то, как быстро он подчиняется дяде, как резко успокаивается, точно мы только что обсуждали вчерашнюю погоду. Никодим смотрит на меня, явно ожидая, что я буду вести себя так же покладисто.

– Бастьян, – говорит он. – Ты будешь делать то, что велит тебе твой создатель, сегодня и всегда. – Несмотря на то что в его голосе нет ни нотки укора, я чувствую, что это очередное испытание. Еще один урок на словесном ринге.

Когда я был ребенком, я был очень маленьким. Я чувствовал себя уютнее среди книг и музыки, чем среди людей. Пытаясь научить меня контролировать себя в толпе, мой дядя нанял лучшего борца Нового Орлеана для моего обучения. Вопреки всем протестам, меня обучили боксу. Научили защищаться. Научили нападать. Научили держать удар и наносить ответный, причиняющий не меньшую боль.

Я не выходил на ринг много лет, однако дядя продолжал словесную борьбу со мной с тех самых пор. Если я подчинюсь без колебаний, то буду овечкой, как Джей. Существом, созданным с одной-единственной целью – служить. Если же я воспротивлюсь, то снова стану ребенком, охваченным вспышкой неконтролируемого гнева.

Условия этой битвы постоянно меняются, точно времена года, но без какого-либо предупреждения. Война, которую невозможно выиграть. Единственная война, в которой я всегда проигравший.

Может быть, это потому, что всего несколько секунд назад Джей назвал меня испуганным. Может быть, потому, что теперь мне плевать на последствия. Может быть, мне просто хочется нападать снова и снова, пока мой противник не начнет воспевать mea culpa[39] и пока его кровь не зальет мне руки.

Я смеюсь, эхо моего голоса отражается от потолка.

Что-то похожее на одобрение проскальзывает во взгляде Никодима. Мой дядя презирает любой намек на слабость. По крайней мере, я вызвал его уважение. Мои братья и сестры переглядываются. Вскидывают брови. Закусывают губы, чтобы не начать меня поучать.

И еще до того как мой смех утихает, я бросаюсь в атаку.

Бастьян

Все обращается в хаос еще до того, как мой кулак успевает врезаться в челюсть Джея.

Наш местный наемник настолько сбит с толку моим поведением, ему потребовалась лишняя секунда, чтобы отреагировать. Но только секунда. Он уклоняется до того, как я успеваю занести кулак. Когда Буд и Мэделин пытаются вмешаться, Никодим приказывает им остановиться.

В следующий миг Джей отскакивает от меня, хватаясь за полу моего измазанного кровью фрака. Он дергает ее вверх, пытаясь оглушить меня. Извернувшись, я скидываю фрак и целюсь ему в грудь. У меня нет времени удивляться скорости своих рефлексов. Или нечеловеческой силе каждого удара. Прежде чем я успеваю ударить, Джей делает кувырок в воздухе, наплевав на гравитацию, а потом кидается на меня, и мы оба падаем на мохнатый персидский ковер. Я успеваю лишь моргнуть, его руки уже на моей шее, а колени вжимают мой позвоночник в пол.

Драка заканчивается, едва начавшись, всего пять секунду спустя. Я раздумываю над тем, чтобы начать сопротивляться. Но вместо этого лишь хохочу как сумасшедший.

В следующее мгновение Туссен выпрыгивает из темноты, поблескивая клыками, точно следует за своей жертвой.

Гортензия бросается навстречу питону, вставая между ним и Джеем, ее глаза широко распахнуты и предупреждающе сияют.

– Non, – приказывает она. – Tu ne vas pas lui faire mal[40].

Туссен отползает обратно с недовольным шипением.

Я всегда подозревал, что эта проклятая змеюка любит Гортензию больше, чем меня.

Дядя делает шаг вперед, но по выражению его лица невозможно догадаться о его эмоциях или мыслях, в его глазах мечется таинственная искра. Сцена почти комична: остатки моего белого карнавального костюма покрыты кровью, он теперь выглядит как насмешка, вместе со всеми событиями, что последовали за праздником. Мое лицо прижато к шелковому ковру, который стоит дороже, чем большинство людей могут заработать за год честного труда. Вампир не дает мне пошевелиться. Огромный питон думает, что может спасти мою честь.

Прошлой ночью я был жив и влюблен. Сегодня я танцую со смертью.

Эмоции захлестывают меня разом, и они настолько сильные, что практически невыносимы. Их невозможно контролировать. Они точно пылающие языки пламени вокруг керосинового кольца.

– Отпусти меня, – требую я негромко, приказывая себе оставаться спокойным. И снова Джей ждет разрешения дяди, снова ведет себя как овечка, послушно дожидающаяся пастуха.

Как только Джей ослабляет хватку, я отпихиваю его в сторону, отказываясь от помощи Одетты, и быстро поднимаюсь на ноги. Я делаю глубокий вдох, презирая теперь свою старую привычку дышать. Ведь даже воздух, наполняющий мои легкие, меня больше не успокаивает.

– Что Селина предложила тебе в обмен на возможность меня помучить? – спрашиваю я у дяди.

Он не отвечает.

Мои руки трясутся от гнева, неудовлетворенного и лишь разрастающегося.

– Я все равно уже знаю, что ты натворил. Теперь я просто хочу услышать от тебя объяснения. Какую цену ты потребовал от девушки, которую я любил, пока был живым? – Мой вопрос пронзает темноту со злой прямотой, отчего и Одетта и Арджун одновременно вздрагивают.

– Хорошо, – говорит Никодим. – Ты злишься. Пусть этот гнев станет теперь твоим утешением. Надеюсь, в один прекрасный день он подарит тебе смысл и цель.

Мэделин хмурится, как будто хочет что-то сказать, но не решается без позволения. Джей косится на нее и качает головой. Все они овцы. Все до единого.

– Но сначала тебе придется отшлифовать свою злость, – продолжает Никодим. – Сейчас, прямо сейчас это гнев избалованного мальчишки, а не мужчины. – Мне противно от того, что его улыбка полна сарказма. – Ты злишься, что тебе не позволили умереть на твоих условиях, Себастьян? – Дядя смеется. – Кому из нас выпадала подобная честь? Селина Руссо приняла решение заключить со мной сделку. Ее жертва даровала тебе власть побороть смерть. Она заслуживает твоей благодарности, как и я заслуживаю твоего уважения.

Горький смех срывается с моих губ.

– Не думайте, что получится уйти от ответа на мой вопрос, Monsieur le Comte. – Я делаю уверенный, короткий шаг ему навстречу, и теперь наши лица оказываются друг напротив друга. – Что Селина дала тебе взамен?

– Шанс для тебя извлечь урок из своих ошибок и начать все сначала. Она предложила свои воспоминания о времени, проведенном с тобой, в обмен на новое начало для вас обоих. – Глаза Никодима сужаются. – Уважай ее выбор. Она заслуживает хотя бы этого.

Мне хочется посмеяться над ним и его притворством, что он якобы печется о благополучии Селины. Укорить его за то, что он навязал это решение ей, вынудил Селину согласиться. Мой дядя не станет ни с кем заключать сделку, если только не будет уверен, что он единственный, кто получит выгоду. Однако сейчас я не вижу смысла ссориться с ним. Я прекрасно осведомлен о том, что Никодим желал заполучить в результате этой сделки. То же, чего желает получить от любого смертного, которому не посчастливилось пробудить в себе чувства к одному из нас: полного подчинения и повиновения. Вены на моей руке выступают сильнее, и пальцы напрягаются, сжимаясь и становясь похожими на изогнутые, опасные когти. Мне срочно нужно что-нибудь уничтожить, пока правда не уничтожила меня самого.

– Забудь и будь забыт, – выдавливаю я из себя.

Мой дядя кивает.

Еще секунда проходит в напряженном молчании. А потом что-то шуршит во мраке на другом конце комнаты. Скорее всего, это снова Туссен, однако я все равно машинально поворачиваю шею, чтобы взглянуть. Глаза Мэделин сужаются. Бун отталкивается от стены, и дикий огонек появляется в его взгляде.

Каждому из нас не терпится вступить в схватку. Не терпится разорвать что-нибудь на части, голыми руками, как убийцы, какими мы и являемся.

– Что ж, это самое что ни на есть rendez-vous charmant[41], – говорит Одетта, растягивая французские слова с присущим ей обаянием. – Однако если никто не возражает, я бы немного осветила эти потемки. – Сказав это, она зажигает спичку и начинает по очереди подносить огонек к каждой свече в помещении. Запах серы наполняет воздух. – Должна сказать, я не удивлена, что первой твоей тревогой стало благополучие Селины, mon petit frѐre[42], – говорит она, обращаясь ко мне. – Я сегодня тайком проследила за ней, чтобы узнать о ее самочувствии. Селина была в окружении друзей, о ней заботятся лучшие врачи города, которые убедили меня в том, что она скоро совершенно поправится, – она будет здорова, как прежде. – Она быстро бормочет, перемещаясь от свечи к свече. – Не говоря уже о том, что она в безопасности. В один прекрасный день в скором будущем она, без сомнений, будет… счастлива… снова. – Она замолкает, ее тонкие брови сходятся на переносице ее вздернутого носика. – Или по крайней мере она обретет душевный покой, коим довольствуются смертные. – Пламя свечей горят ровно и спокойно, окутывая комнату теплым мерцанием.

Смех Буна разливается по комнате, когда он выходит на свет.

– Да будет так, аминь. И правда, все это только к лучшему, братец. Понимаю, что ране еще лишь предстоит зарубцеваться, однако ты знаешь не хуже остальных, что Селина никогда бы не смогла стать частью нашего мира. Бог знает, что бы тогда с ней могло произойти.

– Кое-что произошло, – замечает Джей, тихо ворча. – Найджел чуть не убил их обоих.

– Вообще-то, меня он убил. – Выражение моего лица суровеет, печаль от этой мысли еще слишком сильна. Я останавливаю себя до того, как успеваю сделать новый, совершенно не нужный мне вдох, и снова злюсь от того, что не могу контролировать свой темперамент даже в мыслях. Я продолжаю избирать эту тактику, потому что когда я был смертным, она приносила мне удовлетворение.

Вскоре после того, как я потерял сестру и родителей, Мэделин сказала мне, что каждый раз, когда я чувствую, что вот-вот потеряю контроль над эмоциями, мне следует закрыть глаза, сделать вдох через нос и дважды медленно выдохнуть через рот.

Несмотря на то что я понимаю, что это просто психологическая уловка, я опять пытаюсь повторить старое упреждение – зацепиться за последнее напоминание о своей человечности. Я закрываю глаза. Концентрируюсь на дыхании.

Водоворот запахов наполняет мои ноздри. Аромат цитрусового воска, который используют, чтобы натирать мебель; парфюма Одетты с розовой водой; дорогое масло мирры, которым Гортензия любит брызгать длинные волосы; острый запах меди, исходящий от трости Никодима; даже несвежий дух пыли, которая собирается в бархате портьер. Однако один аромат заглушает все остальные, просачивается в мои мысли, затмевает все чувства и вводит меня в своего рода транс.

Нечто теплое и соленое, и… вкусное.

Еще до того, как я успеваю подумать об этом, я бросаюсь к окну, выходящему на улицу, и распахиваю тяжелые портьеры цвета индиго, не думая о безопасности.

К счастью, солнце уже почти село, и лишь последние его лучи догорают далеко на горизонте. На тротуаре на другой стороне дороги растянулся мальчишка, оступившись в своих не по размеру больших ботинках, на вид ему не больше пяти. Он, рыдая, поднимает глаза на свою мать, как будто уже стоит перед лицом смерти. Алая кровь сочится из его разбитой коленки, стекая на серые камни.

Дурманящий запах меня зачаровывает. Он затмевает все остальные мысли. Я словно Моисей в пустыне. Пророк Иона, которого проглотил кит. Нет, мне вовсе не нужно отпущение грехов. Потерянные души не ищут прощения.

Мой рот наполняется слюной. Нечеловеческая сила горит у меня под кожей. Что-то внутри меня начинает пробуждаться – чудовище, которое я не могу больше сдерживать. Бороться с ним так же нелепо, как перестать дышать. Каждая секунда внезапно на счету, как в момент, когда тонешь и изо всех сил стремишься к поверхности. Мои зубы удлиняются во рту, превращаясь в клыки и пронзая нижнюю губу. Мои челюсти сжимаются, а пальцы каменеют, точно сделаны из бронзы. Если бы у меня был пульс, то уверен, мое сердце стучало бы в груди как Гатлинг[43].

Я прижимаю ладони к оконному стеклу. Оно начинает трещать под натиском моих рук, трещины бегут в разные стороны, точно нити паутины.

В следующее мгновение Бун подскакивает ко мне и хватает меня за руку. Я рычу на него, как дикий зверь. Со слабой улыбкой Бун сжимает пальцы вокруг моего бицепса, чтобы удержать меня.

– Брат, – говорит он успокаивающим тоном. – Ты должен обуздать голод до того, как он тебя поглотит.

Я освобождаю свою руку от хватки Буна с такой силой, что сам отшатываюсь в изумлении. Он делает полшага назад, но суровое недовольство тут же появляется на его лице. И снова он тянется ко мне, однако я хватаю брата за глотку и отшвыриваю к стене у окна, отчего портреты вокруг падают на пол.

Темная кровь выступает на затылке у Буна, две капли пачкают белоснежный воротничок, прежде чем рана заживает со звуком рвущейся бумаги. И несмотря на то что Бун остается внешне невозмутимым, я не могу не заметить испуга на его лице, который появляется и тут же исчезает.

Да и я сам сбит с толку. Покалечить бессмертного, вроде Буна, практически невозможно. Я… и правда силен. Даже сильнее, чем полагал раньше. Моя злость стала внезапно слишком большим чудовищем, я не могу ее контролировать. Мне следует его отпустить. Извиниться.

Но вместо этого я лишь сжимаю это чудовище внутри себя, и гнев разливается по моему телу, покрывая меня точно вторая кожа.

Извиняются овечки. Пусть они увидят, во что я превратился. Пусть они меня боятся.

Что-то движется у меня за спиной.

– Нет, – требует Мэделин. – Стой на месте, Арджун. Если он бросится на тебя, то точно убьет.

– Я могу помочь, – осторожно возражает Арджун. – Или по крайней меня выиграть время.

– Можешь попробовать, – шепчу я, косясь на полукровку.

Глупо с моей стороны задирать этириала. Прикосновение Арджуна может меня обездвижить, парализовать. Сделать меня беспомощным, оставив на милость моих родных. Однако меня больше беспокоит то, что может последовать за прикосновением.

Они не могут держать меня в клетке вечно.

– Я знаю, тебе сейчас кажется, что ты ничего не боишься, – говорит Арджун, обращаясь теперь ко мне. – Что это мы должны тебя бояться.

Я ничего не отвечаю, хотя чувство вины охватывает меня целиком.

– Мой смертный отец любил говорить, что гнев и страх – две стороны одной монеты, – продолжает Арджун. – И то, и другое заставляет нас поступать вопреки нашей природе.

– Или, быть может, они просто растворяют все лишнее, оставляя лишь то, чем мы на самом деле являемся. Может, в этом теперь и заключается моя природа. – Я сердито смотрю на Буна, который расставил руки, как «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи.

– Я так себя не веду. – голос Буна низкий, но добрый. – Никогда.

Мэделин осторожно подходит ближе и замирает слева от меня.

– Себастьян. – в ее голосе звучат предостерегающие нотки. Ее клыки начинают удлиняться, без слов приказывая мне подчиниться. – Не веди себя так, mon enfant.

«Mon enfant». Дитя мое. Мэделин стала для меня почти что матерью, когда моя настоящая мать погибла десять лет назад. И все же я ее игнорирую, ведь жажда крови бежит по моим венам, требуя действовать. Мое стремление убить кого-нибудь и уничтожить что-нибудь сейчас превыше всего.

Тюль у окна, справа от Мэделин, шуршит.

– Ecoute-moi, mon petit diable. – Ее сестра, Гортензия, приказывает, говоря нараспев, точно со мной разговаривает гипнотизер или медиум, призывающий духов на спиритическом сеансе. – Nous ne sommes pas vos ennemis[44].

– Послушай ее, Бастьян, – говорит Бун, его руки тянутся к вискам. – Наши враги реальны как никогда. Если мы будем тратить время на распри, от нас ничего не останется, когда придет час решающей битвы.

Та часть меня, что все еще сохраняет здравомыслие, понимает, что Бун абсолютно прав. Однако в ответ я лишь сдавливаю его глотку сильнее, так что он уже не может разговаривать. Ошметки штукатурки, упавшие ему на голову, начинают рассыпаться, и белая пыль оседает на его ангельских локонах.

Снова мелькает чье-то быстрое движение.

– Отпусти его, – требует Джей, хватая меня за правое плечо. Каждое его слово – как кинжал в спину. – Сейчас же.

– Ты все еще полагаешь, что я испуган? – Я холодно смотрю прямо в глаза наемнику. В моем взгляде, надеюсь, он не видит ничего, кроме презрения.

Он хмурится сильнее.

Все это ложь и вранье. Все, что я сделал и сказал до этого момента, полная чушь. Показуха.

Я действительно испуган. Испуган до смерти. С того самого момента, как понял, что со мной произошло. Но ведь я не могу позволить себе чувствовать только страх. «Я не позволю страху завладеть мной».

Джей продолжает молчать. Мой страх угрожает затмить все другие эмоции. И поэтому я держусь за свой гнев, пока тот не начинает выжигать все остальное. Последний румянец исчезает с лица Буна, его чернильно-черные зрачки разрастаются, пока даже белки глаз не превращаются в черную бездну. Его руки сжимаются в кулаки.

Я знаю, что это означает – он готовится к схватке. Мне следует его отпустить, пока все не стало еще хуже, пока все не зашло слишком далеко. Однако ненависть продолжает наполнять меня с силой, которую не с чем сравнить, она наполняет мой желудок и гнездится глубоко в костях. От этого я чувствую себя лишь сильнее. Как будто я и правда держу все под контролем. Мне не хочется отпускать это чувство. Я не могу позволить себе бояться. Я не могу быть слабым.

Какой зверь поддается инстинктам?

Тот, которому нечего бояться.

Да будет так.

Я стискиваю шею Буна крепче, ощущая, как кости на его шее начинают ломаться у меня под пальцами.

Я не замечаю, как движется Мэделин, пока она не ломает мне запястье одним взмахом руки. Я кричу и отскакиваю назад, врезаясь в дальнюю стену. Мое тело тут же принимает оборонительную позу, спина выгибается, как у пантеры. Туссен вьется у меня под ногами, обнажая свои клыки, показывая, что никому не позволит ко мне приблизиться.

Я сжимаю поврежденную руку, ощущая, как быстро сломанные кости собираются воедино, срастаются, наполняя меня теплом, точно огонек, бегущий по дорожке из пороха. Это чувство должно быть волшебным, ведь оно является очередным доказательством того, что я непобедим, однако вместо этого я осознаю себя еще большим чудовищем. Еще одно напоминание о том, что во мне больше нет ничего человеческого.

Никто не двигается. Мэделин стоит, словно страж, рядом с рухнувшим на пол Буном, который держится за свое горло и кашляет, кровь капает с его губ. Его глаза злобно сверкают, когда Мэделин обнажает клыки, глядя на меня и шипя сквозь стиснутые зубы.

Рядом с ней стоит Арджун, он молча ждет, засунув руки в карманы, а его монокль болтается на золотой цепочке под подбородком. Гортензия ерзает за спиной Мэделин, на ее губах застыло подобие усмешки. Джей просто смотрит на меня в упор с выражением отца, расстроенного поведением своего непутевого сына. Одетта, глядя на меня, кажется… печальной.

– Все как я предполагал, – говорит Никодим. Со стороны можно подумать, что его тревожит такой поворот событий, однако я знаю своего дядю слишком хорошо. Он не сделал ничего, чтобы помешать мне покалечить Буна, и даже не попытался вмешаться, когда остальные выступили против меня. Его янтарные глаза блестят. Блестят с невыразимым удовольствием.

Никодим хотел увидеть, что может произойти. Подозреваю, его теперь распирает от восторга – он увидел мою силу. Увидел, во что меня превратила его бессмертная кровь.

Для Никодима Сен-Жермена все это не больше чем очередной эксперимент.

Я игнорирую все вокруг, зажмуривая глаза.

Вдох через нос. Выдох через рот.

И опять запах крови снаружи меня зовет. Окруженный со всех сторон вампирами, моими братьями и сестрами, я знаю, что не смогу вырваться и утолить свой голод. И хотя я напал на одного из своих, они все равно будут винить себя в моей беспечности. Все равно будут бороться за то, чтобы спасти меня от самого себя, несмотря на то что я почти сломал Буну шею голыми руками несколько секунд назад.

Я озираюсь по сторонам. Ищу внутри себя какую-нибудь другую эмоцию. Но ничего нет. Я не чувствую благодарности к своим бессмертным сородичам. Внутри меня лишь отчаяние.

Задыхаясь от жажды крови, я все же отступаю назад. Моя грудь вздымается, и я останавливаю взгляд на своем дяде, который даже не сдвинулся с места и по-прежнему стоит у роскошного деревянного стола, на котором я недавно лежал. Дядя наблюдал за происходящим все это время с совершенно невозмутимым видом.

– Этой ночью ты отправишься на охоту с Джеем и Буном, – говорит Никодим легко, как будто выдает рецепт на лекарство больному простудой. – Они научат тебя, как выбирать жертву. Научат, как избавляться от следов и улик, чтобы твое безрассудное поведение никому из нас не доставило проблем.

– Нет, – отвечаю я. – Я никуда не пойду ни с кем из вас.

– Если ты отказываешься учиться по нашим правилам, то не покинешь этой комнаты вовсе, – возражает Никодим, даже не дрогнув. – Я не могу рисковать, чтобы ты позволял себе устраивать сцены.

Отвращение захлестывает меня на миг. Моего дядю больше беспокоит тот факт, что я могу привлечь нежелательное внимание к нашему ковену, чем то, что жизнь невинного человека может оказаться в моих руках. Я могу убить всех людей до единого, и ему все равно будет плевать, главное, чтобы я замел все следы.

Я принимаю решение, даже не обдумывая.

– Тогда я останусь здесь.

Здесь, в ресторане «Жак», трехэтажном здании, принадлежащем моему дяде, на улице Руаяль, я хотя бы не стану угрозой для беззащитных смертных, которым не посчастливится подойти слишком близко. Если же я отправлюсь бродить по улицам города-полумесяца, то тот мальчишка и его мать, и любой поблизости, будут убиты до того, как я сделаю новый вдох, чтобы подумать о последствиях.

Никодим недовольно втягивает щеки. Его брови изгибаются.

– И что же ты будешь есть? – интересуется он хладнокровно.

Я почти что бледнею.

– Принести мне столько, сколько нужно, чтобы я выжил. Не больше. – Если мой голос будет звучать достаточно повелительно, быть может, он не станет спорить.

Злость появляется на его лице.

– Это так не работает, Бастьян.

– Теперь это работает так.

– Мешки с кровью внизу не…

– Не смей называть их так в моем присутствии, – прерываю я дядю, рассерженный оскорблением. Раньше он никогда не говорил так при мне.

Он щурится, глядя на меня, и спрашивает:

– А что ты сделаешь в ином случае? Ты лишь начинаешь осознавать, кем стал. Будешь душить их в своих объятиях? Будешь слушать, как они кричат, умоляя о пощаде? Или научишься тому, как делаем дело мы, подавляя их эмоции и всегда оставаясь в тени?

Отвращение внутри меня нарастает. Меня уже пытаются научить тому, что смертные не больше чем низший вид. Лишь вчера я был одним из них, юноша, подающий надежды, со светлым будущим. Мальчишка с душой. А теперь я демон в тени, питающийся украденной кровью.

Я не желаю, чтобы мне постоянно напоминали о цене за возможность быть бессмертным. О цене, которую заплатила Селина. О цене, которую плачу я.

– Держите их подальше от меня, – говорю я. – Если люди не знают, кем я стал, то я не хочу их видеть.

Никодим делает шаг вперед. Опасность таится в том, как он сжимает ревущего льва на медной рукоятке своей трости. Он считает меня слабаком.

И тем не менее я отказываюсь следовать его правилам.

– Я могу приносить ему пищу первое время, – встревает в наш разговор Одетта. – Мне совсем не сложно. Завтра первым же делом я сделаю новый заказ в «Грин Фейри».

Я кошусь на нее с любопытством.

– Капсула с полынью, которая препятствует сгущению крови, – поясняет она. – Если кровь остывает или застаивается, она начинает сворачиваться. – Она старается говорить успокаивающим тоном.

Конечно. Значительная деталь, о которой я никогда раньше не задумывался. Никодим смотрит на Мэделин.

Она в ответ кивает.

– Хорошо, – говорит Никодим. – Но я не позволю этому продолжаться долго. Ты будешь учиться тому, как живем мы, и неважно, как сильно ты презираешь наши правила. – Он указывает концом своей трости на мою грудь. – И ты будешь повиноваться своему создателю без вопросов, как будешь повиноваться и своим братьям и сестрам, иначе тебя изгонят из города. – Сказав это, он выходит из комнаты, исчезая во тьме коридора.

После некоторого молчания Одетта вздыхает. А затем яркая улыбка появляется на ее лице.

– Сыграем в шарады?

Джей хмыкает.

– Ты… утомительная.

– А ты просто ходячий словарь, Джейяк, – усмехается Одетта.

– Не подначивай его, – командует Мэделин до того, как эти двое успевают продолжить перепалку, она выглядит совершенно измотанной. Достаточно всего этого на сегодня.

Одетта скрещивает руки на груди и поджимает губы.

– Le chat grincheux[45] первый начал.

– Я надеялся пробудить в тебе благородные качества, – говорит Джей.

– Глупыш, – срывается Одетта. – Ты же знаешь, у меня таких нет.

– Хватит! – говорит Мэделин. Она смотрит на меня. – Сядь, Бастьян. Тебя ждет лекция, tout de suite[46].

Гортензия зевает. Она падает на ближайший стул и закидывает ноги на чайный столик, скрещивая их.

– Ҫa sera un grand ennui[47], – нараспев говорит она мне.

– Я не в настроении для твоей лекции, – отвечаю Мэделин я.

– Ты чуть не сорвал чертову голову Буна прямо с плеч, дружище, – британский акцент Арджуна будто обводит каждое его слово четким контуром. – Учись на своих сегодняшних ошибках, чтобы не повторить их завтра.

– У меня нет в планах совершать ошибки сегодня, завтра или в любой другой день, – сержусь я, сглатывая собственную кровь. Голод отказывается покидать мои мысли. – Полагаю, мне нужно лишь принять… – Я смотрю на свои руки, пальцы до сих пор согнуты, как бронзовые когти. – Свою участь. Свое новое будущее. И неважно, как сильно мне хочется, чтобы все было иначе.

– Даже если это иначе означало бы, что ты бы и правда умер? – неуверенно уточняет Одетта.

Я отвечаю быстро, не тратя времени на сомнения:

– Да.

Какое-то время все они молчат.

Затем Джей подходит ко мне.

– Ничего хорошего не выходит из размышлений о том, что мы не в силах изменить. – Он поигрывает желваками. – Мышцы скачут у него на челюсти. – И лучше бы тебе научиться быть вампиром побыстрее. Правила просты, Себастьян. Если ты не сможешь обуздать свой аппетит, если привлечешь ненужное внимание к нам своим бесконтрольным насилием, то тебя выгонят из Нового Орлеана. Наши мир и покой превыше всего.

Бун выразительно кашляет, будто бы прочищая горло.

– Мы не можем позволить повториться тому, что произошло в Дубровнике и в Валахии несколько сотен лет назад, когда столь многие из нашего числа пали в результате бессмысленных войн и предрассудков. Более того, я даже могу вспомнить, когда…

Со вздохом я перестаю слушать, и его голос превращается в непонятное жужжание где-то над ухом, пока я просто таращусь на потрескавшееся оконное стекло на другом конце комнаты и испорченную стену рядом, лишь темно-синяя бархатная портьера подрагивает, как маятник. Я продолжаю смотреть на нее, позволяя ритмичным движениям ввести меня в транс. По старой привычке мои пальцы скользят к шее, чтобы нащупать пульс, это простое действие всегда помогало мне вспомнить, что я человек.

Отсутствие сердцебиения оставляет меня опустошенным, как неожиданный удар в грудь. Я поворачиваюсь и отхожу в дальний угол комнаты. Боковым зрением вижу, как пламя свечей поблескивает, отражаясь от зеркал в позолоченных рамах. Я приближаюсь к серебристой поверхности зеркала, как смертный, выставляя одну ногу перед другой, покачивая ладонями, опущенными по бокам.

– Лучше не стоит, mon cher[48], – предостерегает Одетта, спеша следом за мной. – Не сегодня. Пусть пройдет немного времени. Un moment de grace[49]. – Она улыбается нашему с ней отражению, но в ее глазах сияет подозрительное беспокойство. – Все мы могли бы быть чуть менее требовательными к самим себе, n’est-ce pas?[50]

Я не обращаю на нее внимания. Что-то в ее сестринской заботе выводит меня из себя, злит, как никогда не злило прежде. Я разглядываю свою внешность, отказываясь отворачиваться от зеркала, и неважно, как сильно испугает меня то, что я там увижу. Мои клыки блестят, как кинжалы, выточенные из слоновой кости; глаза сияют, словно подсвеченные изнутри неким потусторонним светом. Тоненькая струйка крови стекает с моей нижней губы, где клык проткнул кожу.

Я похож на чудовище, восставшее из ада. Жуткое существо из сказок братьев Гримм, ожившее и сошедшее с книжных страниц.

Мне… ненавистно то, во что я превратился. Несмотря на то, что я никогда прежде ничего не презирал. Мне хочется избавиться от мира вокруг, как змея избавляется от старой кожи. Оставить все это гнить в пыли, чтобы я смог просто выйти на солнце и вдохнуть свежий воздух полной, смертной грудью. Я хочу любить и надеяться, и умереть, испытав все невзгоды и трудности, которые идут рука об руку с жизнью, которые делают ее такой ценной.

Я бы все отдал за шанс снова стать смертным мальчишкой, стоящим перед девушкой, в которую влюблен, волнуясь и мечтая, что она возьмет меня за руку и отправится со мной в неизвестное будущее.

Отчаяние пронзает все мое существо. И я его прогоняю, позволяя жажде крови опять завладеть моими мыслями, вижу, как мои глаза чернеют, как уши удлиняются, а клыки становятся больше, словно когти, снова царапая кожу, и алая кровь течет по шее, пачкая воротник.

– Бастьян, – повелительным тоном говорит Мэделин за моим плечом, выражение ее лица твердо, будто лицо стало каменным. – Многие новорожденные вампиры теряют голову от жажды и голода, пытаясь заглушить ими горечь и печаль, уничтожая в себе все те чувства, какими обладали при жизни, – говорит она. – Мало кто выживает в первые десять лет, они предпочитают выйти на солнце или умереть от рук старших сородичей. Не ступай на путь разрушения, каким бы заманчивым он тебе ни казался. – Она склоняется ближе к зеркалу, изучая меня какое-то время. – Лучшие из нас никогда не отказываются от своей человечности.

– Чем сильнее пылает злость, тем больше она приносит вреда, – говорит Арджун. – Мой отец стал тому подтверждением.

– Позволь себе ощутить свой гнев, но не сдавайся ему, – продолжает Мэделин, – ибо он тогда станет твоей кончиной.

– И во власть чего, по-твоему, я должен сдаться вместо этого? – спрашиваю я свое отражение хриплым шепотом.

Одетта указывает рукой на компанию бессмертных, собравшихся передо мной.

– Мы были бы не прочь, если бы ты выбрал любовь, – отвечает она.

– Любовь? – повторяю я, стискивая края позолоченной рамы обеими руками, мои глаза выглядят даже более черными, чем смоль.

Одетта кивает.

– Это не сказка о любви. – Мои руки разжимаются, на металлической раме остаются уродливые вмятины. Мне ничего не хочется так сильно, как выпустить демона изнутри себя на свободу. Бросить вызов и луне, и звездам, и всему, что существует под бескрайним небом.

А еще мне хочется забыть раз и навсегда, что я когда-то был влюблен. Забыть каждого из бессмертных, что стоят вокруг меня, точно стражники на моем пути. Забыть своего проклятого дядю и то, что он принес это горе в нашу семью. Забыть Найджела и то, что он предал нас и бросил меня задыхаться в луже собственной крови.

И меня просто распирает от желания проклясть ее. Я хочу забыть ее лицо. Забыть ее имя. Ее острый ум. Ее смех. То, как я ощущал себя полным надежд и страстей, и мечтаний, и чувств. Для меня Селина Руссо умерла прошлой ночью в соборе Сен-Луис. Точно как умер и я.

Настоящий герой нашел бы способ вернуться к ней. Нашел бы способ получить прощение для своей потерянной души. Получить шанс снова выйти на свет.

Только такого способа нет. А я никакой не герой. Поэтому я выбираю путь разрушения.

Эмили

Их называли пиками Ромео.

В бледном свете матушки-луны они походили на железные короны, надетые на вершины тонких колонн, что поддерживали балкон. Куски скрученного металла с шипами, указывающими в небеса, предназначенными предостерегать непрошеных гостей.

Эмили улыбнулась сама себе.

На самом деле они предназначались вовсе не для каких-то там непрошеных гостей. Они были созданы для потенциальных «Ромео», которые трудились над соблазнением своих благочестивых «Джульетт». Только представить… разгоряченный молодой человек, готовый взобраться по балкону, когда ему не терпится заслужить восхищение своей дамы сердца. Эти пики поймают его за яйца, в самом прямом смысле слова. Жуткое, однако подходящее наказание для города, у которого такое же жуткое, полное призраков прошлое.

Другими словами, Эмили находила подобные легенды просто восхитительными.

Она дождалась, пока звуки шагов последнего прохожего не растворятся вдалеке. Пока вокруг нее не останется лишь шелест листвы на ветках деревьев и стрекотание цикад в кустах. Мелодия раннего мартовского вечера.

Подобные пики не смогут сдержать ее. Она не какой-то там безмозглый Ромео и совсем не Джульетта, затаившаяся в розовых зарослях, особенно если сравнивать с другими. Эмили ухватилась за металл изящной колонны, согретый солнечными лучами, и начала карабкаться наверх. Как только она добралась до первого балкона, то юркнула в тень за перилами, и листва защекотала ей сзади шею, путаясь в ее каштановых кудрях. Из дома за окном доносился шум суматошных слуг, которые носились с приготовлениями к вечерней трапезе, и оттуда тянулся едва уловимый аромат пота, соленый и сладкий одновременно, манящий Эмили.

Осторожничая, чтобы издавать не больше шорохов, чем привидение, Эмили вскарабкалась по узким железным колоннам на третий этаж здания. И снова она скрылась в тени, поджидая, чтобы убедиться, что ее никто не заметил, а затем выпрямилась и встала, вглядываясь в здание напротив, изучая каждую его деталь.

Прошло уже две недели после жутких событий в соборе Сен-Луис. Согласно отчетам и рапортам, ее младший брат, Себастьян, единственный живой наследник династии Сен-Жерменов, был смертельно ранен, из его горла в буквальном смысле вырвали кусок плоти. Неделю назад по французскому кварталу разлетелся слух о том, что монсеньор пришел и ушел, обговорив детали прощальной церемонии, однако последние приготовления к похоронам так и не были закончены.

Все это заставляло Эмили нервничать, а она ненавидела подобные ощущения. Ей необходимо получить ответы на свои беспокойные вопросы, чтобы она спокойно могла приступить к следующей фазе своего грандиозного плана. Поэтому-то она и стояла теперь на заброшенном балконе напротив ресторана «Жак», пытаясь разглядеть хотя бы намек на фигуру своего брата в окнах, на то, что он мог невероятным образом выжить.

Прошел час, но Эмили продолжала щуриться и всматриваться. Она скрестила руки на своей худенькой груди. Нет, невозможно, чтобы Бастьян выжил после того, как такой сильный вампир, как Найджел, почти что оторвал ему голову. Ни одному смертному не под силу вынести подобные мучения. Быть может, было бы поэтичнее, если бы Бастьян погиб в огне, однако подобной участи Эмили не желала никому, даже худшему из своих врагов. Такой смерти – медленной и мучительной, когда задыхаешься от копоти и собственных криков, – не заслуживает никто.

Ее пальцы пробежали по неровной коже на шее. Даже темная магия, которая превратила ее в волчицу, не смогла полностью исцелить те увечья. Уверенность Эмили лишь росла.

Некоторые раны она носила не на коже, они навеки остались в ее душе.

Нет. Ее брат не мог выжить после нападения Найджела Фитцроя, которое она же и спланировала. А Никодим скорее погибнет сам, чем обратит Себастьяна в вампира. Риск, что ее брат просто-напросто сойдет с ума, был слишком велик, особенно учитывая случившееся с их родителями, не говоря уже о перемирии, заключенном Падшими с Братством. Если ее дядя приведет нового вампира в город, не спросив перед этим разрешения у Луки, грянет война.

Никодим не мог рисковать новой войной. Этот урок он усвоил еще в далеком прошлом. Урок, который однажды сделал его слабым. Предсказуемым. Наполнил страхами. Какая жалость, однако, что ее дяде еще лишь предстоит усвоить величайший жизненный урок из всех: существо, не имеющее страхов, есть существо, способное на все.

Какое-то движение привлекло внимание Эмили на верхнем этаже здания напротив. Темно-синие бархатные портьеры раздвинулись, и в окне появилась фигура, которая была Эмили знакома.

Одетта Вальмонт.

Злость пробудилась в душе Эмили, сдавив ее грудь ледяными клешнями. Она вдохнула воздух, наполненный ароматом жасмина, чтобы немного успокоиться. Какая удача – заполучить такого верного вампира, как Одетта, в качестве одного из своих доверенных лиц. Как бы это помогло успокоить ее смертные страхи, если бы подобный непобедимый бессмертный был рядом, чтобы защитить ее.

Вероятно, если бы у Эмили была опекунша вроде Одетты Вальмонт, ничего этого не случилось бы. Ей бы не пришлось рисковать жизнью ради спасения своего маленького брата из огня. Она бы не оказалась в ловушке пламени в тот день. Ей бы не пришлось предавать свою семью, данную ей от рождения, ради другой семьи, которую она выбрала после смерти.

Себастьян не заслуживал подобной верности. Он не сделал ничего, чтобы заслужить этого, разве что родился под счастливой звездой.

На протяжении почти десяти лет младший брат Эмили воспринимал защиту и верность Одетты как нечто само собой разумеющееся, как нечто само собой разумеющееся воспринимал он и служащих ему многочисленных вампиров. У Бастьяна было все, чего когда-либо желала для себя Эмили: верность; лучшее образование, какое только можно купить за деньги; полное светлых обещаний будущее. Шанс управлять королевством своего дяди, хотя он никогда даже не изъявлял подобного желания.

Что ж, все это выглядит вполне логично. Ибо Себастьян никогда и не заслуживал всего этого. Глупец, который умудрился вылететь из академии Вест-Пойнт из-за своего раздутого самомнения.

Эмили ни за что бы не упустила подобную возможность. Она бы встала во главе всех их, если бы только получила шанс. Однако это место никогда не предназначалась ей. Оно предназначалось любимому сыночку. Все всегда предназначалось Бастьяну. И в конце концов даже ее собственная жизнь оказалась отдана за него.

Больше десяти лет Эмили держалась на расстоянии. Наблюдала и ждала, чтобы узнать, кем станет ее повзрослевший младший брат. Путешествуя по миру, она внимательно читала все отчеты, которые отправлял ей Лука, и они лишь разжигали ее злость. Усиливали ее зависть.

Себастьяну предназначалось унаследовать все то, что Эмили презирала в своем дяде. Ему было уготовано стать мужчиной, которого больше всего и прежде всего волновали бы лишь деньги и влияние, который тем временем воспринимает как должное свою семью и миллионы возможностей, доступные ему.

Эмили нахмурилась, наблюдая, как миленькая фигура Одетты двигается по роскошному залу. Темные локоны девушки повернулись к окну, и показалось печальное личико. Обеспокоенное чем-то.

Улыбка расцвела в уголках губ Эмили.

Она с радостью подставит свое плечо этой очаровательной пиявке, чтобы та на нем поплакала. С удовольствием выслушает все ее тревоги и страхи. Вытрет загрустившие глазки. А потом разорвет ее лебединую шею.

В следующий миг всем известный наемный убийца Львиных чертогов показался в поле зрения Эмили, прямо за плечом Одетты.

Радость Эмили тут же растворилась. Шин Джейяк ее беспокоил. Расследование Луки помогло связаться с помощником на Крите, который заглянул в архивы греческого Братства, откуда выяснилось, что наемник представляет серьезную угрозу для них всех. Он был ловок в обращении со всеми видами кинжалов и мечей, а также знал бесчисленное множество способов убийств даже без оружия, мог отнять жизнь голыми руками. Уже три разные стаи оборотней пытались избавиться от Джея, в итоге погибли все до единого, а этот убийца каждый раз бесследно исчезал. Если Джей узнает, что в убийстве Бастьяна была замешана Эмили или что Братство предоставило ей укрытие, никакое перемирие не спасет их от гнева этого вампира.

Эмили продолжала наблюдать за Одеттой и Джеем, а зависть тем временем продолжала прожигать ей желудок. Наконец она заставила себя расправить плечи и размять шею.

Зависть – это малодушно, – мелочная эмоция. Сильные не сдаются в ее объятия.

Они идут в бой.

Эмили еще раз осмотрела все три этажа здания, как делала на протяжении всей последней недели, не обнаружив никаких признаков присутствия Бастьяна. И ни намека на безрассудного новорожденного вампира, разгуливающего по комнатам «Жака». Никаких тел, от которых приходится избавляться под покровом ночи. Никаких свидетельств, что там, в темных углах, поджидают бессмертные, готовые обучить Бастьяна своим бездушным урокам кровопролития.

Если ее брат и впрямь восстал из мертвых, он бы уже проскользнул во мраке. В ту же ночь две недели назад, когда произошел инцидент в соборе, Эмили расставила своих оборотней-часовых по всем углам улицы рядом с парфюмерным салоном Валерии Генри, ибо это было единственным местом во всей Луизиане, где Бастьян мог бы заполучить для себя fetiche, талисман, созданный защищать его от дневного света.

Однако даже духа ее брата не появлялось возле этого салона.

Все говорило Эмили о том, что ее план сработал: у дяди больше нет живого преемника, которому можно передать свое наследство. Он был уничтожен руками его же племянницы, которую дядя бросил когда-то умирать.

Но тогда почему же Никодим не передал останки Себастьяна для захоронения в их семейном склепе? И почему Эмили до сих пор переживает?

Если Лука узнает, что она натворила, он скажет, что ей не о чем волноваться. Ее верный любовник скажет, что дядя достаточно умен и не стал бы нарушать мирное соглашение. Однако Эмили не могла рассказать Луке. Пока что не могла. Вероятно, он согласился бы, что ей давно следовало отомстить за свою трагическую смерть, однако он не одобрит ее методы. И наверняка разозлится из-за того, что она провоцирует Падших спустя десять лет перемирия и ставит под угрозу безопасность Братства.

В любом случае, что сделано, то сделано. И хотя у Никодима много недостатков, он никогда не изменял своим извращенным принципам. Он ведь наблюдал, как умирала она, и даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти племянницу. Когда мать Эмили, Феломена, бросилась под солнце, он не спас ее от смерти и после не оплакивал ее.

Эмили хотелось верить, что Никодим не обратил Себастьяна в вампира.

Однако для ее брата делались исключения и прежде.

И пока Эмили не увидит своими глазами могилу Бастьяна под палящим солнцем Нового Орлеана, пока она не убедится, что он лежит под надгробным камнем и тело его гниет внутри, она не сможет отпустить свое беспокойство.

Завтра ночью она вернется. И послезавтра тоже.

Пока не узнает ответа на свой вопрос.

Одетта

Картина, представшая перед Одеттой, была жизнерадостной.

Три юные девушки стояли за окном магазина, а свет заходящего солнца наполнял все вокруг. Приглушенный смех наполнял пространство, смешиваясь с шорохами распаковываемых посылок, коричневая бумага летела во все углы еще не приведенного в порядок нового помещения. Иногда среди этой суеты и суматохи показывался щенок корги, который, звонко тявкая, дергал оберточные ленты, пытался жевать выброшенную бумагу, а потом подкидывал ее в воздух и радостно повизгивал.

Изящная девица с личиком в форме сердца и яркими голубыми глазами – ее звали Филиппа Монтроуз – приняла деловитую позу: руки уперты в бока, бровки сдвинуты, незнакомая Одетте товарка с медной кожей и черными волосами, напевая себе под нос, бодро сновала за прилавком, разбирая коробки с лентами и пестрыми тканями. И хотя обе девушки были сосредоточены на работе, их глаза оставались напряженными, то и дело возвращаясь к бледной подруге, устроившейся в уголке и устало улыбающейся, несмотря на синяки под глазами.

Одетта вздохнула, продолжая наблюдать за этой мизансценой, стоя в тени навеса у здания через дорогу.

Селина выглядела куда лучше, чем неделю назад, когда Одетта тайком навещала ее в последний раз. Однако прекрасная юная девушка очень похудела, роскошные изгибы ее тела как будто истаяли. И она по-прежнему двигалась очень осторожно, морщась почти при каждом движении; на рану у нее на шее были наложены швы, а правая рука безучастно болталась сбоку.

– Прошло всего две недели, – раздался мужской голос за плечом у Одетты. – Подожди, пусть пройдет еще немного времени. – Шин Джейяк остановился рядом с ней. – Несмотря на свой внешний вид, она правда выздоравливает. Люди куда упрямее, чем нам порой хочется думать.

– Это ты расспрашивал про Селину в больнице на прошлой неделе? – пробормотала она.

Он ничего не ответил.

Одетта скривила губы, косясь на него.

– Мне сказали, что джентльмен, не пожелавший раскрывать своего имени, приходил узнать о здоровье мадемуазель Руссо. – И несмотря на то что в голосе Одетты проскользнула усмешка, ее черные глаза оставались добрыми. – Я даже не ожидала, что тебя будет так сильно волновать благополучие какого-то смертного, Джейяк.

– Она немало значила для Бастьяна. – Костяшки пальцев на его левой руке побелели. – И Найджел не имел права причинять вред, который причинил, ни одному из них.

Одетта сглотнула, чувство вины снова начинало просыпаться внутри нее.

– Это была не твоя вина.

– И тем не менее. – Он сделал вдох. – Она уже лучше спит?

– Ей до сих пор снятся кошмары. Санитар в больнице сказал мне, что она просыпалась с криками почти каждую ночь перед тем, как ее не выписали три дня назад.

Джей помрачнел:

– Никодим наложил на нее чары лично. Воспоминания не должны причинять ей беспокойство.

– Ты же слышал рассказы о солдатах, которые лишались рук или ног во время сражений, а потом все равно ощущали конечности после потери. – Одетта уставилась на Селину, когда та встала и подошла к Пиппе, чтобы помочь с посылкой, за что получила выговор от подруги за то, что таскает такие тяжести. – Может быть, она просто слишком многого лишилась, – закончила фразу Одетта.

Они оба повернулись, когда мальчишка пробежал мимо них, ветер растрепал уложенные складки юбки Одетты и подол пальто Джея. Громкий смех срывался с губ мальчишки, пока его друг несся следом за ним. Напевавшая себе под нос брюнетка за витриной на другой стороне улицы выглянула в окно, чтобы тоже взглянуть на происходящее.

– Нам лучше уйти, пока никто не заметил нашей любознательности, – проворчал Джей.

– Еще минутку.

Выражение его лица немного смягчилось.

– Разумеется. Сколько тебе угодно.

Одетта вскинула брови.

– Осторожно, mon cher grincheux[51]. В один прекрасный день я могу обвинить тебя в сентиментальности.

– Я жду здесь не ради ее благополучия.

– Да неужели? – ухмыльнулась Одетта.

Он уставился на шрамы на тыльной стороне своей ладони.

– Ты помнишь тот вечер, когда мы отправились на поиски Мо Гвай?

Одетта кивнула, посерьезнев.

– Ты сказала, что обыщешь все земли со мной. Что сожжешь колдуна в пепел за то, что он сделал со мной, – продолжал Джей. – Потому что я твой брат.

Одетта снова кивнула, ком встал у нее поперек горла.

– Селина Руссо тебе небезразлична. – Он сделал паузу. – Ты моя сестра, Одетта Вальмонт. До скончания времен.

Не говоря ни слова, Одетта потянулась и взяла его за руку. Джей вздрогнул, но потом переплел свои покрытые шрамами пальцы с ее пальцами. Совсем не характерный для Джейяка жест, который тронул Одетту в том месте, где когда-то билось ее сердце, и магия темного дара заставила кровь в ее груди бежать быстрее.

– Ты когда-нибудь желал что-нибудь изменить в своем прошлом? – спросила она, когда они продолжили наблюдать за тремя особами, занятыми попытками обустроить магазинчик. – Жалел о чем-нибудь?

– Бессмертная жизнь слишком длинная, чтобы зацикливаться на сожалениях.

– Я пригласила Селину в наш мир, – вздохнула Одетта. – Быть может, если бы я этого не сделала, ничего из тех ужасных событий не случилось бы.

– Может быть. Однако решением самой Селины было отказаться от воспоминаний.

– Разве? – спросила Одетта едва слышно. – Бастьян сказал, он бы предпочел настоящую смерть.

– Он всего лишь мальчишка. Мужчина не прячется от своих страхов. Он встречает их лицом к лицу.

– Хотелось бы мне сделать его снова мальчишкой.

– Тогда получается, ты хочешь его уничтожить. – Голос Джейяка прозвучал резко.

– А ты сам когда-нибудь мечтал быть уничтоженным? Или мечтал вернуться к более простой, легкой жизни?

– Нет. – Он встретил взгляд Одетты, яростный огонек метался в его темных глазах. – Потому что тогда бы я никогда не встретил свою семью. Не нашел свою бы цель. Для меня это награда, достойная того, чтобы вытерпеть сотню тысяч порезов и утратить каждый осколок моей проклятой души.

Одетта сжала его руку.

– Вот видишь? – сказала она. – Какой ты сентиментальный.

Нечто похожее на ухмылку растянуло губы Джея. А потом рука об руку они ушли из своего тайного наблюдательного пункта, скрывшись в сгущающейся тьме аллей.

Джей

Шин Джейяк недовольно уставился на своего подопечного на другом конце комнаты. Нет, стоит уточнить. Больше не подопечного. Теперь это был его брат по праву крови.

Себастьян Сен-Жермен. Новорожденный вампир Львиных чертогов, которому всего лишь месяц от роду.

Жаль, что телесные наказания не одобрялись его братьями и сестрами. Если кто и заслуживал хорошей взбучки, так это Бастьян.

Как будто прочитав мысли Джея, Бастьян ухмыльнулся, и угрюмая усмешка искривила губы юного вампира. В полуприкрытых глазах Бастьяна заплясал огонек самодовольства. Он указательным пальцем гладил Туссена по подбородку, зачарованная змея приподняла хвост и покачала им из стороны в сторону, будто это маятник на часах, а затем, скрутив его в кольца, уложила у ног Бастьяна.

Джей подумал, что, вероятно, стоит встать и прочесть Бастьяну еще одну лекцию о правилах хорошего тона, однако темнокожая женщина с заостренными ушами и вздернутым носиком – явно дитя любви смертного и какого-нибудь токкэби[52] – прошествовала мимо него. Спелые виноградины падали из ее тонких пальцев, пачкая дорогой ковер под ее босыми ногами. Тощий колдун скользил следом за ней, словно тень, то и дело наклоняясь, чтобы подобрать брошенные ягоды, и жадно облизывал пальцы с опасным блеском в лиловых глазах.

Джей раздул ноздри. Он уже был сыт по горло непрошеными гостями. Это правда, что семья Сен-Жермен нередко предоставляла представителям волшебных народов убежище. Изгнанникам, полукровкам, колдунам и их прислужникам с пустыми глазами. Лучше пусть собираются здесь, под покровительством Падших, чем ищут помощи у Братства.

Однако разворачивающиеся перед Джеем сцены нескончаемого разврата были выше его сил. Всего месяц назад это были спокойные вечера с играми и картами. Иногда компания друзей могла распить бутылку или две. В зале, заполненном приглушенным смехом и звоном бокалов, совершались магические сделки.

Происходящее сейчас могло переплюнуть в своей порочности оргии Диониса. Разбитые графины и осколки бокалов усеивали пол вперемешку со смятой одеждой, оставленными там и тут яблочными дольками и кусками апельсиновой кожуры. Красное вино капало с узкого серванта, темная жидкость заливала каррарский мрамор, точно кровь. Застоялый воздух собрался под резным потолком из красного дерева, смешиваясь с серовато-голубым опиумным дымом и подозрительно сладким духом абсента.

Капельки шампанского окропили Джею плечо, когда темнокожий молодой человек, которого Джей не видел прежде, выбил пробку из новой бутылки. Половина тут же разбрызгалась по комнате, залив обшитые деревянными панелями стены и стекая по раме живописного шедевра, который Никодим раздобыл в Мадриде пару месяцев назад.

Джей откинулся на спинку самого неудобного стула в этом зале и продолжил мрачно наблюдать за Бастьяном, который развалился в кресле в углу, обитом темно-синим шелком. Шампанское капало с его коротких черных волос, пока он покачивал в руке кубок, наполненный теплой кровью с абсентом.

Полуголый кобольд[53], изгнанный из Вальда за продажу пустых желаний ничего не подозревающим смертным, и хохочущий спригган[54] с лавровым венком на голове устроились на полу рядом со свернувшимся кольцами Туссеном, напившись до беспамятства. За спиной Бастьяна крутилась кучка его поклонников: двое спрайтов-полукровок (мальчишка с белыми, как у пука, волосами, и девчонка с выдающими ее лисьими глазами, как у кумихо[55]) кружили возле кресла, не скрывая своего голода.

Глупышки. Они прекрасно знали, кем является Бастьян. Отлично понимали, на что способны вампиры. Все гости Львиных чертогов обязаны были знать правду, Бастьян сам отдал приказ об этом. Однако его не волновало, что случится с их воспоминаниями позже. Главное, что они знают, с какой опасностью могут столкнуться, если войдут. И все они прекрасно понимали, какой силой обладают новорожденные вампиры. Однако вопреки всему маячили у Бастьяна перед глазами.

Резная спинка стула Джея заскрипела, когда он заерзал на месте, продолжая сверлить убийственным взглядом собравшихся. Стул и правда был ужасно неудобным, однако Джей любил его, потому что он не соответствовал своей наружности. Изящно изогнутые ручки и мягкое шелковое сиденье цвета темных роз выглядели очень гостеприимно. Но за этой приманкой скрывалась нелепая конструкция. Если Джей сидел на стуле достаточно долго, то каштановое дерево неприятно впивалось ему в нижнюю часть спины и в подколенные впадины. И все равно он отказывался сдаться и заменить стул. Джей полагал, что такое место идеально подходит для убийцы вроде него. Его внешность тоже обманчива.

– Вы что, начали сегодняшний пир без меня? Как несправедливо. – Бун устроился на подлокотнике стула Джея, развязывая свой шейный платок и встряхивая головой, отчего его ангельские кудряшки превращались в хаос. – Кого мы сегодня пьем? – Его взгляд заговорщически блеснул, отчего он со своим кровавым пятнышком у рта стал похож на садиста.

Джей ничего не ответил. Он лишь поднял глаза, покосившись в сторону Буна. Затем перевел взгляд на то место, где сидел Бун. Тот тут же поднялся, но его зловещая улыбка растянулась шире.

– Приношу одиннадцать миллиардов извинений, – протянул он со своим тяжелым чарльстонским[56] акцентом. – Порой я забываю, как ты любишь этот поганый кусок хлама, называемый стулом.

Джей опять промолчал. Бун пожал одним плечом и повернулся к Арджуну, который сидел на диване неподалеку, покачивая хрустальный бокал в руках. Фейри-полукровка сделал очередной глоток янтарного напитка.

– Итак, – всплеснул руками Бун, – какие у нас планы на нынешний вечер?

– Бурбон. – Арджун качнул стаканом, изучая изгибы хрусталя сквозь линзу своего монокля. – Хороший, крепкий бурбон. Настоящий.

– Откуда?

– Из Кентукки, разумеется.

– Верный путь к моему сердцу. – Бун протянул руку с пустым бокалом Арджуну.

Вежливо усмехнувшись, этириал плеснул немного своего напитка Буну. Однако оказался достаточно умен и не стал предлагать налить и Джею.

Некоторым вампирам нравился вкус алкоголя. Он не помогал утолить жажду крови, однако многие бессмертные все равно любили ощущать, как крепкий напиток обжигает горло. А если выпить достаточно много, то приятное чувство головокружения ненадолго завладеет телом. Не всегда этого можно было добиться, но не так уж редко.

Джей не мог позволить себе затуманить рассудок ни днем ни ночью. Он взглянул на бесчисленные шрамы на тыльной стороне своей ладони, которые отливали белым в свете ламп. Воспоминание о той жуткой ночи, когда колдун поймал Джея в ловушку и пытал серебряным клинком, надеясь выведать какую-нибудь информацию о Никодиме, тут же всплыло в его сознании. В ту ночь Джей почти что сдался в объятия смерти от тысячи порезов. После того как ему наконец удалось бежать, потребовался почти целый год, чтобы вернуть себе прежние силы.

Злая искра зажглась во взгляде Джея, когда он вспомнил, что произошло потом. Годом позже он придумал особый вид мести для колдуна. Он до сих пор мысленно ликовал, припоминая, как кровь Мо Гвай окропила его лицо и стены пещеры, стекая по камням. Мольбы о пощаде колдуна до сих пор эхом раздавались в ушах Джея, словно жуткая, но сладкая мелодия.

Алкоголь притуплял чувства Джея, он больше никогда и ни за что не поддастся даже мимолетной слабости.

Одетта скользнула к центру комнаты. Она подперла подбородок рукой в перчатке и с любопытством смотрела на двух вампиров и этириала, устроившихся вокруг изысканного чайного столика.

– Вы только взгляните на эту невообразимую компанию. – Ее глаза метнулись вправо, а затем влево. – А где же Гортензия и Мэделин?

– Мэделин с Никодимом, – ответил Арджун, по-прежнему не отрывая глаз от жидкости в хрустальном сосуде, наблюдая как свет масляных ламп растекается по поверхности напитка.

– А Гортензия, скорее всего, на крыше, поет серенады под луной, – сказал Бун.

Внимание Одетты переместилось к противоположной части зала. Морщинка испуга появилась у нее на лбу. Джею даже не нужно было гадать, что ее так обеспокоило. За последний месяц, с тех пор как Бастьяна обратили, она потратила больше времени, чем даже сам Джей, на то, чтобы усмирить худшие из наклонностей, которыми обладают новорожденные вампиры, – в основном, пылкое желание утопить последние отблески человечности в пороках и грехах.

Какие бы попытки Джей и Одетта ни предпринимали, чтобы заставить Бастьяна свернуть с пути саморазрушения, юный вампир отказывался следовать их советам. Ничего не изменится и сегодня ночью, в этом Джей был абсолютно убежден. Вокруг было слишком много магии – слишком много непредсказуемых факторов. Все это вынуждало Джея чувствовать себя дискомфортно, хотя он и отказывался это признавать. Его острые клыки были наготове.

Громкий кашель внезапно раздался за их спинами.

– Нет ли среди вас благородного джентльмена, желающего заработать немного лишних деньжат всего за несколько часов работы? – поинтересовался очень высокий мужчина, самодовольно раскинув руки, точно хвастающий товаром торговец краденым.

Руки Джея сжались в кулаки.

Натаниэль Виллерс.

– Что этот скользкий неудачник здесь забыл? – Арджун выругался, прежде чем заглотить остатки своего напитка.

Виллерсу было запрещено появляться в Львиных чертогах уже шесть месяцев. Полувеликан с сомнительными деловыми предложениями, пытавшийся как-то уговорить Буна продать ему свою вампирскую кровь, которая, по его уверениям, должна была помочь поткупателям овладеть навыком осознанных сновидений, если ее смешать в определенной пропорции с пейотом. Эта смесь стала удивительно востребованной и дорогой у европейцев, и Виллерс, похоже, решил заняться бизнесом на американских землях.

– Его мать была достопочтенной женщиной. Лучшая великанша из всех немногих, с которыми я был знаком, – сказал Бун, презрительно принюхавшись. – Она бы выпустила в него все до единой ледяной стрелы Сильван Вальд, если бы узнала, в кого он превратился.

Глаза Одетты угрожающе сверкнули, когда она уперла руки в бока и спросила:

– Кто позволил этому бездельнику-переростку ступить на порог нашего ресторана?

– У меня две догадки. – Бун мотнул головой в сторону импровизированного трона Бастьяна.

Недовольно заворчав, Одетта вскинула руки.

Джей откинулся на спинку стула, сердито втянув щеки.

Что нашло на Бастьяна, если он решил позволить Виллерсу прийти? Но что еще хуже, кажется, всем известный бездельник-переросток прибыл в компании трех колдунов из Атланты. Они, как это обычно бывает, теперь приставали к ничего не подозревающим юнцам, предлагая пожертвовать приличную сумму денег в пользу несуществующей благотворительной организации.

Джей не мог решить, что вызывало у него больше отвращения. Колдуны? Или же Атланта?

– С каких пор мы рады подобным гостям? – уточнил Бун, уставившись на подозрительных колдунов, мышца рядом с ямочкой на его подбородке задергалась.

– У меня две догадки, – успел лишь пробубнить Джей до того, как дверь на другом конце зала распахнулась так резко, словно в здание ворвался ураган. В следующую секунду на пороге появилась Гортензия Деморни, ее платье из кремово-бежевого газа раздувалось на рукавах, а подол путался под ногами. Она так же резко замерла, когда увидела Виллерса, затем задумчиво наклонила голову набок.

– Non, – произнесла она, поправив свои кудри. – Je n’ai pas assez faim pour ҫa[57]. – Затем она уселась на другом конце дивана и потянулась к бокалу Арджуна. Понюхав содержимое, она сморщила нос и огляделась, ее взгляд задержался на графине справа от Джея, в котором кровь, смешанная с абсентом, грелась над чайной свечой.

– Налей мне бокальчик, mon chaton[58], – проворковала Гортензия, протягивая пустой стакан Джею. – В конце концов, это меньшее, что ты можешь для меня сделать. – Сама аура вокруг нее будто мерцала, как пар, поднимающийся из закипевшего чайника.

Джей почти что выполнил просьбу. Его рука потянулась по инерции, сама собой, но потом он опомнился и хмуро посмотрел на Гортензию.

Она хитро ухмыльнулась, как рысь, выгнув брови, и еще раз требовательно покачала пустым бокалом перед носом Джея.

Джея выводил из себя сам факт того, что Гортензия была чертовски похожа на Мэделин внешне, однако на деле две сестры были совсем разными. Гортензия пользовалась этим сходством бесчисленное количество раз, заставляя Джея делать то, что ей хочется, просто взмахнув ресницами и сделав умоляющее выражение лица.

Чувство вины все-таки очень действенная штука порой.

Одетта похлопала Гортензию по руке, как школьная учительница:

– Это не для тебя.

– Тронь меня еще раз на свой страх и риск, sorciѐre blanche[59], – сказала Гортензия. Покосившись на дальний конец зала, она фыркнула, а затем запустила пальцы в свои черные кудри. – В любом случае у тебя и без того предостаточно проблем. – Она указала подбородком на Бастьяна. – Продолжайте ублажать его, как божество на празднестве, и он никогда не научится быть самостоятельным. Ему давно пора научиться жить, как живем мы. Уже прошел целый месяц.

– Для него все это до сих пор ново и непривычно, – возразила Одетта. – Я хочу, чтобы Бастьян научился выживать самостоятельно, так же сильно, как и все вы, но…

– Ты хочешь, чтобы этот проказник научился выживать? – начал Бун низким голосом. – Тогда прекращай баловать его, как младенца в пеленках.

Гневные морщинки пролегли на лбу у Одетты.

– Я его не балую!

Джей оперся локтями о колени и посмотрел на нее из-под своих длинных черных волос.

Лицо Одетты залил румянец, кровь, которую она недавно выпила, наполнила ее щеки.

– А твоего мнения никто и не спрашивал, chat grincheux[60].

– А я ничего и не говорил, – хмыкнул Джей.

– И все равно ты режешь меня ножом.

Бун усмехнулся.

– Может, он просто царапается.

Одетта встала, ее бледный шелковый наряд закружился вокруг ее фигуры.

– Возвращайся к своему хобби и продолжай дальше сердито таращиться в пространство, сварливый ты кот, – сказала она Джею. – А ты избавь нас от своих жалких возмущений, господин Гончий. – Она одарила Буна испепеляющим взглядом.

Смех Гортензии разнесся под затянутым дымом потолком. А затем другой ветер пронесся по залу, наполненный ароматом французской лаванды и железистых чернил. Джей вдохнул знакомый запах, приказывая себе напрячься, приготовиться к встрече с новоприбывшим гостем Львиных чертогов. Когда он повернулся, то встретил уверенный взгляд Мэделин Деморни. Тепло в ее глазах при виде него растворилось почти моментально. Джей прочистил горло и отвернулся.

Некоторые вещи не меняются даже спустя сотню лет.

Джей огляделся по сторонам, ища, чем занять мысли. Какой же он все-таки дурак.

Себастьян Сен-Жермен сполз ниже на своем импровизированном троне, одну ногу в ботинке он закинул на подлокотник. Его измятую белую рубаху расстегивала девчонка, чья бабушка считалась глубокоуважаемой нимфой до того, как по неизвестным всем остальным причинам ее изгнала из Сильван Уайль правительница тех земель, известная под именем леди Силла.

Всего неделю назад эта девчонка (кажется, ее звали Жасмин) увидела племянника Никодима Сен-Жермена впервые и тут же положила на него глаз, сделав его своей первостепенной задачей, о которой еще месяц назад не могла и мечтать. Никодим ни за что бы не позволил единственному живому наследнику путаться у всех на виду с какой бы там ни было юной особой, если только та не вращалась в высших кругах Нового Орлена. Однако времена – и обстоятельства – изменились. Бастьян больше не был смертным, так что возможность того, что род Сен-Жерменов продолжится и у Себастьяна родится сын, была утеряна вместе с мыслями о самых заветных мечтах его создателя.

Если говорить коротко, на Бастьяна больше никто не возлагал никаких надежд. Да и он сам, похоже, не ожидал от себя больше ничего благородного.

Отвращение подкатило к горлу Джея, когда Жасмин, широко расставив ноги, уселась на Бастьяна, придерживая подол своих юбок одной рукой, а ладонь второй положив на его бронзовую грудь, точно на то месте, под которым когда-то билось живое сердце.

Бастьян ничего не сказал. Ничего не сделал. Лишь наблюдал за ней, сузив глаза, его зрачки опасно почернели.

Жасмин начала развязывать узелок на передней части своего голубого платья, хитро улыбаясь. Потом она провела пальцем от одной из своих обнаженных грудей к тонкой шее, наклоняя голову набок, как будто бы предлагая попробовать. Бастьян поднял ее подбородок вверх большим пальцем, запустив остальные в ее темно-рыжие волосы. Затем подался вперед, ведя кончиком носа по ее ключице.

Не тратя ни секунды на раздумья, Джей метнулся с места, пересек комнату в три больших шага и схватил Жасмин за талию. Та завопила, изображая возмущение, когда Джей дернул ее, ставя на ноги, с такой легкостью, будто она весила не больше перышка.

– Убирайся отсюда, – прорычал он, злость делала его акцент заметнее. – Пока еще дышишь.

– Я так не думаю, вампир, – дерзко-чопорно ответила Жасмин. – Ты вообще знаешь, кто я такая? Моя бабка состояла в числе дворян Летнего королевства Сильван Уайль. А моя мать этириалка высшего сословия. Себастьян пригласил меня как почетную гостью. Если он хочет, чтобы я оставалась рядом с ним, то я…

– Оставайся на свой страх и риск, безмозглая ты сумка с кровью. – Джей притянул ее ближе к себе. – Но сначала я тебе кое-что пообещаю: если он не убьет тебя, то я убью. Для вампира нет ничего слаще, чем кровь жителя Уайль.

Румянец исчез с хорошенького личика Жасмин, она моргнула доставшимися ей от бабки аквамариновыми глазами, как загнанный в угол кролик. Не проронив ни слова, она поправила лиф платья и бросилась к изогнутой лестнице, ведущей в шумный ресторан внизу.

– Поднимайся.

Джей развернулся на месте при звуке этого голоса. Голоса их создателя. Голоса, которому они обязаны были подчиняться по закону крови. Никодим стоял перед Бастьяном, который продолжал валяться в кресле и попивать напиток из своего кубка с непринужденным видом, словно ничего необычного не произошло.

– Поднимайся, – повторил Никодим, тише на этот раз. Но и опаснее.

Джей забеспокоился, что Бастьян продолжит противиться указам Никодима, как делал весь месяц. Однако вместо этого Бастьян приветственно поднял свой кубок, а затем допил его содержимое, прежде чем отставить. Каждое его действие было соблазнительным, как желанная капля меда холодным декабрьским вечером. После этого Бастьян поднялся, выпрямившись во весь рост, расстегнутая рубашка соскользнула с одного плеча, а перстень с печаткой на правой руке поблескивал в полумраке, разбавленном светом ламп.

– Как пожелает мой создатель, – сказал Бастьян с ледяной усмешкой.

Никодим молча окинул его внимательным взглядом.

– Бери пальто и шляпу, – приказал он.

Бастьян поджал губы, сдавливая скулы.

Никодим встретил его взгляд, встав ближе, и добавил:

– Этой ночью ты наконец научишься жить так, как жить создан.

Бастьян

За городом находится болото, которое тянется далеко, насколько хватает глаз.

Лошади или карете практически невозможно преодолеть его. Слишком много грязи, слишком непредсказуемые дороги. Веками эта естественная преграда защищала жителей Нового Орлеана от непрошеных гостей так же, как воды реки Миссисипи.

Последний раз я бродил по этому болоту, когда был еще мальчишкой. Я пробирался по местным трясинам и грязи в тот день, когда мы с моим лучшим другом Майклом Гримальди задумали расставить здесь ловушки, чтобы поймать огромных лягушек-волов. Позже в тот же день мне пришлось бежать обратно в город, к дому его двоюродного брата Луки в Мариньи, чтобы спасти Майкла из ила, в котором он увяз. В одиннадцать лет я был слишком маленьким и слабым, чтобы вытащить его самостоятельно, и я понимал, что не могу попросить помощи у Буна или Одетты, потому что соврал им о том, куда иду и что собираюсь делать.

Мэделин отказалась бы спасать Майкла просто потому, что он носил проклятую фамилию Гримальди. Гортензия рассмеялась бы мне в лицо в ответ на такую просьбу. А Джей? Я бы не вынес очередную вежливую нотацию от этого демона с глазами вурдалака. По всем вышеперечисленным причинам я решил прикусить язык и попросить помощи у Луки. Ко времени, когда мы вернулись, Майкл уже увяз по самую талию и был перепуган до смерти, думая, что его найдут аллигаторы и сожрут вместе с костями.

Как только мы вытащили его, Лука запретил нам дружить. Его слова должны были меня напугать. В конце концов Лука по праву наследования должен был в один прекрасный день возглавить Братство. В свои восемнадцать он уже был под два метра ростом, а его руки казались толстенными, как стволы деревьев, голос же гремел словно гром.

Я решил, что испугаюсь, только если Майкл испугается первым. Однако поскольку он не выглядел хоть сколько-нибудь обеспокоенным по этому поводу, мы продолжили дружить вопреки запретам наших семей. И мы оставались друзьями до одного осеннего вечера четырьмя годами позднее, когда Майкл застукал меня целующим девчонку на балу, которая нравилась ему уже несколько месяцев.

Должен признать, это был не лучший из совершенных мною поступков.

Мои ноги скользят по груде листьев и хлюпают по грязи, пока я шагаю за дядей по темному болоту, вслушиваясь в ворчание и бормотания существ вокруг себя, пытаясь понять, считают ли меня сегодня едой или противником.

Мне следовало извиниться перед Майклом в тот вечер. Но вместо этого я начал с ним ссориться. Из всех возможных ролей я избрал роль жертвы.

– Она первая меня поцеловала.

– Это неважно! Кому ты верен, Бастьян? Я должен был догадаться, что жуликоватому Сен-Жермену нельзя доверять, такое добром не кончается.

– Я не виноват в том, что она выбрала меня, а не тебя, Гримальди. Разве кто-то может сделать иной выбор между нами двумя?

Я морщусь, вспоминая, как кровь отхлынула от лица Майкла, заставив его побледнеть, когда я произнес эти слова; вспоминая, как я провел тогда пальцам по своим волосам, что, пожалуй, было единственным свидетельством чувства вины, поглотившего меня в тот момент; вспоминая, что после того случая Майкл перестал мне доверять. Мы оба просто закрылись в себе, перестав общаться. Следующим же утром я коротко подстригся и носил такую прическу с тех самых пор.

В ту ночь я потерял больше, чем просто хорошего друга. Я потерял брата. И неважно, как Майкл старался унизить меня все последующие годы, пытаясь доказать, что в сравнении с ним я ничтожество. Как он старался и учился, чтобы стать лучшим в классе, пока я получал награды за соревнования по фехтованию и умению ездить верхом. Мы оба силились доказать свое превосходство.

«В один прекрасный день все увидят, какой ты на самом деле, Себастьян. И никакое количество денег, никакие титулы и статус не помешают людям понять то, на что я потратил слишком много лет. Без своего дяди ты никто. Ничтожество».

Даже теперь слова Майкла бередят рану, которая никогда не заживет.

Мне следовало сказать ему, что тот поцелуй после танца был моей виной, только моей виной. Я ведь понимал, чем это может обернуться, и я могу быть выше подобной чепухи. Убеждал себя, что Майкл простит мне эту шалость, как прощал прежде другие. Я ошибся.

Однако теперь я скорее сгорю в Аду, чем признаюсь, что был не прав. Особенно чем принесу извинения святоше Гримальди.

– Ты знаешь, почему нас называют Падшими? – Никодим внезапно останавливается посреди подтопленного отрезка пути, заставляя меня прервать мрачные размышления.

Если бы я все еще был смертным, то, скорее всего, для начала бы задумался над своим ответом. Однако учитывая, что теперь мне нечего терять, я отвечаю первое, что приходит в голову:

– Я никогда не встречал скромных вампиров, так что мне остается лишь думать о том, что это как-то связано с Люцифером, который стал падшим ангелом.

Никодим разворачивается на месте. Меня выводит из себя то, что ему до сих пор удается выглядеть гордо и властно, несмотря на тот факт, что его темные штаны и трость перепачканы грязью.

– Это самая распространенная версия, да, – говорит он, и его губы складываются в узкую линию. – Однако не единственная причина.

Я молча жду продолжения.

Он идет дальше, уверенно и целенаправленно.

– Тысячу лет назад Сильван Уайль и Сильван Вальд не были разделены, – начинает свой рассказ он так тихо, что обычный человек его едва бы услышал. – Они были единым целым. Место с именем, которое мы больше не произносим, ибо старое имя приносит слишком много печали и боли. Единым королевством управляли король и королева, которые восседали на рогатом троне. Смертные из другого мира пели колыбельные своим детям, рассказывая о том месте, а поэты сочиняли о нем сонеты, восславляя его. Тир-на-Ног, Страна фей, Асгард, Долина Луны, – всевозможные причудливые имена давали тем землям в течение многих сотен лет. – Я слышу в его голосе улыбку. – Однако для тех, кто жил там, это место звалось просто домом. – Явная тоска теперь смягчает его серьезный голос.

Я ничего не отвечаю, хотя очень хочу узнать больше. Мой дядя никогда не рассказывал мне о своем прошлом, лишь вскользь упоминал о некоторых общеизвестных фактах. Я помню, как однажды моя сестра, Эмили, упрашивала Никодима рассказать ей о загадочном Другом мире, о том, каким он был до того, как вампиров и оборотней отправили в Изгнание. Просила его описать замки, вырезанные изо льда, и леса, погруженные в бесконечную ночную мглу. Он со смехом отказал ей тогда. С жестоким смехом.

И ради нее сейчас, во имя своих воспоминаний о ней, я не стану просить его продолжать.

Никодим уверенно продвигается дальше по тьме, в сторону островка теплого света, мерцающего вдалеке. Мы проходим мимо рощицы ниссовых деревьев с изогнутыми стволами, мимо стервятника, который выгибает шею, чтобы взглянуть на меня со своего местечка на скелетообразной ветке, его немигающий взгляд останавливается на мне. Справа от меня в болоте притихли аллигаторы, а лягушки-волы квакают свои гнусавые мелодии.

Куда бы я ни взглянул, я замечаю бдительные хищные взгляды. Рой насекомых; мелькающие, точно раскаты молний в небе, хищные языки; шорох хлопающих крыльев или щелкающих челюстей. Удивительно, но я чувствую себя здесь уютно, как дома. Как будто я тоже один из хищников старого болота.

Быть может, я и впрямь теперь один из них. Быть может, эти топи ждут не дождутся, когда смогут заглотить меня целиком. По крайней мере, мне здесь рады.

Аромат смертной крови ударяет в нос, заставляя меня замереть в полушаге. Отдаленные человеческие крики раздаются среди какофонии звуков. Когда я приближаюсь, они становятся различимее, отдаленно напоминая слова проклятий и подбадривающих возгласов.

Я замираю, хотя этот запах такой теплый, а медно-солоноватый привкус сдавливает мне горло, и голод пульсирует в моих венах. Я прищуриваюсь. Что-то в этом запахе… не так. Что-то отличается, будто бы это теплый мед, а не топленый сахар.

Никодим снова останавливается. Поворачивается ко мне.

– Что-то случилось? – уточняет он невозмутимо.

Новое испытание.

Я задумываюсь над ответом не больше чем на секунду.

– Нет, – говорю ему я. А затем расправляю плечи и добавляю: – Пожалуйста, продолжай. – Делаю вежливый жест рукой, подчеркивая свои слова.

Многозначительная улыбка изгибает губы Никодима.

– Когда последний правитель Другого мира умер и не оставил наследника на рогатый трон, – говорит он, – два влиятельных рода начали бороться за корону и власть. Один род пил кровь, другой владел магией.

Я слушаю и жду, хотя крики и кровь вдалеке влекут меня, словно нектар – пчел.

– Вампиры были хитры. – взгляд Никодима проходит сквозь меня, теряясь в воспоминаниях. – Им удалось накопить немало богатств за сотни лет. У них имелись земли и припасы, а также самое ценное богатство как в мире смертных, так и в Другом мире: драгоценные камни, спрятанные глубоко в ледяных горах. – Он делает вдох, втягивая витающий вокруг нас аромат. – Вампиры полагали, что неуязвимы, ибо их почти невозможно убить, невозможно застать врасплох. Они шагают сквозь время и пространство, а темная магия, что бежит по их венам, может залечить любые раны со скоростью испарения ртути. И это правда, ведь только точный удар в грудь или в шею лезвием из чистейшего серебра может оставить их без защиты.

Суматоха на горизонте становится почти что дикой, и воздух наполняется жаждой крови. Никодим делает еще один шаг в том направлении, и свет факелов перед ним проникает сквозь стебли так называемого испанского мха, ниспадающего с ветвей деревьев вокруг нас.

– В противовес этому, – бросает мне через плечо Никодим, – волшебницы контролировали всевозможные формы магии стихий, а это само по себе уникальная сила. Однако обладателей подобного дара становилось все меньше с каждым новым поколением. В наши дни рождение волшебницы стихий становится настоящим праздником. Некоторые могут управлять огнем. Другие – водой или воздухом. Иные могут заставить саму землю дрожать под их ногами. Волшебницы полагали, что подобная редкая магия наделяла их могуществом, ибо она делала их незаменимыми для прочих созданий Другого мира. Вода могла орошать плодородные поля. Огонь плавил металлы. Но важнее всего то, что такая магия наделяла волшебниц знаниями. Магические народы со всех земель приходили к таким женщинам за советом, так как их мудрость позволяла им создавать оружие и доспехи из твердого куска серебра. Давала им способность завоевывать, вместо того чтобы оказаться завоеванными.

Я придвигаюсь ближе к дяде, жадно слушая его рассказ, точно голодный бродяжка, спешащий за тележками с едой по улице Бурбон.

– Разразилась война за рогатый трон между вампирами и волшебницами, – говорит Никодим. – Оборотни, гоблины и большинство ночных созданий встали на сторону вампиров, в то время как те, кто предпочитал солнечный свет, сражались на стороне волшебниц. – Выражение его лица становится задумчивым. – Война отняла много жизней. Спустя полсотни лет кровопролитий победитель так и не был определен. Устав от смертей и разрушений, главы двух воюющих кланов сошлись во мнении, что ситуация безвыходная, и согласились заключить перемирие. Земли разделили надвое, вечную зиму Сильван Вальд отдали под власть вампиров, а летний Сильван Уайль – феям-волшебницам.

– Какое-то время все жили в мире. Пока кровопийцы не начали заявлять права на мир смертных. – Опасный огонек зажигается в глазах дяди. – Все началось с мелких, незначительных поступков: исполнения глупых желаний, простых предсказаний, продажи драгоценных камней, которые не представляли особой ценности, однако помогали забрать золото у простодушных людей, которые готовы были за эти камни побороться. Волки, или оборотни, поднявшиеся по службе и ставшие стражниками Сильван Вальд, начали тоже затевать разное в мире смертных, основав рынок, полный магических артефактов в городах вроде Нового Орлеана, Джайпура, Дублина, Люксора, Сеула, Ангкора – городов, где граница между мирами всегда была наитончайшей. Городов, которыми нашему виду суждено было править. – Теперь дядя серьезнеет. – Это были как раз те времена, когда мой создатель поделился со мной своим темным даром. Его впечатлила моя деловая проницательность, он сделал меня вампиром и взял с собой в Сильван Вальд, где я прожил пятьдесят смертных лет… до Изгнания.

Дядя больше ничего не добавляет, и мы наконец проходим сквозь заросли деревьев. Возгласы становятся еще громче, запах жестокости заставляет мои клыки удлиняться, а мою кровь разогреваться с каждым шагом. Мы подходим ближе к кругу, очерченному горящими факелами, вокруг которого собрались всевозможные существа – твари, каких я не видел никогда в жизни. В самом центре кое-как сколочен боксерский ринг, и грязь присыпана неряшливыми опилками.

Я делаю глубокий вдох.

– Вспори ему брюхо, как гнилой рыбине! – кричит одноглазый гоблин, размахивая когтистыми кулаками в воздухе.

Причина необычного аромата с примесью крови и пота становится мне ясна, когда я разглядываю двоих мужчин на ринге. Один обладает нечеловечески высоким ростом, его худое лицо странно вытянуто. Другой же коренастый, с круглыми плечами, двигается, точно козел, а его ноги, начиная от бедер, выгнуты назад. Намек на два бесформенных рога виднеется на его массивной алой голове.

Я дальше изучаю толпу, и все, что я вижу, лишь подтверждает мои догадки.

Большинство существ, собравшихся на болоте ради ночного представления, полукровки. Дети или внуки от браков смертных с бессмертными. Те, у кого недостаточно магических способностей, чтобы скрыть свою внешность, магии, которая помогла бы утаить их истинную сущность от простых людей. Вероятно, именно это и вынуждает их собираться здесь, во тьме ночи, подальше от света цивилизации.

Драка становится жестокой, когда великан хватает пака и резко швыряет его в грязь. Затем, выставив обнаженную грудь вперед, он бросается на толпу зрителей сбоку, которые разлетаются от его ударов, как шахматные фигурки на доске, выкрикивая ругательства в ночную темноту. Пак замирает на миг, смахивает ошметки опилок, пропитавшиеся его кровью и приставшие к бородатому лицу, а потом снова несется на великана, сжимая кулаки и целясь своему сопернику прямо в лицо.

– Оторви ему рога, бесполезный ты мешок с костями! – вопит в толпе пожилой мужчина с серой челюстью, как у волка. – Я не собираюсь снова проигрывать свои деньги, заработанные тяжелым трудом, чтоб тебя.

Глаза моего дяди блестят, словно золото, пока он наблюдает, как великан-полукровка выплевывает половину своих зубов в грязь.

Мне хочется спросить, зачем мы сюда пришли. Однако, боюсь, я и без вопросов уже знаю ответ.

Битва продолжается, даже когда кто-то бросает на ринг ржавый кинжал. Оба, и великан, и пак, несутся к оружию, после чего драка превращается в хаос.

– Когда волшебницы узнали, что вытворяли вампиры, узнали, какие богатства они пытаются накопить и какое влияние хотят обрести среди смертных, они стали ждать удобного случая, чтобы напасть, – продолжает Никодим непринужденным тоном, несмотря на крики и жестокость вокруг.

Я слушаю, поджав губы и никак не выдавая своей тревоги.

Он наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня.

– Вместо того чтобы подстрекать остальных на восстание, – говорит дядя, – волшебницы начали распространять ложь о вампирах. Они рассказывали всем о том, что кровососы решили отвернуться от остальных и избрать смертных своими союзниками. В конце концов они и вовсе сказали, что мы предпочитаем смертных, потому что людей проще контролировать, потому что они относятся к нам как к королям. Видят в нас богов. – Он усмехается, но в его смехе проскальзывает горечь. – Но каждый знает, чего вампиры всегда желали больше всего… быть любимыми. – Он внезапно поворачивается ко мне с серьезным выражением лица. – Скажи мне, Бастьян, что является самым элегантным оружием в мире?

Я отвечаю не задумываясь, глядя ему прямо в глаза:

– Любовь.

– Мудрая мысль. – Он кивает. – Но нет. Страх. Со страхом ты можешь отправить целые армии на верную смерть и править королевствами. – Улыбка теплится на его губах. – С достаточным количеством страха ты можешь породить ненависть, пока она не разгорится, как дикий огонь, сжигая все на своем пути.

Победные вопли слышатся вокруг нас. Я поворачиваю голову как раз в тот момент, когда великан выдергивает ржавое лезвие кинжала из ребер пака, который судорожно пыхтит, пытаясь остановить кровь, льющуюся из раны.

Клыки моего дяди сияют в свете горящих факелов, а радужки его глаз чернеют.

– Имея в своем распоряжении самое элегантное оружие, волшебницы провозгласили, что вампиры должны принадлежать миру смертных, раз так сильно желают любви этих гадких созданий. – Он прерывается на аплодисменты, когда пак падает на землю, усеянную опилками, тяжело хрипя. Зрители начинают звенеть монетами, обмениваясь деньгами, которые ставили на кон, но крики становятся более жуткими. Справа от нас начинается драка, и потные тела, сплетясь в схватке, падают в сырое месиво под ногами.

Никодим игнорирует происходящее, стряхивая грязь со своего плеча.

– Затем предводительница волшебниц, правительница Уайль, леди Силла, узнала информацию, которая могла помочь им нас полностью уничтожить. Один вампир предложил свой могущественный дар бессмертия человеку в обмен на возможность править королевством, заполучить которое он жаждал больше всего на свете, – шепчет дядя, в его черных глазах уже не осталось ни капли света. – Самое ужасное оскорбление. Бессмертие – награда, которую вправе получить лишь самые достойные, подобным даром нельзя торговать. Потребовалось не так много времени, чтобы весь Другой мир объединился ради одной цели: изгнать вампиров из Сильва Вальд вместе с предателями-оборотнями, которые защищали нас веками. Нашими сторожевыми псами, – говорит он, произнося слова так, чтобы было понятно – это оскорбление.

Коротенький мужичок с круглым, как луна, брюхом, шагает в центр усыпанного опилками ринга, утаптывая землю под ногами тяжелыми шагами. Он вскидывает руки и разводит их в стороны, привлекая таким образом внимание и прося у собравшейся вокруг толпы тишины.

– А сейчас, – он делает паузу для пущего драматизма, подергивая своими засаленными усиками, – настало время поединка, которого все мы сегодня так ждали.

Мои руки сжимаются в кулаки сами собой. Я не глуп, прекрасно понимаю, к чему все идет.

– Во имя славы своего рода и ради гордого звания чемпиона наш собственный непобедимый Болотный Камбион[61] сразится с новичком, – продолжает тучный мужичок. – Нас ждет настоящий бой века!

Толпа расступается, когда высокий мужчина с руками, точно два пушечных ствола, выходит в центр ринга. У него черные глаза с желтыми продолговатыми зрачками, а его волосы красны, словно огонь, кожа же напоминает по оттенку скисшее молоко. Вместо пальцев на руках у него когти, которые блестят, точно гагат в свете тлеющих факелов.

Я смотрю на своего дядю, гнев жжет мне горло, но страх парализует изнутри.

– Ну а его противник? – эмоционально продолжает ведущий. – Элегантный вампир из самого центра Vieux Carre! – вскрикивает он. Пренебрежительные смешки следуют за его словами, разносясь эхом по толпе зрителей.

Никодим поворачивается ко мне, на его лице застыло выражение ни с чем не сравнимого удовольствия.

Я кошусь на него сердито:

– Я отказываюсь участв…

– Это твой первый урок, – обрывает он меня, движением руки показывая, что мои отказы его не волнуют. – Моим создателем был Махмед, лорд Сильван Вальд. Теперь это и твоя семья, которую когда-то вынудили покинуть свои законные земли. Теперь это и твоя королевская кровь, которую оклеветали, окрестив падшей. Нас изгнали из родного дома, которым мы правили на протяжении почти что пяти сотен лет. Мы потеряли все, что имели. Мы единственные бессмертные, проклятые и вынужденные убивать, чтобы создать нового представителя вида. Оставленные во тьме навеки.

Возгласы вокруг нас становятся громче, язвительные замечания раздражают меня, точно когти, царапающие кожу.

Мой дядя кладет руку мне на плечо, зубы у него во рту напоминают змеиные клыки, когда он добавляет:

– Я не хотел верить, что для твоей смерти есть причина, что есть высший замысел, вынудивший меня даровать тебе бессмертие. Что есть некая причина положить конец моему роду в мире смертных. Однако теперь я знаю правду. Ты вернешь все, что принадлежит нам по праву, Себастьян. Именно ты вернешь нам наше место на рогатом троне. И это лишь начало всего. Покажи им, как ты силен. Заставь их тебя бояться.

Сказав это, он выталкивает меня на ринг.

Бастьян

У меня нет времени, чтобы думать или возражать.

В тот самый момент, когда мои ноги оказываются на ринге, Камбион бросается в атаку, его желтые зрачки устремляются на меня. Я отскакиваю вбок за долю секунды до того, как его когти пронзают воздух, в миллиметре от того места, где я стоял всего мгновение назад. Мысли закручиваются вихрем в моей голове, но все они нечеткие, все затянуты злостью.

Он куда больше, чем я, просто огромный, однако у меня есть преимущество в скорости и маневренности. Я пытаюсь наброситься на него сзади, надеясь поставить его на колени, однако плащ стесняет мои движения. Я срываю его, одновременно уклоняясь от новой атаки. Ярость затмевает взор, раскрашивая мир вокруг оттенками красного, моя белая рубашка и жилет падают в грязь, превращаясь в полосы рваного хлопка и шерсти.

Только глупцы раздумывают. Если я хочу победить, я должен стать страхом. Я должен стать смертью.

Камбион целится мне в живот. Мне удается увернуться, изогнувшись, как осина. Но я не понимаю, что это уловка, до того момента, пока не становится поздно. Я не успеваю сделать новый выпад, и правый кулак Камбиона врезается мне в челюсть со звуком раската грома, моя голова трещит от удара. Я отступаю назад. Чтобы у меня было время прийти в себя и собраться с мыслями, я притворяюсь, что отшатываюсь, но потом якобы меняю решение. А затем бросаюсь на своего противника, обнажая острые клыки.

Камбион на голову выше меня. Широкий, как бык, а в его жилах течет кровь полудемона, сила которой мне незнакома.

Однако я Сен-Жермен. В моих жилах течет кровь самых древних из бессмертных созданий, бывавших в землях Южной Америки. Кровь вампирской знати.

Никогда я не сбегал от драки, ни в одной из своих жизней.

Ярость плещется у меня под кожей, когда я наношу несколько ударов Камбиону в живот, а потом нависаю над ним, собираясь вонзить зубы ему в горло и вырвать его глотку. Однако когда я приближаюсь, противник хватает меня за талию и поднимает над головой. У меня перед глазами мелькают небо и бесчисленные звезды, усеивающие ночной небосвод, когда я выгибаю пальцы на левой руке Камбиона, ломая их, злое удовлетворение наполняет меня от звука ломающихся костей. Он воет от боли, и от его истошного крика кипарисы вокруг нас содрогаются. Камбион поворачивается на месте, тряся меня над головой в теплом мартовском воздухе. Когда он разжимает наконец хватку, я, сгибая пальцы, словно когти, вонзаю их в его мясистое плечо, пуская кровь до того, как рухнуть в грязь. Я падаю прямо на гору опилок, и мои ноги скользят по илу, руки выставлены вперед.

Не веря своим глазам, он таращится на раны на своем предплечье, таращится на лохмотья разорванной от самого плеча плоти, таращится на разбитые пальцы левой руки.

А потом раны на его плече начинают темнеть. Начинают превращаться в полосы, которые светятся и множатся на его плече и руках. Его зрачки увеличиваются, становясь черно-золотыми, точно взрывающиеся звезды. Два ряда зубов начинают удлиняться и превращаться в клыки. Его череп становится шире. Его алые волосы светлеют до цвета отполированной меди, а над губами появляются усики, как у кота. Когда он снова воет, это уже не похоже на человеческий вопль.

Это рык тигра.

Я неуверенно делаю шаг назад.

«Сконцентрируйся. Себастьян».

Голос раздается у меня в голове, как будто шепот подсознания, хотя я прекрасно осознаю, что это не так. Это голос, который я знаю слишком хорошо. Я снова моргаю, пребывая в полнейшем смятении.

«Сконцентрируйся!» – снова приказывает мне голос.

Мой дядя. Так как он мой создатель, мы можем общаться без слов. Я видел, как подобным образом он отдавал приказы Одетте, Джею и Мэделин, однако он ни разу не пытался сделать подобное за последний месяц, с тех пор как я тоже стал вампиром.

И я не понимаю, почему он решил поступить так сейчас – именно сейчас – заговорить со мной.

«Что он, черт возьми, такое?» – мысленно кричу я дяде в ответ. Ибо я никогда прежде в своей жизни не видел подобного полузверя-получеловека. Оборотни, с которыми я знаком – волки семьи Гримальди, – обращаются полностью, когда меняют обличье, они как две капли воды похожи на животных, что охотятся в лесах стаями. Именно поэтому они способны скрыться в ночном сумраке и передвигаться, не привлекая чужого внимания.

Однако Камбион не тигр. И не человек. Он нечто среднее, творение двух миров, одна его ипостась обладает лицом и клыками кошки их джунглей, а другая – телом человека.

Тварь с болот.

«Неважно, что он такое, – отвечает мне дядя. – Ты должен его уничтожить или будешь уничтожен».

В один прекрасный день я дам своему дяде пощечину, которую он заслуживает.

Камбион снова рычит. Его когти, длиннее и острее, чем прежде, сияют, словно их окунули в жидкое стекло, и темная, как чернила, жидкость капает с их заточенных, как бритвы, кончиков. Когда он снова на меня бросается, я стою еще полсекунды, не в силах так быстро справиться с шоком.

«Чтоб тебя, двигайся! – кричит дядя в моей голове. – Двигайся не как человек, а как вампир!»

Я вспоминаю, как Джей боролся со мной в ночь, когда я впервые проснулся в своей новой жизни. Как он сделал кувырок в воздухе, противоречащий гравитации и здравому смыслу. Я закрываю глаза и прыгаю. На долю секунды я словно повисаю во тьме, ветви болотных деревьев проносятся мимо меня, и ночное небо мерцает вдалеке. Затем я выгибаюсь, рассекая теплый воздух всем телом, и приземляюсь на полусогнутых ногах, угрожающе обнажая клыки. С моих губ срывается нечеловеческое шипение.

Камбион рычит и опять нападает, слюна капает с его зубов. Мы врезаемся друг в друга посреди ринга, и зрители вокруг нас сливаются в размытое пятно. Камбион ворчит и кряхтит, пытаясь вонзить в меня свои клыкастые челюсти. Мои руки обвиваются вокруг его толстых запястий, мешая ему содрать с меня кожу своими чернеющими когтями.

Как же воодушевляет возможность позволить гневу управлять собой. Разрешить чудовищу в своей крови взять верх над телом. В этот момент я ничего не жажду так сильно, как разорвать Камбиона на куски, оторвать ему по очереди руки и ноги. Сломать ему кости голыми руками и выпить всю его кровь до последней капли. Уничтожить его до того, как он уничтожит меня.

Я слышу, как дядя в моей голове смеется.

Моя кровь кипит, когда демон, заточенный внутри меня, вырывается на свободу. Вены выступают на руках, и нечеловеческий вой разрывает ночное небо.

Мой вой.

Затем я дергаюсь в сторону и слышу, как левое запястье Камбиона ломается под моим натиском. Жалкий стон боли вызывает у меня улыбку. Еще до того, как он успевает отступить, я бросаюсь на его полосатую спину и вонзаю свои клыки в его шею, готовый исполнить все свои обещания. Он силится меня скинуть неповрежденной рукой, и когда его когти рвут кожу на моем запястье, я наслаждаюсь болью. Просто смеюсь и делаю глоток его горячей крови.

«Очень хорошо, – говорит мой дядя. – Пей, сын мой. Пей. Потеряй голову в воспоминаниях этого существа. Позволь его жизни стать твоей».

Я закрываю глаза, готовый утонуть в мыслях о крови и гневе.

Однако в воспоминаниях Камбиона я вижу вовсе не жестокость.

Я вижу женщину с тигриными глазами и доброй улыбкой. Она приносит ему еду, поет ему песни на языке, который я не узнаю. Это воспоминания о его матери, которая прятала своего сына от злого, пьяного отца. Усталая женщина, чье тело хранит шрамы, оставленные гневным мужем, она делала все, чтобы ее сын не получил такие же. Я наблюдаю, как она учит юного, еще маленького Камбиона контролировать свой дар обращения. Учит сражаться, только тогда, когда необходимо. Учит защищать.

Его глазами я наблюдаю, как она умирает от болезни. Я слушаю, как, испуская последний вздох, она говорит ему, как сильно она его любит. Говорит, что ему следует найти свою тетю Алию или ее друга Сюнана, Бессмертного разрушителя, если ему понадобятся помощь или совет.

Я наблюдаю за ее похоронами в воспоминаниях Камбиона, наблюдаю, как его зрение размывают слезы и отчаяние. Вижу, как огонь пожирает тело его матери, возложенное на вершину погребального костра в глубинах этого самого болота. Я становлюсь свидетелем того, как Камбион пытается найти новую семью. Новое место, которое смог бы назвать домом. Я мысленно запоминаю каждого, кто игнорировал его просьбы или отказывал ему, как в смертном мире, так и среди полукровок. Ибо он не один из них и никогда не станет им ровней. Оба мира отвернулись от Камбиона, потому что в его жилах течет лишь половина крови одного мира и недостаточно крови от другого.

Глазами чудовища я вижу человека.

Я моргаю, холодок пробегает у меня по позвоночнику, но кровь разгоняет жар по телу.

«Остановись, когда сердцебиение замедлится, – говорит дядя. – Только так ты можешь быть уверен в его смерти, но не потеряться в мыслях о ней. Если твое сознание окажется в пустыне смерти, оттуда будет сложно вернуться».

Не в силах заглушить мысли Камбиона, я делаю новый глоток. Что-то мокрое бежит по моей щеке. Когда я перевожу взгляд, то вижу татуировку на его запястье в виде листовой лягушки – именно такой символ служит знаком наследия моего тианского отца. У меня начинают дрожать руки, и пальцы, сжимающие плечи Камбиона в жалком подобии объятия, бледнеют.

Он любил свою мать так же, как я любил свою.

Он искал новую семью так же, как я искал новую семью.

Ни его, ни мои родители не желали подобной судьбы для своих детей.

Меня трясет. Я перестаю пить, позволяя телу Камбиона упасть на землю. Грудь с трудом вздымается, он борется за каждый вздох, полосы на коже исчезают, а волосы вновь становятся огненно-красного цвета. Черная сукровица течет по кончикам пальцев, когда его когти втягиваются.

Я знаю, что он выживет.

– Что ты творишь? – гневается мой дядя вслух.

Я поворачиваюсь в его сторону так резко, что на периферии зрения все расплывается на миг, и кровь стекает по щекам. Раны на моих руках кровоточат, от них исходит странный запах. Отталкивающий.

– Я не хочу подобного, – ворчу я.

– Что? – Дядя делает шаг мне навстречу, сердитые морщинки делают его лицо жестче. Его взгляд останавливается на моих ранах, и золотые глаза распахиваются шире. Все должно было уже зажить.

Мне нехорошо, ноги подкашиваются, и моргать трудно.

– Жизнь, которую ты для меня избрал, – говорю я, пытаясь заглушить голодные возгласы в толпе, жаждущие крови и продолжения боя, – забери ее. Я ее не хочу. Забери все назад! – кричу я в небо. – Я не желаю быть частью всего этого.

А потом я падаю на землю, погружаясь в теплую пелену темноты.

Селина

Слишком рано Селина решила, что может прогуляться по улицам Нового Орлеана. Этим поздним мартовским вечером, куда бы она ни посмотрела, куда бы ни повернула голову, чьи бы шаги ни услышала за спиной, – все заставляло ее вздрагивать.

Селина замерла. Подняла подбородок. Расправила плечи.

Она так устала от того, что страх диктовал ей условия каждую минуту, пока она бодрствовала. Сегодня Великая пятница[62]. Прошло уже почти шесть недель с тех пор, как Селину похитил теперь уже всем известный убийца города-полумесяца. Сорок дней и ночей с того вечера, как она получила несколько почти смертельных ран, как оказалась привязана к алтарю собора Сен-Луис. Ушиб головы, жуткая рана на шее, три сломанных ребра и вывихнутое плечо.

Все говорили, что она чудом выжила. Что только божье благословение позволило Селине забыть подробности произошедшего. Теперь вся та ночь в ее воспоминаниях была словно окутана тенями, мерцала в сознании, как пламя свечи на ветру.

– Селина? – позвал ее сзади терпеливый голос.

Майкл Гримальди. Самый юный детектив городской полиции Нового Орлеана, тот самый человек, который спас Селину от безумного маньяка-убийцы. В хаосе той ночи Майкл убил неизвестного, напавшего на Селину, выстрелив ему прямо в лицо. За это он получил звание нового героя города-полумесяца. Куда бы Майкл теперь ни пошел, на него всюду с восхищением косились прохожие. Мужчины пожимали ему руки. Женщины строили ему глазки. Уже дважды за сегодняшний вечер на Селину бросали испепеляющие, завистливые взгляды молодые особы, проходящие мимо. Однако эти инциденты остались незамеченными спутником Селины, или же он просто не обращал на них внимания.

– Ты в порядке? – спросил Майкл, в его тоне угадывалось легкое беспокойство.

Селина откинула черную прядь своих кудрявых волос и посмотрела на него с улыбкой.

– Со мной все хорошо. Я просто на миг… растерялась. Но уже пришла в себя, – поспешно завершила она свою фразу, взяв Майкла под руку. Пусть подавятся эти завистливые девицы.

Майкл внимательно ее изучал несколько секунд. Селина видела: он раздумывает, стоит ли настоять и потребовать дальнейших объяснений. Сказать по правде, за последние несколько недель подобные минутные помутнения рассудка случались с Селиной уже несколько раз. Дважды она запиналась на ровном месте, теряясь в осколках воспоминаний и не понимая собственных чувств. В последний раз Майкл оказался рядом и поймал ее, точно она была какой-то застенчивой, нуждающейся в чужой защите девчонкой – героиней страшной сказки, которой суждено умереть.

Это выводило ее из себя. Что за дурочка не в состоянии удержаться на ногах?

И уже сегодня ее подруга Антония начала разглагольствовать о том, как это романтично – оказаться в объятиях очаровательно юного детектива, когда падаешь, теряя сознание. Эта девчонка из Португалии стала напевать любовные песенки себе под нос, пока разбирала коробки с шелковыми лентами в новом магазине Селины. Поведение Антонии злило Селину так сильно, что словами не описать. Однако далеко не так сильно, как собственная беспомощность в попытках вспомнить детали той злосчастной ночи.

Как будто бы чувствуя печальное негодование Селины, Майкл молча кивнул, и вдвоем они продолжили шагать вдоль улицы Руаяль.

Селина глядела по сторонам, пытаясь мысленно раствориться в суете и суматохе, царящих вокруг них, и найти душевное равновесие. Несмотря на то что уже стемнело, люди до сих пор гуляли семьями, задерживаясь лишь, чтобы поторговаться у какого-нибудь магазинчика, поболтать со знакомыми или заглянуть в пекарню – купить коробочку теплого пралине или горячих бейглов. Воздух ранней весны полнился ароматами тающего масла и цветов магнолии. А мимо них тем временем проезжали кареты, тряся своими белыми кружевными навесами.

– Это моя любимая улица во всем французском квартале, – заметил Майкл, и его бледные, почти что бесцветные глаза пробежали вдоль тротуаров, то и дело останавливаясь, чтобы запомнить каждую деталь, как (Селина успела заметить) он всегда и делал.

– Здесь и правда очень красиво, – согласилась Селина. – Куда бы я ни взглянула, везде вижу что-нибудь прекрасное. – «А еще жуткое и потустороннее», – добавила она про себя.

– Да, – кивнул он. – Прекрасное – это самое подходящее слово. – Под конец фразы он понизил голос, отчего стал звучать почти что нервно.

Беспокойство овладело Селиной, когда она покосилась на Майкла и осознала, что он внимательно за ней наблюдает. Кровь застучала в висках, но это было скорее волнение, чем предвкушение. Он уже не в первый раз смотрел на нее подобным образом. В его глазах словно зажигалась искра надежды, делая лицо еще красивее.

– Спасибо за то, что оказался таким настойчивым, – выпалила Селина.

Лоб Майкла сморщился от непонимания.

– Всегда пожалуйста?

– Ты понял, о чем я. – Она взмахнула своей затянутой в перчатку рукой, как будто бы смущаясь. – Я ценю, что ты приглашаешь меня прогуляться каждый вечер, особенно учитывая, что я отказывала тебе несколько раз до этого. – Селина поняла, что сказала, только когда уже произнесла это. – То есть… ох, putain de merde[63], – выругалась она. – Неважно, забудь.

Майкл рассмеялся. Звук, с которым смех срывался с его губ, был… приятным для слуха. И хотя память Селины была сейчас хуже, чем у мухи-однодневки, она отчего-то вспомнила, что он не так часто смеется подобным образом. И приятно, когда он все-таки это делает.

Тепло прилило к щекам Селины.

– Мне не следовало так говорить, – пробормотала она.

– Не следовало сквернословить или припоминать, что несколько раз подряд отказывала мне?

– И то, и другое?

Он продолжил смеяться.

– Мне нравится, что ты больше не переживаешь о том, что говоришь при мне или как ты это говоришь.

Селина помрачнела. Она понимала, что Майкл пытался сказать ей комплимент, однако тем самым он невольно напомнил ей о том, сколько всего она потеряла той ночью в соборе Сен-Луис. Она и впрямь порой чувствовала себя так, словно забыла какую-то ключевую деталь своего характера, забыла, кто она такая на самом деле.

И снова гнев на саму себя окутал ее, как плащ, прилипший к телу во время дождя.

Хватит всего этого. Сегодня она здесь. Она в безопасности, в компании приятного юного джентльмена, который спас ей жизнь, рискуя собственной. И Селина обязана быть благодарна тому факту, что забыла все произошедшее, что таким образом уберегла себя от кошмаров, которые в ином случае следовали бы за ней по пятам и днем и ночью, бог знает как долго.

Просто… она ведь должна помнить хоть что-то из того, что приключилось с ней, разве не так?

Раны, которые она получила в ту ночь, были не из обычных. Шрам на шее до сих пор розовел, стягивая кожу. Когда Селина делала глубокий вдох, грудь каждый раз сдавливало так, будто ей под ребра вонзали тонкий кинжал.

Когда Селине было двенадцать, она обожглась, вынимая буханку хлеба из железной печи в своей квартирке, где жила с отцом. От того происшествия у нее остался шрам: тонкая красная линия на тыльной стороне левой руки, рядом с запястьем. Шрам этот служил ей вечным напоминанием о том, что следует быть осторожнее вблизи огня.

Пожалуй, она бы и не усвоила этот урок, если бы не осталось шрама.

– Как твоя первая неделя в новом магазине? – поинтересовался Майкл непринужденным тоном.

Селина повеселела, радуясь возможности сменить тему.

– Должна признаться, я была рада отвлечься на работу. И еще больше я радуюсь, наблюдая, как замечательно все выходит.

– Что ж, познакомить Новый Орлеан с парижской модой было отличной идеей – особенно будут рады дамы, которые любят ежедневно менять наряды. – Майкл ухмыльнулся, с восхищением глядя на Селину. – Скоро тебя начнут хвалить все.

– Благодарю тебя за веру в меня, однако правда в том, что я не смогла бы справиться со всем этим без помощи Пиппы и Антонии. То, что они умудрились проделать всего за несколько последних недель, настоящее чудо. – Пока Селина говорила, они с Майклом прошли мимо магазинчика дамских шляпок, и владелец кивнул им, коснувшись своего головного убора. – И конечно же, всему этому не суждено было сбыться без великодушного покровительства мадемуазель Вальмонт.

Взгляд Майкла помрачнел, однако хмурая тень появилась и тут же исчезла.

– Ты хоть раз говорила со своей загадочной благодетельницей?

– Она общалась со мной по переписке и обещала навестить магазин, как только вернется из Чарльстона.

Они прошли еще полквартала перед тем, как Майкл ответил ей, задумавшись о чем-то. Селина видела, что он обдумывает свои слова, что подстраивается под нее, стараясь шагать в ногу. Движется обдуманно, но все равно обеспокоенно.

– А ты помнишь… что-либо о мисс Вальмонт или о вашем знакомстве до произошедшего?

Несомненно, обдуманный вопрос со стороны Майкла. Даже слишком обдуманный, чтобы сойти за обычное любопытство.

Селина хотела было спросить в ответ, почему он задает подобный вопрос. Казалось, Майклу никогда не нравилось, когда кто-то упоминает о тихом инвесторе ее магазинчика.

– Я помню, что шила для мадемуазель Вальмонт наряд для маскарада, однако до сих пор не могу припомнить большую часть наших бесед и встреч. И не помню ничего примечательного помимо того, что она любит моду, шутить и что она богаче самого короля Мидаса. – Селина проглотила новую волну растерянности, появившуюся в мыслях при упоминании о забытом. – Тем не менее я рада, что ей понравилась моя работа настолько, что она решила поддержать мое ремесло. И именно она познакомила меня с моей новой сотрудницей Элуиз Генри, которая оказалась асом в ведении финансов. – Селина заставила себя улыбнуться. – Я считаю деньги так же, как пеку пироги, то есть отвратительно.

– Элуиз… Генри? – Майкл скосил губы набок.

– Да, а что? Ты с ней знаком?

Он сделал паузу, а затем покачал головой.

«Врет», – подумала Селина, внезапно изумившись от осознания этого факта. Майклу было несвойственно скрывать что-то, он отличался прямотой. Порой говорил правду даже тогда, когда это было не в его пользу.

Селина красноречиво покосилась на него:

– Почему ты…

– Ты доверяешь мисс Вальмонт, Селина? – оборвал ее Майкл.

– А что, не должна?

– Нет, просто я думаю, что тебе не стоит полагаться на кого-либо столь… загадочного.

– Майкл, ты знаешь что-то о ней, что должно меня беспокоить?

И снова он заколебался, прежде чем ответить.

– Нет. – Он провел свободной рукой по темным вьющимся волосам Селины, растрепав ее локоны.

Опять он соврал, и его поведение на этот раз возмутило Селину достаточно, чтобы ответить ему невежливо:

– Не волнуйся по этому поводу. Я не стану полагаться ни на кого слишком долго. Учитывая, что мадемуазель Вальмонт за нас ручается, а Элуиз ведет финансы, банк предоставил магазину довольно большой кредит, вопреки даже беспокойным замечаниям Пиппы относительно того, что бизнес ведут исключительно женщины. – Смех Селины прозвучал даже жестоко. – Пусть умрет идея о том, что нельзя доверять деньги слабому полу!

Майкл прочистил горло.

– Я полагаю, это и правда необычно.

– Однако учитывая, что ты мужчина, откуда тебе знать?

Он моргнул, но Селина все равно успела увидеть в его глазах обиду. Чувство сожаления появилось в ее груди. Что она творит? Из всех людей, знакомых Селине, Майкл был последним, кто заслуживал подобного отношения. С той самой минуты, как она очнулась на больничной койке, он находился рядом с ней, заботясь обо всех ее нуждах – читал ей книги, составлял компанию, приносил вкусный суп, приготовленный его бабушкой.

Селина остановилась под тентом магазинчика. Майкл замер вместе с ней, снова приняв облик самого спокойствия – держался уверенно, как мачта корабля во время бури.

– Это было невежливо с моей стороны, – сказала Селина. – Прости меня, Майкл. Ты последний, кто должен терпеть мое плохое настроение.

– Ты же знаешь, я не сержусь. – Его голос звучал успокаивающе. – Ты ведь пережила столько всего плохого. Я считаю себя счастливчиком, потому что ты проводишь сегодняшний вечер со мной, что ты цела и здорова.

Селина сглотнула. Потом кивнула.

– Быть может, ангел-хранитель меня оберегает, что было бы неплохо, – сказала она, пытаясь пошутить, и нервно поправила свободной рукой складки рубиново-алой юбки. Странно. Никогда прежде у Селины не появлялось желания постоянно занимать чем-то руки, однако последние несколько недель она стала замечать, что у нее появилась такая привычка. Как будто она искала, за что ухватиться. Искала что-нибудь, за что можно держаться, словно она была лодкой без якоря, брошенной в открытом море.

И вновь Майкл словно уловил смену ее настроения. Он взял ее за руку, которой она обнимала его за локоть, и они продолжили прогулку.

– Рискуя тем фактом, что мои слова, скорее всего, прозвучат глупо, – произнес он, – я все равно хочу сказать: пожалуйста, знай, я всегда рядом, если понадоблюсь. Неважно, в какое время дня и ночи и при каких обстоятельствах.

– Знаю, Майкл. Знаю. – Селине следовало сказать больше. Следовало сказать ему, что она бы не выжила, если бы он не пришел ей на помощь в ту ночь, что ее благодарность не знает границ. Что она хотела бы чувствовать по отношению к нему то, что чувствует по отношению к ней он. Во всех смыслах.

Однако будет неправильно позволять Майклу верить в то, что она хо XIX чет того же, что и он. По крайней мере сейчас. Просто прошло слишком мало времени после… всего.

Поэтому Селина просто ему улыбнулась. Его рука скользнула по ее руке, когда он притянул ее ближе, и тепло наполнило его взгляд. Легкая дрожь пробежала по позвоночнику Селины, перерастая в жар удивления. Может быть, влечение и есть то, чего ей не хватало. Это возбуждение от возможности быть желанной тем, кого желала она. Возможность замечать и быть замеченной.

Жар поселился в ее груди, становясь все горячее и сильнее. А потом что-то сдавило ей сердце, заставив перестать дышать.

Перед глазами замелькали неясные картинки. Лужа крови, растекшаяся вокруг подола ее черного платья. Ее окрашенные алым пальцы, сжимающие ослабшую руку, и золотой перстень с печаткой, поблескивающий на руке джентльмена, тоже испачканный кровью.

«Спасите его. Пожалуйста. Спасите его».

Селина буквально слышала, как она кричит. Она внезапно замерла посреди тротуара, из-за чего шагающие позади люди заворчали, огибая ее. Селина закрыла глаза. Ее плечи невольно вздрогнули невесть от чего.

– Селина? – Майкл приобнял ее за талию, поддерживая. Селина чуть не упала, кровь шумно пульсировала в висках. Аромат ладана и тающего свечного воска ударил ей в ноздри. Страх провел своей леденящей рукой по коже.

«Спасите его. Пожалуйста. Мы договорились?»

– Селина. – Майкл притянул ее ближе к себе.

Она распахнула глаза, вскинув подбородок. Майкл обнял ее обеими руками, тепло его тела, его прикосновения и впрямь успокаивали и придавали уверенности. На лбу у него собрались морщинки, а глаза беспокойно блестели.

– С тобой все в порядке? – шепнул он.

– Думаю… – Она прочистила горло, чтобы голос не дрожал. – Думаю, мне лучше вернуться домой.

Майкл кивнул и, не донимая ее дальнейшими расспросами, взял Селину под руку, точно защищая, и повел обратно.

У Селины гудела голова, она прижала пальцы к вискам, но это не помогало. Перед глазами все расплывалось, когда она попыталась сфокусировать взгляд на проезжающей мимо карете, расплескивающей воду из луж. Вода отливала серебром, а потом потемнела, и на секунду – на долю секунды – Селине показалось, что она увидела серые, как металл, глаза на поверхности воды. Но видение тут же растаяло, как дым на ветру.

Майкл поймал ее. Удержал. И схватившись за него, Селина поспешила вниз по улице.

Что же там происходило? Кого она молила о помощи?

И кто тот мальчишка с окровавленным кольцом, чье лицо она не может вспомнить?

Успокаивающий голос зазвучал в ее голове, голос с иностранным акцентом. Низкий. Проникновенный. Он приказал ей расслабиться. Зачаровал ее, словно песня, спетая ее матерью. Она позволила этому голосу окутать каждую свою мысль, замедляя пульс.

Она приняла слова этого голоса с распростертыми объятиями. Все лучше, чем острые шипы мучительного страха.

Не так ли?

Бастьян

У каждого бывает такой момент, который делит жизнь на до и после.

Полагаю, для вампира этот момент очевиден. Однако я не хочу, чтобы меня судили за то, что я потерял свою человечность, как не хочу, чтобы меня судили и за то, что каждый день я ношу множество масок. Маску послушного сына. Великодушного брата. Хладнокровного лидера. Жаждущего мести вампира. Потерянной души. Забытого любовника.

Проблема с ношением такого количества масок в том, что в конце концов ты забываешь, какие из них настоящие.

Я бы предпочел, чтобы меня определяли поступки, которые я должен был бы совершить. Слова, которые должен был бы сказать. Мгновения, которые мне следовало ценить. Люди, чьи жизни мне следовало бы защищать.

Мне следовало уйти с того ринга на болоте две недели назад, как следовало развернуться и уйти в тот самый момент, как я увидел Селину на другой стороне улицы Руаяль.

Но мне хотелось быть рядом с ней, пусть даже на расстоянии.

Я узнал Селину в тот самый момент, как на тротуаре промелькнуло ее ярко-красное платье. В ту ночь несколько месяцев назад, когда я увидел ее в первый раз, я вспомнил строки стихотворения, которое часто повторял Бун, наблюдая за полной луной:

«Она идет во всей красе…»[64]

В тот момент я нашел эту мысль глупой. Нелепо ведь думать о поэзии, когда встречаешь милое личико. Поэзия – вымысел для глупцов. А я не глупец.

Теперь же я думаю о том стихотворении довольно часто. Валяясь в бреду после жуткого поединка с Камбионом на болоте, я тоже думал о нем, и последние две фразы крутились в моей голове, как бесконечный припев:

«И если счастье подарит,

То самой щедрою рукой!»

Я не счастлив, и уж точно не щедр, и неважно, как сильно мне бы хотелось таким быть. Подобные размышления – удел смертных, но никак не демонов. Когда я остаюсь наедине с собой, то до сих пор ощущаю черный яд, оставленный когтями Камбиона, который горит под кожей, словно огонь. Человека такой яд убил бы за считаные секунды. Быть может, я должен быть благодарен судьбе, что после схватки всего лишь оказался парализованным на один вечер.

Джей берет меня за левую руку, его хватка – как железные тиски.

– Бастьян, – теперь его голос звучит как предостережение.

Я знаю, что он тоже видел Селину, шагающую нам навстречу по противоположной стороне улицы: она, ни о чем не подозревая, держала под руку моего друга детства, Майкла Гримальди.

Бун, сопровождающий нас, тоже подходит ближе, ухмыляясь, как акула. Его глаза блестят опасным блеском.

– Давайте лучше сходим на Джексон-сквер и попугаем простофиль-туристов, которые играют в «кошку священника»[65], – он легонько толкает меня в плечо. – Подобные убийственные взгляды там будут как раз кстати.

Я отмахиваюсь от них обоих, по-прежнему не в силах оторвать взгляд от приближающейся к нам парочки.

Джей делает одно резкое движение и внезапно вырастает у меня на пути, загораживая дорогу.

– Если ты не уйдешь, мне придется заставить тебя силой, Бастьян.

– Попробуй, – шепчу я, с вызовом делая шаг ему навстречу. – Ибо полагаю, я заслужил хотя бы этот момент истины, – повторяю я слова Одетты, сказанные в первую ночь моего обращения.

Еще один момент. А потом еще один. От моей жизни не осталось ничего, кроме этих тайных моментов.

Бун подходит к нам.

– Если Бастьян будет держаться в тени, – говорит он, – то я не вижу ничего плохого в том, чтобы он понаблюдал за ней издалека.

Джей сердито косится на него. Я пользуюсь моментом и шмыгаю в переулок между двумя зданиями. Когда Джей и Бун спешат следом, я опускаю шляпу ниже на глаза и продолжаю наблюдать, как Селина и Майкл идут по улице Руаяль.

Поначалу я чувствую вовсе не злость. Нет, это особый вид боли, скорее, своего рода одинокая боль. Боль, приправленная жестокой иронией. Много лет тому назад на балу я украл поцелуй у девчонки, которая нравилась Майклу. Что ж, полагаю, я заслуживаю того, чтобы теперь стоять и беспомощно наблюдать за тем, как он крадет сердце той единственной, кого я любил.

Майкл разговаривает с Селиной так, словно они двое знают какой-то секрет. В ответ она улыбается, и даже издалека я вижу, как его взгляд загорается от этой улыбки. Он склоняется к ней ближе, и демоническая часть меня бунтует, требуя разрешения разорвать его на части, как старый плащ, кусок за куском. Тот самый демон, который почти что убил Камбиона на болоте. Тот самый, которого мой дядя хочет контролировать, и ему все равно, что я желаю раз и навсегда избавиться от этого монстра, который поселился в том месте, где когда-то была моя душа.

Пальцы Майкла дергаются, когда он пытается справиться с невысказанной эмоцией.

Лишь глупец стал бы отрицать очевидное.

Майкл Гримальди влюбился в Селину Руссо. Это видно по каждому слову, которое он произносит; по каждому взгляду, который он бросает в ее сторону; по наклону его головы.

Я проглатываю свой гнев, но сухожилия в моих костяшках все равно напряжены.

Несмотря на то что я создан из ненависти, мне нельзя давать ей волю.

Мне нужно избавиться от своей злости. Избавиться от того, чем я стал. Найти этого Бессмертного разрушителя Сюнана, чье имя не дает мне покоя с того самого момента, как я услышал его в мыслях Камбиона.

Бессмертный разрушитель. Единственный, кто способен избавить меня от вампирской сущности и снова сделать смертным человеком. Сама мысль о подобной возможности меня воодушевляет, как воодушевляла некогда и мою мать.

Иронично, что я до сих пор верю в подобные чудеса.

Майкл и Селина проходят мимо нас по другой стороне улицы. В ту самую секунду, когда Селина оказывается напротив меня, она отчего-то замирает и покачивается, словно вот-вот потеряет сознание. И я осознаю, что сдвинулся с места, выйдя на свет, словно мотылек, привлеченный смертельно опасным пламенем фонаря, когда Джей хватает меня за плечо, утягивая обратно во мрак.

– Себастьян. – Хотя голос Джея звучит твердо, я слышу сочувствие в интонации, с которой он произносит мое имя.

Мне плевать. Я отталкиваю его, пока он не оказывается вынужден применить силу.

Что-то не так с Селиной. Я вижу это по глазам Майкла. Вижу по тому, как он поддерживает ее, словно она какой-то нежный цветок. Но я прекрасно знаю, что Селина сочла бы подобное отношение к себе неприемлемым, если бы с ней все было в порядке.

Я делаю вдох через нос. Выдыхаю через рот, но мышцы груди все равно напрягаются под сдерживающей меня железной хваткой Джея. Селина говорит Майклу, что хочет вернуться домой. Я поворачиваюсь, чтобы пойти следом, забыв обо всем.

Теперь и Бун хватает меня за плечо.

– Я прослежу, чтобы она добралась до дома в целости и сохранности, – говорит он, сжимая мою руку сильнее. – А тебе лучше остаться здесь с Джеем.

Я понимаю, что он прав. Однако, вместо того чтобы согласиться, я разворачиваюсь, мои ноздри раздуваются от гнева: эмоций.

– Да провалиться мне на месте, если…

– Это не предложение, Себастьян, – прерывает меня Бун. – Ни за что тебе нельзя знать, где сейчас живет Селина. И дело совсем не в том, что нужно тебе. Дело в ее безопасности. – Он хмурится. – Ради бога, хоть раз подумай головой, а не сердцем. Она тебя больше не помнит. Ты больше не часть ее мира. Что ты надеешься дать ей теперь, помимо боли и отчаяния?

Гнев горчит у меня в глотке. Я ничего не отвечаю, лишь злобно смотрю на него, и собственное отчаяние сдавливает мне горло.

– Не тебе ее теперь защищать, Бастьян, – спокойно продолжает Бун. – Если она тебе не безразлична, позволь ей жить и любить тех, кто принадлежит ее миру.

Боль внутри меня теперь настолько сильна, что я не могу выдавить ни слова в ответ. Сжимаю кулаки так яростно, что кровь отливает от пальцев. Как бы я ни жаждал того, чтобы слова Буна были ложью, я понимаю, что он прав. Теперь я не имею права на чувства, если дело касается Селины Руссо. Она сама попросила забыть меня и стереть все мои воспоминания о ней. Эгоистично с моей стороны желать чего-то иного. Она отказалась от своих воспоминаний, чтобы спасти меня. Я обязан уважать ее решение.

Однако одно чувство – чувство жажды уничтожить весь мир – раздирает меня изнутри. Если этот Сюнан действительно существует, я найду его. Я найду его и заставлю обратить меня обратно в смертного человека. И неважно, чего это будет мне стоить.

– Я ненавижу Братство даже больше, чем ненавидишь его ты сам, – говорит Джей, его глаза чернеют. – Однако Майкл Гримальди будет ее оберегать. А мы всегда будем следить за ней. Не переживай по этому поводу.

Даже когда я киваю, сглатывая привкус желчи во рту, мне хочется броситься за ней вопреки их просьбам вести себя разумнее. Я хочу предстать перед Селиной и сказать ей все, что чувствую. Хочу разорвать Майкла на куски голыми руками.

Хочу. Хочу. Хочу.

Эмили

Волк, чей голос низко рокотал, говорил в считаных миллиметрах от уха Эмили.

Его слова звенели в ее голове, как звон колокольчика, выводя ее из себя, однако она не реагировала. У нее нет времени злиться. Нет времени вершить сейчас возмездие. Однако ей принадлежал огонь синего пламени – чистый, не идущий на компромиссы.

Когда шпион Эмили покинул маленький темный сад, где они встретились, она выпрямилась и начала расхаживать взад-вперед.

Ее брат выжил. Себастьян Сен-Жермен жив.

Волк, который шпионил для нее (он слушал и передавал ей сплетни, гуляющие среди магического населения города), только что сообщил ей, что Бастьяна видели прошлой ночью прогуливающимся вдоль улицы Руаяль с непринужденным видом, будто ничего необычного с ним не приключилось – как будто на него не нападал вампир, как будто тот не вырвал ему глотку всего шесть недель назад.

Эмили в недоверии замерла и посмотрела на усеянное звездами ночное небо. Справа от нее возвышался голый кипарис, верхние ветки которого усеивал испанский мох.

Несмотря на то что многим людям нравился жуткий вид этого мха, у Эмили он вызывал лишь отвращение с самого детства. Испанский мох – сорняк. Если от него вовремя не избавляться, он может целиком покрыть ветки даже самого здорового дерева, постепенно высасывая из него жизнь.

Эмили посмеялась про себя и продолжила расхаживать.

Себастьян точно этот сорняк. Сколько бы раз судьба ни пыталась вырвать его с корнями или уморить голодом без солнца, он продолжал цвести. Он продолжал высасывать жизнь из всего вокруг, даже из членов собственной семьи и своей первой возлюбленной.

Эмили прикоснулась к топорщащему кожу шраму от ожога на ключице. Ожог после пожара, который тоже начался из-за ее брата двенадцать лет назад, когда ее человеческая жизнь подошла к неожиданному концу. Бог знает, как это случилось. Эмили полагала теперь, что это неважно. Маленькие мальчишки играют с огнем, и, когда они это делают, другие люди гибнут в пожарах.

Когда Эмили в тот день осознала, что ее младший брат оказался в ловушке на верхнем этаже горящего здания, именно она бросилась сквозь толпу мужчин и женщин, пытающихся затушить огонь. Парень из числа пожарных пытался ее остановить, однако пятнадцатилетней Эмили было плевать на собственную безопасность. Она даже не думала о возможных последствиях.

Ее маленький брат мог погибнуть. Она не могла допустить подобного.

После мучительных поисков она обнаружила шестилетнего Бастьяна прячущимся в шкафу на третьем этаже. Она побежала по лестнице, сжимая его в объятиях, но не успела, поняв, что ступени и поручни уже объяты пламенем. В последней, отчаянной попытке его спасти, она вытолкнула брата в окно, задыхаясь от дыма. Он упал точно на простыню, натянутую спасателями внизу. Бастьян чудом не пострадал, хотя и потерял сознание, наглотавшись дыма. А в следующий миг оконная рама рухнула, не позволив Эмили спастись тем же путем. Однако она успела увидеть своего дядю Никодима, угрюмо смотрящего на нее снизу, сжимавшего свою любимую трость.

А потом Эмили оказалась в огненной тюрьме. Она отпрянула в угол, ее глаза начали слезиться, а волосы тлеть от жара. Когда язык пламени коснулся ее платья, оно загорелось еще до того, как она успела закричать. Огонь жалил ее кожу, ослеплял сознание, заставлял сердце нестись галопом в отчаянной попытке спастись.

Страх полностью завладел Эмили. Она сделала глубокий вдох, позволяя ему опалить ей легкие, и взмолилась о спасении.

Она не видела силуэтов в огне до тех пор, пока не оказалось слишком поздно. Она решила, что это ангелы, отправленные за ее душой. Ибо ни один человек не способен двигаться подобным образом – так грациозно и быстро, несмотря на пламя, танцующее словно в Аду.

Когда она очнулась, то была на грани смерти, все ее тело ныло от нестерпимой боли.

– Эмили, – позвал ее хриплый голос. – У тебя мало времени.

Она с трудом открыла глаза.

– Ты умираешь, но я могу спасти тебя, – продолжил голос. – Я могу дать тебя силы, способные обмануть смерть.

– Д-дядя?

– Нет. Я не тот трус, который стоял в стороне и наблюдал, как ты умираешь мучительной смертью. Однако я здесь, чтобы дать тебе то, что ты хотела получить от него. То, что он отказался тебе даровать. – Мужчина наклонился, и его губы оказались у ее уха: – Силы, способные побороть слабости. Тебе нужно лишь кивнуть.

Эмили не нужно было времени на раздумья. Ожоги покрывали все ее тело. Любое, даже самое незначительное движение отдавалось нестерпимой болью, но она все-таки заставила себя кивнуть. Мужчина укусил ее за руку, и от боли, волной прокатившейся по венам, она потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то уже была оборотнем. Ей пришлось отказаться от всех своих привычек и нужд, забыть все, чего она добилась в прошлой жизни.

С того самого момента Эмили перестала быть Сен-Жермен. И одно лишь упоминание об этом имени пробуждало мучительное чувство в ее душе. Сен-Жермены не дали ей ничего, кроме страданий и смерти, так же поступили они и с волками, которые потеряли все из-за того, что однажды решили встать на сторону вампиров. Ведь в конце концов ее дядя, тот, кто обязан был ее защищать, просто стоял и наблюдал за ее гибелью.

Воспоминание о золотых глазах Никодима, следящих за ней снизу сквозь клубы дыма, не покидало ее на протяжении более десятка лет. Воспоминание это стало для нее пищей. Силой, что заставляет биться сердце.

В итоге именно Лука и его семья, а в особенности его отец, который ее обратил, дали Эмили то, о чем она мечтала так долго. Место, которое можно назвать своим. Они ответили на все ее многочисленные вопросы. Рассказали все, что Никодим всегда рассказывать отказывался, и нисколько не сомневались, делая это.

И Эмили стала одной из них.

От Луки она узнала, что вампиры и оборотни некогда жили в Другом мире, в землях вечной ночи, известных под именем Сильван Вальд. Лука рассказал ей, что вампиры и оборотни договорились однажды вместе править миром смертных. А потом вампиры попытались продать свое бессмертие, назначив высокую цену. И всех их изгнали из Сильван Вальд по вине вампиров.

Лука рассказал Эмили, как вампиры потом предали волков, возжелав единолично править смертными.

Со временем Лука влюбился в нее. И Эмили ответила взаимностью. Она любила его за то, что могла называть его семьей. За то, что он всегда ставил ее превыше всех остальных. Однако Лука хотел жениться на ней, а девушки, как Эмили, не любят оковы. Если она дарила свою любовь, то не загоняла себя в рамки, не отдавала предпочтение лишь мужчинам или лишь женщинам. И что бы она ни предлагала, имела на это право, потому что это было ее чувство, потому что она могла выбирать что и кому дарить. Мужчины вроде Луки или ее дяди, или даже ее младшего брата никогда не смогли бы ее понять.

Гнев завладел Эмили, но она задушила его. Что такого особенного было в молодых людях, вроде Себастьяна Сен-Жермена, что награждало их девятью жизнями, как котов? Ни один смертный не пережил бы подобных ран. Эмили тщательно подбирала слова, когда приказала Найджелу Фитцрою убить ее брата той ночью в соборе Сен-Луис. За все то, что их дядя Никодим сделал с Эмили при жизни; за все, что Бастьян отнял у нее – ее младший брат не заслуживал больше свободно дышать при свете дня.

«Если придется, оторви ему голову. Сделай все, чтобы он не выжил».

Да, именно так она и выразилась.

И внезапно она замерла на месте.

Если раны Бастьяна должны были убить любого смертного, это могло означать только одно. Никодим обратил последнего живого члена своего рода в вампира.

Значит, он нарушил условия мирного договора, заключенного с Братством.

Улыбка медленно расцвела на губах Эмили. Она должна немедленно сообщить об этом Луке. Пусть ее надоедливый возлюбленный узнает, что десять лет мира с Падшими подошли к концу. То, что ждет впереди, выльется как минимум в несколько лет войны между вампирами и оборотнями. А война – это время великих свершений, особенно для тех, кто готов потрудиться.

Эмили всегда готова была к труду.

Раз при жизни никто не обращал внимания на ее многочисленные таланты, ей придется привлечь их внимание самой. Если посредственные молодые мужчины могли завоевывать мир своей посредственностью, то почему же выдающаяся молодая женщина не может сделать то же самое?

О да. Эмили нужно срочно рассказать все Луке. Давно нужно было.

Однако она не станет этого делать. Не сейчас. Сейчас у нее все еще есть преимущество.

Ее улыбка растянулась шире. Ее волчий шпион рассказал кое-что еще. Юный кузен Луки, Майкл, влюбился в Селину Руссо, девчонку, защищая которую Бастьян погиб.

Удача и впрямь была на стороне Эмили.

Какой-нибудь простофиля подумал бы, что будет легко нарушить баланс между двумя заклятыми врагами, рассказав Луке о том, что она узнала сегодня. Однако Эмили желала получить больше, чем временный хаос. Она желала уничтожить все на корню, ей нужно было уничтожить то, что задвинуло ее на второй план, несмотря на ее таланты и достоинства.

Достойной победа будет лишь тогда, когда Майкл окажется частью их войны. Окажется частью мира, от которого Лука всеми силами пытается защитить своего брата и его юную жизнь детектива. Несмотря на то что волчья кровь текла в жилах Майкла, ему удалось избежать проклятия, которым наградили его род после Изгнания. Он до сих пор не обращался, и шансы, что когда-либо обратится, невелики. Если все и дальше пойдет своим чередом, то Майкл сможет прожить жизнь спокойно вдали от мира темной магии.

Эмили не собиралась держать Майкла в стороне и оберегать, особенно учитывая все то, что она только что узнала. Стоит, однако, согласиться, что использовать мальчишку будет неправильно. Он не заслуживал подобного наказания. Однако мальчишки вроде него играют с огнем, и когда они это делают, другие люди гибнут в пожарах.

Теперь же, когда игра началась, неужели что-то изменится?

Как же приятно думать о том, что наследник Никодима Сен-Жермена и юный двоюродный брат Луки Гримальди могут оказаться на пути взаимного уничтожения. И все, что за этим последует, будет приятным зрелищем, более того – в этой битве будет приятно поучаствовать.

Но сначала… но сначала… Эмили нужно много о чем подумать.

В отличие от вампиров у оборотней есть три пути обращения.

В первом случае необходимо быть прямым наследником. Старший мужчина в роду получает эту роль по наследству, Лука стал старшим, когда его отец умер во время последней стычки с Падшими. На самом деле отец Луки и сам стал старшим всего несколькими годами ранее, когда отец Майкла умер в битве.

Второй способ – получить укус волка. Именно так Эмили стала членом их стаи. Это опасный и болезненный способ, ибо укушенный смертный должен лишиться жизни, чтобы обращение удалось. Многие умирали от полученных ран или же сдавались в объятия тем мукам, что следовали за превращением в первую полную луну.

Но этот риск Эмили приняла с радостью. Огонь ведь необходим, чтобы ковать и закалять смертельное оружие.

И последний способ, самый гнусный из всех, заключался в следующем: чтобы стать волком, нужно было убить члена своей семьи, обладателя той же крови. Очень часто волки, которые обращались подобным образом, умирали. На них открывала охоту собственная стая за то, что те убили одного из своих.

Эмили подняла глаза к ночному небу.

Какая… интригующая перспектива.

И если в грядущем хаосе за светом убывающей луны взойдет новая звезда, к ней обратятся все взгляды, разве нет?

Эмили Ла Люп придумала свой план. План, скрытый за планом. И пришло время привести его в исполнение. Пришло время для многого.

Быть может, она начнет со свадьбы.

Бастьян

Я не могу спать, а значит, я не вижу снов.

Возможно, вампир, чья жизнь состоит из такого количества кошмаров, и не может видеть сны. Возможно, подобная роскошь является уделом смертных: видеть жизнь, отличную от реальности. Надеяться на что-то, что лучше, больше, богаче, чем твое проклятое настоящее.

Без сна я лежу на своей кровати с балдахином, бархатные шторы сомкнуты над моей головой. Я таращусь на эмблему золотого льва, которая украшает верхушку, а мои мысли текут медленно, собираясь в голове как тени, что неспешно оживают.

И внезапно я сажусь.

Сюнан, Бессмертный разрушитель.

А если я вернусь на болото и лично спрошу о нем у Камбиона, что произойдет тогда?

Мрачный смех зарождается в моей груди.

На ринге я одержал победу над зверем с головой тигра, причем в моем распоряжении не было ничего, кроме банальной удачи. Я выставил его слабаком перед его же сородичами. Перед теми, кого он считает своей семьей. Болотный Камбион не станет со мной церемониться, несмотря даже на то, что я сохранил ему жизнь, отказавшись его убивать. С того самого момента, как толстопузый ведущий объявил о нашем поединке, было очевидно, что ни один из болотных зрителей не таит в своем сердце ничего кроме презрения, если дело касается вампиров, которые сидят на позолоченном троне этого города.

Однако одна и та же мысль пожирает меня изнутри все больше с каждым днем.

Мне не терпится узнать об этом Сюнане. Магия, которой он, по слухам, обладает, вообще существует? Возможно ли и вправду отказаться от этого темного дара, что сделал меня вампиром? И чего мне это будет стоить?

Возможно ли вновь стать человеком?

Все эти вопросы не дают мне покоя. Они терзают меня изнутри, не позволяя забыться или расслабиться хоть на минутку. А может, это лишь жалкая попытка отвлечься.

Может быть, только такие сны и доступны мне теперь. Несбыточные глупые мечтания и пустые грезы. Надежда вновь однажды выйти на солнечный свет без страха. Пойти к Селине. Вновь добиться ее расположения. Или найти способ вернуть ее украденные воспоминания. Или же заслужить ее любовь снова, во второй раз, да и в третий, если потребуется, и даже в тысячный.

Любовь – странный зверь. На деле она не так уж сильно отличается от страха. Я солгу, если я скажу, что ее красота меня не пленила. Однако в нашем городе-полумесяце полным-полно прекрасных юных особ на выданье, самых красивых на всем южном побережье. Так называемых королев бала. За последние несколько лет мой дядя познакомил меня с несколькими из них, с дочерьми наиважнейших людей Луизианы. Каждая из тех девушек была утонченной и начитанной, говорила на нескольких языках и была отлично осведомлена о том месте, которое должна занять в обществе. Может быть, именно по этой причине ни одна из них меня и не привлекала.

Мне не нужна та, которая все понимает и беспрекословно принимает свое положение и предназначение. Мне нужна та, которая хочет большего. Та, которая борется за большее и не боится запачкать руки во время борьбы.

Мне нужна девушка вроде Селины Руссо. Нет, не вроде. Мне нужна она. Я тону в этой нужде и жажде.

И опять я невольно начинаю смеяться в темноте.

Какие эгоистичные размышления. Даже во время своих снов наяву я думаю лишь о том, чего хочу я.

Я в очередной раз мысленно возвращаюсь к Сюнану. Если Бессмертные разрушители, как он – или она, – существуют – существует на самом деле, в какой-нибудь из книг они должны упоминаться. В старинной библиотеке в сердце Vieux Carre есть много фолиантов известных авторов о потусторонних созданиях, обитающих на этом берегу Миссисипи. А еще на улице Дюмейн проживает бокор[66], у которого есть впечатляющая коллекция магических книг. Увы, этот адепт магии вуду вряд ли будет с радостью одалживать свои сокровища вампиру, ибо он известен тем, что служит добрым mystѐres[67], а не злым.

Быть может, пришло наконец время создать себе feŕtiche, чтобы я мог беспрепятственно разгуливать при свете дня и убедить этого колдуна лично. Или мне следует попросить одного из смертных слуг своего дяди, чтобы те взяли парочку книг для меня.

А еще я могу просто продолжить носить маску, которую носил на протяжении последних шести недель, маску аморальности и разврата. Это определенно самый легкий способ, самое предсказуемое поведение для новорожденного вампира.

И если я буду носить эту маску достаточно долго, может быть, я даже забуду, что когда-то мечтал о чем-то большем.

Селина

Маленький щенок носился по магазину, поскальзываясь на каждом шагу из-за своих коротеньких лапок. Тем не менее он каждый раз поднимался, радостно виляя хвостиком, тявкая и наполняя своим звонким голоском все пространство вокруг.

А потом в какой-то момент, когда ему все надоело, крошечный корги остановился прямо на новом ковре, расстеленном посреди магазина, высунул язык, глядя на Селину, и начал мочиться.

– Пиппа, – закричала Селина, оглянувшись на комнату в глубине магазина. – Забери своего маленького демоненка, иначе он уничтожит весь магазин еще до того, как мы откроемся.

– Ее зовут королева Елизавета! – заворчала Пиппа, выбежав в зал в своем бледно-зеленом хлопковом платье, белый шелковый пояс тянулся у нее за спиной. Как только корги увидел Пиппу, то перевернулся на спину и гавкнул, подергивая лапками в воздухе. – Елизавета. – Пиппа с укором указала пальцем на задорную собачонку. – Мы это с тобой уже обсуждали. Твое поведение неприемлемо для английской королевской особы. – Виновата. С извинением покосившись на Селину, Пиппа подняла возмущенную королевскую особу с пола и отдала ее Антонии, потому что та как раз закончила распаковывать товары, которые завтра необходимо было разложить по полкам.

– Какая ты непослушная cadela[68], – проворковала Антония, вплетая португальские слова в свою речь. – Давай, посидишь со мной на складе, minha filha[69]. Если будешь себя хорошо вести, обещаю угостить тебя кусочком ветчины, а может, даже хлебушком с сыром.

– Никакой ветчины, – взмолилась Пиппа. – Иначе она просто взбесится потом.

Смех разнесся по комнате.

– Quelle[70] сюрприз, она и сейчас бешеная. – В дверях появилась Элуиз Генри, вытирая руки о свой фартук, который до этого был идеально чистым. Аромат меда повсюду сопровождал миленькую креолку. Ее темная кожа лица сияла из-под яркого модной чепчика, который по форме напоминал корону.

– Антония? – окликнула ту Элуиз. – Не могла бы ты попробовать последнюю порцию холодного крема[71], tout de suite[72]? Я на этот раз добавила чуть больше лавандового масла и думаю, так гораздо лучше, особенно если, как ты предлагала, смешать с розовой настойкой.

– Разумеется, – сказала Антония, ставя королеву Елизавету на пол рядом с кассой.

– И мне не терпится попробовать крем, – заметила Пиппа. – Разве ты не хочешь услышать и мое мнение?

Элуиз одарила ее теплой улыбкой.

– Конечно. Я хочу, чтобы каждая из вас его попробовала, как только он будет готов. Просто я пока не овладела в совершенстве маминым рецептом, а совет Антонии относительно лечебных трав стал для меня приятным une revelation[73]. Не могла бы ты подождать следующую порцию?

Пиппа кивнула как раз в тот момент, когда шаловливый корги попытался удрать. В магазине на короткий миг воцарился настоящий хаос, когда три юные девушки изо всех сил бросились загонять в угол песика, который решил, что происходящее есть не что иное, как самая веселая в мире игра. Вскоре Антонии удалось схватить маленькую королеву, когда та поспешила за Элуиз в кладовку вместе с Пиппой. В следующий миг собачка тявкнула от негодования. К счастью, ее удалось посадить обратно в ее конуру в уголке, чтобы дать ей время подумать над своим несносным поведением. Антония начала петь колыбельную на португальском, и ее проникновенный голос разнесся по залу, смешиваясь с тявканьем.

Селина подавила улыбку, поправляя шторы с пестрым орнаментом у входной двери, пока те не стали, по ее мнению, выглядеть идеально. Затем она сделала шаг назад, довольная результатом. Ее окружали мягкие ткани и перламутровые оттенки. Уютное кресло, обитое дамастом цвета слоновой кости, стояло у задней стены в окружении четырех сочетающихся с ним стульев. Три другие стены магазинчика украшали свежевыкрашенные полки с рулонами тканей, катушками лент и стопками модных парижских журналов, связанных наподобие книг деловитой Элуиз. Смазанные лесенки стояли на металлических рейках, чтобы быстро доставать товар с верхних полок, и напоминали Селине о ее любимой библиотеке на улице Ришелье в Париже.

Магазин был почти что идеальным.

Но до безупречности еще все-таки недоставало нескольких деталей. Еще нужно было повесить вывеску магазина на улице. Два абажура для газовых ламп треснули, пока их везли, и доставка новых была запланирована лишь на конец этой недели. Однако еще до того, как двери магазина официально открылись, у них уже сделали целых шесть заказов. Две швеи с улицы Мариньи были наняты для работы над этими заказами, они должны были сшить наряды по личным эскизам Селины. И потенциальные покупатели то и дело звонили в колокольчик снаружи или же стучали по дверному косяку, чтобы сделать новый заказ.

С тряпкой и ведерком мыльной воды из кладовки показалась Пиппа, готовая отмывать то, что натворила королева Елизавета на ковре.

– Приятно видеть тебя улыбающейся, – заметила Пиппа, закатывая рукава.

Селина развернулась на каблуках.

– Сегодня вполне себе хороший день, – сказала она Пиппе.

Пиппа просияла.

– Соглашусь. – Она окунула тряпку в воду и начала выжимать. – А как прошла ночь? Ты хорошо спала?

Улыбка Селины дрогнула.

– Разумеется, – соврала она.

– Не ври мне, дорогая моя. За стеной нашей квартирки я слышала, как ты ворочалась, – ответила Пиппа, ее йоркширский акцент звучал в каждом слове. – Опять тот же самый сон?

Неловкость заставила Селину покраснеть.

– Полагаю, что тот же. Но… сложно что-то вспомнить. Я как будто бы цепляюсь за воду каждый раз, когда пытаюсь вспомнить подробности.

– Сны часто такие, – выражение лица Пиппы стало задумчивым. Она прикусила нижнюю губу, начав с усердием оттирать ковер. – И врач предупреждал, что у тебя могут быть проблемы с памятью в ближайшие несколько месяцев из-за того, что ты ударилась головой.

Селина прижала палец к виску, недовольно сдвинув брови.

Пиппа тут же подскочила на ноги со стекающими с рук мыльными пузырями:

– Сердце болит?

– Нет. Просто мне… не по себе.

– Конечно, тебе не по себе. Кто бы был доволен в подобной ситуации? – Она опять прикусила губу.

– Не надо чувствовать себя виноватой, Пиппа, – пошутила Селина. – Ты-то не била меня по голове и не ломала мне ребра.

Пиппа потянулась к цепочке с золотым крестиком на шее.

– Ты права. Но быть может… я могла бы постараться лучше, чтобы тебя обезопасить. И мне жаль… жаль, что я не могу помочь тебе вернуть память. Ну или хотя бы восполнить некоторые пробелы.

– Это и правда помогло бы, – согласилась Селина. – Но врач сказал, что будет лучше, если я вспомню все самостоятельно, что мой разум сам разложит все по полочкам, когда придет время… или что-то подобное. – Она печально вздохнула. – Бабушка Майкла с этим согласна. Она сказала мне, что когда Лука вернулся после войны, она не заставляла его рассказывать ей обо всем, что он пережил. Наоборот, она дождалась, когда он придет к ней сам, когда будет готов рассказать. Может быть, мне стоит сделать то же самое и дождаться, когда мой разум придет в норму.

Пиппа кивнула.

– Это звучит вполне разумно. В любом случае лучше всего следовать указаниям врача, когда дело касается здоровья. – Она сделала глубокий вдох. Затем натянула на лицо неуверенную улыбку и продолжила уборку. – Я говорила тебе, что Фобос пригласил меня на ужин сегодня?

Селина уселась на ковер рядом с Пиппой, оказавшись в окружении своих аметистовых юбок.

– Нет, не говорила. И куда вы отправитесь?

– Не знаю, он лишь сказал, что это будет самое роскошное заведение во всем французском квартале.

У Селины округлились глаза.

– Ты же не думаешь, что он собирается…

– Сделать предложение? – Нервный смех сорвался с губ Пиппы. – Божечки, нет. Он лишь обещал ужин с хрусталем, блестящими люстрами и столами, украшенными живыми цветами. И вероятно, тот популярный десерт, который поджигают. Ничего больше.

Внезапно картинка промелькнула в мыслях Селины: шампанское наливают в медный тазик, полный лепестков роз; островки из меренги проплывают по морю сладкого крема; карамель и бурбон вспыхивают, объятые языками синего пламени. Селина зажмурилась. Затем резко открыла глаза, и на периферии ее сознания появилось имя, вывеска, на которой элегантным почерком написаны буквы, а снизу размытый символ.

– Ты говоришь про ресторан «Жак»?

Пиппа побледнела.

– Я… как ты… То есть да, говорю.

– А я ужинала там?

– Нет, нет. Не ужинала, я имею в виду. – Пиппа небрежно взмахнула рукой. – Но мы ходили туда однажды, заглядывали ненадолго, чтобы снять мерки с мисс Вальмонт для ее маскарадного костюма. – Новая улыбка расцвела на губах Пиппы. – Как замечательно, однако, что ты вспомнила это. Уже прогресс.

– Странно, – тихо отозвалась Селина. – Я могла бы поклясться, что однажды ужинала там. Почти что ощущаю вкус блюд на кончике языка.

– Может, ты просто слышала, как кто-то другой рассказывал про их меню? – Пиппа подняла ведро с тряпкой. – «Жак» очень известен даже за пределами города. Если еда там такая замечательная, как ее описывают, нам и правда следует сходить туда как-нибудь. Может, чтобы отметить открытие магазина?

Болтовня Пиппы показалась Селине странной, совсем не свойственной для подруги. А если учесть еще и то, как Пиппа то и дело закусывала губу, то можно было не сомневаться, что ее подруга что-то утаивает от нее, точно как Майкл три дня назад врал ей, когда они прогуливались по улице Руаяль.

Проклятье.

Почему все вокруг Селины ведут себя так, словно она слишком слаба, чтобы знать правду?

Недовольство горячей волной захлестнуло Селину изнутри. Она уже собиралась было поймать Пиппу на слове и потребовать честности, когда колокольчик входной двери внезапно звякнул. Селина повернулась, чтобы ответить, но Пиппа пронеслась мимо нее быстрее, явно радуясь тому, что их отвлекли от разговора.

Джентльмен, появившийся на пороге, чем-то напоминал картину. Некое изображение полководца-победителя, изучающего поле недавнего сражения. И хотя он был невысоким, что-то в нем показалось Селине величественным. Даже то, как он вошел в магазин, вызывало уважение.

А еще он показался ей… знакомым.

Молодой человек осмотрел магазин, ничего не говоря. Селина встретила его взгляд, будучи отчего-то уверенной, что вспомнит его, если будет смотреть на него достаточно долго.

Он, казалось, был родом с Дальнего Востока. Когда солнечный свет упал ему на лоб, Селина пришла к выводу, что ему это не по душе. Как будто солнце причиняло ему боль. На вид ему было двадцать с небольшим, хотя черты лица казались даже моложе. Его глубоко посаженные карие глаза сияли почти что лихорадочно. Отвернувшись от окна, он вежливо поклонился Селине, сняв шляпу.

– Добрый вечер, – сказала Селина с улыбкой. – Чем мы можем вам помочь?

– Я бы хотел заказать у вас подарок.

– Вы ищете что-то конкретное, сэр? – отрывисто спросила Пиппа. Спросила так, как будто ее что-то раздосадовало, как будто она не рада была видеть этого покупателя в магазине.

Джентльмен проигнорировал Пиппу и вместо этого с улыбкой обратился к Селине:

– Может, перчатки, шляпку или набор вышитых платочков?

– Конечно, – ответила Селина. Она повернулась и увидела, что Пиппа топчется на месте рядом с ней, беспокойно морща лоб. Селина отогнала подругу движением руки.

– Прошу простить мою коллегу, – сказала их клиенту Селина. – Обычно джентльмены в одиночку не приходят к нам в магазин. Есть ли какой-то определенный цвет или ткань, которую вы предпочитаете? Мы можем помочь вам подобрать перчатки и платочки, однако головной убор вам лучше поискать в магазине, расположенном чуть дальше по улице, который специализируется на шляпках и котелках.

До странности сдержанный покупатель подошел к маленькому белому столику, где были разложены вышитые перчатки. Когда он потянулся к ним, Селина заметила несколько шрамов на тыльной стороне его руки. Она охнула, не сдержавшись.

Молодой человек тут же развернулся, прищурившись.

– Что-то не так?

Когда Селина опять покосилась на его руки, кожа показалась ей совершенно гладкой и непримечательной. Как будто ей все просто привиделось.

– Простите меня, – произнесла она. – Мне показалось, я что-то увидела.

– Могу ли я поинтересоваться, что именно вы увидели? – Его губы сжались в тонкую линию.

– Пожалуйста, не обращайте внимания на мое странное поведение. Мне просто нужно немного отдохнуть.

Джентльмен продолжил за ней наблюдать. Он склонил голову набок, точно птица, изучая ее. А потом черты его лица слово засияли, как поверхность камня, серебрящаяся под светом летнего солнца.

Селина моргнула и сделала испуганный шаг назад.

На долю секунды джентльмен стал выглядеть совершенно иначе. Словно все его тело оказалось покрыто такими же мелкими, пересекающимися шрамами, которые она видела у него на руке. Даже его лицо показалось усеянным шрамами. Черты его стали выразительнее, а кончики ушей заострились. Когда молодой человек приподнял уголок губ, собираясь улыбнуться, Селина готова была поклясться, что увидела клыки, как у демона.

Селина опять резко моргнула.

– Простите меня. Пожалуйста… простите, – начала заикаться она. – Пиппа, не могла бы ты помочь джентльмену на кассе? – А потом она бросилась в подсобку, чувствуя, как неуютный взгляд джентльмена продолжает за ней следить.

I

Никто больше этого знать не мог, но незнакомец в шляпе-котелке наблюдал за происходящим в магазине. Он единожды сжал и разжал руку, разминая костяшки, а потом достал из нагрудного кармана карандаш и бумажный блокнот.

Он потратил не больше минуты, записывая детали того, что увидел сегодня. Затем незнакомец поправил свои длинные усы и исчез за ближайшим поворотом.

Джей

– А вот и он, тот самый странный китаеза.

Джей настолько погрузился в собственные размышления, что почти не заметил направленную на себя, словно дуло пистолета, чужую ненависть. Он замер, стоя у входа в свой дом и прислушиваясь к женскому голосу на балконе сверху.

Он знал, что это она. Это всегда она.

– До сих пор не могу поверить, что подобным людям дозволено жить здесь, – продолжала женщина, и каждое ее слово было пропитано презрением.

Ее подруга, стоявшая на балкончике рядом с ней, согласно захихикала:

– Что поделаешь. Граф Сен-Жермен – владелец этого здания. Бог его знает, по какой причине он позволил им здесь жить, хотя и бог знает по какой причине.

– Графу следует больше заботиться о том, что могут подумать соседи. Позволять этому китаезе и тому темнокожему мальчишке из восточной Индии жить среди нас… – Она цокнула языком. – Они даже не христиане, говорю тебе, – шепнула она. – Я почти уверена, что видела у них в коридоре богохульную статую.

– А еще тот индийский мальчишка выращивает странные травы у себя на балконе. Они жутко воняют и привлекают кучу насекомых.

– Все равно он даже близко не стоял с этим китаезой. Он как призрак, ходит везде и даже шороха не издает. Представь только, однажды…

Джей выслушивал подобные беседы уже на протяжении трех дней. Он всегда вслушивался, позволял наглости дамочек наполнить воздух в его легких и вокруг него, любовался жаром их ненависти.

А потом отпускал – стряхивал все с себя, как лепестки цветов, кружащиеся на ветру.

Подобное происходило всюду, куда бы он ни пошел. Этот урок он усвоил в тот момент, когда впервые ступил на западные земли. Если он пытался побороть несправедливость, если пытался найти причину всех этих беспричинных оскорблений в свой адрес, становилось лишь хуже, напряжение лишь нарастало, и такой ход событий не помогал никому.

Однажды в Дубровнике он убил мужчину за то, что тот щеголял своими предрассудками. Джей наслаждался звуком ломающихся под пальцами костей, после того как он выпил кровь мужчины до последней капли. Однако на следующий же день он повстречал новый мешок с костями в таком же наряде из предрассудков.

Дело было вовсе не в отдельных людях. Дело было в толпах.

Пока люди не научатся отпускать свою ненависть, точно как учились ее копить, Джею никуда от нее не деться. И Арджуну никуда не деться. И Гортензии с Мэделин некуда бежать. Более того, даже Одетте – с ее бледной кожей и обворожительной улыбкой – приходилось ловить на себе гневные взгляды из-за того, что она любила так, как она любила, вопреки всеобщим убеждениям.

Удивительно, но эта мысль успокаивала Джея. Единственное место, где он когда-либо жил, не чувствуя необходимости оправдываться, это Новый Орлеан, Львиные чертоги. Джей был рад каждому члену избранной им семьи. Он любил их за крепкую связь, за их общий ярлык лишних людей, лишних более чем по одному признаку.

Джей зашагал наверх, перепрыгивая через три ступеньки. На миг он остановился на лестнице рядом с квартирой этих двух пожилых дамочек. Он с издевкой кивнул, как бы здороваясь, а затем продолжил подниматься. Повернув изящный ключик, он открыл дверь апартаментов, где жил с Арджуном, и вошел. Буквы чар, выведенные на полу, вспыхнули, приветствуя Джея, когда он шагнул за порог. Лишь двоим дозволено было переступать порог этой квартиры.

Затем Джей снял свою шляпу и удостоверился, что маленькие кинжалы в рукавах рубашки на месте. Убедился, что револьвер на плече по-прежнему заряжен серебряными пулями. Все это давно стало привычкой. Этот ритуал он повторял на протяжении многих лет. Первое, что Джей делал, прежде чем расслабиться дома: проверял и убеждался, что каждое орудие на месте, всегда под рукой.

Джей прошел мимо статуи бога Ганеши, привезенной Арджуном (слоновья голова бога была наклонена вбок, точно в приветствии), и подошел к высокому зеркалу, висящему на стене. Странным было это зеркало для квартиры, где живут двое мужчин, молодых и скромных по натуре: в оправе из потускневшей меди, с поверхностью, словно побитой временем, с серебром, усеянным темными пятнами.

Джей уставился на свое отражение и прокрутил в голове то, что произошло этим вечером с Селиной Руссо. Она увидела его внешность, несмотря на защитные чары. Джей был уверен в этом. Вопрос только – как?

Пока он глядел на шрамы на своей правой щеке, окидывая их медленным взглядом, как делал обычно, его отражение в зеркале заискрилось. Поверхность словно обратилась в жидкую ртуть, как водная гладь, потревоженная ветерком.

Джей не удивился, увидев это. Скорее, даже ожидал увидеть. Пришло время ответить за свой последний проступок. Он дождался, пока зеркальная гладь успокоится, пока она не перестанет показывать его отражение. Вместо него в медной оправе, как в картине, появилась огромная рябина в лесу среди изумрудных ясеней, чьи стволы покрывали крошечные бутоны. Бледно-зеленые, розовые, фиолетовые и голубые пионы цвели на земле под ветвями этого дерева. Края каждого лепестка украшала позолота. Когда ветер пронесся по лесу, тормоша ветки деревьев и цветочные бутоны, пыльца, словно алмазная крошка, посыпалась вниз. Промелькнули перышки одинокой птички в ветвях, ее клюв как будто был отлит из метала, а красные глаза сверкали, как два рубина.

Достаточно было лишь взглянуть, чтобы понять, что это не один из лесов в мире смертных.

Из-за рябины появилась сногсшибательная женщина, многослойное легкое платье вилось вокруг ее босых ног, а тонкие плечи украшала белая шелковая накидка с окантовкой из лисьего меха. Она ничего не сказала, когда остановилась прямо напротив Джея. На лбу у нее красовался серебряный обруч, щеки были припудрены измельченным жемчугом, а губы накрашены черным. Ее длинные темные волосы ниспадали до самой талии, а миндалевидные глаза смотрели настороженно. Пронзительно.

– Ты меня избегал в последнее время, – сказала она наконец на языке, знакомом Джею с детства, корейские слова ласкали ему слух. – Я нахожу подобное непростительным. Если бы ты был низшим существом, я бы скормила тебя своим землекопам. Они обожают разочаровавший меня обед.

Джей низко поклонился.

– Приношу свои глубочайшие извинения, моя госпожа. Моему поведению нет оправданий. Пожалуйста, не сомневайтесь и вызывайте меня, когда вам заблагорассудится, наказав меня, как посчитаете нужным.

Женщина моргнула и внимательно уставилась на его лицо, повернув подбородок. А затем добрая улыбка смягчила черты ее лица, отчего жемчужная пудра на щеках заблестела.

– Наша последняя встреча оставила после себя много вопросов. Быть может, я тоже тебя избегала. – Ее улыбка стала шире, собираясь морщинками в уголках черных глаз. – Прости меня за мои слова, Джейяк. Ты мало что мог сделать для безопасности Селины. Я не должна винить тебя.

– Я не справился со своим заданием, не защитил ее, моя госпожа. Ваш гнев мне понятен.

На ее величественном лбу появилась задумчивая складка.

– Мой гнев должен быть направлен не на тебя. Падшие преградили мне путь не в первый раз. Вседозволенность Никодима и его решение украсть воспоминания дочери Уайль не тот поступок, который я могу простить. – Ее нежный голос становился все громче, взвивался к веткам наверху, отчего листья срывались, кружились и падали вокруг нее. А потом выражение ее лица внезапно стало безмятежным. – Однако этот вопрос мы решим не сегодня. Я хочу ускорить наш план. Хочу, чтобы ты привел ко мне Селину немедленно.

Испуг исказил лицо Джея.

– Моя госпожа, со всем почтением, но я не уверен, что это мудрая мысль. Туман скоро покинет ее рассудок. До ее восемнадцатилетия осталось совсем немного, меньше трех месяцев. Не лучше ли нам подождать, пока…

От негодования прекрасной женщины все цветочные лепестки вокруг ее ног разлетелись, как будто подул сердитый ветер. Затем они поднялись в воздух и закружились вдоль ее пальцев и вокруг талии, а потом растаяли, обратившись в пыль.

– Селина не какая-то там простая смертная. Я не могу позволить какому-то кровопийце вновь украсть ее воспоминания. Приведи ее ко мне незамедлительно, Джейяк.

Джей приказал себе не показывать страха. Мало какие существа, как в смертном, так и в бессмертном мирах, могли его по-настоящему напугать. Однако всемогущая правительница Уайль была одним из таких существ.

– Мое беспокойство относительно Селины не беспричинно, моя госпожа. Сегодня вечером я обнаружил доказательства того, что морок, покрывающий ее воспоминания, начинает развеиваться. Власть Никодима истончается. Однако я боюсь, что может случиться что-нибудь плохое, если мы будем слишком настойчивы. Селина немало пережила за последние несколько месяцев. Если столько несчастий обрушится на нее разом, есть вероятность, что она и вовсе решит отвернуться от нашего мира. – Он сделал паузу. – И тогда она ни за что добровольно не вернется в Летнее королевство Сильван Уайль.

Беспокойство отразилось на лице волшебницы.

– Глупо с моей стороны давать обещания ее отцу. Я пожалела об этом в тот же миг, как произнесла слова клятвы. – Она вскинула подбородок. – Однако обещание есть обещание, и неважно, как сильно я хочу забрать его назад.

– Вы сделали то, что должны были, чтобы обезопасить Селину от чудовищ бессмертного мира.

– И вместо этого я отдала ее во власть чудовищ земных. Разве в нашем мире ей не жилось бы лучше? Ибо мне кажется, ей суждено было оказаться в окружении чудовищ с того самого дня, как она появилась на свет. Быть может, в своих попытках ее уберечь я сделала ее более беззащитной.

– Она лишь подозревает о том, что такое явление, как чудовища, существует, моя госпожа. – Голос Джея приобрел сочувственный оттенок.

– А не было бы лучше знать об этом наверняка?

Джей еще раз низко поклонился.

– Прошу меня извинить, моя госпожа, однако подозревать о том, что чудовища существуют, не то же самое, что встретиться с ними лицом к лицу. Селина бесстрашная юная девушка. Огромную часть своих сил и бесстрашия она получила именно благодаря тому, что у нее была возможность жить, как ей вздумается, в смертном мире со своим отцом. – Выражение его лица стало еще мрачнее. – Этириалы редко живут хорошо в нашем мире, как вам известно. Арджун Десай тому подтверждение. Ему пришлось пережить немало невзгод будучи ребенком, растущим в землях Уайль.

Подумав какое-то время, женщина в зеркале наконец-то кивнула.

– Что ж, хорошо, Джейяк. Мы подождем, пока Селине не исполнится восемнадцать. Но потом ты приведешь мою дочь ко мне. Пришло время ей узнать, кто она на самом деле.

– Да, госпожа Силла. – Джей поклонился ей еще ниже. – Как и всегда, я у вас в долгу.

Селина

Это была одна из тех ночей, которые буквально созданы для магии.

Небо украшали мигающие своими далекими огоньками звезды. Луна бледно-голубоватым светом освещала мокрые после дождя многочисленные улочки Нового Орлеана. Пламя газовых ламп танцевало в своих железных клетках вдоль улицы Руаяль, а звуки смеха и цокота лошадиных подков лились прямиком в воздух раннего апреля.

Селина читала о ночах, созданных специально для магии, читала в книгах, которые обожала, когда была еще маленькой. По большей части это были сказки братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена. Ее отец предпочитал истории Андерсена за их легкость и за то, что в них всегда находилось место для морали, однако Селине куда больше нравились мрачные работы Гримм. Что-то в них откликалось в Селине, манило в темные чащи, точно в них таились соблазнительные секреты.

Именно среди книг она нашла романтические истории о заколдованных вечерах в запретных лесах. Многие из тех книг ее ученый отец не позволял ей читать. Однако Селина все равно тайком брала почитать подобные книги у своей подруги Джозефины. Больше всего ее прельщали истории о заклятых врагах, которые влюбились друг в друга. О загадочных принцах и принцессах. О балах и маскарадах и волшебных существах. Сказки, в которых проливали кровь, убивали и мстили во имя справедливости.

В числе ее любимых историй были и книги Александра Дюма-pere[74]. Восхищение Селины «Человеком в железной маске» оказалось не передать словами, а свой экземпляр «Le Vicomte de Bragelonne»[75] она перечитывала столько раз, что в буквальном смысле зачитала книгу до дыр. Любовь Селины к этим историям стала лишь сильнее после того, как Дюма умер два года назад, и она узнала, что он квартерон, потому что его бабушка была чернокожей. Мужчина, чей отец был глубокоуважаемым французом, а бабушка рабыней с Гаити. Человек, принадлежащий двум мира сразу, как сама Селина. Ей порой становилось любопытно, много ли знал Дюма о своей бабушке, или же его отец скрывал от него подробности, как отец Селины скрывал все подробности о ее матери. Порой она даже задумывалась о том, что они с Дюма могли бы стать друзьями.

Как же давно Селина ничего не читала. Около года назад отец нашел ее тайник с запрещенными книгами и уничтожил их все, заявив, что этими глупостями она забьет себе все мозги. Единственный том, который избежал гибели, был «Le Vicomte de Bragelonne». Но Селина в суматохе забыла книгу, когда в январе сбежала из Парижа после того, как убила богатого мальчишку, который пытался на нее напасть. Она до сих пор не могла припомнить все детали той ночи.

Сколько же всего Селина потеряла. Свою мать. Свои собственные воспоминания.

Тьма парила непроглядным облаком над ее мыслями, угрожая вот-вот опуститься и поглотить ее целиком.

Селина сглотнула и стала смотреть на мерцающие в небесах звезды, убеждая себя в том, что подобные переживания и сомнения не в силах навредить ей больше, чем им уже это удалось. И теплое ощущение – нечто похожее на тот покой, который дарит горячая ванна, – окутало ее кожу. Быть может, забыть обо всем, что причиняет ей боль и печаль, только к лучшему. Селина не чувствовала себя виноватой в том, что убила мальчишку в целях самообороны, однако ей хватало ума, чтобы понимать, что в один прекрасный день последствия того решения могут ее настигнуть. Скорее всего, ей придется провести остаток жизни, постоянно оборачиваясь и опасаясь расплаты.

Когда Селина свернула за угол и увидела витиеватый знак вывески сверху, она пообещала себе, что не будет обращать внимание на тьму этой ночью и подумает обо всем этом завтра, если потребуется. А потом она улыбнулась молодому человеку, шагающему рядом с ней.

– Разве это плохое заведение? – спросила она у Майкла, разглядывая трехэтажное здание из красного кирпича – его узкие двойные двери и лакированные ставни, поблескивающие в вечернем полумраке, точно отполированное олово.

Майкл поджал губы, что-то обдумывая, и его бледные глаза медленно пробежали по ее лицу. Затем он все-таки кивнул.

Селина потянулась к его руке.

– Не переживай за деньги. Я пригласила тебя как своего гостя, это просто мелочь по сравнению с тем, что ты сделал для меня за последние семь недель.

– Дело вовсе не в деньгах, – возмутился Майкл. – И ты ничего не должна мне взамен.

– Ты, Лука и ваша бабушка относитесь ко мне словно к члену собственной семьи. Нет, даже лучше, чем к члену семьи. Мне жаль только, что они не смогли присоединиться к нам сегодня вечером.

Майкл хмыкнул.

– Бабуля отказывается платить за приготовленную кем-то другим пищу, не ходит даже в лучшие рестораны города. Она просто не верит, что кто-то может готовить лучше ее.

Смех сорвался с губ Селины.

– Вероятно, она права.

– И они относятся к тебе как к члену нашей семьи, потому что они считают тебя членом нашей семьи. – Слова Майкла прозвучали скромно. Осторожно.

Селина улыбнулась так же скромно, хотя что-то сдавило ей грудь при мысли об этом. Она потянула Майкла за рукав, но он остался на месте, точно врос в покрытую брусчаткой дорогу, не в силах переступить порог ресторана.

– Я тоже считаю их своей семьей, – сказала Селина. – Так что же, ты не позволишь мне угостить тебя лучшими блюдами, что подают в Новом Орлеане?

– Как я уже сказал, это вовсе не обязательно.

– Пиппа сказала мне, что это был самый роскошный ужин в ее жизни.

– Я тоже это слышал. – Несмотря на сегодняшнюю сдержанность, Майкл не смог сдержать ухмылку. – И я никогда не встречал никого, кого еда вдохновляла бы больше, чем тебя.

Зеленые глаза Селины заблестели.

– Ну в конце концов еда ведь необходима, чтобы жить.

– Еда дает возможность жить, – поправил он. – Нам нужно есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть.

Выражение лица Селины помрачнело.

– Никогда прежде никто меня так не разочаровывал, – пошутила она. – Пришло время поменять ваши взгляды на жизнь, детектив Гримальди. – Она вновь поманила его к распахнутым дверям.

Майкл еще колебался, но только секунду. Затем сделал глубокий вдох и последовал за Селиной в теплый, ярко освещенный зал.

Как только они пересекли порог, еще одно странное ощущение завладело Селиной. Как будто бы ее толкнули назад и потянули вперед одновременно. Как будто бы часть ее хотела броситься прочь, а другая – вцепиться зубами в мир из сияющего хрусталя, шикарного фарфора и опьяняющего декаданса.

Селина вдохнула аромат кроваво-красного вина, теплых специй и топленого масла, наполняющий зал.

– Ну разве здесь не чудесно? – произнесла она, рассматривая залитое светом помещение.

– Согласен, чудесно, – ответил Майкл, хотя хмуриться не перестал.

– Ты слишком много волнуешься по пустякам. – Она ободряюще взяла его под руку, рукав ее платья из французского хлопка разлетался от каждого движения. – Спонсорша нашего магазинчика, мадемуазель Вальмонт, пообещала мне, что обязательно прибережет для нас лучший столик. Она хорошо знакома с владельцем и сказала, что он задолжал ей услугу.

Взгляд Майкла стал напряженным.

– Не знал, что ты рассказала мисс Вальмонт о наших планах прийти сюда на ужин, – заметил он.

– Это она предложила мне прийти в «Жак» сегодня.

– Конечно, кто же еще, – тихо проворчал Майкл.

Селина окинула его испепеляющим взглядом в тот самый момент, когда им поклонился джентльмен в белых перчатках и пиджаке цвета слоновой кости.

– Мадемуазель Руссо? – уточнил он с теплом в карих глазах. – Меня попросили проводить вас к вашему столику. – Он повел Селину и Майкла к дальнему левому концу роскошного зала. Любому вошедшему в заведение было понятно, что это благородное заведение – оно специально было устроено так, чтобы все видели, кто здесь проводит вечера. В центре покрытого дорогой скатертью стола стоял красивый букет домашних роз с бархатно-бордовыми лепестками, аромат которых напомнил Селине об известном парфюмерном магазине на Avenue des Champs-Elysees[76]. Люстра из латуни и хрусталя переливалась над головой, и ее свет отражался, точно огонь, на веджвудской[77] фаянсовой посуде и серебряных столовых приборах.

Радость наполнила Селину теплом изнутри. Никогда прежде она не бывала в столь роскошном месте.

Другой официант рядом снял крышку с подноса с горячей едой. Аппетитный запах тут же поплыл в сторону Селины, но и насторожил ее, потому что ее мысли в этот же самый момент словно обрели четкость. Словно она вспомнила точно такие же цветы и такой же искусительный аромат. Вспомнила другой стол в темной комнате, приглушенный женский смех, пузырьки шампанского и жареных перепелок.

Вспомнила, как ощущала себя в тепле и безопасности, где-то, где ей были рады, где ее любили.

Селина тряхнула головой и зажмурила глаза, чтобы прогнать обманчивое видение. Нет, она не ужинала в ресторане «Жак» никогда прежде. Пиппа ведь сама ей сказала, какой смысл ее подруге врать о подобном? Селина не позволит своим мыслям обманывать ее сегодня.

Другой элегантный официант поставил два бокала перед Майклом и Селиной, остановившись, чтобы налить каждому из них шампанское. Затем с грациозностью в каждом движении и жесте он накрыл их колени салфетками из дорогого льна цвета слоновой кости.

Неловкая улыбка изогнула один уголок губ Майкла. Он потянулся к своему бокалу, подняв его.

– За все, чего ты достигла. И за все, чего еще достигнешь, – произнес тост он.

Селина в ответ улыбнулась ему широкой и естественной улыбкой, полной свободы и благодарности. Сегодня Майкл Гримальди нравился ей больше, чем любой другой мужчина в ее жизни. Он был добрым и вдумчивым, серьезным и внимательным, обладал всеми качествами, которыми должен обладать идеальный джентльмен.

Почему же тогда Селина до сих пор сомневалась в своих чувствах к нему?

Она должна была уже давно в него влюбиться. Влюбиться в него было бы просто и легко.

Пока Селина наблюдала за Майклом, сидящим напротив, в его лице появилась некая опасная решимость. Целый букет противоречивых эмоций возник в ее душе в ответ. Она не планировала погружаться в сентиментальные размышления. Если она продолжит ему улыбаться, то это лишь поощрит его, а Селина не готова к таким разговорам. Пока не готова.

Прочистив горло, Селина наконец произнесла:

– Разве здесь не замечательно? Никогда прежде я не ужинала в таком роскошном месте.

– Даже в Париже?

Она покачала головой.

– Мой отец любит хорошую кухню не меньше меня, но мы никогда не могли позволить себе подобные заведения. Он всегда был человеком прагматичным. Ученый-лингвист, изучает языки и лингвистику. – Селина ухмыльнулась, добавив: – Однако это ему не мешало покупать мой любимый торт на каждый день рождения.

Теплый огонек появился во взгляде Майкла.

– Приятно слушать, как ты рассказываешь о своем отце, – сказал он. – Ты редко упоминаешь о своем прошлом.

– Полагаю… – Селина задумалась над словами, прежде чем произносить их вслух, – это потому, что я покинула Париж не в самой благоприятной ситуации. Я сильно скучаю по отцу, и воспоминания о нем меня печалят. – Она больше ничего не добавила, надеясь, что Майкл не станет настаивать и выпытывать подробности ее прошлого. Прошло уже почти шесть месяцев после того инцидента, и ее отцу наверняка уже все доложили, в красках описав события той судьбоносной для Селины зимней ночи в Париже. А это означает, что Гийом Руссо теперь считает свою единственную дочку убийцей.

Поверит он ее оправданиям? Поверит ли ей хоть один мужчина?

Эта тема была не из тех, над которыми Селине хотелось долго размышлять. Вместо этого она уперла локти в столешницу и положила подбородок на скрещенные руки.

– Нам нужно сказать Луке, чтобы он сводил свою новоиспеченную жену в «Жак», как только они вернутся из Европы.

Майкл заворчал.

– Не напоминай мне об этой нелепости. До сих пор не могу поверить, что мой всегда и во всем разумный кузен мог совершить подобную глупость.

– Он просто влюблен, – лукаво улыбнулась Селина. – Не понимаю, почему ваша бабушка так переживает по этому поводу.

– Лука знает, как сильно бабуле хотелось побывать на его свадьбе, – пояснил Майкл. – В подобающей церкви. С подобающим священником.

– Но тайный побег в Лондон с возлюбленной ведь звучит романтично, не думаешь?

– Не одобряю идею тайных побегов. Мне это кажется эгоистичным. Но… Думаю, если бы этого захотела моя невеста, – пронзительные глаза Майкла встретили взгляд Селины, – я мог бы подумать об этом на досуге.

Селина выпила остатки своего шампанского. Оба они ходили по очень хрупкому льду. Неужели она хочет так много: всего один вечер, когда можно не думать о будущем, тяжело давящем на плечи? Она подумает о неизбежном завтра, поклялась, что подумает. Майкл же вел себя с ней так терпеливо. Пришло время сказать ему прямо и открыто, готова ли она ответить на его чувства взаимностью.

– А ты когда-нибудь совершал необдуманные поступки сам? – поинтересовалась Селина.

Майкл повертел в руках ножик для масла с зазубренными краями, прежде чем ответить:

– Когда я был маленьким. Мы с моим другом детства совершили немало глупостей. Однажды мы придумали очень опасный способ ловли больших лягушек на болоте за городом, и я оказался в ловушке из зыбучей грязи. – Он вздрогнул от воспоминаний. – Она пахла серой и гнилым деревом. Мой друг побежал к Луке, чтобы вместе они смогли меня вытащить. Но почти час, прежде чем они вернулись за мной, я был уверен, что меня сожрут аллигаторы, содрав кожу с костей. – Он сделал паузу, внезапно помрачнев. – По правде сказать, все худшие поступки, что я совершил мальчишкой, я совершал в компании того самого друга, эгоистичного молодого человека из обеспеченной семьи. Теперь я рад, что мы поссорились несколько лет назад, перед тем как он отправился в академию Вест-Пойнт. Возможно, я бы не заинтересовался работой в полиции, если бы этот разрыв не позволил мне обрести ясность. – Его голос звучал отрывисто, но уверенно. Селина давно отметила в юном детективе эту манеру изъясняться.

– Могу я спросить, по какой причине вы поссорились? – уточнила Селина.

– В нем есть испорченность, которую в какой-то момент я больше не мог позволить себе игнорировать.

– Не говоря уже об эгоизме, который ты презираешь.

– Я считаю, что бывают случаи, когда можно быть эгоистом, а бывают, когда полагается вести себя самоотверженно. Именно это и определяет благородного человека: то, какой выбор он делает в каждый момент своей жизни.

– Какой вы мудрый, детектив Гримальди, – ухмыльнулась Селина. – Но быть может, бывают моменты, когда можно позволить себе немного безнравственности, если очень хочется? – Она наклонилась ближе, так, будто болтала с другом.

Ведь он и был ее другом, не так ли? И что бы ни произошло, они всегда останутся друзьями.

Нет, зря она все-таки придвинулась ближе. На долю секунды взгляд Майкла опустился на грудь Селины. Однако он тут же покраснел, когда она отстранилась, явно смутившись.

– Полагаю, бывают. – Майкл покосился направо, заметив фигуру, приближающуюся к ним из-за спины Селины. – Этот поджарый человек, что шагает к нам, комиссар полиции. Похоже, он хочет поговорить со мной о чем-то, – проворчал Майкл.

– Конечно хочет, – сказала Селина, радуясь, что их отвлекли. – Ты ведь герой, поймавший убийцу города-полумесяца. – И несмотря на то что она улыбалась, говоря это, ей стало неуютно. Она плавно поднялась на ноги, и ножки обитого мягкой тканью стула скользнули по деревянному полу рядом с ее сатиновыми туфлями.

– Я его выпровожу. – Майкл потянулся к ее руке, вставая.

– Ничего страшного. – Селина отмахнулась, избегая его ладони. Она промокнула уголки губ льняной салфеткой и добавила: – Я освежусь в дамской комнате и вернусь через пару минут.

Майкл поправил свой темно-синий жилет.

– Селина, – начал было он, – пожалуйста…

– Не беспокойся на мой счет. – Даже не оборачиваясь, она пошла через шумный зал, озираясь по сторонам в поисках уборной. Слева от нее (в противоположном углу) виднелись ступени винтовой лестницы, загороженные двумя латунными столбиками и натянутым между ними бархатным шнуром. Там стоял джентльмен с кожей цвета красного дерева и золотой серьгой-кольцом в правом ухе и внимательно за ней наблюдал, склонив голову набок и задумчиво прищурившись.

Селина окинула его оценивающим взглядом в ответ, однако мужчина не отвернулся. Вместо этого он вскинул подбородок, словно вызывая ее на дуэль. Она подошла ближе, ее любопытство лишь разгоралось. Джентльмен поднял голову вверх, будто демонстрируя ей идеально чистый, отглаженный ворот пиджака.

У Селины перехватило дыхание, когда ей почудилось, словно что-то зовет ее из темноты наверху – точно приглушенный рык среди задорного смеха в зале. То самое чувство охватило ее – словно ее толкают назад и в тот же самый миг тянут вперед – оно манило Селину неодолимо. Она проигнорировала этот странный призыв, отошла от лестницы. А потом прохладный ветерок пронесся мимо нее, лаская обнаженную кожу на шее и руках.

Она… узнала аромат, что витал в воздухе, хотя не была уверена, откуда знает его.

Селина вновь сделала осторожный шаг в сторону лестницы. Гордый джентльмен, стоящий на нижних ступеньках, продолжал за ней наблюдать. Легкая улыбка заиграла на его губах, когда Селина подошла к бархатному шнуру во второй раз. Не говоря ни слова, джентльмен отстегнул шнур с одной стороны и сделал шаг в сторону, как будто точно знал, кто Селина такая. Как будто ей полагалось быть в этом самом месте в это самое время.

Селина замерла на мгновение в нерешительности, не зная, полагается ли ей сказать что-то или лучше, наоборот, молчать. Долю секунды она размышляла, не стоит ли спросить его имя или, того хуже, может, она должна его знать. Однако в то же самое время что-то будто бы обвилось вокруг ее позвоночника, заставляя шагнуть во мрак наверху.

Снова неизвестность звала ее к себе без слов.

Поначалу шаги Селины были неуверенными. Поднимаясь, она не единожды оглядывалась через плечо и каждый раз обнаруживала позади джентльмена с серьгой, выжидающе смотрящего на нее. Вскоре шум ресторана за спиной начал стихать, обратившись в далекое боромотание, а воздух стал прохладнее, точно стены здесь покрывало ледяное стекло. Впереди была густая темнота, свет вокруг становился все слабее. Такая атмосфера должна была пугать, однако приятное волнение окатило плечи и позвоночник Селины. Когда она добралась до вершины лестницы, то заметила, что перила украшает тот же символ, что висел снаружи заведения: fleur-de-lis[78] в пасти ревущего льва.

Тусклые газовые лампы горели по обеим сторонам перил. Селине потребовалась лишняя секунда, чтобы привыкнуть к мраку. Когда она вышла на верхний этаж, ее нога в туфле утонула в мягком ковре.

Она подняла голову. И ахнула.

Погруженная во мрак комната перед ней была настоящим гнездом разврата. Это был совершенно другой мир, отдельный от того, что существует внизу.

Сногсшибательные молодые мужчины и женщины, некоторые почти обнаженные, нежились в шелковых креслах и на бархатных диванах, держа в руках бокалы с шампанским и красным вином. На софе у стены из темных панелей расположилась троица, потягивающая блестящую зеленоватую жидкость из рюмок. Бледный серебристый дымок с цветочным ароматом вился под резным потолком. Девчонка в центре зала, примерно того же возраста, что и Селина, уселась на парня, бретельки ее бежевого наряда развязались, румяна размазались по горлу, а карие глаза сияли, как будто она была в лихорадке.

Сначала взгляд Селины застыл на девчонке. Она никогда прежде не видела девицу в настолько неподобающем виде. Но никогда прежде не видела она и столь очаровательную девушку, ее конечности были длинными и изящными, босые ноги качались расслабленно над абуссонским ковром.

А потом парень, лежащий под девушкой, повернул голову к Селине.

Она чуть было не запнулась на ровном месте. Острая боль пронзила ей грудь у самого сердца. За свои почти полные восемнадцать лет Селина не видела столь прекрасного молодого человека.

Его лицо было словно отлито из бронзы, а скулы вырезаны из стекла. Его полуприкрытые глаза скользнули к вьющемуся над головой дыму, выделяя его черные ресницы. Легкая щетина покрывала его щеки, тяжелые брови нависали над глазами. И его губы были самой идеальной формы, какую Селина только могла вообразить. У нее перехватило дыхание, и сперло в груди, и сердце тут же забилось чаще.

Каждая его черта напоминала грех. Его внешность была словно отречение от всех норм и приличий. На нем не было ни шейного платка, ни жилета, а его волосы были коротко подстрижены, точно в пику нынешней моде. Хрустальный бокал с красным вином покачивался у него между пальцев, а его свободная правая рука выписывала ленивые круги на спине девушки. Когда девушка увидела, что Селина таращится, то наградила ее нахальной ухмылкой, а потом взяла парня за подбородок и прижала свои губы к его губам.

Гнев застрял у Селины в горле. Странная злость разлилась по телу, словно кто-то посягнул на то, что принадлежит ей. Когда же взгляд парня устремился в ее сторону, злость растаяла, обратившись отчаянием.

Юноша тут же отстранился от девушки и подскочил на ноги, поджав свои безупречные губы, и выражение его лица стало странным. Почти что диким.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил он.

Селина осталась стоять на месте, словно остолбенев, пальцы, сжимавшие подол синей юбки, дрожали. Что-то внутри нее требовало броситься к нему. Его голос манил ее к себе, словно был сладкой колыбельной.

– Я… я тут… – Она хотела было извиниться, но запретила себе и выпрямилась, сжав руки в кулаки.

Он подскочил к ней, каждое его движение было наполнено неуловимой грацией. Его глаза оказались необычного оттенка – серые с крапинками цвета пороха. И новая непонятная эмоция исказила его лицо на мгновение, отчего глаза блеснули, как у дикой пантеры.

– Тебе здесь не место, – произнес он, его шепот походил на лед, скользнувший по коже Селины. Он потянулся было к ней, но потом отпрянул, сжимая пальцы в кулаки. – Кто тебя прислал?

Несмотря на то, что колени у Селины тряслись, а голос дрожал, она не сдалась и не отвернулась:

– Джентльмен, что стоит внизу.

– Можешь не сомневаться, я с ним потом поговорю.

– Нет, не поговоришь. – Селина сделала шаг вперед. – Если хочешь с кем-то поссориться, ссорься со мной. Я сама захотела сюда подняться. Никто меня не заставлял.

Женщина с темной кожей и серьгами с драгоценными камнями размером с орех откинула назад голову и засмеялась, юный джентльмен со смуглой кожей и светлыми кудрями ухмыльнулся, как лисица.

Растерянность появилась на лице прекрасного юноши. Мышцы у него на руках напряглись. Селине отчего-то казалось, что ему хочется дотронуться до нее не меньше, чем ей хочется дотронуться до него. Чем дольше она смотрела на юношу, тем сильнее разгоралось желание, будто начиная жить независимо от ее воли.

За его спиной растрепанная девчонка сердито уставилась на Селину.

– Почему мне больно видеть, как ты ее целуешь? – спросила Селина, не задумываясь, как это прозвучит. Как только вопрос сорвался с ее губ, что-то треснуло у нее в сердце.

Он вздрогнул, как будто она дала ему пощечину, а потом выражение его лица посуровело.

– Почему меня должно волновать, больно тебе видеть что-то или нет?

Его грубость должна была шокировать Селину, но совсем не шокировала.

– Ты ее любишь?

– Не твое дело.

– Ты абсолютно прав. Тебя не должно это волновать. И все же я хочу знать, – сказала она и вновь ощутила болезненный укол под ребрами. Почему же она внезапно так очарована им? Линией скул, бронзовой кожей на обнаженной груди, его проклятыми, чертовски прекрасными губами.

– Убирайся. Сейчас же. – Он подошел к Селине, и его губы оказались на расстоянии вытянутой руки от нее.

– Если ты пытаешься меня напугать, не выйдет. – Селина подняла руки, потянувшись к его лицу. А потом замерла, ошеломленная своей внезапной жаждой близости. – Кто ты такой?

Он сглотнул, не мигая. А потом его взгляд расфокусировался.

– Ты отправишься вниз по этой лестнице немедленно, Селина Руссо. Ты забудешь о том, что приходила сюда, и больше не повторишь подобной выходки.

Кости в теле Селины словно завибрировали, когда ноги повлекли ее прочь вопреки желанию. Селина развернулась на месте, и мысли ее заволокло туманом. Она пыталась бороться с этим туманом, пыталась прогнать его, стиснув зубы. А потом опять резко развернулась, приказывая дымке рассеяться.

– Я не обязана тебя слушаться. – Она вызывающе вскинула подбородок. Злость наполнила все ее тело. – И откуда, черт побери, ты знаешь мое имя?

Все вокруг внезапно замерли. Многочисленные пары глаз устремились на нее, никто не двигался, никто не моргал. Как будто Селина внезапно оказалась внутри картины голландского художника, где игра света и тени составляет сюжет, завораживая зрителя.

– Будь я проклят, – пробормотал молодой человек с лисьей ухмылкой, ангельские кудряшки упали ему на лоб. – Она тебя обыграла, Бастьян.

«Бастьян?»

Селина… знала это имя. Не так ли? Она вспомнила высохшую фруктовую кожицу в углу темной аллеи, вспомнила, как кто-то преследовал ее по сумрачной улице, вспомнила ощущение спокойствия от запаха кожи и бергамота.

С яростью во взоре, которая расплавила бы даже камень, прекрасный молодой человек повернул голову, мятая рубашка сползла с плеча, обнажая еще больше бронзовой кожи на его груди.

– Иди к дьяволу, Бун. И ее с собой забери.

За спиной у Селины, на лестнице, раздались чьи-то шаги. Она повернулась и чуть не столкнулась с Майклом, который в тот же самый момент схватил ее за руку. Выглядел он напуганным. Даже боковым зрением Селина заметила, что парень по имени Бастьян в то же время угрожающе опустил подбородок, и на скулах у него заиграли желваки.

Лицо Майкла побледнело от беспокойства.

– Что ты за… – Майкл умолк, не договорив, а его глаза округлились от изумления при виде Бастьяна. Как будто один лишь взгляд на мужчину привел его в полнейшее смятение. Однако в следующую секунду он пришел в себя и произнес: – Просим прощение за беспокойство. Пожалуйста, извините нас. – А потом он взял Селину под руку и повел вниз по лестнице.

Пока они спускались в светлый зал ресторана, наполненный шумом и весельем, Селина не могла с собой совладать и обернулась, чтобы взглянуть через плечо в последний раз.

Юноша по имени Бастьян наблюдал за ними, свесившись через перила, и его глаза сверкали, как два наточенных кинжала.

Бастьян

Время застывает на мгновение. А потом резко тает.

Обвинения начинают сыпаться со всех концов комнаты, точно метеоритный дождь.

– Это Кассамир во всем виноват, – восклицает Одетта, ругательства вокруг смешиваются с ее словами. – Он худший романтик, которого я когда-либо встречала.

Гортензия тычет пальцем в Одетту:

– Ne t’avise pas de le blâmer[79]. Это ты пригласила девчонку и ее ручного пса на ужин. Nous savons que с’était toi![80]

Одетта поворачивается на месте, подол ее пиджака закручивается вокруг нее.

– Я не предлагала ей тащить с собой эту лысую дворняжку в наш дом.

Я молчу, все слова застревают у меня в глотке. Воздух передо мной до сих пор полон ароматом Селины. Я до сих пор не могу избавиться от навязчивой мысли броситься следом за ней. От мысли обнять ее хотя бы на миг. Прогнать ее. Приказать никогда не возвращаться.

Отвращение наполняет грудь, оседая горьким привкусом на языке. Я пытался наложить на Селину чары. Пытался заставить ее уйти против воли.

Я просто эгоистичное чудовище, которым и хотел меня видеть мой дядя.

Мэделин встает между Одеттой и Гортензией в тот самый момент, когда Кассамир появляется на вершине лестницы, выражение его лица кажется спокойным. Ни намека на сожаления.

– Pourquoi voudriez-vous faire une telle chose, Kassamir?[81] – грубо спрашивает Одетта.

– Потому что я не желаю участвовать в вашем обмане, – парирует он со своим резким креольским акцентом. – Эта девушка знает, что ее место здесь. Она поняла это в тот самый миг, как переступила порог. Кто я такой, чтобы убеждать ее в обратном?

Бун сухо смеется:

– Что ж, может, не стоило настолько облегчать ей задачу. Небольшое предупреждение было бы кстати. – Он добавляет громче: – Будьте осторожны, волшебные создания, в вашу сторону направляется богиня хаоса и раздора!

Кассамир хмурится.

– Я не обязан вас ни о чем предупреждать. Как не обязан скрывать от бедной девочки правду, подыгрывая вашей лжи. Я не один из вас. И потому не стану потакать прихотям бессмертных, даже прихотям Никодима, уж он об этом знает. – Его ноздри раздуваются. – А теперь прошу меня извинить, мне нужно заняться рестораном.

Одетта вскидывает руки, точно успокаивая его:

– Мы знаем, что у тебя были самые благие намерения, Кассамир.

– Нет, не благие были, – отвечает он. – И тем не менее я прав, а это единственное, что имеет значение.

Мэделин вздыхает:

– Ты хоть представляешь, какой опасности ты подвергаешь Селину Руссо, вовлекая ее во все это?

– Я не могу предвидеть будущее. На этот счет вам лучше спросить совета Одетты.

Одетта дергает руками в перчатках.

– Как я уже не раз говорила, – замечает она, – я больше не могу видеть будущее, которое относится к Селине. Когда мы изменили ее воспоминания, мы сменили и курс ее судьбы. Нужно время, чтобы ее новый путь стал ясным и четким.

Морщинки недовольства собираются на лбу у Кассамира.

– То, что вы позволили Никодиму сделать с разумом мадемуазель Руссо, нельзя назвать иначе как преступлением. Это и впрямь самая жестокая форма наказания – позволять Себастьяну наблюдать все происходящее. – Никогда прежде я не видел его таким злым. Мои щеки начинают гореть, пока он говорит. Отвращение в груди становится все сильнее. Оно заполняет пустоту вокруг моего сердца, точно горячая вода, пролитая на лед.

– Быть может, вы позабыли, – продолжает Кассамир, – но я работаю с Никодимом уже много десятков лет. Я был здесь, когда он только привез к нам Бастьяна. Я помню, каким грустным и одиноким ребенком был Бастьян. Как сильно он мечтал любить и быть любимым. В нем я видел себя. Мальчишка, у которого отняли все, что было ему знакомо. Все, что он любил. Он потерял всех, кто был ему дорог. Неужели он должен теперь потерять и эту юную девушку? Я не буду…

– Мадемуазель Руссо сама попросила меня забрать воспоминания, которые могли причинить ей боль, друг мой, – звенит голос с другого конца зала.

Кассамир выпрямляется, но не отводит взгляда, даже когда перед ним появляется стройная фигура моего дяди.

– Ей не оставили выбора, – говорит он. – Заставили принять решение, практически приставив револьвер к виску. Вы воспользовались ее слабостью, Никодим. Это было неверное решение.

Я наблюдаю, как мой дядя проходит по комнате, как наши гости расступаются перед ним, точно морские воды перед Моисеем. Слова по-прежнему застревают у меня в горле, хотя я понимаю, что мне следует защитить своих братьев и сестер – и дядю – в ответ на обвинения Кассамира.

Но я не могу. Не могу даже думать о чем-либо, кроме вопроса Селины, все еще звучащего в моей голове.

«Почему мне больно видеть, как ты ее целуешь?»

Она не должна была спрашивать подобное. Ей должно быть все равно, кто я такой и что делаю со своей жизнью. Никодим – самый могущественный вампир из всех, кого я знаю. Если он наложил чары на воспоминания Селины, она не должна беспокоиться ни о чем, связанном со мной.

Как эта смертная девчонка смогла побороть темную магию?

И хотя я погружен в раздумья, я прекрасно вижу, что мои братья и сестры косятся на меня, точно увидели пороховую бочку, которая вот-вот взорвется. Арджун с Гортензией то и дело бросают на меня взгляды. Одетта маячит неподалеку, точно оса в элегантном наряде, Джей остановился у меня за спиной. Мэделин молча наблюдает, но сочувствие в ее глазах лишь усиливает мою боль.

Я прекрасно понимаю, что они делают. Они ждут, когда я отреагирую, когда начну действовать. Ждут, что я разозлюсь так, что начну нападать и брызгать ядом на каждого, кто встанет у меня на пути.

Несколько недель назад я сделал именно так. Однако теперь я отказываюсь быть рабом своей злости. Я не сдамся в объятия демона внутри меня.

То, что я чувствую, это вовсе не гнев. Это холодная, непреходящая тоска. Тот вид тоски, который я уже переживал, будучи мальчишкой, когда понял, что мать не придет пожелать мне доброго утра и не споет мне колыбельную на ночь; когда я понял, что мой отец предпочел бессмертную силу, рискнув впасть в безумие, вместо одной смертной жизни со своим сыном; когда я понял, что моя сестра никогда больше не вернется, а ее тело сгорело дотла в пожаре, который начался из-за меня.

Чувство полнейшего одиночества. Чувство, когда ты ничего ни для кого не значишь, когда ты просто помеха, лишняя деталь.

Знаю, я важен тем, кто вокруг меня. Однако это не то же самое. Никогда не будет тем же самым. Все здесь служат моему дяде, потому что это их долг. Потому что они верны своему создателю. Вероятно, они и правда научились меня по-своему любить, однако они никогда не принимали этого решения самостоятельно и осознанно.

Селина же любила меня, потому что хотела меня любить. Она видела нечто большее, чем единственного наследника Никодима Сен-Жермена. Видела что-то помимо денег, власти и манящей загадочности.

Она видела меня.

Отвращение внутри обращается печалью. Смелость и твердость характера дали Селине силы уйти – выбрать жизнь вдали от этого мира темной магии и опасных существ.

Нет. Я не чувствую гнева. Мое отчаяние куда сильнее, чем гнев.

Хотелось бы и мне просто развернуться и уйти от этой жизни. Но для меня уже слишком поздно.

– Я всегда уважал тебя, Кассамир, – говорит Никодим, его тон смягчается. Он начинает говорить тише, точно его слова – это зашифрованное предупреждение. – Ты был отличным другом на протяжении многих лет. Именно ты помог воплотить все это, – он обводит рукой зал, – поднимает одну руку, очерчивая здание, – в реальность. Без твоей поддержки в мире современных людей мой бизнес бы не процветал, как процветает сейчас. – Он делает еще один шаг вперед. – Я знаю, что ты много пережил, когда был ребенком, из-за величайшего греха этой страны. Будь это в моих силах, я бы помог тебе вернуть твоих родителей и твое потерянное детство. Однако дела Падших тебя не касаются. Будь осмотрителен и не впутывайся в них. – Его золотые глаза злобно блестят.

– Нет мне никакого дела до Падших и Братства, Никодим. Никогда не было. – Кассамир не сдается. – Однако мне не безразличен Бастьян. И покуда мое смертное тело дышит, я будут бороться за то, чтобы вернуть ему его человечность. Как бы вы ни старались отрицать этот факт, ему нужна эта юная особа. Он должен узнать, что значит жить.

– Себастьян бессмертен. – Никодим выпрямляется во весь рост. – Жизнь уже дарована таким созданиям, как он.

Кассамир тяжело вздыхает.

– Жизнь это не данность. Как и любовь. Даже сто тысяч лет не помогут вам постичь эту истину. Просто примите ее как факт. – Каждый должен принять и понять это самостоятельно. – Он поворачивается ко мне. – То, кто ты есть, никак не влияет на то, кем ты можешь стать, Себастьян. Человек или демон, все зависит лишь от тебя. Никогда не поздно стремиться стать лучшей версией себя. – Не дожидаясь ответа, Кассамир уходит вниз по лестнице.

Хотя мой дядя продолжает стоять неподвижно, я ощущаю его гнев. Он стиснул зубы, как и я стиснул свои. Локоны его темных волос поблескивают в полумраке, когда он смотрит на меня, крепче сжимает в кулаке рукоятку трости.

Никодим смотрит на всех собравшихся, внимательно оглядывая бессмертных, которые собрались кольцом вокруг меня. Я по-прежнему не могу вымолвить ни слова. Меня все еще преследуют слова Селины. И жестокая правда, которую произнес Кассамир.

Кто я есть, никак не влияет на то, кем я могу стать. Селине бы понравилось порассуждать на подобную тему.

Я почти что улыбаюсь при мысли об этом.

Без предупреждения Никодим гневно переворачивает стоящий рядом чайный столик – все, что стояло на нем, летит в разные стороны. Испуганные возгласы следуют за звоном бьющегося стекла и трескающегося фарфора.

– Думаешь, это все игра? – говорит мне дядя, его глаза чернеют, и клыки становятся заметными. Одним взмахом руки он скидывает с подставки бесценную вазу времен династии Мин, наблюдая, как смертные и бессмертные отстраняются в страхе перед его гневом. – Сколько еще ты намереваешься растрачивать дар, данный тебе, Себастьян? Сколько еще ты собираешься изнывать от скуки, как избалованный ребенок?

Он ждет ответа, поэтому я продолжаю молчать.

Внезапно Никодим расправляет плечи. Улыбается. Когда он снова говорит, его тон становится размеренным, проникновенным, в нем звучит магия, голос наполнен многослойными чарами.

– Все наши гости забудут о том, что происходило здесь последние двадцать минут. За пределами этих стен никто не скажет об этом ни слова.

Ритм его приказа резонирует у меня в костях. Я вижу, как лица этириалов, гоблинов, ведьм и полукровок расслабляются, принимая вид блаженного спокойствия. В следующий миг беседы и смех возобновляются, как будто ничего не случилось.

Это могущественная магия. Такая магия, которой смертная девчонка, вроде Селины, должна была подчиниться.

Никодим смотрит на меня.

– Это все. – Он обводит взглядом зал, сердито косясь на абсент и опиум, и на обнаженные тела, прячущиеся в тени. – Все это закончится сегодня же, – шепчет он. – Время твоего маленького мятежа подошло к концу. Я запрещаю тебе такие примитивные развлечения. С завтрашнего дня ты начнешь работать вместе со мной над тем, чтобы сделать будущее, которое я вижу для тебя, реальностью. – Он хватает меня за ворот и притягивает ближе к себе. – Еще с тех времен, когда ты был ребенком, я намеревался наделить тебя статусом и властью в смертном мире. Может, сделать сенатором. На худой конец, государственным деятелем с безупречной репутацией. У меня были на тебя планы. Ты должен был стать триумфом моей работы на смертных землях. Уважаемым человеком с деньгами и влиянием. Через тебя я хотел дать начало династии, достойной нашего имени. – Его пальцы сжимаются на ткани моей рубашки. – Я думал, что потерял все это, когда ты стал вампиром. Но я не позволю вновь все отнять у меня. Ты будешь делать то, что тебе велит твой создатель, и вернешь нашей семье ее законное место на рогатом троне.

Я хочу отказаться, просто чтобы насладиться его реакцией на мое неповиновение. Чтобы получить шанс обрести контроль хоть над чем-то. Над своей жизнью, которая даже для бессмертных не данность. Над любовью, которую никто не имел права отнимать.

Кто я есть, никак не влияет на то, кем я могу стать.

Уверенность греет меня, пока я смотрю на своего дядю. Ибо впервые с того момента, как я проснулся вампиром, у меня появилась цель. Я и правда не обязан быть демоном, которым меня сделали. Я могу выбрать собственный путь. Построить собственное будущее.

Будущее, которое, однако, будет куда легче воплотить в действительность, если я не буду тратить время и энергию на то, чтобы ссориться с Никодимом.

Да, я сделаю, как велит мне мой дядя, но только для вида. Сыграю в игру, в которую он желает играть, стану мастером в этой игре. А сам тем временем буду создавать для себя жизнь, которая мне нужна. И если ради этого мне придется обрушить небеса и поколебать землю, я готов на все, чтобы вернуть то, что у меня забрали. Чтобы вернуть Селине то, что забрали у нее.

Я найду способ изменить свое будущее. И как только Селина узнает правду, я сделаю, как она скажет, даже если она попросит меня уйти и никогда больше не попадаться ей на глаза.

Вот что значит жить – избрать собственный путь и встретиться лицом к лицу с последствиями своего выбора.

– Прости меня, дядя, – говорю я, опуская плечи как проигравший. – Я воспринимал твой дар как нечто само собой разумеющееся. Моя неблагодарность постыдна. Скажи мне, что нужно делать, и я все выполню.

Удивление появляется на лице Никодима. Он меня отпускает и, расправив плечи, кивает. Он собирается что-то ответить, но вдруг его глаза снова чернеют, и злое шипение срывается с губ.

Я поворачиваюсь, и знакомый запах ударяет мне в ноздри. Резкий, как перезревший фрукт.

На вершине лестницы стоит Майкл Гримальди. Хотя он и не волк, запах его крови полон магии. Он недовольно смотрит на меня, но выражение его лица непроницаемое.

– Мне нужно было увидеть все своими глазами, – говорит он. – Я думал, ты умер, Себастьян. Все говорили, что ты умер.

Я улыбаюсь ему, но не показываю зубы.

– И ты, конечно же, был рад это услышать? – спрашиваю я.

– Нет. – Его губы складываются в тонкую линию. – Однако меня это не удивило.

– Если бы я умер, Майкл, – протягиваю я с насмешкой, – я бы не согласился на меньшее, чем самая роскошная траурная процессия из всех, какие только бывали в этом городе.

– Никто ничего не слышал о тебе несколько недель. – Майкл качает головой, все еще не веря своим глазам.

– И так бы все и осталось, если бы ты не оказался настолько глуп, чтобы притащить Селину Руссо в ресторан, – встревает Никодим.

– Очевидно, вы ничего не знаете о Селине, – холодно говорит моему дяде Майкл. – Если она принимает решение, то мало кто способен ее переубедить. – Он вновь поворачивается ко мне, прищуриваясь. – Неужели ты правда думал, что стать вампиром – это решение проблемы?

Я пренебрежительно пожимаю плечом.

– Это было не мое решение.

– Тогда позволь мне предложить другое, – говорит Майкл. – Держись подальше от Селины. Она не хотела быть частью вашего мира. Хотела все забыть. Хоть раз в жизни отбрось свой эгоизм и послушай других.

Мой смех звучит жестоко.

– Ты путаешь меня с кем-то, кому не плевать на твое мнение.

– Это не просьба, кровосос.

Джей подскакивает к Майклу.

– Лучше убирайся, щенок, – говорит он. – Пока у тебя еще есть ноги, чтобы это сделать. – Угроза звучит в каждом его слове.

– Если вы тронете меня хоть пальцем, Братство нанесет вам ответный удар в десятикратном размере. Нужно признать, что Майкл Гримальди ведет себя смело и не поддается угрозам Джея.

– Не ответит, если от тебя не останется ничего, за что можно мстить. – Шепот Джея больше похож на дыхание, чем на речь.

Майкл поворачивается к Никодиму:

– Вы ведь понимаете, что это значит, не так ли?

Дядя молчит.

– Вы обещали Братству, что не нарушите клятву, – говорит Майкл. – Десять лет назад вы поклялись, что никогда не приведете нового вампира в Новый Орлеан.

Никодим разворачивается и без слов исчезает во мраке.

– Вероятно, твоему дяде плевать на свои обещания, – говорит мне Майкл. – Но у меня нет причин скрывать от своей семьи правду о том, кем ты стал. Ты разрушил наше перемирие, Себастьян. – Он сжимает руки в кулаки, но не поднимает их. – То, что случится, будет всецело на твоей совести.

– А что случится, если мы расскажем твой секрет девушке, которую ты любишь? – мягко интересуется Одетта. – А что случится, если Селина узнает, что ты не тот герой, каким хочешь казаться? Что ты тоже часть мира, который она пожелала забыть?

Майкл не моргает, но сжимает челюсти.

– В таком случае в случившемся будет и ваша вина, мисс Вальмонт. – изгибает губы он. – Однако если вы причините Селине вред, вам придется отвечать передо мной.

Мне хочется шипеть. Я вскидываю руку, приказывая братьям и сестрам замереть, прежде чем они решат напасть. Никто не смеет оскорблять Одетту в нашем присутствии. Никто.

– Тогда безопасность Селины является твоей обязанностью, – говорю я с угрожающей улыбкой.

Он кивает.

– Что ж, тогда иди и гарантируй эту безопасность, – продолжаю я спокойно. – Уверен, это нетрудно. – Я наклоняюсь вперед, сунув руки в карманы. – И скажи, что Бастьян передает привет.

Злость захлестывает Майкла, его лицо мрачнеет, словно небо перед грозой. Он открывает рот, чтобы ответить мне, но потом меняет решение и отправляется вниз по лестнице.

Мэделин подходит и останавливается рядом со мной. Все мышцы в моем теле напряжены, словно я натянутая тетива. Я не двигаюсь и ничего не говорю.

– Ее воспоминания возвращаются, – тихо говорит Мэделин. – Как такое возможно?

Я не отвечаю. Потому что сам хочу знать ответ на этот вопрос.

Бастьян

Следующим вечером Арджун предусмотрительно дожидается момента, когда последний луч солнца исчезнет за горизонтом, чтобы постучать в мою дверь.

Я не отвечаю, но этириал поворачивает латунную ручку и входит без приглашения.

– Ты пойдешь со мной. – Это не просьба – его чопорный британский акцент ясно дает это понять.

Я сажусь и демонстративно свешиваю ноги на пол перед кроватью, откидывая бархатные портьеры в сторону. А потом кладу открытую книгу у одинокой свечи, горящей на прикроватном столике, и вскидываю брови, уставившись на Арджуна.

– Валерия Генри ждет тебя в своем магазинчике, – говорит Арджун, усаживаясь в резное кресло, стоящее в углу. Он зажигает сигарету, и голубоватый дым начинает клубиться над его головой. – Никодим говорит, пора тебе обзавестись собственным fetiche, чтобы ты мог спокойно передвигаться под солнцем.

Я тру шею левой рукой.

– Будет дерзостью с моей стороны разгуливать при свете дня после того, как Майкл Гримальди оказался таким щедрым на угрозы. Если он и правда рассказал волкам, что я больше не смертный, Лука Гримальди оторвет мне голову.

– Что может произойти независимо от того, разгуливаешь ли ты при свете дня или среди ночи, – замечает Арджун. – Да и в этом случае лучше иметь преимущество. Ты же не хочешь оказаться одним из тех недалеких бессмертных, которых оставили умирать на солнце. Это будет слишком нелепая смерть даже для тебя.

– Ты хоть знаешь, о чем говоришь, или прочел об этом в книжке?

Арджун фыркает.

– Я слышал всякие истории в Сильван Уайль.

– Может, они принимают желаемое за действительное. Готов поспорить, жители Уайль обожают придумывать креативные способы унизить достоинство вампиров.

Арджун наклоняет голову, указывая на книгу у моей кровати.

– Кстати, о принятии желаемого за действительное, ты все продолжаешь свои поиски таинственного Сюнана, Бессмертного разрушителя?

Его вопрос меня удивляет, но я стараюсь этого не показывать.

– Мне просто интересно.

Смех вырывается из груди Арджуна. Он выдыхает два клуба дыма через ноздри.

– Ты и правда ужасный вампир, – говорит он. – Если врешь, делай это хотя бы убедительно. Все знают, что ты читаешь. Одетта и Мэделин следят за всеми твоими действиями, включая такие банальные, как заказ книг в библиотеке.

Я тихо ругаюсь, испанские слова срываются с моего языка.

– Не волнуйся ты так по этому поводу, – продолжает Арджун. – Матушка с тетушкой просто хотят быть уверены, что тебя не интересует литература о тщете бытия. Смерть не единственный выход, дружище.

– Если уж на то пошло, то единственный.

И опять Арджун смеется.

– И этот выдуманный Сюнан может помочь тебе в твоем увеселительном путешествии? – Он поднимается на ноги, поправляет монокль, прикрепленный к его жаккардовому жилету, а затем говорит мне: – Заканчивай читать волшебные сказки и собирайся. Давай проведем эту ночь среди живых.

* * *

Я держу голову опущенной, пока мы идем по Vieux Carre, надвинув свою шляпу пониже. Мои глаза мечутся из стороны в сторону. После того как я повстречал Селину и Майкла, прогуливающихся по улице Руаяль на прошлой неделе, я вдруг осознал, насколько беспечно вел себя все это время.

В любой момент мы можем столкнуться с членами Братства.

И если столкнемся, что я буду делать тогда?

Полагаю, тогда я понесусь прочь, словно ветер. Если и останусь на месте, то только чтобы защитить кого-то. После того что произошло с Камбионом на болоте, у меня нет желания ввязываться в драки. Жестокость, похоже, ведет к худшим вариантам развития событий.

– Ты умеешь драться? – спрашиваю я у Арджуна, когда мы делаем последний поворот на Rue Dauphine[82].

– Занимался боксом в университете, – говорит он. – И я неплохо управляюсь со штукой под названием «багх нагх»[83].

– А это что такое?

– Если придется драться, увидишь.

Я кошусь на его безупречный костюмчик и спрашиваю:

– У тебя что, сейчас при себе есть оружие? – Я удивленно изгибаю брови.

– Дамы тоже удивляются.

– Твою ж мать, – бормочу я, смеясь.

Две юные особы проходят мимо нас, держась под руки. Как только они исчезают вдалеке, мы замираем у непримечательной голубой двери справа от нас, знак наверху мирно покачивается на вечернем ветру. Золотыми буквами на ней выписано одно-единственное слово: «Parfum».

Дурманящая смесь запахов окружает узкое здание: розовая вода, древесный уд, пионы, диптерикс, сандал и ваниль. Другой слой запахов таится под ними – что-то более тяжелое, более острое. Травы и горящий ладан. И тающий воск с примесью крови.

Колокольчик над дверью звенит, когда Арджун толкает голубую створку.

Сам магазинчик длинный и узкий, как многие аптекарские салоны в центре французского квартала. Вдоль стены слева от нас тянутся бесконечные полки, многие из них заставлены крошечными пузырьками с духами, а также кусками мыла и саше с сушеными цветами. Также слева, на маленьком табурете, сидит молодая женщина с кожей фарфорового цвета, такой же бледный солнечный зонтик лежит возле ее юбки с цветочным узором. Ее рукав закатан и рука обнажена, чтобы было удобно проверять, как раскрываются на коже разные ароматы. Вены на ее запястье пульсируют в такт с ее бьющимся сердцем.

Если бы она только знала, что для вампира вроде меня это самый приятный аромат из всех.

Я отвожу глаза и сглатываю. Спустя почти что два месяца жажда крови по-прежнему затмевает почти все мои чувства. Из-за этого я опасаюсь охотиться без сопровождения кого-либо из своих сородичей.

– Bonne nuit[84], джентльмены. – Девушка, проводящая эксперименты с ароматами, поднимается на ноги. – Чем я могу вам помочь?

Когда я выхожу под свет газовой лампы, ее лицо искажается, она меня узнает. А затем надувает губы.

– Себастьян Сен-Жермен, – говорит она, и хмурая морщинка появляется у нее между бровями.

Мои глаза округляются.

– Элуиз?

Она подходит к нам, придерживая подол своей цветочной юбки. Изящный шарфик у нее на шее повязан точно так же, как у ее матери, уголки подобраны треугольником.

Элуиз дергает подбородком, подзывая нас к задней части магазина. Мы проходим за шторы в темноту, и она разворачивается с явным недовольством.

– Так это, получается, правда? – спрашивает она. – Ты стал созданием, чья сущность погубила твою матушку.

Что-то мерцает во взгляде ореховых глаз Арджуна.

– Совсем не обязательно…

– Cillaté[85], сынишка феи, – обрывает его Элуиз. – Сейчас ты в моем доме.

Негодование наполняет мою грудь, но я заставляю себя посмотреть на нее с насмешкой.

– Вижу, мало что изменилось с тех пор, как мы были детьми, Элли.

– Не называй меня так. – Она делает шаг мне навстречу. – Ты потерял это право, когда твоя семья перестала общаться с моей десять лет назад, несмотря на все то, что мы делали для вашего вида на протяжении многих лет.

Я делаю шаг назад, чувствуя себя не в своей тарелке от ее враждебности.

– Мне сказали, сегодня моему виду здесь рады. Но если это не так, то…

– У меня нет разногласий с твоим видом. Мои разногласия лично с тобой. Если моя мать рада тебе, это не значит, что и мне приятно видеть твою наглую рожу. – Верхняя губа Элуиз пренебрежительно кривится.

– Ты не выносишь даже моего присутствия?

– Claro[86], и пускай теперь ты даже красивее, чем когда был ребенком. Это и правда неприемлемо. У мужчин не должно быть таких ресниц. Это просто непристойно.

Арджун смеется, и Элуиз одаривает его испепеляющим взглядом.

– Тебе должно быть стыдно, – говорит она, скрещивая на груди руки. – Разве ты не из Сильван Уайль? Как ты стал прислугой Сен-Жермена?

Этириал бледнеет от ее оскорбления. Редко удается увидеть неприкрытую эмоцию на лице Арджуна.

– Мне нравится его стиль, – говорит Арджун.

– Другими словами, он хорошо тебе платит. И я полагаю…

– Элуиз. – Другой голос доносится с лестницы, расположенной в дальнем углу плохо освещенного помещения. – Es suficiente[87].

– Si, mamá[88], – отвечает Элуиз, не оборачиваясь.

Валерия Генри подходит к нам, кладя руку на плечо дочери, чтобы ее успокоить. От нее пахнет свежесрезанными травами и овощами, а темная кожа словно светится в полумраке.

– Приятно видеть тебя вновь после стольких лет, Себас, – говорит Валерия.

Лишь Валерия и моя мать называли меня Себасом. Слышать это имя вновь все равно что получить удар в грудь.

С усмешкой на губах Валерия поворачивается к дочери:

– И будь уверен, что отчасти Элуиз тоже тебе рада.

Элуиз фыркает.

– Ты похож на своего отца даже больше, чем когда был ребенком, – говорит Валерия, снова глядя на меня. Затем ее глаза устремляются к Арджуну. – А кто твой друг? – Она прищуривается, пытаясь угадать. – Ее карие глаза сужаются от раздумий. – Полукровка из Уайль? Muy interesante[89].

Арджун гордо выпрямляет спину.

– Ну, – начинает он, – я бы описал наши взаимоотношения скорее как деловы…

– Да, – обрываю я. – Он мой друг.

Валерия кивает.

– Держи друзей близко, – говорит она, – ибо никогда не знаешь, когда их могут у тебя отнять, как у меня отняли твою маму. – Ее голос стихает из-за печальных воспоминаний. – Sigueme[90]. – Она поворачивается к лестнице и рукой дает нам знак, чтобы мы шли следом. Обжигая нас взглядом, Элуиз уходит обратно в магазин, чтобы помочь новому посетителю выбрать парфюм.

На втором этаже здания располагается комната, которую я не видел уже десять лет. Кухня посреди огромного, лишенного стен, помещения совсем не изменилась с тех пор. Веточки тимьяна, розмарина, лаванды и орегано развешаны вдоль длинного деревянного стола, усеянного выбоинами и царапинами. Котелки и сковородки стоят на дубовых полках вдоль дальней стены, а над ними ряд старинных книг, корешки которых настолько рассохлись, что кажется, вот-вот обратятся в пыль. Воздух здесь, наверху, прохладнее и свободнее, почти что как на втором этаже ресторана «Жак». Он наполнен невидимой магией.

– Твой дядя сообщил мне, что тебе понадобился fetiche, – говорит Валерия, подходя к длинному деревянному столу и начиная убирать все с его поверхности.

Я киваю.

Она поджимает губы.

– Прошло больше семи недель с того момента, как тебя обратили. Почему ты так долго ждал, прежде чем прийти ко мне?

Прямолинейность, с которой она общается, напоминает мне о матери. Это одна из причин, по которым я избегал ее после того, как потерял свою семью. Мне было тяжело находиться рядом с кем-то, кто похож на мать, появлялось ощущение, что я пытаюсь найти ей замену.

Валерия Генри и Феломена Сен-Жермен выросли вместе в самом сердце Vieux Carrt. Они научились практиковать магию santeria[91] у тети Валерии, когда были маленькими и вместе ходили на мессы каждые среду и воскресенье. Именно Валерия познакомила мать с моим отцом. Учитывая все случившееся, мне интересно, жалеет ли она об этом теперь.

После того как моя сестра Эмили погибла при пожаре, дядя нашел следы от когтей в руинах обгоревших стен. И вопреки тому, что я говорил всем, что пожар начался по моей вине, никто не стал меня слушать. Никодим и другие члены моей семьи с радостью обвинили волков в смерти моей сестры. Одержимая жаждой мести, мать потребовала у моего дяди обратить ее в вампира, чтобы она смогла сражаться в предстоящей войне. Но обращение привело к безумию. Вскоре она стала одержима мыслями отыскать исцеление, вновь стать человеком. В итоге она вышла на солнце меньше чем через шесть месяцев.

Скорбь поглотила моего отца вскоре после этого. Когда Никодим отказался обращать его, отец взял меня с собой на Гаити в поисках другого вампира. Потерявшего голову от печали и опьяненного кровью невинных, его постигла та же участь, что и мою мать годом раньше.

– Снова погрузился в свои размышления, да, Себас? Точно как когда ты был маленьким, – смеется Валерия. – Подумай еще немного, но я все еще жду ответа на свой вопрос. У меня душа болит при мысли о том, что ты ни разу не навестил меня за прошедшие десять лет. Твоей матери было бы за тебя стыдно.

Мне хочется сказать какую-нибудь колкость. Что-нибудь, что сказала бы на моем месте Одетта. Какую-нибудь поэтичную фразу, которая оправдает десять лет трусости. Однако я уверен, что Валерия тут же меня раскусит, как моя мама.

– Я был не готов, – просто отвечаю я.

– Claro, – кивает она. – Боль от того, что ты потерял, никогда полностью не утихнет, и это сложно – стать тем, кем ты стал. – Валерия протягивает мне правую руку. – Что ты хочешь использовать в качестве своего талисмана?

Не говоря ни слова, я снимаю с мизинца левой руки перстень с печаткой. На нем изображен символ Львиных чертогов: геральдическая лилия в пасти ревущего льва.

Валерия берет перстень из моих рук, рассматривает его, вертит перед глазами.

– С этой вещицей связано немало чувств и эмоций, – говорит она, проводя подушечкой пальца по символу. – Верность, тоска… гнев. – Ее глаза распахиваются шире. – Я ощущаю отголоски твоего дяди в этом перстне. – Впервые в ее голосе проскальзывает раздражение. – Вещь, которую ты выберешь в качестве своего талисмана, будет с тобой до скончания времен. Это единственное, что позволит тебе гулять при свете солнца. Если ты потеряешь или забудешь свой оберег, другой создать будет невозможно.

– Я понимаю, – говорю я.

– И все равно не хочешь выбрать другой предмет? Что-нибудь… un poco menos maldito?[92]

– Полагаю, проклятое кольцо – самый что ни на есть подходящий выбор.

– Что ж, хорошо. – Едва заметный вздох срывается с губ Валерии, она как будто сдается. Затем она тянется к рукаву и извлекает из того тонкий кинжал из серебра.

Я реагирую точно так, как отреагировал бы любой вампир в присутствии подобного оружия. Оружия, которое может меня ранить. Я отстраняюсь, издавая гортанное шипение.

Валерия усмехается.

– Когда ты позволяешь своим страхам управлять тобой, ты чертовски напоминаешь мне своего отца. Как там говорил обычно Рафа? Сначала действуй, а потом извиняйся. – Она закатывает глаза, точно смотрит на небеса.

Я стискиваю зубы, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не подтвердить ее слова. Жажда продемонстрировать худшую часть своей новой сущности сильна. Арджун был прав. Страх и злость и впрямь две стороны одной монеты.

– Нет? – Валерия качает головой и цокает языком. – Быть может, ты не так похож на Рафаэля Феррера, как я полагала. – Она поворачивает кинжал рукояткой ко мне и одновременно толкает на другую сторону исцарапанного деревянного стола керамическую миску. – Мне нужно девять капель свежей крови. Не больше. Не меньше.

Мою кожу жжет огнем, когда я делаю порез на указательном пальце. Лезвие отлито из чистого серебра, поэтому порез не заживает, и кровь течет из раны, движимая той же темной магией, которая заставляет ее бежать по моим венам. Я отсчитываю девять капель, глядя, как они собираются на дне глазурованной миски. Валерия резко забирает ее и поворачивается к нам спиной, пока делает свою работу.

– Прикуси язык и прижми его к ранке, – подсказывает она через плечо. – Быстрее заживет.

Арджун с восхищением наблюдает, как порез на моем пальце затягивается со звуком, который бывает, когда кистью проводят по холсту. Несмотря на то что он притворяется равнодушным, его явно восхищает работа Валерии. Волшебницу вроде нее – ту, в чьих жилах течет кровь древних фей, редко можно встретить в мире смертных. Предки Валерии умели призывать магию стихий, когда жили в Сильван Уайль, так что ее наделила талантом сама земля.

– Мне жаль, что тебя постигла подобная участь, Себас, – говорит Валерия, наливая другую жидкость в керамическую чашку. Черный дым поднимается оттуда, и искры летят во все стороны, когда она измельчает сухие листья граненым пестиком. – Твоя мама…

– Я в курсе, она бы вряд ли обрадовалась, – прерываю ее я. – Однако принимая во внимание обстоятельства, сомневаюсь, что она бы предпочла мою смерть. – Мне смешно от этого вопроса, потому что в нем есть жестокая ирония. – Меня переполняет ироничный смех. Всего несколько недель назад я сказал Одетте, что предпочел бы смерть обращению.

Валерия шмыгает носом.

– Она бы хотела, чтобы ты был счастлив.

– И все? – мрачно шучу я.

Закрыв глаза, Валерия делает осторожный вдох. Когда она выдыхает, то произносит несколько неразборчивых слов, которые будто бы пронзают прохладный воздух насквозь. Затем она кидает мой перстень с печаткой в чашу и ставит ее на подоконник, прямо под луч лунного света, высвечивающий вьющийся над чашкой черный дымок.

Арджун подходит ближе, его любопытство очевидно.

– Никогда прежде не видел, как волшебницы земли творят магию, – признается он.

– Это не магия из Сильван Уайль, – говорит Валерия, наливая воду из кувшина в тазик и омывая руки. – Это магия народа моей матери. Мы не просто рождаемся с даром, магии нужно обучаться, и необходимо иметь веру, чтобы контролировать такие силы. – Она ставит на середину длинного стола накрытую тарелку, а рядом с ней горку нарезанных овощей.

Затем Валерия начинает обваливать кусок сырого мяса в муке.

Несмотря на свою любознательность, Арджун отходит от розового мяса.

– Ключевой ингредиент идеального гамбо[93], – говорит Валерия, – в том, что мясо аллигатора сначала нужно хорошенько натереть специями и слегка поджарить. Если использовать мало специй, то станешь пуританином, который на ужин предлагает тарелку песка. – Она смеется себе под нос. – Другое дело гугеноты…[94] те по крайней мере умели готовить соус. – Ловкими движениями она продолжает резать крокодилье мясо на кусочки. – Друг Себаса… у тебя имеется имя?

– Арджун. – Он прочищает горло. – Арджун Десай.

– И есть ли у твоего имени какое-то значение? – продолжает задавать вопросы Валерия.

Лицо Арджуна заливает краска.

– Оно значит «сияющий лорд».

– Твоя мать, вероятно, ожидала от тебя великих свершений.

– Мой отец дал мне это имя.

Валерия задорно усмехается.

– Claro, – хохочет она. – А знает ли наш сияющий лорд, что такое святая троица?

– Отец, Сын и Святой Дух, – отвечает Арджун без колебаний.

– Неправильно, – говорит Валерия. – Наша святая троица включает в себя лук, сельдерей и болгарский перец. – Широким движением она зажигает огонь на железной плите рядом, а затем начинает растапливать кусок масла на сковородке. – Знаю, подобная еда неинтересна твоему виду, Себас, но я надеюсь, ты и твой друг отужинаете с нами. Еда – способ отпраздновать жизнь. Чем больше мы отдаляемся от живых, тем глубже тьма пускает в нас корни. – Она смотрит на Арджуна, пока высыпает ложку муки в растопленное масло, чтобы сделать соус. – Я слышала, что этириалы из Уайль любят еду, даже если она приготовлена в мире смертных.

– Еда и впрямь моя страсть, – говорит Арджун.

– Отлично. Ты попробуешь мой гамбо.

– Эм… – Арджун опять прочищает горло. – Я не, эм, не ем мясо.

Валерия перестает помешивать свое варево. Моргает. Моргает еще раз.

– Чем же тогда ты питаешься?

– Овощами. Бобами. Рисом. Сыром.

– Интересно. И как ты их готовишь?

Он улыбается.

– Совсем не так, как гамбо. Мой отец готовил каждое блюдо, используя как минимум восемь разных специй.

– И ты умеешь готовить такие блюда? – Брови Валерии одобрительно изгибаются.

Арджун покачивает головой, точно раздумывая.

– Более-менее, – говорит он наконец.

– Тогда ты меня научишь, – довольно кивает Валерия. – Взамен я научу тебя любому заклинанию магии земли, на твое усмотрение.

– Договорились, – согласно улыбается Арджун.

Она улыбается ему в ответ.

– А теперь, Себас, пришло время тебе извиниться за то, что ты ни разу не пришел ко мне за все десять лет.

Я почти что начинаю смеяться. А потом понимаю, что она вовсе не шутит. Она смотрит на меня внимательно и не моргает.

Я прочищаю горло.

– Lo siento, Tia Valeria[95].

– Я навещаю склеп твоей матери каждый год на ее день рождения. Оставляю ей цветы и рассказываю о своей жизни. Иногда со мной ходит и Элуиз. – Валерия помешивает соус, дожидаясь, когда он станет благородного, золотистого оттенка. – Но я ни разу не видела там тебя, Себас. Ни разу.

– Это потому, что я никогда туда не хожу. – Нет смысла врать ей. Мой дискомфорт – лишь моя вина.

– Почему же?

Я не отвечаю.

– Сорок седьмой день рождения Феломены уже через несколько недель. В этом году ты пойдешь со мной. – Она делает паузу. – Твоя мать обожала гардении. Возьми их.

Я киваю.

– Обещаю.

– Хорошо. Обещания немало значат для таких, как он. – Она кивает на Арджуна. – И я надеюсь, что полукровка убедится в том, что ты свое сдержишь. Теперь, когда мы все обсудили, больше не будем говорить об этом.

Ореховый аромат поджаренного с мукой масла наполняет воздух. Несмотря на то что смертная пища теперь меня мало привлекает, я не могу не оценить запах. Он будит воспоминания. Озираясь по сторонам, я снова смотрю на ряд старинных книг, составленных над сковородками вдоль стены.

Одна мысль рождается в моей голове.

– Tia Valeria? – окликаю ее я.

– Да?

– Ты когда-либо читала о колдуне или ведьме по имени Сюнан? – задав вопрос, я слышу, как ворчит рядом со мной Арджун.

Она перестает помешивать соус, выражение ее лица становится беспокойным.

– Отчего ты спрашиваешь?

Я выпячиваю губы, раздумывая над ответом, и одариваю Арджуна недовольным взглядом.

– Встретил это имя недавно, пока читал кое-что.

– Ох, ты жуткий mentiroso[96], – фыркает Валерия. – Тебе следует научиться врать получше.

– Я ему то же самое сказал, – говорит Арджун. – Даже твоя проклятая змея врет лучше, чем ты.

Они начинают смеяться, пока я сердито на них таращусь.

– Что ты на самом деле хочешь узнать, Себас? – спрашивает Валерия. – Ты спрашиваешь, кто такой Сюнан или на что он способен?

«Он». Получается, Сюнан – мужчина. Уже что-то.

– Он вообще существует? – настаиваю я.

Валерия нарезает святую троицу, добавляя ее в соус, и продолжает помешивать, отвечая мне:

– Насколько мне известно, он живет в чаще ледяного леса Сильван Вальд, где провел последние восемьсот лет.

– И… – Я едва сдерживаю свое любопытство – Какой магией этот Сюнан обладает?

Сочувствие появляется на лице Валерии.

– Ты спрашиваешь, чтобы узнать, может ли он сделать тебя человеком.

Бесполезно отнекиваться, так что я просто киваю.

– Почему ты хочешь снова стать человеком? – спрашивает она. – Ради себя или ради кого-то другого? И не лги мне, мой мальчик. Я узнаю, если солжешь.

И все равно мне хочется соврать. Однако еще больше мне хочется узнать правду.

– И то, и другое, – признаюсь я. – Я потерял кое-кого, кого любил, когда стал вампиром.

– Ты боишься остаться один?

– Нет. – Я вспоминаю все, что сказал мне Кассамир той ночью в ресторане «Жак». – Я боюсь бессмысленной жизни.

– И думаешь, что этот Сюнан поможет тебе найти смысл жизни?

– Я… я не знаю, – честно отвечаю я. – Однако если есть хотя бы крошечный шанс получить частичку своей человечности назад, я думаю, мне стоит попробовать.

Она понимающе бормочет себе под нос.

– Я не знаю, все ли еще Сюнан из Сильван Вальд, как не знаю и того, правдивы ли рассказы о его способности делать бессмертных смертными. Увы, тебе придется отправиться к нему лично. Он не пересекал портал в смертный мир уже более ста лет.

Мое воодушевление затухает, как погасшая свеча.

– Вампирам запрещено использовать порталы, чтобы появляться в землях Зимнего королевства Сильван Вальд.

– Все верно, – соглашается Валерия. – Однако нет законов, запрещающих отправляться в Летнее королевство Сильван Уайль. – Она делает паузу для пущего эффекта. – И чем ты займешься, когда окажешься в мире фей, зависит только от тебя. Слышала, если у вампира достаточно сил и влияния, если ему удастся подвинуть тех, кто находится у власти, он может далеко пойти.

– И как ты предлагаешь провернуть подобное?

Валерия косится на Арджуна.

– Лучше спроси об этом у своего друга, сияющего лорда из Сильван Уайль.

Глаза Арджуна округляются настолько, что он становится похож на сову.

– Вы оба с ума сошли, – говорит он. – Я не могу притащить чертова вампира в Летнее королевство.

– Ты путешествовал между мирами, не так ли? – спрашивает Валерия. – Знаешь, какие порталы приведут в Сильван Уайль?

– Да, – колеблется он. – Но с моей стороны будет ужасной глупостью заявиться вместе с вампиром.

– Я им не враг, – говорю я. – У меня нет цели создавать проблемы жителям Уайль.

Смех Арджуна мрачный и циничный.

– Ты прямой наследник Никодима Сен-Жермена. Именно твоя семья вела войска против волшебниц Сильван Уайль. Они учуют тебя в ту самую секунду, как ты перешагнешь завесу между мирами.

Мои мысли несутся вскачь, ища другую возможность.

– А что, если я дам им обещание? Предложу им что-нибудь ценное?

– Ты рассуждаешь сейчас точно как твой дядя. – Арджун мрачнеет еще больше. – И никто из вас ничего не смыслит в порядках Сильван Уайль. Ты думаешь, вампиры жестокие? Что волки вспыльчивые и всегда готовы устроить драку? По крайней мере, ты знаешь своих врагов в лицо, дружище. Моя мать – охотница, одна из нескольких избранных при дворе, кто служит самой правительнице Уайль. Сильван Уайль – одно из тех мест, где улыбающаяся водяная нимфа предложит тебе горсть золота одной рукой, а другой перережет глотку; где эльф накормит тебе крошками хлеба, которые обратят тебя в пыль у его ног… на которой тот потом с радостью станцует.

– Тебя не воспринимают там как своего? родного? – спрашивает Валерия.

Арджун хмурится, прежде чем ответить.

– Не стану вводить вас в заблуждение, что меня когда-либо воспринимали как своего среди народа моей матери. Они терпят… этириалов лишь потому, что мы единственные полукровки, обладающие бессмертием в результате смешения крови чистокровных придворных фей и людей. В Сильван Уайль многие из нас становятся игрушками для придворных. Это не такая жизнь, как у полукровок в мире смертных, которые порой ищут покровительства вампира, или волка, или колдуна. – Он делает глубокий вдох. – Это не та жизнь, которую я пожелал бы кому-то из тех, кого люблю. По этой причине я ни за что и никогда не заведу собственных детей.

Валерия цокает языком.

– По крайней мере, у тебя есть выбор – иметь детей или нет. По крайней мере, твое сердце все еще бьется в груди. – Она тяжело вздыхает. – Как по мне, это самое жестокое наказание, которому подвергнуты вампиры: сердце вампира больше не бьется, и единственный способ создать себе подобного – отнять жизнь. – Ее слова гаснут в тишине, когда она зачерпывает горстку поджаренных овощей.

Над подобными вопросами я никогда раньше не задумывался. В моей смертной жизни не было момента, когда бы я подумал о детях. Подобные вопросы не волновали восемнадцатилетних парней в моем окружении. Но теперь, когда у меня больше нет выбора… Я даже не знаю, захотел бы я детей когда-нибудь или нет.

Я молчу, пока Арджун косится на меня, сидя сбоку. Я чувствую, что он размышляет – переживает, что я разозлюсь на него, если он откажется проводить меня в Сильван Уайль. Или может, он думает, я буду вести себя как мой дядя, стану осыпать угрозами каждого, кто перейдет мне дорогу.

Кое в чем он прав. Я злюсь. Я злюсь постоянно. Только моя злость не связана с ним.

К тому же Арджун не единственный этириал в этом мире.

Валерия поворачивается к нам, уперев руки в бока.

– Что ж, значит, наш сияющий лорд не станет помогать своему другу добраться до Сильван Уайль?

– Нет. – Арджун нервно замолкает на мгновение. – Не стану.

Валерия кивает.

– Твой выбор. И мы должны уважать выбор своих друзей, Себас, – говорит она мне. – Настоящие друзья не обязаны тебе прислуживать, и не важно, что думает твой дядя по этому поводу.

– Никогда не думал, что вы так сильно не любите Никодима, – замечаю я.

– А что в нем я должна любить? – усмехается она. – Он мужчина худшего сорта, а как бессмертный – и того хуже.

Я поджимаю губы.

– Вопреки своей силе, Никодим жалок. Я ни разу не видела, чтобы он извинялся, – поясняет она. – Человек, который не желает нести ответственность за свои поступки, не тот, с кем мне хотелось бы водить дружбу. – Ее взгляд пронзает меня насквозь. – Будь осторожен и не следуй его примеру.

Я ничего не отвечаю ей. Просто слушаю. Уже второй вечер подряд я выслушиваю, как кто-то достойный уважения нелестно отзывается о моем дяде. Сначала Кассамир, теперь и Валерия. Сколько лет я провел, не желая ничего, кроме как стать похожим на него. Получить столько же власти и влияния.

Впервые в своей жизни я начинаю задумываться сейчас – а что, если я ценил вовсе не то, что следовало? Быть может, власть, которой обладает мой дядя, вовсе и не власть. И если это так, то что вместо этого мне следовало ценить в людях вокруг?

Что определяет хорошего человека?

Валерия тянется к керамической миске на подоконнике. Перстень, который она извлекает оттуда, теперь едва заметно мерцает, как будто впитал в себя свет луны. Прежде чем отдать перстень, она крутит его в пальцах, задумчиво хмурясь.

– Твой fеtiche начнет работать с завтрашнего дня. Он будет защищать тебя, и только тебя. Береги его. – Когда я тянусь к перстню, она отдергивает руку снова. – Я ожидаю, что ты будешь ценить мнение тех, кто о тебе заботится, Себас. Избегать своего прошлого больше нельзя. Твоя мать понимала разницу между верностью и любовью. Когда мы встретимся в следующий раз, я хочу, чтобы ты сказал мне, что тоже научился различать эти два чувства. – С лукавой улыбкой она склоняется ближе. – И надеюсь, в следующий раз твои извинения будут лучше.

Я киваю и беру из ее рук талисман. Золото перстня кажется холодным на коже.

– Защищай и будь под защитой, – говорит Валерия.

– Спасибо, Tia Valeria. – Я обнимаю ее своими ладонями. – Я постараюсь стать лучше.

– Да, Себас. Уверена, постараешься.

Бастьян

Уже давно перевалило за полночь, когда мы покинули магазинчик Валерии Генри. В такое позднее время улицы французского квартала совсем пусты, и небо над головой окрашивает землю под ногами в черные и темно-синие оттенки.

Мы с Арджуном молча идем по брусчатке. Несмотря на все возражения, Арджуну все-таки пришлось взять с собой миску с гамбо и буханку хлеба, завернутые в льняную салфетку.

Он трясет кульком еды с негодованием и восклицает:

– Я поражаюсь тому, что вам, янки, так сложно понять, что я не ем мясо. Как будто это какой-то ужасный грех. Дай-ка я спрошу у тебя: неужели куски плоти аллигатора когда-то тебя привлекали? – Арджун содрогается. – Это же мертвое животное в конце-то концов.

Я смеюсь.

– Если бы Валерия услышала, что ты причисляешь ее к янки, ее челюсть бы отвисла настолько, что она бы смогла проглотить тебя целиком.

Арджун смотрит на меня, разинув рот.

– Я не думал, что она поддерживала мятежников.

– Конечно нет. Как будто янки могли бы дать такой, как она, права наравне с мужчинами.

Арджун согласно ворчит.

– Боже храни королеву, – говорит он саркастичным тоном.

Я поднимаю глаза наверх. Дымка облаков окутывает луну, делая дорогу впереди совсем темной. И все равно мне кажется, будто я впервые в жизни вижу все четко и ясно. Всю жизнь я думал, что все уважают моего дядю Никодима. Ему всегда находилось место в любом обществе в высшем свете, словно он был рожден, чтобы править. Где бы ни появилась проблема, он всегда мог найти решение. Он давал мне советы, точно отец, и делился мудростью, точно старейшина, и в то же самое время успевал править могущественными бессмертными существами. Никодим обладал всеми качествами, которыми мечтал обладать я.

Однако теперь меня беспокоила мысль о том, что величие, которое я воображал, глядя на него, не все признавали. Странные чувства охватили мое мертвое сердце от осознания этой истины. Подозреваю, Валерия Генри сыграла тут не последнюю роль. От встречи с ней пробудились мои давние воспоминания. Те, о которых я не вспоминал на протяжении многих лет. Звук смеха матери. Мысли о том, каково это, наблюдать, как кто-то готовит для тебя ужин, каково слушать пение отца или ссориться с упрямой сестрой.

Каково это, быть любимым, когда от тебя ничего не ждут взамен.

Я замечаю, что Арджун наблюдает за мной.

– Что не так? – спрашиваю я.

– Скажу честно, последние пару часов я провел в страхе.

– По поводу?

– Не могу поверить, что ты не наказал меня за то, что я отказался отвести тебя в Сильван Уайль.

Подобные слова, услышанные из уст того, кого я считал другом, отрезвляют меня.

– И что, ты думал, я сделаю? Вырву тебе сердце и скормлю Туссену?

– То, что делают обычно в таких ситуациях. – Арджун протирает свой монокль и прячет в маленький кармашек жилета. – Предложишь мне баснословные деньги. Будешь убеждать при помощи лести, а потом начнешь избивать, пока не соглашусь.

Я хмурюсь:

– Звучит не очень дружелюбно.

– Так бы поступил твой дядя.

– Так бы поступил и я, – признаюсь я.

– И что же изменилось?

– Не знаю. – Я вздыхаю. – Но гипотетически – ты бы передумал, если бы я предложил тебе денег?

– Может быть, – усмехается он.

– Правда?

– Нет, ради твоего же блага. Моя мать меня прибьет, если я притащу вампира в Летнее королевство. А мертвому деньги вряд ли пригодятся.

– Ты всегда так боялся свою мать?

– А ты свою нет?

Я задумчиво поджимаю губы.

– Не помню, чтобы я боялся. Помню, что порой хотел заставить ее улыбнуться. Хотел услышать, как она меня хвалит. Но страха не было, нет.

– Кого же ты тогда боялся?

– Сестру и дядю.

– Верно, верно, – смеется он.

– Получается, ты решил работать на заклятого врага своей матери.

– Как я уже и сказал, я предпочитаю твой вид своему. Здесь по крайней мере не нужно выяснять, кого и почему ты ненавидишь. Здесь я понимаю, какое мне отведено место среди вампиров. – Арджун делает паузу, задумавшись на мгновение. – Не говоря уже о том, что я пообещал твоему дяде, что буду служить Львиным чертогам как минимум пять лет за хорошее вознаграждение как во время работы, так и после ухода. Обещания кое-что да значат для нас в Сильван Уайль. Их не дают просто так. И если мы не выполняем данное слово, то больше не имеем права ступать на волшебные земли.

Мы проходим полквартала, прежде чем я отвечаю:

– Ты обещал никогда не приводить вампира в Сильван Уайль?

– Нет.

– То есть теоретически это не запрещено.

– Я не возьму тебя в Летнее королевство, Бастьян. – Арджун останавливается и поворачивается ко мне. – Почему ты так отчаянно хочешь снова стать человеком? Разве не лучше, когда не нужно беспокоиться о смерти? Теперь ты сильнее и быстрее, чем был когда-либо прежде. Ты несокрушим и непобедим. Почему тебе хочется распрощаться с такими преимуществами?

– А ты боишься смерти? – спрашиваю я.

– Никогда не думал об этом, – качает головой Арджун. – Я молод, а убить кого-то вроде меня очень сложно.

– Я считаю, что смелый человек боится смерти. Это и делает его смелым.

– Так получается, ты ищешь славы на поле боя? – Он вопросительно вскидывает бровь. – Ищешь шанс стать героем?

– Нет. – Я растерянно потираю шею. – Если честно, то у меня нет ответа на твой вопрос. Пока что нет.

– Дай знать, когда появится.

Я смеюсь.

– Это будет первое, что… – Я внезапно замираю, потому что мне в ноздри ударяет странный запах.

Арджун спешит ближе ко мне:

– Что…

Моя бессмертная кровь приливает к рукам и ногам, энергия наполняет все мое тело.

– Беги, – бормочу я. – И не оборачивайся.

Низкий рык раздается за моей спиной. А потом еще один справа. И несмотря на то что я их не вижу, я чувствую, что несколько волков поджидают во тьме за углом. Еще несколько собираются слева от меня. Они пахнут как переспелые фрукты и заплесневелый мех. Запах вызывает отвращение.

Арджун бросает кулек с едой и выхватывает свои серебряные когти из внутреннего нагрудного кармана. Он сжимает оружие в каждом кулаке, принимая боевую стойку.

– Чтоб тебя, я говорил тебе бежать, – ворчу я сквозь стиснутые зубы, вытаскивая револьвер. Мои клыки удлиняются, шипение срывается с губ.

– Я побегу, когда побежишь ты, Сен-Жермен, – сердито отвечает Арджун. – И не смей стрелять из этой мини-пушки. Разбудишь весь город.

– К черту весь город. – Я щелкаю курком.

Из темноты появляется огромный волк, он по меньшей мере вдвое больше, чем те, каких я видел прежде. Он крадется, как хищник, готовый броситься на жертву, каждое его движение размеренное и просчитанное. Он прекрасно понимает, кто и что я такое.

Понимает, почему все мы сегодня здесь.

Затем из темноты появляются другие члены стаи. Из их пастей капает слюна, а длинные клыки поблескивают в свете голубоватой луны. Не меньше шести волков обходят нас полукругом, их намерения очевидны.

Нам с Арджуном вдвоем не одолеть такую свору. Если мы будем сражаться (а это входит в мои намерения), один из нас может пострадать. Возможно, мне удастся сбежать невредимым, но Арджун наполовину смертный. Ему вряд ли так повезет. И я не готов так рисковать.

Я хватаю Арджуна и дергаю его в противоположном направлении. Он не возмущается, когда мы бросаемся бежать по пустынным улицам французского квартала. Волки следуют за нами по пятам, их злостные рыки разносятся эхом по улицам. Справа от меня раздается вой, а потом еще три зверя присоединяются к тем восьмерым, мчась за нами по боковой улочке.

Они намереваются загнать нас в угол.

Я сворачиваю на Rue Rampart[97], и Арджун спешит следом. Я окидываю взглядом пугающе тихие здания вокруг, ища пути отхода. Прятаться негде, если только не взломать чью-нибудь дверь. Я раздумываю, не вскарабкаться ли по кирпичной стене на крышу. По крайней мере, тогда у нас будет преимущество.

Однако любой неверный шаг может усугубить ситуацию. И я не стану спасаться за счет смерти Арджуна. Он здесь из-за меня. Пускай он не вампир, но он один из нас. Я не брошу своего брата.

Я запрыгиваю на уличные повозки и взбираюсь по высокой стене, которая скрывает за собой старое кладбище на окраине французского квартала. Я стремительно пинаю железные ворота, распахивая их, и кричу, чтобы Арджун бежал следом. Как только он забегает на освещенную землю, я захлопываю ворота и выворачиваю железные прутья, чтобы волки не смогли пробраться следом за нами.

Моя грудь вздымается от гнева, циркулирующего в крови. Не в моих правилах убегать от драки. Мышцы рук дрожат, а кулаки просят боя. Я поворачиваюсь к стене в тот момент, когда огромный волк подскакивает к воротам.

Ворота выдерживают его натиск, лишь петли скрипят.

В этот момент я чувствую себя скорее животным, чем человеком. Тошнотворный волчий запах становится сильнее, когда все оборотни собираются снаружи у железных ворот, начинают прохаживаться взад-вперед, а их желтые глаза поблескивают во тьме.

Мне хочется разорвать их на части, услышать, как ломаются их кости, насладиться их предсмертным визгом.

Затем другой вой прознает ночную тишину. В следующий миг самый крупный волк – без сомнений, предводитель их стаи – запрыгивает на вершину выбеленной каменной стены и зловеще смотрит на нас сверху вниз.

Могу поклясться, он улыбается.

Будто молнией пораженный, я толкаю Арджуна вперед и бросаюсь в центр кладбища – к одной из самых больших усыпальниц. К той, что украшена изысканной резьбой и высокими колоннами, по которым зверю на четырех лапах не забраться.

– Вон та, – кричит Арджун, сворачивая к недавно воздвигнутой монолитной глыбе из мрамора, где суждено обрести вечный покой членам сорока самых богатых итальянских семей города.

От подножия склепа нас отделяет меньше десяти шагов, когда волк нападает. Он выскакивает из темноты, сбивая нас обоих с ног. Я переворачиваюсь, тут же поднимаясь и обнажая клыки. Арджун размахивает своими серебряными когтями, резким движением вспарывая мощную волчью челюсть.

Появляются три раны, и кровь, точно соленый металл, капает у волка из-под уха. Достаточно лишь одной яростной секунды, чтобы решить, кто нападет первым.

Арджун кричит, когда волк вонзает клыки в его предплечье и тащит за собой, тряся, точно тряпичную куклу, пока серебряные когти не выпадают из руки Арджуна.

Я делаю выстрел из револьвера. Серебряная пуля пронзает заднюю лапу волка, однако это лишь больше злит зверя. Я всем телом наваливаюсь на волка с той стороны, куда угодила пуля, когда другой член его стаи хватает меня за ногу. Прежде чем я успеваю повернуться, второй волк визжит и сбегает. Хруст ломающихся костей эхом разносится по кладбищу.

На моих губах появляется злорадная улыбка.

Прибыли мои братья и сестры.

Шипение нападающих вампиров смешивается с воем волков. Как тени, мои родные проносятся между гранитными и мраморными памятниками, нападая и защищаясь в равной степени. Волкам удается защищать своих. Они хорошо организованы. Натренированы. У них хороший вожак.

Боковым зрением я вижу, как Джей подкидывает волка с серой спиной в воздух. Тот визжит, когда его позвоночник ломается о каменное надгробие. Другой волк пытается поразить Гортензию, пришпилив ее к низенькому железному заборчику, однако ей удается ускользнуть, самодовольно усмехаясь. Она делает еще одно быстрое движение, и у волка на один глаз меньше.

Бун ворчит во тьме, уворачиваясь от двух волков сразу.

Я не вижу Джея, но слышу, как он все крушит. Слышу, как ломаются волчьи лапы и как ночь пронзают мучительные стоны. А потом наступает мертвая тишина, какая и должна быть на кладбище.

Мне удается учуять волка, что нападает на меня, прежде чем я его вижу. Он двигается быстрее, чем остальные. Он определенно вожак стаи, тот самый, который первым появится из темноты. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что передо мной не кто иной, как член семьи Гримальди. Не могу быть уверен, что это Лука, и у меня нет такой роскоши, как время на раздумья о том, что это может значить.

Я ударяю кулаком по челюсти волка, точно по тому месту, которое вспорол своими серебряными когтями Арджун. Убийственный гнев зажигается в налитых кровью глазах волка. Он бросается на меня, а потом его челюсти смыкаются на моей руке с такой силой, что он почти что отрывает мою руку от тела.

Арджун запрыгивает на спину волку и стискивает руками его толстенную шею, пока зверь не оказывается вынужден меня отпустить. Но не проходит и секунды, как волк разворачивается и зажимает Арджуна между землей и своим огромным телом.

А потом волк вонзает клыки Арджуну в горло.

Не тратя времени на размышления, я хватаю голову волка голыми руками, вонзаю свои окровавленные пальцы в его морду и дергаю в противоположную сторону. Отрываю челюсть твари от головы с характерным тошнотворным щелчком – точно тарелку разбили о каменный пол.

Безжизненное тело волка падает на землю.

Рык раздается у меня за спиной. Клыки клацают в гневе. Смерть предводителя лишь взбесила их.

Бун, Джей и Гортензия собираются вокруг Арджуна и меня и встают спина к спине. Я поднимаюсь на ноги, с одной руки у меня капает кровь, я с трудом могу сфокусировать взгляд. Сила наполняет мои вены. Никогда прежде – ни при жизни, ни после смерти – я не испытывал ничего подобного. Как будто мир вокруг сузился до единой точки.

Уничтожь или будь уничтожен.

Я Сен-Жермен. Я выбираю уничтожать. Быть может, тут даже нечего выбирать.

По моим подсчетам, волки потеряли трех членов своей стаи. По меньшей мере четверо серьезно ранены, один почти ослеплен. В следующую секунду они, очевидно, приходят к такому же выводу. Рыча и собирая погибших, волки безмолвно обещают возмездие, а затем уносятся прочь, скрываясь во мраке ночи.

Мы стоим в тишине не меньше минуты, чтобы посмотреть, вернутся ли они.

Грубый смех вырывается из горла Гортензии, ее красивые черты выражают блаженство, когда она вдыхает ночной воздух. Она в своей стихии, ее лицо покрыто кровью, и клыки алеют в бледном свете луны.

Бун начинает смеяться вместе с ней, его руки по локоть в крови, как у мясника.

Джей за последние две минуты даже не шелохнулся. Он стоит, словно статуя, его взгляд устремлен в пустоту перед ним, точно впал в болезненный транс.

Я протягиваю свою целую руку Арджуну, чтобы помочь ему подняться на ноги. Когда этириалу это удается, я снимаю свой порванный пиджак и прижимаю ткань к рваной ране на его шее, чтобы остановить кровь.

Арджун слабо мне улыбается в знак благодарности, но на ногах стоит неуверенно.

– Из-за меня ты не успел сбежать. Тебе следовало бросить меня. Я бы тебя бросил.

– Чертов гребаный лгун.

– Это не ложь, – говорит Арджун с серьезным лицом. – Этириалов с детства учат защищаться.

– Как я и сказал Валерии, ты – мой друг, – отвечаю я. – Ты часть нашей семьи. Я бы ни за что тебя не бросил.

Он ничего не говорит в ответ, однако пошатывается, когда пытается идти самостоятельно.

– Арджун сильно ранен, – говорю я Гортензии, Джею и Буну. – А где Мэделин? – Среди нас она лучший лекарь.

– В прошлом Le Pacte[98]любила устраивать ловушки, – говорит Гортензия, используя французское имя Братства. – Так что моя сестра и Одетта остались охранять Никодима. – Она слизывает кровь с кончиков пальцев, поворачиваясь ко мне.

– Я унесу Арджуна домой, – говорит Бун, придерживая этириала за здоровую руку.

– Черта с два, – ворчит Арджун, слишком бледный и слабый, чтобы позволить ему шагать самостоятельно. – Я отнесу себя сам, спасибо за заботу.

– Не будь глупцом, волшебный братишка, – усмехается Бун. – К тому же я не прочь пролить немного крови Сильван Уайль. – Они начинают шагать к выходу с кладбища, и возмущения Арджуна постепенно тают.

Когда он оборачивается, чтобы посмотреть на меня через плечо, его улыбка полна благодарности. Многообещающая.

Я отправляюсь следом за их длинными тенями, замерев лишь, чтобы взглянуть на собственные руки. Следы от клыков на моей руке зажили, хотя кожа в этих местах немного светлее. Вокруг меня полно следов жестокой схватки, кровь окрасила камни под ногами, и осколки мраморных памятников валяются за спиной.

Адреналин понемногу покидает тело после битвы, и мне становится не по себе. Гортензия подходит ко мне. Она кладет руку мне на плечо и спрашивает:

– Ты готов к этой войне, Себастьян?

Я трясу головой:

– Я бы предпочел избежать ее, если бы мог.

Она хмурится:

– Правда?

– Кровь влечет за собой лишь кровь, – говорю я. – Мне неприятна мысль о том, что кто-то, кого я люблю, может пострадать.

Губы Гортензии складываются в тонкую линию, она недовольна моим ответом, это совершенно очевидно.

Я беру ее за руку, осознавая, что она ждет от меня поддержки, а не капитуляции.

– Однако если волки хотят войны, – говорю ей я, – они получат войну. Это я им обещаю. И тебе обещаю.

Улыбка украшает лицо Гортензии.

– Precisement[99].

Селина

Особняк семьи Девере гордо и уверенно стоял на авеню Сен-Чарльз, одной из самых богатых улиц района Гарден Дистрикт. На прошлой неделе (всего лишь через день после того, как Филиппа Монтроуз приняла предложение руки и сердца) кирпичное здание было покрыли свежим слоем белой краски, а ставни выкрасили в модный ныне темно-зеленый оттенок. Все три этажа элегантного здания украшали террасы, декорированные белыми шпалерами и изящными перилами из кованого железа. Вьющиеся лозы нежно-голубых глициний тянулись змейками по одной стороне впечатляющего своей роскошью строения. Пламя танцевало в стройном ряду небольших железных факелов, расставленных вдоль дорожки, ведущей мимо лужайки ко входу в дом.

Сегодняшний весенний вечер был идеальным для праздника в честь помолвки.

Пиппа выглядела великолепно в своем летящем платье, ее синий поясок идеально сочетался с огнем ее сапфировых глаз. Волосы она уложила так, что скромные кудряшки обрамляли ее личико в форме сердца, точно золотой обруч. На миг она замерла в объятиях молодого джентльмена, чем-то похожего на библиотекаря, потому что его заляпанные очки сползли на нос, а вычурный шейный платок привлекал больше внимания, чем неприметное лицо.

– Она выглядит счастливой, – сказала Майклу Селина, когда они вышли на лужайку из огромного внутреннего двора особняка, где стояли два длинных стола, устланные скатертями, уставленные лиможским фарфором, сияющим хрусталем и горящими свечами в латунных подсвечниках.

– Это счастливая пора жизни, – ответил Майкл, беря Селину под руку. – Она нашла свою вторую половину.

Селина скривила губы.

– Что, ты не согласна? – понизил голос Майкл.

Она покачала головой:

– Пиппа всегда говорила, что ей очень важно найти себе мужа.

– И ты не рада ее выбору?

Селина задумалась на мгновение, прежде чем ответить.

– Фобос добрый молодой человек, – сказала она, – который будет о ней заботиться. Мне просто… мне просто хочется, чтобы она ценила себя. Она могла бы добиться куда большего, чем просто стать женой богатого мужчины. Она умна, талантлива и полна энергии. Мне противна мысль о том, что единственное, чего может достичь девушка вроде нее, это роль невесты.

– Важно видеть и достоинства в ее мечтах, даже если ты с ними не согласна. Разве не так поступают друзья? – Майкл подвел Селину к одному из длинных столов и отодвинул стул, помогая ей сесть, прежде чем занять свое место.

– Я не против ее мечтаний, – поправила Селина. – Они просто… они поражают меня своей обыденностью. Жена всегда вторая после мужа, а я не вижу ничего недостойного в том, чтобы довольствоваться вторым местом.

Майкл наклонился вперед, веселая искра заметалась в его зрачках, когда он произнес:

– Я согласен. Однако, быть может, праздник в честь помолвки не лучшее время и место, чтобы обсуждать подобное?

У Селины вспыхнули уши. Она не понимала, виной ли тому то, что он сказал, или же то, что он внезапно оказался ужасно близко к ней. Его дыхание пахло яблоками, аромат скорее приятный, чем нет.

– Я перешел черту, не так ли? – поинтересовался Майкл беспристрастным тоном. – Бабуля говорит, мне не следует так прямолинейно высказывать свое мнение. Из-за этого я не очень нравлюсь людям.

– Нет, что ты, – тряхнула головой Селина. – Мне нравится, когда ты прямолинейно высказываешь свое мнение. И ты мне нравишься таким, какой есть.

Майкл взял ее руку в свои горячие ладони. Его чувства к Селине было бы сложно не заметить в этом жесте. Что-то екнуло у Селины в животе. Неужели это те самые бабочки, о которых она читала в книгах и которых обсуждали, шепчась, юные девушки? Это ощущение показалось Селине… странным, однако не то чтобы противным. Затем мизинец Майкл обвился вокруг ее мизинца. Селина улыбнулась и получила в ответ лукавую усмешку, заигравшую в уголках его глаз и смягчившую изгиб губ.

Внезапно Селину взбудоражила мысль о том, что, вероятно, ей сейчас полагается поцеловать Майкла. Что этот поцелуй поможет ей наконец понять все то, что она пыталась понять все это время. В волшебных сказках поцелуй всегда был чем-то сильным. Если она поцелует Майкла сейчас, этот поцелуй точно будет магическим. Морок в ее сознании рассеется. Воспоминания наконец к ней вернутся. Селина очнется от сна, в котором не было сновидений.

И она тогда просто… все поймет.

И так же внезапно другая картинка всплыла в сознании Селины. Другой юноша, чьи губы оказались на расстоянии нескольких сантиметров от ее собственных. В ней ожило воспоминание о том, как она лежала ночью без сна и представляла, что он прикасается к ее коже, его прикосновение нежное и сильное одновременно, умоляющее и повелительное в равной степени.

Бастьян. Проклятый прекрасный юноша, который не покидал ее сновидения с того самого вечера, когда она увидела его в ресторане «Жак» меньше недели назад.

Пришлось приложить немало усилий и напрячь волю, чтобы успокоиться после той ссоры. Селина даже поговорила со своим врачом по этому поводу. Он убеждал ее, что подобные моменты не такая уж редкость для тех, у кого было сотрясение мозга. Да и по правде сказать, он недавно читал о французском философе, который описал интереснейшую теорию насчет таких случаев. Он назвал их «la sensation de déjа-vu»[100]. Ощущение, когда будто бы испытываешь нечто во второй раз. Подобный феномен мог бы объяснить, почему Селина чувствовала себя именно так в присутствии этого мальчишки по имени Бастьян – будто бы она знала его в другой жизни, хотя даже сама мысль об этом казалась абсурдной.

Наверное, все можно было списать на ее сотрясение, как ее убеждали окружающие.

Или же все они просто-напросто наглым образом врали Селине.

Эта мысль пугала. Стал бы Майкл ей врать? Стала бы ей врать мадемуазель Вальмонт (которая вернулась из Чарльстона на прошлой неделе) и покрывать подобную ложь? Стала бы врать Пиппа, ее самая близкая подруга?

Официант пронесся к их концу стола, неся поднос с пышными булочками. Он предложил одну Селине, и, когда она потянулась за маслом, кончик ее пальца скользнул по острию большого серебряного ножа справа от нее. Странное ощущение пронзило ее насквозь, которое она словно вспомнила и узнала. Она наклонила голову и подняла ножик, сжала изысканную рукоятку в ладони, разглядывая, как лезвие поблескивает в свете свечей, стоящих на столе.

Когда Селина увидела свое ошарашенное отражение в лезвии, ее руки затряслись. Майкл тем временем обменивался любезностями с пожилым джентльменом, сидящим рядом с ним, и пока что не заметил ее беспокойства.

Селина сжала рукоятку ножа покрепче, силясь унять неожиданную дрожь. Ей внезапно жутко захотелось спрятать этот ножик в карман. Не то чтобы специально украсть, а просто носить с собой на случай, если придется защищаться.

Но от кого ей может понадобиться защищаться? Что с ней не так?

Селина огляделась по сторонам, пытаясь избавиться от резкой волны невесть откуда взявшейся паники. Джентльмен рядом с Майклом похлопал детектива рукой по спине, восхищаясь его недавними достижениями. Майкл скорчил гримасу, однако принял похвалу, пробормотав что-то вежливое в ответ.

Взгляд Селины метался из стороны в сторону, когда она положила ножик себе на колени. Кажется, никто не заметил ее странного поведения. Прошло не больше десяти секунд с того момента, как она взяла нож в руки.

Улыбнувшись, будто бы ничего не случилось, Селина убрала нож в карман своей юбки одним ловким движением.

Тут же ее дрожь испарилась. Все ее тело расслабилось, и плечи опустились. Она потянула руку к булочке и вдруг встретилась взглядом с Одеттой Вальмонт, великодушной покровительницей своего магазинчика одежды. Несмотря на то что элегантная дама сидела достаточно далеко от нее, по выражению ее лица было понятно, что она видела, что только что сделала Селина.

Паника снова проснулась в груди Селины. Конечно же, Пиппа пригласила мадемуазель Вальмонт на празднество в честь помолвки. Три дня назад их спонсорша пришла в магазин, чтобы заказать наряд по новой парижской моде. Скорее всего, тогда-то Пиппа и пригласила ее.

А теперь мадемуазель Вальмонт сидела, внимательно следя за Селиной, ее черные глаза поблескивали со знанием, а тонкие губы сложились в серьезную линию.

Селина поднялась на ноги в тот же миг.

Майкла ее поведение застало врасплох, и он озабоченно вскинул брови.

– Селина?

Она заставила себя улыбнуться.

– Я пойду прогуляюсь по саду.

– Полагаю, вот-вот подадут ужин.

– Я скоро вернусь.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Селина покачала головой:

– Мне нужна минутка наедине с самой собой. – Она отложила свою льняную салфетку и вышла из-за стола, вдыхая наполненный ароматом роз воздух. Невесть откуда взявшаяся энергия наполнила все ее тело, когда она подошла поближе к шпалерам, заплетенным виноградными лозами, пытаясь успокоиться.

– Все хорошо, mon amie?[101] – раздался мягкий голос за ее спиной.

Селина резко развернулась. Одетта Вальмонт стояла теперь перед ней, ее темные волосы сияли, а шелковый ворот наряда казался усеянным драгоценными камнями. Знакомая камея в окружении кроваво-красных рубинов красовалась на шее.

– Я в порядке. – Селина сглотнула и широко улыбнулась.

Один уголок рта Одетты дернулся вверх. Она сделала шаг, подходя ближе.

– Не утруждай себя попытками меня обмануть. Я видела, как ты стащила немного серебра из коллекции семейства Девере.

Испуг окатил Селину, точно ледяная волна, ударившая в спину.

– Я… я его не крала. Лишь взяла на время.

– Pour quelle raison? – Одетта наклонила голову. – Et pourquoi?[102]

– Я не знаю, – призналась Селина, опустив плечи с видом проигравшей. – Просто чувствую себя… безопаснее с ним.

Глаза Одетты сузились.

– Кто-то тебе угрожает, mon amie?

– Нет. Вовсе нет. – Селина растерянно отпрянула назад. – Вы, должно быть, думаете теперь, что я сумасшедшая.

Лицо Одетты приняло задумчивое выражение.

– Я совсем не считаю тебя сумасшедшей. Я… – Она замерла на полуслове, и сердитые морщинки собрались у нее на лбу.

– Селина? – позвал мужской голос у нее за спиной, из-за этого ей стало еще неуютнее.

Селина отреагировала не задумываясь. Она выхватила нож из кармана своей юбки и выставила его, точно обороняясь, сердце бешено стучало у нее в груди. Ужасное воспоминание внезапно вернулось к ней: однажды ее уже кто-то преследовал, мужчина уже нападал на нее, застав врасплох.

Однажды у нее уже был серебряный нож, которым она оборонялась.

Шок исказил лицо Майкла. Он вскинул руки вверх и сделал шаг назад.

– Прости, – тихо сказал он. – Я не хотел тебя напугать.

– Все в порядке, Селина, – произнес знакомый женский голос. – Ты здесь в безопасности. Я обещаю. Ничто и никто не причинит тебе вреда. – Маленькая ручка потянулась к ее руке, нежно обняв ее. Селина моргнула и увидела рядом с собой милое личико Пиппы. Пиппа переплела свои пальцы с ее и повела Селину к дому, в маленькую гостиную, стены которой были отделаны панелями из ясеня, а полки кругом уставлены книгами в кожаных переплетах.

– Прости меня, – начала Селина хриплым шепотом. – Я устроила сцену. Мне лучше уйти, пока еще кто-нибудь этого не заметил.

– Ничего ты не устроила, – ответила Пиппа с доброй улыбкой. – И кроме того, я хочу, чтобы ты осталась. Праздник не будет праздником без тебя. – Она махнула на кресло из дамастовой ткани у камина. – Пожалуйста, присядь, дорогая.

По-прежнему прижимая к себе ножик, Селина устроилась в кресле, ее шелковая юбка цвета бархатцев зашелестела.

Пиппа оглядела роскошную комнату.

– Мне до сих пор кажется странным тот факт, что однажды я буду называть настолько роскошное место своим домом. Это больше, чем то, на что я могла рассчитывать.

– Здесь и правда уютно, – согласилась Селина. – И ты заслуживаешь жизнь, наполненную любовью и комфортом.

– Разве не все мы заслуживаем такую жизнь? – спросила Пиппа.

– Некоторые заслуживают этого больше, чем другие.

– В этом я не уверена. – Пиппа села в кресло напротив Селины. – Сказать по правде, я все жду, когда что-нибудь пойдет не так. – Скромный смех сорвался с ее уст. – Может, Фобос скрывает какой-нибудь жуткий секрет. Может, он мучает пчелок или превращается в козла при полной луне. – Она шутливо ухмыльнулась.

– Но ничего из этого не имеет значения, если ты счастлива.

– Совсем ничего? – Глаза Пиппы засияли. – Даже пчелки? Ведь только монстр стал бы издеваться над невинными пчелками! Можешь себе такое представить?

Ее слова звучали настолько абсурдно, что Селина не могла не засмеяться.

Ухмылка Пиппы стала еще шире.

– Я и правда счастлива, Селина. Я выхожу замуж за хорошего человека. Фобос великодушный и добрый. И его мать очень благосклонна ко мне. А его отец… – Она колеблется секунду, прежде чем продолжить: – У него самые благие намерения, хотя он немного напорист.

Селина перестала так сильно сжимать свой ножик.

– Его отец ведет себя невежливо с тобой?

– Не то чтобы невежливо. – Пиппа тряхнула головой. – Но самые глубокие раны может оставить и маленький нож. – Она вздохнула. – Фобос не такой, каким хочет видеть его отец. Но, по-моему, он куда лучше. Он не стремится запугивать всех вокруг. Он не считает, что верность превыше всего.

Селина кивнула, уронив нож себе на колени. Ей уже стало легче дышать. Она уже расслабилась. Как Пиппе всегда удавалось провернуть подобное и успокоить ее?

– Сработало, – сказала Селина неуверенно.

– Что сработало?

– Твоя попытка меня отвлечь.

– Если она сработала, почему ты до сих пор выглядишь такое озадаченной?

Селина встретила обеспокоенный взгляд голубых глаз Пиппы.

– Мне не нравится быть такой, – призналась она. – Как будто я… и не я вовсе. Меня не покидает ощущение, что я себя потеряла.

– Ты многое пережила.

– Знаю! – Селина прикусила язык, чтобы не сказать гадость. – Знаю.

– Хочешь рассказать мне о том, что произошло сегодня?

– Хотелось бы мне самой понять, – сказала Селина, уставившись на нож на своих коленях. – Я почувствовала себя… в опасности. Как будто мне нужно что-то, чтобы защитить себя.

– Такое случалось прежде? – уточнила Пиппа. – После того, как тебя выписали из больницы?

– Нет. Но уже какое-то время меня не покидают эти… – Селина сделала паузу, ища подходящее слово. – Эти сны. Очень часто я даже не помню, что в них происходит, но всегда помню, как я себя в них чувствовала.

– Напуганной?

Селина покачала головой.

– Сильной. Как будто мне под силу уничтожить все на своем пути. – Она поколебалась немного, но все же добавила: – И эти сны посещают меня все чаще с тех пор, как мы с Майклом сходили на ужин в ресторан «Жак» на прошлой неделе.

Беспокойство собралось морщинками на переносице Пиппы.

– О небеса, зачем он потащил тебя в это место? – выпалила она и тут же зажала рот рукой, как будто пыталась поймать слова на лету.

Вот и еще одно доказательство того, что Пиппа что-то скрывает, что все вокруг Селины утаивают от нее какую-то важную правду.

– А почему мне не следовало идти в «Жак»?

Пиппа сделала медленный выдох. Прикусила нижнюю губу.

– На втором этаже был юноша, – продолжила Селина, внимательно следя за реакцией Пиппы. – Он меня знает. Я в этом уверена. И я его знала, хотя и не могу вспомнить, где и когда мы прежде встречались.

Пиппа ничего не отвечает.

– Пожалуйста, расскажи мне, Пиппа. Если ты что-то знаешь, пожалуйста, поделись со мной. У меня такое чувство, будто я схожу с ума. Будто весь мир сговорился, чтобы скрыть от меня правду. А мне необходимо знать правду. – Пиппа заерзала в своем кресле, придвигаясь ближе к краю, но Селина продолжила: – Я знаю парня по имени Бастьян? Скажи!

Пиппа поправила локон светлых волос за ухом, и ее лицо приняло противоречивое выражение.

– Да, ты его знаешь, – наконец кивнула она.

– Он кто-то, кого я должна помнить? Он важен для меня?

И снова Пиппа заколебалась, прежде чем сказать:

– Нет. Тебе не нужно его помнить, Селина. Он… нехорош для тебя, дорогая моя.

– А он знает, что со мной произошло? – уточнила тогда Селина. – Если я спрошу у него, он мне может рассказать…

Пиппа вдруг подскочила с места.

– Нет. Он и есть причина, по которой ты чуть не погибла, Селина. Пожалуйста. Я тебя умоляю. Держись от него подальше. Он не тот, кто тебе нужен. Знакомство с ним не принесло тебе ничего, кроме боли. Вокруг столько подходящих молодых джентльменов. Выбирай любого! Детектив Гримальди сделал столько всего, чтобы ты была в безопасности. Если бы ты только дала ему шанс…

– Подходящих молодых джентльменов? – рассердилась Селина. – Ты имеешь в виду таких, как Фобос?

Пиппа отпрянула.

– А что с ним не так?

– Ничего. Я просто не понимаю, почему ты собираешься выходить замуж за того, кого совсем не любишь.

Это прозвучало жестоко. Селина поняла это в тот же миг, когда кровь отхлынула от лица Пиппы, заставив ее побледнеть. Но Селина уже была зла. Так зла. Ее опасения оказались правдой, все окружающие ей нагло врали!

И Пиппа, ее лучшая подруга, тоже врала все это время.

– Настоящей любви, как в сказках, не существует, Селина, – сказала Пиппа отрывисто. – Не существует этого всепоглощающего притяжения, которое тебя ослепляет так, что забываешь обо всем остальном. Настоящая любовь – это выбор. И я выбираю любить Фобоса, пускай он и не рыцарь в сияющих доспехах, и не темный принц из подземного царства. Мне не нужны подобные детские мечты, чтобы быть счастливой. Я уже не маленькая девочка.

Слова Пиппы словно пощечина. Она никогда не была так резка прежде. Селина поднялась на ноги, и серебряный ножик упал на ковер к ее ногам.

– Я отказываюсь верить в то, что Фобос Девере твой суженый. Мне кажется, ты просто боишься остаться одна, поэтому сказала «да» первому богатенькому мальчишке, который сделал предложение. Как последняя трусиха, ты позволяешь страху принимать за тебя решения, Филиппа Монтроуз, – ядовито произнесла Селина. – А настоящая любовь, может, и выбор, но я предпочитаю выбрать того, кто заставит мое сердце замирать в груди, кто не даст мне покоя даже во сне. Только такая любовь и имеет право на существование.

Щеки Пиппы покрылись красными пятнами, она начала дрожать.

– Мне все равно, что ты думаешь, – выпалила она. – Фобос ни за что бы не подверг меня опасности. Однако я не могу сказать того же о Себастьяне Сен-Жермене. Ты чуть не умерла, Селина. Если бы не Майкл, бог знает что бы произошло. Как ты можешь вести себя столь глупо даже теперь? Неужели ты ничего не уяснила?

– Как я могу что-то уяснить, если все продолжают мне лгать! – взбесилась Селина. – И я уж лучше буду глупой, чем соглашусь выйти замуж за глупца.

Глаза Пиппы влажно заблестели, ее нижняя губа задрожала. В следующую секунду слезы покатились по ее щекам, она начала тихо всхлипывать.

У Селины сдавило горло, точно его сжали удавкой. Она сглотнула, но перед глазами тоже начало расплываться от слез. Они с Пиппой ссорятся. Из-за нее лучшая подруга плачет на своем же празднике. Что она за человек?

Сделав два широких шага, Селина заключила Пиппу в объятия.

– Прости меня. Мне очень стыдно, – прошептала она. – Мне не следовало всего этого говорить. Моему поведению нет оправдания. Пожалуйста, прости меня.

Пиппа зарыдала еще громче, но обняла Селину за талию в ответ.

– Прости, Пиппа, – продолжила Селина. – Не знаю, что на меня нашло. Я уже даже не знаю, кто я.

– Мне… мне хотелось бы тебе помочь, – выдавила Пиппа сквозь слезы. – Я уже однажды чуть не потеряла тебя. Не могу потерять снова.

– Знаю, – согласилась Селина. – Но мне нужно найти способ разобраться со всем этим хаосом в своей голове.

Пиппа кивнула.

– Понимаю. Но пожалуйста, Селина… – Она подняла свои голубые глаза, ее лицо покраснело, а голос все еще дрожал. – Пожалуйста, больше не подвергай себя опасности. Держись подальше от Бастьяна. Подальше от ресторана «Жак». Подальше от того проклятого мира.

Селина ничего не сказала.

– Пообещай мне, – взмолилась Пиппа.

– Обещаю. – Селина стерла слезы со щек Пиппы, соврав своей лучшей подруге.

И она намеревалась продолжать врать, пока не узнает всю правду.

Селина

Это было пиком ее безрассудства. И она заслуживала любые неприятности, какие только могли за этим последовать.

Меньше чем через три часа после того, как Селина пообещала Пиппе, что она будет держаться подальше от Себастьяна Сен-Жермена, она стояла напротив того самого ресторана «Жак», поджидая удобной возможности проскользнуть внутрь и потребовать встречи. Сколько на это потребуется времени, неважно. Селина не планировала уходить, пока не получит ответы на все свои многочисленные вопросы.

Кем ей приходится Себастьян? Что он знает о ее потерянных воспоминаниях? Может ли он ей помочь?

Поначалу Селина хотела попросить помощи у того же важного джентльмена с серьгой в ухе, который позволил ей подняться на второй этаж в тот вечер на прошлой неделе. Однако что-то подсказывало ей, что на этот раз он ей помогать не станет.

Потратив около получаса на то, чтобы придумать подходящий способ пробраться внутрь, она наконец собрала всю свою волю в кулак и шагнула сквозь узкие двойные двери, высоко задрав подбородок.

В заведении уже начали готовиться к закрытию. Официанты полировали серебряные подносы и натирали хрустальные бокалы, составляя в стопки для завтрашнего дня. Девушка намывала сияющие деревянные полы, а двое парней переворачивали стулья, поднимая их на столы.

– Мадемуазель, могу ли я вам чем-то помочь? – поинтересовалась девушка со шваброй, в ее речи звучал явный креольский акцент.

– Я хочу поговорить с Себастьяном Сен-Жерменом, – сказала Селина.

Девушка отпрянула назад, удивленная, а затем вежливо поклонилась.

– Un moment, s’il vous plait[103].

Прошла минута, прежде чем темнокожий джентльмен с серьгой вышел из двери кухни.

– Мадемуазель Руссо, – сказал он, не тратя времени на приветствия. – Нехорошо вам находиться здесь в столь поздний час. – Он огляделся. – Вы пришли одна? – Его тяжелые брови вопросительно изогнулись.

– Да, – сказала она надменно. – Я устала от того, что общество диктует мне, как следует себя вести.

Он почти что улыбнулся:

– Пусть так, я…

– Простите, что прерываю вас, месье, но я не планирую уходить, пока не поговорю с Себастьяном.

– Увы, Бастьяна здесь нет.

– Мне кажется, вы мне лжете, месье. А мне уже хватило лжи на всю оставшуюся жизнь. – Селина схватила стул и уселась, не забыв гордо поправить свою яркую юбку. – Я буду ждать здесь, пока Бастьян не придет со мной поговорить.

На этот раз джентльмен все-таки одарил ее одобрительной улыбкой.

– Мне жаль, мадемуазель, но мы скоро закрываемся. Ваша просьба, к сожалению, невыполнима.

– Сложно выполнима, возможно. Но не невыполнима. Я буду ждать всю ночь на улице, если потребуется. Печально, когда девушке приходится прибегать к угрозам, чтобы ее воспринимали всерьез. – Она сняла перчатки и сложила руки на коленях. – И если я пробуду всю ночь на улице, надеюсь, вы понимаете, это будет на вашей совести.

– Вы не оставляете мне выбора, мадемуазель, – сказал джентльмен.

– Хм-мм. Я бы сказала, это вы не оставляете выбора мне.

Его смех был раскатистым. Неожиданным. Знакомым.

Селина моргнула. Поднялась на ноги.

– Я вас знаю, месье?

– Знаете, – кивнул он. – Я Кассамир.

Селина сжала зубы от растерянности. Сколько всего она потеряла? И сколько бы она отдала, чтобы вернуть эти недостающие фрагменты своей памяти?

– Простите меня, что я вас не узнала, Кассамир. Я недавно…

– Знаю, мадемуазель. – Его сочувствие было очевидным. – Я знаю о ваших неприятностях.

– Кассамир, – повторила Селина, ее лицо смягчилось в ответ на сочувствие в его голосе. – Я… я больше так не могу, не могу жить с этими пугающими провалами в памяти. Вы помогли мне в прошлый раз. Пожалуйста, помогите еще раз.

Он сделал глубокий вдох:

– Вы просите у меня помощи, даже если эта помощь не подарит вам покой, которого вы ищете?

– Это не имеет значения. Я… мне необходимо знать правду.

Кассамир снова кивнул.

– Подождите минутку.

Прошло пять минут. Девчонка со шваброй посоветовала Селине устроиться поудобнее. Селина согласилась и снова села на стул. По прошествии еще пятнадцати минут оставшиеся работники закончили свои последние дела. Селина наблюдала, как они тушат газовые лампы и закрывают портьеры на окнах, она начинала сердиться, отбивая каблуком ритм по чистому полу.

Вскоре она осталась совершенно одна в огромном зале практически в непроглядной темноте. Селина начала задумываться о том, чтобы уйти, однако если она не может прождать и часа после своих угроз просидеть под окнами до утра, то больше не сможет даже близко подойти к ресторану, не потеряв своей гордости.

– Что ты здесь делаешь? – низкий, но мелодичный голос эхом разнесся под потолком. Селина напрягла зрение, пока наконец не разглядела фигуру, напоминающую живую тень, которая спускалась по лестнице.

– Я… я надеялась, что ты мне скажешь. – Селина ненавидела себя за то, что начала теперь внезапно заикаться. Ненавидела себя за то, что выдала свое волнение таким очевидным образом. Она встала, шелковая юбка путалась в ее ногах.

– А что, если я скажу тебе, что это не то место, где следует искать надежду? – продолжил он.

– Я скажу тебе, убирайся к дьяволу.

Он замер, хотя и без того спускался очень медленно, очертания его фигуры стали отчетливее.

– А что если…

– Клянусь богом, если ты скажешь, что ты и есть дьявол, я закричу.

– А что потом сделаешь?

– Начну все вокруг ломать.

Смех вырвался из его груди. От этого смеха, даже далекого, у Селины по спине побежали мурашки.

– Конечно, начнешь, что же еще, – пробормотал он, его шелковый голос окутывал, словно грех.

Бастьян подошел и остановился перед Селиной, он двигался точно дым от пламени свечи, и огромная змея проскользнула во мраке за его спиной. На нем не было ни шейного платка, ни пиджака. Его жилет был сшит из простого темно-серого шелка, а белая рубашка расстегнута под горлом, рукава же закатаны до локтей. Когда он сунул руки в карманы своих брюк, движение походило на жест ожившей статуи. У Селины что-то заныло в груди. Даже в этом тусклом свете он выглядел сногсшибательно. Настолько красив, что это вызывало боль.

Селина сделала шаг назад, когда змея зашипела у его ног, а потом исчезла в темноте под винтовой лестницей.

– Что вы хотите, мадемуазель Руссо? – спросил Бастьян.

Она прочистила горло.

– Я пришла, потому что мне все врут, и я устала от этого.

Он опустил голову и посмотрел на нее сквозь темные ресницы.

– И вы ожидаете, что я расскажу вам правду?

– Вы можете не говорить мне правду, но я все равно ее узнаю.

– Вопреки здравому смыслу, признаюсь, я заинтригован. И как же вы узнаете?

– Потому что ваши глаза говорят не то же самое, что слова.

Бастьян качнулся на пятках.

– И что же вам говорят мои глаза, мадемуазель Руссо?

Селина сглотнула. Она словно заглядывала в пороховую бочку.

– Вы можете приказать мне уйти, но ваши глаза умоляют меня остаться.

Она готова была поклясться собственной душой, что в этот момент растерянность промелькнула в его лице. А затем он посуровел, словно обратившись в лед.

– Идите домой, мадемуазель. Ложитесь спать в своей уютной кровати. Смотрите свои нелепые сны. – Он развернулся, чтобы уйти.

Отчаяние заставило Селину двинуться за ним.

– Вам не понравились бы мои сны.

Он замер, глянув на нее через плечо, и спросил:

– И отчего же?

– В них присутствуете вы. – Она сделала еще один шаг к нему. – Вы всегда со мной.

– Логично. Моя семья раньше называла меня Призраком. – Он поклонился. – А теперь, если вы позволите…

– Бастьян. – Голос Селины задрожал. – Пожалуйста. Не уходи от меня.

Он резко застыл, стоя спиной к ней, сжимая пальцы опущенных рук в кулаки.

– Пожалуйста, – повторила она едва различимым шепотом. – Помоги мне.

– Я не могу вам помочь, мадемуазель.

– Можешь. Ты можешь рассказать мне, что произошло.

Бастьян развернулся, его взгляд был непроницаемым, а выражение лица казалось отрешенным.

– Тебе не нужен кто-то, кто расскажет, что произошло. Ты уже и так все знаешь. На тебя напал сумасшедший. Ты чуть не погибла. Кроме этого я могу сказать лишь одно: человек, который на тебя напал, сделал это, потому что ненавидел меня. – Он говорил, будто врач, сообщающий диагноз пациенту, в его тоне не было ни намека на эмоции. – Это из-за меня ты чуть не погибла. Учись на своих ошибках, чтобы не совершить их вновь в будущем. – Он снова зашагал к лестнице.

– Нет. – Отчаяние сдавило Селине сердце сильнее. Бастьян не станет ей помогать. Он не собирается давать ей возможность вернуть все то, что она потеряла. Вопреки всем ее ожиданиям, ее боль, похоже, не имела для него никакого значения. – Если ты стал причиной, по которой я чуть не погибла, то ты должен мне все объяснить, – потребовала она.

– Я ничего тебе не должен.

– Я хочу получить назад свои воспоминания.

Он дернул губами, точно собирался над ней подшутить, прежде чем заговорить.

– Твои воспоминания не принадлежат мне, я не могу их отдать тебе.

– По крайней мере ответь на мои вопросы. Это тебе не составит труда.

Бастьян ждал, храня ледяное молчание.

– Я тебя… любила? – неуверенно спросила Селина.

Он ничего не ответил. Кровь зашумела у нее в ушах.

– Ты меня любил? – продолжила напирать она, ненавидя теперь себя за то, как сильно ей хочется узнать ответ.

– Ты задаешь неверные вопросы.

Ее пальцы изнывали от жажды дотронуться до него.

– Не имеет значения, что я спрашиваю, раз ты отказываешься отвечать мне. – Она сунула руки в складки своей юбки.

– Если ты хочешь услышать ответ, задай вопрос получше.

– Я не желаю играть с тобой в эти игры. – Делать так было рискованно, но Селина все же преодолела расстояние, оставшееся между ними, оказавшись к нему слишком близко, чтобы назвать это просто вежливым общением. В ответ Бастьян сделал полшага назад, но тут же остановился.

– Если ты не желаешь играть в игры, то что это такое? – поинтересовался он, глядя на нее сверху вниз.

Она выпрямила спину. Отказалась дрожать под его тяжелым взглядом.

– Проверка.

– Ненавижу проверки. – Он встал напротив нее с вызовом.

Селина каким-то образом знала, что они уже были в подобной ситуации. Знала, что Бастьян ненавидит уступать кому бы то ни было.

И когда он посмотрел на нее, Селине почудилось, что она может сгореть от жара. Бастьян наклонился к ней, как будто собирался поцеловать, но замер в нескольких миллиметрах от ее лица.

– Иди домой, Селина, – прошептал он, его холодное дыхание коснулось ее уха. – И больше сюда не возвращайся.

Селина схватила его за руку до того, как он успел уйти. От прикосновения к его коже ее будто ударило током. Бастьян отдернул руку, словно его ошпарили кипятком, и едва не упал, с трудом восстановив баланс. Как будто это он боялся Селину, а не наоборот.

Как будто и она тоже не покидала его мысли все это время.

У Селины рот приоткрылся от удивления. Она ошибалась. Она и впрямь что-то для него значит. Значит даже больше, чем он готов признать.

– Это чувство вины, не так ли? – спросила она. – Ты не можешь отделаться от чувства вины.

Он ничего не сказал. Лишь смотрел на нее, его грудь вздымалась и опускалась в такт ритму ее сердца.

– Я освобождаю тебя от этого груза, – сказала она. – Я сделаю, как ты просишь, и больше никогда сюда не вернусь.

– И что же ты хочешь взамен?

– Только одно.

Бастьян промолчал.

– Это не будет стоить тебе ни гроша и не будет касаться никого, кроме тебя, – продолжила Селина. – И ты можешь дать мне это прямо здесь и сейчас.

Он поджал губы, раздумывая.

– И ты не скажешь, что это?

– Нет, пока ты не согласишься выполнить просьбу.

– Но ты клянешься, что больше никогда не будешь меня искать.

Она кивнула:

– Согласен?

Еще секунда прошла в гнетущей тишине. Затем он кивнул.

Селина не стала больше терять времени понапрасну.

– Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Она ждала, что он рассердится. Что тут же откажется. Но вместо этого он сделал осторожный вдох, как будто изучал воздух вокруг нее. Эмоция, которую Селина не смогла распознать, промелькнула в его лице. Затем Бастьян приподнял ее подбородок пальцами и наклонился вперед.

По мере его приближения сердце Селины билось все быстрее. Он пах кожей, бергамотом и еще чем-то необычным – чем-то холодным и бодрящим, как зимний мороз. Безмолвие вокруг них как будто густело, тишина превращалась в тихую мелодию. Селина закрыла глаза и потянулась к нему навстречу.

Бастьян прижал губы к ее лбу.

Когда он отстранился, Селина обняла его за шею и припала губами к его губам.

Это было не то, чего она ожидала. Воспоминания не вернулись к ней, точно взрыв, она не почувствовала себя так, словно пробудилась от долгого сна. Это совсем не было похоже на волшебную сказку.

Однако, как только они поцеловались, Селина поняла кое-что другое.

Она хотела, чтобы цепи, сковывающие ее разум, распались.

А вместо этого поцелуй освободил ее тело и ее душу.

Бастьян перестал сопротивляться, когда Селина прижалась к нему. В следующую секунду его руки обхватили ее лицо. Он не мог оторваться от нее, у него было не больше власти над своими чувствами, чем у Селины над своими.

Все неизбежно, как сама смерть.

– Селина. – Голос Бастьяна скользнул по коже, и мурашки побежали по ее спине. Он запустил пальцы в ее волосы, и ее локоны тут же растрепались. Селина провела языком по его нижней губе, и Бастьян начал целовать ее более страстно, его рука потянулась к ее талии. Селина не понимала, что они двигаются, пока они не врезались в стол.

Бастьян с легкостью поднял ее, усадив на отполированную дубовую столешницу, покрывая поцелуями ее шею. Селина знала, он чувствует, как кровь пульсирует в ее венах, как она жаждет его прикосновений. Он вздрогнул, когда она притянула его еще ближе, когда ее пальцы начали расстегивать пуговицы у него на рубашке.

Селина повернула голову и выгнула спину, прижимаясь к Бастьяну. Его руки стиснули ее бедра, и он шагнул вперед, оказавшись между ее ног.

А затем он внезапно замер, его лицо застыло у ее ключицы, а дыхание сбилось.

– Бастьян? – окликнула его Селина.

Он не шевельнулся.

– Что не так? – спросила она, хватая воздух.

Он резко отстранился от нее, так быстро, что она даже не успела моргнуть. Селине потребовалась еще секунда, чтобы прийти в себя. Чтобы понять, как близки они были к тому, чтобы совершить нечто непоправимое. Лиф ее платья съехал набок, и одна грудь показалась из-под шелковой ткани. Спустившись на пол, Селина с трудом держалась на ногах.

– Бастьян? – повторила она. – Что не так?

Он не повернулся к ней.

– Я дал тебе то, о чем ты просила, – сказал он. – Никогда больше не возвращайся сюда.

А потом он поднялся по лестнице и исчез, даже не обернувшись, чтобы взглянуть на нее.

Пиппа

Это была ужасная ошибка. Такая ошибка, которая заслуживала нравоучительной сказки.

«Здесь покоится Филиппа Монтроуз, девушка, которая знала, что так поступать нельзя».

Помолвленная девушка, стоящая на пустынной улочке, позади роскошного ресторана точно была плохим примером для подражания. Однако дело не только в том, где она. Дело в том почему. И кто. И как.

Всего через несколько часов после собственного праздника в честь помолвки Пиппа стояла в ночной темноте у ресторана «Жак» в надежде поговорить с молодым человеком. С молодым человеком, который не был ее будущим супругом.

В свое оправдание Пиппа могла сказать только, что у нее не оставалось иного выхода. Ее подруга была в опасности. Когда Пиппа вернулась меньше получаса назад в квартирку, в которой жила вместе с Селиной, то обнаружила, что подруги там нет.

Поэтому-то Пиппа и отправилась в «Жак», надеясь поговорить с Себастьяном Сен-Жерменом и попросить его сделать что-нибудь, чтобы убедиться, что Селина в безопасности. Что она не подходила к этим… странным существам. Ибо Пиппа была уверена в одном: члены Львиных чертогов не были людьми.

Пиппа выяснила правду спустя несколько дней после того, как на Селину напали. Ни разу Пиппа не пыталась выяснить всю правду, однако видела достаточно, чтобы точно уяснить, что они не те, кем хотят казаться. Люди так не двигаются – словно дым во мраке. К тому же она никогда в жизни не видела столь красивых мужчин и женщин. Ну и последнее – они, похоже, никогда не ели и не нуждались в отдыхе, и никогда не выглядели уставшими. К тому же они моргали так, точно делали это нарочно, задним числом.

Пиппа мысленно ругала себя, ломая руки, будто они вымокли под ледяным дождем.

Если Себастьян Сен-Жермен откажется поговорить с ней сегодня, ей придется искать его дядю, а от одной мысли о нем ее бросало в дрожь. Его дядя пугал Пиппу до потери сознания. Какой бы темной магией он ни обладал – какие бы силы ни позволили ему оградить Селину от ее худших воспоминаний, – ничего из этого не сработало. Больше не работало.

И еще более удручающим был тот факт, что Пиппа больше не могла поддерживать эту ложь. Само по себе вранье лучшей подруге уже дурно, однако раньше Пиппа убеждала себя в том, что делает так из благих намерений, что это пойдет Селине на пользу. Никто не должен мучиться от воспоминаний о подобном жутком происшествии. Уж Пиппе это было известно: ей потребовалось немало лет, чтобы избавиться от последствий всего, что она сама пережила ребенком в Йоркшире.

Однако в течение последних нескольких недель Пиппа не могла спать по ночам из-за переживаний. Она слышала, как плачет во сне Селина, и крутилась в собственной кровати, размышляя о том, не совершила ли она ошибку. Правильно ли было отнимать у человека его воспоминания, пусть даже и те, что причиняли боль?

Пиппа тоже пережила немало боли. Кто-то, разумеется, мог бы возразить, что боль многому ее научила. Лицо Пиппы посуровело. Нет, она не хотела, чтобы Селина страдала, чтобы усвоить какие-то уроки. Если любишь кого-то так, как она любила Селину, не пожелаешь ему подобных воспоминаний.

Дверь за спиной Пиппы со скрипом отворилась. Подскочив от неожиданности, она развернулась на месте, слова уже готовы были сорваться с ее губ, но растворились в ночной тишине.

– Почему вы здесь? – уточнила она тут же, прекрасно понимая, как недовольно звучит ее вопрос.

Арджун Десай, вкрадчивый адвокат Львиных чертогов, улыбнулся ей, не показывая зубов.

– Вы ни капельки не рады меня видеть? – поинтересовался он.

Пиппа скрестила руки на груди.

– Я просила поговорить с Бастьяном.

– Бастьян… немного занят в настоящее время. Меня отправили сюда вместо него. – Арджун тоже скрестил на груди руки, копируя ее позу. – Как я могу вам помочь этим чудесным вечером, мисс Монтроуз? – Он склонил голову набок. – Разве не сегодня состоялось пиршество в честь вашей помолвки? – Он театрально обшарил карманы, точно ища что-то, а потом запустил пальцы в свои растрепанные черные волосы. – Черт побери, я забыл свою шляпу. В противном случае я бы поклонился вам, сняв ее, и пожелал бы вам счастливой супружеской жизни.

– Вы грубы и самоуверенны, сэр, – холодным тоном заметила Пиппа. – И наша беседа тянется слишком долго. Если Бастьян не может выйти, тогда я бы хотела поговорить с… – Она невольно скорчила гримасу. – С его дядей.

Арджун рассмеялся:

– Вы это серьезно, дорогуша?

– Я вам не дорогуша, ни сейчас, ни когда-либо в будущем, мистер Десай. Если вы отказываетесь мне помочь, тогда…

Он вскинул руку, как бы прося ее не уходить.

– Никодим не станет с вами разговаривать, – признался он. – Я ваша единственная надежда – скажите, чего вы хотите.

Пиппа недовольно вздохнула и начала вертеть пальцами золотой крестик, висящий на шее.

– Я пришла сказать, что Селина начинает вспоминать. И что я больше не могу ей лгать.

– Не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите. – Арджун снял свой монокль и начал протирать линзу шелковым платочком.

– Тогда почему мы с вами вообще разговариваем, сэр? – Пиппа уперла кулаки в бока. – Мне не следовало соглашаться скрывать правду от Селины той ночью в больнице, пусть даже мы все были уверены в том, что это лучший способ ее защитить. Я постоянно вру человеку, которого люблю, и я поступила неправильно – мы все поступили неправильно, – намеренно утаивая то, что случилось с ее воспоминаниями.

– Она сама попросила, чтобы у нее забрали те воспоминания, Филиппа, – осторожно вставил Арджун.

– И тем не менее граф Сен-Жермен поступил неправильно, отняв их у нее. – Она шмыгнула носом. – И не называйте меня Филиппа.

– Отчего же?

– Моя мать называла меня так.

– Вы обязаны как-нибудь рассказать мне свою историю.

– Не дождетесь, мистер Десай. – Пиппа подобрала подол своего платья. – Я сказала то, ради чего приходила. Пожалуйста, передайте мои слова всем, кто, как вам кажется, должен их услышать.

Арджун ей вежливо поклонился.

– Как пожелаете.

Пиппа колебалась мгновение, но все же добавила:

– Я надеюсь, что вы сделаете то, о чем я вас попросила.

– Если бы только надежды были феями.

– Тогда бы они хотя бы претворялись в жизнь. – Пиппа прикусила нижнюю губу. – Мы… играем с жизнями других людей, знаете ли. Неправильно было думать, что ложь – неважно, сочиненная с благими намерениями или нет, – может быть лучше правды.

– Порой ложь – это все, что у нас есть, – поправил Арджун. – И я обещаю, что передам ваши слова Бастьяну.

– Могу ли я доверять вам?

– Мадемуазель, я единственный в этом здании, чьим обещаниям вы можете доверять на все сто. – Он ухмыльнулся и добавил: – Поздравляю с помолвкой.

– Ваши поздравления больше похожи на соболезнования по случаю того, что у меня издохла кошка.

– У вас есть кошка? – В лице Арджуна появилось лукавство. – И свадьба ведь сродни смерти, разве нет? Умирает свобода, умирают мечты, умирают…

– Вы невыносимы. Доброй ночи, мистер Десай.

– Доброй ночи, мисс Монтроуз.

Бастьян

Я замираю, моя правая нога повисает в воздухе над ступенькой. В первый раз с тех пор, как я решил действовать согласно своему плану, меня охватывает волнение.

– На случай, если потом я тебе забуду сказать, или вдруг еще… какая неприятность произойдет, спасибо, что поменял свое решение и согласился провести меня в Сильван Уайль, – говорю я на одном дыхании. А потом поднимаюсь следом за Арджуном по ступенькам.

– Я тебе жизнью обязан. А оставаться у кого-либо в долгу я ненавижу, – отвечает он мне через плечо. – Но не надо пока меня благодарить. Ты пока еще не встречался с моей матерью.

Я едва не смеюсь. Чувство юмора у этириала острое, словно бритва, впрочем, как и всегда. Мы минуем второй этаж здания и двигаемся дальше наверх. За моей спиной, из-за ближайшей двери, доносится сердитое бормотание пожилых дам.

– Не обращай внимания на глубокоуважаемую мадам Банкомб, – говорит Арджун. – Ей и ее подруге всегда отчего-то тяжело на душе, когда… – он понижает голос до шепота, – дело касается иностранцев и их богопротивных жизней. – Он указывает на закрытую дверь взмахом руки. – Добрый день, миссис Банкомб! – кричит он и продолжает маршировать вверх по лестнице.

Я усмехаюсь, слыша, как негодует за стеной женщина.

Мы останавливаемся у входа на четвертый этаж pied-а-terre[104], у квартиры, в которой Арджун живет вместе с Джеем с тех пор, как прибыл в Новый Орлеан чуть больше года назад. Когда я прислоняюсь к дверному косяку, бледное свечение чар, вписанных в дерево двери, дважды мигает, и у меня под кожей словно разливается жар. Я отстраняюсь, пока защитная магия не впилась в мою плоть основательно. Эти чары почти такие же изощренные, как те, что защищают личные покои моего дяди в его пентхаусе в отеле «Дюмейн». Скорее всего, над этими тоже трудился любимый колдун Никодима из Батон-Руж.

– Ты уверен, что хочешь это сделать? – спрашивает Арджун уже в пятый раз за сегодняшний день. – Все может закончиться очень плохо.

И снова волнение, предвкушение чего-то значительного захватывает.

– Я ценю то, что ты переживаешь за мое благополучие, – говорю я, стиснув челюсти. – Но я не намерен менять свое решение.

– Уж скорее я переживаю за себя, потому что на самом деле я… немного более уязвим, чем ты. – Арджун обеспокоенно косится в мою сторону, пока открывает дверь, однако в то же время лицо его полно веселья. – И все равно я не понимаю, откуда в тебе такая страсть к этому приключению. Этого Сюнана, может, не существует вовсе. Сказать по правде, я совсем не огорчен, что ты стал вампиром. Ты был ходячей катастрофой первые несколько недель, но сейчас вроде стал поспокойнее, не такой уж невыносимый.

– Спасибо за веру в меня.

– Всегда пожалуйста. Как говорится, даже сломанные часы показывают время правильно дважды в день.

Я захожу следом за ним в маленькое, идеально прибранное помещение. Вдоль одной из стен висят гобелены и свитки с черно-белыми письменами, напоминая о родине Арджуна, Махараштре, и детстве Джейяка, проведенном в Сеуле. Ничем не примечательный деревянный стол с двумя стульями расположился в центре гостиной, а рядом книжный стеллаж. Единственное, что казалось здесь лишним: огромное зеркало у противоположной стены, в самом дальнем углу. Оно выглядит старым и потускневшим, и его старомодная оправа выполнена из меди с затейливыми завитками.

Арджун замирает передо мной, его вопросительный взгляд останавливается на странном зеркале.

– Нам повезло, что работа Джея требует от него иметь в своем распоряжении подобное заколдованное серебро. Эти зеркала очень редки и невероятно дороги. А еще они позволяют самым удобным способом путешествовать между мирами.

Я тут же вспоминаю нашу беседу с Валерией, состоявшуюся несколько дней назад.

– Это не портал? – Мне следовало задать вопрос еще тогда, но гордость непросто укротить. Особенно гордость Сен-Жерменов.

Арджун качает головой.

– Портал может вывести тебя напрямую в Другой мир. А это всего лишь одна из так называемых промежуточных ступенек. – Он поворачивается ко мне. – Ты сказал своему дяде, что собираешься сделать?

Я медленно подхожу к зеркалу, намеренно растягивая время.

– Большую часть своей жизни я восхищался дядей, даже когда не был согласен с ним и его методами. Однако я всегда знал, что такую жизнь – бессмертную жизнь – моя мать бы мне не пожелала. Именно по этой причине дядя когда-то отказался обратить мою сестру, несмотря на то, что она его умоляла. До того как моя мать поддалась искушению жажды крови, она всегда говорила, что каждому из нас дан один жизненный отрезок. И на этом отрезке у нас есть бесчисленное количество шансов стать лучшей версией самих себя. Каждый новый день – это новый шанс. – Я смотрю на свое мутное отражение в зеркале.

Арджун скрещивает руки на груди, его монокль болтается, повторяя его движения.

– Полагаю, это значит, что не сказал.

– Нет, я не сказал Никодиму, что собираюсь сделать. – Я пожимаю плечами. – Мне жаль.

Он вздыхает.

– Нет, тебе не жаль. – Арджун проводит рукой по своим волосам, растрепывая их.

– Никодим прожил много жизней. Мне интересно, чувствовал ли он хоть раз, что стал лучшей версией себя. И возможно ли это вообще, если не нужно беспокоиться о том, что твое время скоро будет на исходе. – Я разворачиваюсь лицом к Арджуну. – Не так давно ты спросил у меня, почему я хочу это сделать. Теперь у меня есть ответ. Я хочу найти Сюнана, потому что я хочу стать лучшей версией себя, и я уверен, что, снова став смертным, я получу подобный шанс. Устроит тебя такой ответ?

– Нет, – говорит Арджун уставшим голосом. – Но, полагаю, пока и такой сойдет. – Он подходит и останавливается рядом со мной. – Мне следует тебя предупредить: подобное серебро не предназначено для телепортации твоего вида. Я не знаю, как оно отреагирует на тебя, и не знаю, как ты отреагируешь на него.

– Ты разве не слышал? – Я поднимаю левую руку. Мой fеtiche блестит на мизинце. – Теперь даже солнцу не под силу причинить мне вред.

Арджун качает головой.

– Что ж, если тебя ничего не беспокоит, то и меня не должно. – Он закрывает глаза и прижимает ладонь правой руки к серебряной поверхности. Вокруг его пальцев появляются неровности, точно мелкие волны на водной глади. Как только эти волны доходят до медной рамы, зеркало дрожит, а затем волны сходятся обратно. Еще мгновение Арджун стоит с закрытыми глазами, а его губы шевелятся в безмолвной молитве.

Внезапно зеркало замирает.

– Ну, в путь, – говорит Арджун и проходит сквозь жидкую поверхность не оборачиваясь.

Меня снова переполняет беспокойство, пронзая насквозь, как только что заточенный кинжал. Однако я расправляю плечи и поднимаю левую ногу, чтобы сделать шаг вперед. Ощущение, что охватывает меня следом, весьма любопытное. Как ни странно, я ощущаю холод, хотя холод больше может причинить мне дискомфорт. Однако этот холод будто пропитывает мою одежду и даже кожу, а потом начинает жечь, словно кислота. Поспешно (пока я не успел переубедить самого себя) я шагаю вперед. Зеркало сопротивляется пару мгновений, хотя до этого и пропустило Арджуна, словно он нырнул в бассейн с теплой водой, и так же поспешно выталкивает наружу с другой стороны, точно я противен на вкус.

Когда под моими ногами снова оказывается твердая почва, я падаю на горячий песок. Шелковистые песчинки щекочут кожу, оставляя после себя блестящие следы. Меня обволакивает горячий воздух, наполненный запахами и звуками. Для моих вампирских чувств они почти чрезмерны – словно я вышел из благословенной тишины в мир полнейшего хаоса.

– Грациозен, как и всегда, – шутит Арджун, стоя надо мной. Ему, очевидно, весело.

Я поднимаюсь и озираюсь по сторонам.

Зеркало привело нас в город в пустыне. Чистое голубое небо раскинулось над головой, горизонт за моей спиной колышется, словно мираж. Мы стоим посреди оживленной улицы. Дети визжат, горожане спорят, то тут, то там звенят колокольчики на коровах. Справа от меня мужчина, одетый в длинную тунику, разводит маленький костер под огромным котлом. Он подливает масла в огонь и начинает созывать окружающих, которые сбегаются к нему, точно пчелы на мед.

Я стряхиваю песок со своего сюртука, но потом принимаю решение его и вовсе снять. Арджун уже закатал рукава своей рубашки. Суматоха вокруг нас лишь усиливается, но это, похоже, не тревожит проходящих мимо людей. Какофония звуков (слова на другом языке, которого я никогда прежде не слышал) смешивается с блеянием овец, со скрипом повозок рикш, а также с возгласами и криками торговцев с соседних улиц.

Яркие краски мелькают на периферии моего зрения. Женщины с блестящей кожей и в длинных шалях, которые тянутся за их спинами, несут огромные тюки на своих головах, балансируя, как будто при помощи магии, когда пробираются сквозь толпу. Аромат чая со специями плывет со стороны кружка пожилых мужчин, которые сидят на деревянных ящиках вокруг самодельного столика.

Какой-то мальчишка, пробегая мимо Арджуна, в спешке поскальзывается и чуть не падает, но Арджун вовремя его ловит. Мальчишка гневно верещит, на что Арджун отвечает ему на том же, незнакомом мне языке. Они обмениваются несколькими отрывистыми короткими фразами. Мальчишка в конце концов начинает улыбаться, выражение его лица становится застенчивым.

И я наконец осознаю, где мы, хотя мне не следовало бы так удивляться после всего пережитого.

– Мы что, в восточной Индии? – я пытаюсь перекричать шум и гам, английские слова разносятся по толпе, точно сирена.

Арджун смеется.

– Добро пожаловать в Раджастан. Мы на окраине Джайпура.

– И ты говоришь на их языке?

– Я говорю на хинди и немного на марвари. Этого мне достаточно, чтобы выживать здесь. В больших городах проще найти людей, которые говорят на английском. Поблагодари за это британскую корону, – шутит он без капли юмора в голосе. Затем Арджун начинает целеустремленно двигаться сквозь толпу, пересекая узкие улочки расслабленной походкой.

Все мои ощущения и чувства тонут в этом хаосе. Мне приходится приложить немало усилий, чтобы заставить себя идти спокойно и не реагировать, чтобы не озираться постоянно по сторонам. Больше всего меня отвлекает запах еды и специй. Быть может, потому что этот запах даже более утонченный и сложный, чем запахи блюд Нового Орлеана, – в нем больше оттенков.

Арджун останавливается рядом с уличным торговцем, который протягивает ему бумажный рожок с какой-то густой жидкостью бледно-оранжевого цвета. Я подхожу ближе к ним, чтобы не оказаться на пути у осла, тянущего телегу, когда Арджун делает глоток.

Он глубоко вдыхает.

– Как давно я все-таки здесь не был.

Четко различимый запах шафрана наполняет воздух вокруг него.

– И почему же, если так легко просто пройти сквозь зеркало?

– Это не легко, приятель, – задумчиво отвечает он. – Для меня такое путешествие совсем не легкое дело. – Он делает новый глоток своего напитка. – Хочешь попробовать?

– Что это?

– Шафрановый ласси. Приготовлен из холодного йогурта и меда. Лучшее, что можно найти в такой жаркий день.

– Хотелось бы мне, чтобы подобные вещи до сих пор меня привлекали. – Я с тоской смотрю на напиток.

– Я слышал, некоторым вампирам нравится кое-какая еда. Одетта порой просит принести ей каких-нибудь фруктов. В числе ее фаворитов гранаты и манго. Неужели тебе ничего больше не хочется?

– Ничего, кроме крови, капающей с непрожаренного стейка.

Арджун смеется.

– С таким блюдом я тебе помочь не могу. В особенности здесь. Коровы – священные животные в этой части света. Если ты оскорбишь здесь корову или окажешься у нее на пути, остерегайся. – Несмотря на то что он говорит легко, почти небрежно, его взгляд устремляется за мою спину на миг, и в нем появляется напряжение.

Кто-то – или что-то – заставляет его быть настороже. Требовать у него объяснений прямо здесь и сейчас было бы неразумно.

– Почему тебе сложно сюда приходить? – спрашиваю я, мой тон в равной степени легкий и настороженный.

Арджун понижает голос почти что до шепота, но продолжает улыбаться.

– Последние три раза, когда я путешествовал в Раджастан, – говорит он, – за мной следили как минимум около часа после того, как я проходил сквозь зеркало. Их вмешательство – лишь вопрос времени.

– Их? – Я делаю шаг к нему.

Он машет правой рукой, точно ему наскучила наша беседа и он желает ее прекратить. Затем он допивает свой напиток и сминает бумажный рожок в кулаке.

– Не будем терять время в таком случае. – Хлопнув в ладоши, он начинает быстро шагать в противоположную сторону.

Я спешу за ним, но мне не по себе.

– Мы что, бежим от кого-то? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

– А что, кодекс Сен-Жермена не подразумевает бегства? – усмехается он.

– Если тебе здесь кто-то угрожает, я предпочел бы положить этому конец.

Его шаги становятся шире.

– Нет, я не хочу ввязываться в потасовку с этими выскочками, если можно избежать драки, – возражает Арджун. – Семьи фей маленькие, особенно в Сильван Уайль. Никогда не знаешь, сражаешься ли с кем-то из чужого рода или своего. А если окажется, это моя семья, то потом меня же и обвинят в том, что я напал на члена знатного рода. Будет только больше проблем. – Арджун начинает шагать еще быстрее, когда пересекает небольшую площадь с колодцем посередине, вокруг которого собралась толпа, каждый ждет своей очереди, чтобы наполнить кувшин или бутылку, или тряпичный кулек, пропитанный воском. Справа я замечаю фигуру в серой мантии с капюшоном.

Мы продолжаем шагать и минуем еще несколько кварталов, пока не добираемся до менее оживленной части города. За каменными стенами стоят здания в несколько этажей, более крупные и более изящные, чем в других частях города. Аккуратно подстриженные газоны и изысканные узоры на каменной кладке указывают на богатство.

Арджун замирает, когда мы огибаем круглый узорчатый фонтан, защищенный кованой оградой с воротами.

– Впечатляет, – замечаю я.

Арджун бубнит в ответ:

– Стражи нет. И ворота настежь.

– И в этом заключается какая-то проблема?

– Обычно здесь стоит стража. – Он подходит чуть ближе. В ту же секунду что-то мелькает с обеих сторон от нас. – Представляешь, этот фонтан наполняет вода из местной реки? – говорит он.

Я изгибаю брови.

– Удивительно. – У меня на руках волосы встают дыбом, а желваки напрягаются.

За нами следят. Нас окружают. Загоняют в угол.

– Правда ведь? – И правда удивительно, хм-м? – усмехается Арджун в своей расслабленной манере, а потом недвусмысленно указывает глазами на фонтан.

Я моргаю. Он что, намекает, что мы…

– Сейчас! – Арджун бросается бежать прямиком к распахнутым воротам, прямо к центру фонтана. Вокруг меня собираются фигуры в капюшонах. Я мчусь к воде и мгновение колеблюсь, глядя, как Арджун прыгает прямо в фонтан. Но поскольку я не имею ни малейшего представления о том, что произойдет, если я останусь здесь, я делаю глубокий вдох и ныряю головой вперед.

Вода оказывается теплой. Точно такой же теплой, как воздух вокруг нас. Впервые с тех пор, как я стал вампиром, мне выдалась возможность поплавать. Мои легкие сжимаются, следуя человеческой привычке, хотя воздух мне теперь не нужен. Я открываю глаза и осознаю, что фонтан куда глубже, чем показался мне на первый взгляд. Может, метров шесть в глубину. Арджун уже наполовину спустился, уверенно стремясь ко дну, точно акула. Я следую за ним, удивляясь тому, как хорошо мои инстинкты адаптированы в безвоздушной среде. Я плыву к Арджуну, который ждет меня, прежде чем потянуться правой рукой к затянутой илом двери у самого дна. И как только он к ней прикасается, в нее словно начинает затягивать песок. Арджун не выглядит встревоженным, так что я тоже тянусь пальцами к двери.

И как только я прикасаюсь к створке, мой fetiche начинает соскальзывать с мизинца. Я сжимаю руку в кулак, но паника уже растекается по позвоночнику. Снаружи ясный день – солнечные лучи пронизывают толщу воды насквозь. Если я потеряю кольцо, я не успею найти укрытие до того, как меня охватит пламя.

И мать, и отец – оба сгорели в солнечном свете: для отца это была расплата за грехи, а мать считала, что у нее нет другого выхода. Дядя не позволил мне смотреть, как она горит. Он прижал меня к себе и не отпускал, хоть я и кричал, уткнувшись в его жилет, требуя, чтобы он убрал руки.

Я совсем не хочу умирать, как мои родители.

Песок засасывает меня до самых плеч. Я инстинктивно сопротивляюсь, когда он сдавливает мне грудь и горло. Однако в то же время я вижу, как Арджун позволяет песку поглотить его целиком. Сомнения жгут мне глотку. А что, если это была ловушка и все это время он вел меня прямиком к моей гибели? А что, если я последую за ним и мой талисман соскользнет с пальца? Тогда как только я окажусь на той стороне, смерть мне гарантирована?

И что я найду на той, другой стороне?

Я закрываю глаза, приказывая мыслям успокоиться, и позволяю магии взять верх. Меня окутывает тьма в тот же миг, как песок скрывает мое лицо. Меня как будто утягивает в бездну.

В следующую секунду я падаю под самым ярким солнцем, которое я когда-либо видел. На миг я слепну и пытаюсь загородить лицо руками.

Мы падаем на сияющий берег, морские волны лижут нам ноги. Я делаю глубокий вдох, понимая, что воздух тут странный. Он пахнет, как что-то теплое и густое. Как горячий чай с мелассой и анисом. Я разгребаю мокрыми руками песок. Когда же я наконец поднимаюсь на ноги, моя кожа блестит, словно ее натерли алмазной пылью.

Арджун меня поджидает, вода капает с его вьющихся волос, но выглядит он вполне безмятежно.

– Стой, где стоишь, не смей больше делать ни шагу, гадкий кровопийца, – приказывает голос за моей спиной.

Когда я стираю соленую воду с глаз, меня охватывает злость.

Прекрасная женщина стоит у берега, ее длинное белое одеяние выделяется на фоне покачивающихся на ветру за ее спиной пальм, листья у них необычного темно-синего оттенка, а кора напоминает осколки заточенной меди. На лбу у женщины жемчужный венец. Высоко над ней висит солнце, и белые лучи сияют с некой божественной угрозой.

– Взять их, – приказывает она тихо.

Воины в серых мантиях встают полукругом, у каждого блестящее, как алебастр, копье, они делают шаг вперед, выставляя оружие, направляя лезвия точно мне в сердце.

Бастьян

Это всегда происходит одинаково.

Каждый раз, когда чистейший гнев охватывает меня, моя кровь словно обращается в лед. Если эти ублюдки думают, что смогут меня одолеть, им для начала придется со мной сразиться. Я подаюсь всем телом вперед, мои пальцы сгибаются точно когти, и клыки тут же удлиняются. И хотя солдат в серых мантиях куда больше, я не стану ждать, пока они нападут первыми.

Мелодичный смех разливается в воздухе.

– Успокойся, Себастьян, – говорит она. – Никто не собирается причинять тебе вред.

Я замираю, но не расслабляюсь и готов броситься в атаку в любую секунду.

– Простите меня за это недоразумение, – сарказм звучит в каждом моем слове. – Просто я никогда прежде не бывал окружен двенадцатью солдатами-фейри в серебряных доспехах, размахивающими копьями из алебастра перед моим носом.

– О, ты все понял верно. – Ее очаровательные глаза угрожающе поблескивают. – Я хотела, чтобы ты испугался. Это оружие сделано не из обычного алебастра, как ты догадываешься.

– Я не боюсь, – говорю я, косясь на их лезвия. Они покрыты серебром. Чтобы любой, даже самый легкий удар мог стать смертельным.

Ее улыбка словно коса у смерти.

– Тогда ты просто глупец.

Сначала я ничего не отвечаю. Без предупреждения я бросаюсь вперед, нападая на самого маленького из солдат в серых мантиях, дергаю девушку к себе, и мои клыки замирают в нескольких миллиметрах от кожи на ее шее. Она машет руками, пока я не хватаю ее за запястье, ее копье падает на блестящий песок у наших ног.

– Дайте нам пройти, иначе я вырву ей глотку, – говорю я совершенно спокойным голосом.

Арджун испуганно начинает бормотать:

– Боже мой, дружище, что ты делае…

И снова женщина в белом полупрозрачном, точно многослойный паучий шелк, платье смеется своим мелодичным голосом.

– Сомневаюсь в этом. В тебе недостаточно безрассудства для подобного, Себастьян Сен-Жермен.

Злость течет по моим венам. Если она знает, кто я такой, то должна понимать и то, на что у меня достаточно безрассудства. Глядя на нее в упор, я поворачиваю голову солдата набок и вонзаю кончики своих клыков в кожу за ее ухом. Девушка инстинктивно напрягается, другие воины в серых мантиях делают шаг мне навстречу, готовые защищать свою подругу.

Я чувствую кровь девушки на языке. Сладкую. Она слаще, чем любая другая кровь, какую я пробовал прежде. Эта кровь наполнена чувствами и теплом солнечных воспоминаний. На миг мне ничего не хочется так сильно, как выпить всю ее кровь до капли. Доказать, как далеко я готов зайти. Доказать, что я достоин фамилии Сен-Жермен.

Тонкие черные брови женщины в белом изгибаются, она вскидывает руку, приказывая своим воинам ждать и не нападать. Она уже не улыбается.

Как и мой дядя, она меня испытывает.

Я знаю, что бы сделал Никодим на моем месте. Он без колебаний убил бы девушку-воина, сделал бы целое представление из ее смерти и наплевал бы на последствия.

Я же вместо этого прячу клыки, лишь попробовав кровь.

– Успокойтесь, – говорю я, пародируя легкий тон женщины в белом. Быть может, я принял поспешное решение. Однако она хотела показать, что держит все под контролем. А за свою короткую бессмертную жизнь я уже уяснил, что против контроля лучше всего работает хаос.

В следующий раз она дважды подумает, прежде чем испытывать меня.

Женщина-фейри делает шаг вперед, и кажется, будто сам воздух вокруг нее начинает мерцать. Невозможно угадать ее возраст, как невозможно было определить возраст Ифана, чистокровного солдата-фейри, который охраняет вход в покои моего дяди в отеле «Дюмейн». Возможно, этой женщине двадцать лет. Возможно, ей сотни тысяч лет. Внешне она чем-то похожа на Джея, у нее бледная кожа, длинные, достающие до самой талии волосы ниспадают черными локонами за спиной. Каждый палец на руках и ногах украшен тоненькими серебряными колечками с жемчугом. Губы накрашены темно-красным, точно это засохшая кровь. Ее манера, ее походка, – то, как солдаты в серых мантиях расступаются перед ней и восхищенно смотрят на нее – все бдительно глядя ей вслед, – подсказывает, что она важная персона.

И взгляд этой важной персоны прикован исключительно ко мне.

– Отпусти мою стражницу, и даю слово, никто не причинит вам вреда. По крайней мере пока.

Я сомневаюсь еще долю секунды, потом все же отталкиваю от себя стражницу-фейри. Она разворачивается на месте, сжимая руки в кулаки, ее ноздри гневно раздуваются. Быстрее, чем проходит разряд молнии по небу, она подхватывает свое копье и крутит его в воздухе с мастерством и грацией, а затем указывает острием мне на лицо.

Заявление и обещание. Эта стражница приняла решение не нападать на меня в ответ, приняла решение не отвечать жестокостью на жестокость.

– Зачем ты привел этого кровопийцу к нашим берегам, Арджун Десай? – интересуется женщина в белом, по выражению ее лица невозможно прочитать ни единой эмоции.

– Потому что он попросил меня привести его сюда, прекрасно понимая, чем это грозит. – Я слышу, как сердце Арджуна стучит в груди, однако он не колеблется перед ответом.

Женщина поворачивает голову в его сторону.

– У тебя появилась привычка выполнять приказы Падших? – Она укоризненно цокает языком. – Рийя будет недовольна, узнав об этом. Наш народ не выбирает роль прислуги, если дело касается жителей ночи.

– Да, однако жители ночи обладают немалыми богатствами, – ухмыляется Арджун, но глаза его остаются серьезными. – И быть может, моя мать не станет осуждать меня, когда узнает, что я получаю куда большую долю этих богатств, чем должен был бы.

Та же улыбка, похожая на косу, с которой разгуливает смерть, украшает лицо женщины. Некомфортно наблюдать за этой улыбкой, ибо в ней скрывается угроза.

– И все же. – Она вытягивает палец, и воздух вокруг Арджуна дрожит. Невидимая рука хватает его за подбородок, притягивая его ближе, его ноги отрываются от песка и плывут по воздуху. Когда я собираюсь вмешаться, Арджун останавливает меня одним лишь взглядом. – Ты знаешь не хуже остальных, сынок Рийи, как… грустно мне видеть тебя в компании пиявки. – Она зажимает челюсть Арджуна между большим и указательным пальцами, ставя его на землю. – И кровопийце вроде него нечего делать в Сильван Уайль.

Арджун сглатывает, его горло сжимается, точно в нем застрял ком. И снова я поражаюсь своему эгоизму. Он подверг себя огромной опасности, приведя меня сюда, предупредив, что так и будет. И я ни разу не подумал, чего этот поступок будет ему стоить. Я думал лишь о том, чего хотел я. Хотел победы любой ценой.

Если так выглядит лучшая версия меня, то каким человеком я был прежде?

Я делаю еще один шаг вперед, втягивая клыки. Четверо солдат в мантиях встают между мной и Арджуном, кончики их копий целятся мне в грудь.

– Я все могу объяснить, – начинаю я, – если вы позволите…

– Бастьян, – Арджун сердито смотрит на меня, – хоть раз в жизни прикуси язык. – Затем он скромно улыбается женщине в белом. – Моя госпожа, – говорит он, – мы здесь лишь потому, что мой коллега желает отправиться к границам Сильван Вальд через земли Сильван Уайль. Как вы прекрасно знаете, в смертной реальности не существует порталов, ведущих напрямую в Сильван Вальд, которыми кровопийцы могут воспользоваться самостоятельно. Я решил привести его сюда, надеясь на ваше безграничное милосердие. – Он кланяется женщине. – Мы покорно просим вашего позволения пересечь границу Сильван Уайль, чтобы добраться до пункта назначения, до Зимней пустоши Сильван Вальд.

Тонкие брови женщины ползут на лоб от удивления, а черные, как оникс, глаза становятся шире. Она начинает смеяться. Звук ее смеха напоминает мне какую-то знакомую мелодию.

Это мелодия будоражит все мое естество.

Мне и правда знаком этот смех. Смех, который я так часто слышал в своих снах, будучи еще человеком. Смех, который мечтал услышать, даже когда был при смерти. Я делаю еще полшага к ней, забывая об оружии, наставленном на меня. Мои глаза изучают женщину в белом, чей возраст невозможно угадать. Она замечает, что я ее разглядываю, слегка поворачивает голову и одаривает меня многозначительным взглядом.

И в этот момент я осознаю правду. Я забываю все слова, которые собирался произнести.

Она правительница Сильван Уайль. Она же мать Селины Руссо.

Селина – этириал. Дочь фейри королевских кровей.

Улыбка женщины становится еще шире.

– Меня зовут леди Силла, я правительница Сильван Уайль, – говорит она мне, – и ты вошел в мои земли, а значит, ты теперь в моей власти. Если я пожелаю, чтобы ты отрезал себе нос и преподнес его мне в качестве подарка, ты так и сделаешь, не задавая лишних вопросов. И если ты желаешь беспрепятственно пересечь мои границы, за это придется заплатить.

– Назовите вашу цену, моя госпожа. – Арджун снова низко кланяется, и я слышу, как кровь бежит в его венах. – И не сомневайтесь, наши носы будут вашими, только скажите. Однако хочу заметить, нос моего коллеги куда более элегантный. Гордый, как у орла. Явно лучше моего.

Одна из стражниц начинает кашлять, пытаясь скрыть смех. Леди Силла косится на нее.

Я делаю, как велел Арджун, и продолжаю молчать. Единственным чистокровным фейри, которого я встречал прежде, был Ифан, когда-то тоже служивший при Летнем дворе Сильван Уайль – до того, как был изгнан за то, что влюбился в вампира. Именно благодаря Ифану я знаю, что нельзя заключать сделки ни с одним существом из Другого мира, если условия не оговорены наперед.

Разве такой этириал, как Арджун, не знает подобных нюансов? Где же изворотливый юрист, с которым я знаком уже целый год? Тот, который мастерски заключал выгодные сделки как с магическими, так и с немагическими существами? Меня снова раздирают сомнения.

Неужели Арджун собирается меня предать?

Беспокойство поселяется у меня под кожей. Найджел предал нас меньше трех месяцев назад. А он был членом моей семьи куда дольше, чем Арджун Десай. Что, если и этириал сейчас обернется против меня?

Леди Силла приказывает своим солдатам отступить. Одним плавным движением они в унисон обращают свои копья к небу и отходят.

– Не бойся, Себастьян Сен-Жермен. Я позволю вам пройти через Летние рощи Сильван Уайль и отправиться к Зимней пустоши Сильван Вальд. У меня будет лишь одно условие. Простая просьба, которая не доставит вам много хлопот.

Я почти начинаю смеяться. Меня точно так же обвели вокруг пальца всего пять дней назад, и не кто иной, как дочь этой самой женщины. Девчонка, которую я любил, когда был живым. Девчонка, чей смех постоянно преследовал меня во снах. Той ночью Селина хотела получить от меня ответы, той ночью она меня поцеловала. А теперь у меня есть ответ на вопрос, который, вероятно, не давал ей покоя с самого детства.

Я знаю, кто ее мать. Я знаю, почему чары, наложенные на нее Никодимом, не действуют, как должны, и покидают ее разум.

Селина всегда была частью этого проклятого мира, с самого рождения.

– Приведи девочку ко мне в Сильван Уайль, Себастьян. Она должна прийти по собственной воле. – Черные глаза леди Силлы буравят меня. – Приведи ее сюда и сможешь свободно путешествовать через мои земли. Однако я не смогу уберечь тебя от опасностей, подстерегающих в Сильван Вальд, где царит беззаконие.

Арджун косится на меня, затем снова смотрит на леди Силлу.

– Девочку? – уточняет он. – Какую девочку? Жасмин? Что она натворила на этот раз?

– Так мы заключили сделку? – спрашивает она у меня, совершенно не обращая внимания на Арджуна.

Я поджимаю губы, мысли несутся в голове, точно стрелки часов. Мне хочется спросить, причинит ли правительница Сильван Уайль Селине вред. Однако что-то мне подсказывает, что даже вопрос она воспримет как оскорбление. Но я не могу понять, почему она хочет видеть дочь сейчас, после того, как оставалась в стороне на протяжении стольких лет.

– Я не позволю причинить ей вред, – говорю я.

– Кому, черт побери? – не понимает Арджун.

– Как и я, – говорит леди Силла, на лбу у нее собираются недовольные морщинки. – И ты прекрасно понимаешь почему. Она самое ценное, что у меня есть. – Правительница Сильван Уайль подходит ближе ко мне, проходя мимо возмущающегося Арджуна. – Если ты откажешься, ничего не изменится. В конечном итоге я все равно получу то, чего хочу. Скоро я отправлю других в мир смертных, чтобы ее ко мне привели. Однако я бы предпочла, чтобы это сделал ты, ради ее же благополучия. Тебе она поверит. Тебе она доверится. Ты гарантируешь ее безопасность. Куда бы ты ни отправился, она последует за тобой без вопросов и сомнений. – Улыбка появляется на ее губах. – Как и ты без колебаний последуешь за ней хоть на край света, верно? – Она делает жест пальцами в воздухе, и воздух следует за ее приказом. – И разве всем нам не будет лучше, если сопровождать ее будешь ты, а не члены моей стражи, которых она не знает и которым не доверяет?

Гнев наполняет меня вновь – течет по венам и заполняет горло горьким, как желчь, вкусом. Мне противна ее логика, однако противна не так сильно, как противен себе я сам, ведь это я запустил череду этих событий.

Правительница Сильван Уайль хочет, чтобы я привел сюда ее дочь. Чтобы она пришла по собственной воле. Из двух зол выбирают меньшее.

– Да, – говорю я, презирая дрожь, бегущую по коже. – Я тоже считаю, что так будет лучше.

– Я знала, что ты со мной согласишься, Себастьян, – удовлетворительно кивает леди Силла.

– Чтоб вас всех, о ком вообще речь? – восклицает Арджун. – Какая девочка? О ком мы говорим?

Позади нас начинают подниматься соленые волны, разбиваясь о сияющий песок. Заколдованное море обвивается вокруг наших лодыжек, хватая нас и утягивая за собой. Когда вода доходит нам до пояса, мы уже не можем бороться с магическим потоком.

– Спроси у владельца серебряного зеркала, Арджун Десай, – говорит леди Силла, перекрикивая клокочущие волны, на ее лице застыло выражение довольства. – И скажи ему, что его госпожа передает привет. И надеется, что он скоро придет ее навестить, как и обещал.

Ее слова кружатся в воздухе, словно перо на ветру. Перо, которое опускается мне на грудь, как наковальня, и давит на меня изнутри и снаружи.

«Как и обещал». – Владелец серебряного зеркала дал обещание правительнице Сильван Уайль.

До того как я успеваю заговорить, нас с Арджуном накрывает волна и тут же выбрасывает обратно сквозь тот же самый фонтан, выплевывая на горячий песок богатой улочки на окраине Джайпура.

Я сижу на земле, вода стекает по моей одежде, но мои мысли по-прежнему скачут.

Вовсе не предательства Арджуна мне следовало опасаться.

А Джея.

Селина

Селина покосилась на Майкла, шагая с ним бок о бок по Джексон-сквер. Солнце только недавно зашло. Селине всегда сложно было разговаривать о потерях, это ведь все равно что вскрывать рану, которая отказывается заживать. Она пыталась найти подходящие слова, чтобы выразить соболезнования, а потом решила, что все-таки лучше сказать, как велит сердце.

– Я могу чем-нибудь помочь вашей семье? – спросила у Майкла Селина. – Может, что-то поможет справиться с горем утраты, хотя бы немного?

Майкл покачал головой.

– Хотелось бы, чтобы так и было. Смерть Антонио застала нас врасплох, как взбешенный баран, который внезапно крушит все вокруг. – Он сделал вдох и сложил руки у себя за спиной. – Я не видел бабулю такой расстроенной со времен смерти отца Луки, моего дяди, который умер десять лет назад.

– Уверена, все пребывают в состоянии шока. Сколько лет было твоему кузену Антонио?

– Двадцать четыре года.

– Какой молодой, – заметила Селина.

Кислая улыбка появилась на лице Майкла.

– Я говорил тебе, что он сражался в одной из последних битв на войне?

– Нет, не говорил.

Майкл кивнул.

– В тот самый день, когда армия Ли сдалась при Аппоматтоксе[105] семь лет назад. Битва за Форт Блейкли неподалеку от залива Мобил. Антонио было всего семнадцать, однако вопреки просьбам родителей он отправился воевать против мятежников.

– Судя по всему, он был смелым человеком.

– Это так. – Майкл задумчиво улыбнулся, вспоминая свое прошлое. – А еще шумным, дерзким и вредным. Они с Лукой отлично ладили в детстве.

Размеренным шагом они продолжили путь по выложенной брусчаткой дороге. Они глядели, как пальмовые ветки качаются на теплом апрельском ветру, вдыхали аромат приближающегося дождя – аромат металла и земли.

– Вам удалось найти того, кто виновен в его смерти? – Селина прикусила изнутри щеку, колеблясь. – Нашли хоть какие-то зацепки, которые могут помочь найти преступника?

– Нет, мы пока его не нашли. – Что-то темное мелькнуло в ледяных глазах Майкла. – Но обязательно найдем.

– Сочувствую, Майкл.

– Спасибо, Селина.

Она подождала еще секунду, прежде чем сказать:

– Я спросила про твою семью, но… может, я могу сделать что-нибудь для тебя?

Он посмотрел на нее искоса, замялся, а затем потянулся к ее руке.

– Достаточно того, что ты здесь, рядом со мной. Антонио был ближе к Луке по возрасту и опыту. По этой причине я не так уж много с ним общался, однако чувствую родственную связь с ним, потому что он работал в полицейском участке на Батон-Руж. Помню, как впервые сказал Антонио, что хочу стать детективом. Он написал письмо в полицейскую академию, расхваливая меня, и был рядом, когда я получил звание. – Печаль исказила лицо Майкла.

Селина сжала его руку крепче.

– Если тебе что-нибудь понадобится, – сказала она, – не раздумывай, дай мне знать. Даже если это только на время облегчит твое горе. Грусть порой бывает невыносимо тяжелой.

– Я не грущу. Я злюсь.

Селина кивнула. Пальцы Майкла переплелись с ее собственными, когда он придвинулся еще ближе. На мгновение Селина засомневалась, но потом все же обхватила его руку своими ладонями.

Пришло время принять решение.

И хотя Селине было больно признавать это, Пиппа во многом права. Майкл Гримальди отличный человек, который определенно питает к ней нежные чувства. Было бы глупостью со стороны Селины игнорировать подобный факт. И Пиппа сказала, что любовь такой же выбор, как и многое другое в жизни. Мудрая молодая девушка выбрала бы любовь такого джентльмена, как Майкл Гримальди.

Однако Селина не могла отделаться от воспоминаний о том поцелуе с Бастьяном. Дни и ночи напролет она честно пыталась забыть. Пыталась игнорировать то, как дрожали ее руки, игнорировать тепло, что согревало ей грудь, прикосновение его губ к ее коже.

Волна эмоций захлестывала Селину последние пять дней. Она злилась на всех, кто ей врал. Сходила с ума, не понимая, почему никто не хочет помочь ей вернуть память.

Селину снедала чудовищная тоска.

Она столько всего потеряла. Больше, чем могла припомнить за раз. Два дня назад она раздумывала о том, чтобы нарушить обещание, данное Бастьяну, – даже оделась, нацепив пальто и сапоги, собираясь снова заявиться в ресторан «Жак», чтобы потребовать… что-нибудь от него. Что угодно, лишь бы не это ледяное расстояние между ними.

К счастью, Селина пришла в себя до того, как успела выйти из квартиры. Ей необходимо забыть Себастьяна Сен-Жермена. Он дал ей понять четко и ясно, что не хочет иметь с ней дел. И она потеряет достоинство, если станет умолять мужчину уделить ей время, уж тем более мужчину вроде Бастьяна.

Бастьян из тех молодых людей, что заботятся только о себе. Да, это правда, он испытывал чувство вины, однако недостаточно сильное, чтобы взять ответственность за ту боль, что причинил, или за то, что избирал для себя иной путь. Майкл Гримальди же был надежным и честным. Молодой человек, который заслуживает того, чтобы его любили.

Майкл заслуживает любви Селины.

И не нужно слушать голосок в голове, который Селина никак не могла заставить умолкнуть, который твердил ей, что это не совсем правильно.

Майкл и Селина продолжили прогулку, пройдя мимо черной ограды из кованого железа и зайдя на тропинку, ведущую к собору Сен-Луис. За последние несколько месяцев Джексон-сквер стал одним из самых любимых мест Селины в Новом Орлеане. Странно, но ей совсем не нравилось строение в центре: церковь с тремя шпилями и часами на центральной башне. В последний раз, когда она посещала здесь службу, у нее закружилась голова, и необычное, беспокойное ощущение наполнило ее изнутри. Пиппа тогда тут же вывела ее на улицу, сказав, что впредь они могут ходить на службу в другую церковь.

– Жестокость столько всего отняла у нас обоих, – задумчиво сказала Майклу Селина.

– Хотелось бы мне защитить тебя от всех невзгод.

– Все постоянно твердят, как мне повезло, что я почти ничего не помню. – Она скривила рот. – Ее губы скосились на одну сторону. – Порой мне хочется согласиться.

– Только порой? – Беспокойство исказило черты Майкла. – Значит, бывают времена, когда тебе хочется все вспомнить, несмотря на то что это бы означало пережить те ужасы вновь?

Селина подумывала сказать ему, как она презирала окружающих за то, что те вечно пытаются оградить ее от правды, пусть даже это и жуткая правда. Но она не была уверена, что Майкл ее поймет. Он не казался ей человеком, который может увидеть красоту в чем-то темном и мрачном, как умела видеть ее Селина. Он скорее казался человеком, который всегда тянется к свету.

– Мне кажется, что я очень много всего упускаю, что мне недостает части самой себя, – сказала она вместо этого. – Из-за этого я чувствую себя… разбитой. Как будто никогда больше не стану целой, сколько бы ни пыталась.

Майкл перестал шагать, повернулся к ней и взял обе ее ладони в свои. Медленно и осторожно он поднес их к своим губам и оставил на ее коже нежный поцелуй.

– Ты не разбита, Селина. Совсем нет. – Он сделал паузу. – И если для тебя так важно все вспомнить, быть может, нам следует поговорить с кем-нибудь об этом.

– С другим врачом?

– Я все разузнаю. – Уверенность появилась на лице Майкла, как будто он точно знал, с кем следует поговорить.

И хотя Селина сомневалась, что это что-то изменит, его уверенность немного ее успокоила. Майкл успокаивал ее с того самого дня, как она очнулась в больнице два месяца назад. Ее страхи по-прежнему с ней, как и всегда, однако, когда Майкл был рядом, она, по крайней мере, не чувствовала себя потерянной.

Отчасти Селине хотелось бежать сломя голову от подобных сантиментов. Она ведь не всегда была такой. Ей ведь не всегда нужен был кто-то поблизости, чтобы чувствовать себя в безопасности. Потеряв мать в раннем возрасте, Селина научилась ценить независимость. Теперь же она горевала о ее утрате.

– Хотелось бы мне, чтобы мы оба знали ответы на все вопросы, – пробормотала Селина, глядя на их сомкнутые руки. – Хотелось бы мне узнать правду о том, что случилось с твоим кузеном.

– А мне хотелось бы, чтобы то, что с тобой произошло, не происходило бы, – сказал Майкл. – Хотел бы я изменить прошлое.

Когда Селина подняла глаза, то поняла, что он наблюдает за ней с каким-то новым теплом во взгляде. Он вел себя так осторожно последние несколько недель. Майкл не напирал на нее, не вынуждал ответить взаимностью на его очевидные чувства и не заставлял Селину чувствовать себя не в своей тарелке.

Однако сегодня вечером что-то изменилось. Селина видела это по его взгляду. В его глазах появилась искра, которой раньше не было.

Не сводя с нее глаз, Майкл наклонился вперед.

– Надеюсь, я всегда смогу быть рядом, чтобы защищать тебя. Если… ты мне позволишь.

Селина сглотнула. Любая юная девушка была бы вне себя от радости, если бы Майкл Гримальди сражался за ее внимание. Если любовь и впрямь была выбором, может, Селина могла бы выбрать любовь к нему, как Пиппа выбрала любовь к Фобосу.

Может, ей стоит оставить свои волшебные сказки там, где они были всегда, – в книгах.

Майкл прикоснулся губами к ее лбу. Затем к кончику ее носа. Затем (джентльмен, как и всегда) он с подчеркнутой медлительностью придвинулся еще ближе к Селине, давая ей возможность остановить его, запретить ему делать то, что, она знала, он мечтает уже давно.

Она не сказала ему нет. У нее не было причин говорить ему нет.

Майкл поцеловал ее, закрыв глаза. Его губы оказались мягкими. Теплыми. Нежными. Селина потянулась к нему. Она ждала, когда ее глаза тоже сомкнутся. Но они не сомкнулись. Ее мозг продолжал работать, даже когда Майкл обнял ее, заключив в свои объятия.

Этот поцелуй казался слишком долгим.

В мыслях Селины появилась непрошеная картинка. Другого поцелуя. Того, когда время будто бы остановилось лишь для того, чтобы понестись вперед быстрее, чем прежде. Когда один-единственный поцелуй казался ей одновременно секундой и целой жизнью. Вечностью и мгновением.

Она заставила себя зажмурить глаза как раз в тот момент, когда Майкл отстранился. Он оставил напоследок еще одни легкий поцелуй на ее губах и сделал шаг назад. Селина ему улыбнулась, хотя в голове у нее царил хаос.

Как будто пустота в ее памяти отражалась, как в зеркале, в ее сердце.

Бастьян

Обычно по вечерам я вонзаю клыки в горло своей жертвы, и тогда ничего больше не имеет значения. Тогда ненадолго мне кажется, будто остальной мир погрузился в забвение. Я больше не создание ночи, отчаянно желающее вернуть себе утерянную человечность. Больше нет никакого Братства. Нет Найджела.

Нет Джея.

Однако сегодня не обычный вечер. Наши планы, составленные и готовые к воплощению после встречи с правительницей Сильван Уайль два дня назад, далеки от того, чтобы называться обычными. Наша ловушка готова. Цель – один из нас.

Тут не будет приятной победы.

Я делаю новый глоток, и мысли моей жертвы заполняют мой разум, как стопка фотографий, оживающая при быстром пролистывании. Как я и подозревал, этот мужчина жил постыдной жизнью. Я выбрал его именно по этой причине, заметив вчера после заката. Я следил за ним несколько часов, желая узнать, сможет ли он оправдать себя в моих глазах.

Чем быстрее его воспоминания кружатся в моих мыслях, тем больше во мне уверенности, что я сделал правильный выбор.

Годами моя жертва подводила мальчишек-сирот и бездомных детей к ужасной судьбе. Моряки на причалах называют это «шанхайство». Он предлагал своим жертвам еду и напитки с опиумом, ждал, пока те погрузятся в наркотический сон. Когда же мальчишки просыпались, то оказывались в открытом море. Их вынуждали работать на кораблях и драить палубы до полного истощения, а он тем временем получал деньги за их тяжелый труд.

Многие утверждают, что это просто еще одна форма рабства. Не возьмусь судить. Несмотря на цвет кожи, мне всегда сопутствовала удача. Рассказы Кассамира (которого тридцать лет назад забрали у родителей и продали на другую плантацию далеко от Нового Орлеана) едва ли передают всю боль его утраты.

Кассамир больше не видел своих родителей, даже когда закончилась война.

Я размышляю обо всем этом, пока пью все больше и больше, придерживая свою жертву за плечи. Думаю о тех мальчишках и девчонках, которые, скорее всего, тоже никогда не вернутся домой и не увидят своих родных. Неважно, что кто-то из них был сиротой. Каждый ребенок заслуживает места, где будет чувствовать себя в безопасности.

Чем больше я пью, тем более размытыми становятся воспоминания мужчины. Они темнеют и блекнут, словно внезапно на них упала тень. Пока я наблюдаю, как проходит порочная жизнь этого человека, моя хватка становится все свирепее. Мои руки тянутся от его плеч к голове. Я чувствую, как его пульс замедляется.

– Бастьян, – раздается голос Буна за моей спиной, в нем звучит предостережение. – Он умирает.

Я игнорирую его слова и продолжаю пить. Руки мужчины, которые несколько последних минут безвольно болтались по бокам, начинают трястись. Он пытается меня ударить, но я тону – тону в жестокостях, которые он совершал. Тону в его спасении.

– Себастьян, – предупреждение теперь принадлежит Джею, который подскакивает ко мне и хватает меня за предплечье. – Уже достаточно. – Его пальцы впиваются мне в руку.

Я убираю клыки от шеи мужчины. А потом, в тот самый момент, когда Джей ослабляет хватку, я отдергиваю руку и сворачиваю своей жертве шею.

Кровь течет по моему подбородку. Я встречаю взгляд Джея. Мое выражение лица такое же, как у него. Я выгляжу смертоносно. Демон. Белки глаз пропали. Кончики ушей заострились. Клыки испачканы кровью и блестят.

Темная часть меня – бездушная часть меня – наслаждается этим мгновением.

Не говоря ни слова, Джей делает жест, призывая следовать за ним. Я тащу тело своей жертвы по крышам города, пока мы не доходим до кладбища бедняков, я оставляю его в пустом мавзолее, где его тело будет много месяцев иссыхать под палящим луизианским солнцем.

Уровень грунтовых вод в городе очень высокий. Слишком высокий, чтобы хоронить мертвых в земле. Этот урок усвоили еще первые колонисты, когда гробы с мертвыми начало вымывать из-под земли во время крупных гроз и ливней, и гниющие трупы наполняли улицы. Когда католическая церковь установила свою власть над Новым Орлеаном, они поняли, что нужно что-то делать. Святой Престол запрещает сжигание мертвых. Однако они дали особое разрешение нашему городу-полумесяцу. Гробы с мертвыми размещают в кирпичных мавзолеях над землей. В тропической жаре и летнем зное подобные покои превращаются в настоящие печи. В течение года тела медленно ссыхаются и в буквальном смысле сгорают, пока не остается ничего, кроме пепла. Через год и один день кирпичи вокруг входа убирают, и пепел бывших обитателей хоронят за caveau[106] склепа. И таким образом много поколений одной семьи могут быть похоронены в одном месте.

Не найти места лучше, чтобы спрятать тело жертвы.

Нет места лучше, чтобы устроить ловушку.

* * *

– До сих пор не понимаю, чем тебе так нравится это место, – говорю я Буну.

Он, Джей и я стоим бок о бок в переулке у самого известного публичного дома в Новом Орлеане. Его фасад выглядит довольно простым. Без всяких украшений и лепнины. Даже внешние стены выкрашены в непримечательный и скучный серый оттенок. Здание выглядит странно среди остальных – светло-розовых, ярко-зеленых и бледно-голубых.

Джей хмурится, когда Бун стучит в дверь, отбивая определенный ритм костяшками пальцев.

– Я не собираюсь сопровождать тебя в заведениях подобного рода, – ворчит он.

– Вечный монах, – подшучивает над ним Бун задорным тоном.

Он хорошо играет свою роль. Я и не ожидал от него меньшего. Именно поэтому его и выбрали.

– И не понимаю, с чего бы мне захотелось платить за внимание женщины, – продолжает Джей.

– Но разве не именно так все всегда и происходит? – Бун выгибает брови. – Мальчику нужна жена. Его мама и папа хотят, чтобы женитьба принесла семье еще больше богатств и почета. Поэтому они находят ему девочку с хорошим приданым или родословной. – Он щелкает пальцами. – Или ты против, только когда женщина диктует условия?

– Если ты скажешь, что веришь в то, что у каждой женщины в этом заведении есть право голоса, когда дело касается их работы, я сожру свою шляпу, – встреваю в разговор я. – Выбор, сделанный под дулом пистолета, все равно что отсутствие выбора.

– Быть может, ты прав, – соглашается Бун и широко ухмыляется, но не показывает зубов. – Но не дай мне бог лишить их денег, заработанных честным трудом. – Он подмигивает. – Составьте мне компанию за стаканчиком чего-нибудь покрепче, джентльмены. Обещаю вести себя хорошо… по крайней мере первый час.

Лицо Джея становится еще более хмурым. Я сейчас благодарен Буну больше, чем можно описать словами. У него как будто есть сценарий, неписаный свод правил о том, как справиться с кем-то вроде Шина Джейяка. С кем-то, кто может учуять засаду на расстоянии нескольких километров.

Ничего не поделать. Подобные интриги – необходимость. Нам нужно застать Джея врасплох, пока мы в городе. Пока мы далеко от знакомых стен ресторана «Жак» и его убежища в окутанной защитными чарами квартирке.

– Нет. Как и всегда, я не хочу принимать участие в твоих полуночных пиршествах. – Джей смотрит на меня. – Если ты желаешь задержаться здесь вместе с Буном, я не стану возражать.

Я качаю головой, придавая своему лицу бесстрастное выражение.

– Я уже отнял чужую жизнь, несмотря на все попытки стать лучше в последнее время. Мне на сегодня достаточно приключений. – Я касаюсь края своей шляпы, кивая Буну. – Передавай привет дамам, Казанова.

– Непременно передам, – кивает в ответ Бун, лукаво подмигивая.

Как и запланировано, мы с Джеем уходим вдвоем.

Мы идем вдоль улицы Рампарт в сторону набережной, откуда одинаково близко до ресторана «Жак» и до квартиры, в которой Джей живет вместе с Арджуном. Когда мы приближаемся к повороту на улицу Руаяль, я замираю, точно внезапно что-то вспомнил.

Джей замирает рядом, вопросительно косясь на меня.

– Черт побери, – ворчу я.

Он ждет, что я начну объяснять, поначалу не реагируя. Типичное поведение Джея.

Я вздыхаю.

– Это тебя не касается. Не хочу нагружать тебя своими проблемами, – говорю я. Джей, как человек, очень простой, но, как вампир, очень сложный. Его любопытство непременно одержит над ним верх.

Большинство сражений можно выиграть или проиграть еще до того, как начнется битва.

– Что не так? – спрашивает наконец он.

– Ничего важного. – Я делаю шаг, точно собираюсь продолжить шагать в том же направлении, в каком мы шли до этого. – Завтра разберусь со всеми делами, если еще будет время, конечно.

Джей остается на месте.

– Себастьян.

Я разворачиваюсь к нему:

– Никодим хотел, чтобы я проверил груз, солодовый ячмень, который должны отправить на винокуренный завод в Кентукки. Я обещал, что принесу ему документы, подтверждающие доставку, до восхода. – Я пожимаю плечами. – Могу заняться этим позже, как раз перед рассветом.

– Тебе небезопасно расхаживать в этом городе в одиночку. По крайней мере пока Братство прочесывает переулки.

Я усмехаюсь.

– Сомневаюсь, что наши мохнатые приятели поджидают, когда я выйду на вечернюю прогулку у складов с сахаром. Не переживай на мой счет. Я могу взять с собой Одетту. Ты же знаешь, как она любит наблюдать за восходом солнца.

– Мне совсем не сложно. – Когда Джей поворачивает в сторону, где расположены склады, я задумчиво вздыхаю, а потом следую за ним.

Шах и мат.

Пройдя четыре квартала, мы подходим к длинному деревянному зданию, в котором хранится много видов дорогого сахара и мелассы, их отправляют по реке Миссисипи в центральные районы.

– Какое место? – спрашивает Джей.

Я засовываю руки в карманы брюк.

– Сорок семь.

Мы проходим по двору и останавливаемся у раздвигающихся деревянных дверей, похожих на те, которыми закрывают большие амбары. Где-то вдалеке мяукает кошка, когда я распахиваю одну из дверей.

Джей не заходит. Он замирает на пороге, черные волосы падают ему на лицо.

Хотя я прекрасно понимаю, почему он не спешит внутрь, я делаю вид, что растерялся.

– Джей? – окликаю его я.

– Никто не охраняет склады.

Злорадный смех раздается из-за мешков с сахаром.

– Ты лучший среди нас не без причины, – говорит Мэделин, выходя из тени.

Я не случайно попросил именно Мэделин устроить засаду. Рядом с ней Джей теряет бдительность, так происходит уже не первый десяток лет. Какое бы прошлое их ни связывало, Джей всегда начинает ставить под сомнение свое настоящее, когда она рядом.

А сомнения – лучший инструмент хищника.

– Что ты здесь делаешь? – встревоженно уточняет Джей, мышцы на его шее напрягаются, когда он начинает догадываться о том, что происходит.

– Пришло время нам поговорить, Джейяк, – спокойно говорит Мэделин в ответ.

Он разворачивается на месте. Однако ловушка уже пришла в движение.

Прежде чем Джей успевает сбежать, Арджун хватает его за запястье, заставляя нашего наемного убийцу застыть на месте.

Все происходит точно как мы запланировали.

Джей

В тот самый момент, когда Арджун притронулся к запястью Джея, Джей понял, что все потеряно.

В последний раз его умудрились обхитрить подобным образом еще давным-давно, в провинции Хунань, когда колдун Мо Гвай пытал его на протяжении целого месяца в пещере глубоко под землей. Джей будет носить шрамы того испытания всю оставшуюся бессмертную жизнь. В какой-то степени он даже был благодарен за эти шрамы. Они служили ему вечным напоминанием о его величайшей ошибке.

Время, проведенное в пещере, стало для Джея началом конца. Это были самые темные ночи на его памяти. Время, когда мысли о мести захватили его целиком, он был как уголек, вспыхивающий в пламени. И только когда дым рассеялся, Джей осознал всю тяжесть своей ошибки. Узнал истинную цену расплаты.

Чтобы получить шанс отомстить, Джей заключил сделку с правительницей Сильван Уайль. Тогда ему было плевать на последствия. Важен был лишь результат. А теперь эти последствия пришли к нему с высоко поднятыми головами.

Подходящий конец истории, начатой так много лет назад.

Джей смотрел на свою приобретенную семью. На семью, которую в какой-то момент начал ценить даже больше, чем собственную жизнь. Несмотря на то что прикосновение Арджуна парализовало Джея, и он замер на том месте, где стоял, он по-прежнему находится в полном сознании. Он все видел и слышал, и чувствовал, его рецепторы оставались острыми, как у любого вампира. Смертные обычно теряли сознание, если Арджун применял свой дар. Учитывая обстоятельства, Джей бы тоже предпочел сейчас оказаться в отключке.

Нет. Он заслуживал их гнев. Их боль от разбитых сердец. Их кару.

– Скорее, – говорит Арджун, его глаза широко распахнуты, а челюсти сжаты в напряжении от тревоги. – Джей силен. Он не останется неподвижным надолго. И я бы предпочел быть в другом месте, когда он освободится.

Отчаяние душило Джея, точно подступившая к горлу желчь. Его братья и сестры уверены, что как только магия, сдерживающая его, развеется, он захочет им отомстить. И не зря они так думают. Эмоции делают даже лучших воинов слабыми. Делают их слепыми, неспособными видеть дальше ослепляющей стены своих страстей и желаний.

Джей знал об этом больше многих. Жажда мести однажды ослепила его настолько, что он не замечал ничего, кроме нее. Даже после того как он отомстил Мо Гваю, даже после того как услышал сладкий предсмертный крик врага, победа не принесла Джею особого удовлетворения. Умиротворение, за которым так долго гнался Джей, оказалось лишь иллюзией, исчезнувшей вместе с его жестокой целью.

Мэделин показалась в поле зрения Джея, ее серьезные карие глаза сердито глядели на него. Джею в этот момент ничего не хотелось так сильно, как отвернуться от нее. Ему было горько смотреть на нее. Нет, он не хочет на нее смотреть. Боль в его груди казалась слишком сильной, точно на него обрушился вес нескольких миров.

Еще сто лет назад Джей отдал бы все, чтобы увидеть свет ее глаз, увидеть, как улыбка озаряет черты Мэделин, точно солнце озаряет небосвод. Поэтому Джей уставился на нее сурово, мысленно приказывая ей отвернуться. Но Мэделин есть Мэделин. Она никогда не станет делать то, чего он хочет. Только то, что ему нужно.

Бастьян подошел к ней, его лицо выглядело совершенно бесстрастным.

– Ты и правда думал, мы не узнаем о том, что ты играешь в одной команде с правительницей Сильван Уайль? – Голос Бастьяна звучал как лед, сходящий с горных вершин гор. – Ты думал, мы не узнаем о твоем двуличии? Полагаю, мне не следует удивляться подобным предательствам, особенно после того, что сделал Найджел.

– Ты ответишь за это, Шин Джейяк. – Мэделин с трудом выплевывала слова, ее нижняя губа дрожала. Как непохоже на нее. – Comment as-tu pu faire cela?

«Как ты мог так поступить?»

Годами Джей лелеял надежду, что Мэделин сможет его понять. В конце концов, ведь она пожертвовала когда-то всем, что у нее было, ради своей сестры Гортензии, которая умерла бы от болезни, если бы Никодим не согласился обратить и ее тоже. Ради своей вампирской семьи Мэделин отказалась от своих чувств к Джею. Никодим не хотел, чтобы его лучший наемный убийца был уязвим из-за каких-то земных привязанностей.

Поэтому Мэделин отказалась от своих чувств и от своей любви. А Джей не стал возражать. Ему следовало бороться за нее! Следовало возразить тогда Никодиму. Но жажда мести поглотила его настолько, что даже Мэделин в тот момент перестала иметь для него значение. Когда же он осознал свою ошибку, было уже слишком поздно.

Джей ощутил, что снова чувствует пальцы рук и ног, однако не пошевелился. Пока не пошевелился.

Его братья и сестры не единственные, кто способен устроить засаду.

Арджун стоял за его спиной, готовый парализовать Джея снова, если тот попытается атаковать. Они ожидали, что Джей нападет так же резко, как делал обычно. Даже сам Джей готов был признать, что это его лучший шанс на побег. Удар, быстрый, сильный и точный. Если он ранит одного из них так, чтобы это посеяло панику, то у него будет достаточно времени, чтобы сбежать во мрак ночи и вернуться к зеркалу в своей квартире. Оттуда он сможет отправиться к леди Силле и сообщить ей обо всех произошедших событиях.

Рациональная сторона Джея понимала, что это лучший план из всех возможных. На самом-то деле он уже даже выбрал, кого ранит. Не так сильно, чтобы причинить смертельный вред, но достаточно, чтобы получить нужную реакцию. Ему нужен небольшой хаос.

Однако Джей не мог этого сделать. Он не станет нападать на одного из них. Вместо этого он просто кинется прочь. Исчезнет в ночном тумане. Он делал подобное прежде. Сможет сделать и снова. Джей не простит себе, если причинит боль члену своей семьи.

Все решится за одно мгновение. Нет, меньше, чем за мгновение.

Как только чувствительность вернулась к коленям Джея, он метнулся во тьму сахарного склада и скрылся в тени, съежившись в углу, надеясь занять как можно меньше места во мраке. Разгневанные возгласы раздались ему вслед. Воздух вокруг него наполнял аромат сахара, и сладкая пыль вилась в полумраке, в слабом лунном свете, просачивающемся сквозь щели между деревянными досками крыши и стен.

Джей сделал единственный вдох, пересчитывая запахи вокруг него. Он использовал свой натренированный слух, чтобы отследить даже самый незначительный шорох, он следил за своими братьями и сестрами, словно они были его новыми жертвами. Больше всего теперь приходилось опасаться Бастьяна. Он молод. Силен. Непредсказуем. Джей еще не забыл, как Бастьян чуть не расколол Буну череп, точно тот был не тверже яйца, в ночь, когда впервые проснулся в обличье вампира.

Как только Джей изучил все звуки и запахи вокруг себя, он юркнул в нишу, а потом бросился к потолку, надеясь забраться повыше. Схватившись за торчащую наверху балку, чувствуя, как занозы вонзаются в кожу, он увидел разворачивающуюся внизу сцену.

– Джей, – раздался голос Бастьяна.

Одно-единственное слово разнеслось эхом по всему складу.

Бастьян продолжал:

– Не надо с нами бороться.

Темные фигуры замелькали между мешками с сахаром, из-за чего еще больше сладкой пыли поднялось в ночной воздух. Джей не ответил. Не пошевелился. Он терпеливо ждал, когда путь станет свободным и он сможет сбежать. Он лишь рассматривал потолок, ища пути к отступлению.

– Я лишь желаю узнать, что леди Силла хочет от Селины, – сказал Бастьян. – Пожалуйста, брат. Помоги мне.

У Джея свело от напряжения руки. Должно быть, госпожа Силла рассказала о предательстве Джея. Должно быть, она призналась, что Селина ее дочь. Джей понятия не имел, зачем она так поступила. Очевидно, что его братья и сестры знают, что он служил правительнице Сильван Уайль. Однако знают ли они, на каких условиях он поступил к ней на службу? Сказала ли она им, что Джей заключил с ней сделку для того, чтобы узнать, где скрывается Мо Гвай?

Джей ждал, слушал, и каждая мышца в его теле была напряжена.

Он стольким пожертвовал в своей жизни. Однако немало и получил взамен. Быть может, достаточно? Теперь пришло время сдаться и принять свою судьбу. Он ведь знал, что рано или поздно этот день настанет.

Какое-то движение привлекло внимание Джея на периферии его зрения.

– Он под потолком, – сказала остальным Мэделин. – Будь я на его месте, я бы забралась именно туда. – Она вышла в пятно бледного лунного света. – Я бы забралась в угол. Желательно в самый темный.

У Джея начали удлиняться клыки. Она знала его слишком хорошо.

Двое вампиров и один этириал собрались вокруг Джея и начали зажимать его в кольцо.

Вариантов побега оставалось все меньше с каждой секундой. И несмотря на то, что Джею противна была сама мысль о том, чтобы причинить боль одному из членов его семьи, он не мог позволить им его поймать. Конечно, он сомневался, что они станут прибегать к такой низменной вещи, как пытки, чтобы осуществить возмездие. Однако Никодим не побрезгует этим способом.

А Джей поклялся еще много лет назад, что никогда больше не позволит себя пытать.

Он заметил Арджуна, когда фейри-полукровка подошел ближе. Нечестно, конечно, что смертный отец Арджуна наделил его одним большим недостатком. Арджун был не так силен, как остальные. И не так быстр. Но, в конце концов, именно полукровка обладал даром парализовать Джея. Так что лучше устранить подобную угрозу.

Джей остановил себя. «Угрозу». Уже много лет он не использовал это слово даже в мыслях. В своем воображении он тут же вернулся к временам, проведенным в Сильван Уайль, когда пытался обратить на себя внимание леди Силлы. Фейри Летнего королевства всегда была одержима чистокровными семьями. Джей не понаслышке знал, какие муки выпадают на долю тех этириалов, которые живут среди них. Видел, как волшебники насмехаются над полукровками, причиняя им боль ради забавы, делая из подобных истязаний игру. Они смеялись над их неспособностью заживлять раны так же легко и бегать так же быстро, как чистокровные волшебные создания.

Тем не менее Арджун будет тем, на кого Джей нападет первым.

Бесшумно двигаясь, Джей вытащил один из своих маленьких серебряных кинжалов из рукава и начал внимательно следить за Арджуном. Затем выскользнул из тени, двигаясь быстрее молнии.

Вампиры видят мир не так, как смертные люди, в отличие от людей их зрение не замутнено. Вампиры видят каждую деталь так четко и ясно, словно у них была целая вечность, чтобы ее изучить. Сосредоточенный вампир – самое смертоносное создание в природе.

И все равно Джей чуть не проглядел то, что произошло в следующий миг.

Мэделин появилась у него на пути, как обычно предугадав все его планы. Джей сменил было тактику, однако Мэделин уже была здесь, намереваясь обезоружить его. Они сцепились, ее руки сомкнулись у Джея за запястьях. Он попытался вырваться, однако Арджун подскочил к ним, готовый снова парализовать Джея на месте.

Джей извернулся, и нож в его руке повернулся под странным углом. Бастьян закричал, но было уже слишком поздно. Лезвие из чистейшего серебра вошло в тело Мэделин, словно в масло. Время остановилось. Что-то екнуло у Джея в груди – что-то, что молчало на протяжении последней сотни лет.

Должно быть, это звук его разбивающегося сердца.

Мэделин выдернула из себя нож с гримасой боли. Кровь потекла по серебряному лезвию, заливая рукоятку из слоновой кости. Она окропила переднюю часть платья Мэделин перед тем, как рана начала было затягиваться. Но исцеления не произошло, и тогда кровь хлынула из ее груди, темная магия, которая толкала ее по венам много лет, теперь была над ней не властна.

Мэделин одарила Джея слабой улыбкой, и алая струйка потекла у нее изо рта.

А потом Мэделин рухнула в объятия Джея.

Бастьян

Джей сдается без сопротивления. Отдает все свое оружие разом. Он даже не пытается вступить с нами в схватку. И не говорит ни слова в свое оправдание.

Так как Бун самый быстрый из нас всех, именно он несет Мэделин по улицам Vieux Carré, двигаясь и впрямь быстрее звука. Когда Джей, Арджун и я возвращаемся в ресторан «Жак», на втором этаже царит хаос.

В тот самый момент, когда Гортензия видит Джея, она бросается на него.

– Fils de pute[107], – кричит она, пытаясь расцарапать Джею лицо, оставляя полосы на его коже. – Я вырву твое мертвое сердце и скормлю свиньям! Я приготовлю из тебя обед, – визжит она. – Выпью твою кровь до последней капли, пока ты не упадешь, как ссохшийся кожаный мешок, к моим ногам. – Требуются силы трех вампиров, чтобы остановить ее попытки в самом деле разорвать Джея на части. Джей по-прежнему даже не пытается защититься.

Я напрягаюсь, готовясь к испытаниям, которые ждут впереди. Несмотря на все мои предосторожности, теперь не может быть сомнений в том, что Никодим узнает о событиях этой ночи. В течение последних двух дней я старался скрыть предательство Джея от своего дяди. Именно поэтому я решил устроить для Джея ловушку как можно дальше от ресторана. Наш создатель не станет тратить время на то, чтобы задавать вопросы. Уничтожь или будешь уничтоженным – так он поступил с Найджелом.

И все равно, несмотря на то, что сделал Джей, я чувствую, что я по-прежнему его должник.

Раз уж Никодим в любом случае узнает правду, мы вызываем на помощь Ифана. Фейри-воин прибывает вскоре после нас, неся с собой маленький кожаный чемоданчик. Фейри в Летнем королевстве нельзя поразить серебром, как жителей Зимнего королевства в Сильван Вальд; зато они уязвимы перед железом. Будучи солдатом в Сильван Уайль Ифан изучил главную слабость своих врагов – он знал, как причинить кровопийцам боль при помощи серебряного оружия и как потом заживить рану, чтобы начать все сначала. Когда Ифана изгнали из Сильван Уайль за то, что он влюбился в вампира, он пришел в поисках убежища к моему дяде. Почти полвека Ифан верно служил Никодиму.

Мэделин лежит навзничь на длинном столе посреди комнаты – на том самом столе, куда положили меня, когда я переживал превращение. Одетта зажимает компрессом рану на ее груди. Кровь все равно течет, собираясь в лужу, стекает по краям столешницы из красного дерева на дорогой ковер.

Ифан открывает свой чемоданчик и подходит, чтобы взглянуть на рану Мэделин.

– Повезло ей, – задумчиво говорит он, откидывая пряди каштановых волос, выбившиеся из его длинной косы.

– Повезло? – рычит Гортензия из угла, в котором мы с Буном продолжаем ее держать.

– Да, вампирша, – сердится Ифан. – Твоей сестре повезло, что лезвие не попало в центр груди. Если серебро повредит грудную кость или им отрежут голову, рану невозможно излечить. – Он вздыхает. – Кинжал прошел буквально в нескольких миллиметрах от кости.

– Откуда ты знаешь, что кинжал прошел мимо? – спрашиваю я.

– Потому что у нее до сих пор идет кровь. Если бы оружие попало в цель, магия в ее венах прекратила бы толкать кровь, и она бы просто высохла. – Говоря все это, Ифан достает припарку из небольшого мешочка, спрятанного в чемоданчике, а также несколько пузырьков со странной зеленой жидкостью.

– Я могу ее вылечить, но за это придется заплатить, – говорит он.

Бун фыркает, хотя по его лицу невозможно прочесть эмоции.

– Ты служишь Никодиму, уайльский солдат, – говорит он. – Делай, как велит его отпрыск.

– Никодим меня не вызывал, – непринужденным тоном возражает Ифан. – И я сомневаюсь, что он вообще в курсе того, что произошло здесь этой ночью, иначе он бы лично давал мне указания, а не ты. – Его улыбка злорадная, точно он наслаждается нашими неудачами. – Я не служу тебе, пиявка. – Он смотрит на меня.

– Я заплачу, сколько скажешь, – говорю я. – Вылечи ее сейчас же.

– В хранилище Сен-Жерменов есть созданный фейри клинок, – говорит Ифан сухо. – Серебро того лезвия смешано с алмазами. Этот клинок создан тысячу лет назад одним из самых талантливых кузнецов в Сильван Уайль. Я хочу этот клинок.

– Он твой.

– Тогда мы заключили сделку. – Ифан кивает.

– Неужели у вашего народа все решается при помощи сделок? – спрашивает Одетта, глядя на свои окровавленные пальцы.

– Ага, – отвечает Арджун. – Все.

Ифан вытаскивает горстку сухих трав из внутреннего кармана чемоданчика и говорит:

– Вам придется ее подержать. – Он обращается к нам. – Ибо лечение будет не очень приятным. – Злорадная улыбка никуда не делась с его губ.

– Если ты причинишь боль моей сестре, – говорит Гортензия – клянусь, я…

Арджун прикасается к ней, парализуя на месте.

Я вздыхаю.

– Бун, пожалуйста, унеси Гортензию на крышу и продержи ее там ближайший час.

* * *

Часом позже кровь перестает хлестать из груди Мэделин, но рана все равно немного кровоточит. Хотя она все еще без сознания, Ифан уверяет нас, что с ней все будет в порядке, как только она поест. Одетта уходит на поиски свежей крови, а мы с Арджуном, Буном и Гортензией с каменными лицами остаемся ждать в темноте, наша одежда перепачкана багряными пятнами.

Джея привязали серебряными цепями к стулу. Он ничего не говорит, однако все понятно по его лицу. Он наблюдает за Мэделин, и в глазах его только боль.

Бун поджимает губы. Он наклоняется и закрывает лицо руками.

– Не могу проходить через это снова, – говорит Бун. – Не могу поверить в еще одно предательство. – Затем он вскакивает на ноги и в один миг приближается к Джею. – Почему ты врал нам все это время? – шепчет он тому. – Я видел в тебе своего брата. Как… как ты мог предать нас подобным образом? – Его голос срывается.

– Я и правда предал вас, – говорит Джей. – Однако я никогда не врал. Все, что я говорил и делал, было правдой. Эта семья… – Он делает паузу. – Вся моя жизнь.

Я внимательно слушаю его. До откровений леди Силлы, я был убежден, что Джей не способен на такого рода обман. Среди нас он был самым честным. Он не уклонялся даже от самой болезненной правды. Однако теперь все, во что я прежде верил, начинает вызывать у меня сомнения.

Найджел предал нас. После стольких лет жизни с нами, в которой был смех и улыбки, ему потребовался всего один момент, чтобы нанести нам удар в спину.

Когда кто-то тебе не безразличен, у этого человека появляется шанс предать тебя и причинить тебе боль.

Я наблюдаю, как Гортензия обнимает свою старшую сестру, нашептывая ей что-то на французском. Непривычно видеть Гортензию, заботящуюся о Мэделин. Обычно все как раз наоборот.

Джей встречает мой взгляд.

– Что вы собираетесь со мной сделать?

На долю секунды я задумываюсь о своем дяде. Никодим бы обошелся с Джеем безжалостно, точно так же, как обошелся с Найджелом. Он бы не дал Джею возможности объяснить свои поступки.

Если бы у меня была возможность принимать решение, стал бы я слушать, что скажет в свое оправдание Найджел?

У меня становится тяжело на сердце, когда я осознаю, что мне было бы плевать. Поступок Найджела отнял у меня все. Если бы тогда кто-то спросил моего мнения, я бы согласился с карой, которую выбрал дядя. Может быть, я даже стал бы тем, кто рвет тело Найджела на куски.

Меня воспитывали с мыслью, что предатель заслуживает умереть как предатель.

Возможно, я бы даже согласился на большую жестокость. Возможно, на пытки. Тут я вспоминаю Ифана и навыки, которыми он обладает. Ранить и лечить в равной степени. Интересно, как часто мой дядя пользуется умениями своего слуги в личных целях. Глядя на Джея и бесчисленные шрамы, покрывающие его лицо и шею, я думаю о том, что это значит.

Это значит, я бы поддержал идею причинить боль тому, кто беззащитен. Я бы наслаждался чужой болью, убеждая себя, что это путь справедливости. Однако я знаю, как должен действовать, вопреки извращенным представлениям о правосудии, которого требует кровь Сен-Жерменов.

Когда кто-то тебе не безразличен, у этого человека появляется шанс предать тебя и причинить тебе боль.

Однако отвечать тем же или нет – это твой выбор.

– Почему ты нас предал? – спрашиваю я. – Расскажи мне все. Обещаю, я выслушаю.

Джей опускает плечи, его длинные волосы падают ему на лицо.

– С чего тебе выслушивать меня? Просто сделай то, что намереваешься сделать, Себастьян.

Мне хочется огрызнуться в ответ, позволить желанию унизить его взять надо мной верх. Но ведь это будет слабостью с моей стороны. Я вспоминаю, скольких сил, должно быть, стоило Селине бороться за мою жизнь, когда никто больше не боролся.

– С того, что я люблю тебя. Ты был мне братом много лет. Я обязан тебя выслушать.

Джей в замешательстве моргает.

– Я был изменником. Почему не поступить со мной так, как велит ваш бог? Око за око. Все боги мира согласились бы, что я этого заслуживаю.

– Да, было бы логично, правда? – говорю я. – Было бы просто. Однако жизнь, даже бессмертная, не так уж проста. – Я думаю о том, что сказала мне Валерия Генри во время нашей встречи. – Любовь и верность не всегда одно и то же. Любовь означает, что ты делаешь то, что правильно, даже когда это нелегко.

Он таращится на меня, странный огонек мелькает в его взгляде. Затем Джей откидывается на спинку стула, вздрагивая, когда серебряные цепи касаются его голой кожи.

– Даже будучи смертным ребенком, я знал, что отличаюсь от остальных, – начинает он. – Я в первый раз в жизни увидел токкэби[108] той весной, когда мне исполнилось шесть. В Бусане тогда была глубокая ночь. Сильно пахло морем. Дух вышел ко мне из воды. Он выглядел как ребенок моего возраста с волосами цвета луны и кожей цвета летнего неба. Он мне улыбнулся. Я пошел за ним в воду и чуть не утонул в волнах.

– Когда я рассказал матери о том, что произошло, она мне не поверила. Сказала, что мне не следует болтать об этом, иначе люди подумают, что во мне живет демон. С той самой ночи волшебные создания меня не покидали. Они продолжали звать меня к себе. Я стал одержим мыслью проследить, куда они уходят и где живут, чтобы поймать одного и заставить исполнять мои желания. До этого я где-то прочел, что существуют некие волшебные существа, которые исполняют желания. – Его взгляд замер на ковре на полу. Даже Гортензия начала вслушиваться в рассказ Джея, ее лицо приняло задумчивое выражение. – Но они всегда исчезали в тумане, уходили сквозь прорехи мира, которые мне не под силу было разглядеть. И вот однажды вечером накануне моего одиннадцатого дня рождения, – продолжает Джей, – я гулял по пляжу в одиночестве, когда появился чхоллима[109], скачущий мне навстречу. Его крылья казались белее облаков, а из-под подков летела золотая пыль. Я ничего не сказал, однако как-то понял, что нужно схватить его за гриву и забраться ему на спину. Я так и сделал, и он унес меня в земли Сильван Уайль. Только вообразите, что я видел и пережил. Фрукты с нектаром слаще меда, собранные в лесах, полных крапивы и шипов. Мир, который сияет по краям. Цветы, расцветающие на глазах, с сердцевинами из желтых сапфиров, которые разорвут твою кожу, если прикоснешься. В тот первый день я и познакомился с леди Силлой. С тех самых пор чхоллима приходил за мной каждый год в мой день рождения, и я проводил один день с волшебниками. Именно в Сильван Уайль я научился обращаться с оружием. Именно там я начал обучение, чтобы стать наемным убийцей. Время шло, и я видел, что становлюсь старше, а те, кто жил среди фейри, не старели. Когда мне исполнилось шестнадцать, я стал умолять леди Силлу дать мне возможность оставаться вечно молодым. Она отказалась. Тогда я принес ей клятву верности. Я спросил, что она хочет получить от меня взамен. Она сказала, что простой смертный не может ей дать ничего. Но я продолжал спрашивать снова и снова. Спустя два года она сказала, что желает положить конец вражде между жителями Сильван Уайль и Сильван Вальд. Когда я спросил что такое Вальд, она сказала, что это контрапункт Уайль. Как тьма против света. Как тень, отбрасываемая солнцем. Я вспомнил, как моя мать объясняла мне разницу между инь и ян – необходимость баланса между двумя явлениями, – и мне казалось, я понимаю. Хотя я никогда не бывал в Сильван Вальд, я верил, что это мир, населенный кровожадными монстрами, ядовитыми бабочками с острыми, как стекло, крыльями, и огромными ледяными великанами, которые способны вырывать деревья с корнями.

Джей делает паузу, точно раздумывает над следующими словами.

– Я верил всему, что мне говорили в Сильван Уайль. Всему, что говорила мне леди Силла. Я не колебался, когда обещал сделать что угодно, чтобы помочь ей установить мир между Летним королевством Уайль и Зимним королевством Вальд. Тогда она сообщила мне, где я могу найти Никодима Сен-Жермена, прямого наследника правителя Сильван Вальд. Мне сказали, что я должен стать для него полезным, незаменимым в надежде, что в один прекрасный день он начнет мне доверять. – Горькая улыбка заиграла на его губах. – Я добился даже большего. Через несколько лет я доказал, что мне нет равных, я убедил Никодима, и он сделал меня одним из своих детей. И наконец получил то, чего всегда желал: возможность стать бессмертным. – Лицо Джея серьезнеет, когда он добавляет: – Я был глупцом и не понимал цены своих желаний.

Он отводит взгляд.

– Именно Никодим отправил меня на поиски Мо Гвая, могущественного колдуна из города Хунань, который был его врагом на протяжении трех десятков лет. Я отправился на поиски тайного убежища колдуна. Однако Мо Гвай нашел меня первым. Он отнял мой fetiche и пытал меня, чтобы выведать информацию о том, как одолеть Никодима, как избавить мир от вампиров раз и навсегда. Я ничего ему не открыл. И вскоре Мо Гвай начал издеваться надо мной просто ради забавы. Потому что ему нравилось наблюдать, как моя плоть горит от прикосновения его серебряных лезвий. Когда мне наконец удалось сбежать, я потерял сознание в горах неподалеку от его тайного логова. Если бы отряд серых мантий леди Силлы меня не нашел, я бы сгорел заживо в солнечном свете.

– Une punition approprie[110], – сквозь зубы говорит Гортензия.

– Леди Силла спасла мне жизнь, – продолжает свой рассказ Джей. – Валяясь в Сильван Уайль в бреду и горячке, пока мои раны заживали, я спросил, как я могу отомстить Мо Гваю. Она сказала, что скоро придет время для моей мести. И когда я снова мог двигаться, леди Силла отправила меня обратно к Никодиму. Она пообещала, что скажет, где найти и Мо Гвая, и мой fetiche, когда наступит нужный момент. – Он делает вдох. – Я сделал, как было велено. Я вернулся в Новый Орлеан, но все мои мысли тогда были поглощены лишь жаждой мести. – Его голос становится отрывистым. – Эта жажда завладела мной настолько, что я даже не стал возражать, когда у меня отняли мою любовь. Я не стал бороться за любовь. Не стал бороться за нее, как должен был. – Джей сглатывает, зажмурив глаза. Его ладони сжимаются в кулаки. – Однако я никогда не забуду, как вампиры, мои братья и сестры, стояли за меня. Как все они, даже моя бывшая возлюбленная, поклялись помочь мне отомстить. Поклялись, что сожгут весь мир, если потребуется, чтобы я вернул себе свою честь. – Джей перестает говорить. Я оглядываю остальных членов своей семьи. Гортензия таращится в пустоту. Молчаливые слезы катятся по щекам Одетты. Бун закрыл глаза, крепко сжав губы.

Все они вспоминают далекое прошлое.

– Леди Силла пришла ко мне раньше чем через год, – тихо говорит Джей. – Она пообещала поделиться информацией, которую я хотел знать, но в обмен я должен был дать обещание. Обещание, которое готов был дать уже множество раз. – Он смотрит на меня. – Она попросила поклясться ей в верности до скончания моих дней.

– И ты поклялся.

Он кивает.

– Без колебаний. Ведь именно она спасла меня, когда Никодим отправил меня в логово Мо Гвая. – Джей упирается локтями в колени. – Как последний дурак, я даже не задумывался о том, что мое обещание будет означать. Много лет я думал, что она прикажет мне напасть на Никодима. Однако она этого не сделала. В последнее время мы общались так редко, что я начал малодушно убеждать себя, что она и вовсе забыла о моем обещании.

Я мысленно готовлю себя к ответу Джея на следующий свой вопрос. Я знаю, что за ним последует страх.

– А почему леди Силла хочет, чтобы Селина пришла в Сильван Уайль по собственной воле?

Одетта выпрямляет спину, ее черные глаза с беспокойством поблескивают. Гортензия гневно шипит.

– Ты уже и так знаешь ответ на этот вопрос, Себастьян, – охрипшим голосом говорит мне Джей.

– Я все равно хочу, чтобы ты сказал.

– Селина Руссо – этириал. Она…

– Дочь леди Силлы, – заканчиваю за него фразу я.

Джей кивает. Все вокруг нас тут же замирают.

– Не просто волшебница, – говорит Джей. – Селина – дочь самой могущественной волшебницы Летнего королевства Сильван Уайль. Она член королевской семьи.

Одетта скрещивает на груди руки и начинает расхаживать по комнате, недоверчиво хмурясь.

– И почему тогда Селина была не со своей матерью все эти годы? – спрашивает она.

– Леди Силла дала обещание смертному отцу Селины, что никто из ее народа не приблизится к Селине, пока той не исполнится восемнадцать лет, – говорит Джей.

Я сдвигаю брови.

– Если это так, то почему леди Силла решила нарушить обещание? Я думал, сделку с жителем Сильван Уайль невозможно разорвать, она священна.

Легкий смех срывается с губ Арджуна, когда он одаривает меня лукавой улыбкой.

Джей смотрит на Арджуна, а потом снова переводит взгляд на меня.

– Это истинная магия Сильван Уайль. Только они знают, как манипулировать языком своих обещаний, и тогда уж могут делать все, что пожелают. Именно поэтому леди Силла хочет, чтобы ты привел Селину в Сильван Уайль по собственной воле. Если Селина пересечет границу Другого мира по собственному желанию, это будет означать, что леди Силла не нарушила обещания, данного отцу Селины.

Умно. Я почти что начинаю смеяться вместе с Арджуном.

– Я же говорил вам, – замечает Арджун. – Жители Уайль куда более хитрые, чем жители Вальд. Не обманывайтесь солнечными небесами, ароматной пищей и восхитительными напитками. Смерть поджидает за каждым углом.

Я отталкиваюсь от деревянной панели, у которой стоял, и иду к Джею, в голове у меня крутится куча вопросов. Едва не столкнувшись с Одеттой, которая, узнав правду о родителях Селины, так и не перестала расхаживать по комнате, я вдруг понимаю, что у меня появилась идея.

– Одетта.

Она замирает и поворачивается ко мне. Как только она встречает мой взгляд, то тут же понимает, о чем я думаю.

– Знаю, ты ненавидишь предсказывать будущее близким людям, – начинаю я, – но…

– Я и правда ненавижу это делать, – перебивает меня Одетта, хотя ее голос и не кажется сердитым. – Однако после того, что случилось с Найджелом, я не могу отделаться от мысли, что могла это предотвратить, если бы не поддалась своему страху.

– Страху? – переспрашивает Гортензия. – Когда ты хоть чего-либо боялась, sorciere blanche?

– Я всегда боялась своего дара, – просто отвечает Одетта. – Больше всего на свете я боялась, что увижу смерть кого-то из тех, кто мне дорог, и не смогу ее предотвратить. Вот истинная причина, по которой я не заглядываю в чужие судьбы. Я… не смогу вынести такое.

– Я знаю, что ты заглядывала в будущее Селины в тот первый вечер, когда вы встретились, – говорю я. – Не расскажешь мне, что ты видела?

– Хочешь знать, даже если в таком случае я раскрою и твое будущее?

– Дело не в моем будущем, – говорю я. – Дело в будущем Селины.

Мрачный смех срывается с губ Гортензии.

– Какой же ты глупец. Если ты до сих пор не понимаешь, как переплетены ваши судьбы, то баснословные деньги, потраченные на твое элитное обучение, оказались напрасной тратой.

– Не слушай ее. Что ты видела? – настаиваю я, глядя на Одетту.

Одетта вздыхает, прежде чем ответить.

– Я видела Селину, – говорит она, – сидящей на троне в этой самой комнате. По обе стороны от нее лежали укрощенный лев и укрощенный волк.

– Укротительница зверей, – говорю я, вспоминая.

Она кивает.

– И что же это был за трон? – спрашивает Джей.

Моргнув, Одетта закрывает глаза, точно мысленно вспоминает.

– Трон был золотой, – говорит она, – только странный. Словно покрытый лозами, которые переплетались наверху, образуя что-то пугающее.

Арджун подскакивает к ней.

– А ты помнишь, как выглядела вершина трона?

– Походила на что-то… с рогами. Не такими рогами, как у дьявола, они больше были похожи на оленьи рога.

Джей ворчит:

– Тогда все складывается именно так, как желает леди Силла.

– Что ты имеешь в виду? – Морщинки собираются на лбу у Одетты.

– Правительница Сильван Уайль давно мечтает объединить Зимнее и Летнее королевства под одним флагом, и, похоже, она хочет, чтобы именно ее дочь правила этими двумя королевствами, – говорит Джей.

Из груди Одетты вырывается смех.

– Это ты так шутишь? Неудачная попытка, попробуй еще раз.

– Я вовсе не шучу, – отвечает Джей. – Это самый логичный вывод из всех.

– Ну… тогда… это абсурдно, – начинает сердиться Одетта. Она тычет пальцем в Арджуна. – Он всегда говорил, что Летнее королевство презирает этириалов. А их правительница вдруг захотела посадить одного из полукровок на трон?

– Разве у леди Силлы нет других детей? – спрашиваю я.

Арджун отрицательно трясет головой.

– Волшебницы стихий уже на протяжении полувека страдают от проблем с продолжением рода. Именно поэтому многие из них выбирают в любовники смертных. Человеческая кровь, очевидно, увеличивает шансы ребенка на выживание. Именно по этой причине моя мать выбрала моего отца. Дети очень ценятся высших королевских родов.

– Si les enfants sont precieux[111], то почему они так жестоко обращаются с этириалами? – спрашивает Гортензия.

Арджун пожимает одним плечом.

– Таковы нравы в землях Сильван Уайль. Подозреваю, они презирают этириалов за то, что те так жизнестойки. Презирают нас за то, что мы обладаем даром бессмертия, но нам не пришлось за него бороться. А может, они хотят нами управлять при помощи последнего преимущества, что у них осталось: чистоты крови.

Гортензия плюет в пустоту.

– Тогда это та же болезнь, что процветает среди смертных. Одержимость чистотой. Попомните мои слова, это их погубит.

Я слушаю их разговор. Несмотря на то что сведения о происхождении родителей Селины для меня не новость, я все еще не знаю, как ко всему этому относиться. Быть может, мне следует просто рассказать обо всем Селине и предоставить ей право выбора. Однако другая часть меня, мое подсознание, желает защитить ее от всех этих ужасов. Часть меня хочет держать ее подальше от этого проклятого мира и его опасностей.

– Восемнадцатилетие Селины меньше чем через восемь недель, – говорю я, не обращаясь ни к кому конкретно, и устремляю взгляд в стену.

– А это означает, что независимо от того, что ты решишь сделать или сказать, ты все равно не сможешь изменить ход событий, – отвечает Одетта. Она протягивает ко мне ладонь и кладет ее мне на предплечье. – Перестать винить себя во всех неприятностях, произошедших в жизни Селины.

Я смотрю на нее искоса.

– Разве плохо, что я хочу оберегать тех, кого люблю?

– Плохо лгать, – говорит Джей, по-прежнему сидя на стуле на другом конце комнаты. – Не скрывай правду от Селины только ради того, чтобы потешить собственное эго, Себастьян.

Гортензия одаривает его сердитым взглядом, а затем тоже поворачивается ко мне и говорит:

– Послушай предательского chaton[112]. Может, в моих глазах он не лучше корма для скота, но бывают времена, когда он говорит правду. Расскажи Селине все, что знаешь. И пусть она сама принимает решение. Так поступают хорошие мужчины. Те, кто доверяет сердцу и разуму женщины, которую любят. – Напряженность мелькает в ее карих глазах. – Не делай ее историю своей собственной.

Ее последние слова обжигают, точно удар в живот. Если бы Никодим был сейчас здесь, он бы поступил именно так. Его гнев от предательства Джея затмил бы все остальные чувства и мысли. Он бы сделал так, чтобы каждая история была историей о нем.

Нет, я не стану подражать своему дяде.

Я по очереди смотрю на каждого из своих братьев и сестер. Думаю о каждом из них, о том, что делает их теми, кто они есть, о том, что делает меня тем, кто я есть.

Теперь я точно знаю, как следует поступить.

Селина

На протяжении всего рабочего дня в магазинчике Селина ругалась сама с собой. Она дала обещание никогда больше не разыскивать Бастьяна Сен-Жермена. Она поклялась, что забудет о его мире, оставив его в прошлом вместе со всеми проблемами. Но оставался один вопрос: обязана ли Селина сдержать обещание, данное ему? Обязана ли она быть ему верной? Или же дело тут не только в чести и достоинстве?

Честь и достоинство не особо-то помогали Селине в прошлом. Честная девушка ни при каких обстоятельствах не покинула бы Париж после того, как совершила убийство. Честная девушка предстала бы перед судом в надежде, что правда восторжествует и удача будет на ее стороне.

Смехотворно. Когда удача оказывалась на стороне бедной молодой девушки, если на другой стороне был богатый юноша с титулом?

Селина ничем не была обязана ни одному мужчине. К середине дня она пришла к выводу, что верность и честность – полный бред, если они мешают ей жить так, как она хочет. Как только магазин закроется, она отправится в ресторан «Жак» и снова потребует поговорить с Бастьяном.

Через час Селина поменяла свое решение. Как ни противно ей было это признавать, Бастьян был прав. Она уже обладала всей информацией, которая была ей нужна. Сумасшедший, причинивший ей столько боли, уже мертв. Она в безопасности. Если прекратить уповать на чудо, вероятность того, что память внезапно вернется к Селине, ничтожна мала. Так что пришло время двигаться дальше, нужно начинать жить в настоящем, а не в прошлом. Нужно выбрать Майкла Гримальди и строить с ним будущее на светлой стороне.

Остаток дня Селина вела себя как настоящая грубиянка. Как раз перед закатом, когда Антония попросила ее что-то повторить, Селина огрызнулась как какой-нибудь несносный школьник.

– Мне хотелось бы знать, – задумчивым голосом начала Элуиз, – какая муха тебя укусила.

Селина от этого рассердилась еще больше:

– Какая муха?

– У нас здесь… муха? – взвизгнула Антония, содрогнувшись, ее черная коса закачалась словно маятник, когда она судорожна начала осматривать все углы магазина.

Элуиз поджала губы.

– Если хочешь рассказать, что тебя так беспокоит, то просто расскажи. У меня нет ни времени, ни желания выпытывать у тебя правду, Селина. – Она мрачно усмехнулась. – В конце концов, я не Пиппа.

От того, как Элуиз посмотрела на Селину сверху вниз, ей захотелось либо сбежать, либо огрызнуться. И корона из свернутой косынки на голове Элуиз совсем не помогала. Казалось, будто королева собственной персоной осуждает Селину.

– Где муха? – снова спросила Антония, из-за акцента ее голос звучал еще выше.

– Нет никакой мухи, дорогая, – отозвалась Элуиз. – Но скоро появится целый рой, если мадемуазель Руссо не перестанет срываться на каждом, кто задает ей вопросы.

Получив отповедь, Селина решила укрыться в подсобке до конца рабочего дня, там она занялась сортировкой декоративных пуговиц и кружев из только что доставленной партии. Она вышла только раз, чтобы пожелать Антонии и Элуиз доброй ночи, а затем приступила к уборке, но война в ее мыслях продолжалась, порождая хаос. Спустя полчаса она все же пришла к выводу, что отринет доводы разума и все-таки отправится в ресторан «Жак».

Погасив лампы и закрыв все окна, Селина вышла за дверь, вытаскивая ключи из бокового кармана своего темно-синего пальто.

Почему ей так сложно было последовать совету Чосера и не будить спящую собаку?

– Как сказал бы поэт Джефри Чосер, зачем будить лихо, пока оно тихо?

– Никогда не пойму, что такого удивительного в бесконечности. Всему приходит конец, в том числе и хорошим вещам.

– Тогда Чосер был кретином. Бесконечность поражает нас, потому что позволяет нам верить, что все в мире возможно. Что истинная любовь может длиться вечно.

Селина вдруг замерла, связка медных ключей повисла на кончиках пальцев.

Это воспоминание внезапно вернулось к ней во всех красках и деталях. Она буквально видела лунный свет, отражающийся в серых, как порох, глазах Бастьяна, слышала его бархатный баритон, ощущала, как он смотрит на нее сквозь вечерний сумрак, и тепло в его глазах в тот миг было ни с чем не спутать. Селина чувствовала его близость, и резкий запах бергамота окутывал ее, точно горячий шелк.

Она ведь хотела поцеловать его той ночью. И он хотел ее поцеловать. Теперь она была в этом абсолютно уверена.

Точно нитка распускающегося клубка, воспоминание вдруг начало путаться и рассыпаться на части, словно его не существовало вовсе.

Негодование сдавило Селине горло, ей захотелось закричать в пустоту. Она крутанулась на месте и увидела последние лучи солнца, уходящего за горизонт. Несколько секунд Селина неподвижно стояла и просто смотрела, как краски растекаются по небу.

Красиво. Что-то, чему Селина может доверять. Когда ребенком она расстраивалась по какой-либо причине, ее отец каждый раз говорил ей, что заходящее солнце всегда несет в себе обещание восхода. Обещание завтрашнего дня, который может все изменить.

Селина не знала, что принесет завтрашний день.

Однако она отлично знала, что может сделать сегодня.

Снова наполнившись уверенностью, Селина повернулась и чуть не столкнулась с широкоплечим юношей, стоящим на тротуаре рядом с ней.

– Putain de merde, – проворочала она, когда две сильные руки подхватили ее, чтобы она не упала. Знакомый аромат кожи и бергамота ударил ей в ноздри.

– Не хотел тебя напугать, – сказал Бастьян, отпуская ее.

– Тогда чего стоишь здесь, как пантера, готовая напасть? – поинтересовалась она, поправляя блузу и изо всех сил пытаясь прогнать предательский жар, ползущий по шее. – Я что, похожа на твой следующий ужин?

Полуулыбка заиграла на его губах.

– Ты всегда умела меня рассмешить.

От того, как Бастьян потом на нее посмотрел, Селина чуть не поперхнулась.

– Всегда пожалуйста, – сказала она. – Надеюсь, в один прекрасный день ты отплатишь мне тем же. Ибо пока я не нахожу тебя ни капельки забавным.

Он посерьезнел, сделал шаг назад и, сунув руки в карманы брюк, спросил:

– Я могу поговорить с тобой наедине?

– Зачем?

– Есть кое-что, что я хочу тебе рассказать.

– А мне понравится то, что я услышу? – Селина понимала, что ведет себя как ребенок. Но если все вокруг продолжают относиться к ней как к ребенку, она с радостью подыграет.

Бастьян нахмурил брови.

– А обычно тебе нравится то, что ты слышишь?

– Нет, обычно мне не нравится то, что я слышу. Особенно когда говоришь ты.

– Тогда в ближайшее время вряд ли что-то изменится, – признался Бастьян. – Но кое-кто, кто гораздо мудрее меня, сказал мне, что ты имеешь право услышать правду и принять решение сама.

Подозрения зародились у нее где-то глубоко внутри, и она вся напряглась.

– Могу я узнать, о чем идет речь? Это как-то относится к моим потерянным воспоминаниям?

– Не совсем, – сказал Бастьян. – Однако у меня есть ответы насчет твоего прошлого. – Он сделал один шаг вперед, один, но широкий. Как если бы он хотел защитить Селину от чего-то. – И я полагаю, ты желаешь знать правду, даже если она может причинить тебе боль. Я не прав?

Селина сглотнула, покачала головой и снова открыла дверь магазинчика.

* * *

На протяжении следующего часа Селина по большей части слушала и молчала.

Однако некоторые вещи звучали слишком абсурдно, чтобы не реагировать. Дважды она чуть не выгнала Бастьяна из своего магазина, у нее даже дрожали руки, а кровь стучала в голове.

Мир… волшебных существ? Волшебниц? Вампиров?

Может, она действительно сошла с ума. Может, травма головы оказалась слишком серьезной?

Уже в четвертый раз с тех пор, как Бастьян начал свой рассказ, Селина щипала себя за руку, будучи уверенной, что вот-вот очнется от самого безумного сна в своей жизни. Хотя это был, скорее, даже не просто безумный сон. Происходящее больше походило на жуткий ночной кошмар. С каждой новой фразой, произнесенной Бастьяном, Селине было все труднее и труднее держать свое неверие при себе.

Бастьян сделал паузу, выражение его лица оставалось непроницаемым. Он ждал, когда Селина отреагирует на его последнее откровение.

– Так, значит… – начала Селина, – ты и все члены Львиных чертогов не, – она сглотнула, – люди?

Он покачал головой.

– Что вы тогда такое? – выпалила она, крепко сжимая медные ключи от входной двери, которые до сих пор держала в руках.

– Арджун наполовину фейри, наполовину человек. Бессмертный, их называют этириалами. – Он внимательно наблюдал за Селиной, когда говорил. – Остальные пьют кровь, чтобы жить.

Селина стиснула ключ еще сильнее.

– А ты… опасен для меня?

– Весь этот мир опасен для тебя, Селина. Однако я могу сказать тебе одно: моя вампирская природа должна беспокоить тебя в последнюю очередь.

Прикусив изнутри щеку, Селина задумалась над его словами. То и дело она украдкой бросала взгляды на Бастьяна, ей казалось, он был загадкой, которую она никак не может разгадать. Дважды она начинала было что-то говорить, но замолкала. Если в ней есть хоть капля благоразумия, она должна его выгнать как сумасшедшего, которым он, по всей видимости, и является. Ничего из того, что он сейчас ей рассказал, не имело никакого смысла. Подобные вещи не могут быть реальными.

И все же Селина поняла, что ей… хочется во все это верить. Как будто девочка, которая верила в сказки братьев Гримм, наконец-то отыскала ответы на свои самые невероятные вопросы.

– Странно, – сказала Селина, – но мне почти что приносит покой мысль о том, что теперь я знаю эту жуткую правду, что почти умиротворяет. Ты уже…

– Есть еще кое-что, – осторожно прервал ее Бастьян.

Ее глаза распахнулись шире.

– Еще что-то помимо заколдованного мира смертельно опасных волшебных созданий? – недоверчиво уточнила она.

Впервые за вечер Селина увидела, как Бастьян колеблется. Однако затем он кивнул.

– Ты… тоже часть этого мира. Ты этириал.

Селина чуть было не рассмеялась. Это же просто нелепо.

Он наклонился вперед одним плавным движением. Нечеловечески плавным.

– Твоя мать – волшебница по имени Силла, правительница Летнего королевства Сильван Уайль.

Недоверчивый смех все же сорвался с губ Селины.

– Эта самая… – Кровь отхлынула от ее лица, когда она осознала всю правду. Волшебница. Правительница. Все это в настоящем времени.

Бастьян слишком внимателен, чтобы оговориться.

Селина подскочила на ноги, уронив медные ключи на покрытый коврами пол.

– Моя мать жива? – У нее ослабли колени, когда тяжесть этой мысли опустилась на нее.

Бастьян посмотрел на нее снизу вверх и кивнул.

– А ты… а ты… – начала вдруг заикаться она. – А ты ее видел?

И снова он кивнул.

Правой рукой Селина схватилась за горло. Сердце грохотало в венах, как испуганная лошадь.

– А она… – Селина прочистила горло, приказывая своему голосу не дрожать. – Она хочет увидеть меня?

Бастьян встал.

– Неважно, хочет она увидеть тебя или нет. Что важно, так это хочешь ли ты увидеть ее.

Селина чуть не запнулась на ровном месте, когда сделала шаг назад. Бастьян двинулся было ей на помощь, но она вскинула руки, остановив его. А затем опустилась в бархатное кресло позади.

– Почему ты рассказываешь мне обо всем этом сейчас? – прошептала она, по-прежнему держась за горло и дергая за кружева ворота.

– Потому что я уважаю тебя. Не мне принимать за тебя решения, и неважно, чего хочу я сам. – Он смотрел на Селину с таким напряжением, что ей захотелось отвести взгляд. Но она не отвела.

– Неважно, чего хочешь ты сам? – переспросила она. – То есть тебе бы хотелось принять решение за меня?

Он поджал губы.

– Хотелось бы. Сильнее, чем я готов в этом признаться.

– Тогда зачем давать мне право выбора?

– Потому что это история о тебе. – я не должен перетягивать твою историю на себя. – Жар его взгляда сводил Селину с ума. Бастьян словно оживал во мраке, очертания его тела становились размытыми, как дым.

Селине столько всего не терпелось сказать. Ей нужно было узнать ответы на столько вопросов. Как же странно ощущать столько противоречивых чувств разом. Грусть, радость, злость, неуверенность.

Если мать Селины жива и хочет ее увидеть, это означает, что она намеренно не общалась с дочерью на протяжении четырнадцати лет. Когда Селина была совсем маленькой, она часто мечтала, чтобы мать вернулась в семью, но отец настаивал вновь и вновь, что Селине пора признать правду: мать ушла. Навсегда.

Получается, что оба лгали ей. От нее скрывали огромную часть ее жизни? Возможно ли теперь вообще узнать всю правду?

Она убрала руку от горла.

– Если моя мать волшебница, думаешь, она может помочь мне вернуть воспоминания?

Хмурые линии пролегли у Бастьяна между бровями.

– Это сейчас беспокоит тебя больше всего?

– Да. – Она хладнокровно кивнула. Кивнула почти что сердито. Быть может, пока что лучше не поддаваться своим чувствам. Иначе она почувствует слишком много всего разом. – У меня украли часть моей жизни. И я хочу ее вернуть. Я хочу вернуть все.

– Я понимаю. И сожалею о твоей потере больше, чем ты можешь себе представить.

– С чего тебе-то об этом жалеть?

– Те воспоминания были отняты у тебя по твоей просьбе.

Селина застыла на месте, ей сдавило грудь.

– Ради чего я стала бы просить, чтобы у меня отняли мои же воспоминания?

– Ради любви, – ответил Бастьян. – Ты предложила свои воспоминания в обмен на жизнь того, кого ты любила.

– И… этот кто-то тоже любил меня?

Бастьян выдохнул.

– Любил.

– Однако больше не любит? – Ее голос внезапно стал тихим, последнее слово она прошептала едва слышно.

– Было бы неправильно с его стороны продолжать любить тебя. Ты достойна кого-то получше, чем демон ночи. Ты достойна прожить жизнь в свете солнца, в безопасности, в тепле и любви.

Селина сглотнула, ее мысли снова вернулись к Майклу. Именно такой была бы ее жизнь рядом с ним. В свете солнца. В тепле. В любви. Только вот…

– Есть ли вероятность, что этот демон изменит свое решение? – на одном дыхании спросила она.

– Нет. Такой вероятности нет.

У Селины ком встал в горле. Она отвернулась, чтобы Бастьян не увидел, как сильно его ответ задел ее, задел до глубины души.

– Селина, – произнес Бастьян мягко, – ты просила меня сказать тебе правду, хотя я предупреждал, что она может причинить тебе боль.

– Я знаю. – Селина провела пальцами под глазами, пытаясь смахнуть набежавшие слезы. Все это нелепо. Бастьян только что рассказал Селине, что ее мать жива. Это должно было вызвать радость, перекрывающую боль от его вежливого отказа.

Но Бастьян… казался Селине куда более реальным. Он был тем, кто (как она верила) ее однажды любил. Мать бросила ее, когда Селина была еще маленькой девочкой, ушла по собственной воле. Этот отказ был не новым. Этот отказ она переживала снова и снова на протяжении последних четырнадцати лет. Может быть, к этому времени Селина уже свыклась с ним.

По какой причине кто-то может пожелать бросить своего родного ребенка? Что за человеком тогда была мать Селины?

– Я хочу с ней встретиться, – сказала она наконец. – Ты проводишь меня к моей матери?

Бастьян втянул щеки, его недовольство было очевидным.

– Путь будет опасным.

– Я понимаю. Ты уже сказал мне, что этот мир опасен. Однако если это и мой мир тоже, то мне уже давно пора с ним познакомиться. Так ты меня проводишь к ней? – повторила она.

Он сделал вдох через нос, наклонился вперед в своем кресле, и мерцающий свет газовой лампы упал ему на лицо.

– Я тебя провожу, – сказал Бастьян. – Если ты пообещаешь мне кое-что.

Селина молчала, ожидая его условий.

Бастьян продолжал:

– Пообещай мне, что если я скажу, что мы в опасности, ты не станешь рисковать собой ради кого-то другого, что превыше всего для тебя будет твоя же безопасность.

– Я не полная идиотка, – сорвалась Селина, скрестив на груди руки. – Да и с чего мне беспокоиться о тебе? Похоже, я уже однажды попыталась, и это вышло мне боком. Да и тебе, похоже, тоже, раз уж на то пошло.

Его серые глаза растерянно округлились. А потом Бастьян засмеялся. Его мелодичный смех застал Селину врасплох, согрев ей сердце.

Селина кашлянула, а затем поднялась на ноги.

– Я ценю вашу искренность, месье Сен-Жермен. Если вы организуете путешествие, я сообщу всем, кого мое отсутствие может касаться, о том, что собираюсь навестить дальнего родственника в Атланте.

Бастьян тоже поднялся на ноги одним грациозным движением.

– Как пожелаете, мадемуазель.

Селина

Ее сердце колотилось как бешеное на протяжении всего последнего часа, от этого руки дрожали, а дыхание сбивалось. И тем не менее Селина держала голову высоко, отказываясь показывать свой испуг при встрече с настоящей магией, в существование которой она еще три дня назад даже не верила.

Этим утром она, Арджун и Бастьян прошли сквозь серебряное зеркало и в мгновение ока преодолели полмира. Они оказались в месте, которое Селина и не мечтала посетить. Странно, но это оказалось не самым интересным приключением за день. После того как они промчались по улицам Джайпура, они нырнули в фонтан, чтобы телепортироваться в другой мир.

В любой момент Селина готова была сдаться и сойти с ума – безумие было единственным объяснением всего происходящего, в котором была какая-то логика.

Теперь же они стояли на сияющем пляже, промокшие насквозь, и соленые волны бились об их ноги. Все краски вокруг казались чересчур насыщенными, точно пейзаж был нарисован слишком впечатлительным ребенком. И что поражало Селину больше всего среди этого безумия (помимо ослепительных оттенков и неестественной яркости солнца), так это ароматы. Именно так она представляла себе запах меда, прежде чем попробовала его в первый раз еще ребенком. Точно капельки растаявшего солнечного света с привкусом цитруса и примесью горячего металла.

Селина сжала ладони в кулаки, не поднимая рук. Больше всего на свете ей хотелось посмотреть на Бастьяна и увидеть в его глазах поддержку. Но это было бы ошибкой, более чем по одной причине. В тот вечер, когда Бастьян пришел к ней в магазин, он дал ей понять ясно и четко, что хотя когда-то Селина была ему дорога, ей больше не следует рассчитывать на его чувства. У дочери волшебной феи и демона ночи не может быть будущего: их народы враждуют на протяжении тысячи лет.

Именно поэтому Селина отправилась к Майклу вчера. Именно поэтому она сказала ему, что хочет строить с ним свое будущее, когда вернется из Атланты. И она до сих пор ощущала тепло его объятий, его дыхание, коснувшееся ее лба перед тем, как они поцеловались.

Селина приняла решение. Безопасную любовь она предпочла возбуждению перед неизвестностью.

Делая осторожный вдох, Селина все же бросила взгляд в сторону Бастьяна. Его глаза встретили ее взор меньше чем через секунду. По ее коже пробежала волна тепла. Совсем не того безопасного тепла, которое она обещала себе предпочесть опасности, а потом ее внезапно будто ударило молнией. Искра, готовая обратиться в пламя. Она отвела глаза, впившись ногтями себе в ладони.

Ошибка. Она больше не может позволять себе совершать ошибки.

Слишком много всего было поставлено на кон. Для них обоих.

Из зарослей пальм с синими ветками и медной корой появилось несколько фигур в серых мантиях. Они начали приближаться к ним, алебастровые копья в их руках засверкали на солнце. Селина сделала шаг назад, с беспокойством глядя на них своими зелеными глазами. Почти что испуганно. Даже на расстоянии она видела и точно могла сказать, что они не совсем люди. У них были заостренные уши и угловатые черты лица. Резкие. Они походили на эльфов, которых Селина как-то видела на иллюстрациях в одной книжке. Все они были выше, чем люди. И несмотря на то что их лица оставались бесстрастными, в самом воздухе вокруг них словно витала угроза. Смертельная угроза.

Самая низенькая из фигур вышла вперед, капюшон спал с ее головы на плечи, и Селина увидела девушку примерно того же возраста, что и она, ее глаза и волосы были черного цвета, а кожа напоминала бронзу.

Справа от Селины Арджун с облегчением выдохнул – как будто ожидал увидеть кого-то другого и был теперь рад этой женщине.

– Марселина Руссо, – произнесла стражница в серой мантии, ее голос звенел, как колокольчики на ветру.

Селина сделала неуверенный шаг вперед.

– Вы пойдете с нами, – продолжила девушка в сером.

И снова Селина покосилась на Бастьяна.

– Ты им доверяешь? – спросила она.

– Нет, – ответил он, не поворачивая головы, его глаза настороженно блестели.

Стражница-фейри усмехнулась.

– Если вы не верите мне, Марселина Руссо, то поверьте, что кровопийца скорее отдаст свою жизнь, чем позволит мне вам навредить.

– Больше чем кому-либо я доверяю самой себе, – сказала Селина, приближаясь к предводительнице собравшихся перед ними стражниц. – И я не буду церемониться ни с кем, кто попытается меня обмануть.

Что-то переменилось в холодном взгляде стражницы. В нем появилось одобрение. Затем она кивнула и развернулась, остальные воины в мантиях ждали, пока она начнет движение.

Селина собрала всю волю в кулак, прежде чем двинуться следом, Арджун с Бастьяном зашагали по обе стороны от нее. Селина чуть не запнулась, когда лианы вокруг одной из медных пальм внезапно расцвели, и из сердцевин цветов хлынул теплый свет, разбрасывая вокруг себя тени, точно лучи солнца обмакнули в жидкое золото.

Они шли через первую рощицу высоких пальм. Песок под их ногами вскоре сменился мхом, который заглушал шаги и оживлял цветущий лес вокруг них. Аромат свежей земли смешивался с привкусом цитруса и металла в воздухе.

Один из стражников в серой мантии оглянулся, чтобы удостовериться, что они все еще идут следом, и кончик алебастрового копья коснулся низко висящей ветки. Листья зашелестели, наполняя пространство резким, но мелодичным шорохом. Высоко над головой жужжали крылья насекомых. Когда одно из них подлетело ближе к Селине, она буквально ахнула. Оно было больше ее головы, с крыльями цвета серебра и яркими зелеными глазами. Испугавшись похожего на осу существа, Селина угодила в кучку глинистой пыли, и ее юбки подняли в воздух перламутровую взвесь.

Вскоре они подошли к завесе из сияющих лиан, которая раздвинулась, когда начальница серых мантий подошла ближе. Пока они шагали по длинному тоннелю из вьющихся листьев, Селина оглядывалась по сторонам, замечая, что ветки вокруг них дрожат и пульсируют, точно они составляют часть живого сердца. И один раз она готова была поклясться, она видела сатира, запутавшегося в ветвях и беззвучно кричащего что-то. Однако не успела она и глазом моргнуть, как тот исчез в густых зарослях.

Селина кашлянула, чтобы отогнать от себя новую волну паники. Ей будто бы не удавалось избавиться от застрявшего в горле кома. И это чувство нарастало с каждым шагом. Она попробовала дышать глубже. Не получилось. Страх завладел ее сердцем окончательно, когда она поняла, что не может дышать.

Бастьян дотронулся до нее сзади, его пальцы сомкнулись на ее запястье. Мгновение Селина колебалась, не желая поддаваться искушению потянуться к нему, прислониться к его плечу. Но ее грудь поднималась и опускалась, по-прежнему с трудом набирая воздух.

Арджун подошел к ней.

– Она не может дышать, – крикнул он начальнице в серой мантии.

– Что вы с ней сделали? – прорычал Бастьян, понизив голос, в его тоне звучала угроза.

– Это скоро пройдет, – сказала начальница волшебных воинов. – Воздух здесь более разреженный, чем в мире смертных. Ей станет лучше, когда мы доберемся до дворца госпожи Силлы. Не беспокойтесь, все устроено так специально – если незваный смертный захочет проскользнуть в королевство Сильван Уайль, это помешает ему пересечь границу.

Селина почти что задыхалась. И похоже, фейри Летнего королевства совсем не заботило гостеприимство.

Спустя минуту чувство сдавленности в груди все-таки начало проходить. Когда же они наконец подошли к концу тоннеля, Арджун наклонился к ее уху, точно собираясь поведать какой-то секрет. Только вот он ничего не сказал. Вместо этого он положил одну руку на плечо Бастьяна, а другую на плечо Селины. И хотя их молчаливая беседа длилась не дольше секунды, Селина поняла, что он предупреждает их об опасности.

Они вошли в опасный мир. Мир, которым правит мать Селины.

Они не могли позволить себе разойтись теперь.

Когда все вышли из лиственного тоннеля, слепяще яркое солнце обожгло кожу Селины. Бастьян рядом с ней инстинктивно отпрянул назад, его левая рука (та, на которой он носил золотой перстень с печаткой) резко сжалась в кулак.

Роща вокруг них составляла огромный круг, и ветки над головой сплетались, точно беседка из туго переплетенных листьев, создавая купол из зелени высотой по меньшей мере метров тридцать. Это природное сооружение напоминало Селине католический собор, как внешне, так и по ощущениям, которые она здесь испытывала. Пестрые птички метались из стороны в сторону. Узкая ковровая дорожка из изумрудного клевера под их ногами вела прямиком к трону из белой березовой коры. Эмблема в виде расходящихся в разные стороны солнечных лучей красовалась в центре трона, вырезанная, кажется, из куска чистейшего золота.

У Селины задрожали колени, когда ее глаза наконец остановились на женщине, поднявшейся с трона одним грациозным движением. Даже издалека Селина чувствовала, что женщина эта обладает большой силой и влиянием. Она тут же потянулась к руке Бастьяна. В ответ он переплел ее пальцы со своими.

Волна тихих перешептываний прокатилась по толпе, собравшейся вокруг них. Селина огляделась по сторонам, неуверенность разрасталась в ее груди. Куда бы она ни взглянула, везде натыкалась на что-то, заставляющее сомневаться, что она пребывает в здравом уме. Фигуры собравшихся вокруг гостей были высокими и тонкими, как ивы, они были одеты в тончайший паучий шелк, их пояса украшало мерцающее золото, а длинные волосы всевозможных оттенков, колыхались за плечами, точно вуали. Заостренные уши. Холодные взгляды. Острые скулы. Пальцы, усеянные драгоценностями, сжимающие роскошные кубки. Селина даже заметила нескольких существ с рогами и зеленой кожей или с полупрозрачными крыльями.

Когда одно из существ с рогами сердито уставилось на Бастьяна, предостерегающе обнажив клыки, Бастьян отпустил руку Селины. И тогда она осознала, что большинству местных обитателей совсем не по нраву тот факт, что она держит за руку высокого вампира, стоящего с ней рядом.

Одной этой причины было достаточно, чтобы Селина снова сжала руку Бастьяна и гордо вскинула подбородок.

Стройная женщина, стоящая перед троном, сделала один-единственный шаг вперед, спускаясь на мраморную ступеньку пьедестала. А затем она улыбнулась Селине невозмутимой, теплой улыбкой. Красота ее лица заставила Селину замереть на месте.

У женщины были длинные черные волосы, но совсем не такие, как у Селины, они были заплетены в свободные косы за ее плечами, их украшали тоненькие веточки с мерцающими листочками. Ее лоб увенчивала диадема, усыпанная жемчугом. Наряд женщины сиял, как жидкое серебро, а плечи укутывал белый лисий мех. Какой-то талантливый художник покрыл ее бледную кожу мерцающей пудрой, а губы окрасил в ярко-красный цвет свежей крови.

Когда женщина подошла ближе и протянула руки для объятий, Селина ахнула, далекие воспоминания внезапно пробудились в ее памяти.

Вот правительница Сильван Уайль. Вот мать Селины.

– Добро пожаловать, дочь моя, – сказала женщина, ее голос походил на звонкую мелодию. Птички над головой защебетали в ответ, и само солнце словно засияло ярче. – Ты даже не представляешь, как я ждала нашей с тобой встречи.

Селина оцепенело стояла на ковровой дорожке из изумрудного клевера, не решаясь отойти от Бастьяна. Осознание происходящего будто звенело в мыслях и в воздухе над ее головой. Перед глазами все стало расплываться. Селина попыталась обратиться к разуму – найти хоть что-нибудь, что имело смысл в этом мире, пронизанном слепящим солнечным светом.

А нашла внутри себя она лишь… злость. Пробудившуюся, бурлящую злость, скрывающую под собой ноющую боль.

Селина содрогнулась.

– Так, получается, это правда? – уточнила она, поразившись своему сердитому голосу.

Шепот в толпе стал громче, собираясь под куполом из зеленой листвы. Они были недовольны непочтительным поведением Селины. Большие пчелы зависли в воздухе и опустились на нижние ветки, их радужные глаза замерцали на солнце.

– Что правда? – Улыбка правительницы Сильван Уайль стала еще шире, хотя выражение лица осталось невозмутимым.

– Ты предпочла уйти и бросить свою дочь в смертном мире? – продолжила Селина, не поддаваясь укоризненным взорам. – Предпочла позволить ей думать на протяжении четырнадцати лет, что ты умерла?

Величественная женщина сделала последний шаг, спустившись со своего мраморного пьедестала – в прожилках камня мерцали вкрапления золота, вспыхивающие от каждого ее движения. Она подошла еще ближе, все это время внимательно рассматривая Селину с головы до самых кончиков ног.

А затем, вместо того чтобы ответить, она вдруг начала петь. С самой первой ноты дрожь в руках и ногах Селины только усилилась. Она отпустила Бастьяна, слезы побежали по ее щекам. Эта мелодия преследовала ее годами. Песня, спетая на языке, которому Селина никак не могла найти имени.

Знакомая песня. Наполненная любовью, которую ни с чем не спутать.

Последняя нота прозвенела в воздухе эхом, взвившись к вершинам деревьев высоко над головой.

– Я не хотела покидать тебя, – мягко сказала правительница Сильван Уайль. – И я сожалела об этом каждый прожитый день. – Она подошла почти вплотную к Селине, снова протягивая руки. – Пожалуйста… прости меня.

– Мама? – всхлипнула Селина, сердце трепетало в ее груди, точно дамба, готовая прорваться.

– Моя ага, – ответила мама, протягивая руки для объятий. – Моя дочка.

Прежде чем Селина успела себя остановить, она бросилась в объятия правительницы Сильван Уайль.

Селина словно пробудилась от кошмара. Боль и печаль никуда не исчезли, но за ними забрезжила надежда. Обещание восхода. Селина знала, что эта надежда не укротит ее злость, как не разрешит и все те вопросы, которые разрывали ее на части. Однако тот факт, что она обнимала сейчас свою мать – что мать обнимала дочь в ответ – был сам по себе бесценным подарком.

Мать провела своим длинным, тонким пальцем по щеке Селины, смахивая ее слезы. Внимательнее разглядев необычные черты своей матери (заостренные уши, острые скулы, глаза, которые блестели, как оникс), она вдруг осознала очевидное. То, о чем прежде и не думала.

Если мать Селины восседает на троне, это означает, что она правительница Сильван Уайль, она госпожа королевства фей. А это значит, что Селина не просто дочь волшебницы, она дочь королевы, в ее жилах течет благородная королевская кровь.

Так что же… по этой причине Бастьян ее отверг?

Не просто потому, что они представители противоборствующих миров?

– Теперь, когда ты наконец здесь, – тихо произнесла мать, – мы можем провести столько времени вместе, сколько захотим, чтобы узнать друг друга получше. Я могу ответить на все твои вопросы. – Она провела пальцами по волосам Селины. – Почему я дала это опрометчивое обещание твоему отцу – не навещать тебя, пока тебе не исполнится восемнадцать. Почему я верила, что детство, проведенное в мире смертных, будет для тебе лучше, чем детство, проведенное здесь. – Добрая улыбка украсила ее губы. Она оглядела собравшуюся вокруг них толпу подданных и произнесла громче: – Быть может, у каждого из нас есть нечто в прошлом, за что стоит попросить прощения. – Что-то мелькнуло в ее темных глазах. – Чтобы надеяться на лучшее будущее в равной степени как для фейри, так и для этириалов.

Селина даже не подозревала, что именно это ей нужно было сейчас услышать.

– Я бы тоже этого хотела, – пробормотала она. – Очень сильно.

Ее мать махнула правой рукой в сторону одной из двух фигур, безмолвно стоящих позади Селины. Селина обернулась и увидела Бастьяна, засунувшего руки в карманы и наблюдающего за происходящим с отстраненным выражением. Арджун тоже молчал, дежурно улыбаясь, но в его взгляде сквозила настороженность.

– Себастьян Сен-Жермен, – начала мать Селины. Взмахнув белыми юбками, она подвинулась ближе к Селине и взяла дочь за руку. За ту самую руку, которую не так давно сжимал Бастьян. – Я благодарю тебя за то, что сдержал данное слово и привел мою дочь ко мне по ее доброй воле.

Данное… слово?

Селина нахмурилась. Получается, он пообещал привести ее сюда? Но зачем?

Бастьян никак не отреагировал, но глаза Арджуна с тревогой распахнулись шире.

– Селина, – сказал он, – моя госпожа имеет в виду, что…

– Согласно заключенной нами ранее сделке, – прервала его мать Селины с многозначительной улыбкой, – Себастьян Сен-Жермен и Арджун Десай получают мое разрешение на путешествие по Летним лесам Сильван Уайль до Зимней пустоши Сильван Вальд. Моя дочь останется со мной здесь.

Неужели Бастьян… использовал Селину, чтобы получить что-то от правительницы Сильван Уайль? Он сделал это ради личной выгоды?

Потому что все сейчас выглядело именно так.

Селина уставилась на Бастьяна, сжав губы в тонкую линию. Ее лицо напряглось, чувство, что ее предали, начало разрастаться внутри. Мать обняла Селину, и Селина отреагировала на материнскую ласку, не задумываясь. Легко. Слишком легко.

И тут ее осенило, резко, точно ее внезапно окатили ведром ледяной воды. Было ли чистым совпадением то, что мать Селины сделала и сказала ровно то, что Селине хотелось увидеть и услышать? Куда же внезапно исчез весь гнев? Ведь поначалу она так сильно злилась. В какой-то момент в ее мыслях вообще не было ничего, кроме гнева.

И тут подозрения зародились в душе у Селины. Ее мать – волшебница. И Бастьян и Арджун, оба сказали, что этот мир смертельно опасен. И как раз перед тем, как они втроем вошли в этот лесной дворец, Арджун ясно намекнул: им троим нельзя разделяться, пока они здесь.

Первым желанием правительницы Сильван Уайль было сделать именно это. Разлучить их.

Стоя на пьедестале у трона вместе со своей матерью, Селина посмотрела на Бастьяна сверху вниз.

Стал бы Бастьян использовать Селину ради личной выгоды?

Он по-прежнему не говорил, но неотрывно смотрел на Селину в ответ. Нет. Он бы ей не воспользовался. И не стал бы говорить, что ей следует чувствовать и как себя вести. Он доверял ей, верил, что она поступит правильно. Верил, что она сама напишет свою историю.

Слишком долго Селина смотрела на других и искала у них ответы. Пришло время заглянуть внутрь себя и самой принять решение.

Она оглядела толпу. Вопреки словам матери, Селина совсем не чувствовала, что ей здесь рады. Она чувствовала себя так, словно придворные бессмертные феи лишь терпят ее присутствие. Им было плевать на то, чего она хочет и что чувствует. Бастьян уважал ее выбор. Арджун верил, что она сможет принять верное решение. А мать Селины ни разу не спросила у дочери, чего она хочет на самом деле.

Опять Селина встретила взгляд Бастьяна. Выражение его лица смягчилось.

– Если Селина желает остаться в Сильван Уайль, разумеется, она останется, – сказал Бастьян спокойным голосом. Невозмутимым. – Однако если она желает пойти с нами, это будет ее, и только ее решение.

Правительница Сильван Уайль сильнее стиснула руку Селины.

– Боюсь, я не могу позволить своей дочери отправиться за пределы безопасных территорий Сильван Уайль.

И вот, в первый раз с момента их встречи мать Селины сказала не то, что нужно.

– Нет. – Голос Селины не дрогнул, когда она возразила. – Я пойду с Арджуном и Бастьяном, куда бы они ни отправились.

– Это слишком опасно, дитя мое, – начала убеждать ее мать, притягивая Селину ближе к себе. – Ледяные кланы буйствуют в землях Сильван Вальд. Там царит беззаконие, в этих землях нет настоящего правителя вот уже четыре тысячи человеческих лет. Это мир нескончаемой тьмы, кишащий кровожадными чудовищами.

– Я понимаю, – сказала Селина. – Но я не хочу разлучаться со своими друзьями.

Обида мелькнула на прекрасном лице правительницы Сильван Уайль.

– Разве ты не хочешь провести время со мной после стольких лет разлуки? Я так надеялась, что покажу тебе свои земли, свой дом и узнаю обо всем, что приносит тебе радость.

– Конечно, я этого тоже хочу, – мягко согласилась Селина. – Но мне нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к этому миру. Едва ли мне это удастся, если я постоянно буду переживать о безопасности своих друзей.

У ее матери раздулись ноздри от негодования, и ее угловатое лицо стало еще более выразительным.

– А что же насчет твоей безопасности, дочка?

– Я могу поклясться, что безопасность Селины будет моей главной заботой, – встрял Арджун.

Правительница Сильван Уайль повернулась к Арджуну, выражение ее лица стало настолько холодным, что казалось, будто оно высечено изо льда.

– Ты дашь мне подобную клятву, сын Рийи? – Она сделала многозначительную паузу, наполненную многозначительной тишиной. – Ты клянешься собственной жизнью, что защитишь мою дочь от любой опасности? – Ее темные глаза блеснули. – Позволь напомнить: один член твоей семьи уже давал мне однажды клятву. Боюсь, она стоила Шину Джейяку его бессмертной жизни.

Арджун сглотнул, но затем кивнул. Придворные опять начали перешептываться, а крылатые твари хаотично заметались по воздуху. Арджун взял на себя тяжелый груз, вес такого обещания был велик. Это нельзя было сравнить с клятвами в мире смертных, Селина поняла это интуитивно.

Арджун Десай поклялся своей жизнью, что защитит Селину от любых опасностей.

Она не могла больше молчать, понимая это.

– Боюсь, я вынуждена настоять, – произнесла Селина в момент всеобщего замешательства, – когда мои друзья закончат свое путешествие, я вернусь в Сильван Уайль. – Она одарила свою мать простодушной улыбкой и отпустила руку правительницы.

Селина рассчитывала услышать новые возражения. Быть может, ждала даже, что мать запретит ей уходить вот так сразу. У нее сложилось впечатление, что правительница Сильван Уайль распоряжалась землями и всеми живущими на этих землях. Пару секунд Селина ждала, что мать прикажет своим стражникам в серых мантиях окружить их.

Невозможно было догадаться, о чем думает правительница Сильван Уайль. Однако Селина видела, как противоречивые мысли мечутся в глазах матери.

Затем мать все же уступила. Улыбнулась.

– Должна признаться, я разочарована, – сказала она Селине. – Я надеялась, что мы сможем провести время вдвоем после стольких лет. Ты даже не представляешь, как я ждала этой возможности.

Тоска мелькнула на лице Селины.

– Пожалуйста, поверь, я прекрасно понимаю твои чувства. Ты даже не представляешь, как сильно я скучала по тебе, когда была маленькой. Как сильно мне хотелось узнать тебя получше. – Селина решительно нахмурила брови. – Однако я дала обещание своим друзьям и не могу нарушить его. Я поклялась, что помогу Себастьяну Сен-Жермену и Арджуну Десаю в их путешествии в Зимний Сильван Вальд, и я не хочу, чтобы, будучи твоей дочерью, моим первым поступком в Сильван Уайль было нарушенное обещание, которое я дала от чистого сердца.

Если обещания в королевстве ее матери и впрямь имели огромное значение, то правительнице Сильван Уайль будет трудно не признать правоту Селины.

Непонятная эмоция мелькнула на лице Силлы.

– Конечно. – Ее тон прозвучал холодно. Селина не могла точно определить, злилась ли мать или просто принимала все как данность. – Несколько серых мантий проводят вас до границы, – продолжила она, – однако когда вы перейдете границу и окажетесь на территории Сильван Вальд, я уже не смогу гарантировать вашу безопасность. – Она вскинула правую руку и крутанула ладонью в воздухе, точно поворачивала ручку невидимой двери. Искры света собрались вокруг ее руки и заплясали вокруг пальцев, увеличиваясь с каждой секундой, пока не образовали светящийся шар на ее ладони. Мать Селины прошептала что-то на незнакомом языке, и шар превратился в сферу из золота.

Правительница Сильван Уайль протянула эту золотую сферу Селине.

– Во времена беспросветной тьмы пусть он станет вам светом. Это все, чем я могу помочь вам в землях вечного мрака – даровать каплю чистейшего солнца. – Когда Селина потянулась было, чтобы взять сферу, мать накрыла обе руки дочери своими, и свет от сферы запульсировал в их ладонях. – Но помни, что этот свет будет тем слабее, чем дольше вы пробудете в Сильван Вальд и чем чаще будете его использовать. Прибереги магию до того момента, когда она понадобится тебе больше всего, дочь моя. И вернись ко мне. – Она положила правую ладонь Селине на щеку.

– Спасибо, мама, – ответила Селина, ее глаза засияли.

– Надеюсь, в один прекрасный день ты снова назовешь меня умма, как называла, когда была маленькой.

Селина кивнула.

– Я тоже на это надеюсь. Надеюсь, скоро.

– Имей в виду, Себастьян Сен-Жермен, – добавила правительница Сильван Уайль, обратившись к Бастьяну и вновь очаровательно улыбнувшись. – Любой ценой держитесь подальше от Морозных равнин. Ты поймешь, о каком месте я говорю, как только вы к нему приблизитесь. Это мир без цвета и звука, куда изгнаны искупать свою вину те, кто предал мое Летнее королевство. Многие, кто там обитает, сошли с ума. Как только почувствуешь, что твои мысли и чувства начинают меркнуть, беги. – Селина сглотнула, когда голос матери рядом понизился почти что до шепота. – И если с моей дочерью что-либо произойдет, ты будешь отвечать лично передо мной, наследник Никодима.

Бастьян

Странно переходить между Сильван Уайль и Сильван Вальд. Между королевствами вечного солнца и вечной ночи.

Границей является не какая-то там воображаемая черта на песке, а река. Один ее берег залит теплым светом. А другой укрыт сумраком, и скалы вдоль того берега покрывает лед.

Одинокий мост, нависающий над быстрыми водами, соединяет две территории. Пейзаж дает ясно понять, что представляют собой эти два мира. Издалека воды реки выглядят полупрозрачными. Вблизи же становится понятно, что река несется по камням с опасной скоростью, а ее дно скрывает непроглядная тьма.

Несмотря на то что мы стоим на залитом солнцем берегу, я рад видеть темноту на небе. В ней есть некая честность. В отличие от королевства Сильван Уайль тьма не притворяется чем-то, чем на деле не является. А света с меня уже достаточно.

Доведя нас до моста, предводительница отряда фей, самая маленькая из стражей в серых мантиях, которую я когда-то взял в заложницы на берегу, называет свое имя – Йури. Она поворачивается ко мне – ее лицо выглядит суровым и осуждающим, точно высеченным из гранита.

– Я в последний раз приглашаю дочь нашей правительницы вернуться с нами в Летнее королевство Сильван Уайль, – говорит она. – Если вы хоть немного печетесь о ее безопасности… – она сердито косится на меня и Арджуна, – посоветуйте ей уйти с нами. – Все то время, пока она разговаривает, она избегает взгляда Селины.

И я уверен, Селина это прекрасно видит.

Арджун начинает смеяться.

– Ты отлично натренировалась делать этот взгляд, – говорит он Йури. – Могла бы спалить перья на живой сове, просто посмотрев на нее. Мать должна тобой гордиться.

Йури мрачнеет.

– По крайней мере один из нас может сказать, что заслужил ее гордость. – Она откидывает назад свои длинные черные волосы, заплетенные в косы. – Если бы генерал Рийя была сейчас с нами и увидела, что ты прислуживаешь кровопийцам… – В ее голосе лишь суровая правда.

– К счастью, я отрекся от желания вымаливать материнское одобрение еще много лет назад, – говорит Арджун с ухмылкой. – Ты поверишь, если я скажу, что решил пойти на службу к Сен-Жерменам лишь потому, что хотел посмотреть, взорвется ли она от гнева? – Он делает паузу и продолжает с сарказмом: – А может… – Или же потому, что знал, как много радости это ей принесет.

– Наемный убийца Сен-Жермена убил лучшего друга твоей матери, – говорит Йури.

– Не ругайся, – возражает Арджун. – Шин Джейяк сейчас не самый мой любимый вампир.

Йури морщится, втягивая щеки так, словно только что проглотила лимон. А затем переводит свой уверенный взор на меня.

– Надеюсь, ты не такой глупец, как он, пиявка. – Она кривит губы, не скрывая своего презрения. – Дочь нашей правительницы доверяет тебе не только в вашем путешествии. Она прислушивается к твоим словам. Скажи ей остаться в Сильван Уайль, где безопасно.

Селина встает между нами, нахмурив брови.

– Я все еще здесь, Йури.

– Я знаю, – отвечает Йури, даже не моргнув. – А еще я знаю, что мне не удастся тебя переубедить. Поэтому у меня нет причин тратить время на подобные попытки. – Она снова подходит ко мне. – Так что, тебе есть что сказать, пиявка?

Я ничего не говорю ей в ответ. Вместо этого я смотрю на Селину.

– Чего ты хочешь сама? – спрашиваю я у нее.

– Я не знаю, как вы принимаете решения у себя в Сильван Уайль, Йури, – говорит Селина, – но подозреваю, тебе пришлось немало потрудиться, чтобы получить такое хорошее место на службе. И я полагаю, ни ты, ни моя мать не были бы рады, если бы какой-то мужчина, неважно друг или враг, говорил вам, что и как делать.

Губы Йури снова кривятся.

– Я буду поступать так, как захочу, и ни ты, ни эти джентльмены не смогут навязать мне другое решение, – заканчивает Селина.

Йури фыркает, а затем втыкает свое копье в землю.

– В Сильван Вальд, по крайней мере, – говорю я тогда, – я увижу чудовищ на своем пути и буду знать, что они чудовища. – Отчасти мне кажется, что подобное колкое замечание лишь разожжет негодование Йури.

Однако, похоже, она ценит мою честность.

– Ты даже не представляешь, о чем ты говоришь. – Голос Йури мрачнеет. – Чудовища в Сильван Вальд нападают без предупреждения. Им не нужны причины, чтобы разорвать тебя на кусочки.

Меня охватывает беспокойство. Мне внезапно хочется сделать, как просила Йури, и потребовать, чтобы Селина осталась в Сильван Уайль под защитой своей матери.

Я по-прежнему не тот человек, которым хочу быть. И могу только надеяться на то, что сегодня я все-таки стал лучше, чем был вчера.

– Спасибо за предостережение, – говорю я Йури.

– Пусть это решение будет на твоей совести, вампир, – отвечает Йури. Она запускает руку в карман и достает оттуда два длинных кинжала и короткий кортик. Все три клинка, без сомнения, отлиты из чистого серебра, а их сочетающиеся ножны инкрустированы рубинами. Она поворачивается в офицеру, который достает оружие, очень похожее на арбалет, только короче, с тупыми стрелами, кончики которых, однако, тоже покрыты серебром.

– Нам сказали, ты достаточно меткий стрелок, – говорит мне Йури. – Револьвер привлечет в Сильван Вальд слишком много внимания. Такое напыщенное, нецивилизованное оружие. Оно раскроет твое укрытие после первого же выстрела. Ему недостает элегантности, прямо как вампирам. – Она усмехается. – Этот арбалет может выпустить десять стрел, прежде чем его придется перезаряжать. Надеюсь, со своей меткостью ты попадешь хотя бы одной стрелой из десяти. – Она щелкает пальцами, и трое воинов в серых мантиях, стоящих рядом, вытаскивают три теплые накидки, передавая одну Арджуну, одну Селине и одну мне.

– И раз уж вам все равно недостает здравого смысла, можете взять их, хотя накидки не защитят вас от вашей глупости, – говорит Йури. – А еще тебе понадобятся перчатки, пиявка. Это оружие было создано, чтобы работать против тебя, а не на тебя. – Она протягивает в мою сторону пару мягких кожаных перчаток. – И напоследок предупреждаю, – заканчивает свою речь она, – ступайте тихо, куда бы вы ни отправились. Разговаривайте, только когда необходимо, и никогда не задерживайтесь надолго на одном месте. Если на вас нападут, защитите Селину. Если не сможете, ваши жизни окончатся быстрее, чем вам хотелось бы. – Она шмыгает носом. – И имейте в виду, правительница Сильван Уайль любит делать все неспешно, особенно когда дело касается наказания.

Я почти что улыбаюсь. Если бы мы встретились в другом месте и в другое время, мы с Йури подружились бы. Она напоминает мне Одетту.

Усмешка все же появляется на моих губах. Нет, определенно, они с Одеттой возненавидели бы друг друга.

Йури дает знак рукой, глядя на серые мантии, которые собираются сбоку от моста и наблюдают, как Селина, Арджун и я его переходим.

На нас медленно опускается холод вместе с сумерками зимнего заката. На середине моста дыхание Селины и Арджуна начинает превращаться в пар. В воздухе тоже что-то меняется, точно во время смены времен года. Даже запах теперь пронизан морозом и мятой, и чем-то еще, чем-то, что я никогда не встречал в мире смертных. С неба начинают падать серебристые хлопья снега, и наши ботинки теперь скрипят в замерзшей тишине. Единственный звук здесь издают скелетообразные деревья, на их голых ветках качаются на ветру сосульки, перестукиваясь и звеня, точно колокольчики.

Мы переходим мост и выходим на устланный мелким, как пудра, снегом берег реки. Когда я бросаю взгляд через плечо, я вижу, что серые мантии наблюдают за нами с противоположного берега, а их копья по-прежнему указывают в безоблачное голубое небо. В последний раз я думаю о том, чтобы попросить Селину вернуться с ними. Ей ведь незачем рисковать своей жизнью в этих землях вечной ночи в погоне за мечтой глупца.

Однако я лишь смотрю на нее и молчу.

– Пограничные территории Сильван Вальд известны своими запутанными, как лабиринты, лесами, – говорит Арджун. Его голос нас пугает, он звучит иначе в этом месте – раздается эхом, точно мы идем по длинному тоннелю. – Я слыхал, здесь растут деревья, которые не прочь полакомиться кровью. – Он изгибает губы в усмешке. – Быть может, они твои предки, Бастьян.

– Очаровательно, – отвечает Селина, натягивая свою теплую накидку плотнее. На нас налетает порыв ветра, ударяя снегом в лица. В следующий миг лисий мех появляется на капюшоне накидки Селины. Он разрастается, пока не покрывает изнутри всю накидку. Селина довольно мычит. – Полагаю, не все в этом месте такое жуткое.

– Запомни эти слова, – продолжает Арджун задумчиво. – Но отсюда все должно стать только хуже.

Мы проходим вдоль опушки леса, под его кривыми ветками в полнейшей тишине. Этот лес – диаметральная противоположность того, что растет в Летнем королевстве. Там поблескивала золотая и серебряная пыль, здесь же пейзаж составляют крапины железа, сияющие в свете луны, точно черные алмазы. Парочка изголодавшихся птиц подлетают к нам справа, медленно огибая голые ветки, а затем опускаются на одну и таращатся на нас сверху вниз. Их глаза точно потускневшее олово, а клювы состоят из чистого льда. Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть ту, что поменьше, – она поворачивает голову, а затем каркает, прежде чем снова взмыть ввысь. Вторая птица устремляется следом за своей спутницей в густые тени.

Меня охватывает нервозность, и волосы на затылке встают дыбом. Я будто бы чувствую на себе чужие взгляды, хотя ничего и не слышу. И все мои инстинкты кричат об опасности, когда я пытаюсь к ним прислушаться. Идеальная тишина сбивает с толку, как будто я привык к вечному шуму вокруг.

Чутье подсказывает мне, что мы здесь не одни. За нами наблюдают. Я готов поспорить на свою бессмертную жизнь, что это так. Мне хочется предупредить Арджуна и Селину, однако делать этого нельзя, ведь тогда существа, снующие вокруг нас, тоже меня услышат. Поэтому я лишь делаю жест им двоим, говоря все без слов, и озираюсь по сторонам.

Они ничего не говорят в ответ и даже не двигаются, однако я знаю, что они меня поняли.

На миг свет вокруг нас меркнет. Мое зрение сохраняется, но я чувствую тревогу Селины, слышу как быстро стучит ее сердце и как учащается дыхание. Тьма окутывает нас, когда луна скрывается за облаками, а затем небо проясняется, и серебряный лунный свет льется из-за скелетообразных веток.

Селина замирает, уставившись на луну, как раз в тот момент, когда последние облака рассеиваются, пропуская холодный свет. Заснеженный лес оживает, бледно-голубое свечение, точно блеклый рассвет очерчивает силуэты деревьев, делая их белыми.

– Здесь… красиво, – говорит Селина.

– Не стану возражать, – отвечает Арджун.

– Красота часто скрывает под собой гниль, – бормочет она.

Именно так несколько раз говорил мой дядя. Это воспоминание должно было быть для Селины утеряно.

– Подходящее замечание для подобного места, – говорю я непринужденным тоном, но мои глаза по-прежнему мечутся в поисках угрозы. – Где ты это слышала?

Селина хмурится.

– Я… я не знаю. – Она растерянно трясет головой, и окантованный лисьим мехом капюшон соскальзывает с ее головы.

– Знаете, если бы не те две жуткие пташки, повстречавшиеся нам не так давно, мне было бы поспокойнее, – говорит Арджун и вздрагивает. – Они выглядели как вороны, явившиеся прямиком из ада, чтобы полакомиться нашими костями.

– Может, я поймаю одну и подарю тебе в качестве домашнего животного, – ухмыляется Селина.

Арджун фыркает. Он очень спокойным движением запускает руки в складки накидки в том месте, где он спрятал два кинжала, что дала нам Йури.

Селина в свою очередь кладет руку на карман своей юбки, куда положила золотую сферу, подаренную матерью. Арджун продолжает улыбаться, когда мы проходим дальше между деревьями. Затем он замирает на мгновение, наклонив голову набок, точно прислушиваясь.

Ничего не происходит.

– Пойдем дальше? – спрашивает Селина, ее зеленые глаза настороженно сияют.

Я киваю.

Она кричит, когда чудовище кидается мне на спину.

Бастьян

Я тянусь за спину, но моя рука в перчатке не находит ничего, кроме воздуха. Над моим ухом раздается шипение, и что-то острое царапает мою шею. Кожу жалит словно огнем.

– Справа от тебя, – кричит Селина, размахивая своим серебряным кортиком одной рукой, а в другой сжимая золотой шар.

Я резко разворачиваюсь, и тварь, напавшая на меня со спины, падает, отлетая на снег. Когда она поднимается на ноги, я понимаю, что это гора спутанных веток, напоминающих очертаниями человека. На лице у него – там, где должны быть глаза – ничего, кроме пустоты. Существо вытягивает нечто похожее на лук и направляет стрелу на меня, но я отскакиваю до того, как она в меня попадает.

– Отрубите ему голову или руки! – кричит Арджун, сжимая в руках серебряные кинжалы и выписывая в воздухе изящные пируэты.

Теперь уже нас окружают как минимум десяток соломенных людей. Я не могу думать ни о чем, кроме безопасности Селины. Спешу к ней. Она сжимает золотой шар в руках, ее пальцы белеют. Шар начинает пульсировать теплым светом.

– Не используй его сейчас. – Я уклоняюсь от новой стрелы. – Прибереги на случай, когда все будет еще хуже.

– О себе позаботься, – говорит она в ответ.

Ладонью в перчатке я ломаю руку деревянного человека, тянущегося к нам. Когда я поворачиваюсь, чтобы проверить, как справляется Селина, то пропускаю очередную стрелу, несущуюся к моему плечу. Наконечник попадает мне в руку, и жжение растекается по коже, отчего я невольно ахаю и падаю на одно колено.

Несмотря на то что от раны все мое тело с правой стороны будто горит, я заряжаю арбалет, и одна единственная короткая стрела вылетает навстречу ближайшему соломенному человеку. Это долговязое создание – плохая цель для подобного оружия. Это все равно что пытаться попасть в движущуюся мишень. Я пытаюсь выдернуть стрелу из своей руки, но мне удается лишь сломать оперение.

Все проклиная, я поднимаюсь на ноги. Арджун кричит что-то и кидает мне один из своих кинжалов. Я хватаю короткий клинок за рукоятку, радуясь хотя бы тому, что мои инстинкты срабатывают во сто крат быстрее, чем у обычного человека.

Putain de merde. Я никогда не уделял достаточно времени искусству фехтования. Это казалось глупым и бессмысленным, учитывая, что револьвер всегда казался мне более эффективным и цивилизованным способом самообороны.

Быть может, Йури была права, говоря, что не стоит особо полагаться на оружие.

Я начинаю размахивать клинком, держа его в левой руке, но мой правый бок сводит от боли из-за застрявшего под кожей наконечника стрелы, который по-прежнему жжет изнутри, яд серебра продолжает растекаться по телу. Арджун справляется куда лучше, чем я. Селина сжимает пульсирующую сферу в своих руках, и кажется, этого достаточно, чтобы соломенные твари держались подальше, по крайней мере пока. Накидка Селины порвалась, и клочья лисьего меха валяются у ее ног.

Я снова взмахиваю клинком, и мне удается снести голову одному из деревянных людей. Когда его голова падает, все его тело тут же начинает рассыпаться на земле, превращаясь в обычную кучу хвороста.

И мы, и наши противники замираем, оценивая ущерб. Половина соломенных тварей вокруг нас рассыпались. Другая половина молча переглядывается, точно обсуждая, что делать дальше. Я мысленно готовлюсь к новой атаке, но затем деревянные человечки отступают назад во тьму деревьев, не издавая больше ни звука.

Боль в моей руке практически сводит с ума.

– Что ж, все прошло не так уж плохо, – замечает Арджун.

Селина хмурится.

– Все выглядело так, словно они просто с нами играли. Не нападали в полную силу. Просто пытались отвлечь.

– Проверяли, на что мы способны, может? – кивает Арджун. – Тогда это значит, что они скоро вернутся.

Я падаю на колени, и серебряный кинжал выпадает из моей покрытой перчаткой руки.

– Бастьян! – Селина подскакивает ко мне, опускаясь рядом со мной на колени.

– У меня в руке стрела, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Она из чистого серебра, и каждый раз, когда я двигаюсь… – я невольно корчусь от боли, – каждый раз она лишь глубже вязнет.

– Учитывая все безумие происходящего, – говорит она, – почему ты так невнимательно себя вел? Зачем тебе все твои суперспособности, если ты даже не можешь уклониться от стрелы?

Я смотрю на нее, но ничего не отвечаю.

– Он невнимательно себя вел, потому что единственное, что его беспокоило, это твоя безопасность, принцесса. – Арджун опускается рядом со мной и начинает ощупывать мою рану, чтобы понять, как вытащить наконечник.

Я вздрагиваю опять, но на этот раз не от боли.

Растерянность появляется на лице Селины, однако она быстро скрывает свои эмоции.

– Тебе надлежит последовать своему же совету и защищать себя самого, – говорит она деловитым тоном. – Если тебя сильно ранят, ты станешь мишенью. От тебя тогда не будет никакой пользы.

Я понимаю, что она упрекает меня, потому что ей на самом деле хочется меня пожалеть, но она не может себе позволить это сделать. Ведь я сам ясно дал ей понять, что между нами больше ничего не может быть, ведь вампиры – главные враги королевства ее матери.

И на самом деле Селина еще даже не поняла, как сильна эта вражда. Не поняла, что кровь правителя вампиров течет в моих венах так же, как кровь главной волшебницы Сильван Уайль течет в ее венах. Она видела, как недовольны были придворные ее матери, увидев нас просто стоящими рядом и держащимися за руки. Это было не просто неодобрение.

Мы даже не противники. Мы заклятые враги.

Я отстраняюсь от Селины, но она хватает мою руку крепче, отказываясь ее опускать.

– Ты и правда не позволишь мне помочь тебе? – говорит Селина, ее взгляд становится сердитым.

За маской напускного гнева я вижу ее тревогу.

– Мне не нужна твоя помощь, – ворчу я, как глупый школьник.

Я тоже ношу маску. На самом деле мне очень хочется сказать ей, что никто так много для меня не значит в этом мире, как она. Что я готов страдать от подобных ран каждый день своей бессмертной жизни, если только она будет рядом, чтобы меня упрекнуть.

– Все это очень мило, – встревает Арджун, – но нам надо придумать способ вытащить стрелу из руки Бастьяна и убраться отсюда, пока чертовы соломенные человечки не решили вернуться сюда с отрядом веток. – Он понижает голос до шепота и добавляет: – С нашей стороны будет полнейшей глупостью задерживаться надолго на одном месте. – Его пальцы ощупывают мою руку вокруг раны в попытке определить, под каким углом в меня угодила стрела, отчего я снова содрогаюсь от боли. – Этот кусок серебра, кажется, не задел кость, – бормочет он. – Но, боюсь, вытащить его будет сложно. Может, проще протолкнуть ее вперед и вытащить с обратной стороны?

– Проще для кого? – уточняю я с сарказмом.

– Не будь ребенком, – говорит Арджун, цокая языком. – Это не подобает статусу бессмертного принца. Как только мы вытащим серебро, рана заживет сама собой, хоть и не так быстро, как обычно. – Он насмешливо вскидывает брови. – Теперь ты знаешь, каково это – быть мной. Не таким сильным. Не таким быстрым. И злым до чертиков. – Он отрывает остатки рукава моей рубашки. – А ты заметила, что быстро поправляешься после нападения, если ранена? – спрашивает он у Селины. – Потому что сам я ни разу сильно не болел и не был опасно ранен.

– О-о, – осознает Селина растерянно. – Ты же этириал, как и я. Прости, что не поняла этого раньше.

Он усмехается.

– Увы, я совсем не как ты, принцесса. Я не прямой наследник правительницы Сильван Уайль и во мне нет ни капли королевской крови фей.

Селина морщит лоб и берет меня за раненую руку, пока Арджун готовится вытолкнуть наконечник стрелы с другой стороны.

– Я ни разу серьезно не бывала ранена до событий, произошедших несколько месяцев назад, – говорит Селина и хмурится еще сильнее, когда глядит на меня. – И я не помню, чтобы сильно болела ребенком.

Арджун ухмыляется.

– Полагаю, от этого ты чувствуешь себя только более виноватым, – говорит он мне.

– Ты всегда был таким подонком или… – Мои оскорбления заглушает мой же вопль боли, когда Арджун проталкивает серебряный наконечник через бицепс.

– Успокойся, слабак, – протягивает он с акцентом, которого я в его голосе никогда прежде не слышал, – иначе останется шрам. – В следующий миг наконечник стрелы падает на землю, а вслед за ним по моей руке струится яркая кровь. Селина начинает перевязывать рану лоскутом от рукава моей рубашки.

– Почему серебро не причиняет нам с тобой столько вреда, сколько Бастьяну? – спрашивает Селина у Арджуна.

– Серебро – оружие жителей Сильван Уайль против созданий ночи, – объясняет Арджун. – Те же, кто живет в Сильван Вальд, используют железо, чтобы защищаться от атак со стороны Уайль, но ни серебро, ни железо не могут причинить вреда нам, этириалам, так как в нас течет и смертная кровь.

Селина кивает, выражение ее лица становится задумчивым.

– А что произойдет, – внезапно задает вопрос она, – если представитель королевской семьи Сильван Уайль… влюбится в представителя королевской семьи Сильван Вальд?

Несмотря на то что вопрос определенно застает Арджуна врасплох, он ловко это скрывает.

– Такого не произойдет, – говорит он мягко. – Такому никогда не позволят случиться. Представитель королевского рода будет изгнан навеки за подобное преступление. Его клеймят как предателя.

Вежливо кивнув, Селина заканчивает перевязку. Ни разу она не взглянула на меня за время этого разговора. Горько, но в то же время приятно осознавать, что теперь она понимает всю сложность ситуации. Дочери леди Силлы никогда и ни за что не простят даже малейших чувств к бессмертному наследнику Никодима Сен-Жермена.

Рывком я поднимаюсь на ноги и протягиваю руку, чтобы помочь подняться Селине.

– Нам следует продолжить наш путь, пока древесные человечки не вернулись, – говорю я.

– Да, – соглашается Селина тихо. Ее голос звучит мягко, но он все равно полон грусти.

Арджун закатывает глаза и зачерпывает ладонью горстку снега, чтобы смыть с пальцев мою кровь:

– Я говорил то же самое десять минут назад.

Селина изгибает бровь, глядя на него.

– Неудивительно, что ты не нравишься Пиппе. Вы и правда несносный всезнайка, Арджун Десай.

– Который умрет счастливым, потому что знает, что Филиппа Монтроуз вспоминает о нем, даже когда его нет рядом, – подшучивает Арджун.

Селина смеется.

– Прикуси уже язык и веди дальше.

Арджун

Они были близко. Арджун точно знал это. Он немало слышал об этой части земель Сильван Вальд. Именно поэтому он и знал то, что теперь им следует двигаться в самое сердце зимнего королевства, в сторону тихой горы, верхушка которой укрыта снегом. К той самой горе, которая даровала жителям Сильван Вальд несметные сокровища много лет назад.

И все равно Арджун не был готов к тому, что увидел.

Ледяной дворец возвышался посреди большой равнины в самой чаще скелетообразного леса. Голубые башенки отражали лунный свет, отчего все здание будто бы светилось. Похожие на призраков голодные фейри бродили вокруг дворца, их одежда давно обратилась в лохмотья, но многие до сих пор, похоже, надеялись выпросить хоть какие-нибудь крошки у местного царька, который в настоящее время правил этим адом.

Когда троица приблизились к величественному зданию, стали видны и более мелкие детали. Верхушки зубчатых стен дворца были разрушены в тех местах, где птицы с ледяными клювами добрались до них. Никто не охранял подъемный мост, перекинутый через замерзшую реку. Ее поверхность усеивали крупные острые сосульки, торчащие вверх, которые проткнули бы любого, кому не повезет на них упасть.

Издалека дворец выглядел впечатляюще. Вблизи же – скорее печально. Было очевидно, что он заброшен. Никакого сходства с великолепием Летнего королевства Сильван Уайль.

Все трое продолжали настороженно сжимать свое оружие, спрятанное в складках накидок, когда шагнули на заледенелый мост.

Селина охнула, подавляя желание вскрикнуть, когда они очутились во дворе на противоположной стороне моста. Справа от них устроилась пара шакалов, которые обгладывали кости черной лошади с крыльями, как у летучей мыши. Селине хотелось закричать – дело было даже не в крови и жестокости, не в вони от растерзанных внутренностей с оттенком железа и соли.

Ей хотелось закричать, потому что лошадь была жива. Ее красные глаза медленно моргали, а в глотке булькало от судорожного дыхания.

На миг мысли Арджуна унеслись к Джею, которого заперли в серебряной клетке по приказу Никодима два дня назад. Верный своим привычкам, Никодим быстро вынес приговор: смерть. Родные Джея протестовали, и Гортензия – сильнее всех. В результате Никодим согласился отложить казнь Джея на несколько дней, чтобы дать им время все обдумать.

И все равно Арджун не обманывал себя надеждами о том, что помилование могло стать возможным вариантом развития событий в Львиных чертогах.

Не говоря ни слова, Селина подошла и даровала лошади желанный конец одним движением кортика, который сжимала в руке. Ледяные шакалы отскочили и рассерженно зарычали на нее. Их белые глаза мерцали, а пасти были окрашены красным.

Бастьян потянул Селину к себе, и Арджун вытащил свой серебряный клинок.

– Всем успокоиться, – сказал Арджун. – Никто из нас не хочет оказаться лужей крови во дворе замка. – Он отступил на шаг, делая жест рукой, чтобы Бастьян и Селина скрылись за его спиной. Ощутив, что наступил на что-то, Арджун наклонился и, подняв обглоданную кость, бросил ее за лошадиный труп. Шакалы бросились за лакомством и вскоре забыли о них, начав драку за кость.

– Больше так не делай, – шепотом укорил Селину Арджун. – Даже если ты принцесса из Сильван Уайль, тебе нельзя ввязываться в то, что здесь происходит. Твоя мать не имеет никакого влияния в Сильван Вальд. Любой здесь может с легкостью убить тебя просто за то, что ты не так на него посмотрела. А чхоллима вроде этого, – он кивнул на мертвого коня, – обожает лакомиться плотью смертных. Пусть тебя не вводит в заблуждение их красота.

Селина вздрогнула.

– Прости. Я просто… просто не могла смотреть, как она страдает.

– Понимаю, – сказал Арджун. – Мы помолимся за нее потом. После того как сбежим отсюда живыми. – Он глянул через плечо и увидел, что Бастьян поджал губы с обеспокоенным видом.

– О, нет, нет, нет, – добавил Арджун. – У нас сейчас нет времени для очередного сеанса самобичевания.

Селина затянула на плечах свою накидку.

– А я до сих пор не знаю, – заметила она, – зачем мы вообще сюда пришли.

Арджун наклонил голову, точно как делал его отец, когда Арджун говорил что-нибудь нелепое.

– Это потому, что ты не спрашивала.

– Мы здесь, потому что я хочу встретиться с Сюнаном, живущим в Сильван Вальд, – сказал Бастьян сдержанно.

– И зачем? – не сдавалась Селина.

– Потому что он думает, что этот Сюнан может излечить его от болезни под названием вампиризм, – закончил за него Арджун. Затем он похлопал Бастьяна по спине. – Прости, не мог ждать всю ночь, пока ты наконец соизволишь договорить, приятель.

Селина моргнула.

– А такое что, возможно?

Только полный идиот не заметил бы ноток надежды в ее голосе. «Бедная маленькая принцесса», – подумал Арджун. У нее впереди целая непомерно длинная жизнь для того, чтобы испытать на себе все разочарования этого жуткого мира. Арджун до сих пор не познал их все, а он купался в разочарованиях с самого детства.

– И этот Сюнан живет здесь? – спросила Селина, закинув голову назад, чтобы посмотреть на дворец изо льда, который когда-то был домом королевской семьи правителей Сильван Вальд. Замок, выстроенный для самых богатых вампиров.

Арджун пожал одним плечом.

– Те, кто обитает сейчас в этом месте, скорее всего, знают, где его найти. – Он подошел к самому большому углублению в стене, ища вход в главный зал. – Давайте найдем уже хоть кого-нибудь и уберемся отсюда, пока на нас не обрушилась новая напасть. Что бы ни произошло, я все еще планирую вернуть Селину ее матери в целости и сохранности. Потому что, хотя я и не переношу многих волшебных существ в Сильван Уайль, то место все равно мой дом, к добру или к худу… Я не хочу потерять его или свою жизнь из-за того, что не смог сдержать обещание.

Бастьян кивнул.

– Да, – согласилась Селина. – Скажи, что нам делать, и мы сделаем.

Арджун закатил глаза.

– Если бы только я верил, что вы будете меня слушаться.

* * *

Полчаса спустя их трио проследовало сквозь несколько разбитых двойных дверей, украшенных железом, и они вошли в главный зал ледяного дворца. В канделябрах вокруг мерцали лазурные огни. Три длинных стола стояли вдоль трех стен пещероподобного холла. За каждым столом пировали существа всех форм и размеров. Самые жуткие твари Сильван Вальд. Большинство были так увлечены едой, что даже не прервались, чтобы посмотреть на троих незваных гостей, появившихся в дверях. Это помещение явно когда-то было тронным залом.

– Не смотрите на то, что они едят, – тихо посоветовал Арджун.

Селина заворчала. Над ними летали крошечные духи и феечки – управляя обломками ледышек и заставляя их танцевать в воздухе, они щебетали и ждали подходящего момента, когда можно будет стащить что-нибудь из еды. Бабочки со стеклянными крыльями собрались на верхушке железного факела, их полупрозрачные тельца сияли, как черные огоньки.

– Они ядовитые, – предостерег своих друзей Арджун. – Не трогайте их и не позволяйте на себя сесть. Их сукровица жжет сильнее огня. – Внимание Арджуна привлекла фигура в центре главного стола, в одной руке у сидящего был кубок в форме рога, а на голове красовалась железная корона. С его красной бороды свисали мелкие сосульки.

– Он выглядит так, будто может что-то знать, – сказал Арджун через плечо, обращаясь к Бастьяну с Селиной.

Селина прикусила щеку изнутри.

– Думаешь, он захочет на нас напасть? – с опаской уточнила она.

– Без сомнений. – Бастьян двинулся было к бородатому мужчине с железной короной.

Арджун вовремя остановил его, прижав руку к его груди.

– Кровопийца в качестве гостя наверняка его разозлит, – заметил Арджун. – Давай для начала я с ним поговорю.

Пока они шагали мимо тянущихся вдоль стен столов, перешептывания и ворчание за их спинами становились все громче. Длинное, похожее на змею, существо с мокрыми волосами и двумя пустотами вместо глаз, преградило им путь, застыв на секунду, чтобы оглядеть всех троих и облизнуть свои клыки. Многие из тварей прекратили свое пиршество, чтобы тоже поглазеть на новоприбывших.

Если бы Арджуну пришлось гадать, он бы сказал, эти чудища решают, кого из троих сожрать первым. Паника пробежала ледяной змейкой по его позвоночнику. Если он ощущал холод и запах мяты, чувствовал магию Сильван Вальд на их коже, значит, можно не сомневаться, они тоже различали солнечный свет Сильван Уайль на его коже и на коже Селины.

Чудище с волосатыми ушами и кривыми зубами с аппетитом причмокнуло губами, когда Селина прошла мимо. Гоблин с зеленой кожей и пука с белыми волосами сердито уставились на Бастьяна.

Мужчина в железной короне жестом приказал орде гоблинов с ушами, как у летучих мышей, наполнить его кубок и положить еще еды на тарелку, но не отвел глаз от Арджуна. Синий гоблин, который, корчась от боли, тащил огромный кувшин с вином цвета крови, поспешил к мужчине последним.

– Что вы принесли в качестве жертвы? – спросил он у Арджуна до того, как Арджун успел открыть рот.

У Арджуна сдавило желудок. Ему следовало догадаться, что жители Сильван Вальд по-прежнему придерживались старых традиций. Все равно он заставил себя низко поклониться, грациозно раскинув руки.

– А чего желает достопочтенный лорд?

Бородатый мужчина выпрямил спину, сосульки в его бороде звенели от каждого движения. И только в этот момент Арджун понял, что он разговаривает с одним из тех самых мифических гномов, что живут в недрах горы. Маленькие размеры мужчины и серый оттенок кожи его выдали.

Затем бородатый гномий король уставился поверх своей тарелки на троих гостей и начал смеяться, словно ему рассказали очень смешную шутку.

– Вы ничего мне не принесли? – захохотал он, и слюни из его рта полетели в разные стороны. – Вы не принесли королю Куру ничего? – Он пихнул свой кубок одному из крошечных синих гоблинов, врезав тому прямо по лицу как раз в тот момент, когда он подбежал с кувшином, чтобы налить еще вина. Выпив все содержимое кубка, гном вытер рот рукавом, усмешка по-прежнему блестела в его глазах. – Как насчет девчонки? – срыгнув, сказал он. – Она выглядит свежей.

– Девчонка здесь в качестве гостя, а не подарка, – сказал Бастьян. Каждое его слово разносилось эхом по всему залу, отчего бабочки со стеклянными крылышками замерли. И все остальные гости тоже внезапно замерли.

– А что это у нас здесь? – продолжил король с железной короной. – Это что же… – Он сделал паузу, чтобы набрать побольше воздуха в легкие. – Это что же, кровопийца у нашего порога?

Все гоблины рядом с ним начали хихикать, а самый большой, с кривыми зубами, загоготал.

– Ты что, не знаком с местными правилами, вампир? – спросил король и вытащил серебряный клинок с железной рукояткой из ножен на поясе. – Ты что, не знаешь, что твой народ был изгнан из этих земель больше четырех сотен человеческих лет назад? – Он наклонился вперед, указывая острием клинка Бастьяну в грудь. – Отправляйся к своим любимым смертным, предатель.

У Арджуна прямо легкие сдавило от паники, когда Бастьян сделал шаг вперед.

– Я прекрасно осведомлен о том, что сделали мои предки, – сказал Бастьян.

– Твои предки? – повторил бородатый гном. – Значит, ты знаешь правила. Тогда зачем рискнул показаться здесь?

– Какое наказание ждет вампира, который ступит на земли Сильван Вальд? – спросил Бастьян. – Ни разу мне никто так и не смог ответить, какое вампира ждет наказание.

– Я полагаю, что наказание… наказание… будет таким, какое я выберу. – Король внезапно начал заикаться, явно пытаясь скрыть, что не знает ответа на этот вопрос. Арджун знал, какое его ждет наказание, однако у него и в мыслях не было делиться этой информацией с бородатым тираном. Гномий король с громким ударом опустил свой кубок на стол, отчего маленький синий гоблин рядом с ним испуганно взвизгнул.

Смех разнесся по всем углам зала.

– Признаюсь, я заинтригован вашей наглостью. Не каждую ночь вампир и два этириала с кровью жителей Сильван Уайль навещают наше славное королевство, – сказал гномий король. – Что же привело вас ко двору великого ледяного дворца Кура?

– Я желаю поговорить с Сюнаном, Бессмертным разрушителем, – произнес Бастьян.

Все в зале разом замерли. Даже щебечущие существа, парящие под карнизом, утихли.

– Этого имени я не слышал уже много лет, – медленно ответил гномий король. – Очень жаль, что его больше с нами нет. Сюнану бы понравилась твоя история, не сомневаюсь. Этот мудрый старый дурак всегда любил истории.

– Где же он? – спросила Селина. – Можем ли мы его отыскать?

– Его больше нет здесь, – сказал гномий король. – Сюнан покинул Зимнее королевство давным-давно, отказавшись даже от железной короны, которую ему предлагали. – Он захихикал, слюни, упавшие ему на бороду, тут же обратились в сосульки. – Проклятый дурак так сильно противился идее королевства, что даже отказался от возможности стать королем!

И снова по залу разнесся хриплый смех. Неудивительно, что Бастьян продолжал молчать. Хотя Арджун его не винил за это: затея юного вампира отправиться в Сильван Вальд в этот момент потеряла всякий смысл, они рисковали жизнями напрасно.

– К черту королей, любил говорить он. Ибо они никогда не приносят своим людям ничего, кроме кровопролитий и горя. – Гном снова хохотнул. – Я бы с этим поспорил. – Он опять сунул свой кубок в форме рога в лицо бедному синему гоблину, едва дождавшись, пока тот наполнит его вином.

И опять Бастьян ничего не сказал. Он даже ни разу не шевельнулся с того момента, как король сказал, что они пришли зря.

Гном перестал пить, когда его внимание вновь привлекла Селина.

– А эта девчонка выглядит знакомой. Скажи мне, дитятко, кто из придворных Летнего королевства даровал тебе бессмертие?

Селина помрачнела, сделала маленький шаг назад и поклонилась.

– Боюсь, я не знаю, ваше… величество.

– Ваше величество! – самодовольно загоготал гномий король. – Ты, должно быть, этириал, рожденный на земле?

– Да, ваше величество.

– Мне нравится, – хмыкнул тот. – С этого самого момента каждый присутствующий здесь будет обращаться ко мне ваше величество. Смертные такие забавные. Сюнану бы ты понравилась, девчонка. Он нередко упоминал о пророчестве, согласно которому создание, обладающее смертной кровью, укротит тварей и спасет наш мир. – Он засмеялся, глядя в свой кубок, и вино закапало по его заледенелому подбородку. – Я скучаю по нему порой, хотя бы из-за его забавных шуток. – Допив остатки своего напитка, он стукнул кулаком по столу перед собой. – Ну а теперь к вопросу о дарах. Вы пришли в мое королевство, не предложив мне ничего ценного. Мои ледяные шакалы за стенами ждут не дождутся, когда смогут напиться вашей крови в уплату за подобное оскорбление. – Его черные глаза блеснули. – Если, конечно, вы по-прежнему не можете мне ничего предложить.

Арджун побледнел, вспомнив умирающего чхоллиму во дворе. Это он виноват, он не вспомнил, что в землях Сильван Вальд подобные подношения были необходимы. Если теперь он не сможет предложить королю ничего ценного, его кровожадные подданные наверняка оторвут по руке и ноге у каждого из них. Это как минимум.

А если что-то случится с Селиной, госпожа Силла ни за что его не простит, даже не вспомнит о том, что Арджун – сын ее подруги и ее генерала.

– У меня есть кое-что ценное, – сказал Арджун. – Я могу предложить вам месяц службы сына Сильван Уайль, готов начать работу со следующего лунного месяца.

– Чьего сына? – спросил гномий король, сжимая пальцы в кулак.

– Сына генерала Рийи, предводителя серых мантий. – Перешептывания послышались за столами при упоминании этого имени. Арджун не удивился подобной реакции. Его мать была хорошо известна в этих землях. Ее любили и ненавидели в равной степени. Она была лучшей охотницей в Сильван Уайль, лучшей убийцей тварей, которые осмеливались пересечь границы летних территорий.

Бастьян схватил Арджуна за плечо, однако Арджун даже не вздрогнул.

– Год, – начал торговаться король.

– Один месяц, – ответил Арджун.

– Шесть месяцев.

– Шесть недель.

Король рассмеялся.

– Дай обещание, сын генерала Рийи. И я запомню, как помнит, почитает и сдерживает все свои обещания ваш народ.

– В обмен на наше безопасное возвращение из ледяного дворца Кура и всех ваших территорий, я, Арджун Десай, сын генерала Рийи, обещаю явиться сюда вновь, чтобы отслужить при дворе лорда ледяного дворца срок, равный шести неделям, начиная с нового лунного месяца.

Гномий король расхохотался еще громче, чем раньше.

– А теперь убирайтесь, пока я не передумал.

* * *

Как только странная троица покинула замок, гномий король и его придворные начали таять в воздухе. Налетел внезапный порыв ветра, и все они вдруг исчезли, оставив в зале лишь двух одиноких гоблинов, включая того, самого маленького, с синим лицом и кувшином вина в руках. Гоблин уселся на железный стул и начал обдумывать все произошедшее.

– Думаешь, они вернутся? – поинтересовался другой гоблин, с любопытством распахнув свои желтые глаза.

– Разумеется. Их дела в Сильван Вальд еще не окончены. А сын генерала Рийи дал нам обещание.

Другой гоблин вздохнул:

– Может, он и окажется тем, кто всех спасет.

– Или, быть может, это будет та девочка, – отозвался синий гоблин, многозначительно улыбнувшись.

– Ты сейчас шутишь, Сюнан? – уточнил гоблин с желтыми глазами.

– Ни в коем случае, Сюли. Я никогда не шучу, когда дело касается будущего.

Бастьян

Я не проронил ни слова на протяжении всего обратного пути.

Злость и разочарование раздирали мне грудь изнутри. И я боюсь, что если дам им волю, то жертвами моего гнева станут окружающие. Из-за моих решений сегодня двое людей, которые мне дороги, подверглись опасностям мира вечной ночи, где правят бал кровожадные чудовища. И ради чего?

Похоже, все впустую.

Мне стоило раньше понять, что нельзя следовать за призрачными надеждами. Однако я все равно не могу избавиться от горечи, наполнившей мне грудь. Не могу избавиться от чувства, что мое мертвое сердце будто сжали в ледяном кулаке.

А если Сюнан все-таки еще жив? Что, если он сможет снова сделать меня человеком?

Я перебираю в голове воспоминания, все, что я о себе узнал с той самой ночи, когда очнулся на столе в ресторане «Жак», став бессмертным. Если бы я не умер и если бы не стал вампиром, смотрел бы я на мир так же, как раньше, или все же истина открылась бы мне?

Моя мать однажды сказала, что человеку несложно быть добрым и великодушным, когда у него всего в достатке. Истинная натура человека открывается в его словах и поступках, когда он сталкивается с невзгодами.

В смертной жизни у меня всего было в достатке. Это была жизнь, в которой я редко останавливался, чтобы подумать о чем-нибудь помимо ближайших планов и сиюминутных нужд. Мой взгляд был устремлен в светлое будущее. Будущее, которое распланировал для меня мой дядя в тот самый день, когда я родился.

Шагая позади Арджуна и Селины, я опять прокручиваю в голове тот день, когда меня выгнали из военной академии Вест-Пойнт за драку с другим кадетом, который стал невольным виновником смерти моего друга. Тогда я был рад уйти из академии. Я верил, что все делаю правильно. Помню, как заявил дяде, что если люди, стоящие у власти, отказываются наказывать кого-то за преступление, то я обязан вершить правосудие за них. Я не жалею, что отомстил за смерть друга. Однако я сожалею о том, какой способ избрал для своей мести.

До того как стать вампиром, я ни разу не размышлял о своем образе жизни. А если бы меня не обратили в вампира, я бы так и не навестил Валерию Генри. Вероятно, я бы остался тем, кем был, стремился бы навстречу тому же будущему. Будущему, полному власти и денег, в городе, который я любил.

Я бы остался тем, кем был всегда. Себастьяном Сен-Жерменом. Наследником самого богатого предпринимателя Нового Орлеана. Богатенький, привилегированный мальчишка, который вырос бы в богатенького привилегированного мужчину.

«Кто ты есть, никак не влияет на то, кем ты можешь стать», – сказал мне Кассамир несколько недель назад. И теперь я часто вспоминаю тот вечер.

Быть может, он прав.

Я смотрю вперед, на Арджуна с Селиной, шагающих через темный лес, слушаю, как под их ногами хрустит снег. Мой брат-этириал, который согласился пойти к безумному королю на службу, чтобы спасти наши жизни. И девушка, которую я люблю, которая бы не оказалась в этих опасных, замерзших землях, если бы не я.

И почему я решил, что Сюнан дарует мне спасение?

Так мне и надо, я достоин того, чтобы моя мечта превратилась в мираж в пустыне.

Я много узнал за последние несколько недель. Я многого добился, но впереди меня ждет не меньше.

Достаточно ли во мне сил и смелости, чтобы стать лучшей версией себя, несмотря на то что эта версия не будет смертным человеком?

– Молчание сводит меня с ума, – заявляет Арджун, шагая в сторону моста на границе между Сильван Уайль и Сильван Вальд. На край леса опустился легкий туман, он клубится у нас под ногами и над рекой.

Селина ничего не говорит, но замедляет шаг, чтобы оказаться поближе ко мне.

– А тебя его молчание не сводит с ума? – спрашивает у нее Арджун.

– Полагаю, немножко. Но мне самой всегда нужно время, чтобы подумать, когда я сталкиваюсь с разочарованием. – Она сердито смотрит на Арджуна. – И не думай, что я проигнорирую твой поступок.

Арджун замирает, чтобы махнуть ногой, рассекая ботинком сгущающийся туман.

– Что, простите?

– Я не понимаю, мне следует накричать на тебя или поцеловать за то, что ты сделал во дворце, – говорит Селина.

– Тебе следует меня поцеловать, принцесса, – подмигивает Арджун.

Селина сдвигает брови.

– Тебя не беспокоит, что он может заставить тебя делать в течение тех шести недель, пока ты будешь на службе?

– А-а, – Арджун пожимает плечами. – Это предсказуемо. Скорее всего, он с радостью воспользуется шансом отомстить моей матери за…

Селина кричит, когда Арджуна кто-то дергает за ноги, и он падает, исчезая в стелющемся по земле густом тумане.

Я вытаскиваю арбалет из-под накидки в тот самый момент, когда Селина выхватывает кортик.

– Арджун! – зовет его Селина.

– Не подходите, – кричит в ответ Арджун. – Это ламиаки. – Его голос звенит во тьме, смешиваясь с пронзительным воем. Охнув, Арджун наконец поднимается на ноги и делает шаг нам навстречу, и тогда я вижу, что его кинжал покрыт густой кровью, а на ключице у него рваная рана.

– Кто такие ламиаки? – спрашиваю я, когда мы собираемся вместе, спина к спине, наше оружие бликует, отражая лунный свет.

– Безмозглые кровопийцы, – говорит Арджун сквозь стиснутые зубы. – Представьте, что это примитивный вид вампиров. Будьте осторожны. Они никогда не разгуливают поодиночке.

Внезапно пара мерцающих глаз появляется во мраке, их цвет напоминает танцующее пламя свечи. Селина вскрикивает, когда бледное существо, одетое в грязные серые лохмотья, бросается на нас. У него длинные когти, а волосы висят за спиной колтунами. Лицо у него словно из книжки с иллюстрациями детских ночных кошмаров – глаза впалые, щеки худые. Обломанные клыки торчат изо рта.

Второй ламиак с шипением проносится в ночном небе. Он хватает Селину за капюшон и пытается утащить ее. Мы с Арджуном одновременно бросаемся Селине на помощь, целясь напавшей твари в горло. Двое других сбивают меня с ног. Они щелкают зубами над моим ухом, а потом я замечаю еще четверых, несущихся к нам сквозь туман, их длинные, кривые когти загибаются точно шипы.

Они вцепляются в мою накидку, когда я поднимаю арбалет и выпускаю две стрелы в одно из чудовищ.

– Целься в центр груди, – советует Арджун.

Я выпускаю еще несколько стрел в разные стороны. Ближайший ко мне ламиак пытается выхватить арбалет из моих рук, и я отталкиваю его на снег. Трое других запрыгивают мне на спину. Я поднимаю глаза, с трудом пытаясь встать, скидываю одного с плеча, но другой вонзает когти мне в руку, точно над незажившей еще раны от серебряной стрелы, оставшейся после встречи с деревянными человечками.

Вокруг летит снег, залепляя мне глаза. Мои клыки инстинктивно удлиняются, а зрение становится острее, я весь напрягаюсь от гнева. Боковым зрением я вижу, как Арджун отталкивает Селину от напавшего на нее зверя, а затем она крутит кортик в руке и вонзает лезвие в грудь ламиака, стоящего рядом с ней, который отпрыгивает с душераздирающим воплем и убегает вместе с клинком в груди.

Я не могу справиться со всеми тварями, нападающими на нас. Они не пытаются пить мою кровь, уяснив, что я один из них, однако это понимание не мешает им расценивать меня как врага. Они кидаются на меня со всей свирепостью, мешая помочь Арджуну или Селине.

Арджун падает в снег под тяжестью двух ламиаков, запрыгнувших на него, а Селину в этот же момент со спины атакует третий.

Я кричу и пытаюсь подняться на ноги.

Что-то начинает светиться в руках у Селины. С отчаянным воплем она кидает сияющую сферу в воздух над головой. Та начинает ярко пульсировать. Селина ахает, и я вижу, что и ее пальцы теперь мерцают, словно от огня. Селина хватает сияющий шар обеими руками. Ламиаки визжат, их кожа начинает гореть. Те, что стоят достаточно далеко, пытаются скрыться в тени, однако многие начинают тлеть и вспыхивают на месте, их одежда моментально обращается в пепел.

Селина ждет, пока все до последней твари не превратятся в горстки пепла. По щекам у нее текут слезы, и запах горящей плоти разносится по ветру.

Она падает на снег, ее руки покрыты ожогами.

Селина

Когда Селина открыла глаза и села, ее охватила паника. Та самая паника, которую она ощущала в больнице после того, как на нее напали в соборе Сен-Луис в ночь празднования Марди Гра.

Первое, что она заметила, это свет. Несмотря на то что солнце, похоже, уже клонилось к закату, окно было залито бледным, теплым светом. Солнечные зайчики метались по комнате, поднимаясь к сводчатому потолку. Селина никогда не видела кровати больше той, на которой она сейчас лежала. Изголовье в виде переплетающихся лоз было вырезано из бледной древесины, которая пахла кедром и специями. Покрывало на ощупь было мягким, словно облака. А саму комнату наполнял едва уловимый аромат жимолости и цитрусов.

С первого взгляда Селина поняла, что подобные покои невозможно найти в мире смертных. И тут же все недавние события промелькнули у нее перед глазами. Она сглотнула, с ужасом вспоминая нападение ламиаков и их истошные предсмертные вопли. Запах сгущающегося тумана земель Сильван Вальд ударил ей в ноздри, пробегая холодком по позвоночнику.

Задрожав, Селина натянула мягкое покрывало до самого подбородка.

Что-то зажужжало рядом, опять ее перепугав. Крошечная крылатая феечка появилась перед Селиной, рассматривая ее и бормоча что-то себе под нос на незнакомом языке. Затем она вылетела через распахнутое окно – явно, чтобы доложить об увиденном.

Селина снова в Сильван Уайль. Одного только солнечного света было достаточно, чтобы догадаться. Она в тепле и безопасности. Никакие ночные твари не выскользнут больше из тени и не причинят ей вреда.

Селина рухнула обратно на подушки и выдохнула. С дрожью она вспомнила о том, что золотой шар обжег ей руки. Она снова села, чтобы рассмотреть ожоги. Ее ладони должны выглядеть жутко. И тем не менее она не нашла ни единого следа от огня. Кончики ее пальцев пахли травами, словно ее раны кто-то обработал каким-то снадобьем. Селина потянулась, ожидая почувствовать боль.

Ничего. Как будто все раны зажили во время сна.

Кто-то постучал в дверь.

– Войдите, – сказала Селина, снова натянув покрывало повыше.

Вошел Бастьян. Один.

Селина сильнее сжала свое покрывало. Он был последним, кого она хотела сейчас видеть. И единственным, кого она хотела видеть. Это противоречие сбивало ее с толку. В Сильван Вальд она ощущала то же самое каждый раз, когда Бастьян оказывался рядом с ней. Ей хотелось оттолкнуть его и в то же время притянуть ближе, чтобы вдохнуть запах бергамота на его коже.

Это не просто сбивало с толку, это до безумия злило.

Бастьян остановился у ее огромной кровати, на нем были свободного покроя штаны и длинная шелковая туника без ворота. Он выглядел… странно. Уайльская мода ему определенно не шла. Его фигура была недостаточно худой и долговязой. Плечи слишком широкие. Однако потребовалось бы приложить куда больше усилий, чем предложить неподходящий наряд, чтобы сделать юношу вроде Бастьяна менее привлекательным. Может, дело в оттенке. Может, всему виной мягкие крапинки золота в его ледяных серых глазах.

У Селины запылали щеки. Всю последнюю минуту она просто таращилась на него, как влюбленная дурочка. Прочистив горло, она поджала губы.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Бастьян.

Селина кивнула.

– На самом деле даже пугает то, как… хорошо я себя чувствую.

Он вскинул брови.

– Уже два раза ты рисковала собственной жизнью, чтобы спасти мою.

– Я не могла просто позволить тебе погибнуть. – Селина скрестила руки на груди, дав волю негодованию. Лучше злиться, чем пялиться на него и краснеть. Гнев приятней, чем разрывающая изнутри жажда прикоснуться к нему. – По крайней мере не могла позволить тебе умереть снова. Первый раз был достаточно жутким. Я до сих пор слышу эхо собственных воплей. Сказать по правде, я спасла тебя ради себя.

Бастьян замер. Кажется, он даже не дышал.

– Ты… – начал он. – Ты помнишь ночь моей смерти?

– Я не могу вынести даже мысли о том, чтобы зайти в собор Сен-Луис из-за тебя, – благодаря тебе, – сорвалась Селина. – Это был один из трех худших моментов моей жизни, и я… – Селина умолкла, когда осознала, что только что сказала. Что вспомнила. Она зажала руками рот, понимая, что бледнеет. – О, – выдохнула она. – Ооо.

Все воспоминания вернулись к ней, захлестнув ее, словно волна. Все ответы, которые она так долго пыталась отыскать. Все надежды и чувства, и мечты, которые она так сильно жаждала обрести вновь. Обжигающие слезы выступили у нее на глазах, когда она опять посмотрела на Бастьяна. Он видел, как она вспоминает. Тяжесть прошлого внезапно опустилась на ее плечи, заставляя согнуться и обхватить себя руками. Воспоминания о том, что она видела, – что делала и что чувствовала, – наполнили ее разум.

И Селина знала. Она знала. Не потому что к ней вернулись все ее воспоминания. А потому что она поняла, что ей не нужно было выпытывать правду у других. Ей просто нужно было найти ее в себе.

– Бастьян, – шепнула она.

Он подсел к ней быстрее, чем она успела моргнуть.

– Я здесь.

Селина уткнулась лицом в его грудь и позволила слезам хлынуть из глаз. Бастьян обнял ее. Он не стал засыпать ее признаниями или пустыми обещаниями о том, что заставит солнце сиять у нее над головой. Он как будто знал, что ей нужно – место, где она будет чувствовать себя в безопасности, место, которое сможет назвать домом, место, где сможет быть собой.

Именно это Бастьян всегда мог ей предложить. Неважно находилась ли Селина во тьме или купалась в солнечном свете, с ним она могла быть собой, к добру или к худу.

– Эта рубашка, – сказала она сдавленным голосом, прижавшись к его груди, – тебе совсем не идет.

Его низкий смех зазвучал над ее ухом.

– Жаль, потому что она очень удобная.

– Подошла бы Арджуну куда больше.

– Мне следует чувствовать себя оскорбленным?

– Да. Тебе всегда следует чувствовать себя оскорбленным. Куда больше ты мне нравишься, когда думаешь, что тобой пренебрегают.

Бастьян поднял подбородок.

– Ты уверена, что мне не стоит послать за тем гоблином с кожей как кора? – уточнил он. – Он напоил меня какой-то дрянью, но зато все мои раны быстро зажили.

Селина покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Мне больше ничего и никого не нужно. – И в этот момент ее слова были самой что ни на есть правдой.

Бастьян поджал губы и начал было подниматься на ноги.

Селина прижалась к нему сильнее, стиснув пальцами его шелковую рубаху и не отпуская его.

– Останься.

– Я не могу. Тебе следует еще отдохнуть.

– Как долго я спала? – спросила она.

Бастьян заправил локон ее черных волос за ухо.

– Два дня, – ответил он.

– Тогда у тебя нет никаких причин, чтобы уходить. – Она поманила его ближе к себе, водя пальцами по его лицу.

– Ты голодна?

Селина прикусила нижнюю губу.

– Да. Очень голодна, – прошептала она, ее глаза блеснули.

– Селина, я не думаю…

– Ты меня любишь. И я люблю тебя. Хватит уже всей этой чепухи.

– Это вовсе не чепуха, – запротестовал Бастьян. – Уже во второй раз за последний год я наблюдаю за тем, как ты подвергаешь себя опасности, чтобы меня спасти. Мы из разных миров, Селина. Мой народ и твой народ… мы убиваем друг друга. После нашего похода в Сильван Вальд я думал, ты поняла. Что в идее о том, чтобы нам с тобой быть вместе, кажется тебе разумным? – Он сделал паузу, переплетая ее пальцы со своими. – Мы заклятые враги, Селина. Мой дядя и твоя мать… они стремятся уничтожить друг друга уже на протяжении многих веков. И это едва ли скоро закончится. Особенно учитывая, что твоя мать хочет, чтобы ты…

– Мне плевать, чего хочет моя мать, когда дело касается нас с тобой. Единственное, что имеет значение, это то, чего хотим мы сами. – Селина села. – Все, что ты сейчас говоришь, лишь оправдание. Никогда бы не подумала, что вы будете вести себя как трус, Себастьян Сен-Жермен. Это и мой мир тоже. И если я в любом случае оказываюсь в опасности, то тогда уж предпочту оказываться в опасности рядом с тобой.

– Твоя мать никогда не позволит нам быть вместе, – сказал он тихо.

– Моя мать не мой надсмотрщик.

– Никодим не…

– Я разберусь с Никодимом. Обещаю, я не позволю ему причинить тебе вред.

Бастьян рассмеялся, а затем прижал ладонь к ее щеке.

– Я кое-что поняла за то время, пока ничего не помнила, – сказала Селина. – Мне не нужно искать свою правду у других, и неважно, насколько эта правда мрачна и ужасна. Мне нужно лишь заглянуть внутрь себя. Все, что мне нужно, уже есть во мне. – Она положила руку Бастьяну на грудь, прямо на сердце. – Только один вопрос имеет сейчас значение. Хочешь ли ты быть со мной, Бастьян?

– Да.

– Тогда будь со мной. – Селина потянула его к себе и прижалась губами к его губам. Левая рука Бастьяна скользнула по ее ключице. Когда он запустил пальцы в ее кудри и обнял Селину за шею, она завалила его на кровать, наслаждаясь ощущением того, как его тело прижимается к ней, наслаждаясь тем, как мягкое, точно облако, покрывало, окутывает их целиком.

Подол ночной рубашки задрался, когда Селина обхватила Бастьяна ногами. Затем она схватила его за плечи и перекатилась, пока не оказалась над ним, а ее ноги не очутились по обе стороны от его бедер.

Прежде чем у Селины появилось время подумать, что она делает, она стянула свою сорочку через голову. Она отлично знала, чего хочет, и не стыдилась этого.

Селина посмотрела на Бастьяна сверху вниз, ведя пальцами по его груди. Медленно. Уверенно. Он сделал резкий вдох, и его серые глаза почернели, став темными, как чернила. У Бастьяна начали удлиняться клыки, и он закрыл глаза, точно пытаясь скрыть от Селины правду о том, кем он стал.

– Нет, – сказала Селина, положив ладонь ему на щеку. – Не отворачивайся от меня. Не прячь от меня свою сущность. Когда мы были у реки и на нас напали ламиаки, меня не испугал твой облик. Главное то, кто ты. Я видела тебя в лучшие и в худшие времена. И для меня ты всегда прекрасен.

Бастьян резко сел, на его лице промелькнули эмоции, которые он не успел скрыть.

– Спасибо. – Его голос прозвучал не громче шепота. Когда Селина его поцеловала, их поцелуй был нежным, кончик ее языка скользнул по его клыкам осторожно и заботливо. Бастьян вздрогнул и прижал Селину ближе к себе, обхватив ее двумя руками.

– Бастьян, – шепнула Селина ему на ухо, – займись со мной любовью.

В ответ он через голову стянул свою тунику. От соприкосновения его голой кожи с кожей Селины искры приятного тепла пронеслись по ее телу. Те самые искры, которые она ощущала уже несколько недель каждый раз, когда он оказывался рядом. Вероятно, это было небезопасно. Огонь редко бывает безопасным. Однако этот жар заставлял Селину чувствовать себя живой. Она не какая-то там девица, попавшая в беду и зовущая на помощь, которая ждет, когда ее придет спасать принц в сияющих доспехах.

Она Селина Руссо. Дочь профессора лингвистики и правительницы Сильван Уайль. Девушка, которая защитила свою честь и сражалась за тех, кого любит.

Фейри королевских кровей по праву.

Бастьян провел руками по ее обнаженным бокам и остановился на груди.

– Скажи мне, как ты хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся, – произнес он. – Покажи мне.

Селина думала, что она будет стесняться в этот момент, что будет робеть. Но она не робела. Вовсе нет. В конце концов, это же Бастьян. Он задал ей вопрос, в котором нет ничего плохого или надменного. И за это она любила его только сильнее. Селина взяла его руки и показала ему, как к ней прикасаться. Показала ему, где к ней прикасаться. Когда же она ахнула, закинув назад голову, белки его глаз обратились в непроницаемую, притягательную тьму.

Чувствуя себя удивительно свободной, Селина начала прикасаться к нему точно так, как он прикасался к ней. Она оттолкнула его, повалив на кровать, и стала гладить ладонями его мускулистую грудь и руки.

– Скажи мне, что тебе нравится, – прошептала она.

– Если я скажу, все закончится слишком быстро, – ответил он с лукавой ухмылкой.

Селина задвигалась, отлично осознавая, где именно соприкасаются их тела.

И снова Бастьян сел, так что их глаза оказались на одном уровне. Он приподнял ее бедра и замер, дожидаясь ее действий.

Одним осторожным движением Селина опустилась на него, охнув от приступа боли и внезапного ощущения наполненности. А затем она прижалась губами к его губам и задвигала бедрами. Весь остальной мир растворился, вокруг них не осталось ничего, кроме прикосновений и звуков, и ощущений.

Не осталось ничего, кроме них двоих. Их поцелуй длился всего мгновение и в то же время целую вечность.

Селина рухнула на покрывало, ее пальцы переплелись с пальцами Бастьяна. Когда она открыла глаза, солнечные зайчики над ее головой мелькали, точно мерцающие звезды. Она забылась, наблюдая, как плечи Бастьяна поднимаются и опускаются. Забылась в ритме их двигающихся в унисон тел. Она растворилась в его сильных руках.

Опьяняющее тепло образовалось внутри нее, разливаясь по телу, и она схватилась за резное изголовье, повторяя его имя, а потом солнечное сияние над ними взорвалось фейерверком.

Позже они лежали рядом, и Бастьян водил пальцами по ее позвоночнику. Он повернулся к ней, его серые, как пушечный порох, глаза, нежно блестели.

– Я любил тебя в обеих своих жизнях. Я буду любить тебя, пока жив.

И Селина провела ночь, полную чудесных снов.

* * *

На следующий день они пришли в Летний дворец рука об руку.

Селина ожидала увидеть неодобрение на лице своей матери. В конце концов, всем ведь было очевидно, что дочь правительницы Сильван Уайль влюбилась в их заклятого врага. В проклятого вампира. И не просто в какого-то там вампира, а в бессмертного наследника самого Никодима Сен-Жермена.

Однако все это было неважно. Селина уже приняла решение пойти против судьбы. Она готова идти против снова и снова, если это позволит ей быть с тем, кого она любит.

Придворные ее матери нахмурились и начали перешептываться за их спинами, глядя на их руки. Их негодование было очевидным. Один из них, мужчина с длинными серебряными волосами и глазами цвета темных цитринов, сделал шаг вперед, точно демонстрируя свой протест, однако его прогнал одним взмахом руки другой грациозный мужчина, который уставился на Селину с задумчивым выражением.

Мужчина, чье угловатое лицо Селина не скоро забудет.

Правительница Сильван Уайль поднялась со своего солнечного трона и поприветствовала Селину с Бастьяном с распростертыми объятиями.

– Я благодарю тебя за то, что вернул мне мою дочь, – сказала Бастьяну леди Силла. Его смех разлился по залу, и она великодушно ему улыбнулась. – Однако я немного разочарована тем, что она вернулась не в целости и сохранности, как обещал мне Арджун.

– Пожалуйста, – сказала Селина. – В этом не было его вины. Арджун чуть не лишился жизни, защищая меня. Более того, он заключил сделку с тварями Сильван Вальд, чтобы мы могли беспрепятственно уйти из места, которое раньше было сердцем Зимнего королевства.

Мать Селины вернулась к своему трону, села и подперла своими элегантными пальцами острый подбородок, ее длинные ногти блестели, точно зеркальная гладь. Она снисходительно улыбнулась, взгляд ее черных, как роскошный бархат, глаз смягчился. Локоны достающих до самой талии волос укрывали ее плечи, точно накидка.

– Не беспокойся за Арджуна. Ему я тоже благодарна.

Выдохнув, Селина сделала шаг вперед, отпустив руку Бастьяна.

– Могу ли я попросить кое о чем? – спросила она.

– Кончено можешь, дочка.

– Я хочу остаться с тобой в Сильван Уайль на какое-то время. Но в Новом Орлеане меня ждут люди, которым я должна все объяснить. Мне нужно закончить там некоторые дела. Ты позволишь нам уйти, если я пообещаю, что вернусь?

Леди Силла постучала серебряным ногтем по ручке своего золотого трона, а затем на ее лице снова появилась безмятежная улыбка.

– Ты ведь знаешь, что обещаниями не разбрасываются, моя дорогая.

– Знаю, – кивнула Селина. – И я обещаю вернуться. Но что еще важнее, я хочу получше узнать свою мать. – Она улыбнулась матери. – Я хочу узнать, что приносит ей радость, а что печаль.

Бархатные глаза матери оглядели Селину с головы до ног, а потом они переместились на Бастьяна, и слегка раскосые уголки ее глаз задумчиво сузились. Селина не могла точно знать, о чем думает ее мать, однако подозревала, что в сердце правительницы Уайль оставалось не так много любви, когда речь заходила о симпатичном кровопийце, стоящем сейчас перед ней.

Нервно вздохнув, Селина продолжила молча стоять, дожидаясь решения своей матери.

Наконец леди Силла вновь поднялась, ее длинное кремовое платье заколыхалось, когда она подошла к Селине.

– Разумеется, моя ага, – сказала она. – У тебя есть жизнь в мире смертных. Вполне логично, что есть и вопросы, которые ты сначала хочешь решить. У нас будет время узнать друг друга получше, когда ты вернешься сюда. Большего мне и не нужно. – Она прижала свою бледную руку к щеке Селины и добавила: – Золотой шар, что я тебе дала, все еще с тобой?

Селина запустила руку в карман и вытащила золотую сферу, которая, однако, мерцала уже не так ярко, как прежде. Правительница Сильван Уайль зажала шар между своими ладонями и слегка стиснула. Когда она снова разомкнула руки, сфера превратилась в золотое кольцо с огромным желтым драгоценным камнем прямоугольной формы.

Мать протянула кольцо Селине и сказала:

– Как только ты пожелаешь вернуться, поверни камень в кольце три раза направо и три раза налево. Появится портал, который приведет тебя прямиком ко мне в Летнее королевство. В конце концов, – она заботливо улыбнулась, – ведь твое место здесь.

Селина надела кольцо на палец, а затем обняла мать.

– Спасибо, умма.

Удивление появилось на милом личике правительницы волшебных земель. Однако она обняла дочь и крепко прижала к себе.

– Никогда не забывай, как сильно твоя умма тебя любит.

– Я скоро вернусь, – сказала Селина. – Обещаю.

– Знаю, что вернешься.

Леди Силла

Как только Йури проводила ее дочь с проклятым кровососом прочь из Летнего королевства, леди Силла вызвала к себе Рийю. Она подозвала свою генеральшу поближе, так близко, что только ее доверенная охотница могла слышать их разговор.

Предводительница серых мантий кивнула. Когда она отправилась выполнять указ своей госпожи, холодная улыбка мелькнула в уголках губ леди Силлы.

В конце концов она заполучила власть в Летнем королевстве как минимум потому, что была умна и хитра. И она не собиралась отдавать эту власть кому-то другому. Уж точно не наследнику вампира, которого ненавидела больше всего на свете. Вампиру, который отнял у нее больше, чем любой другой враг, когда-либо существовавший.

Леди Силла это знает точно.

А всех остальных врагов она убила собственными руками.

Бастьян

Мы возвращаемся в мир пепла и дыма. В мир огня.

В Новом Орлеане уже июнь. И несмотря на то, что сейчас закат, воздух вокруг нас горячий и наполнен резким запахом моря. Почти два месяца смертного времени прошли за пять дней, проведенных в Другом мире. Хотя Арджун и предупреждал, что так будет, мне до сих пор сложно в это поверить.

Однако не так сложно, как в ту картину, что предстала передо мной.

«Жак». Место, которое я называл домом на протяжении стольких лет, сгорел дотла вместе с двумя другими зданиями по соседству. От ресторана не осталось ничего, кроме груды обугленных головешек. Остатки дымохода. Гора разбитых кирпичей. Фрагменты расплавленных латунных украшений. Ошметки мраморного шахматного столика, который так любил мой дядя.

Я брожу по руинам своего дома, Селина молча стоит рядом со мной, а за ее спиной садится солнце. Прохожие останавливаются порой, чтобы поглазеть на эту картину. Разинув рты, они раздосадованно цокают языками.

«Какая жалость». Ветер разносит», – разносятся по ветру их голоса, их слова звенят у меня в ушах, как церковные колокола. Иногда я благодарен своему обостренному слуху. Но не сегодня.

Селина огибает груду красных кирпичей и подходит ближе ко мне. Она озирается по сторонам, ее зеленые глаза блестят, как драгоценные камни. Как изумруды, сияющие во мраке.

– Ты знаешь, кто мог это натворить? – шепчет она, взяв меня за руку.

– У меня есть… – Я замолкаю, когда шорох доносится из темноты за нами. Груда кирпичей осыпается за тянущимся в воздух дымом. Я отталкиваю Селину за спину, и с моих губ срывается предостерегающее шипение.

– Бастьян.

Я тут же расслабляюсь. Из-за почерневшей дымоходной трубы появляется Одетта, ее лицо бесстрастно. Она одета в темный мужской костюм, точно пришла с похорон. В руках у нее фетровая шляпа. На поясе на цепочке висят карманные золотые часы, которые когда-то принадлежали моему отцу. Должно быть, она успела спасти часы от огня для меня.

Я хватаю ее за руку и заключаю в объятия. Селина обнимает нас двоих. И Одетта сдается: я слышу, как она начинает плакать.

– Это сделало Братство? – спрашиваю я.

Одетта кивает, уткнувшись в мое плечо.

– Кто-нибудь пострадал? – спрашивает Селина.

Одетта отстраняется от меня, смахивая рукой в перчатке кровавые слезы со своих щек. Качает головой.

– Никодима здесь не было. Он был в Нью-Йорке. А остальные, включая всех смертных, кто работал в ресторане, успели выбежать до того, как огонь поглотил здание. – Она слабо улыбается. – Даже Туссен спасся, не покалечившись, хотя теперь бедный питон отказывается выползать на свет, как бы его ни зазывали.

Во мне поднимается гнев, горячий и быстрый, а затем резко обращается льдом в моих венах. Я вспоминаю о пожаре, что отнял у меня мою сестру Эмили. Братству стоило дважды подумать, прежде чем совершать подобное.

– А Джей? – спрашиваю я осторожно.

– Мэделин освободила его из серебряной клетки. – Ее грустная улыбка становится шире, глаза сияют. – С тех пор мы его не видели, хотя подозреваю, что он до сих пор в городе. Наша семья укрылась в отеле «Дюмейн». Ифан позаботился о том, чтобы туда не мог войти никто, кроме нас.

– Зачем Братству совершать подобное? – спросила Селина, ее голос дрожал.

– Как Падшие, так и Братство искали причину для нападения на протяжении десятилетий, – говорю я. – Если бы не это, произошло бы что-нибудь другое. – Я иду вперед, распинывая кирпичи и наблюдая, как половина из них тут же рассыпаются в пыль. Я знаю, что мне теперь делать, уверенность наполняет меня. Я выпрямляю спину, мои глаза сверкают. – Сейчас самое главное, что никто из членов нашей семьи не пострадал. «Жак» можно восстановить. Однако больше я не потеряю никого из тех, кого люблю.

Одетта кивает и прячет руку в перчатке, запачканной алыми слезами, в карман.

– Я прихожу сюда каждую ночь. Вероятно, потому что все еще надеюсь найти что-нибудь среди обломков. – Она шмыгает носом. – А может, это просто оправдание.

– А Братство?

Одетта озирается по сторонам.

– Должно быть, так они решили отомстить за Антонио Гримальди, который погиб на кладбище той ночью.

– И они с тех пор больше не нападали? – продолжаю напирать я.

Она качает головой.

– Никого из них не видели здесь со дня пожара. – Ее ноздри гневно раздуваются, когда она добавляет: – Поверь мне, я проверяла.

Я снова пробегаю глазами по руинам, пытаясь найти что-нибудь необычное. Однако все, что попадается мне на глаза, это обгорелые портьеры, лохмотья дорогих скатертей, почерневшие от дыма, и стеклянные осколки, сверкающие в свете луны.

Селина останавливается у обломков хрустальной люстры, латунь почти полностью расплавилась, а уцелевший хрусталь покрылся сажей.

– Когда я впервые оказалась в этом ресторане, я подумала, что здесь живет магия, – говорит она.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Мне казалось, будто я шагнула в другой мир.

Одетта кладет голову Селине на плечо, ее черные глаза печально блестят.

– И ты была права, mon amie, – говорит она. – А я рада, что твои воспоминания наконец-то к тебе вернулись. – Она смотрит на меня и протягивает мне правую руку. На ладони у нее карманные золотые часы моего отца.

– Спасибо, Одетта, – говорю я, забирая их. – Мне бы было обидно их потерять.

– Не я за ними вернулась, – признается Одетта. – Вернулся Джей. Он оставил их у консьержа в отеле «Дюмейн».

Я киваю, в горле у меня застревает ком. Вопреки всему тому, что натворил Джей, он навсегда останется мне братом. Я замираю, чтобы открыть крышку часов большим пальцем. Никто не заглядывал в эти часы годами. Если я и надевал их, то только в качестве украшения. На внутренней стороне есть гравировка:

IL Y A TOUJOURS DU TEMPS POUR L’AMOUR – PHILOMÉNE

«Для любви всегда найдется время».

Моя мать подарила эти часы моему отцу в день их свадьбы. Я снова закрываю крышку часов и прячу их в карман брюк, а ком в горле тем временем лишь разрастается.

– Непростительно с вашей стороны было покидать нас так надолго, – говорит Одетта, взяв Селину за руку.

Я подхожу к ним ближе, продолжая изучать пепел, оставшийся от того, что прежде было моим домом. На секунду мне мерещится, что я все еще слышу звон бокалов и вижу блеск серебряных столовых приборов. Слышу, как Кассамир хлопает в ладоши и как официанты послушно поднимают на него глаза, точно солдаты, ожидающие приказа.

– Если бы ты могла начать все сначала, – говорю я Селине, – зная то, что знаешь теперь, ты бы пересекла порог ресторана?

Она делает резкий вздох.

– Мудрая женщина сказала бы нет. Но я не могу обо всем этом жалеть, потому что такую жизнь я выбрала для себя сама. Эта жизнь – моя и больше ничья.

– Даже если бы Селина не переступила наш порог, – говорит Одетта. – Думаю, она бы все равно нашла к нам дорогу. Это было неотвратимо, как восход солнца.

Я вдыхаю пропитанный сажей воздух. Тепло летнего вечера в Новом Орлеане окутывает нас, и цикады стрекочут высоко в кронах. Когда я перешагиваю через очередную гору обломков, моя нога опускается на стопку выброшенных бумаг.

– Ни за что бы я не… – Я замолкаю на полуслове, весь воздух покидает мои легкие.

– Бастьян? – Одетта подскакивает ко мне, ее взгляд остр, как кинжалы.

Я ничего не говорю, лишь таращусь на землю – на кучу разбросанных бумаг с обгоревшими краями, на уцелевший листок в самом центре, прижатый к земле ладьей из белого мрамора.

Ладьей из шахматного набора моего дяди.

Шахматная фигура. Часть игры. А игра всегда подразумевает обман.

Селина наклоняется за листком белой бумаги. Я остаюсь неподвижным, когда она выпрямляется и с любопытством смотрит на записку.

– Mon petit lion, – читает она, – наша семья оставила меня в огне. Считай, я вернула долг. – Селина замирает, а затем ее глаза в ужасе распахиваются. – Если ты хочешь снова увидеть нашего дядю, сможешь найти нас на палубе «Миссисипи Краун Джевел». Всегда твоя, при жизни и в смерти, Эмили. – Шок отражается на ее лице. – Эмили? – выдыхает она. – Разве это не твоя…

– Сестра, – говорю я, и у меня начинает кружиться голова. Я забираю у Селины письмо, ощущая, как кровь пульсирует в моем теле. – Моя сестра, – бормочу я, еще раз перечитывая записку. – Моя сестра.

«Mon petit lion». Мой маленький львенок. Я ненавидел это прозвище. И только Эмили когда-то так меня называла.

Одетта недоверчиво трясет плечами.

– Comment est-ce possible?[113] – спрашивает она.

Я таращусь на руины своего сожженного дома, но перед глазами у меня мелькают совершенно другие картинки. То, что с нами произошло за последние несколько месяцев, теперь не кажется случайным. Все происходит по какой-то причине. Убийства, которые приписали Найджелу, всегда происходили на причале рядом с рестораном «Жак». Нападение на Селину в соборе Сен-Луис. И как мы удивились, узнав, что наш долговязый брат, любитель карточных игр Найджел Фитцрой, спланировал все в одиночку.

Может быть, здесь вовсе не было ничего удивительного. Может быть, во все это мы просто не верили.

Шахматная фигура. Игра. Обман.

– Мой дядя обожает шахматы, – говорю я, и слова оседают пеплом у меня на языке. – Он учился играть в шахматы веками.

– Да, он как-то сказал мне то же самое, – говорит Селина. – Во время бала-маскарада.

– Я никогда с ним не играю, и он никогда не предлагает мне с ним сыграть. Однако он когда-то играл с Эмили. Даже будучи маленькой она была одаренной. И все равно она обыграла его лишь раз. За неделю до того, как погибла… – Мой голос умолкает, и повисает тишина.

Одетта зажимает рот руками.

– Mon Dieu[114], – шепчет она. И я знаю, она тоже все поняла.

– Бастьян, что произошло? – спрашивает Селина. – Ты никогда не рассказывал мне, как она погибла.

– По моей вине, – говорю я опустошенно. – Когда я был маленьким, я любил играть с солнечным светом. Любил преломлять лучи света хрустальными фигурками, которые находил в доме. Я собирал хрусталь, даже фрагменты люстр. В солнечный день я составлял их вдоль стены, чтобы появилась радуга. Отец всегда меня ругал за эту игру, постоянно говорил, что в один прекрасный день я устрою пожар. Но я его не слушал, и никто мне не запрещал играть. Даже мальчишкой я получал все, что хотел и о чем просил, обо мне все всегда заботились.

– В тот день, расставив фигурки в нужном порядке, я оставил свою коллекцию хрусталя на кровати наверху, а сам пошел вниз на кухню, чтобы что-то спросить у Эмили. Когда я вернулся в свою комнату, одеяло почернело. В углу кровати билось пламя. Я был маленьким и испугался, что меня за это накажут, поэтому спрятал одеяло в шкаф и закрыл его. Можешь догадаться, чем все закончилось. Я ничего не понимал и очень испугался, поэтому выбежал в коридор и спрятался там в шкафу. – Я закрываю глаза, вспоминая, как начал задыхаться, как не мог ничего разглядеть и не мог позвать на помощь. – Именно Эмили прибежала наверх, прорвавшись сквозь огонь. Когда она меня наконец нашла, огонь уже добрался до лестницы. – Я замолкаю, почти что чувствуя себя человеком, возрождая в памяти прошлое. Снова чувствуя себя бессильным. – Мало чего помню из того, что случилось после. Мне сказали, Эмили укутала меня в одеяло и вытолкнула в окно, так что я приземлился прямо на простыню, натянутую спасателями. Сама она так и не выбралась.

Какое-то время я молчу, а потом с моих губ срывается мрачный смех.

– Никто так и не нашел ее тело. Пожарные сказали, что, вероятнее всего, огонь уничтожил тело моей сестры бесследно. Долгое время я надеялся, что кто-то ее спас. Я умолял дядю и родителей проверить все больницы, расспросить всех докторов. Я не верил, что она погибла. Мне казалось, что если бы она погибла, я бы узнал. Нашел бы какое-то подтверждение. Тело, чувство потери близкого человека. Я был уверен, что она все еще жива. Но мои родители лишь собрали все наши вещи и переехали. Они знали, хотя мне никто этого не сказал, что на нас охотятся враги Никодима. Вскоре после этого моя мать стала вампиром. Тот пожар – пожар, который устроил я, – стал началом конца для нашей семьи.

– Ce n’est pas possible[115], – бормочет Одетта себе под нос. – Эмили… жива?

Печаль плещется в уголках глаз Селины.

– Если она жива, зачем ей причинять боль собственной семье? – спрашивает она.

– Я не знаю. Похоже, она верит, что Никодим оставил ее умирать, хотя понятия не имею, почему она так решила. – Выражение моего лица суровеет. – Но я намерен все узнать.

Одетта хватает меня за запястье.

– И ты будешь делать это в одиночку.

Я киваю и сминаю записку сестры в кулаке.

Майкл

Сидя на втором этаже pied-а-terre на противоположной стороне улицы, Майкл Гримальди наблюдал, как трое покидают обугленные руины ресторана «Жак». Он дождался, пока они исчезнут из поля зрения, затем поднялся из кресла. Его сердце билось, точно кто-то отбивал ритм на барабане.

Он ожидал увидеть Одетту Вальмонт. Она приходила сюда каждый вечер после заката. Просто бродила среди обломков, словно надеялась отыскать что-нибудь, чего прежде не заметила.

Однако Майкл совсем не ожила увидеть девушку, которую он любит… с бывшим другом, который предал его несколько лет назад.

С Себастьяном Сен-Жерменом.

Майкл сглотнул горечь на языке, у него затряслись руки. Бастьян и Селина исчезли больше семи недель назад. И ни разу с тех пор их не видели. Большинство офицеров полиции Нового Орлеана полагали, что двое влюбленных тайком сбежали из города, чтобы пожениться.

И только Майкл с ними спорил. Даже настоял на том, чтобы полицейские продолжили патрулировать окрестности сгоревшего ресторана и отеля «Дюмейн». Ему и в голову не приходило, что Селина может совершить подобный безрассудный поступок, ничего ему не сказав. За день до исчезновения она сказала Майклу, что хочет строить с ним совместное будущее. Что хочет быть с ним. И она говорила правду в тот день. В этом Майкл был уверен.

Если с Селиной что-то случилось, значит, это случилось против ее воли.

Поначалу начальство Майкла над ним посмеивалось. Они разрешили ему поставить патруль у всех зданий, часто посещаемых членами Львиных чертогов. Однако спустя месяц, за который ничего выяснить не удалось, они молча завершили операцию, не слушая больше никаких доводов Майкла.

Даже после пожара в ресторане «Жак» на прошлой неделе Майклу не удалось убедить своих коллег в том, что что-то нечисто. Многие офицеры почти что в открытую заявляли, что Майкл просто брошенный влюбленный, который не может смириться с очевидным фактом – девушка, в которую он влюблен, предпочла другого.

Теперь Майклу казалось, что он сходит с ума.

Если бы Лука сейчас был рядом, он бы поверил Майклу. Его кузен должен был вернуться из своего свадебного путешествия по Европе в ближайшие дни. А тот факт, что Селина внезапно вернулась, целая и невредимая, в компании Себастьяна Сен-Жермена, еще не означал, что она отвернулась от Майкла. Быть может, Одетта Вальмонт помогала держать ее взаперти все это время. Быть может, Селина до сих пор их заложница, которую нужно спасать.

Руки Майкла невольно сжались в кулаки. Что бы ни произошло, он избавится от подобных сплетен в свой адрес. Он никакой не брошенный влюбленный. И не помешанный дурак. Если Бастьян увел Селину против ее воли, негодяй за это заплатит. А если… если Селина предпочла Майклу этого кровожадного ублюдка, Майкл не станет подставлять другую щеку и ждать пощечины.

Нет. Он сам будет решать, что произойдет дальше.

Майкл вышел из тени заброшенной квартиры и отправился на темную улицу. Он поспешил в сторону полицейского участка на Джексон-сквер. Необходимо отправить полицейских за Бастьяном, Селиной и Одеттой к отелю «Дюмейн», где обосновались остальные члены их Львиных чертогов.

В конце концов, Майкла Гримальди ведь назначили детективом полиции в таком юном возрасте не без причины. И он больше не позволит своим инстинктам молчать.

II

Скрывшись за углом соседней улочки, одинокий джентльмен в шляпе-котелке наблюдал, как Селина Руссо, Себастьян Сен-Жермен и неизвестный молодой человек покидают разрушенное здание, которое когда-то было самым известным рестораном этого города. Он размял руки, похрустев суставами, и поправил свои идеальные усики, а затем достал записную книжку. Просмотрев свои предыдущие записи, он отправился в сторону отеля «Дюмейн».

Скоро он раздобудет информацию, которую требовал его заказчик.

Скоро он сможет наказать виновницу убийства.

Эмили

Эмили долго мечтала увидеть то, что теперь стало явью. На палубе собрались все ее братья и сестры, оборотни из Техаса, из Арканзаса, из Канзаса, из Оклахомы, из Джорджии и даже из Каролины. Все стояли теперь перед ней, готовые ее выслушать. Готовые узнать правду.

Готовые объединиться.

Все общались и терпеливо ждали, когда солнце взойдет за их плечами. Ждали, когда дневной свет наполнит небо и придет на смену ночной тьме. За их спинами покачивались лодки, вода сияла в полумраке, и берега Миссисипи очерчивали город впереди. Новомодные электрические фонари ярко сверкали за деревянными балками, окутывая всю палубу мягким светом.

Пиво, самогон и вино текли рекой. Куда бы Эмили ни взглянула, и мужчины и женщины, все смеялись, как одна большая дружная семья. То и дело мимо пробегали дети, мелькая в толпе, точно мелкие соломинки.

Все здесь отличалось от мира, в котором выросла сама Эмили. Здесь, среди волков, никто не притворялся тем, кем не являлся. У мужчин не было безоговорочной власти, а женщины не обязаны были мужчинам прислуживать. Даже детям разрешалось сидеть за общим столом, и их голоса всегда учитывались.

Среди вампиров же – среди приспешников Никодима – правила всегда были превыше всего. Дядя Эмили всегда требовал, чтобы все его отпрыски, как смертные, так и бессмертные, ему безоговорочно подчинялись. Нет, в том мире для Эмили не было места. Все всегда смотрели на ее младшего брата, на Бастьяна. На наследника семьи Сен-Жерменов.

Эмили сделала медленный вдох через нос и закрыла глаза.

Дядя за это поплатится. Она терпеливо ждала этого рассвета долгих десять лет. Когда солнце взойдет над горизонтом, Никодим получит наконец по заслугам.

Эмили поймала на себе взгляд другого юного оборотня. Взгляд девочки с волосами цвета льна. Девчонка хитро улыбнулась Эмили, ее карие глаза сверкнули в темноте, отражая блеск звездного света. И в этих теплых золотых глазах Эмили видела безграничные возможности. Она видела будущее, в котором девочка могла стать, кем пожелает, и любить, кого пожелает.

– Ты счастлива? – спросил Лука, остановившись позади Эмили, его огромные руки притянули ее ближе.

Эмили кивнула.

– Это именно то, о чем я всегда мечтала, – сказала она. – Мир, в котором мы все едины.

– Тогда я рад.

Она повернулась, обняв своего мужа за шею и поднявшись на цыпочки. Он всегда был высоким. Выше и сильнее, чем любой другой волк во всей Луизиане.

– Ты должен испытывать куда больше, чем простая радость. Сегодня ты исполнил мою величайшую мечту.

Лука обнял Эмили. На его губах заиграла улыбка.

– И ты готова исполнить в ответ мои мечты?

– Разумеется. – Она чмокнула его в подбородок. – В конце концов ведь ты меня спас.

В каком-то смысле это было правдой. Пока Лука ее обнимал и в его груди рокотало удовольствие, Эмили мысленно вернулась ко дню своей человеческой смерти, когда ей было всего пятнадцать лет. Тогда она провела все утро, играя с Бастьяном, а потом оставила его наедине с его кристаллами, чтобы почитать книгу. Эмили специально оставила его в комнате, откуда он мог крикнуть и позвать ее. Она, конечно, могла бы читать в одной комнате с ним, однако в углу на первом этаже было светлее, а Эмили очень уж хотелось насладиться чтением «Le Vicomte de Bragelonne» Александра Дюма в полной мере, чтобы никто ей не мешал.

Прохожий заметил пожар с улицы. Никому ничего не сказав, Бастьян спрятался в шкафу в коридоре. Никто из слуг не мог его найти, пока все бежали к выходу, задыхаясь от едкого дыма.

Эмили понимала, что выбираться будет уже слишком поздно, если она вернется за братом.

Понимала, когда перепрыгивала через две ступеньки разом, а языки пламени цеплялись за ее юбку и прожигали насквозь чулки. Она чуть не завизжала от боли, когда перекатилась по полу, сбивая огонь с подола своего муслинового платья. Она действовала не подумав в тот день. Она не задумывалась об опасности, которой подвергает себя. Но ведь ее маленький братик оказался в ловушке, а она скорее погибнет, чем будет смотреть, как погибает он. Ему же всего шесть.

– Бастьян? – сказала ему тогда Эмили. – Ты должен спуститься со мной по лестнице.

– Нет! – закричал он из шкафа в коридоре. – Огонь меня сожжет. Если я буду сидеть тихо, он меня не тронет.

– Если мы не пойдем прямо сейчас, будет только хуже.

Тогда он ничего ей не ответил. И дым начал душить Эмили.

– Бастьян? – Она дернула дверцу и поняла, что она заперта, а металлическая ручка оказалась обжигающе горячей.

– Прости, Эмили. – Он произнес эти два слова так тихо, что она едва расслышала его голос. – Это все из-за меня. Все из-за меня.

– Просто открой дверь, mon amour, и я все прощу.

Бастьян повернул ручку, Эмили никогда не забудет тот страх, что увидела в его серьезных серых глазах в следующий миг. Он будто повзрослел на десять лет всего за несколько мгновений. Эмили подхватила его на руки и бросилась к лестнице.

Задыхаясь от гари, она остановилась на полпути. По лестнице им уже было не выбраться. Огонь поглотил балюстраду и начал пожирать дорогие обои на стене. Пламя добралось до лепнины на потолке, краска начала пузыриться.

Эмили знала, что нельзя поддаваться панике на глазах у своего маленького братика. Поэтому она бросилась обратно по коридору и поставила его на ноги.

– Жди здесь, – приказала она, распахивая шторы.

И снова ошибка. Ветер подул в окно, лишь раззадоривая пламя. Дым начал виться выше, а огонь – приближаться быстрее.

И все равно Эмили отказывалась сдаваться. Она начала кричать и размахивать руками.

Словно по Божьему велению, к ним прибыла бригада пожарных. И под окнами второго этажа они уже натянули полотно. Эмили видела своего дядю, стоящего среди толпы и безучастно наблюдающего за ними, на его лице ни одной эмоции, точно он уже смирился с их гибелью.

К черту его смирение. Эмили отказывалась сдаваться.

Беспрестанно кашляя, она оторвала кусок своей юбки и накинула на голову Бастьяну для защиты от огня. Буквально в последнюю секунду она успела вытолкнуть его из окна, успела с замиранием сердца увидеть, как брат падает точно в центр натянутой простыни, отвернувшись от огня. Отвернувшись от нее.

И в следующий момент Эмили закашлялась окончательно. У нее заслезились глаза, и ее тело согнулось пополам в судорогах. Она отпрянула назад, обеими руками сжимая горло, чувствуя, как жар сдавливает ей легкие. Когда же она заставила себя выпрямиться, драгоценный момент был упущен.

Через окно ей было уже не спастись.

Дикое пламя плясало со всех сторон.

Новые слезы потекли у Эмили по щекам. Она прижалась к полу, ища свежего воздуха, осознавая, что огонь скоро до нее доберется, и молясь, чтобы она успела задохнуться от дыма до того, как языки пламени сожгут ее кожу.

Что-то промчалось сквозь огонь. Какое-то движение промелькнуло над ее головой, кто-то спрыгнул с потолка.

За миг до того, как Эмили поддалась дыму и отчаянию, нечеловеческие глаза – с большими черными зрачками, окаймленными охрой, – уставились на нее, и чьи-то крепкие руки выхватили ее из огня.

Когда Эмили очнулась, ее легкие жгло. Кожа на ее правой руке и с правой стороны шеи обгорела. Ей потребовалось лишь мгновение, чтобы согласиться на все условия. Согласиться служить кому бы то ни было – тому, кто спас ее. Присягнуть на верность тому, кто поклялся положить конец ее мукам, тому, кто дал обещание никогда от нее не отворачиваться.

Давая то обещание, Эмили вспоминала взгляд своего дяди, спокойно наблюдавшего, как горит их дом. Облегчение, появившееся на его лице, когда Бастьян оказался спасен, когда его поймали пожарные. Она вспоминала, как затем он отвернулся от горящего здания, как он без колебаний отвернулся от нее.

При жизни Эмили дядя Никодим никогда особо не интересовался ее благополучием. А когда она оказалась при смерти, он просто оставил ее погибать. Он бы, вероятно, самолично спалил все дотла, если бы это помогло ему сохранить свое наследие.

Именно поэтому Эмили и отняла у него это наследие. Именно поэтому Эмили и солгала каждому. Даже тем, кого хотела любить.

Она хитро улыбнулась Луке Гримальди.

То, над чем Эмили трудилась все эти годы, должно было вот-вот завершиться. Она уже осуществила часть мечты Луки. Она вышла за него замуж. По ее просьбе они тайком отправились в Европу, чтобы обвенчаться и провести там медовый месяц, во время которого Эмили потратила немало сил на то, чтобы пообщаться со старейшими волками греческой общины. Однако другая часть мечты Луки никогда не осуществится, хоть он об этом пока и не догадывается.

В планы Эмили не входило заводить детей. Она никогда не мечтала о детях. Сама мысль о том, что это ее обязанность как женщины, лишь выводила ее из себя.

Один из лучших уроков, что преподал ей дядя, был о слабости, скрытой в любви. Этому уроку Эмили поражалась и удивлялась на протяжении последних десяти лет. Многие смертные мужчины и женщины, вампиры, оборотни и другие волшебные существа считались способными на великое зло. Интересно, однако, что все они были способны и на великую любовь.

И многие из них любили свои семьи страстно и трепетно. Их любимые часто оказывались их величайшей слабостью. Именно ради своих родных и любимых они совершали самые ужасные поступки.

Эмили неинтересна была подобная слабость. Подобное оправдание слабости.

Она боролась за свое, и только свое счастье. Ее нынешняя семья нужна ей лишь для того, чтобы выжить. Она любила потому, что в их численности была сила. Это была любовь по расчету, у нее были условия. И она всегда следила за тем, чтобы ее условия выполнялись.

– Пиявки почти пришли, – раздался среди общего шума один голос.

Эмили усилием воли заставила себя остаться на месте и не бежать к краю палубы, чтобы взглянуть на картину, которую жаждала увидеть на протяжении многих лет. Вместо этого она отправилась к носу корабля, к платформе для музыкантов. Электрические фонари сверкали внизу. На горизонте уже появилось бледное свечение – первый признак рассвета.

Лука подошел и встал рядом с Эмили. Что-то прокатилось по ее венам, словно раскат грома перед летней грозой, когда ее брат перепрыгнул через перила и оказался на палубе. Его лицо было бесстрастным.

Себастьян стал очень похож на отца. Привлекательный. Он стал увереннее. И сильнее.

Эмили чуть было не дрогнула.

Нет, все это ложь. В конце концов перед смертью Рафаэль Феррер оказался слабым. Очень слабым.

Когда Бастьян увидел ее, он замер, на его лице промелькнули шок и тревога. Затем в мгновение ока он снова придал своему лицу выражение полного равнодушия. Отчасти его поведение даже впечатлило Эмили. Братик, которого она помнила, всегда шел на поводу у своих чувств и эмоций. Потом он обернулся, протягивая руку и помогая подняться на палубу юной девушке, пришедшей вместе с ним.

Селина Руссо проигнорировала руку Бастьяна и, высоко подняв подол платья, перекинула ногу на палубу. Глаза Эмили сузились. Одетта Вальмонт, Шин Джейяк, Бун Рейвнел и Мэделин Деморни появились следом, и одновременно волки выстроились в оборонительный полукруг вокруг Эмили и Луки.

Эмили отпустила руку Луки и сделала шаг навстречу Бастьяну.

– Я ценю, что вы ответили на мое приглашение, месье Сен-Жермен. Хотя признаюсь, я ожидала вашего прибытия немного раньше, – сказала Эмили великодушным тоном.

Бастьян сделал вдох, точно собирался заговорить с ней, однако потом, кажется, передумал. И вновь Эмили восхитилась его выдержкой.

– Я уверена, ты хочешь узнать, как я здесь оказалась, mon petit lion, – ухмыльнулась Эмили.

– Хочу, – ответил он. – Но что это изменит?

– Полагаю, ничего.

– Где Никодим?

– Он пришел ко мне по собственной воле, точно как и ты сейчас.

– Я здесь не потому, что желаю быть здесь, Эмили. – Взгляд его пронзительных серых глаз пробирал ее до костей. В других обстоятельствах она, может, даже испугалась бы. – Я здесь, потому что у меня не было другого выбора.

– У тебя был выбор, Себастьян. Но ты принял решение прийти сюда, чтобы спасти нашего ничем не заслужившего спасения дядю. Причину тому, уверена, я скоро узнаю, – отозвалась она. – Ты мог бы предоставить его своей судьбе – той, которую заслуживает большинство злодеев.

Бастьян замер, точно раздумывая над ее словами.

– Полагаю, зависит от того, кого ты считаешь злодеями, не так ли?

– Ты рассуждаешь прямо как он, – сказала Эмили с насмешкой в голосе. – Как же он, должно быть, тобой гордится.

– Между мной и Никодимом нет ничего общего. – Бастьян нахмурился, помрачнев, желваки у него на челюсти задвигались.

Удовлетворение согрело Эмили изнутри. Наконец-то ей удалось разозлить своего маленького братика. Но еще до того, как Эмили успела отреагировать, Селина Руссо, сердито глядя на нее, сделала шаг ей навстречу.

– Хватит всего этого, – сказала Селина. – Ты заставила Бастьяна прийти, если он хочет снова увидеть своего дядю. Чего ты хочешь от нас?

Девчонка оказалась достойным противником, как Эмили и предполагала.

– Марселина Руссо, – пробормотала она, медленно оглядывая ее с головы до ног. – Рада наконец познакомиться лично.

– Ты приходила в мой магазин однажды. Я помню, ты расспрашивала Пиппу о нарядах для похорон.

– Верно. Ничего не могла с собой поделать. Скажи-ка мне… каково это – понять, что в один прекрасный день уничтожишь юношу, которого любишь? Знать, что твой народ вечно будет искать способ убить его народ? – Со стороны Эмили было наглостью так откровенно дразнить эту девчонку. Но Эмили очень уж хотелось узнать, на что способна волшебница-полукровка, какая магия уайльских земель течет в ее венах.

– Не знаю, чего ты пытаешься добиться провокациями в мой адрес, – спокойно сказала Селина. – Однако у тебя ничего не выйдет. Тебе не удастся вывести меня из себя, хотя ты определенно заслуживаешь моего гнева. Моя ненависть к тебе глубока и сильна. Только я не позволю этой ненависти контролировать меня так же, как твоя ненависть контролировала тебя. Я не позволю своим эмоциям указывать мне, что делать.

Холодные мурашки пробежали по коже Эмили, точно настоящие насекомые. Эмили рассмеялась, позволив ветру унести ее голос ввысь. Она видела и чувствовала, как оборотни вокруг нее притихли, затаились и напряглись, поджидая команды в тени. Как они жаждут момента, когда можно будет напасть. Прямо как сама Эмили. О, как же Эмили не терпелось вырвать слова Селины Руссо прямо из ее миленькой глотки, а потом наблюдать, как брат упадет на колени рядом со своей мертвой возлюбленной.

Однако проклятая девчонка права. Ненависть не должна диктовать Эмили, что и как делать. К тому же у нее на сегодня грандиозные планы. Боковым зрением она видела, как остальные вампиры подходят ближе, смыкая круг вокруг Селины, готовые защищать ее. Эмили также заметила, что Бастьян ни разу не попытался заставить свою возлюбленную замолчать или же каким-то другим способом остановить ее и обратить внимание на себя. Он тоже придвинулся ближе к Селине, его глаза сердито поблескивали.

Они и правда ее любят. Каждая из этих падших пиявок готова убивать ради дочери-полукровки правительницы уайльских земель. Одного этого было достаточно для Эмили, чтобы расхохотаться во весь голос.

Оборотни заворчали, тоже смыкая ряды. При дневном свете они будут слабее. Эмили это прекрасно понимала, однако все равно терпеливо дожидалась рассвета, потому что не могла сдерживать эмоции в присутствии этой мерзкой полукровки, которая украла сердце ее брата. Эмили опять рассмеялась.

– Где Никодим, Эмили? – спросил Бастьян холодно.

Эмили перевела глаза на юношу, который когда-то был ее братом. Она ответила не сразу, наслаждаясь каждым моментом напряженной тишины. Лучи восходящего солнца тянулись все выше в небо. Рассвет быстро приближался.

Пришел час расплаты.

– Лука, – нежно позвала его Эмили. – Пожалуйста, проводи наших дорогих гостей к шлюпочной палубе.

Бастьян прищурился, когда Лука Гримальди сделал жест рукой, приглашая их к лестнице, ведущей вниз. Бастьян повел плечами и проследил за взглядом Эмили, устремленным на горизонт, затем прошептал что-то.

Он как будто догадывался, что Эмили собирается сделать.

В следующее мгновение Джей сделал шаг вперед, его длинный плащ развевался за спиной, а спина напряглась, словно у гадюки, готовившейся к нападению.

– Не двигайтесь, – громко приказала Эмили. – Если хоть один вампир шелохнется, я и пальцем не пошевелю, чтобы спасти тебя или твою дорогушу, Себастьян.

– А если с Никодимом что-то случится, я могу пообещать тебе то же самое, – ответил Бастьян без колебаний.

Он думал, она из тех, кто бросит связанного заложника на палубу и будет наблюдать, как враг сгорает на солнце. Конечно, что ему еще думать? Именно таким был элегантный и жестокий мир, в котором они выросли.

Поэтому, разумеется, они были ошеломлены, увидев Никодима, поднимающегося по лестнице по собственной воле, не закованного в цепи, не связанного. По обе стороны от него шагали два оборотня. Единственным признаком того, что Никодим не был здесь желанным гостем, были два копья, покрытых серебром, в руках у его стражников.

Эмили заметила появившуюся на лице Бастьяна растерянность, которую он вскоре умело скрыл за безразличием. Никодим кивнул своему отпрыску, тоже никак не выдавая собственных мыслей и чувств. Он целеустремленно промаршировал вдоль палубы, а оборотни продолжали следовать за ним по пятам. Лишь на секунду Никодим замер перед своими бессмертными детьми.

– Приятно вас здесь видеть, – сказал он со скромной улыбкой. – Мадемуазель Руссо, – поклонился он девушке.

Бастьян кивнул в знак приветствия, и Никодим продолжил свой променад к носу корабля. Как только он отвернулся от своих детей, выражение его лица посуровело. Он замедлил шаг, подходя к Эмили. А тем временем солнце уже начинало подниматься над горизонтом.

– Я знала, что ты нас не разочаруешь, дядя, – сказала Эмили с многозначительной усмешкой.

– Что ты хочешь в обмен на то, чтобы мы могли свободно уйти вместе с Никодимом? – спросил Бастьян, не сдвинувшись с места.

– Вы свободны, можете уйти прямо сейчас, – ответила Эмили, улыбаясь все шире.

Никодим уставился на нее, вертя перстень на правой руке.

– Что за игру ты затеяла, Эмили? – поинтересовался Бастьян.

– Я попросила Никодима прийти, чтобы мы могли разрешить кое-какие старые недомолвки, – сказала Эмили. – Он согласился. Во время нашей беседы, полагаю, он понял мою точку зрения, – продолжала она. – Понял, что необходимо сделать, чтобы заключить долгосрочное перемирие между Падшими и Братством.

Никодим, не мигая, смотрел ей прямо в глаза. Затем он сделал вдох, точно собирался что-то сказать. Позади него Бастьян сделал было шаг вперед, но остановился, когда Селина положила руку ему на плечо.

– Она права, Себастьян, – сказал Никодим, не оборачиваясь. – И правда существует способ уберечь всех присутствующих от последствий многолетней вражды и от нового кровопролития.

– Нет, – пробормотала Одетта. – Нет. – Она тряхнула головой, точно внезапно все поняла. В следующий миг Бастьян бросился вперед, и Джей кинулся следом.

Но было уже слишком поздно. Никодим снял свой перстень и закрыл глаза. Пламя вспыхнуло на его коже, залитой солнечным светом. Эмили видела гримасу боли на его лице, хотя он и не проронил ни звука. У нее что-то кольнуло в груди. А ведь когда-то она любила своего дядю. Когда-то она считала его своим защитником.

Никодим Сен-Жермен. Самый древний и самый могущественный вампир американского юга.

Брат Эмили закричал так, словно в него вселился демон. Его гневный вопль мгновением позже подхватили и остальные вампиры. Однако Эмили не отвела глаз от своего умирающего дяди. Она наблюдала, как он падает на колени и как его перстень стучит о палубу с характерным металлическим звуком.

Вскоре от него не осталось ничего, кроме горстки пепла.

Эмили перевела взгляд на юношу, который когда-то был ее братом. Она видела, как ненависть к ней исказила его черты, как он крепче стиснул руку своей возлюбленной полукровки. Сердитый рык вырвался из груди Буна Рейвнела.

Ядовитая усмешка заплясала в уголках губ Эмили. Она посмотрела на Селину.

– А теперь убирайся прочь или увидишь, как…

Оружейный выстрел, прогремевший в воздухе, застал ее врасплох. Почти так же, как пуля, которая попала ей в плечо и чуть не сбила с ног. Рана обжигала, заставив Эмили охнуть от боли. Обычная пуля не вызвала бы такой реакции.

А значит, ее предварительно окунули в серебро, и это сделал кто-то, кто знал, кем являются все собравшиеся.

Майкл

Он сделал этот выстрел, не думая о последствиях, лишь беспокоясь за Селину, хотя прекрасно понимал, что стреляет в свою же семью. Однако Майкл Гримальди наблюдал уже достаточно долго. Он полагал, что при виде смерти Никодима Сен-Жермена почувствует облегчение.

На деле же все оказалось в точности до наоборот.

В следующую секунду Майкл дал сигнал своим коллегам из городской полиции. Они бросились вверх на палубу, создавая суматоху в предрассветный час. В первый момент никто – ни оборотни, которых Майкл знал с детства, ни его двоюродный брат, ни вампиры Львиных чертогов – даже не пошевелился. А затем враз воцарился хаос.

Майкл рассчитывал, что присутствие полиции убережет всех от жестокой битвы.

Он ошибся.

Самые сильные из волков, те, кто мог обращаться при солнечном свете, тут же сменили обличье, одежда затрещала по швам на их меняющихся телах, их вой и рев раскололи толпу. Несколько вампиров метнулись к краю палубы. Невозможно было определить, кто напал первым, однако один из волков взвизгнул, когда ему разорвали челюсти. В следующий миг безжизненное тело рухнуло на деревянную палубу. Затем общие дикие вопли взвились к рассветному небу.

Коллеги Майкла застыли на секунду, шокированные зрелищем, не зная, что делать и как себя вести.

Кто же их враг в этой битве?

Пронзительный свист раздался с другого конца палубы, когда один из полицейских выстрелил в волка, кинувшегося на него. А потом все полицейские начали целиться, и двое поспешили на помощь Селине и другим девушкам.

Несмотря на то что у Майкла с собой был револьвер с серебряными пулями, он вытащил из кармана кинжал. Он не готов был стрелять в своих же людей. Однако детектив не стал сомневаться, делая предупреждающий выстрел в сторону Джея, когда тот метнулся было в сторону Луки; брат сражался, стоя спиной к спине со своей новой супругой. Ни один из них не обратился, хотя Майкл знал, что Лука достаточно силен, чтобы сменить обличье в любое время дня.

Те же, кто не мог обращаться при солнечном свете, поспешили к другому концу палубы, к шлюпкам. Остальные волки нападали на всех, кто попадался им на пути, было очевидно, что они не готовы к атаке и не знают, что делать. Лука пытался кричать в начавшейся суматохе, пытаясь объединить тех, кто еще оставался рядом с ним.

Бастьян и Одетта стояли рядом с Селиной, отталкивая любого волка, который хотел причинить ей вред. И Майкл заметил, что Бастьян специально не наносил смертельных ударов. Селина закричала, и Бастьян развернулся в ту самую секунду, когда двое волков накинулись на Одетту, сбив ее с ног. Один волк вонзил клыки ей в горло.

Бастьян навалился на волка и отшвырнул второго, силившегося тоже вцепиться в тело Одетты, одним движением руки. Майкл видел, как волк отлетел назад, а затем устремился к Селине, которая сжимала пистолет в одной руке и нож в другой. Она выстрелила, но волк уклонился, и в ту же секунду Бун пришел Селине на помощь.

А потом, будто из ниоткуда, оборотень, в которого выстрелил Майкл, – девушка, на которой не так давно женился Лука, – шагнула в полоску света с выражением триумфа на лице.

– Селина! – закричал Бастьян, когда она взмахнула своим серебряным ножом и со всей силы вонзила лезвие в плечо жены Луки. Серебро утонуло в ее плоти по самую рукоятку. Девушка дико ухмыльнулась и схватила Селину за горло.

Даже не задумываясь, Майкл оттолкнул полицейского и волка на своем пути. Он положил дуло револьвера на предплечье другой руки, прицеливаясь, и выстрелил в жену Луки. В отличие от предыдущего раза он целился, чтобы убить.

Его двоюродный брат шагнул между ними.

Серебряная пуля Майкла попала Луке точно в грудь.

Бастьян

Вопль моей сестры разносится над воцарившимся хаосом. Эхо ее голоса поднимается к небу, горящему рассветными красками. Солнце всходит за ее спиной.

Эмили падает на колени у безжизненного тела Луки, кровь течет по ее руке из ран на шее и плече. Выглядит она точно так, как звучит ее голос. Как раненое животное. Как зверь, который ничего больше не хочет, лишь бы боль прекратилась.

Горечь ее страданий поглощает меня. Я делаю шаг к ней, но затем останавливаю себя. Мне до сих пор все это кажется сном, не верю, что снова вижу ее перед собой, живую. Неужели прошла всего ночь с тех пор, как я нашел ее записку? После стольких лет, прожитых без нее, я до сих пор не могу поверить своим глазам. Маленький мальчик в моей душе хочет броситься к ней, пожалеть, успокоить, точно как когда-то делала она, если со мной что-то приключалось.

Однако мужчина, которым я стал, считает иначе.

Я вспоминаю о последнем наказе своего дяди, о его словах, которыми он со мной поделился за миг до того, как встретил свою смерть в солнечных лучах. Фраза до сих пор крутится в моей голове, последние слова создателя своему бессмертному сыну.

«Не позволь им победить, Себастьян. Верни рогатый трон. Почини то, что сломано. Будь лучше, чем был я».

Я стою, не двигаясь, и наблюдаю, как Эмили визжит, глядя на окружающих, как слезы текут по ее щекам, как она прижимает к себе голову Луки, и его кровь пачкает ее платье, смешиваясь с кровью ее собственных ран. В какой-то момент все на палубе замирают, не считая нескольких раненых, которые не замечают ничего, кроме собственной боли.

Я понимаю горечь утраты, чувствую ее боль, которую чувствовал и сам, когда потерял родителей. Когда потерял сестру. И мне ничего так сильно сейчас не хочется, как подойти к ней и успокоить. Однако Эмили не та сестра, которую я знал. Гнев в ней обратился в ненависть. Гнев навеки изменил ее жизнь. Он сделал ее сильной. Гордой. Он сделал ее одинокой.

Она стала похожа на дядю куда больше, чем ей кажется.

Сестра ловит на себе мой взгляд. Она прижимает голову Луки к своей груди и поднимает подбородок.

– Помоги мне, – говорит она умоляюще. – Братик.

Я делаю шаг и снова замираю, не зная, как себя вести – я не доверяю своим глазам, не доверяю своим чувствам.

– Себастьян, – упрашивает она. – Пожалуйста.

Несколько членов стаи Луки выходят вперед. Прежде чем я успеваю принять решение, Одетта подходит к Эмили, протягивая к ней руки, ясно давая понять – она лишь хочет помочь. Ее лицо – бледное, а выражение – сдержанное. Рана на ее шее от клыков волка едва начала заживать.

В душе Одетты всегда столько доброты. Ее мертвое сердце откликается на чужую боль чаще, чем у других. Именно ее доброе сердце побуждает ее сражаться за тех, кого она любит, с такой силой и яростью. Она знала Эмили, когда та была еще маленькой девочкой. На ее лице отражается печаль от того, что та, о ком она однажды заботилась, страдает у нее на глазах.

Я пытаюсь сглотнуть ком в горле и приказываю себе помочь сестре вопреки всем предрассудкам. Селина делает неуверенный шаг вперед, тоже сочувственно склоняя голову. Одетта присаживается рядом с Эмили, которая выдергивает нож из своего плеча. С осторожностью и нежностью Одетта зажимает рукой рану Эмили, доставая шнурок, чтобы остановить кровь. Она не видит, что Эмили ведет кинжал к пораненному горлу Одетты. Металл сверкает в солнечном свете. Повисает странная тишина, а вслед за ней звучит торжествующий вопль.

– Одетта! – кричит Селина.

В первую, самую жуткую секунду я не понимаю, что только что произошло. Лишь вижу, как Одетта падает на одно колено, на лице у нее застыло изумление. А потом она сгибается пополам, словно сломанный инструмент, ее горло разрезано до кости, алая кровь хлещет, как водопад, окропляя согретую солнцем палубу у ее ног.

Я бросаюсь к ней. Секунда – и пальцы моей правой руки смыкаются на горле сестры, а левой рукой я вырываю у нее сияющий серебряный клинок. Она смело встречает мой взгляд, на ее лице ни единой эмоции, а глаза блестят, как осколки льда.

За спиной я слышу движение. Слышу, как проклинает все Джей, когда Бун начинает рыдать. Как Мэделин подхватывает обмякшее тело Одетты и уносит подальше от остальных. Даже не глядя туда, я отлично знаю, что скоро тело Одетты высохнет, превратившись в ее бледную копию, а потом и вовсе разлетится по ветру, как пепел, как смятые клочки бумаги. Даже если мы прямо сейчас вызовем Ифана и пообещаем ему за помощь несусветные богатства, вряд ли ему удастся спасти Одетту. Ярость разжигает кровь, и все вокруг окрашивается в багровые оттенки. Я пытаюсь сдержать свой пыл, пытаюсь утихомирить жажду мести. Кровь за кровь. Мой личный фунт плоти.

– Зачем? – У меня все плывет перед глазами. В горле пересохло, и голос звучит грубо и хрипло.

– Затем, что у меня была возможность, – отвечает Эмили.

– Нет. Это не причина. Зачем?

– Это причина, которую я выбрала. – Она сжимает своими окровавленными пальцами мое запястье. – Ты разозлился, mon petit lion?

Я не отвечаю.

Один уголок ее губ поднимается вверх.

– Сделай, как учил тебя дядя Нико.

Я сглатываю, и мои пальцы крепче сжимаются вокруг ее горла.

– Давай, отомсти, братишка. Сегодня я у тебя уже многих отняла. Так отними у меня. Ты заслужил. – Она улыбается мне шире, стиснув свои блестящие белые зубы. За ее спиной раздается низкий рык – стая собирается, готовая исполнять приказы своего нового вожака.

Ничего не отвечая, я смотрю на сестру, стараясь призвать на помощь свой рассудок, который затмевают отчаяние и печаль. Почему она хочет, чтобы я ее убил? Просто чтобы продолжить вражду между Падшими и Братством, чтобы огонь войны между нами разгорелся с новой силой?

То, что происходит потом, я едва успеваю заметить. Если бы моргнул, то упустил бы.

Эмили вздрагивает.

Мой гнев утихает, как волна, покидающая берег.

– Ты сожалеешь? – спрашиваю я тихо, осознав это. – Но о чем?

Ее верхняя губа изгибается в кривой усмешке.

– Сожаления созданы для глупцов. – Ее смех похож на шелест сухой листвы, подхваченной ветром. – Давай же, действуй. Отомсти. Если ты этого не сделаешь, я уничтожу все, что тебе дорого. – Взгляд Эмили устремляется мне за плечо. И мне не нужно даже гадать, чтобы узнать, на кого она смотрит. – Полукровка станет моей следующей жертвой.

Гнев вновь подкатывает к кончикам моих пальцев. Я с легкостью могу взять клинок в свои руки и вонзить его ей в глотку, положить конец ее жизни, точно как она только что поступила с Одеттой. Или же пронзить ее сердце, воткнуть лезвие по самую рукоятку, чтобы рана была глубже, чем масштаб ее предательства. Моя демоническая сущность ликует при мысли о подобном поступке. Во мне просыпается непреодолимая жажда крови.

Невыплаканные слезы блестят в глазах Эмили, она моргает, пытаясь их смахнуть, и скалит зубы, глядя на меня.

– Бастьян, – раздается голос Селины за моей спиной. – Не надо.

Но вопрос не в том, кто я. Вопрос в том, кем я надеюсь стать.

«Будь лучше, чем был я».

Я думаю о своем дяде, который каждый раз прибегал к насилию, на протяжении сотен лет пытаясь таким образом защитить тех, кого любил. Потом вспоминаю о Сюнане, о надежде на светлое будущее, которую я спрятал глубоко в своем сердце, о надежде снова стать человеком в один прекрасный день.

Может, именно это и есть путь к человечности. Не превратиться в человека из демона, но стать лучшей версией себя.

Я опускаю руку, которой сжимал горло Эмили, и делаю шаг назад.

Нет, я не стану стоять на пути у сил, которые невозможно остановить. Тогда катастрофы не избежать. Тогда не избежать смерти. Власть состоит не в том, чтобы решать, кому жить, а кому умирать. Она заключается в силе воли, в смелости сделать шаг назад и отступить.

– Мэделин, Бун, – зову я, стиснув зубы. – Унесите Одетту к Ифану.

– Уже слишком поздно, – отвечает Мэделин сквозь слезы. – Ее больше нет, дорогой мой. Нам следует…

– Унесите ее. Сейчас же, – приказываю я, голос выдает мою усталость.

Когда Эмили пытается накинуться на меня, ее тут же останавливает Джей. Волки, собравшиеся в тени вокруг, начинают приближаться, решив завершить начатое, несмотря на все сегодняшние потери.

Я чувствую, что они все же сомневаются, чувствую еще до того, как вижу. Одно я знаю точно: без вожака им придется каким-то образом сплотиться и восстановить строй. Но еще до того, как они успевают перегруппироваться, я вновь начинаю говорить, и мой громкий голос разносится по палубе как предостережение:

– Сделайте еще хоть шаг, и я сделаю все, чтобы все члены Братства погибли сегодня здесь.

Их недовольное ворчание становится громче.

– Сделайте, как я скажу, и я позволю вам похоронить своих погибших собратьев и оплакать их в покое, – продолжаю я. – Но это все, – я обвожу взглядом всех нас, – не способ решения проблем.

У Буна раздуваются ноздри.

– Она убила Одетту, Бастьян, – говорит он. – Кто-то должен понести наказание за убийство. Нельзя давать ей шанс снова напасть на нас в будущем и нельзя позволять ей становиться вожаком стаи. Это глупо.

Глаза Джея встречают мои.

– Есть другое решение, – говорит он. – Я могу увести ее к леди Силле и попросить изгнать в земли Зимней пустоши.

Мгновение я думаю над этим, а потом киваю.

– А что, если ей удастся сбежать? А что, если она найдет другой способ отомстить нам? – спрашивает Мэделин.

Джей сердито косится на меня.

– Ты прекрасно знаешь, что нужно сделать, чтобы предотвратить подобное. Вожак, который не может вести стаю, уже не вожак.

Резкий смех наполняет воздух.

– Они смотрят на тебя, братишка. Ждут от тебя приказов, раз рядом больше нет дяди. Будь им примером, – говорит Эмили с насмешкой в голосе.

Я делаю глубокий вдох. А затем киваю Джею:

– Действуй.

В следующий миг Джей отрубает Эмили руку до запястья.

Бастьян

Мы с Селиной возвращаемся в отель «Дюмейн» последними.

Я знаю, что мы оба медлим, прежде чем войти в здание. Ни я, ни она не хотим пересекать порог, чтобы узнать, что потеряли Одетту навсегда.

– Думаешь, есть надежда? – спрашивает Селина, когда мы останавливаемся в квартале от входа в отель.

Я знаю, что надежды нет. Одетта потеряла слишком много крови, ее рана слишком глубокая.

– Может быть, – отвечаю я вместо этого.

– Может, если я поговорю с матерью, – начинает Селина. – Если я дам ей обещание.

– Если и можно было научиться чему-то за время, проведенное в Сильван Уайль, так это тому, что давать много обещаний опасно. – Я беру Селину за руку и притягиваю ближе к себе.

Ее голос дрожит, когда она утыкается в мое плечо:

– Я готова пообещать что угодно, если мои слова помогут спасти жизнь Одетты.

Я обнимаю Селину крепче, а потом чувствую, как она замирает в моих объятиях. У меня раздуваются ноздри, когда я чую запах пороха в воздухе. Я тут же разворачиваюсь.

Мужчина с ухоженными усами стоит в нескольких шагах от нас, в руках у него шляпа-котелок. Его глаза сужаются, когда он выпрямляет спину. Мне достаточно мгновения, чтобы понять, что он был когда-то военным.

– Мадемуазель Руссо, – говорит он с явным французским акцентом. – Меня зовут агент Буше, я представляю Национальную жандармерию Французской республики.

Я делаю шаг вперед, заслоняя Селину, и с вызовом встречаю взгляд мужчины.

– А также я представляю маркиза де Фенелона, – продолжает он.

Селина ахает у меня за спиной, ее пальцы сильнее сжимают мое плечо.

Агент Буше шмыгает носом:

– Маркиз де Фенелон уверен, что вы можете поведать ему о судьбе его сына, Франсуа. – Он делает шаг нам навстречу. – У меня с собой документ, подтверждающий, что вы обязаны отправиться вместе со мной обратно в Париж для допроса.

– Нет, – шепчет Селина. У нее трясутся руки.

Мне этого достаточно. Одним быстрым движением я хватаю французского полицейского и затаскиваю его в аллею рядом с отелем. Он пытается сопротивляться, но моя рука смыкается у него на горле, чтобы отнять его жизнь.

– Бастьян, – говорит Селина, слезы начинают течь по ее щекам. – Пожалуйста, не убивай его.

– Он здесь, чтобы увезти тебя обратно в Париж. Они повесят тебя за убийство того мальчишки, Селина.

– А если ты убьешь его, маркиз просто пришлет кого-нибудь другого. – Ее голос дрожит, когда она добавляет: – Мне нужно исчезнуть. Нужно подождать, пока они оставят попытки меня найти.

Я сдавливаю горло полицейского сильнее.

– Прекрати, – восклицает Селина, дергая меня за руку. Она поднимает руку с золотым кольцом, которое подарила ей мать. – Я вернусь в Сильван Уайль. Оставь его тут. Отпусти.

Я смотрю на нее, и мои клыки удлиняются. Демон внутри меня берет верх.

– Пойдем со мной, – говорит она.

Эпилог

У рода Гримальди кровавое прошлое.

Начиная с времен, когда Антонио Гримальди был правителем деревни в сердце Сицилии шестьсот лет назад, и до момента, когда прадедушка Майкла сел на корабль, что привел его в Новый свет, их путь был усыпан телами. Оборотни, как и их враги, помазаны кровью. Укус оборотня в целях обращения часто приводил к смерти, поэтому среди своих они редко прибегали к подобному решению. Риск был слишком велик. Семья Гримальди узнала это путем проб и ошибок, через боль. Недостаточно просто родиться в семье волков, нужно самому проложить свой путь. Был один верный способ для трансформации, жуткий по своей природе – чтобы превратиться в волка, нужно было отнять жизнь одного из членов семьи. Волк за волка.

Так поступил Майкл, который отнял жизнь Луки. И неважно, что он совершил убийство по ошибке. Цена магии – не предмет для дискуссий.

«Один должен умереть, чтобы другой смог жить».

Все началось, когда рассеялись облака.

Майкл знал, чего ему ждать. И все равно, когда его позвоночник начал трансформироваться, он стиснул зубы, едва удержавшись, чтобы не закричать. Что-то зашевелилось в его груди. Он склонил голову, чувствуя, как внезапно участился его пульс. Каждая мышца в его теле напряглась, шея начала удлиняться, а подбородок поднялся к луне.

Он уставился на ночное светило, уставился на темные кратеры на поверхности луны, буквально ощущая, как бледный, холодный свет окутывает его. Кровь понеслась по венам еще быстрее. Лицо вспыхнуло. И несмотря на то что Майкл пытался побороть эту силу, его печальные попытки цепляться за свою человеческую сущность не увенчались успехом. Он упал на колени, ударившись руками о влажную землю, и впился пальцами в почву.

Превращение. Становление. Никогда больше ему не быть прежним.

Осознание этого пробрало его до костей. Майкл закричал, но рядом не было никого, чтобы услышать его вопль. Он ведь специально сделал все, чтобы рядом никого не оказалось – ушел к дельте реки, подальше от друзей и родных, понимая, что скоро станет совершенно другим существом.

Его крики превратились в вой и рычание. Руки в лапы с острыми когтями. Его четырехкамерное сердце вспыхнуло огнем в груди, толкая обжигающую кровь по венам. Он вспомнил, как был десятилетним мальчишкой и завидовал Луке, который отнял жизнь отца по его собственной просьбе. Это было милосердие. Отец Луки получил ранение во время битвы Братства с Падшими. За несколько секунд до собственной смерти он дал в руки Луке пистолет. Сказал, что нужно делать. Слезы брызнули из глаз Луки в тот момент, и он поклялся, что отомстит пиявкам за все, что они сделали.

Вот и Лука теперь отдал свою жизнь во имя той же цели.

Боль пронзила тело Майкла. Он знал, чего ожидать, но лучше ему от этого не становилось. Точно тысячи иголок одновременно насквозь пронзали его кости. Он опять закричал, и его голос пронесся над болотами воем.

Нет. Он не станет мстить за то, что потерял. Подобный урок для глупцов.

У него есть иная цель. Он вернется к самым истокам войны.

И сделает все, чтобы будущие поколения никогда не узнали подобную боль.

* * *

Из своего укрытия за болотом, где лягушки квакали у ног, Пиппа слышала, как кричит Майкл. Она слышала, как ломаются его кости со звуком трескающихся веток. Когда его крики превратились в нечеловеческий рев, она зажала уши руками, и слезы потекли по ее щекам. Ей дважды пришлось убеждать себя не выходить из тени. Благо, Майкла отвлекала его боль. Счастье, что Пиппе удалось ускользнуть незамеченной. Годы, потраченные на уроки фехтования, научили ее двигаться легко и беззвучно.

Что же с ним приключилось? Может, она зря отправилась следом за Майклом к дельте реки? Когда его крики превратились в животный вой, Пиппа замерла, кровь зашумела у нее в ушах.

Она ничего не понимала, но ей хотелось ему помочь.

Однако во что бы Майкл ни превратился, подходить к нему было теперь опасно.

И судя по вою, он вряд ли сможет сказать ей, куда делись Селина с Бастьяном.

В следующий миг Пиппа выбралась из своего тайного убежища в зарослях и поспешила домой.

Слишком много вопросов без ответов появлялось вокруг всех, кто каким-то образом был замешан в ситуации со сгоревшим рестораном «Жак» и Львиными чертогами. Пиппа прекрасно понимала, что они не те, за кого себя выдают. Дома, в Йоркшире, Пиппа жила жизнью, полной тайн и секретов, которые хранила от всех и которые другие хранили от нее.

Пиппа ненавидела секреты и презирала их. Почти так же сильно, как ненавидела, когда ей что-то недоговаривают. Ее свадьба должна была состояться меньше чем через месяц. А это означает, что у нее меньше трех недель на то, чтобы выяснить, куда делась ее лучшая подруга; чтобы выяснить, что за тайны скрывает от нее Селина.

Если Майкл не может привести ее к правде, Пиппа обратится к кому-нибудь из тех, кто был завсегдатаем в ресторане «Жак». К кому-нибудь, кто состоял в числе избранных. К кому-нибудь, кто ей близок по духу, – например, к человеку, который прибыл в Новый Орлеан из той же страны, что и она.

Да. Теперь она пойдет к Арджуну Десаю.

От автора

Я писала эту книгу в период серьезных изменений в своей жизни, и она вновь напомнила мне о том, что выражение эмоций и чувств через искусство помогает найти душевный покой. Очень легко забыть об этом, когда вокруг работа, проекты, социальные сети и разные события, которые приносит каждый новый день. Возможность писать – это подарок, который стал реальностью благодаря многим людям, включая всех и каждого из моих читателей. У меня самые лучшие читатели в мире. Вы заставляете меня смеяться и плакать, испытывать радость и грустить. Я считаю, что это именно то, ради чего стоит жить.

Моему агенту Барбаре – спасибо за то, что всегда становишься моим якорем в бурю.

Моему редактору Стейси – спасибо за то, что задаешь лучшие вопросы, и за то, что твой смех лучший в мире. Владелец дома Сен-Жерменов уже никогда не останется прежним после встречи с нами.

Неустанной команде издательства Penguin, которая воплощает мечты в реальность: спасибо вам за любовь и веру в мои истории, за ваш негасимый энтузиазм. Особую благодарность хочу выразить публицисту Оливии – за твою чудесную работу. Спасибо Тессе за неустанное планирование и за порцию тако в кафе у черта на куличках. Спасибо Кэйтлин Тьютроу – за твое терпение и профессионализм. Огромное спасибо Кармеле Ярии, Ванессе Карсон, Дони Кай, Фелиции Фрайзер, Шанте Ньюлин, Кристине Коланджело, всей маркетинговой команде и удивительным книголюбам в школах и библиотеках. Специально хочу выделить Кару Браммен и Фелицию Валленс – за то, что вы лучшие.

Синди и Энн, спасибо вам за все ваши заметки и кропотливую редактуру, за то, что следили за тем, чтобы я работала каждый день. Энн, спасибо тебе, что поделилась своей любовью и знаниями о нашем любимом городе.

Керри и Брендан – подарок уже то, что вы рядом со мной. Мне особенно нравится, что все в буфете знают, что нас лучше не трогать. Часами. По крайней мере пока у нас есть чипсы.

Спасибо Джессике Кори за карту. При виде ее у меня каждый раз замирает сердце.

Алвин, Рош, ДжейДжей и Лемон – мне жутко повезло, что вы есть в моей жизни. CMC[116] навсегда.

Баа – ты больше чем просто друг. Ты мне как семья. Каждый день я благодарна за то, что ты есть в моей жизни.

Эмили Уилльамс – спасибо, что следишь за моим графиком и помогаешь найти логику в хаосе вокруг.

Всем в литературном агентстве IGLA – спасибо вам за все, что вы делаете, чтобы мои книги очутились в руках читателей по всему миру.

Элейн – разве ты не рада, понимая, что никогда не сможешь от меня избавиться?;-) Если испанские фразы в этой книге окажутся неправильными, я сообщу всем адрес твоей почты.

Эрика, Крис, Йен и Иззи – жду не дождусь, чтобы узнать, что еще ждет нас вместе в будущем. Не забывайте про «Дисней». Ума, папа, мама Джун и папа Джун – спасибо вам за вашу любовь и поддержку. Омид, Джулия, Навид, Джинда, Эвелин, Элла, Лили, Изабелль и Эндрю – я благодарна, что каждый из вас появился в моей жизни. Муши, спасибо, что всегда поддерживаешь мое писательство, спасибо за всю помощь и заботу.

И Вик – полагаю, наша следующая глава будет нашей лучшей главой. Нет никого, с кем бы мне хотелось писать истории больше, чем с тобой.

Примечания

1

Перевод С. Маршака.

2

Перевод Эллиса (Л. Кобылинского).

3

Не так ли? (фр.)

4

Мой Спаситель (фр.).

5

О, ну разумеется! (фр.)

6

Французский квартал – историческая часть города в Новом Орлеане.

7

Талисман (фр.).

8

Несравненная красота (фр.).

9

Фатальная ошибка (фр.).

10

Дофин – титул наследника престола, потомка правящего короля, во Франции.

11

Неважно (фр.).

12

Львиных чертогов (фр.).

13

Конечно (фр.).

14

Твою мать! (фр.)

15

Подонок (фр.).

16

За дело! (фр.)

17

Хватит с меня (фр.).

18

Квартерон – в колониальной Америке так называли человека, у которого один из предков во втором поколении (дедушка или бабушка) относился к негроидной расе.

19

Тиано – название группы аравакских племен, которые к моменту открытия Америки населяли острова Гаити, Пуэрто-Рико, Куба, Ямайка, Багамы.

20

Достаточно (фр.).

21

«Марселье́за» – песня, которую пели патриоты в времена Французской революции, также она была принята в качестве официального гимна Французской республики в 1804 году.

22

«Поднимайтесь, сыны Отечества» (фр.) – слова, с которых начинается «Марсельеза».

23

Жан Лафит – французский пират и приватир, который орудовал в Мексиканском заливе и грабил английские и испанские корабли в начале XIX века.

24

Антонио де Седелла, чаще всего известный как Отец Антуан – испанский монах-капуцин, который являлся одним из главных религиозных авторитетов католической церкви в Новом Орлеане в период конца XVIII – начала XIX веков.

25

Кадильница, или кадило – сосуд для курения ароматических веществ во время некоторых видов богослужений в храме или церкви.

26

Кирие, или Кирие элейсон – молитвенное обращение, используемое в церкви.

27

«Настал день славы» (фр.).

28

«Кровавый флаг тирании» (фр.).

29

Добрый вечер (фр.).

30

Моя дорогая (фр.).

31

«Они идут к вам, чтобы убить ваших сынов, ваших подруг!» (фр.)

32

Акцент, присущий южному диалекту США, на котором говорят в южных штатах, в том числе Северной и Южной Каролине.

33

Cote d’Ivoire – Кот-д’Ивуар, или «Побережья цвета слоновой кости», одна из стран Западной Африки, прославившаяся своими красивыми пляжами и курортами, некогда бывшая французская колония.

34

Theаtre de l’Opéra – Французский оперный театр в Новом Орлеане, расположенный во французском квартале.

35

Месье граф (фр.).

36

Бывают моменты, когда… (фр.)

37

Граф Сен-Жермен (фр.).

38

Пука́ – волшебный народ в кельтском фольклоре, способный менять обличье и принимать как страшные для простого человека, так и приятные формы.

39

Мea culpa, или mea maxima culpa – форма религиозной исповеди в католической церкви.

40

Нет, ты не будешь никого обижать (фр.).

41

Очаровательное свидание (фр.).

42

Мой маленький братик (фр.).

43

Гатлинг, или картечница Гатлинга – скорострельное стрелковое оружие, прототип пулемета, названное в честь запатентовавшего его доктора Гатлинга.

44

Послушай меня, мой маленький чертенок. Мы тебе не враги (фр.).

45

Сварливый кот (фр.).

46

Сейчас же (фр.).

47

Будет что-то очень скучное (фр.).

48

Мой дорогой (фр.).

49

Придет момент истины (фр.).

50

Не так ли (фр.).

51

Мой дорогой ворчун (фр.).

52

Токкэби, или «корейский гоблин», – легендарное существо корейской мифологии, полубожество или дух, наделенный волшебными силами, который иногда использует свои таланты, чтобы помочь людям, а иногда чтобы обмануть.

53

Кобольды – духи – хранители дома в мифологии Северной Европы, которые обожают богатства и любят наводить хаос и беспорядок в доме.

54

Спригганы – разновидность фей в кельтской мифологии. Спригганы отличаются уродливой внешностью и сторожат сокровища, пугая и сбивая с верного пути путешественников.

55

Кумихо – существо в корейской мифологии, женщина-оборотень, обладающая даром превращаться в лисицу.

56

Чарльстон – крупнейший город штата Южная Каролина в США.

57

Нет, я не настолько уж голодна для такого (фр.).

58

Котеночек (фр.).

59

Белая ведьма (фр.).

60

Сварливый кот (фр.).

61

Камбион – существо европейской мифологии, отпрыск инкуба, суккуба или ребенок от брака человека и демона.

62

Великая пятница – пятница в неделю перед Пасхой, когда поминают распятие Иисуса Христа и всех осужденных на смерть.

63

Твою мать (фр.).

64

«Она идет во всей красе…» – Джордж Гордон Байрон (пер. С. Маршака).

65

«Кошка священника – министра» – популярная в Викторианскую эпоху игра в слова.

66

Бокор – колдун, специализирующийся в магии Вуду, практикующий как белую, так и черную магию.

67

Тайны (фр.).

68

Собачка (португ.).

69

Моя дочурка (португ.).

70

Вот так (фр.).

71

Крем для смягчения кожи лица или снятия макияжа.

72

Прямо сейчас (фр.).

73

Открытием (фр.).

74

Отец (фр.).

75

«Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» (фр.) – третья книга Александра Дюма из трилогии о приключениях трех мушкетеров и д’Артаньяне.

76

Елисейские Поля (фр.).

77

Веджвуд – знаменитая торговая марка фаянсовой посуды, клиентами которой в разные времена были многие состоятельные семьи и короли Европы.

78

Геральдическая лилия (фр.).

79

Не смей обвинять его (фр.).

80

Мы знаем, что это ты все устроила! (фр.)

81

Зачем ты это сделал, Кассамир? (фр.)

82

Улица Дофин (фр.).

83

Багх нагх, или «Тигровые когти», – индийское холодное оружие; изогнутые короткие лезвия, которые крепятся к пальцам, как кастет, похожий на когти тигра.

84

Доброй ночи (фр.).

85

Замолчи (исп.).

86

Именно (исп.).

87

Достаточно (исп.).

88

Да, мама (исп.).

89

Очень интересно (исп.).

90

Пойдемте за мной (исп.).

91

Сантерия – от испанского слова santo («святой»), религия распространенная на Кубе, родом из Западной Африки, сочетающая в себе элементы католицизма и магии Вуду.

92

Чуть менее проклятое? (исп.)

93

Гамбо – густой суп со специями, популярный в штате Луизиана.

94

Гугеноты – протестанты во Франции XVI века.

95

Прости меня, тетя Валерия (исп.).

96

Врун (исп.).

97

Улица Рампарт (фр.).

98

Стая (фр.).

99

Именно так (фр.).

100

Чувство дежавю (фр.).

101

Дорогая? (фр.)

102

Для чего? И почему? (фр.)

103

Пожалуйста, подождите секундочку (фр.).

104

Дом, где снимают квартиры, или временное жилье (фр.).

105

Сражение при Аппоматтоксе (англ. Battle of Appomattox) – битва, произошедшая утром 9 апреля 1865 года и ставшая последним сражением, в котором участвовала армия генерала Ли во время американской гражданской войны.

106

Свод (фр.).

107

Сукин сын (фр.).

108

Токкэби – нечистый дух в корейской мифологии.

109

Чхоллима – в корейской мифологии крылатый конь, способный преодолевать тысячу ли в день. Согласно легенде, на всей земле не нашлось человека, способного его укротить, поэтому конь ускакал в небо.

110

Подходящее наказание (фр.).

111

Если дети такие драгоценные (фр.).

112

Котенка (фр.).

113

Как такое возможно? (фр.)

114

Боже мой (фр.).

115

Это невозможно (фр.).

116

Casi Me Cago – испанский эквивалент английского LOL (Laugh Out Loud – «ржу не могу»).

Content

Рене Ахдие
Падший

Пробуждение

Бастьян

Одетта

Бастьян

Бастьян

Эмили

Одетта

Джей

Бастьян

Бастьян

Селина

Бастьян

Эмили

Бастьян

Селина

I

Джей

Селина

Бастьян

Бастьян

Бастьян

Селина

Селина

Пиппа

Бастьян

Бастьян

Селина

Бастьян

Джей

Бастьян

Селина

Селина

Бастьян

Бастьян

Арджун

Бастьян

Селина

Леди Силла

Бастьян

Майкл

II

Эмили

Майкл

Бастьян

Бастьян

Эпилог

От автора

Примечания