Хэлфорд Маккиндер

Географическая ось истории

© Перевод. В. Желнинов, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

О предмете и методах географии

Доклад, прочитанный на заседании Королевского географического общества

Что такое география? Кажется странным задавать такой вопрос Географическому обществу, но есть по крайней мере две причины, по которым на него следует дать ответ, желательно – прямо сейчас. Во-первых, географы в последнее время активно добиваются для своей дисциплины более заметного места в учебных программах наших школ и университетов. Мир, в особенности мир образования, спрашивает в ответ: «Так что же такое география?» В этом вопросе звучит ирония. В образовательной битве, которая разворачивается на наших глазах, вполне может родиться ответ на этот вопрос; ведь у нас, по сути, хотят узнать, может ли география считаться научной дисциплиной, а не просто скоплением фактов? Из упомянутого вопроса вырастает другой, более общего свойства, – вопрос о предмете и методах нашей науки.

Вторая причина, по которой я настоятельно призываю именно сейчас обратить внимание на вопрос, что такое география, является внутренней причиной. На протяжении полувека несколько обществ, прежде всего наше с вами Географическое общество, деятельно способствовали изучению мира. Естественным результатом исследований стало то обстоятельство, что мы приближаемся к завершению списка великих открытий. Полярные области остаются единственными белыми пятнами на наших картах. Новому Стэнли[1] больше не суждено открыть Конго и предъявить эту реку восхищенному миру. Какое-то время возможно посвятить проникновению в Новую Гвинею, Африку и Центральную Азию, а также картографированию приполярных областей. Думаю, новых Грили[2] еще ждут радушные приветствия, а своими свершениями они докажут, что мир вовсе не оскудел героями. Но по мере того как рассказы о путешествиях и приключениях станут звучать все реже и реже, по мере того как вместо них начнутся топографические съемки, даже члены географических обществ примутся уныло вопрошать: «Что же такое география?»

Нет необходимости пояснять, что эта статья попросту не была бы написана, возникни у меня подозрение, что Королевское географическое общество должно вскоре распуститься – под плач коллективного Александра Македонского, сетующего, что больше не осталось земель, которые можно покорить. Нет, наши грядущие труды предвосхищают такие публикации, как статья мистера Уэллса о Бразилии, статья мистера Бьюкенена о Мировом океане и работа мистера Брайса о взаимосвязи истории и географии[3]. Тем не менее, мы обеспечим себе немало преимуществ, вступая на этот новый путь, если наши глаза будут хотя бы приоткрыты, а не зажмурены. Обсуждение вопроса, вынесенного в название доклада, способно превратиться в очередное дополнительное преимущество и вручить нам новое оружие в образовательной схватке.

Первое, на чем следует сосредоточить внимание, это попытка понять, является ли география единой – или она включает в себя несколько предметов? Точнее говоря, являются ли физическая и политическая география двумя этапами одного исследования или отдельными предметами, которые надлежит изучать различными методами, геологическими в одном случае и историческими во втором? Данному вопросу не так давно посвятил часть своего выступления председатель географической секции Британской ассоциации[4]. В своем выступлении в Бирмингеме он занял предельно четкую позицию; вот его слова:

«Трудно совместить амальгаму всего того, что можно считать «научной» географией, с историей. Они настолько же далеки друг от друга, как геология от астрономии».

Мне претит так поступать, но я осмелюсь возразить столь уважаемому и авторитетному специалисту, как сэр Фредерик Голдсмид[5]. Я вынужден совершить этот шаг потому, что искренне убежден: то соотношение наук, которое было обрисовано публике в выступлении в Бирмингеме, губительно для перспектив географии как научной дисциплины. Кроме того, я принял к сведению заявление сэра Фредерика Голдсмида о том, что он готов отказаться от этого умозаключения, если ему приведут в опровержение сколько-нибудь веские доводы. В обсуждении такой щекотливой темы, как наша, с моей стороны было бы крайне самонадеянно предполагать, что мои доводы являются действительно весомыми. Я привожу их лишь потому, что, насколько мне известно, эти доводы не рассматривались и не критиковались в упомянутом выступлении. Возможно, сэр Фредерик Голдсмид всего-навсего выразил смутные опасения относительно географии, разделяемые большинством современных людей. Это допущение тем вероятнее, что в данном заявлении он употребил аргументы в пользу мнения, противоположного тому, которое ранее формулировал он сам[6].

На той же странице, с которой взята приведенная выше цитата, я обнаружил абзац, исполненный высочайшего восхищения перед статьей мистера Брайса «География в ее отношении к истории». Главное утверждение статьи мистера Брайса состоит в том, что человек в значительной степени является «творением окружающей среды». Политическая география должна прослеживать взаимоотношения человека с этой окружающей средой. Сэр Фредерик Голдсмид требует от политической географии, чтобы та предоставляла нашим будущим государственным деятелям «полное понимание» различных «географических условий». Как видим, пока никакого противоречия во взглядах не наблюдается. Но он, кажется, воображает, будто означенное «полное понимание» возможно обрести из предмета, который останется после устранения из рассмотрения «физической и научной» географии.

Прежде чем продолжить, следует проверить, допустимо ли уточнить наше определение географии как науки. Физиология отвечает определению науки, которая прослеживает взаимодействие человека и окружающей его среды. Задача физиологии, равно как и физики с химией, заключается в том, чтобы фиксировать воздействие разнообразных сил, по большей части вне зависимости от их точного местоположения. Для географии особенно показательно ее внимание к местности, то есть к окружающей среде, которая изменяется локально. Пренебрегая этими исследованиями, она из географии становится простой физиографией[7], существенный топографический элемент почему-то удаляется. Поэтому я предлагаю определять географию как науку, основная задача которой состоит в прослеживании взаимодействий человека в обществе и в той части окружающей его среды, которая видоизменяется от территории к территории[8].

До рассмотрения этого взаимодействия нужно проанализировать элементы, в нем участвующие. Одним из этих элементов[9] выступает меняющаяся среда, и анализом этого элемента, по моему мнению, должна заниматься физическая география. Тем самым мы приходим к выводу, прямо противоположному нынешним представлениям. Мы считаем, что невозможна рациональная политическая география, которая не опирается на физическую географию и не является ее следствием. В настоящий момент мы вынуждены приспосабливаться к иррациональной политической географии, которая утверждает, что главная задача науки не подразумевает выявления причинно-следственных связей, а потому эта география должна оставаться совокупностью разобщенных и отрывочных сведений, подлежащих запоминанию. Такая география никогда не станет научной дисциплиной, ее никогда и ни при каких обстоятельствах не будут преподавать в школе, и она ни за что не внушит к себе почтение в умах тех, кому предназначено править этим миром.

На это мне могут возразить следующим образом: для целей политической географии разве нельзя удовлетвориться более поверхностным и более просто осваиваемым способом изучения, нежели тот, который предлагает физическая география? Мой ответ будет таков: подобные способы уже пытались применять, но результаты разочаровали. На практике куда легче освоить подлинно научный анализ, действуя поступательно и исправно утоляя инстинктивную любознательность, побуждающую нас постоянно задаваться вопросом: «Почему?», нежели накапливать объемы сведений и имен из старых школьных учебников или фрагменты так называемой описательной географии. Топография, то есть география с объяснениями «почему вот так», почти единодушно отвергается как учителями, так и учениками.

Существуют и другие причины, обусловливающие нашу позицию, причины более важные, чем удобство обучения. Перечислю три из них. Первая такова. Если постичь значение старого термина «физические особенности» в причинно-следственных связях, изучать предмет становится все проще и проще. Новые факты без труда вписываются в общую схему. Они проливают новый свет на все ранее полученные знания, а эти знания, в свою очередь, подчеркивают те или иные признаки новых фактов. Впрочем, когда получил распространение описательный метод, не говоря уже о методе перечисления, каждый дополнительный факт стал усугублять то бремя, которое выпало нести человеческой памяти. Попробуйте подбросить еще один камешек в груду гальки – рано или поздно она развалится. Или попробуйте изучать математику, пытаясь запоминать формулы, а не постигать принципы.

Вторая причина, если коротко, следующая. Поверхностный анализ, скорее всего, приведет к ошибкам. С одной стороны, мы видим нежелание углубляться в суть вещей дальше их наружного сходства, хотя они принципиально различаются по сути; с другой стороны, так не выявить существенные сходства объектов, которые внешне выглядят по-разному.

Третья причина такова. Разум, жадно усваивающий факторы окружающей среды в их истинных отношениях, будет, вероятно, открыт плодотворным озарениям относительно новых форм взаимодействия человека и окружающей среды. Даже если это не обернется ускорением развития науки, те же условия приведут к быстрому, четкому и, следовательно, правильному восприятию отношений и форм, обнаруженных ранее.

Пожалуй, здесь стоит сделать паузу и подвести промежуточный итог, обозначив следующие ключевые выводы:

1. Мы согласны, что задача политической географии состоит в выявлении и демонстрации отношений, существующих между человеком, который находится в обществе, и окружающей его средой, которая видоизменяется локально.

2. В качестве предварительного этапа следует проанализировать два фактора.

3. Задача физической географии – изучение одного из этих факторов, а именно изменяющейся окружающей среды.

4. Никакая другая дисциплина не способна справиться с этой задачей, поскольку никакой иной анализ не в состоянии предъявить факты в их причинно-следственных отношениях и в истинной перспективе.

Следовательно, никакой другой анализ:

– во-первых, не годится в помощь учителю;

– во-вторых, не привлекает талантливых учеников;

– в-третьих, не щадит ограниченную человеческую память;

– в-четвертых, не заслуживает большего доверия при всей своей гибкости;

– в-пятых, не возбуждает воображение сильнее.

Здесь мы должны ожидать замечания, что, допуская желательность всего того, о чем было сказано, мы, тем не менее, просим невозможного. В ответ укажу, что данный способ и его применимость еще не проверялись на практике. За физическую географию обыкновенно берутся те, кто уже обременен познаниями в геологии, а за политическую географию – те, кто погружен в историю. Нам только предстоит познакомиться с человеком, который, занимая центральное, если угодно, географическое положение, будет одинаково беспристрастно использовать соответствующие достижения науки и сведения из истории, имеющие отношение к его исследованию. В конце концов, знание едино, однако предельная специализация, характерная черта современности, скрывает, как кажется, этот факт от некоторого числа умов. Чем больше мы специализируемся, тем больше места появляется и тем выше потребность в ученых, чьей постоянной целью станет выявление отношений между теми или иными объектами. Одна из величайших пропастей нынешней науки – пропасть между естествознанием и изучением человечества. Обязанность географа заключается в том, чтобы построить мост через пропасть, наличие которой, по мнению многих, нарушает равновесие нашей культуры. Если отсечь любую долю географии, мы искалечим ее благородный облик.

При всем том мы отнюдь не закрываем глаза на необходимость специализации в самой географии. Если вы стремитесь к творческой деятельности в науке, вам придется специализироваться. Но для этой цели физическая и политическая география непригодны, как и дисциплина в целом. Более того, избранное направление вовсе не обязательно будет принадлежать к одной или другой области; не исключено, что оно окажется посередине. География подобна дереву, ствол которого низко от земли разделяется надвое, а ветки выше, на каждой половине, изгибаются и переплетаются между собой. Кажется, что выбрал несколько соседних веток, но потом понимаешь, что они идут от разных стволов. Впрочем, рассуждая об образовании и о плодотворной специализации в рамках предмета, мы настаиваем на преподавании и понимании географии как таковой.

Вопрос о возможности усвоения предмета естественным образом подводит нас к вопросу о взаимоотношениях географии с прочими науками. Полагаю, у нас нет иного выбора, кроме как принять здесь предварительную классификацию окружающей среды, предложенную мистером Брайсом. Во-первых, налицо сторонние воздействия вследствие конфигурации земной поверхности; во-вторых, имеются факты, почерпнутые из метеорологии и исследований климата; в-третьих, есть товары, которые каждая страна предлагает человеческому обществу и его промышленности.

Начнем с конфигурации земной поверхности. Здесь мы обнаруживаем камень преткновения между географами и геологами. Вторые считают, что причины, по которым объекты литосферы приобрели те или иные формы, должны изучаться их дисциплиной, а для физической географии нет ни свободного места в перечне наук, ни даже необходимости. Географы же вредят состоянию собственной дисциплины, отказываясь учитывать любые геологические факты, кроме основополагающих. Об этом соперничестве наверняка хорошо осведомлены все присутствующие. Оно совершенно бессмысленно и только мешает географии. Две указанные науки вполне могут обмениваться сведениями, и между ними не должно быть ссор, поскольку данные, хоть и тождественные, рассматриваются в них с разных точек зрения и по-разному группируются. К слову, уж точно не геологам позволительна подобная слабость, ведь буквально на каждом шагу в своей дисциплине им приходится уповать на содействие коллег из других областей познания. Та же палеонтология играет важнейшую роль в установлении относительного возраста геологических пластов, но она иррациональна без биологии. Отдельные (из числа наиболее зубодробительных) загадки физики и химии неразрывно связаны с минералогией – это верно, например, для причин и способов метаморфизма. Пожалуй, ближе всего к нахождению общего пространства для геологического и исторического времен подошел доктор Кролл со своей астрономической интерпретацией смены ледниковых периодов[10]. Думаю, примеров достаточно. На мой взгляд, истинное различие между геологией и географией заключается в следующем: геолог изучает настоящее, дабы истолковать прошлое, а географ заглядывает в прошлое, чтобы истолковать настоящее. Это различие уже обозначено одним из выдающихся геологов современности.

В своем «Учебнике геологии» доктор Арчибальд Гейки[11] дает следующее четкое определение:

«Изучение геологической истории страны подразумевает два обособленных направления исследований. Сначала следует изучить состав и расположение скал, образующих поверхность, с целью определить последовательность изменений в физической географии, в жизни растений и животных на этой поверхности. Но помимо истории скал мы можем попытаться проследить историю самой поверхности, то есть историю возникновения и преображения гор и равнин, долин и оврагов, пиков, перевалов и озерных бассейнов в земной толще. Эти два направления исследований почти сливаются воедино, когда мы обращаемся к древности, но разделяются все более и более отчетливо по мере приближения к более поздним временам. Очевидно, скажем, что морской известняк, формировавший вереницы долин, рисует пытливому уму две принципиально различные картины. Если мы говорим о происхождении долин, перед нами морское дно с накопленными на протяжении поколений останками богатой кальцием морской фауны. Возможно, мы сумеем побывать на каждом таком дне, установить в точности его органическое наполнение и выяснить, в каком именно порядке происходило оседание зоологических образцов. При этом мы вряд ли сможем объяснить, как морской известняк приобрел свои нынешние формы – почему где-то он тянется холмистой грядой, а где-то образует подводную долину. Скалы и их состав – это один предмет исследования, а история нынешних ландшафтов – уже другой».

К той же мысли склоняется профессор Мозли[12], недавно прочитавший лекцию о научных составляющих географического образования. Процитирую следующий отрывок из его рассуждений:

«Что касается физической географии как части геологии, подлежащей отделению от последней. Причина, по которой упомянутое отделение необходимо, заключается в том, что тем самым у нас возникает и удостаивается особого внимания предмет, каковой гораздо более востребован общим образованием и пригоден для его целей, если сравнивать с геологией; он способен привлечь куда больше исследователей и стать своего рода подспорьем в развитии иных обособленных дисциплин, а также, конечно, самой геологии.

Главный довод, к которому, как правило, прибегают, обосновывая ненужность кафедр физической географии в университетах, гласит, что эти темы находятся в ведении нынешних кафедр геологии; однако профессор Гейки явно не согласен с этим доводом и указывает в своем письме, которое уже упоминалось: «Геология с каждым днем расширяет свои границы, сегодня она сделалась чрезмерно обширной и грозит истощением самому неутомимому ученому».

Как нетрудно заметить, профессор Мозли выступает за создание кафедр физической географии, но из его слов вовсе не следует, будто он против единства географии. Наоборот, в другом месте своей лекции он говорит так:

«Пускай сегодня вряд ли возможно обеспечить представление о географии как о едином целом вследствие очевидной неопределенности границ этой науки и непрерывных нападений на нее со всех сторон, но не исключено, что мы вправе рассчитывать на успех, если предпримем попытку обосновать и укрепить положение физической географии.

Полагаю, будет разумно и полезно включить физическую географию во все программы гуманитарного образования как предмет, специально приспособленный к всеобщему обучению и просвещению, как единственную достоверную подоплеку наших познаний в области, которую ныне все чаще именуют политической географией».

Быть может, ничто другое не нанесло географии большего урона, чем теория, которая отрицает ее единство, и этот урон наиболее наглядно виден в случае физической географии. Данную дисциплину передали в распоряжение геологии, и, как следствие, она обрела геологический уклон. Такие признаки земной поверхности, как вулканы, горячие источники и ледники, были сгруппированы вместе, без внимания к местностям, в которых они расположены. С точки зрения геолога, этого вполне достаточно, ведь геолог использует свой розеттский камень[13], и для него расшифровка отдельных иероглифов значит очень и очень многое, а вот содержание всего текста, всего рассказа о записанном событии, применительно к истолкованию иных записей не значит ничего. Но эта дисциплина на самом деле не может считаться полноценной физической географией, и недаром доктор Арчибальд Гейки прямо указывает в своих «Основах физической географии», что он употребляет это выражение как синоним слова «физиография». Подлинная физическая география стремится составить причинно-следственные описания распределения тех или иных особенностей земной поверхности. Эти сведения подлежат перегруппировке по топографическим характеристикам. Осмелюсь привести следующий метафорический пример. Физиография о какой-либо особенности спрашивает: «Почему она такова?» Топография интересуется: «Где она находится?» Физическая география спрашивает: «Почему она там находится?» А политическая география желает знать, как эта особенность воздействует на человека, пребывающего в обществе, и как он на нее реагирует. Геология же просто уточняет, какие загадки прошлого эта особенность помогает раскрыть. Физиография представляет собой основу, от которой отталкиваются и геология, и география. Первые четыре из перечисленных выше вопросов составляют предмет географии. Изучаются они последовательно. Разумеется, можно сосредоточиться на каком-то одном вопросе, но я смею утверждать, что нельзя содержательно ответить на любой из более поздних, если угодно, вопросов, не ответив предварительно на те, которые ему предшествуют. Геология в строгом смысле определения научной дисциплины совершенно лишняя в этой цепочке вопросов.

Мы приведем далее два примера несоответствия нынешней физической (геологической) географии, даже если трактовать ее как физиографию, задачам подлинной географии.

Первый пример – это чрезмерное внимание, уделяемое таким природным объектам, как вулканы и ледники, на что лично мне неоднократно указывал секретарь нашего общества мистер Бейтс. Подобное внимание ничуть не удивительно для книг, написанных геологами. Вулканы и ледники суть объекты, которые оставляют наиболее заметный и характерный геологический след. Поэтому, с точки зрения геологии, они важны и заслуживают пристального изучения. Но в результате мы словно получаем книгу по биологии, написанную палеонтологом. В ней раковины улиток, скажем, описываются в мельчайших подробностях, зато о внутреннем строении организмов почти не упоминается.

Второй пример будет практическим, и всякий, кто много и вдумчиво путешествует по миру, полагаю, имеет такой опыт. Предположим, что мы отправляемся в плавание по Рейну. Смею заметить, что будет, по меньшей мере, странно, если любознательный путешественник не станет задаваться такими вот вопросами: почему после долгих миль по равнине, где Рейн течет едва ли не вровень с уровнем суши, мы внезапно попадаем в область, где река торит путь через ущелье? почему, когда мы достигаем Бингена, это ущелье столь же внезапно исчезает, а река разливается озером, берега которого обрамлены параллельными рядами холмов? Обычная физическая география, известная нам сегодня, не в состоянии разумно ответить на эти вопросы. Если нам посчастливилось получить углубленные знания в данной области, мы, возможно, сочтем полезным заглянуть в «Журнал Геологического общества», где опубликована содержательная статья сэра Эндрю Рэмси[14]. Но на чтение нужно время, да и надо знать о существовании этого журнала; кроме того, статья, безусловно, полезна, однако в ней рассматриваются лишь несколько обособленных районов, а обобщающие выводы не приводятся.

Позвольте завершить это обсуждение на позитивной ноте. Давайте возьмем в качестве примера область, знакомую всем присутствующим, чтобы внимание привлекал сам метод, а не предмет исследования. Пусть это будет юго-восток Англии. Как принято сегодня, при составлении географии данной области надлежит описать физические особенности побережья и суши. Мысы и бухты побережья, холмы и долины суши перечисляются по порядку, после чего приводится схема административного устройства и дополнительный список главных городов – с указанием рек, на берегах которых они стоят. В некоторых случаях к описанию добавляют ряд любопытных, но изолированных фактов (этаких мысленных зарубок для местных названий). Вообще политическая часть такой работы в лучшем случае дает нам, да простят меня ученые-коллеги, подборку упражнений по искусству мнемоники. Что касается ее физической части, все учебники единодушно допускают здесь, как мне представляется, фундаментальную ошибку. Они разделяют описания побережья и суши. Это порочный метод, если мы хотим оценить в должной перспективе причинно-следственные связи. Катастрофы на суше и на побережье происходят в результате взаимодействия двух сил – изменяющегося сопротивления слоев породы и эрозионных факторов атмосферы и морской воды. Эрозия, будь то сухопутная или прибрежная, воздействует на одни и те же скалы. Почему тогда возник мыс Фламборо-Хед?[15] Почему появились йоркширские холмы? Это всего-навсего две оконечности одной и той же массы меловых слоев.

Давайте попробуем составить такую географию юго-восточной Англии, которая будет учитывать непрерывную последовательность причин и следствий. Вообразим, что мы летим над плоской местностью, похожей на стол, застеленный белой скатертью. Это залежи мела. Давайте соберем эту «скатерть» в несколько простых складок, как если бы ее задели по неосторожности. Линия впадин[16] тянется от Кеннета до Рединга, а затем идет вдоль русла Темзы к морю. Гряда возвышенностей бежит на восток через равнину Солсбери и ныряет к центру Уилда[17]. Вторая линия впадин пролегает по долине реки Фром и ее подводным ответвлениям у Солента и Спитхеда. Наконец вторая гряда возвышенностей пересекает остров Пурбек и обрывается ныне отделившимся островом Уайт. Вообразим, что эти впадины и холмы не испытали воздействия эрозии. Изгибы пластов будут параллельны изгибам поверхности: холмы – плоские и широкие, впадины – тоже плоские, но на дне, и широкие. От Кеннета к Темзе впадины неуклонно расширялись бы по мере движения на восток. Склоны, что соединяют дно впадин с макушками холмов, различались бы по степени крутизны. Вряд ли кто-то подумает, что подобная картина когда-либо существовала в действительности. Смещение пластов всегда сопровождалось эрозией. Как и в случае со зданием парламента[18], разрушение началось еще до завершения строительства. Целесообразно мысленно «вычеркнуть» эрозию, чтобы показать, как располагаются горные породы (мы не в силах этого разглядеть из-за нагромождения обломков на поверхности). Добавим тот факт, что над и под слоями мела залегают слои мягкой глины, и мы получим от геологии все сведения, которые нам требуются.

Что ж, исходное творение готово и пора браться за резец. Ветры и морские воды разрывают нашу «скатерть» в клочья. Но, словно ткань накрахмалили, когда она лежала на столе, описанные выше впадины и гряды никуда не делись. Они торчат тут и там, наполовину разрушенные, превратившись в холмы и мысы. Впадины, погребенные под выброшенной наверх глиной, образуют протяженную долину вдоль лондонского и хэмпширского бассейнов. Море рассекает мягкую глину, прорываясь в широкое устье Темзы и создавая россыпь приморских протоков от гавани Пула через Солент к Спитхеду и далее, к Саутгемптон-Уотер и гаваням Портсмута, Лэнгстона и Чичестера. «Опрокинувшаяся» оконечность мелового пласта образует длинную вереницу холмов, которые под различными названиями – Беркширские холмы, Чилтерн, Гогмагогские холмы и Восточно-английские высоты – ограничивают бассейн Кеннета и Темзы на северо-западе. Северный и Южный Даунсы[19] встают лицом друг к другу крыльями арки, из которой удалили центральное звено. Та же арка переходит в равнину Солсбери и тянется на восток меловыми возвышенностями Хэмпшира; но здесь центральное звено сохранилось, хотя и пострадало. Мыс Бичи-Хед, северный и южный Форленд – это выдающиеся в море оконечности хребта. Тот факт, что Северный Даунс обрывается не единичным мысом вроде Бичи-Хед, а длинной чередой скал, два торца которой именуются Северным и Южным Форлендом, обращает наше внимание на часто возникающую взаимосвязь между уклоном поверхности и глубиной залегания пластов. Чуть выше было упомянуто, что, существуй некая идеальная схема расположения впадин и гряд, склоны, соединяющие макушки возвышенностей с дном впадин, различались бы крутизной. Запоминая картину массива холмов в нагромождении «восстановленных» обломков, мы должны учитывать не только направление, но и относительную крутизну обеих граней. С одной стороны эти фасады сотворены погружающимися пластами, а с другой – откосами, где слои провалились. От глубины провала сильно зависит, увидим ли мы перед собой, поднявшись по откосу, резкий спуск или волнистую возвышенность. Сопоставим в этом отношении две меловые возвышенности, которые находятся в Восточной Англии и Кенте, с узкими грядами Чилтерна и холмов Хогс-Бэк в Суррее. Северо-западный фасад Чилтерна схож с западным фасадом Восточной Англии, словно покрытым шрамами. Юго-восточный склон Чилтерна схож с тем покатым склоном, который формирует просторные возвышенности Норфолка. В окрестностях Чилтерна провал глубок, но в Норфолке все более полого. А Кентское нагорье является продолжением гряды Хогз-Бэк. Южные фасады различаются совсем незначительно, тогда как северный фасад Хогз-Бэк обрывистый, а в Кенте мы наблюдаем лишь небольшой уклон. Эта финальная стадия появления холмов и хребтов имела важнейшее значение для английской истории, о чем я еще скажу далее. Можно предположить, что отроги холмов возникли под влиянием расширения на восток бассейна Кеннета и Темзы. Следует отметить, что берега в устье Темзы идут в целом параллельно холмам, которые обозначают края бассейна: северный берег параллелен изгибу холмов от мыса Ханстантон до Чилтерна, а южный параллелен более прямой веренице вершин Северного Даунса.

Реки этой области сама природа как бы делит на три группы. Во-первых, есть потоки, текущие со склонов Восточной Англии. Они многочисленны и текут приблизительно параллельно друг другу, но не сливаются в некий большой поток, который на карте изображали бы как своего рода дерево. Во-вторых, есть реки, что текут по древним впадинам – Кеннет и Темза ниже Рединга, Фром с его подземным рукавом до Солента. У Темзы, как известно, множество притоков, а вот их обилие у Фрома не очевидно, если не принимать во внимание подземный рукав. В древности Фром, Стур, Эйвон, Тест, Итчен и Медина сливались, вероятно, в один большой поток, устье которого располагалось восточнее острова Уайт. Смею допустить, что такая река и вправду существовала. В-третьих, есть потоки, текущие по ущельям напрямик через меловые гряды – Темза выше Рединга и многочисленные малые реки Уилда. Это обстоятельство не поддается объяснению, если не предположить, что арка горных пород здесь ранее была цельной. Далее эти реки стекают по пологим склонам, следуя привычным законам гидростатики. Единственной заметной особенностью нашей области, кроме изгиба скал, требующей особых пояснений, является галечный берег у мыса Данженесс в Кенте[20].

Таково анатомическое строение нашей области; как оно сказывается на человеке? Посреди лесов и болот возникли на заре времен три просторных возвышенности, этакие широкие площадки, на которых человек мог обосноваться при минимальном сопротивлении природы. На языке кельтов они назывались «гвентами», а завоеватели-латиняне исказили это слово до «вента». Это меловые возвышенности, с которыми уже знакомы: макушка арки Солсберийской равнины и Хэмпшира и оконечности меловых массивов в Восточной Англии и Кенте. В Восточной Англии существовала Venta Icenorum[21]; в Кенте и Кентербери[22] до сих пор сохранились следы другого гвента. О третьем напоминает первый слог в названии города Винчестер[23]. В более поздние, но тоже древние времена здесь селились племена, принадлежавшие к германцам. Англы обитали в Норфолке и Саффолке, юты в Кенте, а саксы в Хэмпшире. Еще позднее английские Винчестер, Кентербери и Норвич оказались в числе главных средневековых городов. По сей день обособленность двух районов проявляется в характере местных жителей. Болота служили границей Норфолка, Кент прятался за лесами Уилда, и неудивительно, что в нашей истории «жители Норфолка» и «жители Кента» остались как вечно недовольные бунтовщики.

На востоке и юге имелось четыре великих города; мы упомянули три, а четвертым был Лондон. Географические условия определяли величину поселений. Карта наглядно показывает, что болота и леса побуждали Норфолк с Кентом, равно как и остальную Англию, смотреть и развиваться в общем направлении Лондона. Кент находится ближе всего к континенту, поэтому нынешняя Уотлинг-стрит была не только местной дорогой, но и путем во Фландрию. Там, где холмы теснее всего стискивают прибрежные болота Темзы, находился естественный брод; сначала люди переправлялись на лодках, затем был построен мост. Эта точка лежит между Тауэрским холмом и высотами Далвича и Сайденхэма. Бермондси – остров Бермонда[24] – выступал каменной ступенькой из окрестных болот. Наличие твердой земли поблизости от глубоководной реки необходимо для возведения моста – и служит, разумеется, местом высадки с лодок. Когда имеется средоточие естественных путей в месте, где будто сама природа предусмотрела некий перевалочный пункт, в этой точке обязательно появится поселение. Это поселение приобретет большую значимость, если один путь ведет к нему по суше, а другой – по воде, поскольку товары надо где-то перегружать. Оно станет еще важнее, если там будут встречаться речные и морские грузопотоки. С этой точки зрения нельзя не отметить выгодное положение устья Темзы относительно устья реки Шельда на континенте. Вот объяснение взаимного влияния Лондона и Антверпена, а также объяснение многолетней континентальной политики Англии. Иными словами, было множество причин, обусловивших становление и развитие Лондона. Это неоспоримый факт, раскрывающий тайну постоянного прироста населения города с древнейших времен. Но значимость таких географических особенностей определяется уровнем человеческой цивилизации. Город, который опирается на единичное физическое преимущество, может его лишиться в одночасье – достаточно всего одного механического изобретения[25].

Пожалуй, на сем мы закончим с городами и перейдем к политическому устройству. Существует два типа политического разделения: естественное и произвольное. Пример Франции, с ее дореволюционным делением на провинции и введенным после революции делением на департаменты, служит наглядным тому подтверждением. Естественное деление возникает без вмешательства человека, ибо сама природа предполагает, что меньшие образования должны присоединяться к большим. А произвольное деление есть плод сознательного законодательства. В Англии налицо оба типа разделения. В центральной части острова наблюдается произвольное разделение – графства, названные в честь крупных городов и предположительно образованные в соответствии с былым делением Мерсии. На востоке и юге графства же сформированы естественным путем и носят названия, четко указывающие на их происхождение. При произвольном разделении границы также прокладываются произвольно, а при естественном разделении они обычно определяются природными особенностями местности. Скажем, переселенцы покидают центр местности и движутся до тех пор, пока им не встретится физическая преграда; либо их продвижение останавливают такие же переселенцы, но из другой местности. В нашей области мы находим сразу несколько замечательных образчиков столкновения двух людских потоков. Обитатели Суррея, Кента и Сассекса обосновались сначала на меловых холмах и возвышенностях, а затем медленно проникли в лес, где и встретились их передовые отряды. Границы этих графств в итоге оказались именно таковыми, какими и должны были быть в этих обстоятельствах. Для сравнения рассмотрим границу, отделяющую Беркшир и Хэмпшир от Суррея и Сассекса. Она пересекает зону общего владения, в основном песчаники Бэгшота. Эту бесплодную местность стали заселять, только когда вокруг не осталось более плодородных пустующих земель. Или возьмем болота Фен – сразу пять графств как бы вторгаются в них выступами своих территорий.

Думаю, на этом мы вправе остановиться и подвести некоторые итоги. Из рассмотрения меловых складок и с учетом твердости мела по сравнению со слоями глины над и под ним очевидно вытекают причины появления двух крупных мысов, двух больших бухт и трех больших нагорий, которые и определили местоположение, количество и значимость главных городов и территориальных границ Юго-Восточной Англии. Указанные соображения при необходимости можно углубить до предельно подробной детализации, а география любой другой области может быть проанализирована аналогичным образом. Кроме того, когда мы усвоили несколько простейших геологических идей, точное графическое описание местности становится возможным представить всего в нескольких предложениях. Да, я согласен, что первоначальное постижение нового метода может потребовать усилий, несопоставимых с теми, которые предусматривались ранее, однако преимущество нового метода заключается в том, что с каждым очередным шагом мы все лучше начинаем видеть картину в целом.

Относительно взаимоотношений геологии и географии, если коротко, можно сказать следующее:

1. Важно знать форму объектов литосферы.

2. Ее описание должно опираться на изучение и понимание причин, определивших эту форму.

3. Одной из таких причин являются относительная плотность и схема расположения горных пород.

4. Но ни к чему вникать в геологические факты и рассуждения, если они не имеют прямого отношения к географии. Любые данные должны отвечать на простой вопрос: «Почему эти особенности обнаруживаются там-то и там-то?»

Что касается двух оставшихся факторов окружающей среды, по мистеру Брайсу, то они не требуют столь долгого разъяснения. Различие между метеорологией и географией определяется исключительно практикой. Метеорология в той своей существенной – действительно существенной – части, которая имеет дело с прогнозированием погоды, географу совершенно не нужна, его интересуют разве что типичные или регулярно складывающиеся климатические условия. Причем даже здесь ему, как правило, достаточно самих метеорологических фактов, как той же метеорологии достаточно фактов физики. Многие, прежде всего в Германии, грешат тем, что пытаются вместить в понятие географии избыток содержания. География связана со многими научными дисциплинами, но вовсе не выступает «матерью» этих дисциплин. Даже великий Пешель в своей работе Physische Erdkunde[26] зачем-то обсуждает назначение барометра и приводит формулы, посредством которых вычисляются барометрические поправки. Подобные поползновения на области познания других наук нередко подкрепляют часто звучащее обвинение – мол, географы не настоящие ученые, а лишь любители. Мы же утверждаем, что география является отдельной областью исследований. Ее факты могут, конечно, частично затрагивать области других дисциплин, наук, но предназначение географии состоит в том, чтобы выявлять некие новые отношения между этими фактами. География должна быть непрерывной дискуссией, а условием включения того или иного факта в пределы ее изучения должна выступать следующая посылка: соответствует ли этот факт основным доводам? Насколько допустимы отклонения с точки зрения доказательств, зависит, разумеется, от принятой практики. Обычно они исключаются, если такие доказательства возлагаются на любую другую науку.

Последняя категория мистера Брайса охватывает сферу производства. Распределение полезных ископаемых в горных породах, очевидно, происходит случайным образом, следовательно, нам следует изучать это распределение только для того, чтобы окончательно забить, образно выражаясь, гвоздь, который мы уже начали забивать. По поводу распределения животных и растений я позволю себе напомнить то условие, о котором было сказано чуть выше: соответствует ли этот факт основным доводам? Поскольку животные и растения, о которых идет речь, выступают важным дополнением к окружающей человека среде, их распределение, безусловно, имеет немалое значение. Кроме того, поскольку это распределение свидетельствует о географических изменениях, скажем, об отделении островов от континентов или о смещении линии снегов, оно также немаловажно. Однако подробное изучение распределения животных и растений ради постижения их эволюции ни в коей мере не является предметом географии. Это предмет зоологии или ботаники, для осознанного изучения которых необходимо предварительное изучение географии.

Дело в том, что границы всех наук, что вполне объяснимо, определяются компромиссами. Как уже говорилось, знание едино, а вот разделение знания на области и предметы есть уступка человеческой слабости. В качестве последнего убедительного примера давайте рассмотрим отношение географии к истории. На начальных этапах своего развития обе науки, очевидно, должны идти рука об руку. На более высоких этапах они неминуемо расходятся. Историк погружается с головой в критическое сравнительное изучение древних документов. У него нет ни времени, ни настроения (как правило) углубляться в прошлое науки, подбирая те факты и идеи, которые могут понадобиться. Тут ему как раз способен помочь географ. С другой стороны, географ должен обращаться к истории для проверки тех взаимоотношений, которые он выявил в теории. Совокупность законов, регулирующих эти отношения (причем последние могут со временем измениться), открывает возможность для написания «доисторической» истории. «Сотворение Англии» Джона Ричарда Грина во многом представляет собой размышления о ходе истории на основании изучения географических условий.

Теперь перейду к тому, что, собственно, является, по моему мнению, основной линией чисто географической аргументации. Мое изложение будет разбито на два этапа. Сначала я выскажу общие соображения, наподобие тех, какие можно услышать в университетских курсах лекций или прочитать в оглавлении учебника. Затем мы рассмотрим конкретную ситуацию, а именно причины, по которым Дели и Калькутте было суждено стать древней и новой столицами Индии.

Предположим, что мы освоили физиографию. Давайте вообразим себе земной шар, лишенный суши, и попробуем вывести концепцию суши по аналогии с механикой. Во-первых, законы Ньютона продемонстрировали в своей идеальной простоте гипотезу абсолютной жесткости. Пока не случилось понимания этого факта, противоборствующие силы отталкивания и трения словно и не существуют. Но не будем отвлекаться и приступим к географии. Вообразите земной шар лишенным суши и состоящим из трех концентрических сфероидов – атмосферы, гидросферы и литосферы. На них воздействуют две великие космические силы – солнечный свет и вращение планеты вокруг своей оси. Очевидно, что в такой схеме пассаты дули бы без помех. Но включим в уравнение третью космическую силу, а именно наклон земной оси к плоскости орбиты и вращение планеты вокруг Солнца. В результате промежуточная безветренная зона ежегодно смещается от тропика к тропику. Четвертой и последней из космических сил выступают редкие (с периодом в десятки тысяч лет) изменения эллиптичности земной орбиты и наклона оси планеты. Как следствие, меняются годовой цикл и интенсивность пассатов.

До сих пор мы избегали говорить о продольном измерении. С учетом широты и высоты, время года и климатические условия можно вывести из очень небольшого количества сведений. Но давайте откажемся от нашей исходной гипотезы. Вообразим мир таким, каков он есть, нагреваемый и охлаждающийся, неровный и сжимающийся. Земной шар нагревается и остывает, а потому сжимается, и наружная, более прохладная кора сморщивается. Литосфера по форме больше не соответствует атмосфере и гидросфере. Океанское дно испещрено выступами и впадинами. Выступы пронзают гидросферу и через последнюю достают до атмосферы. Они становятся преградами на пути океанских течений. Их можно сравнить с камнями в русле быстрого ручья, эти камни заставляют поток менять русло, либо перепрыгивать барьер, либо разделяться. Такое сугубо механическое действие можно наблюдать воочию при разделении вод южного экваториального течения у мыса Сан-Роке[27]. Этот мыс оказывает заметное влияние на английский климат. «Перепрыгивание» же свойственно воздушным потокам, что поднимаются над горными кряжами и омывают их склоны влагой. Впрочем, помимо механических, существуют и термические воздействия, скажем, вследствие различия в удельной теплоте земли и воды; так возникают муссоны. Стоит отметить, что, простирайся континенты на восток и запад, не раскинься они тремя массивами поперек экватора, климат приблизительно определялся бы широтой местоположения.

Так мы постепенно и неуклонно познаем строение мировой суши. Воображая планету лишенной суши, мы изучаем воздействие циркуляции воздуха и воды. Воображая земной шар в бесчисленных складках, мы понимаем, каким образом, благодаря механическим препятствиям и термической неравномерности, элементарные потоки разделяются на почти бесконечную, но все же упорядоченную круговерть. Но пора сделать следующий шаг. Форма литосферы не стабильна, ее сжимание продолжается. Старые «морщины» на поверхности углубляются, рядом появляются новые. Едва выступы поднимаются, начинается их разрушение. Течение всегда стремится уничтожить препятствие, мешающее свободному движению, ибо оно тяготеет к идеальной простоте циркуляции. Если коротко, черты земной поверхности постоянно изменяются. Их форма в данный момент времени определяется историей наряду с текущими условиями. Свежие изменения – одна из наиболее захватывающих глав учебника географии. Равнины образуются за счет векового накопления обломков, континенты порождают острова. Доказательства мы получаем из сотен источников – вплоть до маршрутов миграции птиц, областей обитания животных или промеров глубин в соседствующих морях.

Каждый последующий этап развития опирается на предыдущие. Последовательность аргументации соблюдается. Из местоположения препятствий и направлений ветра можно вывести распределение осадков. На основании формы и распределения впадин и гряд, а также распределения осадков возникает представление о системе водостоков. Распределение почв определяется преимущественно составом пород, а на основании почв и климата мир делится на природные зоны с характерной растительностью. Имеется в виду не распространение ботанических видов, а более масштабное распределение растительной, назовем это так, оболочки планеты: полярные и тропические пустыни, тропические леса и леса умеренной зоны, области, которые можно объединить как степные и луговые.

Перейдем ко второй половине нашего исследования. Полезно в дальнейшем употреблять два специальных термина. Под выражением «окружающая среда» подразумевается природная область. Чем она меньше, тем отчетливее проявляется в ней единообразие, полное или близкое к полному, географических условий. Тем самым мы имеем иерархию сред, в которой условия, если воспользоваться оборотом из логики, изменяются обратно пропорционально размерам. То же самое верно для сообществ. Под «сообществом» понимается группа людей, обладающих некими общими характеристиками. Чем меньше сообщество, тем больше у его членов общих характеристик. У сообществ существует своя иерархия – расы, народы, государства, провинции, города; последние два порядка здесь обозначают именно людские коллективы. Посредством этих двух терминов мы в состоянии уточнять содержание дискуссий, например, о воздействии двух сообществ на одну среду или одного сообщества на две среды. Скажем, можно ответить на вопрос, как сказались географические условия на англичанах в трех различных средах – в Великобритании, в Америке и в Австралии?

Повсюду политическое устройство зависит от физических факторов. Определенные климатические условия и почвы необходимы для появления многочисленного населения. Определенная плотность населения представляется необходимой для развития цивилизации. С учетом сказанного следует обсуждать такие научные проблемы, как контраст между древними высокогорными цивилизациями Нового Света, Перу и Мексики, и древними равнинными цивилизациями Старого Света, Египтом и Вавилоном. Опять-таки, сравнительно нетронутые пласты пород обыкновенно лежат под широкими равнинами, а эти широкие равнины выглядят особенно благоприятными для возникновения и развития гомогенных народов, тех же русских или китайцев. А распределение ресурсов животного, растительного и минерального происхождения во многом оказывало влияние на местные особенности цивилизации. В этом отношении показательно сравнить между собой Старый Свет, Новый Свет и Австралию, отталкиваясь от сравнительного объема зерновых и количества животных.

Безусловно, чрезвычайно любопытно исследовать реакцию человека на окружающую его природу. Человек меняет свое окружение и, как следствие, определяет воздействие этого окружения на свое потомство. Относительная значимость физических особенностей видоизменяется от эпохи к эпохе, в зависимости от состояния знаний и материальных запасов цивилизации. Совершенствование искусственного освещения сделало возможным увеличение численности жителей Санкт-Петербурга. Открытие маршрута в Индию вокруг мыса Доброй Надежды и Нового Света обернулось крахом Венеции. Изобретение парового двигателя и электрического телеграфа позволило вырасти в размерах современным государствам. Примеры здесь можно приводить бесконечно долго. Можно при желании сгруппировать их по категориям, но наша цель сегодня – просто указать на такую возможность. Однако всегда следует помнить следующее. Ход истории в данный момент времени, будь то в политике, обществе или любой другой сфере человеческой деятельности, определяется не только окружающей средой, но и некоей инерцией, почерпнутой из прошлого. Тот факт, что человек во многом подчиняется привычкам, представляется неоспоримым. К примеру, англичанин будет мириться со многими аномалиями, пока они не превратятся в досадную помеху, от которой нужно избавиться. Это обстоятельство надлежит учитывать при составлении географии. Милфорд-Хейвен[28] в своем нынешнем состоянии заметно превосходит Ливерпуль применительно к торговле с Америкой, но все же маловероятно, что Ливерпулю придется уступить Милфорд-Хейвену – во всяком случае, в ближайшем будущем. Такова инерция в действии.

Настала пора перейти к тому конкретному примеру, о котором я упоминал в начале своего выступления. Начнем издалека. Солнечный свет и вращение Земли, как мы установили, регулируют систему пассатов. А температурные особенности бескрайних просторов Азии являются, как нами доказано, причиной муссонов. В области, подверженной муссонам, проживают почти семьсот из восьмисот миллионов жителей Азии. Справа от юго-западного муссона возвышаются Гималаи. Влага Индийского океана, следовательно, питает их южную сторону. Тем самым мы приходим к пониманию истинного значения этой горной цепи. Дожди смывают почву с гор, и возникает плодородная равнина у подножия Гималаев. Следовательно, вдоль южного подножия гор тянется полоса, климатические условия которой пригодны для прокорма многочисленного населения. Фактически там обитают две пятых населения всего Индийского полуострова – в провинции Бенгалия, на северо-западе и в Пенджабе, хотя по площади эти три провинции занимают чуть более шестой части полуострова. Кроме того, обильная влага, которую приносят муссоны, в сочетании с высотой Гималаев (эта высота означает, что горы появились сравнительно недавно), обеспечивает наличие обширных ледников выше линии таяния снегов. Поэтому реки данной плодородной равнины не пересыхают и судоходны на всем своем протяжении. Таким образом, выполняются сразу два условия, благоприятствующих развитию цивилизации – плотность населения и простота коммуникаций.

Богатое цивилизованное сообщество всегда привлекало и будет привлекать завоевателей. Важно, что эти завоеватели приходят либо с суши, либо с моря. В нашем случае как именно завоеватели сумели прорваться на равнину, о которой идет речь? Рассмотрим сухопутную границу Индии. На северо-востоке Гималаи практически непроходимы, и вторжения оттуда можно не опасаться[29]. На северо-западе находится Сулейманский хребет со множеством перевалов. С Иранской возвышенности, границей которой является этот хребет, на равнину исправно накатывались волны завоевателей. Между тем под сенью гор лежит гораздо более суровая преграда, Тар, великая индийская пустыня, и ее продолжение, солончак Качский Ранн. Эта преграда идет параллельно Сулейманскому хребту от моря и почти до Гималаев. Между пустыней и подножием Гималаев плодородный пояс у́же всего, и этими «воротами» должен пройти всякий, кто хочет попасть по суше в долину Ганга. Александр Македонский свернул от «ворот» направо, вдоль Инда, благодаря чему Индия уцелела. Недалеко от восточной оконечности перевала находится город Дели. Он стоит в ключевом месте, в междуречье Джамны и Ганга, там, где издавна сходились речные и сухопутные пути. Это одновременно «природный» центр торговли и естественная опорная база для азиатских завоевателей: слева город прикрывают горы, справа раскинулась пустыня, а пути снабжения безопасно пролегают в тылу. Стратегическое значение этой области не ускользнуло от внимания англичан. Здесь расположена и Симла, летняя столица Индии[30]. Здесь также больше всего армейских лагерей, и здесь случилось немало сражений. Таков Дели, а теперь обратимся к Калькутте. С моря Индия фактически недоступна. На восточном побережье постоянно сильный прибой, и нам пришлось изрядно опустошить казну, чтобы построить порт в Мадрасе. На западном побережье много хороших гаваней, но за ними, на суше, высятся крутые склоны Западных Гат. Эти горы из-за влажных муссонов поросли густыми лесами, в чащобах которых по сей день обитают едва ли не самые дикие и кровожадные племена в мире[31]. Сегодня за Бомбеем через горы проложили железную дорогу, но до недавнего времени эти горы уверенно преграждали путь в глубь страны. Португальцы высадились в Гоа и не смогли продвинуться дальше. Англичане захватили Бомбей первым из индийских городов[32], но Бомбейское президентство учредили последним. Единственные природные водяные «ворота» местности – устье Ганга. Здесь англичане обосновались в Калькутте, на реке Хугли. Это место стыковки речных и морских маршрутов, то есть коммерческий центр, а также естественная опорная база для завоевателей, пришедших с моря. Отсюда иноземная власть распространялась по всей стране. Вместо старых президентств Бомбея и Мадраса основали новые провинции, но президентство Бенгалия распалось на Бенгалию, северо-запад, Пенджаб и центральные провинции; сюда можно еще добавить Ассам и Бирму. Итак, подводя итоги: на двух оконечностях плодородного пояса расположены двое «ворот» в Индию – Хайберский проход и река Хугли. Вдоль этого пояса тянется великая водная артерия, Джамна и Ганг. У начала речного пути стоит старая стратегическая и коммерческая столица страны, Дели, а у конца – Калькутта[33].

Что ж, на сем мы завершаем обзор предмета и методов географии. Полагаю, что по тем направлениям, которые были обрисованы, возможно разработать научную дисциплину, способную одновременно удовлетворять практические потребности государственных деятелей и коммерсантов, теоретические потребности историков и других ученых, а также интеллектуальные потребности учителей. Главным достоянием новой науки являются широта кругозора и очевидная разнонаправленность. При этом следует откровенно признать, что именно перечисленные качества делают географию «подозрительной» в наш век узких специалистов. Однако необходимо помнить, что нам всем грозит распад культуры, и это главная опасность. В дни наших отцов древняя классика считалась основой общей культуры, той почвой, из которой впоследствии «произрастали» и от которой отталкивались специалисты. Мир меняется, и почему-то кажется, что сама классика постепенно становится отдельной специальностью. Сожалеем ли мы о таком повороте или ему радуемся – в любом случае наш долг состоит в том, чтобы подыскать замену классике. На мой взгляд, география сочетает в себе ряд необходимых для этого качеств. Человеку деятельному, стремится ли он возвыситься на государственном поприще или накопить богатство, география сулит неисчерпаемые запасы бесценных сведений; ученому она послужит той основой, с которой можно вести новые исследования по сотням направлений; учителю она будет верным подспорьем, чтобы пробуждать в учениках силу интеллекта (разумеется, мы оставляем в стороне тех старорежимных школьных учителей, которые оценивают познавательную притягательность предмета по степени отвращения к нему среди учеников). Все сказанное выше подразумевает цельность научной дисциплины. В противном случае придется разделять науку и практику, а результатом окажется гибель той и другой. Практику отвергнут учителя, а повзрослевшие школьники сочтут, что география бесполезна в повседневной жизни. Науку же станет игнорировать большинство общества, поскольку она лишена житейской ценности в глазах обывателя. Человек мира и ученый, историк и учитель останутся без общей площадки, и мир значительно обеднеет.

Географическая ось истории

Доклад на заседании Королевского географического общества

Когда в отдаленном будущем историки возьмутся за рассмотрение последовательности столетий, в которой мы ныне проживаем, и приглядятся к этой последовательности в перспективе, как мы сегодня глядим на древнеегипетские династии, то они, совершенно не исключено, решат охарактеризовать 400 лет нашей жизни как Колумбову эпоху и заявят, что эта эпоха завершилась вскоре после 1900 года. Не так давно широко распространилась привычка рассуждать о том, что почти все географические открытия уже сделаны, а потому в обществе бытует мнение, что географию как научную дисциплину надлежит перенацелить на тщательное изучение сделанных открытий и на философский синтез выводов. За 400 лет географическая карта мира была составлена с подобающей аккуратностью и должными подробностями; даже в полярных областях благодаря экспедициям Нансена и Скотта удалось свести к ничтожному пределу возможность каких-либо новых громких открытий. Однако начало XX столетия справедливо трактовать как финал великой исторической эпохи – причем не только вследствие того, что все по-настоящему важные открытия уже состоялись. Миссионеры, завоеватели, крестьяне, шахтеры и – последними – инженеры шли буквально по пятам первооткрывателей, и в итоге не успели мы исследовать укромнейшие уголки мироздания, как нам пришлось мириться с тем, что повсеместно происходило и происходит политическое присвоение новых земель. В Европе, Северной Америке, Африке и Австралазии[34] не осталось, пожалуй, такого местечка, на которое можно было бы предъявить права без объявления войны между цивилизованными и полуцивилизованными государствами. Даже в Азии сегодня мы, возможно, наблюдаем заключительные ходы в игре, которую начали конные казаки Ермака и мореходы под командованием Васко да Гамы. Рисуя широкими мазками, мы вправе противопоставить Колумбову эпоху той эпохе, которая ей предшествовала, и выделить ее основополагающие признаки, как-то: европейская экспансия и едва ли не полное отсутствие сопротивления (тогда как, напомню, средневековый христианский мир существовал на крайне узком пространстве и вынужден был часто отражать нашествия варваров извне). С настоящего времени и далее, в постколумбову эпоху, нам снова предстоит столкнуться с замкнутой политической системой, и смею предположить, что эта система охватит весь мир. Всякий выплеск социальных сил отныне вовсе не рассеивается в окружающих неизведанных просторах, изобилующих варварским хаосом, но упорно воспроизводится на обратной стороне земного шара, и слабые элементы мирового политико-экономического организма начнут в результате разрушаться. Нетрудно догадаться, сколь велика разница между попаданием снаряда в земляные укрепления или в закрытые пространства и жесткие конструкции высотных зданий и кораблей. Быть может, смутное осознание этого факта наконец отвлечет внимание государственных деятелей во всех частях света от территориальной экспансии и побудит их задуматься об эффективности своей деятельности.

Поэтому мне представляется, что в текущем десятилетии мы, впервые в истории, получили возможность попытаться провести, до некоторой степени полноты, корреляцию между широкими географическими и крупными историческими обобщениями. Впервые в истории мы обрели шанс воспринять реальные пропорции событий и свершений на общемировой сцене и можем предпринять поиски формулы, выражающей, хотя бы в определенных отношениях, географическую причинность происходящего на протяжении столетий. Если нам повезет, эта формула будет иметь практическое применение, поскольку она должна учитывать ряд конкурирующих сил современной международной политики. Привычные рассуждения о марше империи на запад[35] представляют собой, кстати, эмпирическое, фрагментарное усилие отыскать эту формулу. Сегодня вечером я предполагаю описать те физические особенности мира, которые, по моему мнению, являются наиболее важными для человеческой деятельности, и дать набросок конкретных основных этапов истории человечества, органически связанных с этими особенностями, причем указанная связь существовала даже в те времена, когда географии как науки еще не было. Моя цель состоит не в том, чтобы обсуждать влияние той или иной особенности и не в том, чтобы излагать региональную географию; скорее, я намерен показать человеческую историю как часть жизни мирового организма. Признаю, разумеется, что мне доступен лишь фрагмент общей истинной картины бытия, и нисколько не желаю впадать в вульгарный материализм. Человек, а не природа, затевает действие, но именно природа в значительной степени управляет всеми действиями. Мое внимание привлекает общая физическая схема, а не причины и следствия событий мировой истории. Очевидно, что мы вправе надеяться только на первое приближение к истине, и я смиренно приму полагающуюся критику.

Покойный профессор Фримен[36] утверждал, что единственной историей, которая имеет значение, является история средиземноморских и европейских народов. В некотором отношении, безусловно, это действительно так, поскольку именно среди этих народов возникли идеи, превратившие наследников древних Греции и Рима в господ всего земного шара. Впрочем, в другом, крайне важном отношении подобное ограничение стискивает нашу мысль и лишает ее должной свободы. Идеи, которые призваны формировать народ из бессмысленной толпы человеческих животных, обычно принимаются обществом в периоды общих невзгод, когда возникает насущная необходимость сопротивления внешней силе. Представление об Англии было вколочено в умы жителей Гептархии[37] завоевателями – данами и норманнами; представление о Франции навязали соперничавшим между собой франкам, готам и римским провинциалам[38] сначала гунны при Шалоне[39], а затем англичане в ходе Столетней войны; представление о христианском мире родилось благодаря римским гонениям и вызрело в крестовых походах; представление о Соединенных Штатах Америки распространилось, утопив местный колониальный патриотизм, лишь в итоге долгой войны за независимость; представление о Германской империи неохотно утвердилось на юге Германии только после противостояния Франции в сотрудничестве с северной Германией. Литературная концепция истории, если можно так выразиться, имея в виду упомянутые идеи и цивилизации, ставшие плодом их усвоения, проявляет склонность упускать из вида низовые, элементарные движения, давление которых, как правило, и оказывается движущей силой устремлений, питающих великие идеи. Выдающиеся злодеи реализуют важнейшую социальную функцию, объединяя врагов против себя, и так, под давлением внешнего варварства, Европа обрела в конце концов свою цивилизованность. Поэтому позволю себе попросить вас на мгновение отвлечься и взглянуть на Европу и европейскую историю как на следствие азиатской истории, ведь европейская цивилизация – это ни в коей мере не преувеличение – появилась на свет в долгом, многовековом сопротивлении азиатским нашествиям.

Сильнее всего бросается в глаза на политической карте современной Европы тот факт, что обширная территория России занимает половину континента, а западные державы в сравнении с нею владеют лишь крошечными участками земли. С точки зрения физической географии, разумеется, мы вправе сопоставлять это различие с просторными, бесконечными равнинами на востоке континента и многочисленными горами, долинами, островами и полуостровами на западе, совокупно представляющими остаток европейской территории. На первый взгляд может показаться, что в этих известных любому образованному человеку фактах прослеживается корреляция между природной средой и политической организацией, корреляция столь очевидная, что ее вряд ли стоит описывать, особенно с учетом того, что по всей Евразийской (Russian) равнине холодные зимы сменяются жарой летом, а условия человеческого существования, таким образом, становятся более единообразными. Тем не менее, подборка исторических карт, например, тех, что приводятся в Оксфордском атласе, покажет наблюдателю, что в последние сто лет или около того на востоке Евразийской равнины располагается европейская часть России, а на протяжении более ранних времен там происходило упорное противоборство совершенно других политических групп. История демонстрирует, что две группировки государств делили эту местность между собой на северную политическую систему и южную политическую систему. Дело в том, что орографическая карта[40] не в состоянии выразить тот особенный физический признак, который вплоть до недавнего времени определял перемещения людей и их расселение по России. Когда зимние снега смещаются севернее по обширному пространству равнин, им на смену приходят дожди, которые проливаются обильнее всего над Черным морем в мае и июне, но в окрестностях Балтийского и Белого морей достигают своего пика в июле и августе. На юге позднее лето сопровождается засухами. Вследствие такого климатического regime[41] север и северо-запад территории поросли лесами, изредка прерываемыми болотами, тогда как юг и юго-восток превратились в бескрайнюю травянистую степь, где деревья растут только вдоль рек. Линия, разделяющая эти два климатических района, пролегает по диагонали к северо-востоку от северной оконечности Карпат до Уральского хребта ближе к южной, чем к северной его оконечности. Москва лежит чуть севернее этой линии или, иными словами, расположена на лесистой стороне. За пределами России граница великого леса тянется на запад почти прямо через центр Европейского перешейка, который раскинулся на 800 милях между Балтийским и Черным морями. Далее, в полуостровной Европе, леса занимают германские равнины на севере, а степные просторы на юге заставляют отвернуть в сторону великий трансильванский бастион Карпат и достигают Дуная, доходя, через земли нынешней Румынии, до Железных ворот[42]. Отдельная степная область, известная местному населению как Пушта (Pusstas)[43] и в настоящее время в значительной степени возделанная, охватывала Венгерскую равнину и была окружена лесами карпатских и альпийских предгорий. По всей западной России, исключая крайний север, расчистка лесов, осушение болот и возделывание степных почв в последние десятилетия во многом усреднили разнообразие ландшафта и в немалой степени стерли то различие, которое ранее определяло развитие человечества.

Ранние Россия и Польша были основаны на расчищенных от леса полянах. С другой стороны, по всей степи отмечается, с пятого по шестнадцатое столетие, практически беспрерывное появление из укромных уголков Азии, через проход между Уральскими горами и Каспийским морем, великолепного разнообразия кочевых туранских народов – гуннов, аваров, булгар, мадьяр, хазар, пацинаков (печенегов), куманов (половцев), монголов и калмыков. Гунны при Аттиле утвердились посреди Пушты, на дальней придунайской окраине степей, и оттуда наносили смертоносные удары на север, запад и юг, нападая на оседлые народы Европы. Большая часть современной истории выглядит как комментарий к тем переменам, прямым или косвенным, что произросли из этих гуннских набегов. Вполне возможно, что англам и саксам пришлось под давлением гуннов выйти в море и основать Англию в Британии. Франки, готы и римские провинциалы были вынуждены, впервые на человеческой памяти, встать плечом к плечу на поле битвы при Шалоне, совместно отражая натиск азиатов, которые, сами того не подозревая, рассекали на части будущую современную Францию. Венеция родилась после уничтожения Аквилеи и Падуи[44]; даже папство во многом обязано своим престижем успешному посредничеству папы Льва[45], который вел переговоры с Аттилой в Милане. Таковы следствия вторжения орд безжалостных, лишенных каких-либо идеалов азиатских всадников, что проносились по равнинам, не встречая препятствий; это был удар гигантского азиатского молота, что вознесся над пустующим пространством как над условной наковальней. За гуннами пришли авары. Ради сопротивления аварам была основана Австрия, а Вену обнесли укреплениями в ходе военных кампаний Карла Великого[46]. Дальше явились мадьяры, которые беспрестанными набегами из своего степного оплота в Венгрии убедительно доказали значимость австрийского форпоста и привлекли внимание политических сил Германии к восточным границам королевства. Булгары сделались правящей кастой к югу от Дуная и сохранили память о себе на картах, пускай язык этих кочевников со временем оказался вытеснен языком их подданных-славян. Быть может, самую продолжительную и наиболее значимую по своим последствиям оккупацию русских степей предприняли хазары, современники великих сарацинских завоеваний; арабские географы, стоит напомнить, называли Каспийское море Хазарским. Впрочем, какое-то время спустя явились новые орды, на сей раз из Монголии, и на два столетия Россия, затерянная в северных лесах, стала данником монгольских ханов-кипчаков[47], или «Степи», из-за чего развитие России замедлилось и видоизменилось под азиатским влиянием, тогда как остальная Европа развивалась стремительно.

Следует отметить, что реки, текущие из лесов и впадающие в Черное и Каспийское моря, пересекали всю ширину степного пути кочевников, и что время от времени случались кратковременные перемещения населения вдоль течения рек под прямым углом к движению кочевых народов. Так, греческие миссионеры-христиане поднялись по Днепру до Киева, а ранее скандинавские варяги спускались по той же реке, направляясь в Константинополь. Еще раньше тевтонские готы на короткое мгновение появились на Днестре и пересекли Европу, двигаясь от побережья Балтики в том же юго-восточном направлении. Но это все мимолетные эпизоды, которые ничуть не опровергают более широких обобщений. На протяжении тысячи лет конные кочевники прорывались из Азии через широкий проход между Уральскими горами и Каспийским морем, топтали копытами своих коней степные просторы юга России и обосновывались в Венгрии, то есть в самом сердце Европейского полуострова, формируя необходимостью им противостоять историю всех соседних великих народов – русских, немцев, французов, итальянцев и византийских греков. То обстоятельство, что появление кочевников провоцировало здоровую и достойную реакцию, а не смиренное подчинение восточным деспотам, объясняется тем фактом, что их мобильная власть обуславливалась степями, но растворялась бесследно в лесах и горах.

Конкурентами кочевникам в насаждении своей мобильной власти были викинги с их ладьями. Приплывая из Скандинавии к северному и южному побережьям Европы, они по рекам проникали в глубь континента. Но их деятельность носила ограниченный характер, поскольку, если присмотреться, подлинная сила викингов проявлялась только в непосредственной близости от воды. Таким образом, оседлые народы Европы очутились в тисках между азиатскими кочевниками с востока и морскими пиратами с трех других сторон света. По самой своей природе ни то, ни другое давление не было порабощающим, наоборот, оба оказались позитивными и стимулирующими. Примечательно, что формирующее влияние скандинавов второстепенно лишь в сравнении с влиянием кочевников, ведь именно под натиском викингов Англия и Франция совершили первые шаги к внутреннему единению, а прежнее единство Италии было викингами разрушено. Ранее Рим мобилизовывал своих оседлых граждан посредством знаменитых дорог, но постепенно римские дороги пришли в небрежение, а заменить их удосужились только в восемнадцатом столетии.

Вполне вероятно, что даже гуннское нашествие было отнюдь не первым в череде азиатских вторжений. Скифы, о которых повествовали Гомер и Геродот, пили кобылье молоко, придерживались, похоже, того же самого образа жизни и принадлежали, не исключено, к тем же народам, что и более поздние насельники степей. Кельтский элемент в названиях местных рек (Дон, Донец, Днепр, Днестр и Дунай – везде имеется корень «дон»)[48], возможно, отражает переселение народов со схожими обычаями, пусть и принадлежавших к иной расе, но вполне допустимо, что кельты явились сюда из северных лесов, как готы и варяги более позднего времени. Впрочем, заметный «клин» брахицефального населения, если воспользоваться определением из физической антропологии, тянется на запад от брахицефалической Азии через Центральную Европу до Франции; по-видимому, это привнесенное качество, «клин» между северным, западным и южным долихоцефальным населением, наследие, оставленное захватчиками из Азии[49].

Однако в полной мере азиатское влияние на Европу становится заметным лишь после монгольских нашествий пятнадцатого столетия; правда, прежде чем анализировать важнейшие обстоятельства этих нашествий, крайне желательно сместить нашу географическую точку зрения в сторону от Европы, чтобы мы могли обозреть весь Старый Свет как таковой. Поскольку дожди возникают из морских испарений, очевидно, что в сердце обширной массы суши должно быть относительно сухо. Поэтому нас не удивляет тот факт, что две трети мирового населения сегодня обитают в сравнительно узкой полосе вдоль окраин великого континента – в Европе, по соседству с Атлантическим океаном; в Индии и Китае, вдоль побережий Индийского и Тихого океанов. Огромный пояс суши, почти необитаемый, ибо там практически не бывает осадков, простирается, подобно Сахаре, через Северную Африку и проникает в Аравию. Центральная и Южная Африка на протяжении большей части истории человечества были почти полностью отделены от Европы и Азии, как и Америка с Австралией. Фактически южной границей Европы была и остается Сахара, а не Средиземноморье, поскольку это пустыня, которая отделяет черного человека от белого. Итак, непрерывная территория Евразии, расположенная между океаном и пустыней, имеет в площади 21 000 000 квадратных миль, половину всей суши на земном шаре, если исключить из рассмотрения Сахару и Аравийскую пустыню. Имеется также множество малых пустынь, разбросанных по всей Азии, от Сирии и Персии дальше на северо-восток до Маньчжурии, но ни одну из них нельзя сравнивать по размерам с Сахарой. С другой стороны, Евразия характеризуется поистине замечательным распределением речных водостоков. На огромном пространстве центра и севера континента реки, по сути, бесполезны для человеческого общения с внешним миром. Волга, Окс и Яксарт[50] впадают в соленые озера; Обь, Енисей и Лена вливаются в покрытый льдом океан на севере. А это уже шесть из величайших рек мира. В этой же области достаточно меньших, но все равно важных потоков, скажем, Тарим и Гильменд[51], которые тоже не достигают океана. То есть ядро Евразии, изобилующее вкраплениями пустынь, в целом представляет собой степь, обширное и зачастую скудное пастбище; тут не так много оазисов, питаемых реками, и это пространство лишено полноценного доступа к океану. Иными словами, в этой огромной области имеются все условия для поддержания малочисленного, но все же значительного кочевого населения, которое перемещается на лошадях и верблюдах. С севера их территории ограничивает широкая полоса субарктического леса и болота, где климат слишком суров, за исключением восточной и западной оконечности этой полосы, для появления сельскохозяйственных поселений. На востоке леса простираются на юг до тихоокеанского побережья в дельте Амура и в Маньчжурии. Точно так же и на западе доисторической Европы лес являлся преобладающей растительностью. Словом, ограниченные с северо-востока, севера и северо-запада, степи тянутся непрерывно на 4000 миль, от Пушты в Венгрии до Малой Гоби в Маньчжурии, и, за исключением западной оконечности, по ним не протекают реки, впадающие в океан, куда может доплыть человек; думаю, мы можем оставить без внимания в этой связи недавние попытки организовать торговлю в устьях Оби и Енисея[52]. В Европе, Западной Сибири и Западном Туркестане степные просторы местами опускаются ниже уровня моря. Дальше на восток, в Монголии, они поднимаются на ровное плато, но перемещение снизу вверх по лишенным растительности пологим засушливым пространствам сердца континента (heart-land[53]) не слишком-то затруднительно.

Орды, которые в конечном счете обрушились на Европу в середине четырнадцатого столетия, собирались с силами в 3000 милях восточнее, в степях Монголии. Хаос, учиненный ими на несколько лет в Польше, Силезии, Моравии, Венгрии, Хорватии и Сербии, оказался при этом отдаленнейшим и наиболее скоротечным среди результатов великого бурления кочевников Востока, связанного с именем Чингисхана. Золотая Орда заняла Кипчакскую степь от Аральского моря, куда проникла через проход между Уральским хребтом и Каспием, до подножия Карпат, а другая орда, двигаясь на юго-запад между Каспийским морем и Гиндукушем, утвердилась в Персии, Месопотамии и даже Сирии, основав так называемый Ильханат[54]. Третья орда впоследствии ударила по северному Китаю и покорила Катай[55]. Индия и Манчьжи, или южный Китай, некоторое время оставались в безопасности из-за непреодолимого для кочевников барьера Тибета, с которым по трудности форсирования не сравнится, пожалуй, никакая другая область мира, кроме пустыни Сахара и полярных льдов. Но позже, во времена Марко Поло в случае Манчьжи и в дни Тамерлана в случае Индии, это препятствие удалось обойти. В итоге, как явствует из этой типичной и хорошо освещенной документами истории, все привычные рубежи Старого Света постепенно сдались экспансивной силе мобильной власти, зародившейся в степях. Россия, Персия, Индия и Китай либо сделались данниками, либо подчинились правлению монгольских династий. Даже набиравшие могущество тюрки в Малой Азии были низвергнуты на полвека.

В других окраинных землях Евразии, как и в Европе, сохранились записи о более ранних вторжениях. Китаю далеко не единожды приходилось отражать нападения с севера; Индию несколько раз завоевывали с северо-запада. Что касается Персии, то как минимум одно из ранних вторжений в эту область имеет особое значение в истории западной цивилизации. За три или четыре столетия до монголов турки-сельджуки, выходцы из Центральной Азии, подчинили себе огромный участок суши, который можно описать как землю в окружении пяти морей – Каспийского, Черного, Средиземного, Красного и Персидского[56]. Они утвердились в Кермане, Хамадане[57] и в Малой Азии, прогнали сарацин из Багдада и Дамаска. Якобы именно для того, чтобы покарать их за недостойное обращение с христианскими паломниками в Иерусалиме, христианский мир предпринял ряд военных походов, общеизвестных как крестовые походы. Пусть эти походы провалились в достижении своих непосредственных целей, но они настолько взбудоражили и объединили Европу, что их вполне возможно посчитать началом современной истории; это еще один яркий пример европейского наступления, продиктованный необходимостью реагировать на давление из сердца Азии.

Представление о Евразии, к которому мы таким образом подошли, рисует нам единую территорию с ледяным покровом на севере и водными границами с других сторон, площадью 21 миллион квадратных миль, более чем в три раза больше площади Северной Америки, а центр и север последней имеют совокупную площадь около 9 миллионов квадратных миль, вдвое больше площади Европы; этот континент не обладает доступными водными путями, ведущими к океану, но, с другой стороны, не считая зоны субарктического леса, его климат в целом благоприятен для кочевников на лошадях и верблюдах. К востоку, югу и западу от этой «области сердца» лежат окраинные районы, расположенные обширным полумесяцем, пригодным для мореплавания. Согласно физической географии, таких районов четыре, и не удивительно, что они в целом совпадают со сферами влияния четырех великих религий человечества – буддизма, брахманизма, магометанства (mahometan) и христианства. Первые два района – это «муссонные» земли, обращенные один к Тихому, а другой к Индийскому океану. Четвертый район – Европа, поливаемая атлантическими дождями с запада. Вместе эти три района, общей площадью менее 7 миллионов квадратных миль, обеспечивают проживание более 1000 миллионов человек, то есть двух третей населения земного шара. Последний район, бывшая область Пяти морей, или, как часто его описывают, Ближний Восток, в значительной степени лишен влаги из-за своей близости к Африке и потому малонаселен, за исключением оазисов. В какой-то степени он обладает одновременно характеристиками как окраинного пояса, так и центральных областей Евразии. Здесь почти нет лесов, преобладают пустыни, поэтому Ближний Восток подходит для перемещений кочевников. Тем не менее, это район преимущественно окраинный, поскольку морские заливы и впадающие в океан реки делают его доступным для зарождения морской силы и применения такой силы. Как следствие, периодически на протяжении мировой истории тут возникали империи, в основном окраинного типа, опиравшиеся на сельскохозяйственный труд населения великих оазисов Вавилонии и Египта и на свободное водное сообщение с цивилизованными государствами Средиземноморья и Индии. При этом, как логично ожидать, упомянутые империи непрерывно подвергались беспрецедентным брожениям, и в них совершались революции – одни по следам скифских, тюркских и монгольских набегов из Центральной Азии, другие из-за попыток средиземноморских народов проложить оружием сухопутные пути от западного (Атлантического) океана к восточному (Индийскому). Этот район – слабейшее звено совокупности ранних цивилизаций: Суэцкий перешеек разделил морское могущество на восточное и западное, а засушливые просторы Персии, в их распространении из Центральной Азии к Персидскому заливу, позволяли кочевникам регулярно прорываться к кромке океана, тем самым возводя преграду между Индией с Китаем и средиземноморскими государствами. Всякий раз, когда вавилонские, сирийские и египетские оазисы оказывались не в состоянии дать отпор, степные народы начинали воспринимать равнины Ирана и Малой Азии как передовые рубежи для прорыва через Пенджаб в Индию, в Египет через Сирию и в Венгрию через легко преодолеваемые проливы Босфор и Дарданеллы. Вена была защитником «внутренней» Европы, противостояла набегам кочевников – как тем, что устремлялись по прямой через русскую степь, так и тем, что делали петлю к югу от Черного и Каспийского морей.

Сказанным выше мы проиллюстрировали существенную разницу между сарацинским и тюркским господством над Ближним Востоком. Сарацины – ответвление семитской расы, по сути, один из народов Евфрата и Нила, а также малых оазисов Передней Азии. Они создали великую империю, опираясь на два способа передвижения, доступные в тех условиях, – на лошадей с верблюдами и на морские корабли. Сарацинские флотилии, позвольте напомнить, в свое время контролировали Средиземное море вплоть до берегов Испании и Индийский океан вплоть до Малайского архипелага. Благодаря своему стратегически выгодному центральному положению между восточным и западным океанами сарацины смогли предпринять попытку покорения всех окраинных земель Старого Света, подражая Александру Македонскому и предвосхищая Наполеона. Они даже угрожали степным просторам. Туранские же язычники из неведомых глубин Азии, чужие как для Аравии, так и для Европы, Индии и Китая, попросту уничтожили сарацинскую цивилизацию.

Свобода перемещений в океане естественным образом конкурирует с мобильной властью, отправляемой посредством лошадей и верблюдов в сердце континента. Именно навигация по впадающим в океаны рекам сформировала потамическую[58] ступень цивилизации: речь о китайцах на Янцзы, индийцах на Ганге, вавилонянах на Евфрате и египтянах на Ниле. А из плаваний по Средиземному морю, очевидно, возникла так называемая талассическая[59] ступень цивилизации, воплощенная в древних Греции и Риме. Сарацины и викинги добивались успеха, плавая вдоль океанских побережий.

Важнейшим результатом открытия пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды стало объединение западной и восточной прибрежных зон судоходства в Евразии, пусть и через обходной маршрут; тем самым удалось в некоторой степени нейтрализовать стратегическое преимущество центрального местоположения степных кочевников и нанести им удар с тыла. Революция, начало которой положили великие мореплаватели Колумбовой эпохи, подарила христианскому миру максимально возможную свободу перемещений, сравниться с которой может разве что свобода перемещения по воздуху. Общемировой океан, облегающий разделенные земли и островки суши, является, конечно, географическим условием полного единства в морском господстве, и на этом условии строится вся современная теория военно-морской стратегии и политики, изложенная такими авторами, как капитан Мэхэн и мистер Спенсер Уилкинсон[60]. Что касается политических последствий, отношения между Европой и Азией изменились принципиально: ведь в Средние века Европа находилась в своего рода клетке, стиснутая непреодолимой пустыней на юге, загадочным океаном на западе и поясами льда и лесных чащоб на севере и северо-востоке, а с востока и юго-востока ей постоянно угрожали неисчислимые орды на лошадях и верблюдах, но теперь она вырвалась в широкий мир, увеличив более чем в тридцать раз известные просторы моря и суши и распространив свое влияние на ту евроазиатскую сухопутную мощь, что прежде грозила самому ее существованию. Новая Европа рождалась в пустынных землях, найденных среди безбрежных вод, и роль, которую ранее сыграли для Европы Британия и Скандинавия, отныне применительно к Евразии перешла к Америке и Австралии, отчасти даже к Транссахарской Африке. Великобритания, Канада, Соединенные Штаты Америки, Южная Африка, Австралия и Япония в настоящее время представляют собой кольцо внешних, замкнутых в себе баз морской силы и торговли – баз, которые недостижимы для сухопутных держав Евразии.

Впрочем, сухопутная сила сохраняется по сей день, и недавние события вновь подчеркнули ее значение. Пока морские народы Западной Европы выводили в океан свои корабли, заселяли внешние окраины континентов и так или иначе навязывали покровительство океаническим окраинам Азии, Россия собирала казаков и, выйдя из северных лесов, наводила порядок в степи, заставляя собственных кочевников сражаться с татарскими номадами. Тюдоровское столетие[61], ставшее свидетелем утверждения Западной Европы в Мировом океане, было также временем, когда русские сила и власть двинулись из Москвы в сторону Сибири. Конное продвижение на восток через Азию оказалось событием, почти не уступающим по своим политическим последствиям прокладке морского пути вокруг мыса Доброй Надежды, пускай эти два события никак не связаны между собой.

Вероятно, перед нами одно из поразительнейших в истории человечества совпадений: морская и сухопутная экспансия Европы продолжала, в некотором смысле, древнее соперничество между римлянами и греками. Немногие другие сокрушительные неудачи имели более далеко идущие последствия, нежели неспособность Рима «латинизировать» греков. Тевтонов римляне цивилизовали и христианизировали, но славяне в своем большинстве поддались греческому влиянию. Именно романизированные тевтоны позднее вышли в Мировой океан, а эллинизированные славяне покорили степь и подчинили себе туранцев. В итоге современная сухопутная сила отличается от силы морской как по первооснове своих идеалов, так и по материальным условиям[62].

После походов казаков Россия благополучно отказалась от своего привычного затворничества в северных лесах. Возможно, это решение ознаменовало величайшее внутреннее изменение, случившееся в Европе в прошлом столетии: русские крестьяне потянулись на юг, и если ранее граница сельскохозяйственных поселений пролегала по лесным опушкам, то теперь основная масса населения европейской части России сместилась к югу от этой границы, к пшеничным полям вместо привычных западных степей. Одесса приобрела особую важность в этой схеме, причем с той стремительностью, какая присуща разве что американским городам.

Поколение назад был укрощен пар и прорыт Суэцкий канал, что, по-видимому, дополнительно укрепило преимущество морской силы перед силой сухопутной. Железные дороги развивались главным образом как способ доставки грузов для океанской торговли. Но трансконтинентальные железные дороги ныне видоизменяют условия проецирования сухопутного могущества, и нигде они не имеют большего эффекта, как в замкнутом «сердце» Евразии, на обширных территориях которого нет ни древесины, ни камня, пригодных для строительства дорог. Железные дороги радикально преображают степь, поскольку они решительно вытесняют лошадей и верблюдов, и налицо переход в новую фазу развития, минуя промежуточную (строительство обычных дорог).

Что касается коммерции, не следует забывать о том, что морские перевозки, пускай относительно дешевые, обычно подразумевают четырехкратную обработку грузов – по месту происхождения, на экспортной пристани, на импортной пристани и на внутренних складах розничной продажи, а вот континентальная железная дорога способна доставить груз прямиком с производства (экспорт) на склад (импорт). Следовательно, при прочих равных условиях окраинная океанская торговля позволяет формировать «зону проникновения», окружающую континенты, и внутренние пределы этой зоны приблизительно обозначены расходами на четыре погрузки-выгрузки при океанических и железнодорожных перевозках с ближайшего побережья; эти расходы сопоставимы со стоимостью двух погрузок-разгрузок и континентальных железнодорожных перевозок. Говорят, что английский и немецкий уголь конкурируют в этом отношении в ходе поставок в Ломбардию.

Российские железные дороги имеют протяженность 6000 миль, от Вирбаллена[63] на западе до Владивостока на востоке. Российская армия в Маньчжурии столь же убедительно утверждает сухопутное могущество, как британская армия в Южной Африке утверждает могущество морское. Правда, Транссибирская ветка по-прежнему остается единственной и не слишком надежной линией, но уже в этом столетии всю Азию наверняка покроет сеть железных дорог. Пространства Российской империи и Монголии настолько обширны, а их потенциал в области народонаселения, пшеницы, хлопка, топлива и металлов настолько неисчислимо велик, что неизбежно возникновение и развитие целого огромного экономического мира, более или менее обособленного и недоступного для морской торговли.

Когда мы рассматриваем эту картину былых и нынешних исторических изменений, разве нам не бросается в глаза некоторая стабильность географических связей? Не является ли осевым регионом мировой политики та обширная область Евразии, которая недостижима для кораблей, но в древности была открыта для верховых кочевников, а сегодня постепенно покрывается бесчисленными линиями железных дорог? Здесь имелись и имеются по сей день все условия для создания военного и экономического могущества масштабного, пусть и ограниченного характера. Россия заменила собой Монгольскую империю. Ее давление на Финляндию, Скандинавию, Польшу, Турцию, Персию, Индию и Китай пришло на смену былым набегам кочевников-степняков. В мире как таковом она занимает стратегическое центральное положение, подобно Германии в Европе. Она может наносить удары во все стороны – и подвергнуться нападению отовсюду, за исключением севера. Полагаю, что развитие современной железнодорожной сети на ее территории – лишь вопрос времени. Маловероятно, что какое-либо возможное социальное потрясение существенно изменит ее отношение к великим географическим пределам собственного существования. Мудро признавая фундаментальные ограничения своего могущества, правители России расстались с Аляской; для России столь же политически важно не владеть ничем в море, как для Великобритании – господствовать в океане.

За пределами осевой зоны, в большом внутреннем полумесяце, находятся Германия, Австрия, Турция, Индия и Китай, а во внешнем полумесяце расположены Великобритания, Южная Африка, Австралия, Соединенные Штаты Америки, Канада и Япония. В нынешнем состоянии баланса сил центральное (осевое) государство, то есть Россия, не эквивалентно периферийным государствам, а Франция притязает на уравновешивание России. Соединенные Штаты Америки недавно сделались восточной силой, влияющей на баланс сил в Европе опосредованно, через Россию, и Америка достроит Панамский канал, чтобы ресурсы Миссисипи и Атлантики стали доступными Тихому океану. С этой точки зрения настоящий водораздел между востоком и западом пролегает по Атлантическому океану.

Смещение баланса сил в пользу осевого государства в результате расширения последнего за счет окраинных земель Евразии позволит использовать обширные континентальные ресурсы для строительства флота, что чревато возникновением мировой империи. Это может произойти, если Германия заключит союз с Россией. А потому угроза подобного развития событий должна заставить Францию сотрудничать с заморскими державами; вместе же Франция, Италия, Египет, Индия и Корея превратятся в оплоты внешнего морского могущества, откуда флоты будут поддерживать армии, вынуждать «осевых» союзников разворачивать сухопутные части и мешать им целиком сосредоточиться на строительстве флота. В меньших масштабах именно этого результата добился Веллингтон, опираясь на морскую базу в Торреш-Ведраш в ходе войны на Иберийском полуострове[64]. Не исключено, что мы в конечном счете сможем по достоинству оценить стратегическую функцию Индии в составе Британской империи. Разве не эта идея лежит в основе утверждения мистера Эмери[65] о том, что британский фронт простирается от мыса Доброй Надежды через Индию до Японии?

Развитие громадного потенциала Южной Америки способно оказать решающее влияние на мировую систему. Вследствие этого могут укрепиться Соединенные Штаты Америки – или, с другой стороны, если Германия успешно оспорит доктрину Монро[66], Берлин может отказаться от политики, которую я охарактеризовал как осевую. Конкретные комбинации приведенных в состояние равновесия сил чисто умозрительны; я лишь утверждаю, что с географической точки зрения эти комбинации, скорее всего, должны учитывать осевое государство, которое всегда стремится к величию, но обладает ограниченной властью, если сравнивать его с окружающими окраинными и островными государствами.

Конечно, я рассуждаю как географ. Фактический баланс политических сил в любой момент времени, безусловно, представляет собой, с одной стороны, плод географических условий, как экономических, так и стратегических, а с другой стороны выступает итогом сравнительной численности, доблести, снаряженности и организованности конкурирующих народов. Пропорционально достаточной точной оценке указанных характеристик мы, вероятно, способны уладить наши разногласия путем переговоров, не прибегая к грубой силе оружия. Географические величины в таких расчетах заведомо более измеримые и почти постоянные в сравнении с величинами человеческими. Следовательно, мы вправе ожидать того, что наша формула окажется в равной степени применимой к прошлой истории и к нынешней политике. Общественные движения во все времена опирались, по существу, на одни и те же физические черты, ибо я сомневаюсь, что прогрессирующее высыхание Азии и Африки, даже будь оно доказано, принципиально изменило в исторический период человеческую среду. Марш империи на запад видится мне кратковременным утверждением окраинной власти на юго-западной и западной оконечности осевой области. Ситуация на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке отражает неустойчивое равновесие внутренних и внешних сил в этих районах окраинного полумесяца, где местная власть в настоящее время практически отсутствует.

В заключение можно прямо указать, что стремление установить власть над Россией вместо владычества над внутренними районами не приведет к снижению географической значимости осевой позиции. Если, например, Китай при поддержке японцев решит низвергнуть Российскую империю и завоевать ее территорию, это станет «желтой опасностью» для свободы всего мира только потому, что к ресурсам великого континента добавится океаническое измерение; данного преимущества Россия как владелица осевого положения пока лишена.

Обсуждение

(опубликовано в «Географическом журнале»)

Перед докладом председатель[67] заявил: «Мы всегда искренне рады выслушать соображения нашего друга господина Маккиндера по любому вопросу, поскольку уверены, что он непременно сообщит нам нечто любопытное, оригинальное и ценное. Нет необходимости представлять столь преданного друга общества его членам, поэтому я сразу же приглашаю докладчика приступить к чтению».

После доклада председатель сказал следующее: «Полагаю, господин Спенсер Уилкинсон выступит с критикой доклада господина Маккиндера. Разумеется, в таких вопросах не обойтись без затрагивания географической политики».

Мистер Спенсер Уилкинсон:

Мне представляется, что наиболее естественным и наиболее искренним первоначальным откликом на доклад будет желание выразить нашему гостю признательность и благодарность, ибо – думаю, присутствующие со мною согласятся – мы только что выслушали одно из самых воодушевляющих сообщений за длительный срок. Слушая этот доклад, я с сожалением поглядывал на пустующие места в зале, и мне очень жаль, что наше заседание не смогли посетить члены кабинета министров, поскольку, на мой взгляд, в докладе господина Маккиндера изложены сразу две основные политические доктрины: первую не назовешь новой – полагаю, она была выдвинута в конце прошлого столетия, и эта доктрина гласит, что благодаря современному усовершенствованию паровой навигации мир сделался единым и обрел общую политическую систему. Увы, я подзабыл, какое именно выражение употребил господин Маккиндер; кажется, он сравнил взрыв снаряда в замкнутом помещении со взрывом вовне. Позвольте мне изложить ту же мысль следующим образом: всего половину столетия назад государственные деятели играли на нескольких клетках шахматной доски, а оставшиеся поля пустовали, но сегодня мир представляет собой замкнутую шахматную доску, и каждый ход того или иного государственного деятеля должен принимать во внимание все клетки без исключения. Сам я могу только пожелать, чтобы у нас появились министры, уделяющие больше времени изучению собственной политики с той точки зрения, что невозможно перемещать какую-либо фигуру, игнорируя остальные клетки доски. Мы слишком склонны воспринимать нашу политику так, как если бы она делилась на водонепроницаемые отсеки, каждый из которых не имеет выхода в мир снаружи, однако, смею заявить, сегодня крайне важен тот факт, что любое событие где-либо в мире сказывается на международных отношениях как таковых. Прискорбно, но это обстоятельство, по-моему, игнорируется как в самой британской политике, так и в большинстве общественных дискуссий о ней. Я чрезвычайно признателен господину Маккиндеру за то, что в своем докладе он не преминул это подчеркнуть. Теперь о другом – о том, полагаю, что составляет главный посыл доклада. Речь идет о важнейшем для мира событии, о текущем расширении границ России. Не могу сказать, что меня полностью убедили отдельные исторические аналогии и прецеденты, приведенные господином Маккиндером, если только, конечно, не предположить, что его доклад обращен в отдаленное будущее. Господин Маккиндер рассуждает о периоде в четыреста лет и говорит о Колумбовой эпохе. Что ж, не стану притворяться, что способен заглянуть на четыреста лет вперед; пожалуй, лучшее, на что мы можем рассчитывать, – это сделать прогноз для следующего поколения. Итак, думаю, что в некоторой степени налицо стремление чрезмерно высоко оценивать эти великие перемещения центральноазиатских племен в Европу и в различные окраинные земли. Кочевники принесли с собой ряд случайных пережитков прошлого, но не обогатили мир новыми идеями, а какие-либо постоянные изменения в тех условиях проживания были редкостью; вторжения оказались возможными потому, что расширявшаяся Центральная Азия достигла преимущественно раздробленных окраин. Например, турки-османы, а ранее тюрки, вторгавшиеся в пределы Византии и той области, которая относилась к Византийской империи, неизменно наносили удары по регионам, где управление пребывало в упадке или морально ослабело; большинство переселений в Центральную Европу, большинство миграций к северу от Черного моря, пришлось на то время, когда управление практически отсутствовало, когда государства не придерживались принципов солидарности. Поэтому, как мне кажется, здесь мало оснований для далеко идущих выводов; и я хотел бы отдельно остановиться на феномене противовеса, который заключается в том, что на западе Европы имеется небольшой остров, достигший политического единения, вступавший в конфликты ради собственной независимости, сумевший добиться морского могущества, утвердившийся в окраинных землях и приобретший огромное влияние, как следует – быть может, я немного преувеличиваю – из карты, предъявленной нам господином Маккиндером. Я говорю, конечно, о Британской империи, а моя оговорка по поводу преувеличения объясняется тем, что мы видим карту в проекции Меркатора[68], которая значительно расширяет границы Британской империи, за исключением Индии. Я убежден в том, что островное государство наподобие нашего, может, сохраняя свою морскую мощь, поддерживать баланс между разобщенными силами на континентальной территории, и считаю, что такова историческая функция Великобритании с тех самых пор, как мы стали Соединенным Королевством[69]. На наших глазах новое, меньшее по размеру островное государство возвышается на противоположной стороне евроазиатского континента[70], и я не нахожу никаких оснований думать, что это государство не сможет добиться на восточной окраине Азиатского континента такого же могущества и влияния, как Британские острова – при меньшем населении – добились в Европе.

Сэр Томас Холдич[71]:

Когда слушаешь такую лекцию, как та, которую только что прочитал нам господин Маккиндер, настолько полную и продуманную до мелочей, с таким количеством пищи для размышлений, требуются значительные интеллектуальные усилия, чтобы усвоить услышанное, и необходима изрядная самоуверенность, чтобы осмелиться критиковать докладчика или просто высказать свое мнение. Но есть один вопрос, который я хотел бы задать господину Маккиндеру, и в сопоставлении географических условий с историей человечества этот вопрос кажется мне немаловажным. Господин Маккиндер заявил, что в начале времен монголоидные народы выступали из некоего центра в глубинах Азии и двигались от него на запад, юг и восток, однако Тибет явился для них непреодолимым барьером, поэтому они никогда не покоряли Индию. Позвольте напомнить, что до монголов другие центральноазиатские племена в равной степени уверенно вырывались наружу из областей, не слишком удаленных от исходного местоположения монголов; речь о скифах и ариях, которые вообще-то сумели по-настоящему утвердиться в Индии. Впрочем, это лишь небольшое уточнение. А господина Маккиндера я хотел бы спросить, какова, по его мнению, первопричина этого необычайного переселения народов из страны, которую мы склонны считать колыбелью человечества, в разные части света. Быть может, кочевников вел некий инстинкт, своего рода наследственное принуждение, звавшее их во внешний мир? Или причина заключается в реальном изменении физических условий местности, в которой они проживали? Мы знаем, что физические условия на планете время от времени очень сильно меняются, и лично мне кажется невозможным примириться с представлением о великой «внутренней» стране, которая когда-то изобиловала населением и поддерживала это население, как мне могут указать, благодаря значительному сельскохозяйственному богатству; в таких условиях, по-моему, у человека не возникает желания покидать дом и отправляться в неизведанное на поиски не пойми чего. Мне представляется, что одной из действительно веских причин, одной из побудительных причин, по которой случались все эти миграции, было очевидное изменение физических условий. Это соображение кажется мне довольно важным, раз мы обсуждаем такую тему, сопоставляя географические условия с историческими фактами. Имеется некий фактик, который мистер Маккиндер упомянул, уж простите, мимоходом, но на который я мог бы сослаться. Он назвал Южную Америку как возможную новую силу внешнего пояса, которая должна принудить внутренние государства к забвению оси, ныне расположенной на юге России. Отталкиваясь от собственных наблюдений недавнего времени, я уверен, что именно так все и будет. Потенциал Южной Америки как морской силы я расцениваю крайне высоко. Полагаю, в следующие, скажем, пятьдесят лет, несмотря на то, что Аргентина буквально на днях продала два военных корабля Японии, а Чили продала пару кораблей нам, – так вот, несмотря на это, стоит ожидать укрепления морского могущества Южной Америки вследствие сугубо естественных причин: корабли нужны для защиты собственного побережья и собственной торговли. Это укрепление могущества будет сравнимо разве что с необычайным возвышением Японии за минувшие полвека. Безусловно, это, на мой взгляд, один из определяющих факторов будущего, и нам придется с ним считаться в новой морской политике.

Мистер Эмери:

Скажу так, всегда чрезвычайно интересно отрешаться порой от суеты повседневной политики и пытаться воспринять мир как целое; именно этому посвящена любопытнейшая лекция господина Маккиндера, которую мы прослушали сегодня. Он сумел вместить всю человеческую историю и всю привычную политику в рамки одной всеобъемлющей идеи. Помню из университетских лет, что Геродот опирался в своем знаменитом сочинении на великое противостояние востока и запада. Господин Маккиндер утверждает, что история и политика опираются на грандиозную экономическую конкуренцию между обширным внутренним ядром Евроазиатского континента и малыми окраинными районами и островами. Лично я не испытываю уверенности в том, что это разные конфликты, ведь нам теперь известно, что мир представляет собой шар, следовательно, «восток» и «запад» сделались относительными понятиями.

Позволю себе покритиковать одно утверждение господина Маккиндера, его слова, будто Россия является наследницей Греции. Она наследовала не Древней Греции, не эллинам, а Византии, последняя же наследовала древневосточным монархиям, переняв при этом греческий язык и отдельные признаки римской цивилизации. Я также хотел бы вернуться, если не возражаете, к тому географическому и экономическому фундаменту, на котором господин Маккиндер построил свою лекцию. Думаю, я бы излагал эту идею несколько иначе. На мой взгляд, имеются не две, а три военно-экономических силы. Если взять древний мир, налицо широкое географическое деление на «степи» внутренних районов, богатые окраинные земли, пригодные для сельского хозяйства, и побережье; соответственно, у нас сразу три экономических и военных системы – во-первых, экономическая и военная система аграрной страны, во-вторых, система прибрежного мореходства, и система степей, причем каждая со своими слабостями и своими преимуществами. Наиболее крепким во многих отношениях являлось окраинное сельскохозяйственное государство. В прошлом мы находим множество великих военных империй – египетскую, вавилонскую, Римскую; у них многочисленные войска, граждане в ополчении и немалые богатства. Но в этих империях обнаруживаются определенные слабости. Собственное процветание или ущербное правление в конечном счете оборачивалось леностью и крахом.

Что касается двух других систем, то применительно к степи военная сила заключалась, в первую очередь, в свободе перемещений, а также в труднодоступности степи для медленных сельскохозяйственных держав. Если вспомнить пресловутые «орды» степняков-захватчиков, лично я не верю в их исключительную многочисленность и в обильное население внутренних районов. Дело в том, что в ту пору, как и сейчас, население степей было малочисленным, но тяжеловесные и медленные воинства попросту не успевали нападать на кочевников, которые находились в постоянном движении. Обычно, пока аграрные государства были сильны, степняки просто-напросто убегали от них, а соперники считали, что победа обойдется слишком дорого. Вспомните, как намучались римские легионы с парфянами[72]; или вот намного более свежий пример затруднений, которые испытывает цивилизованное государство, пытаясь покорить степь: совсем недавно вся британская армия занималась тем, что пыталась усмирить около 40 000 или 50 000 фермеров, проживающих на сухой степной земле[73]. Фотография, которую показывал господин Маккиндер, напомнила мне ту, которую вы все могли видеть несколько месяцев назад, снимок из Южной Африки, повозки, пересекающие реку; если забыть о форме крыши над повозкой, это в точности фургон бурского коммандо. У нас, напомню, возникли те же затруднения, с какими сталкивались все цивилизованные государства, боровшиеся со степняками. Когда цивилизованные державы в окраинных землях слабеют и привлекают небольшие наемные войска на свою защиту, они начинают рушиться, и вот тогда, как мне кажется, вступает в действие степная сила. В ее основе нет серьезной экономической мощи, но именно то обстоятельство, что степняки благополучно укрывались в недоступных пустынях и обрушивались на соседей, когда те слабели, обеспечило степным народам их успех.

Кроме того, существует третья система, ведомая населению морских побережий. Эти люди не могли похвастаться чисто военным могуществом, зато они были чрезвычайно подвижны – вспомним викингов или сарацин, когда те господствовали в Средиземноморье, или елизаветинскую Англию в ее противостоянии Испании на морях. Чем ближе к современности, тем больше перемен наблюдается в сельском хозяйстве и в состоянии былых аграрных государств, которые превращаются постепенно в индустриальные государства. Еще я бы отметил, что многие степные области со временем стали сельскохозяйственными и промышленными. А также примечателен тот факт, что очень редко в истории случается, чтобы какое-либо государство достигало статуса великой державы, оставаясь в рамках одной системы. Тюрки начинали как степняки, которые устраивали набеги на Малую Азию; затем они сформировали регулярную военную силу и оружием создали великую Османскую империю, после чего на некий срок стали ведущей морской державой Средиземноморья. Да и древним римлянам, чтобы одолеть Карфаген, пришлось наращивать морское и сухопутное могущество; вообще, чтобы считаться по-настоящему великим, государство должно сочетать оба элемента силы. Рим был великой военной державой, располагал окраинной областью в качестве оплота и опирался на морскую силу. Мы сами всегда рассчитывали на промышленные ресурсы Англии. Российская империя, которая владеет обширным степным регионом, где больше не осталось прежних степняков, экономически принадлежит к сельскохозяйственному миру, который покорил степь и превращает последнюю в крупную аграрно-индустриальную силу, совершенно неведомую древним степнякам.

Господин Маккиндер утверждает, что лишь в минувшем столетии сельскохозяйственные народы захватили и заселили южные степи самой России. То же самое происходит в Центральной Азии; повсюду наблюдается исчезновение прежних степняков, и постепенно формируются две военно-промышленные силы, одна из которых проецируется из континентального центра, а вторая исходит из моря и сдвигается в глубь континента ради необходимой промышленной базы, ибо морская сила, если за нею не стоят крупная промышленность и многочисленное население, слишком уязвима, чтобы полноценно участвовать в мировом соперничестве.

Признаться, у меня осталось много замечаний, но я ограничусь, если позволите, еще всего одним комментарием, навеянным словами господина Маккиндера. От перемещения на лошадях и верблюдах практически отказались, теперь мы рассуждаем о перемещениях по железным дорогам в противовес передвижению по морю. Хотелось бы указать на то, что морская свобода действий значительно возросла по сравнению с античными временами, особенно это касается количества людей, которых можно перевозить. В былые времена корабли были достаточно быстрыми, но маловместительными, а набеги морских народов случались сравнительно редко. Я ни в коем случае не подразумеваю какой-либо текущей политики, просто констатирую тот факт, что море лучше подходит для перемещения войск, если только в нашем распоряжении нет пятнадцати или двадцати идущих параллельно железнодорожных путей. Думаю, можно сказать так: море и железная дорога в будущем, близком или, может быть, отдаленном, примут к себе воздух как средство передвижения; когда это произойдет (раз уж мы обсуждаем протяженную Колумбову эпоху, полагаю, допустимо попытаться заглянуть в будущее), нынешнее географическое распределение в значительной степени утратит свою ценность. Успех будет сопутствовать государствам, обладающим крупнейшей производственной базой. Не имеет значения, где они находятся – в центре континента или на островах; народы, располагающие промышленным могуществом, силой изобретательства и науки, смогут победить всех остальных. На сем позвольте закончить.

Мистер Хогарт[74]:

Поскольку час уже поздний, а температура на улице довольно низкая, я не буду отнимать ваше время чрезмерно долгими рассуждениями. Безусловно, мы прослушали чудесный, наводящий на размышления доклад, и, по-моему, нет необходимости советовать ни докладчику, ни любому, кто слушал, пытаться мыслить по-имперски. Я бы только попросил мистера Маккиндера объяснить следующее. Неужели он действительно считает – это любопытный факт, но как он намеревается это доказать? – что ситуация в пресловутой внутренней осевой области будет принципиально отличаться от того, что наблюдалось там ранее? Допустим, имеется некое стабильное положение дел, страна развивается до тех пор, пока не начинает экспортировать собственную продукцию во внешний мир; отсюда делается вывод, что мы никогда больше не увидим того состояния, которым характеризовалась вся древняя история этого великого центрального региона, который постоянно направлял избыток населения в окраинные земли, тогда как последние откликались каждая собственным цивилизирующим влиянием… И еще одно замечание у меня появилось вот по какому поводу. Хотелось бы поддержать господина Эмери в его возражениях против утверждения о влиянии греков на славян. Боюсь, я не могу принять упомянутое разделение цивилизаций на греческую и римскую. Россия в настоящее время может быть причислена к цивилизованным странам, но я не стал бы утверждать, что ее приобщила к цивилизации православная церковь; полагаю, нужны ученые изыскания, чтобы выяснить степень цивилизирующего влияния православной церкви в мировом масштабе. Русская цивилизация в большей степени обусловлена социальной культурой, которую насаждал Петр Великий и которая была, скорее, римской, нежели греческой. Впрочем, сильнее всего мне хочется услышать ответ на мой первый вопрос. Действительно ли господин Маккиндер ожидает каких-то практических последствий от нового деления мира на окраинные и осевые области?

Мистер Маккиндер:

Благодарю всех выступивших за их замечания и высказанные возражения. Приятно, что моя формула вызвала такой интерес. Я имею в виду ровно то, о чем спрашивал господин Хогарт; что впервые в истории человечества – здесь я отвечаю также сэру Томасу Холдичу – в степных краях мы наблюдаем стабильный прирост населения. Это настоящая революция, и всему миру приходится с нею считаться. Крайне сомнительно, и в этом я согласен с господином Эмери, что количество людей, вышедших в древности из Азии, было действительно велико. Мне кажется, что причиной всего, как справедливо отмечено, был сам их подвижный, кочевой образ жизни. Малое число выходцев из степных земель вполне могло добиться многого, учитывая их относительную подвижность в сравнении с оседлым сельскохозяйственным населением.

Что касается вопроса сэра Томаса Холдича о том, что побуждало кочевников к перемещениям, то сэр Клементс Маркхэм[75] указал, что кочевники вырывались из своего оплота отнюдь не единожды. Я исхожу из того факта, что кочевые народы пересекали территорию нынешней России на протяжении тысячи лет. При наличии такой непрерывной череды вторжений в окраинные земли не вижу причин пытаться искать какие-то уникальные физические изменения, способные объяснить миграцию. Все рассказы о вторжениях, со времен древних греков, описывают варваров, пьющих кобылье молоко и ведущих кочевой образ жизни; посему я отталкиваюсь от того факта, что эти народы были кочевыми и оставались таковыми две тысячи лет. При всем старании не нахожу ни малейших доказательств в пользу каких-либо крупных физических изменений или в пользу наличия крупного оседлого населения. Насколько я могу судить, Свен Хедин[76] отвергает идею о том, что мы должны допускать существенное изменение климата, чтобы объяснить положение дел в Центральной Азии. Там дуют сильные ветры и много песка, время от времени ветер разносит песок на сотни миль по пустыне. Он определяет течение рек и береговую линию озер, и, несомненно, достаточно сильной бури, способной изменить русло реки, чтобы погиб город, лишенный воды. Сам факт наличия кочевников и богатых земель, доступных для разграбления, видится мне достаточным основанием для моей теории. Думаю, в будущем состоится экономическое разделение провинций, одни будут связаны преимущественно с морем, а другие – с сердцем континента и железными дорогами.

По-моему, господин Эмери слегка увлекся в своем предположении, что крупные армии возможно перемещать исключительно посредством морского флота. Немцы направили во Францию почти миллион человек, перевозили людей и грузы по железным дорогам. Россия тарифами и другими способами неуклонно развивает свою внеокеаническую, простите мне такое выражение, экономическую систему. Вся ее политика – тут и пошлины, и собственная ширина железнодорожного пути – состоит в том, чтобы обезопасить себя от внешней океанической конкуренции[77]. Что касается промышленных ресурсов как основы морского могущества, с этим я полностью согласен. По моим расчетам, немалое промышленное богатство Сибири и Европейской части России наряду с покорением нескольких окраинных районов позволит построить флот, необходимый для создания мировой империи. Деление сил, предложенное господином Эмери, немного отличается от моего, но, по сути, наши взгляды сходятся. Я говорю о внутренней сухопутной подвижности, о густонаселенных окраинах и о внешней морской силе. Действительно, верблюды и лошади уходят в прошлое, но я считаю, что их место займут железные дороги, и тогда станет возможным перебрасывать войска по всей центральной области. Позвольте напомнить, что я не пытаюсь предсказывать великое будущее той или иной страны; я лишь хочу составить географическую формулу, пригодную для рассмотрения любого политического баланса.

Если вернуться к вопросу о греках и славянах, то в том смысле, на который обратили внимание господин Хогарт и господин Эмери, я должен согласиться, однако меня не покидает ощущение, что христианство в Европе пало на совершенно разную почву – на почву греческой философии и на почву римской юриспруденции. Это обстоятельство позднее сказалось по-разному на славянах и тевтонах. Впрочем, не будем увлекаться казуистикой; если я сошлюсь в своих рассуждениях на Византию, это сблизит меня с господином Эмери и не понадобится принимать во внимание Рим, на что указал господин Хогарт.

По поводу потенциалов земли и народов, хочу напомнить, что сегодня более 40 000 000 европейцев проживает в степной области России, причем нельзя говорить, что эта область густо заселена, а население современной России, по-видимому, прирастает быстрее населения любой другой цивилизованной или полуцивилизованной страны мира. Во Франции численность населения сокращается, в Великобритании увеличивается не так быстро, как ранее, а численность населения Соединенных Штатов Америки и Австралии, за вычетом мигрантов, фактически стабилизировалась; отсюда логично сделать вывод, что через сто лет эти 40 000 000 человек будут занимать лишь краешек степи. Полагаю, мы движемся к тому, что мировое население будет насчитывать сотни миллионов человек; это необходимо учитывать при присвоении значений переменным величинам в том уравнении сил, для которого я подбирал географическую формулу. Относительно примеров Кореи и Персидского залива, о которых упомянул господин Спенсер Уилкинсон, скажу, что эти примеры отлично иллюстрируют мою точку зрения на взаимосвязь Дальнего, Среднего и Ближнего Востока. Для меня это временное пространство столкновения внешних и внутренних сил, действующих через промежуточную зону, которая сама является скоплением независимых сил. Я совершенно согласен с тем, что функция Англии и Японии заключается в воздействии на окраинные районы, в поддержании там баланса сил и подавлении экспансионистских внутренних устремлений. Будущее мира, мне кажется, зависит от поддержания этого баланса сил. На мой взгляд, предложенная формула показывает, что нужно внимательно следить за тем, чтобы нас не вытеснили из окраинных районов. Мы должны сохранять свое присутствие, и тогда, что бы ни произошло, наша позиция будет достаточно крепкой. Прирост населения во внутренних областях и прекращение роста во внешних районах обещают усугубить ситуацию, но, возможно, Южная Америка здесь нам поможет.

Председатель:

Признаюсь, я был очарован докладом господина Маккиндера и не мог не отметить, с каким вниманием слушали его выступление в зале. Слушатели явно разделяли мое восприятие. Господин Маккиндер затронул древнюю, чрезвычайно древнюю историю из начала времен, историю схватки между Ормаздом и Ариманом[78], он показал нам, как разворачивалась эта схватка с зарождения человечества до наших дней. Свои объяснения он изложил блистательно и убедительно, с глубоким пониманием предмета и такой ясностью аргументации, какую редко доводится слышать в этом зале. Уверен, что все присутствующие единодушно поблагодарят вместе со мной господина Маккиндера за то удовольствие, которое он доставил нам этим вечером.

Демократические идеалы и реальность

Исследование по политике реконструкции, предпринятое досточтимым сэром Хэлфордом Дж. Маккиндером, тайным советником британской короны, бывшим председателем Имперского комитета по морским перевозкам, директором Лондонской школы экономических и политических наук, профессором географии Лондонского университета, лектором Оксфордского университета и автором книги «Британия и ее моря».

От издателя

Книга была впервые опубликована в 1919 году, но оставалась без читательского внимания до Второй мировой войны, события которой возродили интерес к теориям Маккиндера. В 1942 году эту работу выпустило издательство «Генри Холт энд кампани».

Предисловие

Эта книга, какова бы ни была ее ценность, является не только плодом возбужденного мышления военной поры; идеи, на которые она опирается, были изложены в общих чертах с десяток лет назад. В 1904 году в докладе «Географическая ось истории», прочитанном на заседании Королевского географического общества, я охарактеризовал Мировой остров и Хартленд; в 1905 году для «Нэшнл ревью» была написана статья на тему «Живая сила как показатель национального и имперского могущества», в ней впервые, как мне кажется, я задал тон рассуждениям о живой силе. За этим термином скрывается как воинская сила, так и идея производительности, а не богатства, как основы экономических суждений. Сегодня я отваживаюсь вернуться к разговору на эти темы несколько более подробно потому, что война, как мне представляется, не опровергла, а укрепила мою прежнюю точку зрения.

1 февраля 1919 г.

Х. Дж. М.

Глава 1

Перспектива

Будущее и мирный договор; причины прошлых войн; усугубление конфликта интересов; юридические основания Лиги Наций; возможность установления мировой тирании; круг рассматриваемых тем.

Наши воспоминания все еще полнятся яркими подробностями недавней всепоглощающей войны; между нами и всем, что было ранее в нашей жизни, словно поставили ширму. Но наконец настало время взглянуть на случившееся более широко, и мы должны научиться воспринимать эту долгую войну как единое протяженное событие, как порог на пути потока истории. Последние четыре года оказались знаменательными, ибо они подвели итог одному столетию и стали прелюдией следующего. Напряженность в отношениях между народами накапливалась медленно, и, если воспользоваться языком дипломатов, сейчас мы наблюдаем разрядку (detente). Велико искушение посчитать, что устойчивый мир будет плодом всеобщей усталости: мол, люди повсюду утомлены настолько, что в них преобладает решимость покончить с войной. Однако международная напряженность продолжит накапливаться, пусть поначалу и неторопливо; мы помним, что после Ватерлоо тоже наступил мир длиной в жизнь целого поколения. Кто из дипломатов Венского конгресса в 1814 году предполагал, что Пруссия сделается угрозой для всего мира? Возможно ли спланировать дальнейшее течение потока истории так, чтобы новых порогов не возникало? Именно такая грандиозная задача стоит перед нами, если отбросить ложную скромность и допустить, что мы будем выглядеть мудрее в глазах потомков, нежели участники собрания в Вене.

Великие войны человеческой истории – а мировая война случается каждые сто лет на протяжении последних четырех веков – суть результат, прямой или косвенный, неравномерного развития народов, и эта неравномерность развития далеко не полностью обусловлена большей гениальностью и жизненной силой одних народов по сравнению с другими; в значительной степени она объясняется неравномерным распределением плодородия и стратегических возможностей по всему земному шару. Иными словами, в природе не существует такого явления, как равенство возможностей для всех народов. Отвергая обвинения в том, что неверно истолковываю географические факты, я готов пойти далее и заявить, что взаимное притяжение суши и моря, плодородия и естественных маршрутов провоцирует появление империй, а в конечном счете должно привести к возникновению мировой империи. Если мы хотим реализовать на практике наш идеал, воплощенный в Лиге Наций и призванный предотвратить новые войны, нам необходимо признать эти географические реалии и принять меры во избежание их дальнейшего влияния. В прошлом столетии, поддавшись очарованию дарвиновской теории, люди начали думать, что выживать должны те организационные формы, которые наилучшим образом приспособились к естественной среде. Сегодня, уцелев в пламени последней войны, мы осознаем, что человеческая победа требует отказаться от столь элементарного фатализма.

Цивилизация опирается на организацию общества, благодаря чему мы в состоянии оказывать друг другу услуги, и чем выше уровень цивилизации, тем отчетливее проявляется разделение труда и тем сложнее становится организация. Следовательно, великое развитое общество обладает немалой инерцией; не уничтожив само это общество, нельзя внезапно сменить или слегка подправить направление его развития. Вот почему уже за много лет до войны сторонние наблюдатели предсказывали грядущее столкновение обществ, которые двигались сходными путями в своем развитии. Историк обыкновенно предваряет рассказы о войне упоминанием о слепоте людей, что отказывались видеть грозную надпись на стене[79], но факт остается фактом: непрерывность развития подсказывает, что национальное общество, когда оно молодо, можно побудить, если угодно, к выбору желаемой карьеры, но в зрелом обществе все устоялось, а способность менять способ существования утрачена. Сегодня все народы мира находятся на пороге новой жизни, и нам, нынешним людям, вполне по силам добиться того, чтобы нашим внукам не пришлось опять поддаваться географическим соблазнам и конфликтовать между собой.

В стремлении поскорее отвергнуть все идеи, исторически связанные с представлением о балансе сил, мы сильно рискуем и подвергаем себя опасности, позволяя строить Лигу Наций на сугубо юридических основаниях. Наш идеал состоит в том, чтобы Справедливость довлела всем народам, велики они или малы, и точно так же справедливость должна торжествовать над людьми независимо от их положения в обществе. Для поддержания справедливости между отдельными людьми используется государственная власть, и ныне, после того как международное право не сумело предотвратить Великую войну, мы признаем необходимость наличия некоей силы, или, как выражаются юристы, некоей санкции на поддержание справедливости между нациями и государствами. Но сила, обеспечивающая верховенство закона среди граждан, легко перерастает в тиранию. Возможно ли утвердить такую всемирную силу, которой будет достаточно для соблюдения закона между большими и малыми странами, но которая не преобразится в мировую тиранию? К такой тирании ведут две дороги: одна – это покорение одной нацией всех прочих народов, а другая – это извращение сути самой международной силы, созданной для обуздания устремлений чрезмерно честолюбивой нации. Приступая к великой перепланировке человеческого общества, мы должны сознавать, что в случае разбойника навыки и возможности предшествуют самому факту разбоя. Иными словами, мы должны рассматривать стоящую перед нами масштабную задачу так, как поступают бизнесмены, мыслящие в категориях развития возможностей, а не просто как юристы, определяющие права и компенсации.

Ниже я постараюсь оценить относительную значимость базовых особенностей земного шара с точки зрения исторических событий, в том числе истории последних четырех лет, а также предложить наилучшие способы, какими наши идеалы свободы могут быть приспособлены к очевидным реалиям нашего общего дома. Но сначала нужно выявить и описать некоторые характерные проявления человеческой природы, которые обнаруживают себя во всех формах политической организации.

Глава 2

Социальные устремления

Демократический идеализм, череда его провалов и взаимосвязь с реальностью; экономическая реальность текущей политики; организаторы текущей политики; их появление благодаря революции; организаторы и социальная дисциплина; великий организатор как убежденный реалист; демократические предрассудки в отношении специалистов; организатор мыслит стратегически; его «практический» ум; Наполеон; Бисмарк; стратегическое мышление Пруссии; «Kultur» и стратегия; немецкая военная карта; стратегическая мысль в экономике; демократия мыслит этически; «без аннексий и контрибуций»; отказ мыслить стратегически, пока не принудит необходимость обороняться; демократия падет, если не будет учитывать одновременно географическую и экономическую реальность.

«…Кто имеет, тому дано будет»[80].

В 1789 году дерзкий французский народ в своем оплоте мысли – Париже – обрел великое видение будущего: Свобода, Равенство и Братство. Но затем французский идеализм утратил связь с реальностью и постепенно подчинился судьбе, воплотившейся в фигуре Наполеона. Благодаря четкой военной организации Наполеон восстановил порядок в стране и одновременно так изменил французскую власть, что сам закон в ней стал отрицанием свободы. История Великой французской революции и великой империи сказалась на всей дальнейшей политической теории; эта история выглядела трагедией в древнегреческом духе, катастрофой, предопределенной характером революционного идеализма.

Поэтому, когда в 1848 году народы Европы вновь предались профетическим умонастроениям, их идеализм был уже куда сложнее. Свободу дополнили принципом национальности в надежде на то, что свободу возможно обезопасить от чрезмерно ретивого организатора посредством независимого народного духа. К сожалению, в тот революционный год крепкий челн идеализма снова сорвался с якоря, а впоследствии его унесла в бурное море судьба в лице Бисмарка. Благодаря прусской упорядоченности Бисмарк исказил новый идеал немецкой нации точно так же, как Наполеон исказил ранние, более простые французские идеалы свободы и равенства. Впрочем, трагедия национального идеализма, о которой идет речь, была предопределена отнюдь не хаосом свободы, но материализмом, общеизвестным как Kultur и присущим организатору. Французская трагедия представляла собой всего-навсего крушение идеализма, но вот немецкая трагедия оказалась, говоря прямо, крахом замещенного реализма.

В 1917 году демократические народы всей земли решили, что над миром воссиял великий свет спасения: русское самодержавие пало, а американская республика вступила в войну. Какое-то время русская революция двигалась и продолжает двигаться по пути всех революций, однако мы до сих пор верим во всеобщую демократию. К идеалу свободы восемнадцатого столетия и идеалу национальности столетия девятнадцатого мы добавили в двадцатом веке наш идеал Лиги Наций. Если третья трагедия неизбежна, она охватит весь мир, ибо демократические идеалы сегодня составляют кредо большей части человечества. Немцы с их Real-Politik, иначе реальной политикой (это нечто большее, нежели просто практическая политика) считают, что катастрофа случится рано или поздно. Военачальники заодно с прусской военной кастой ведут, не исключено, схватку за сохранение своей власти, но даже многочисленные разумные представители немецкого общества действуют под влиянием политической философии, которой они искренне привержены, несмотря на нашу убежденность в ее ошибочности. В ходе недавней войны ожидания немцев не оправдались во многих отношениях, однако произошло так потому, что мы сумели навязать Германии несколько мудрых принципов управления, вопреки собственным политическим ошибкам. Впереди нас ждут еще более тяжкие испытания. Какая глубина международного сотрудничества необходима, чтобы мир оставался безопасным для демократий? А применительно к внутренней структуре этих демократий – какие условия требуется выполнить, чтобы успешно впрячь в тяжелый плуг социальной реконструкции идеалы, вдохновлявшие героев последней войны? Нет и не может быть вопросов важнее. Преуспеем ли мы в попытках трезво сочетать наш новый идеализм с реальностью?

* * *

Идеалисты суть соль земли; без них, не дающих нам покоя, общество обречено скатиться в упадок, а цивилизация – исчезнуть. При этом не следует забывать, что идеализм исторически связывался с двумя принципиально разными особенностями человеческого характера. Старый идеализм, будь то в буддизме, стоицизме или средневековом христианстве, опирался на самоотречение; францисканские монахи клялись блюсти целомудрие и бедность и служить обществу. Но современный демократический идеализм, иначе идеализм американской и французской революций, опирается на самореализацию. Его цель состоит в том, чтобы каждый человек смог жить полноценной жизнью, уважая себя. Согласно преамбуле к американской Декларации независимости, все люди созданы равными и наделены правами на свободу и стремлением к счастью.

Эти две стороны идеализма исторически соответствуют двум комбинациям фактов реальности. В былые времена власть природы над человеком была всеобъемлющей. Суровая реальность ограничивала людские амбиции. Иными словами, мир как целое прозябал в бедности, и аскеза являлась единственным общедоступным путем к обретению счастья. Несомненно, отдельные личности могли возвышаться над остальными, но лишь ценой беспощадного угнетения ближних. Даже так называемая демократия Афин и утопия Платона предусматривали хозяйственное и промышленное рабство. Однако современный мир богат. Ныне человек в немалой степени подчинил себе силы природы, и целые общественные классы, ранее покорные судьбе, усвоили представление о том, что при более справедливом распределении богатства должно возникнуть определенное равенство возможностей.

Эта современная реальность человеческого владычества над природой, без которой демократические идеалы были бы бесполезны, вовсе не полностью обусловлена развитием научных знаний и обилием изобретений. То могущество, каким обладает нынешний человек, условно, а не абсолютно, поскольку природа по-прежнему сильна и доказывает свою силу засухами и эпидемиями. Человеческие богатство и относительная безопасность опираются сегодня на разделение и координацию труда, а также на постоянную модернизацию сложных заводов и фабрик, что пришли на смену простым инструментам первобытного общества. Иными словами, производство современного богатства зависит от поддержания нашей социальной организации и капитала. Общество требует постоянной заботы, и отчасти наше благополучие можно сопоставить с нематериальной «доброй волей» бизнеса. Владелец бизнеса зависит от привычек своих клиентов ничуть не меньше, чем от исправности оборудования на фабрике; оба фактора должны учитываться на равных, они нуждаются в непрерывном внимании, но когда дело прекращается, эти факторы приобретают отрицательную ценность – оборудование становится металлоломом, а добрая воля сводится к возмещению долгов.

Общество зиждется на том факте, что человек – существо привычек. Объединяя различные привычки многих людей, общество вырабатывает структуру, которую можно сравнить с устройством работоспособной машины. Миссис Баунсер в состоянии образовать простейшее общество по обитанию в комнате, потому что Бокс спит по ночам, а Кокс – днем, однако общество распалось, когда один из постояльцев взял отпуск и на время изменил собственным привычкам. Попробуйте вообразить, что случится, если все те, от кого зависит повседневная жизнь – почтальоны, железнодорожники, мясники, пекари, печатники и многие другие, – вдруг изменят устоявшиеся привычки; в такой ситуации человек начнет понимать, сколь велика власть современного общества над природой, ибо общество представляет собой постоянную заботу (на языке инженеров – оно обладает инерцией). Если забросить заботу на достаточно долгий срок, чтобы привычки «вышли из сцепления», общество быстро скатится к простейшей реальности, то есть к власти природы. Причем немалое число людей попросту умрет.

Коротко говоря, производительная сила является гораздо более важным элементом реальности по отношению к современной цивилизации, чем накопленное богатство. Общее зримое богатство цивилизованной страны, несмотря на древность некоторых сокровищ, обычно оценивается как равное объему производства за срок не более семи или восьми лет. Значение этого утверждения заключается не в скрупулезной точности, а в быстром возрастании его практической значимости для современных людей вследствие их зависимости от производительных механизмов, механических и социальных, которые за последние четыре или пять поколений становились все более изощренными и сложными. На любой успех в приложении науки наблюдался соответствующий отклик в социальной организации. Отнюдь не случайное совпадение, что Адам Смит заговорил о разделении труда, когда Джеймс Ватт изобретал паровой двигатель. И в наше время вовсе не стечение обстоятельств, что помимо изобретения двигателя внутреннего сгорания – ключевого для автомобилей, подводных лодок и аэропланов – мы являемся свидетелями беспрецедентного расширения кредитной системы. Машины из металла работают благодаря привычкам живых существ. Предположения некоторых энтузиастов науки, уверяющих, будто гуманитарные дисциплины утратили свою важность, не выдерживают поверки практикой; управлять людьми, равно из высших и низших слоев общества, в современных условиях намного труднее и намного важнее.

Мы называем людей, управляющих социальной машиной, организаторами, но под это общее определение обыкновенно подпадают представители сразу двух категорий. Во-первых, есть администраторы, которые, строго говоря, не являются организаторами: они – не зачинатели, если можно так выразиться, новых органов в организме. Функция администратора заключается в том, чтобы поддерживать работающую социальную машину в исправном состоянии и следить за ее работой. Когда работники умирают или, по здоровью или возрасту, выходят на пенсию, администратор обязан заполнить освободившиеся рабочие места заранее подготовленными новичками. Типичный образчик администратора – это прораб. Судья отправляет закон, в тех случаях, когда действительно, а не только в теории, может это сделать. В работе администратора как таковой не заложена идея прогресса. При определенной организации эффективность является его идеалом – идеальная плавность работы. Достижение заданной организационной эффективности – вот его идеал: он жаждет бесперебойной деятельности. Недаром распространенная болезнь администраторов зовется пристрастием к красным ленточкам[81]. Сложное, хорошо управляемое общество, на самом деле тяготеет к стагнации, как в Китае, в силу самой своей природы. Добрую волю устоявшегося и хорошо управляемого бизнеса зачастую можно приобрести за крупную сумму на рынке. Быть может, наиболее яркой иллюстрацией социального устремления и социальной инерции будет неподвижность самих рынков. Каждый продавец хочет попасть туда, где имеют обыкновение собираться покупатели, чтобы обрести уверенность в сбыте своих товаров. С другой стороны, каждый покупатель, если это возможно, рвется туда, где сосредоточены продавцы, чтобы купить товар подешевле из-за конкуренции продавцов. Власти часто и тщетно пытаются децентрализовать лондонские рынки.

Чтобы правильно оценить иную категорию организаторов, а именно творцов общественных механизмов, давайте ненадолго обратимся к революциям и типичному их ходу. Некий Вольтер критикует действующий порядок, воплощенный в правительстве условной Франции; некий Руссо воображает идеал более счастливого общества; авторы некоей «Энциклопедии»[82] доказывают, что у такого общества имеется материальная основа. Мало-помалу новые идеи овладевают умами отдельных благонамеренных энтузиастов, неопытных в трудном для постижения искусстве изменения привычек среднего человека. Эти энтузиасты ловят возможность преобразовать структуры условного французского общества. Тем самым они, к сожалению, мешают обществу функционировать. Прекращение работы механизма, уничтожение орудий производства и прежнего правительства, устранение опытных администраторов, приход необученных дилетантов – все это оборачивается снижением темпов производства предметов первой необходимости, а в результате происходит рост цен, доверие к власти ослабевает. Вожаки революции, вне сомнения, готовы на время обеднеть, чтобы осуществить свои идеалы на практике, но ведь их окружают голодающие миллионы. Чтобы выиграть время, этим миллионам внушают, будто нехватка еды объясняется происками свергнутых властей, и такие объяснения неизбежно порождают террор. Наконец люди превращаются в фаталистов и, отрекаясь от идеалов, принимаются искать организатора, который сумеет восстановит порядок в обществе. Насущная необходимость порядка подкрепляется тем фактом, что из-за рубежей на национальную территорию вторгаются враги, а сокращение производства и ослабление дисциплины подрывают оборонительную мощь государства. Но организатор, способный реконструировать порядок, не просто администратор; он должен уметь проектировать и строить, а не просто смазывать шестеренки социальных механизмов. Потому-то Карно[83], «организовавший победу», и Наполеон с его Гражданским кодексом[84] заслужили вечную славу своими творческими усилиями.

Возможность организации как конструктивной деятельности зависит от дисциплины. Жизнеспособное общество состоит из множества взаимосвязанных людских привычек; если требуется преобразовать действующую социальную структуру, хотя бы внести какие-то сравнительно малые изменения, изрядное число мужчин и женщин должны одновременно изменить собственные привычки – взаимодополняющими способами. Невозможно навязать переход на летнее время без указа правительства, поскольку частные инициативы здесь неминуемо ввергли бы общество в хаос. То есть переход на летнее время подразумевает социальную дисциплину, которая, таким образом, заключается не в частных привычках, а в возможности единовременного и общего изменения этих привычек. В упорядоченном государстве приверженность дисциплине становится, если угодно, врожденной, и полицию редко привлекают для ее утверждения. Иными словами, социальная дисциплина, или изменение привычек по желанию или распоряжению, сама становится привычкой. Военная дисциплина, насколько ее можно описать как совокупность отдельных действий по команде, более проста, однако профессиональный солдат хорошо знает разницу между повседневной дисциплиной и боестолкновением, с техникой или без хорошо обученных людей.

В периоды беспорядка взаимосвязь продуктивных привычек разрушается звено за звеном, и общество в целом становится все беднее, хотя разбойники в широком значении этого слова могут временно обогащаться. Впрочем, еще трагичнее выглядит отказ от привычки к дисциплине, поскольку он подразумевает утрату стремления к выздоровлению. Подумайте, чем обернулся для России год следовавших одна за другой революций; ее состояние в итоге напоминало ужасный паралич, когда разум воспринимает и пытается направлять, но нервы не могут добиться отклика от мышц. Нация, конечно, не умирает при таком поражении ее тела, но весь общественный механизм придется восстанавливать как можно быстрее, при условии, что мужчины и женщины, пережившие обнищание, не забудут о своих привычках и не лишатся способностей, от которых зависит цивилизация. История доказывает, что только сила может сформировать новое ядро дисциплины в таких обстоятельствах; но организатор, который полагается на силу, неизбежно вынужден думать лишь о восстановлении порядка как о своей конечной цели. Идеализм при таком управлении не расцветет. Именно потому, что история содержит убедительные доказательства подобного развития событий, многие идеалисты последних двух поколений сделались интернационалистами; военное восстановление дисциплины обычно достигается либо посредством завоевания другой державой, либо (случайно) посредством успешного национального сопротивления иностранному вторжению.

Великий организатор – это великий реалист. Не то чтобы ему не хватает воображения – вовсе нет; просто его воображение обращено на поиски практических мер, а не на достижение эфемерных целей. Его разум – разум Марфы, а не Марии[85]. Будь он капитаном индустрии, для него важны труд и капитал; веди он за собой армию, его мысли будут занимать численность солдат и наличие припасов. Его усилия направлены на промежуточные цели – на деньги у промышленника, на победу у военачальника. Однако деньги и победы являются лишь ключами к достижению скрытых целей, а последние от него постоянно ускользают. Он умирает, продолжая делать деньги, или, окажись он победоносным полководцем, сетуя, как Александр, что больше нечего завоевывать[86]. Его единственная забота состоит в том, чтобы дело или армия, им организованные, хорошо управлялись, и потому он суров со своими администраторами. Превыше всего он ценит привычку к дисциплине; его механизм должен сразу откликаться на поворот рычага.

Организатор неизбежно воспринимает людей как инструменты. Его мышление принципиально отличается от мышления идеалиста, ибо он перемещает людей бригадами и потому должен учитывать материальные ограничения, тогда как идеалист взывает к каждому из нас по отдельности, его крылатая душа парит. Отсюда не следует, что организатор не заботится о благополучии общества; напротив, он ценит общество как источник живой силы, которой нужно обеспечить надлежащие условия существования. Так мыслят и военные, и капиталисты, если они прозорливы и дальновидны. В политике организатор считает, что люди существуют на благо государства – этого Левиафана, как писал Гоббс, философ эпохи Стюартов[87]. Но демократический идеалист едва терпит государство, поскольку оно ограничивает свободу, видя в нем необходимое зло.

В устоявшихся демократических государствах Запада идеалы свободы превратились в предрассудки рядового гражданина, и именно от этих «привычек мышления», а не от мимолетных экстазов идеалистов, зависит безопасность наших свобод. На протяжении тысячи лет эти предрассудки укоренялись в Великобритании, отделенной морем от континента; они суть плоды непрерывного эксперимента, и к ним следует, по крайней мере, относиться с уважением, если только мы не готовы признать своих предков глупцами. Один из таких предрассудков гласит, что неразумно назначать специалиста членом кабинета министров. Недавняя война, когда свобода даже в условиях демократии должна ограничиваться ради выживания страны, обнаружила некоторое число тех, кто утверждал, что, раз в военные годы отдельные специалисты занимали ряд высоких постов, им должны наследовать другие специалисты, а предрассудок, о котором идет речь, давно устарел. Тем не менее, даже в годы войны Великобритания вернула гражданского военного министра! Дело, конечно, в том, что беспомощность действующей британской конституции отражает факт несовместимости демократии с организацией общества, необходимой для войны против автократий. Когда нынешний чилийский премьер-министр впервые прибыл в Англию, его встречали несколько членов палаты общин. Рассуждая о «матери всех парламентов», наблюдаемой из отдаленного уголка мира, и реагируя на непрестанное ворчание по поводу парламентского правления, столь привычное для Лондона, этот человек воскликнул: «Вы забываете, что одно из главных назначений парламента – мешать что-либо делать!»

Мышление организатора преимущественно стратегическое, тогда как мышление истинного демократа – этическое. Организатор думает, как использовать людей, а демократ думает о правах людей, причем эти права нередко становятся препятствиями для организатора. Несомненно, организатор должен быть повелителем, ведь, учитывая своенравную людскую природу и укорененность привычек, в противном случае он не добьется существенных успехов. Но вследствие практической направленности ума верховный повелитель из него никудышный.

Немезида демократического идеализма, разорвавшего оковы реальности, служит высшим идеалом организатора и является залогом механической эффективности. Организатор начинает достаточно невинно; его исполнительный ум восстает против беспорядка, прежде всего, против недисциплинированности вокруг. Нет сомнений, что именно военная сила спасла революционную Францию. Но такова движущая сила непрерывного развития, что она сметает даже собственных творцов. Чтобы повысить качество живой силы, такой творец вынужден в конце концов стремиться к тому, чтобы контролировать всю деятельность – работать, думать и сражаться. При этом он взял на себя верховное командование, и неэффективность для него мучительна. Потому-то Наполеон дополнил Великую армию и гражданский кодекс конкордатом с папой римским, благодаря чему первосвященник становился слугой светской власти. Он мог бы наслаждаться прочным миром после Амьенского договора[88], но ему требовалось продолжать подготовку к войне. В итоге он двинулся на Москву, а всякий великий коммерсант на его месте, переоценив себя, закончил бы банкротством.

Бисмарк – это Наполеон пруссаков, их железный канцлер; кое в чем он отличался от своего французского образца, и на этих отличиях для нашего изложения следует остановиться подробнее. Финал его жизни был иным, нежели у Наполеона. Не было ни изгнания на Эльбу после Москвы, ни ссылки на остров Святой Елены после Ватерлоо. Да, после тридцати лет у руля старого кормчего в 1890 году сверг новый капитан[89], склонный к пиратству, но это объяснялось предосторожностью, а не чрезмерными амбициями. Оба, Наполеон и Бисмарк, обладали сугубо практическим умом, но в Бисмарке все же имелось нечто большее. Это не просто великий деловой человек, каким предстает Наполеон в описании Эмерсона[90]. Ни один государственный деятель, желавший приспособить войну к политике, не судил более здраво, чем Бисмарк. Он провел три коротких победоносных кампании и заключил три мирных договора, каждый из которых принес Пруссии полезные преимущества. Но насколько различались между собой эти договоры! После войны 1864 года против Дании Бисмарк присоединил Шлезвиг-Гольштейн, нацелившись, без сомнения, на Кильский канал. После войны 1866 года против Австрии он отказался забрать Богемию и тем самым настолько оскорбил своего короля, что полное примирение между ними состоялось лишь после победы 1870 года. Не приходится сомневаться в том, что за этим отказом Бисмарка скрывалось прозорливое желание увидеть Австрию союзницей Пруссии. В 1871 году, после Седана и осады Парижа, Бисмарк уступил давлению военной партии и захватил Лотарингию и Эльзас.

Великий канцлер обладал качеством, которого обычно лишены пруссаки: он умел понимать образ мышления других народов. Он предпочитал действовать психологическими методами. Объединив Германию под главенством Пруссии, он больше не развязывал войн. Но он свершил великие дела – на время сделался даже правителем Европы – и пришел к этому не просто на волне военных успехов. На Берлинском конгрессе 1878 года он добился передачи Австрии Боснии и Герцеговины и тем самым усугубил соперничество Австрии и России на Балканском полуострове. На том же Берлинском конгрессе он в частном порядке подстрекал Францию к оккупации Туниса, а когда Франция в конце концов так и поступила, Италия, как и предвидел Бисмарк, немедленно возмутилась. Союз с Австрией заключили в 1879 году, а Тройственный союз Германии, Австрии и Италии сформировался в 1881 году. Со стороны казалось, что его овчарки носятся вокруг стада, сгоняя упрямых овец. Теми же хитроумными, неочевидными способами он рассорил Францию и Великобританию, а также Великобританию и Россию. Аналогично он действовал и во внутренней политике. В 1886 году он прекратил борьбу с Ватиканом и заручился поддержкой католической партии, благодаря чему сумел нейтрализовать социалистическую угрозу в промышленной и католической Рейнской области, заодно усмирив сторонников независимости из католической Баварии на юге.

Пожалуй, параллель следует проводить не между Наполеоном и Бисмарком, а между Наполеоном и всей прусской правящей кастой. Гибель этой касты, свидетелями которой мы сейчас являемся, подобна последним годам Наполеона; слепой организатор рвался к Москве, а слепое государство-организатор стремится к своему Армагеддону. Kultur[91] – вот определение той философии и того образования, которые приучили целый народ мыслить исключительно практично. Французы – народ артистический, следовательно, склонный к идеализму; Наполеон воспользовался их идеализмом и в итоге его опорочил в блеске своего гения. Бисмарк, с другой стороны, был отпрыском материалистической Kultur, но, как человек выдающийся, не забывал о духовности.

Kultur как явление возникла не после побед Фридриха Великого, но после поражения при Йене[92]. Правление Фридриха в восемнадцатом столетии было единоличным правлением, как и у Наполеона, а в Пруссии девятнадцатого века, что бы ни утверждалось публично, правила олигархия интеллектуалов-«специалистов» – военных, чиновников, профессоров. Фридрих, организатор-одиночка, возвышал администраторов, а когда умер, оставил на месте Пруссии механизм, который уничтожили под Йеной.

В зиму битвы при Йене философ Фихте приехал читать лекции в Берлин, еще оккупированный французами. В те дни в прусской столице не было университетов, лекции читались не для юных студентов, а для зрелых граждан страны, охваченной кризисом. Фихте преподавал философию патриотизма в период, когда немецкие университеты увлекались абстрактным поклонением знаниям и искусству. В следующие несколько лет, с 1806-го по 1813 год, установилась прочная связь между армией, бюрократией и школами, иными словами, между потребностями правительства и целями образования; эта связь составляла сущность прусской системы и наделяла его извращенной силой. Всеобщая воинская повинность вполне согласовывалась с обязательным всеобщим образованием, которое в Пруссии ввели за два поколения до принятия закона об образовании в Англии (1870); Берлинский университет с его блестящей профессурой создавался как своеобразный аналог генерального штаба. Словом, знаний как таковых в Пруссии больше не искали, в них стали видеть средство для достижения цели, а целью было возрождение государства, пережившего страшную катастрофу. Более того, страна превратилась в военный лагерь посреди равнины, лишенной естественных преград, которые благоволили Испании, Франции и Великобритании. Цель, как известно, оправдывает средства, а раз целью Пруссии было обретение военной силы через насаждение строгой дисциплины, средства в этом случае оказались по необходимости материалистическими[93]. С точки зрения Берлина наличие великолепной Kultur, или стратегического мышления, у образованной части общества было преимуществом, однако для мировой цивилизации это было роковое обстоятельство – роковое в конечном счете либо для цивилизации в целом, либо для конкретного государства.

В ходе боевых действий в наше распоряжение попала немецкая военная карта. Тут, кстати, возникает любопытный вопрос: осознает ли большинство жителей Великобритании и Америки ту роль, которую сыграла картография в немецком образовании для последних трех поколений? Карты относятся к основным инструментам Kultur, и каждый образованный немец является до некоторой степени географом, чего не скажешь о подавляющем большинстве англичан или американцев. Немца учат видеть на картах не только условные границы, проведенные по клочку бумаги, но и отличительные физические особенности, те самые практические характеристики местности. Real-Politik обретает истинный смысл на мысленной карте в голове. Серьезное преподавание географии в немецких школах и университетах ведется с самой зари Kultur. Все началось после поражения при Йене, радениями главным образом четырех человек – Александра фон Гумбольдта, Бергхауза, Карла Риттера и Штилера[94], они получили назначения в новый Берлинский университет и тем самым очутились в ныне знаменитой картографической мастерской Пертеса Готского[95]. До сегодняшнего дня, несмотря на достижения двух или трех других замечательных мастерских этой страны, вам, если нужна действительно хорошая карта, точно и красиво отображающая главные особенности ландшафта, следует обращаться к картографу немецкого происхождения. Причина элементарна: многие немецкие картографы являются географами по образованию, а не просто землемерами или рисовальщиками. Они живут за счет спроса на их услуги со стороны образованной публики, которая умеет ценить мастерски отрисованные карты[96].

В нашей стране ценится моральная сторона образования, и не исключено, что мы интуитивно пренебрегаем материальной географией. До войны немало учителей, насколько мне известно, возражали против географии как школьной дисциплины на том основании, что она способствует распространению империализма (а в физкультуре эти учителя усматривали проявление милитаризма). Можно сколько угодно смеяться над подобными измышлениями – в старину, позвольте напомнить, было принято потешаться над отшельниками, отрекавшимися от мирской суеты, – но за ними скрывались опасения по поводу того, что такое развитие ситуации вполне возможно.

Берлин – Багдад, Берлин – Герат, Берлин – Пекин – не просто слова, а маршруты на мысленных картах – эти названия означают для большинства англосаксов новый способ мышления, лишь недавно и в довольно несовершенной форме представленный нам грубыми газетными картами. Но нынешние пруссаки, их отцы и деды обсуждали эти маршруты всю свою жизнь с карандашом в руке. Составляя подробные условия мирного соглашения, наши государственные деятели наверняка воспользуются советами превосходных специалистов-географов, но за спинами членов немецкой делегации будет стоять не просто кучка специалистов, а вся многочисленная географически образованная общественность, давно знакомая со всеми важными вопросами, которые могут быть подняты в ходе переговоров, и готовая оказать осознанную поддержку своим лидерам. Данное обстоятельство может стать решающим преимуществом, особенно если наши политики впадут в великодушное настроение. Будет любопытно, если успехи Талейрана и Меттерниха в тайной дипломатии 1814 года сумеют повторить дипломаты из побежденных государств нашего времени, да еще в условиях, навязанных дипломатам народовластием![97]

Привычка мыслить картографически для экономики полезна ничуть не меньше, чем для стратегии. Правда, принцип laissez-faire[98] тут не годится, но оговорка относительно «режима наибольшего благоприятствования относительно друг друга», которую Германия навязала побежденной Франции по Франкфуртскому миру[99], имела совершенно иное значение для стратегического немецкого разума и для ума честного кобденита[100]. Немецкий бюрократ выстроил на ней целую гору преференций для немецкой торговли. А какое значение для Великобритании в ее северном углу имела эта оговорка, когда Германия выдала Италии концессию в отношении ввозных пошлин на оливковое масло? Разве железнодорожные вагоны, идущие обратно в Италию, не станут грузить «заодно» немецким экспортом? Вся система масштабных и хитроумных коммерческих договоров между Германией и ее соседями опирается на тщательное изучение торговых маршрутов и промышленных районов. Немецкий чиновник мыслит практическими категориями «проживания», тогда как его британский коллега одержим негативным стремлением «позволить жить».

* * *

Кайзер Вильгельм заявил, что недавняя война была схваткой двух взглядов на мир. Слово «взгляд» выдает организатора, тот ведь смотрит на мир сверху. Киплинг соглашался с кайзером, но на языке простых людей, когда писал, что есть человеческое чувство, а есть чувство немецкое[101]. Организатор, будучи организатором, неизбежно бесчеловечен – или, скорее, мыслит нечеловечески. Без сомнения, кайзер и поэт преувеличивали, желая подчеркнуть противоположные устремления; даже демократии необходимы организаторы, и даже среди верных последователей Kultur найдется толика добросердечия. На самом деле вопрос в том, кто возьмет верх в государстве – идеалисты или организаторы? Интернационалисты тщетно восстают против всякой организации, когда рассуждают о войне пролетариата с буржуазией.

Демократия отказывается мыслить стратегически до тех пор, пока ее не принудят к этому ради собственного спасения. Это, конечно, не мешает демократии объявлять войну за идеалы, как случалось после французской революции. Одна из бед наших современных пацифистов в том, что они слишком часто призывают к вмешательству в дела других народов. В Средние века огромные неорганизованные толпы шли воевать с неверными и по дороге гибли. Вовсе не из-за внезапности нападения западные демократии оказались не готовыми к последней войне. При этом, еще в начале столетия, если рассматривать лишь Великобританию, к нашему суверенному народу обращались сразу три уважаемых политика – и не были услышаны (лорд Роузбери ратовал за дееспособность, мистер Чемберлен призывал к экономической обороне, а лорд Робертс настаивал на военной подготовке)[102]. При демократии правление осуществляется по согласию рядового гражданина, который не озирает мир с вершины холма, ибо ему надо трудиться на плодородных равнинах. Нет смысла бранить народовластие, уж таковы его признаки, что они одновременно являются недостатками. Президент Вильсон это признает: недаром он сказал, что отныне мы должны сделать мир безопасным местом для демократий. Ему вторит британская палата общин, перед которой ответственные министры посмели заявить, что мы, за исключением призванного обороняться флота, не были готовы к войне.

Демократ мыслит в принципах, будь они – согласно его увлечениям – идеалами, предрассудками или экономическими законами. Организатор, с другой стороны, планирует строительство, и, подобно архитектору, должен учитывать все, от котлована и фундамента до материалов, из которых будет строить. Его картина мира должна быть предельно конкретной и подробной, поскольку кирпичи лучше подходят для стен, камень – для перемычек, а древесина и шифер – для крыши. Если организатор создает государство – а не развивающуюся нацию, отмечу особо, – ему надлежит внимательно изучить территорию, которую предполагается занять, и социальные структуры (а не экономические законы), которые для него доступны на данный момент. Потому-то он противопоставляет свою стратегию этике демократов.

Суровые моралисты не допускают греха, сколь бы велико ни было искушение, и достойная награда на небесах, несомненно, ждет обитателей трущоб, сумевших «не склониться». Но реформаторы-практики по-настоящему озабочены проблемой жилья! В последнее время наши политические моралисты превзошли сами себя. Они принялись проповедовать жесткий принцип – «никаких аннексий, никаких контрибуций». Иными словами, они отказались считаться с реалиями географии и экономики. Верь мы, как в силу горчичного зернышка[103], в обычную человеческую природу, что нам стоило бы свернуть горы!

Но здравый смысл подсказывает, что будет разумно воспользоваться предоставившейся возможностью, раз уж демократические государства всерьез вознамерились сделать мир безопасным для демократий, а не предаются обычной болтовне. Иными словами, мы должны решать политические задачи в грядущей Лиге Наций. Нужно заранее учесть реалии пространства и времени, не довольствоваться простым изложением на бумаге принципов правильного поведения. Добро далеко не всегда выглядит одинаково даже для тех, кто является союзниками, и уж точно покажется злом, хотя бы временным, нашим нынешним врагам.

Принцип «без аннексий, без контрибуций», вне сомнения, представлял собой отличный объединяющий лозунг, и его авторы ничуть не стремились поддерживать существующие тирании. Но не будет преувеличением отметить, что налицо принципиальное различие между мнением адвоката, который считает вот так, пока не появилось доказательств обратного, и мнением делового человека, нисколько не связанного формулами. Один совершает поступки, а другой в лучшем случае позволяет поступкам совершаться.

В прошлом демократия с подозрением воспринимала любые проявления народовластия, но постепенно приобщилась к мудрости самопознания. Ранее полагали (рано или поздно так будут думать снова), что основная функция государства в свободных странах состоит в том, чтобы предотвращать тиранические действия, будь то со стороны граждан или иноземных захватчиков. Обычный гражданин никак не может считаться образцом дерзких нововведений. Поэтому искатели приключений, равно частные лица или компании, вынуждены самостоятельно торить путь прогрессу. В военных и бюрократических государствах все иначе; Наполеон мог вести за собой, как и Иосиф II[104], если бы консервативные подданные последнего не восстали. В Пруссии весь прогресс тщательно обеспечивало государство, а потому прогресс там оказался всего-навсего повышением эффективности[105].

Но недавно мы, ради спасения демократии, приостановили действие наиболее строгих правил и позволили нашим правительствам организовать нас – не только для обороны, но и для нападения. Окажись война короткой, она удостоилась бы разве что примечания в учебнике истории. Но она длилась долго, социальные структуры частично разрушились, а частично изменились, подстраиваясь под новые цели, так что привычки и корыстные интересы рассеялись, и общество сделалось сырой глиной в наших руках, ожидающей, пока ей придадут форму. Но ремесло гончара, как и мастерство сталевара, подразумевает следующее: человек должен знать, что он хочет сделать, и держать в уме свойства материала, с которым он работает. Он должен ставить художественные цели и обладать техническими познаниями; человеческая инициатива должна соотноситься с реальностью; необходимо развивать практическое мировоззрение и одновременно пытаться сохранить верность идеалам.

Художник даже на склоне лет стремится узнать нечто новое о материале, с которым он работает; узнать не просто для того, чтобы знать, а чтобы обрести практическое, «тактильное» знание; чтобы овладеть, как принято говорить, материалом. То же самое происходит с человеческим знанием о реалиях земного шара, на котором нам развивать великое искусство совместного проживания. Дело не сводится к составлению обширных энциклопедий со множеством фактов. В каждую новую эпоху мы смотрим на прошлое и настоящее по-новому, с новой точки зрения. Очевидно, что четыре года последней войны привели к такому изменению мировоззрения, подобного которому не случалось ни с кем из нынешних людей, успевших поседеть. Тем не менее, когда мы, обладая нынешним знанием, оглядываемся, разве нам не становится ясно, что бурные потоки, выплеснувшиеся из берегов, начинали набирать силу около двадцати лет назад? В заключительные годы прошлого столетия и в первые годы столетия нового организаторы в Берлине и меньшинства в Лондоне и Париже уже приступали к игре, вытягивая соломинки[106].

Далее я намерен описать некоторые реалии, географические и экономические, в перспективе двадцатого столетия. Конечно, большинство фактов покажется знакомым. Но в языке средневековых школяров различались vera causa и causa causans[107] – простым школьным обучением и осознанием, побуждающим к действию.

Глава 3

Точка зрения моряка

Единство океана – первая географическая реальность; последствия осознаются не полностью; необходимость исторического обзора; речные государства в Египте; «закрытие» Нила сухопутной силой; соперничающие морские силы Средиземноморья; «запирание» Средиземного моря сухопутной силой; Латинский полуостров как морская база; овладение миром с морской базы на Латинском полуострове; разделение Латинского полуострова; возможность появления новой морской силы в лице Великобритании; морские базы как таковые; морская сила в Великой войне; Мировой остров; фундамент морской силы.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место…[108]

Физические факты географии на протяжении пятидесяти или шестидесяти столетий человеческой истории, о которых нам известно, оставались фактически неизменными. Да, леса вырубались, болота осушались, а пустыни, возможно, расширялись, но очертания суши и воды, наряду с расположением гор и рек, если и менялись, то незначительно. Влияние географических условий на человеческую деятельность определялось, однако, не только реалиями, какими мы их знаем и знали ранее, но и, в большей степени, людским воображением. Мировой океан был и остается единым на протяжении всей нашей истории, но людям для практических целей понадобилось придумать два океана – западный и восточный; картина преобразилась всего четыреста лет назад, когда удалось обогнуть мыс Доброй Надежды. Поэтому не удивительно, что адмирал Мэхэн в последние годы минувшего столетия в своих рассуждениях о морском могуществе опирался на строки из первой главы библейской книги Бытие. Океан, повторю, всегда оставался единым, но практические выводы из этого великого факта были сделаны лишь несколько лет назад – и лишь сегодня, быть может, осознаны полностью.

Каждое столетие обладает собственной географической перспективой. Наших современников, уже непригодных по возрасту к воинской службе, учили географии по карте мира, на которой почти все внутреннее пространство Африки пустовало; однако еще в прошлом году генерал Смэтс[109] рассказывал Королевскому географическому обществу о притязаниях Германии на власть над миром и покорение ныне изученной Центральной Африки. Географическая перспектива двадцатого столетия отличается от перспективы всех предыдущих веков не только своей глубиной. В общих чертах наше географическое знание полноценно. Недавно мы достигли Северного полюса и обнаружили, что полюс находится посреди глубокого моря, а Южный полюс был найден на высоком плато. Благодаря этим свежим открытиям книга первооткрывателей оказалась дописанной. Уже никто впредь не отыщет новых плодородных земель, новых неведомых горных хребтов или прежде неизвестных широких рек. Более того, политические претензии на владение теми или иными территориями проявились, едва мы успели составить карту мира. Что бы нас ни интересовало – физическая, экономическая, военная или политическая взаимосвязь явлений на поверхности земного шара, – мы сегодня, впервые в истории, вынуждены иметь дело с замкнутой системой. Известное больше не скрывается за известным наполовину, за которым прячется неведомое, а в землях за пределами освоенного нет отныне места политической экспансии и податливости. Каждое событие, каждая катастрофа мгновенно ощущаются даже антиподами[110] и достигают нас от антиподов (вспомним воздушные волны от извержения вулкана Кракатау в 1883 году – они расходились кольцеобразно по земному шару до определенной точки в другом полушарии, а оттуда катились обратно к Кракатау, месту своего «рождения»). Всякое человеческое деяние теперь обречено повторяться и воспроизводиться по всей планете. Вот почему, говоря строго, каждому из значимых государств пришлось вовлечься в недавнюю войну, поскольку та, увы, продолжалась достаточно долго.

Впрочем, и по сей день наше отношение к географическим реалиям, если отталкиваться от практических целей, формируется предвзятыми взглядами из прошлого. Иными словами, человеческое общество по-прежнему воспринимает факты географии не сами по себе, но в немалой степени так, как люди привыкли их воспринимать в ходе истории. Требуется сознательное усилие, чтобы взглянуть на эти факты в беспристрастной, полной и, следовательно, отстраненной перспективе двадцатого столетия. Недавняя война многому нас научила, но до сих пор множество наших сограждан восхищаются ярким западным фасадом и отворачиваются от мутного, по их мнению, фасада восточного. Поэтому, чтобы оценить свое местоположение, желательно кратко проанализировать стадии нашего развития. Давайте начнем с последовательных этапов мировоззрения моряка.

Вообразите огромную рыжую пустыню, приподнятую на несколько сотен футов над уровнем моря. Вообразите долину с обрывистыми скалистыми склонами, прорезающую это пустынное плато, и дно долины, полоску плодородной черной почвы, по которой на север на протяжении пятисот миль течет, серебрясь, судоходная река. Это Нил, текущий оттуда, где гранитные утесы Асуана делают невозможным судоходство у Первого порога, и постепенно разливающийся в обширную дельту. От одного края пустыни до другого через долину всего десять миль. Встаньте на обрыве так, чтобы пустыня была позади; каменистый склон под ногами ведет к равнине; если сейчас не летний паводок, если внизу не зеленеет по зиме или не золотится по весне растительность, вашему взору откроется лишь дальняя каменная стена, за которой снова лежит пустыня. Трещины в этих каменных стенах еще в незапамятные времена были расширены, в них создавались пещерные храмы и гробницы, на скалах вытесывались грозные лики царей и богов. Египет, издавна обитавший в этом плодородном поясе, обрел цивилизованность уже в древности, поскольку здесь имелись все значимые физические преимущества для прибыльного труда. С одной стороны, тут богатая почва, обилие влаги и избыток солнечного света, так что плодородие земли поддерживало рост и достаток местного населения. С другой стороны, в наличии удобный водный путь – полдюжины миль или даже меньше от каждого поля. Кроме того, река способствовала развитию судоходства: речное течение влекло лодки на север, а этезийские ветры[111], известные в океане как «торговые ветра», или пассаты, помогали возвращаться на юг. Плодородие и налаженные коммуникации, то есть живая сила и средства для ее организации, положили начало Древнему царству.

Нам предлагают воображать древний Египет как долину, где властвовала горстка племен, которые сражались друг с другом на флотах крупных боевых лодок, по аналогии с современными речными сражениями племен на реке Конго. Отдельные племена, победив соседей, завладели более длинными участками долины, получали более прочную материальную базу для живой силы и благодаря этому затевали дальнейшие завоевания. Наконец вся долина покорилась единому правлению, и египетские фараоны утвердились в Фивах. Их администраторы – посланники и порученцы – отправлялись на лодках по Нилу на север и на юг. К востоку и западу простиралась пустыня, защищая страну от врагов, а на северных рубежах египтян оберегал от морских пиратов болотный пояс Дельты[112].

Теперь перенесемся мысленно на «Великое море», в Средиземноморье. В целом физические условия там совпадают с египетскими, разве что масштаб увеличен, и потому там возникает не просто царство, а уже империя – Римская империя. В двух тысячах миль к западу от финикийского побережья пролегает широкая водная артерия с «устьем» в Гибралтарском проливе, по обе стороны расположены плодородные земли (дожди зимой и обилие солнечного света весной и летом). Но бросается в глаза существенное различие между обитателями долины Нила и населением побережий Средиземного моря. Условия человеческой деятельности были относительно одинаковыми во всех районах Египта: каждое племя имело своих крестьян и лодочников. А вот народы Средиземноморья понемногу специализировались: одни довольствовались обработкой полей и плаванием по рекам, зато другие охотно предавались освоению морского дела и внешней торговли. Например, рядом друг с другом проживали оседлые египтяне, приверженные сельскому труду, и предприимчивые финикийцы. Поэтому для объединения всех образований Средиземноморья в единую политическую систему потребовались более длительные и последовательные организационные усилия.

Современные исследования ясно доказывают, что ведущая морская сила древности неизменно прибывала из квадратного водного пространства между Европой и Азией, чаще именуемого Эгейским морем (включая Архипелаг[113]), или «Главным морем», как выражались древние греки. Выходцы из этого моря, вероятно, обучили финикийцев своему ремеслу в те дни, когда на «островах народов»[114] еще не говорили по-гречески. Для наших текущих изысканий крайне важно отметить, что центром до-греческой цивилизации Эгейского моря, согласно мифологии и недавним археологическим раскопкам, являлся остров Крит. Возможно, это была первая база морской силы? Оттуда ли мореходы отправлялись в путь, плыли на север и видели берег восходящего солнца справа, а закатный берег – слева от себя? Это, соответственно, Азия и Европа. Именно с Крита ли морские народы заселяли побережья Эгейского моря, вследствие чего сложился этакий прибрежный «греческий пояс», отделивший море от других народов, что обитали в нескольких милях от берега? В Архипелаге столько островов, что его название, как и название нильской дельты, сделалось со временем одним из распространенных описательных терминов в географии. Но Крит – самый крупный и плодородный из этих островов. Неужели мы обнаружили зримый пример важности размеров для базы морской силы? Живая сила моря должна подпитываться плодородием суши; тогда при прочих равных условиях – скажем, безопасности жизни и наличии припасов – эта сила подчинит себе море, где ресурсов больше.

Следующий этап в развитии Эгейского бассейна преподает нам, по-видимому, тот же урок. Приручившие лошадей племена, говорившие на древнегреческом, проникли с севера на полуостров, который ныне образует материковую часть Греции, и обосновались там, эллинизируя местных жителей. Эти эллины выдвинулись к оконечности полуострова Пелопоннес, связанного с континентом тонким Коринфским перешейком. Отсюда, утвердив морское могущество на этой относительно крепкой полуостровной базе, одно из эллинских племен, а именно дорийцы, сумело покорить Крит, меньшую, зато полностью изолированную базу.

Прошло несколько столетий, на протяжении которых греки плавали вдоль южного побережья Пелопоннеса в Ионическое море и колонизировали берега этого моря. В итоге полуостров превратился в цитадель греческого морского мира. На «внешних» берегах Эгейского и Ионического морей поселения греческих колонистов образовали что-то наподобие узкой полосы, уязвимой для нападений с тыла. Лишь на центральном полуострове греки чувствовали себя в относительной безопасности (впрочем, из истории известно, что они были чрезмерно самоуверенным народом).

На восточный, «внешний» берег Эгейского моря вышли из внутренних районов Азии персы, обрушившиеся на греческие города у моря, и афинский флот доставлял по воде подмогу из полуостровной цитадели; сама же война переросла в столкновение морской и сухопутной силы. Персидский набег с моря удалось отразить при Марафоне[115], после чего персы вернулись к привычной стратегии сухопутного доминирования: при царе Ксерксе они совершили обход по суше, переправились на лодках через пролив Дарданеллы и двинулись на греков с севера, рассчитывая «растоптать осиное гнездо», откуда прилетали больно жалившие насекомые. Но персидские усилия не увенчались успехом, а заслугу завершения первого этапа в становлении морского могущества следует приписать македонцам, наполовину грекам и наполовину варварам, которые явились с «основания» полуострова и завоевали лежавшую южнее греческую морскую базу, а затем двинулись в Азию, через Сирию в Египет, уничтожив по дороге финикийский Тир. Тем самым они создали «закрытое море» в восточном Средиземноморье, лишив греков и финикийцев морских баз. После этого царь македонцев Александр мог смело идти дальше, в Переднюю Азию. Можно, конечно, рассуждать о подвижности кораблей и о «длинной руке» флота, но морское могущество как таковое зависит прежде всего от наличия соответствующих баз, производительных и безопасных. Греческая морская мощь развивалась аналогично египетской речной мощи, и финал для обоих был одинаковым; торговля по морю успешно велась и без защиты военного флота, поскольку все побережья принадлежали одной стране.

* * *

Теперь отправимся в западное Средиземноморье. Расположенный там Рим возник как укрепленный город на холме, а у подножия последнего находились мост и речной причал. Этот город на холме с мостом и портом был цитаделью и рынком для малочисленных крестьян, которые возделывали почву Лация, «широкую землю», или равнину, между Апеннинами и морем. «Отец»-Тибр с точки зрения судоходства представлял собой небольшой поток, пригодный для плавания на малых мореходных судах, которые поднимались от побережья на несколько миль против течения, но этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить Риму преимущество перед соперниками – городами на альбанских и этрусских холмах. У Рима были мост и внутренний порт, как и у Лондона.

Опираясь на производительность Лация, римляне через Тибр выплывали в западное Средиземноморье. Вскоре началась их конкуренция с карфагенянами, которые развивали хозяйство в плодородной долине Мержедех на мысу через море. Вспыхнула Первая Пуническая, или Финикийская, война, и римляне победоносно утвердились на море. Затем они расширили свою базу, присоединив к Лацию весь Италийский полуостров вплоть до реки Рубикон.

В ходе Второй Пунической войны карфагенский полководец Ганнибал попытался разрушить римское морское могущество, совершив обходной маневр по суше, подобно Ксерксу и Александру, которым также противостояли морские силы. Он переправил свое войско из Африки в Иберию (Испанию) через узкий пролив, а затем устремился через южную Галлию в Италию. Но Ганнибал потерпел поражение, а Рим аннексировал средиземноморские побережья Галлии и Испании. Захватив сам город Карфаген в Третью Пуническую войну, римляне превратили западное Средиземноморье в «закрытое море», поскольку теперь все берега принадлежали одной сухопутной державе.

Оставалось объединить владычество над западным и восточным бассейнами Средиземного моря, которые соединяются через Сицилийский и Мессинский проливы. Римские легионы заняли Македонию и промаршировали по Азии, но различие между латинским Западом и греческим Востоком сохранялось, что сделалось очевидным, когда разгорелась гражданская война между римскими правителями Запада и Востока, Цезарем и Антонием. В морской битве у мыса Акций, одном из решающих сражений мировой истории, западный флот Цезаря уничтожил восточный флот Антония. С тех пор пять столетий все Средиземное море являлось «закрытым», «внутренним»; потому мы сегодня привыкли думать о Римской империи как о преимущественно сухопутной державе. Ей не требовалось большого флота, не считая нескольких «полицейских» кораблей, чтобы поддерживать порядок над основными торговыми путями Средиземного моря; точно так же египетские фараоны в свое время подчинили себе весь Нил. Снова сухопутная сила завершила этап соперничества на воде, лишив морскую силу ее баз. Да, состоялось кульминационное морское сражение при Акции, а флот Цезаря сумел первым добиться заслуженной награды всех последующих флотов-победителей – полной власти над морем. Но впоследствии эта власть удерживалась не на море, а на суше, конкретно на побережьях.

* * *

Когда Рим завершил организацию своей власти в Средиземноморье, наступила долгая переходная эпоха, на протяжении которой постепенно происходило океаническое развитие западной цивилизации. Переход начался с римской дорожной системы, призванной обеспечить большую свободу действий легионам.

После окончания Пунических войн оказалось, что четыре латиноязычные провинции окружают западное Средиземноморье – речь об Италии, южной Галлии, восточной и южной Испании, а также о карфагенской Африке. Безопасность внешних границ африканской провинции гарантировалась пустыней Сахара, Италию защищал Адриатический «ров», но вот в Галлии и Испании обнаружились неудобные соседи – непокоренные кельтские племена. Иначе говоря, перед империей встала знакомая дилемма – либо наступать и положить конец угрозе, либо окопаться и отражать набеги, но саму угрозу не уничтожать. Отважный народ избрал первый путь, и в итоге римские дороги пролегли до океана на пространстве в тысячу миль от мыса Сент-Винсент до устья Рейна. Тем самым латинская часть империи обрела опору в двух особенностях физической географии: с одной стороны находилось Латинское море (западное Средиземноморье), а с другой располагался Латинский полуостров – между Средиземным морем и океаном[116].

Юлий Цезарь закрепился на побережье Бискайского залива и построил флот, позднее разгромивший флотилию венетов, приплывших из Бретани. Затем, поскольку британские кельты поддерживали своих сородичей в Галлии, он пересек Ла-Манш и сокрушил их островную базу. Спустя сто лет римляне завоевали всю низинную, наиболее плодородную Британию, устранив опасность возникновения морской силы на галльском побережье. Ла-Манш по этой причине также превратился в «закрытое море» во власти сухопутной силы.

Минуло четыре столетия, и сухопутная сила Рима ослабела, так что моря по обе стороны Латинского полуострова вскоре перестали быть «закрытыми». Северяне из своих фьордов совершали набеги в Северном море, отваживались пересекать Ла-Манш и даже Гибралтарский пролив, проникали в Средиземноморье; их морская сила мало-помалу утверждалась на всем Латинском полуострове. Они основали передовые базы на Британских островах и на Сицилии, а порой дерзко нападали на побережья Нормандии и южной Италии.

Между тем сарацинская конница на верблюдах вырвалась из Аравии и отняла у империи Карфаген, Египет и Сирию, то есть провинции, лежавшие к югу от Средиземного моря. Затем они построили собственный флот и сумели оккупировать часть Сицилии и Испании. Таким образом, Средиземноморье утратило положение «внутренней» области империи, сделалось рубежом, разделявшим христианский и исламский миры. При этом многочисленность кораблей позволяла сарацинам сохранять за собой Испанию (к северу от моря) – точно так же, как в более ранние времена господство Рима позволяло ему владеть Карфагеном (к югу от моря).

Добрую тысячу лет латинский христианский мир оставался узником Латинского полуострова и островной Британии. Он тянулся на полторы тысячи миль на северо-восток, если мерить по прямой, от океанского побережья и Священного мыса древних[117] до Копенгагенского пролива, а в пятнадцати сотнях миль на восток, меряя тем же способом, лежало извилистое средиземноморское побережье, вплоть до проливов в Константинополе. Малый полуостров придвигается к большому через проливы: с одной стороны Скандинавия, с другой стороны Малая Азия; а за этими сухопутными преградами образовались два опоясанных сушей бассейна – Балтийское и Черное моря. Если допустить, что Британия как бы компенсировала Италию, то симметрия дистальной оконечности[118] большого полуострова позволяла мысленно наложить на карту латинский крест: макушка – Германия, боковины – Англия и Италия, опора – Испания, а центр – Франция; тем самым словно подчеркивалось существование церковной империи пяти народов, которая, даже сместившись к северу, выступала средневековым наследником государства римских цезарей. Однако на востоке, где Балтийское и Черное моря впервые начали определять полуостровной характер Европы, рубежи выглядели менее четкими, поскольку Балканский полуостров устремлялся на юг, постепенно сужаясь и перетекая в исторический небольшой Греческий полуостров.

Разве не заманчиво предаться фантазиям относительно того, что могло бы произойти, не откажись Рим в свое время от завоевания территорий к востоку от Рейна? Кто посмеет утверждать, что могущественная морская держава, полностью латинизированная вплоть до Черного и Балтийского морей, не стала бы повелевать миром со своей полуостровной базы? Но классический Рим был прежде всего средиземноморской, а не полуостровной силой, поэтому границы по Рейну и Дунаю следует рассматривать как крайние рубежи средиземноморского влияния, а не как промежуточные успехи полуостровной политики.

Именно повторное «открытие» морей с обеих сторон уплотнило Европу и сделало ее полноценным полуостровом. Реакцию надлежало упорядочить, иначе давление с севера и юга уничтожило бы христианский мир. Поэтому Карл Великий создал свою империю на Рейне, наполовину латинскую и наполовину немецкую по языку, но целиком латинскую в отношении религии. Из этой империи в качестве базы позднее предпринимались крестовые походы. Если оценивать события в ретроспективе из нашего времени и с точки зрения моряка, крестовые походы в случае успеха сулили очередное «закрытие» Средиземного моря. Долгая череда войн, что длились два столетия, разворачивалась в два этапа. Флоты из Венеции и Генуи выдвигались к Яффе и Акре на побережье Сирии; сухопутные войска шли через Венгрию, вдоль знаменитого «коридора» в долинах Моравы и Марицы, а затем, через Константинополь и Малую Азию, оказывались в Сирии. Само собой напрашивается сравнение этих сухопутных кампаний крестоносцев (база в Германии, выход к Средиземному морю) с аналогичными походами Александра из Македонии. Действительно, можно провести довольно много параллелей между македонцами, которые лишь частично были греками, и немцами, которые лишь частично латинизировались. Любой истинный грек, истинный эллин смотрел на варвара-македонца с презрением! Но исходное местоположение у основания Греческого полуострова позволило македонцам захватить греческую морскую базу, а местоположение немцев у основания большого Латинского полуострова всегда воспринималось как угроза для латинских морских баз за Рейном и Альпами.

Так народы латинской цивилизации закалялись в пору, именуемую темными веками, на протяжении которой им приходилось непрерывно отражать нападения магометан, вследствие чего крестовые походы завершились неудачей. Лишь в пятнадцатом столетии наконец настала пора великих океанских плаваний, которые подчинили Европе весь земной шар. Пожалуй, здесь стоит задержаться и коротко описать уникальную среду, в которой «западная поросль» человеческой породы развила в себе предприимчивость и упорство, обеспечившее ей лидерство в современном мире. Европа – всего-навсего крохотный уголок огромного острова, к которому также относятся Азия и Африка, но колыбель европейской цивилизации была Европой только наполовину: речь о Латинском полуострове и нескольких малых полуостровах и островах вокруг. К югу лежали широкие пустыни, которые возможно пересечь минимум за три месяца верхом на верблюде и которые строго отделяли чернокожих от белых людей. К западу раскинулся неизведанный океан, а на севере громоздились льды. На северо-востоке вставали стеной сосновые леса, а реки там текли либо к ледяной кромке Арктического моря, либо к внутренним морям наподобие Каспия, лишенным выхода в океан. Разве что на юго-востоке отмечались условия, позволявшие проникать во внешний мир, но эти пути и маршруты надежно перекрывали, с седьмого по девятнадцатое столетие, арабы и турки.

Впрочем, европейская система водных путей в любом случае оставалась отделенной от Индийского океана Суэцким перешейком. Следовательно, с точки зрения моряка, представление о Европе как отдельной области неоспоримо складывалось, хотя обитатель суши вполне мог мыслить эту область как сливающуюся с Азией. Это был особый мир, достаточно плодородный сам по себе, а его водные пути обеспечивали естественные условия сближения разных народов. По этим водным путям с их притоками и переправами люди на лодках, не выходя в открытое море, плавали вдоль побережий к горизонту или скромно держались берегов рек. Более того, в те дни, когда в Европе практически не осталось дорог, поскольку римская дорожная система разрушилась, лодочники часто добирались до верховий рек (мы сегодня туда заглядываем редко, считая, что результат не стоит усилий).

Применительно к средневековой «осаде» Европы следует выделить два благоприятных обстоятельства. Во-первых, магометане не обладали неисчерпаемой живой силой, ведь они опирались на засушливые и субаридные пустыни и степи с немногочисленными оазисами; во-вторых, Латинский полуостров не испытывал серьезного давления по океанской границе, ибо северяне, жестокие и безжалостные язычники, базировались на фьорды, еще менее просторные и плодородные, чем оазисы, а там, где они расселялись – в Англии, Нормандии, на Сицилии или в России, – малая их численность означала, что они быстро растворялись в местном населении. Потому-то всю оборонительную мощь Европы можно было направить на угрозу с юго-востока. Но по мере того, как европейская цивилизация укреплялась, она все чаще присматривалась к океаническому фронту; Венеции и Австрии вполне хватало, чтобы противостоять туркам.

После безуспешных попыток скандинавов прорваться сквозь ледяной покров Гренландии португальцы взялись за поиски морского пути в Индию вокруг побережья Африки. Их вдохновил на поиски принц Генрих Мореплаватель, наполовину англичанин[119] и наполовину португалец. На первый взгляд кажется странным, что мореходы наподобие Колумба, всю жизнь совершавшие каботажные плавания, частенько отбывавшие из Венеции в Британию, так долго откладывали экспедиции на юг, хотя нередко ходили через Гибралтарский пролив. Еще более странным кажется то обстоятельство, что, когда они наконец двинулись исследовать Африку, понадобилось два поколения с почти ежегодными плаваниями, прежде чем Да Гама проложил путь в Индийский океан. Причина этих затруднений сугубо физическая. На протяжении тысячи миль, с широты Канарских островов до широты Кабо-Верде, африканское побережье представляет собой мертвую пустыню, пассаты здесь неустанно сдувают землю в океан. Да, плыть на юг под этими устойчивыми ветрами относительно просто, но вставал, разумеется, вопрос о возвращении – на тех же кораблях, которые не могли идти против ветра, как современные клиперы, не осмеливались выбираться на просторы океана и не рисковали пускаться в путь без запасов свежей пищи и воды, ведь цинга являлась настоящим бичом мореходов.

Обнаружив океанский путь в «индийские моря», португальцы вскоре сумели покончить с угрозой арабских дау[120]. Европа напала на врагов с тыла; она обогнула сухопутные препятствия, как в свое время поступали Ксеркс, Александр Македонский, Ганнибал и крестоносцы.

С того времени и вплоть до открытия Суэцкого канала в 1869 году европейские моряки все чаще предпочитали огибать мыс Доброй Надежды и плыть на север по восточному океану, до берегов Китая и Японии. Один-единственный корабль, «Вега» шведского барона Норденшельда[121], отважился пройти вдоль северного побережья Азии, подвергая себя непрестанному риску; через два года – как выяснилось, не завершив обход Тройного континента[122], корабль вернулся домой через Суэцкий канал. До прошлого столетия не предпринималось и попыток добраться в Индию по суше, за исключением вылазок авантюристов. Торговля с Индией велась вдоль побережий, что тоже требовало немалой отваги, от одной точки на карте к другой, мимо огромного южного мыса, берега которого, с одной стороны, европейские и африканские, а со второй – африканские и азиатские. Если изучить картину продвижения в Индию, мир выглядит огромным мысом, вытянутым на юг от Британии до Японии. Этот мировой мыс подчиняется морской силе, как случилось ранее с Греческим и Латинским мысами: все его побережья доступны для морской торговли и для нападений с моря. Естественно, мореходы выбирали для своих баз и торговых постов острова поодаль от материка – примерами могут служить Момбаса, Бомбей, Сингапур и Гонконг – или малые полуострова вроде мыса Доброй Надежды и Адена, поскольку так обеспечивалось укрытие для кораблей и безопасность товаров. Осмелев и набравшись сил, европейцы стали возводить коммерческие города, скажем, Калькутту и Шанхай[123], поблизости от устьев широких рек, благодаря чему открылись дороги в богатые и густонаселенные внутренние области. Так, пользуясь преимуществами свободы перемещений, мореходы Европы около четырех столетий навязывали свою волю обитателям суши в Африке и Азии. Ослабление непосредственной угрозы христианскому миру из-за относительного отступления ислама явилось, вне сомнения, одной из причин распада средневековой Европы на исходе Средневековья; уже в 1493 году папе римскому пришлось прочертить знаменитую линию на карте – от полюса до полюса через океан, – чтобы предотвратить дальнейшие распри испанцев с португальцами. Плодом этого разделения мира стало появление пяти соперничающих океанских держав – Португалии, Испании, Франции, Голландии и Англии – вместо единой христианской державы, о которой явно грезили когда-то крестоносцы.

Итогом тысячелетнего перехода от древних к современным условиям морского могущества, таким образом, стали условия, побуждающие сравнить между собой Греческий и Латинский полуостров заодно с их прибрежными островами. Полуостровная Греция с островом Крит послужили своего рода прообразом Латинского полуострова с островной Британией. При дорийцах изрядные ресурсы материковой части полуострова пошли на завоевание Крита, но позднее соперничество между Спартой и Афинами помешало полноценной эксплуатации полуострова как морской базы. А если взять больший полуостров и больший остров, Британия была завоевана и покорена Римом с материкового полуострова; но к исходу Средневековья на Латинском полуострове существовало уже несколько конкурирующих морских баз, каждая из которых подвергалась угрозе нападения с суши, как когда-то Афины со Спартой, доступные для сухопутного вторжения из Македонии. Среди этих латинских морских баз одна, а именно Венеция, противостояла исламу, тогда как остальные ввязались в междоусобную распрю за владычество над океаном, поэтому малая британская островная база, рядом с которой не было единой полуостровной базы, сделалась оплотом силы, что распространилась на больший полуостров.

Для самой Великобритании справедливо указать, что до восемнадцатого столетия на ее территории не было полноценного единства, однако факты физической географии обеспечили преобладание английской крови на юге острова, где англичане попеременно выступали врагами или союзниками шотландцев и валлийцев. С вторжения норманнов до появления современных промышленных предприятий на угольных месторождениях английский народ оставался едва ли не уникально простым по своему составу. Эпической история английского народа становится потому, что лишь с определенного срока к ней примыкают истории Шотландии и Ирландии. Плодородная равнина среди гор на западе и севере, простершаяся между морями на востоке и юге, крестьянство, один король, один парламент, приливная река, один крупный город с центральным рынком и портом – вот кирпичики, из которых была построена Англия, чьи сигнальные огни горели на вершинах холмов, от Плимута до Бервика-на-Твиде, в ту ночь в правление Елизаветы, когда испанская Армада вошла в Ла-Манш. В меньших масштабах Лаций, Тибр, город, сенат и жители Рима тоже обладали подобным единством и сходной силой. Исторически реальной базой британского морского могущества была Английская равнина, плодородная и обособленная; уголь и железо из-за ее пределов появились позже. Белый флаг Королевского флота подчеркивает историческую преемственность: это стяг святого Георгия, «дополненный» для обозначения младших союзников.

Британская история последних трех столетий позволяет опознать и изучить все характеристики морского могущества, но домашняя база, производительная и безопасная, есть единственное необходимое условие, к которому постепенно добавляется все прочее. Нам говорят, что мы должны ежедневно благодарить Бога за Ла-Манш, но, когда я оцениваю славный урожай Английской равнины в чрезвычайно важном 1918 году, мне почему-то кажется, что благодарить мореходов следует ничуть не меньше, чем плодотворную почву. Ведь остров Крит, напомню, вынужден был сдаться дорийцам, приплывшим с материкового полуострова.

Четырежды за минувшие три столетия державы большого полуострова предпринимали попытки покончить с британским морским владычеством – так поступали Испания, Голландия и дважды Франция. После Трафальгара британская морская сила наконец утвердилась на Латинском полуострове, основав вспомогательные базы в Гибралтаре, на Мальте и на Гельголанде. Континентальная береговая линия сделалась, по сути, британской границей, несмотря на бесчинства вражеских каперов, и Британия обрела возможность готовиться к войнам на море по собственному распорядку. Поэтому она предприняла «полуостровные» походы в Испанию и высадила войско в Нидерландах для помощи своим военным союзникам. В какой-то степени предвосхищением Галлиполи стала эвакуация с Валхерена и из Коруньи[124].

Когда наполеоновские войны закончились, британское морское могущество, почти не испытывая преград, распространилось почти на весь великий мировой мыс (с оконечностью в виде мыса Доброй Надежды) между Великобританией и Японией. Британские торговые корабли олицетворяли Британскую империю на море; британский капитал, отправляемый за границу, являлся частью британских ресурсов, контролируемых из Лондона и доступных для поддержания власти над океаном. Эта гордая и прибыльная позиция выглядела настолько неуязвимой, что викторианцы считали едва ли не естественным порядком вещей тот факт, что островная Британия должна править морями. Возможно, это вызывало изрядное недовольство остального мира; наше пребывание за Ла-Маншем виделось многим несправедливым преимуществом. Но военные корабли не в состоянии перемещаться по горам, а мы после французских войн Плантагенетов[125] не стремились к европейским завоеваниям, вследствие чего можно надеяться, что отношение иноземных историков к Великобритании XIX столетия в конце концов сведется к знаменитой формуле, которой один школьник описал директора своего заведения: «зверь, но справедливый»[126].

Быть может, важнейшим результатом применения британской морской силы стала ситуация в Индийском океане накануне недавней войны. Британские «раджи»[127] в Индии зависели от поддержки с моря, но в водах от мыса Доброй Надежды до Индии и Австралии обычно было не отыскать ни британского линкора, ни даже крейсера первого ранга. Фактически, Индийский океан являлся «закрытым морем». Британия владела или «защищала» большую часть побережья, а остаток береговой линии создавали либо острова, такие как Голландская Ост-Индия, либо территории наподобие португальского Мозамбика или германской Восточной Африки, континентальные, но недоступные для проникновения из Европы по суше. За исключением Персидского залива, не было и не могло быть соперничающей базы морского могущества, которая сочетала бы безопасность с необходимыми ресурсами; а применительно к Персидскому заливу Великобритания провозгласила и отстаивала политику, согласно которой морские базы не должны создаваться ни на персидском, ни на турецком побережье. Налицо некое внешнее и поразительное сходство между «закрытым» Средиземноморьем римлян, с легионами вдоль границы по Рейну, и «закрытым» Индийским океаном, с британской армией на северо-западной границе Индии. Различие в том, что «закрытие» Средиземного моря обеспечивали упомянутые легионы, но «закрытие» Индийского океана осуществлялось за счет морского могущества и домашней базы.

* * *

В вышеупомянутом кратком обзоре превратностей бытования морской силы мы не останавливались на рассмотрении многократно обсуждавшейся темы единоличного владычества над морями. Теперь все осознают, что, благодаря непрерывности океана и подвижности кораблей, решающее сражение на море приносит немедленные, далеко идущие результаты. Цезарь победил Антония при мысе Акций, и власть Цезаря после этого стала неоспоримой по всем берегам Средиземного моря. Великобритания одержала важнейшую победу при Трафальгаре и с тех пор могла не замечать вражеские флоты в океане, свободно транспортируя войска туда, куда требовалось, и выводить их обратно, доставлять припасы из дальних стран и оказывать давление в ходе любых переговоров с теми государствами, которые имели выход к морю. Нас интересуют здесь прежде всего основы морского могущества и взаимодействие моря и суши. В конечном счете, именно этот вопрос является фундаментальным. На Ниле имелся флот боевых лодок, и доступ к реке для врагов был закрыт стараниями единственной сухопутной силы, что контролировала плодородные базы всего Египта. Критская островная база была завоевана с более крупного греческого полуострова. Македонская сухопутная сила прогнала из восточного Средиземноморья военные корабли греков и финикийцев, отняв у них базы. Ганнибал нанес сухопутный удар по домашнему полуострову римской морской державы, и эту базу спасла победа на суше. Цезарь завоевал господство в Средиземноморье победой на море, а впоследствии Рим оберегал свою власть за счет охраны сухопутных границ. В Средние века латинский христианский мир защищал себя на море со своей полуостровной базы, но позднее на этом полуострове образовались соперничающие государства и появились несколько баз морского могущества, все уязвимые для нападения с суши, из-за чего владение морями перешло к державе, которая базировалась на острове – к счастью, плодородном и обладающим запасами угля. Опираясь на эту морскую силу, британские искатели приключений основали заморскую империю – империю колоний, плантаций, факторий и протекторатов; посредством перевозимых по морю войск они утвердили сухопутное владычество в Индии и Египте. Итоги британского морского могущества столь внушительны, что, пожалуй, проявилась склонность пренебрегать уроками истории и воспринимать морское могущество в целом, из-за единства океана, как последний довод в соперничестве с сухопутной силой.

* * *

Никогда ранее морская сила не играла такой роли, как в недавней войне и в событиях, которые ей предшествовали. Эта цепь событий началась около двадцати лет назад с трех великих побед, одержанных британским флотом без единого выстрела. Первой стала Манила в Тихом океане, когда немецкая эскадра пригрозила вмешательством на стороне испанцев, которым противостояли американцы; британская эскадра поддержала американцев[128]. Не буду уделять чрезмерное внимание этому единичному случаю, но укажу, что его можно считать типичным для взаимоотношений держав в годы войны между Испанией и Америкой; эта война принесла Америке полновластие как в Атлантике, так и на Тихом океане, и обернулась тем, что Америка взялась за строительство Панамского канала, дабы обрести «островное» преимущество для мобилизации своих военных кораблей. Так был сделан первый шаг к примирению британцев и американцев. Более того, была принята и поддержана доктрина Монро, касавшаяся Южной Америки.

Вторая из этих побед британского флота была одержана, когда британцы сохранили владычество над океаном в ходе южноафриканской войны, чрезвычайно важной для сохранения британского правления в Индии; а третья состоялась, когда мы наблюдали за русско-японской войной[129] и сумели обезопасить свой доступ в Китай. Во всех трех ситуациях история могла бы сложиться совершенно иначе без участия британского флота. Тем не менее – возможно, именно поэтому, – активное строительство германского флота согласно веренице «морских» законов заставило отозвать британские эскадры с Дальнего Востока и Средиземноморья и побудило к сотрудничеству в этих бассейнах с японскими и французскими морскими силами.

Сама Великая война началась «по старинке», и лишь в 1917 году сделались очевидными признаки новой реальности. В начале войны британский флот подтвердил свое господство на море, охватив при содействии французского флота весь полуостровной театр военных действий на суше. Немецкие войска в колониях были изолированы, немецкое торговое судоходство вынужденно прекратилось, британские экспедиционные силы переправлялись через Ла-Манш без малейших потерь (не погибали ни люди, ни лошади), а британские и французские грузы из-за океана доставлялись благополучно. Если коротко, территории Великобритании и Франции сделались единым целым благодаря войне, их общая граница придвинулась на расстояние пушечного залпа к побережью Германии (достойное возмещение за временную, пусть и трагичную, утрату ряда французских департаментов). После битвы на Марне истинная военная карта Европы показывала, что франко-британская граница тянется вдоль побережья Норвегии, Дании, Германии, Голландии и Бельгии – на расстоянии трех миль от нейтральной суши – и далее вьется извилистой линией через Бельгию и Францию до швейцарской границы в Юре[130]. К западу от этой границы, на суше и на море, союзники возводили укрепления, ожидая натиска врага. Девять месяцев спустя Италия осмелилась присоединиться к союзникам, главным образом потому, что ее порты оставались открытыми благодаря морской силе двух держав.

На Восточном фронте война тоже велась по старинке. Сухопутную силу там олицетворяли два противоборствующих лагеря, и второй из них, несмотря на свое закоснелое самодержавие, выступал союзником морских сил демократического Запада. Коротко говоря, расстановка противников в целом повторяла историю столетней давности, когда британская морская сила поддерживала португальцев и испанцев на «полуострове» и заключила союзы с автократиями в лице восточных сухопутных сил. Наполеону пришлось сражаться на два фронта, которые с точки зрения сегодняшнего дня мы должны именовать западным и восточным.

Однако в 1917 году все принципиально изменилось – из-за вступления в войну Соединенных Штатов Америки, падения российского самодержавия и последующего краха России как участника боевых действий. Мировая стратегия соперничества полностью преобразилась. Мы продолжили сражаться ради того, чтобы – сегодня об этом можно говорить, не рискуя оскорбить никого из наших союзников, – сделать мир безопаснее для демократий. Звучит, разумеется, как проявление идеализма. Но не менее важно помнить новую обстановку реальности. В последнее время, на исходе войны, мы участвовали в прямом столкновении сухопутных и морских сил, причем морские силы осаждали силы сухопутные. Мы победили, но, возьми верх Германия, она бы утвердила свое морское могущество на широчайшей базе из возможных, на базе, равной которой не ведала еще история. Объединенный континент Европы, Азии и Африки ныне в действительности, а не просто теоретически, стал островом. Время от времени, чтобы не забывать об этом, давайте называть его Мировым островом.

Одна из причин, по которой моряки лишь не так давно приняли обобщение, которое содержится в определении «Мировой остров», заключается в том, что они были не в состоянии совершить кругосветное путешествие. Ледяная шапка, две тысячи миль в поперечнике, покрывает полярное море, достигая одним краем мелководья у севера Азии. Поэтому с точки зрения навигации континент не является островом. Мореходы в последние четыре столетия воспринимали его как громадный мыс, выдающийся на юг с отдаленного севера подобно горной вершине, что торчит из гущи облаков, скрывающих ее подножие. Даже в прошлом столетии, уже после открытия Суэцкого канала, плавание на восток подразумевало огибание мыса, пусть и с заходом в Сингапур вместо Кейптауна.

Этот факт и его значение побуждают думать о континенте так, словно он отличается от прочих островов не только размерами. Мы говорим о его частях, будь то Европа, Азия или Африка, точно так же, как рассуждаем о частях Мирового океана – Атлантике, Тихом или Индийском океанах. Теоретически даже древние греки воспринимали континент как остров, но предпочитали именовать просто «миром». Сегодняшних школьников учат считать континент «Старым Светом», которому противопоставляется пара полуостровов, вместе составляющих «Новый Свет». Моряки же обычно говорят о «континенте», то есть о сплошной массе суши.

Давайте отвлечемся на миг и попробуем оценить пропорции и размеры этого заново осознанного великого острова[131]. Если отталкиваться от местоположения Северного полюса, он лежит как бы на плече земного шара. Измеряя расстояние от полюса до полюса вдоль центрального меридиана Азии, мы получим следующее: сначала тысяча миль покрытого льдом моря до северного побережья Сибири, далее пять тысяч миль суши до южной оконечности Индии, затем семь тысяч миль моря до антарктической ледяной шапки. А если мерить вдоль меридиана Бенгальского залива или Аравийского моря, Азия в поперечнике достигает всего около трех тысяч пятисот миль. От Парижа до Владивостока приблизительно шесть тысяч миль, расстояние от Парижа до мыса Доброй Надежды такое же, но эти измерения относятся к шару с окружностью двадцать шесть тысяч миль. Если бы не ледяные препятствия для кругосветного плавания, практичные моряки уже давно рассуждали бы о Великом острове именно под таким названием, поскольку его площадь равняется всего одной пятой площади Мирового океана.

Мировой остров заканчивается мысами на северо-востоке и юго-востоке. В ясный день с северо-восточного мыса через Берингов пролив можно разглядеть северную оконечность пары полуостровов, каждый размерами примерно в одну двадцать шестую часть земного шара, которые мы называем Северной и Южной Америками. На первый взгляд кажется, что не приходится сомневаться в симметричности Старого и Нового Света; тот и другой состоят из двух полуостровов – в одном случае из Африки и Евразии, в другом – из Северной и Южной Америк. Но между ними нет подлинного сходства. Северное и северо-восточное побережье Африки, длиной почти четыре тысячи миль, настолько тесно связано с противоположными ему берегами Европы и Азии, что пустыня Сахара видится гораздо более выраженным пределом континента, нежели Средиземноморье. В грядущие дни воздухоплавания морские державы будут использовать водные пути Средиземноморья и Красного моря только под давлением сухопутных сил, посредством новой земноводной кавалерии, когда речь зайдет о противостоянии морской силе.

Зато Северная и Южная Америка, соединенные тонким Панамским перешейком, с практической точки зрения, скорее, острова, а не полуострова по отношению друг к другу. Южная Америка лежит не только к югу, но и преимущественно к востоку от Северной Америки; две земных массы будто выстроились в шеренгу, как сказали бы военные, и вследствие этого Мировой океан облекает всю Южную Америку, за исключением небольшой ее части. То же самое справедливо и в отношении Северной Америки применительно к Азии, потому что континент прорывается в океан через Берингов пролив, и по глобусу можно убедиться, что кратчайший путь из Пекина в Нью-Йорк пролегает через этот пролив; данное обстоятельство, не исключено, однажды окажется важным для путешественника по железной дороге или по воздуху. Третий из новых континентов, Австралия, находится в тысяче миль от юго-восточной оконечности Азии и занимает всего одну пятую поверхности земного шара[132].

Итого, три так называемых новых континента по площади являются не более чем спутниками старого континента. Единый океан покрывает девять двенадцатых площади земного шара, а единый континент – Мировой остров – охватывает две двенадцатых этой площади; множество небольших островов, среди которых выделяются Северная и Южная Америки, в совокупности занимают оставшуюся одну двенадцатую часть. Название «Новый Свет», как очевидно всякому, кто дал себе труд ознакомиться с реальностью и отбросил историческое наследие, искажает перспективу.

Истина, предстающая беспристрастному взору, состоит в том, что великий мыс, выдающийся на юг до самого мыса Доброй Надежды, и североамериканская морская база воплощают собой, в огромном масштабе, третью сторону различия между островом и полуостровом, помимо случая с Греческим полуостровом и островом Крит и случая с Латинским полуостровом и островом Британия. Существенное отличие заключается в том, что мировой мыс, объединенный современными наземными коммуникациями, на самом деле является Мировым островом, потенциально наделенным всеми преимуществами острова и колоссального запаса ресурсов.

Некоторое время американские мыслители восхищались тем фактом, что их страна больше не обосабливается от мира, и президент Вильсон обратил в эту веру весь свой народ, согласившись принять участие в войне. Но Северную Америку больше нельзя считать даже континентом; в двадцатом столетии она уменьшается до размеров острова. Американцам привычно думать о своем клочке суши в три миллиона квадратных миль как об аналоге Европы; однажды, утверждают они, у Соединенных Штатов Америки появится родич – Соединенные Штаты Европы. Возможно, далеко не все из них до сих пор сумели осознать, что больше нет смысла представлять Европу отдельно от Азии и Африки. Старый Свет сделался островом, или, иными словами, единым целым, крупнейшим географическим объектом земного шара.

Имеются замечательные параллели между короткой историей Америки и долгой историей Англии; обе страны к настоящему времени успели пережить одинаковую последовательность колониальной, континентальной и островной стадий развития. Поселения англов и саксов на восточном и южном побережьях Британии часто сравнивают с тринадцатью английскими колониями на восточном побережье будущих США; при этом нередко забывается континентальный этап английской истории, подобием которого в Америке видится эпоха Линкольна. Войны Альфреда Великого и Вильгельма Завоевателя во многом были междоусобными внутрианглийскими войнами, в которые вмешивались скандинавы, и Англия как таковая стала островом лишь при Елизавете, когда избавилась от враждебности шотландцев и уладила внутренние распри, отныне выступая как целое во взаимоотношениях с соседним континентом. Америка сегодня тоже едина, ибо американцы преодолели внутренние различия, и она превратилась в остров, потому что события вынудили американцев понять: их так называемый континент находится на том же земном шаре, что и континент Европы – Азии – Африки.

Изобразим на карте мира военные действия 1918 года. Это была война между островитянами и континенталами, в чем попросту не может быть сомнений. Она велась в основном на континенте и главным образом на сухопутном фронте полуостровной Франции; на одной стороне были Великобритания, Канада, США, Бразилия, Австралия, Новая Зеландия и Япония – все острова. Франция и Италия – страны полуостровные, но даже при этом преимуществе они не продержались бы в войне до конца без поддержки островитян. Индия и Китай – если считать, что Китай воевал на маньчжурском фронте – могут считаться передовым отрядом морского могущества Великобритании, Америки и Японии. Голландская Ява – единственный остров с крупным населением, который не вошел в альянс западных стран, но даже Ява не выступала за континенталов. Очевидное единодушие островитян не может быть истолковано превратно. Крах России позволил яснее увидеть реалии, а русская революция очистила идеалы, за которые мы сражались.

Факты предстанут в той же перспективе, если взять все население земного шара. Четырнадцать шестнадцатых всего человечества обитает на великом континенте, еще почти одна шестнадцатая населяет близлежащие острова – Британию и Японию. Даже сегодня, после четырех столетий миграции, лишь около одной шестнадцатой всех людей проживает на малых континентах. С течением времени эти пропорции вряд ли изменятся. Если ныне средний запад Северной Америки предоставит, скажем, еще сто миллионов человек, вполне вероятно, что внутренняя Азия одновременно прирастет на добрых двести миллионов; а если тропики Южной Америки прокормят новую сотню миллионов, то тропики Африки и Индии наверняка дадут пропитание двумстам миллионам человек. Одни леса Конго, если развивать там сельское хозяйство, способны прокормить около четырехсот миллионов душ, если плотность населения будет как на Яве, а численность населения Явы продолжает расти. Имеем ли мы, кроме того, какое-либо право предполагать, что, с учетом климата и истории, внутренняя Азия обладает населением меньше, чем Европа, Северная Америка или Япония?

Что, если великий континент, весь Мировой остров или большая его часть, в будущем станут цельной, объединенной базой морского могущества? Не устареют ли мгновенно прочие островные базы по кораблям и по количеству моряков? Их флоты, несомненно, будут сражаться героически, что доказывает история, но все равно они обречены. Даже в нынешней войне островная Америка должна была прийти на помощь островной Британии не потому, что британский флот оказался не в состоянии владычествовать над морями, но для того, чтобы Германия в период мира (точнее, перемирия) не сумела построить столько кораблей и набрать столько моряков, что Великобритании пришлось бы смириться с поражением несколько лет спустя.

Капитуляция германского флота в Ферт-оф-Форте[133] – замечательное событие, но трезвомыслие заставляет задаться вопросом: исключена ли полностью возможность объединения большей части великого континента в один прекрасный – или трагический – день под властью одной страны? А также мы должны спросить, сможет ли из этого объединения вырасти непобедимая морская сила? Быть может, мы не смогли устранить эту опасность в недавней войне и оставили в мирном договоре некую лазейку на будущее? Должны ли мы отрицать, что такая лазейка является величайшей угрозой свободе мира с точки зрения стратегии? Надо ли противостоять этой угрозе в нашей новой политической системе?

Давайте взглянем на эти вопросы глазами человека сухопутного.

Глава 4

Точка зрения обитателя суши

Мировой остров изнутри; физическое определение Хартленда; прочие природные области; арабский центр; верховые кочевники и пахари; стремление арабов создать мировую империю; степной пояс; вторжения татар и их последствия; Тибет и северо-западные врата Индии и Китая; свободное проникновение из Хартленда в Аравию и Европу; стратегическое определение Хартленда; бассейн Черного моря; бассейн Балтийского моря; Хартленд реален ничуть не менее Мирового острова; цитадель и оплот сухопутной силы.

Четыре столетия назад мировоззрение человечества всего за одно поколение радикально изменилось благодаря путешествиям великих первооткрывателей – Колумба, да Гамы и Магеллана. Представление об едином океане, сформулированное из наблюдений за схожестью приливов в Атлантическом и Индийском океанах, внезапно обрело значимость для людей дела. Аналогичная революция происходит и в нынешнем поколении, применительно к представлению о целостности континента, благодаря современным методам коммуникации по суше и по воздуху. Островитянам понадобилось много времени на осознание. Великобритания вступила в войну ради защиты своих соседей, Бельгии и Франции, смутно понимая, что ей самой, возможно, угрожает опасность из-за их уязвимости, однако народ высказался почти единодушно из-за моральных обязательств перед Бельгией[134]. Америку шокировала трагедия «Лузитании»[135], и в конечном счете она вмешалась в войну из-за постоянного нарушения прав нейтральных стран немецкими подводными лодками. Ни один из англосаксонских народов поначалу не постигал стратегического значения войны. Они воспринимали континент извне, подобно морякам, для которых Гвинея, Малабар, Коромандель и Мурман – это «побережья». Ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке не обсуждали международную политику в том ключе, как о ней говорили в кафе континентальной Европы. Чтобы оценить континентальную позицию, нам поэтому необходимо переместиться внутрь, мысленно очутиться внутри великого кольца «побережий».

Давайте начнем с «объединения» наших данных, ведь только так мы сможем разумно рассуждать о реальностях, которые предлагает континент стратегическому мышлению. Обдумывая значимые явления, нужно мыслить широко; командир батальона мыслит ротами, но командир дивизии уже мыслит полками и бригадами. Однако для формирования наших бригад следует уточнить с самого начала некоторые географические подробности.

* * *

Северный предел Азии – недоступное побережье, покрытое льдом, за исключением узкой водной полосы, которая коротким летом открывается промоинами вдоль берега из-за таяния местного льда, образовавшегося зимой между «приземленными» льдинами и сушей. Так уж вышло, что три крупнейшие реки мира[136], Лена, Енисей и Обь, текут на север через Сибирь к этому побережью, поэтому они на практике непригодны для океанских и речных плаваний в общей системе навигации[137]. К югу от Сибири находятся другие регионы, ничуть не менее обширные, с солеными озерами, не имеющими выхода к океану; таковы бассейны рек Волга и Урал, впадающих в Каспийское море, а также бассейны Окса и Яксарта, впадающих в Аральское море. Географы обычно описывают эти внутренние бассейны как «континентальные». Вместе районы Арктики и континентальной засушливости занимают почти половину Азии и четверть Европы, образуя непрерывную широкую полосу на севере и в центре континента. Вся эта полоса, от плоского ледяного побережья Сибири до крутых отрогов иссушенных зноем Белуджистана и Персии, недоступна для океанской навигации. Строительство железных дорог – ранее там дорог практически не было – и прокладка воздушных маршрутов в ближайшем будущем обеспечат революцию в отношениях людей с общими географическими реалиями нашего мира. Этот великий регион мы впредь будем именовать сердцем континента, или Хартлендом.

Север, центр и запад Хартленда представляют собой равнину, которая поднимается в лучшем случае на несколько сотен футов над уровнем моря. Эта крупнейшая на земном шаре равнина обнимает собой Западную Сибирь, Туркестан и Поволжский бассейн Европы, а Уральские горы, хоть и протяженные, невысоки: хребет заканчивается милях в трехстах к северу от Каспия, оставляя широкий проход из Сибири в Европу. Впредь будем называть эту обширную равнину Великой низменностью.

К югу Великая низменность упирается в подножие другой равнины, средняя высота которой над уровнем моря составляет около полумили, а местные горные хребты достигают и полутора миль по вертикали. Это широкое плоскогорье занимают три местности – Персия, Афганистан и Белуджистан; для своего удобства мы обозначим эту территорию как Иранскую возвышенность. Хартленд как комбинация арктической и континентальной зон включает в себя большую часть Великой низменности и Иранской возвышенности; следовательно, он простирается до длинной, высокой и извилистой черты Персидских гор[138], за которой лежит впадина – долина реки Евфрат и Персидский залив.

Теперь давайте мысленно перенесемся на запад Африки. Там, между широтами Канарских островов и Кабо-Верде, располагается пустынное побережье; как мы помним, именно это обстоятельство так долго мешало средневековым мореходам предпринять плавание на юг и обогнуть оконечность Африки. При ширине в тысячу миль Сахара тянется оттуда через север Африки, от Атлантического океана до долины Нила. Пустыня далеко не везде безжизненна: в ней достаточно оазисов – неглубоких долин с подземными источниками воды – и гряд холмов, над которыми порой нависают облака, но в целом это лишь отдельные, хаотично разбросанные по поверхности точки в бескрайней и бесплодной местности, почти не уступающей размерами Европе. Сахара является главной среди естественных границ мира; на протяжении всей истории человечества она разделяла белых и чернокожих.

Широкий промежуток между Сахарой и Хартлендом занимает Аравия. По обе стороны нильской долины лежат арабские земли – Ливия на западе и собственно Аравия на востоке; а за нижним течением Евфрата, у подножия Персидских гор, находится район под названием Арабистан[139], то есть земля арабов. Поэтому, в полном соответствии с расселением местных жителей, мы вправе считать, что Аравия простирается на восемьсот миль от Нила до Евфрата. Если брать от подножия Таврского хребта, к северу от Алеппо, до Аденского залива, ее протяженность составляет не менее восемнадцати сотен миль. Наполовину Аравия пустынна; что касается второй половины, там преимущественно раскинулись засушливые степи. При этом, находясь на широтах Сахары, Аравия более плодородна и там проживает больше кочевников-бедуинов. Кроме того, здесь имеются крупные оазисы, где находятся крупные поселения. Но главное отличие Аравии от Хартленда и Сахары заключается в том, что ее территорию пересекают три больших водоема, связанных с океаном, – Нил, Красное море и Евфрат с Персидским заливом. Впрочем, ни один из этих трех водоемов не обеспечивает в естественных условиях прохождения через засушливый пояс. Нил судоходен от Средиземного моря до Первого порога (на полпути через пустыню), пусть даже сегодня в Асуане построили шлюзы, которые позволяют проплыть по реке до Второго порога; а по Евфрату можно подняться на лодке лишь до точки в ста милях от Средиземного моря. В настоящее время Суэцкий канал соединил Средиземное и Красное моря, но так было не всегда – и не только перешеек ранее препятствовал перемещениям по этому маршруту: в северной части Красного моря, где полным-полно скал, задувают вдоль пассатного течения сильные ветры, и парусные корабли с трудом добирались до местного канала, который приобрел нынешнее значение только благодаря энергии пара. В былые времена путь из Красного моря в Средиземное начинался в Кусейре на западном побережье, вел через пустыню, достигал Нила в Кене и тянулся дальше по реке. Этими путем британская армия проследовала из Индии в Египет более ста лет назад, дабы отразить вторжение Наполеона в Египет и Палестину.

Из вышеприведенного описания следует, что Хартленд, Аравия и Сахара совокупно составляют широкий изогнутый пояс, недоступный для мореплавателей, если не принимать в расчет три аравийских водоема. Этот пояс простирается через великий континент, от Арктики до атлантического побережья. В Аравии он выходит к Индийскому океану и, как следствие, делит оставшуюся часть континента на три обособленных области, где реки впадают в океан, свободный ото льда. Эти области таковы: тихоокеанские и индийские склоны Азии; полуострова и острова Европы и Средиземноморья; африканский мыс к югу от Сахары. Последняя область отличается от двух других следующим важным фактом: ее крупные реки – Нигер, Замбези и Конго – наравне с малыми, будь то Оранжевая или Лимпопо[140], протекают по внутреннему плоскогорью и срываются с крутого обрыва, орошая относительно короткую полосу узких прибрежных низменностей. На плоскогорье русла этих рек судоходны на протяжении нескольких тысяч миль, но они лишены выхода в океан, как и реки Сибири. То же самое, разумеется, верно и для Нила выше порогов. Поэтому мы можем рассматривать внутреннюю часть Африки к югу от Сахары как второй Хартленд. Давайте впредь именовать его Южным Хартлендом в противоположность Северному Хартленду Азии и Европы.

Несмотря на широтные различия, эти два Хартленда обнаруживают поразительные сходства. Огромный лесной массив, главным образом вечнозеленые сосны и ели, тянется от северной Германии и побережья Балтики до Маньчжурии, в результате чего леса Европы словно сливаются с лесами тихоокеанского побережья. К югу от этой лесной зоны Хартленд пустеет, деревья растут лишь по берегам рек и в горах. Эта обширная травянистая территория представляет собой плодородную прерию вдоль южной границы леса, по весне она изобилует цветами, но южнее, по мере нарастания засушливости, трава встречается все реже. Обычно об этой травянистой местности говорят как о степи, не разделяя ту на богатую и бедную растительностью, но, строго говоря, правильно так называть только менее плодородные южные земли вокруг пустынных участков Туркестана и Монголии. Степи, вероятно, были исходной средой обитания лошадей, а южные края – средой обитания двугорбых верблюдов.

Южный Хартленд также обладает просторными лугами и пастбищами, которые в Судане постепенно прибавляют в плодородии, если мерить от рубежа Сахары до тропических лесов побережья Гвинеи и Конго. Здешние леса не дотягиваются до Индийского океана, за ними лежит травянистая возвышенность, которая соединяет суданские луга с лугами Южной Африки; этот огромный открытый участок, таким образом, пролегает от Судана до мыса Вельдт[141]; здесь обитают антилопы, зебры и другие крупные копытные, которых можно уподобить диким лошадям и ослам Северного Хартленда. Пускай зебр не удалось одомашнить, поэтому у южноафриканских аборигенов не было привычных нам животных-помощников, но лошади и одногорбые верблюды из Аравии достаточно рано попали в Судан. Если коротко, в обоих Хартлендах, на севере в большей степени, чем на юге, верховые перемещения замещали собой плавания на лодках по рекам и вдоль морских побережий Атлантики и Тихого океана.

Северный Хартленд примыкает к Аравии, как мы видели, прилегает к ней на протяжении многих сотен миль там, где Иранская возвышенность спускается к долине Евфрата; Южный Хартленд в своей северо-восточной оконечности (Абиссиния и Сомали) упирается, хотя его прерывает море, в южный плодородный угол Аравии, известный как Йемен. То есть аравийские степи, обрамляющие местные пустыни, служат проходом между Северным и Южным Хартлендами; кроме того, существует проход вдоль берегов Нила через Нубию. В итоге следует отдавать себе отчет в том, что Северный Хартленд, Аравия и Южный Хартленд открывают широкий, покрытый травой проход для всадников на лошадях и верблюдах из Сибири через Персию, Аравию и Египет в Судан; если бы не зараза от мух цеце и другие болезни, люди наверняка со временем добрались бы на лошадях и верблюдах почти до самого мыса Доброй Надежды.

За пределами Аравии, Сахары и двух Хартлендов на карте Мирового острова остаются всего две сравнительно небольшие области, но эти области чрезвычайно важны для человечества. В Средиземноморье, на европейских полуостровах и островах проживают четыреста миллионов человек, а в южных и восточных береговых районах Азии (или в Индиях, если употребить старинное обозначение) численность населения составляет восемьсот миллионов человек. Получается, что в этих двух областях обитают три четверти населения земного шара. С нашей нынешней точки зрения наиболее уместным способ констатировать этот важнейший факт будет сказать, что четыре пятых населения великого континента, или Мирового острова, проживают в двух областях, которые вместе занимают всего одну пятую его площади.

Эти две области схожи между собой и в некоторых других крайне важных отношениях. Во-первых, их реки по большей части судоходны до океана. В Индиях мы располагаем рядом крупных рек, ведущих в открытое море; это Инд, Ганг, Брахмапутра, Иравади, Салуин, Менам[142], Меконг, Сонхо, Сицзян, Янцзы, Хуанхэ, Хайхэ, Ляохэ, Амур. Большинство из них судоходны на несколько сот миль от устья; британский пароход однажды поднялся по Янцзы до Ханькоу, города в пятистах милях от моря. В полуостровной Европе маловато места для таких полноводных рек, но Дунай, Рейн и Эльба могут похвалиться активной навигацией и прямым выходом в океан. Мангейм, город в трехстах милях вверх по Рейну, до войны был одним из главных портов Европы; баржи длиной в сто ярдов и водоизмещением в тысячи тонн швартовались к его причалам. В остальном полуостровная география Европы, ограничивая течение рек, сама по себе предлагает еще больше возможностей для перемещений по воде.

Схожесть этих двух «Прибрежных зон» не сводится к наличию судоходных рек. Если убрать с более засушливых территорий на карте осадков Мирового острова участки, где наблюдаются только локальные дожди благодаря присутствию гор, мы сразу же ощутим преимущества прибрежных зон в плодородии из-за широкой распространенности осадков на равнинах, а также в горах. Муссонные ветры летом несут океанскую влагу с юго-запада в Индию и с юго-востока в Китай; западные ветры с Атлантики приносят дожди в Европу в любое время года, а зимой поливают Средиземноморье. Поэтому оба побережья выделяются богатством почв, а развитое сельское хозяйство позволяет прокормить многочисленное население. Вот почему Европа и Индия – земли пахарей и мореходов, тогда как Северный Хартленд, Аравия и Южный Хартленд в большей своей части не ведали плуга и недоступны для морских судов. С другой стороны, они естественным образом приспособлены к перемещениям всадников на лошадях и верблюдах, перегоняющих стада крупного рогатого скота и овец. Даже в саваннах тропической Африки, где нет лошадей и верблюдов, богатство местных жителей состоит главным образом из рогатого скота и овец. Конечно, перед нами широкие обобщения, допускающие множество локальных исключений, однако они в достаточной степени отражают природу громадных географических реалий[143].

Давайте теперь призовем на помощь историю, поскольку никакую практическую идею из числа тех, что побуждают людей к действиям, невозможно постичь сугубо статически; мы должны опираться либо на наш собственный опыт, либо на историю человеческой расы. Оазисы Востока в поэзии обыкновенно восхваляются как великолепные сады – просто потому, что к ним путники шли через пустыни!

Документальная история зародилась в крупных оазисах на севере Аравии. Ранняя международная политика, насколько нам известно, представляла собой взаимодействие двух государств, возникших на аллювиальных равнинах нижнего Евфрата и низовий Нила; возведение плотин для защиты от наводнений и строительство каналов для распределения речной воды неизбежно способствовало насаждению социального порядка и дисциплины. Эти две цивилизации, безусловно, существенно различались, что, возможно, послужило причиной установления и налаживания связей. В Египте скалистые стены относительно узкой долины обеспечивали население материалами для строительства, а папирус, прообраз бумаги, способствовал развитию письменности; на равнинах Вавилонии строили из глиняных кирпичей, а для письма клинописью использовали глиняные таблички. Дорога между двумя странами бежала на запад, от Евфрата через сирийскую оконечность Аравийской пустыни, мимо родников Пальмиры к Дамаску, который основали в оазисе у слияния рек Абана и Фарпар, несших свои воды со склонов Антиливана и горы Хермон[144]. Из Дамаска в Египет вели разные дороги: нижняя шла вдоль побережья, а верхняя тянулась по краю пустынного плато к востоку от долины реки Иордан. Вдалеке, на скалистом хребте Иудеи, между верхней и нижней дорогами располагалась на холме крепость Иерусалим.

На карте, составленной монахами в эпоху крестовых походов и поныне висящей в соборе Херефорда, Иерусалим отмечен как геометрический центр, пуп мира, а на полу церкви Гроба Господня в Иерусалиме вам и сегодня покажут точное место «центра мироздания». Если наше изучение географических реалий, которые мы рассматриваем максимально полно, ведет к правильным выводам, то средневековые церковники не так уж и ошибались. Если Мировой остров по определению является главным оплотом человечества на земном шаре и если Аравия, будучи промежуточной областью между Европой и Индией, между Северным и Южным Хартлендами, занимает центральное положение на Мировом острове, то цитадель Иерусалима располагается стратегически по отношению к мировым реалиям, причем ее нынешняя позиция не отличается существенно от идеального размещения с точки зрения Средневековья или с учетом нахождения между древними Вавилоном и Египтом. Как показала война, Суэцкий канал обеспечивает интенсивное перемещение между Индией и Европой, и армия в Палестине способна его атаковать; уже строится, через Яффу на прибрежной равнине, грузовая железнодорожная ветка, которая соединит Южный и Северный Хартленды. Вдобавок тот, кто владеет Дамаском, получит фланговый доступ к альтернативному маршруту между океанами – вниз по долине Евфрата. Вряд ли можно объяснить чистой воды совпадением тот факт, что в этой области мы имеем отправную точку истории и средоточие путей, наиболее важных даже в наше время.

На заре истории дети Сима, или семиты, покоряли возделываемые окрестности арабских пустынь; налицо немалое сходство между кольцом их поселений вокруг песчаного моря и таким же кольцом греческих поселений вокруг Эгейского моря. Вторжение из-за Иордана в Землю Обетованную Бени-Израэль, детей Израиля, было, вероятно, одним из многих набегов бедуинов. Халдеи, из принадлежавшего которым города Ур на границе с пустыней Авраам двинулся по проторенной дороге в Палестину, были семитами и вытеснили несемитов-аккадцев с земель, ставших Вавилонией; династия царей-пастухов в Египте также, по-видимому, имела семитское происхождение[145]. Выходит, все народы Аравии – арабы, вавилоняне, ассирийцы, сирийцы, финикийцы и евреи – говорили на диалектах одной языковой группы (семитской). Ныне там повсеместно, от Таврского хребта до Аденского залива и от Персидских гор до оазисов в Сахаре к западу от Нила, говорят по-арабски.

Аравийская возвышенность резко обрывается к морскому побережью во всех направлениях, кроме одного: к северо-востоку она плавно опускается в широкую впадину, занятую долиной Евфрата и Персидским заливом. Длина этой впадины составляет восемнадцать сотен миль от ущелья, сквозь которое Евфрат вырывается с Армянского нагорья, до Ормузского пролива в устье Персидского залива; на всем протяжении вдоль впадины тянутся Персидские горы, высотный иранский рубеж Хартленда. Одно из величайших событий древней истории произошло, когда персидские горцы спустились в долину Евфрата при царе Кире и, захватив Вавилон, по сирийской дороге через Дамаск двинулись завоевывать Египет.

Ущелье, через которое Евфрат покидает Армянское нагорье, находится более чем в восьмистах милях по прямой линии от устья реки и всего на расстоянии чуть более ста миль от северо-восточного побережья Средиземного моря около Алеппо. Непосредственно к западу от этого ущелья возвышается Армянское нагорье, средняя высота которого равняется приблизительно полутора милям и которое ниспадает к гораздо более низменному полуострову Малая Азия. Вторым великим событием древней истории был поход македонцев, которые при царе Александре переправились через Дарданеллы и прошли по открытому центру Малой Азии, через перевалы Тавра проникли в Киликию, через Сирию добрались до Египта, а затем, через ту же Сирию, достигли Евфрата и спустились по реке до Вавилона. Верно, что Александр таким способом привел македонцев по суше в Аравию, но их вторжение в действительности опиралось на морскую силу, о чем свидетельствует быстрое последующее развитие крупных грекоязычных портов Александрия и Антиохия, прибрежных столиц, откуда мореходы отправлялись в глубь суши.

Если анализировать эти факты с географической точки зрения, легко увидеть, что пояс плодородия тянется к северо-западу вверх по Евфрату, затем сворачивает на юг вдоль собирающих дождевую влагу берегов Сирии и обрывается на западе, в Египте. Это густонаселенный пояс, где обитают оседлые пахари. За исключением двух участков безжизненной земли, главная дорога античности бежала через его поля зерновых культур, от Вавилона до Мемфиса. Ключ к некоторым великим событиям древней истории можно отыскать в подчинении народов этой сельскохозяйственной полосы то одним, то другим соседям, обладавшим повышенной тягой к перемене мест. С юга, оставляя за спинами выжженные просторы Аравии, всадники на верблюдах наступали на северо-восток, в сторону Месопотамии, на северо-запад, в сторону Сирии, и на запад, в сторону Египта; с северо-востока, повернувшись спинами к просторам Хартленда, всадники на лошадях проникали с Иранской возвышенности в Месопотамию; с северо-запада, через полуостров Малой Азии или прямо через левантийское побережье, нападали морские народы, шедшие по водным путям Европы и угрожавшие Сирии и Египту.

В Азии римляне практически присвоили себе западную часть территории, завоеванной македонцами. Рейн и Дунай, вдоль которых стояли легионы, обозначали пределы римского проникновения на север от Средиземного моря, а верховья Евфрата, где река течет с севера на юг, прежде чем повернуть на юго-восток, обозначали пределы (тоже обороняемые легионами) проникновения Рима на восток от Средиземного моря. Фактически Римская империя была, в широком смысле, империей локальной: она полностью принадлежала атлантическому побережью. Дальние провинции, находившиеся ранее под властью македонцев, в римские времена отошли парфянам, наследникам персов, которые, в свою очередь, явились из Ирана в Месопотамию.

Затем вновь настала пора всадников на верблюдах. Воодушевленные проповедями Магомета, арабы из центрального оазиса Неджд, и западной областью Хиджаз (там находятся Мекка и Медина) двинули вперед сарацинское воинство, которое изгнало парфян из Месопотамии, вытеснило римлян из Сирии и Египта и основало вереницу внутренних столиц – Каир, Дамаск и Багдад – на древнем пути через пояс плодородия. С этой плодородной базы власть сарацин распространялась на все окрестные области, причем способами, которые позволяют говорить об искреннем стремлении создать мировую империю. К северо-востоку магометане направились из Багдада в Иран по тому же проходу, которым прежде шли в обратном направлении парфяне и персы; они сумели даже достичь северной Индии. На юге они пересекли йеменский мыс Аравии, вышли к африканскому побережью к югу от Сахары и освоили на своих верблюдах и лошадях всю территорию Судана. Так, подобно огромному орлу, их сухопутная империя распростерла свои крылья от аравийского центра на земли Северного Хартленда, в глубь Азии, и на земли Южного Хартленда, в глубь Африки.

Но сарацины не намеревались довольствоваться господством, основанным только на средствах передвижения, присущих степям и пустыням; подобно своим предшественникам, финикийцам и подданным библейской царицы Савской[146], они устремились к морю. На запад они двигались по северному побережью Африки, по воде и по суше, пока не достигли двух стран, Берберии и Испании, чьи обширные равнины, ни полностью бесплодные, как Сахара, ни лесистые, как большая часть Европейского полуострова, в некоторой степени напоминали им условия родины. А к востоку от Йемена, в устье Красного моря, и из Омана, в устье Персидского залива, они отплывали с летними муссонами в сторону Малабарского побережья Индии и даже к далеким Малайским островам, возвращаясь домой уже с зимними муссонами. Арабские дау постепенно вычерчивали на карте морскую империю, простирающуюся от Гибралтарского пролива до Малаккского и от атлантического берега до тихоокеанского побережья.

Эти обширные сарацинские владения, подчинение северных и южных земель всадниками на верблюдах при господстве на западе и востоке мореходов, просуществовали недолго, ибо вмешался роковой дефект: арабская база не располагала достаточно многочисленной живой силой, способной обеспечить покорность завоеванных территорий. Впрочем, никто из изучающих реалии, на которые следует нанизывать стратегическое мышление любого правительства, стремящегося к мировой власти, не должен упускать из вида предостережения, почерпнутые из истории человечества.

Империю сарацин низвергла не Европа и не Индия; удар с севера нанес Хартленд, и это неоспоримый факт. Аравия окружена морями и пустынями со всех направлений, кроме одного – со стороны Хартленда. Западную морскую силу арабов, вне сомнения, сдерживали Венеция и Генуя, а их восточную морскую силу сумели укротить португальцы, обогнувшие мыс Доброй Надежды, но падение сарацин спровоцировала тюркская сухопутная сила. Здесь следует чуть тщательнее изучить характеристики великого Северного Хартленда, в первую очередь, применительно к вытянутой в длину луговой зоне, которая лежит южнее зоны лесов и частично накладывается на западе и востоке на рубежи двух прибрежных областей.

Степи начинаются из центра Европы, где Венгерскую равнину[147] целиком окружает кольцо поросших лесами гор – Восточных Альп и Карпат. Современные поля пшеницы и кукурузы в значительной степени вытеснили луга, но еще сто лет назад, до прокладки железнодорожных путей к рынкам сбыта, условно морские территории Венгрии к востоку от Дуная представляли собой прерию, а достаток венгры измеряли преимущественно лошадьми и рогатым скотом. За лесным барьером Карпат открывается главный степной пояс, который идет на восток, имея на юге побережье Черного моря и опушку русских лесов на севере. Лесной клин причудливым зигзагом вторгается на Русскую равнину[148], в южном направлении от северного конца Карпат на широте пятидесятой параллели до подножий Уральского хребта на пятьдесят шестой параллели. Москва находится поблизости от лесов, в местности расчищенных полян, которая составляла всю обитаемую Россию до недавней колонизации степи. Что касается бассейнов Волги и Дона, там пшеничные поля колосятся сегодня вместо степной травы, но всего сто лет назад казачьи форпосты России стояли на реках Днепр и Дон, только деревья по берегам которых нарушали бескрайний травяной ландшафт.

Леса на южной оконечности Уральского хребта образуют своего рода «мыс», вдающийся в степи, но равнина, ведущая из Европы в Азию: между Уральским хребтом и северным берегом Каспийского моря, вся покрыта травой. За этими «воротами» степи расширяются пуще прежнего. К северу от них продолжаются леса, но на юг теперь лежат пустыни и субаридные просторы Туркестана. Транссибирская железная дорога пересекает степную зону от Челябинска, станции у восточного подножия Урала, где сходятся пути из Петрограда и Москвы, до Иркутска на реке Ангара чуть ниже того места, где она вытекает из озера Байкал. Пшеничные поля постепенно заменяют траву вдоль железнодорожной линии, но оседлое население здесь довольно малочисленно, а татары и киргизы все еще кочуют по обширным пространствам.

Далее край леса сворачивает на юг вдоль границы между Западной и Восточной Сибирью, поскольку Восточная Сибирь изобилует лесистыми горами и холмами, которые мало-помалу снижаются от Забайкальского плоскогорья к северо-восточному мысу Азии, в сторону Берингова пролива. Луговая (степная) зона тоже уходит южнее и тянется на восток по нижнему краю Монгольской возвышенности. Переходом от Великой низменности к Монголии служит «Сухой пролив» Джунгарии[149], между горами Тянь-Шань на юге и Алтаем на севере. За Джунгарией степи, уже взобравшиеся на возвышенность, огибают южное подножие лесистых гор Алтая и Забайкалья, вдоль пустыни Гоби к югу от них, и достигают верхних притоков реки Амур. По восточной, внешней стороне хребта Хинган расположен лесной пояс, сквозь который Монгольская возвышенность спускается к низменностям Маньчжурии, но в самой Маньчжурии все-таки имеется своя степь, вполне сопоставимая с аналогично обособленной венгерской степью в пяти тысячах километрах западнее. Впрочем, маньчжурская степь не дотягивает до побережья Тихого океана, ей преграждает путь прибрежная горная гряда, густо поросшая лесом и направляющая Амур, что течет на восток, к устью на севере.

Давайте избавим эту длинную полосу степей от современных железных дорог и кукурузных полей и мысленно населим ее снова скачущими на лошадях татарами[150], которые по своему происхождению не кто иные, как тюрки; считается, что турецкий язык, на котором говорят в нынешнем Константинополе, вполне понятен арктическим племенам из устья реки Лена. По какой-то неведомой причине – возможно, вследствие регулярных засух – эти кочевые татарские орды время от времени на протяжении всей истории собирались в единое целое и обрушивались неудержимой лавиной на оседлые сельскохозяйственные народы Китая и Европы. На Западе мы впервые столкнулись с ними под именем гуннов, которые в середине пятого столетия от Рождества Христова ворвались в Венгрию; ими повелевал жестокий военачальник Аттила. Из Венгрии они совершали набеги в трех направлениях – на северо-запад, запад и юго-запад. На северо-западе они учинили такой переполох среди германцев, что ближайшие к морю племена, англы и саксы, частично предпочли перебраться в новый дом, на остров Британия. На западе гунны углубились в Галлию, но потерпели поражение в великой битве при Шалоне, где франки, готы и римляне стояли плечом к плечу против общего врага с востока (из этого союза позднее возник современный французский народ). На юго-западе Аттила дошел до Милана, уничтожив на пути важные римские города Аквилея и Падуя, жители которых бежали на побережье и основали Венецию. В Милане Аттилу встретил епископ Римский Лев; почему-то гунны остановились, и римский престол, конечно, приписал это достижение себе. Вряд ли будет преувеличением сказать, что последствиями этого сокрушительного удара Хартленда по побережью оказались появление английского и французского народов, рождение морского могущества Венеции и возникновение средневекового института папства. Кто в состоянии предугадать, какие великие и, будем надеяться, благие перемены принесет новый подобный удар, если он случится в наши дни?

Гуннские набеги прекратились через несколько лет, вероятно, потому, что за ними не скрывалась значительная живая сила; не исключено, что европейцев тогда потрясла скорость удара. Однако отдельные гунны, по всей видимости, задержались на лугах опустевшей Венгерской равнины – и были вынуждены подчиниться новой конной орде, наступавшей на запад, а именно аварам, с которыми бился Карл Великий, и явившимися позже мадьярами. В 1000 году этих тюрков, которые усиленно разоряли Германию в предыдущем столетии, удалось обратить в христианство, после чего мадьярские земли сделались надежным оплотом латинского христианского мира: татары больше в Венгрию не проникали. Но свою экономику они поддерживали в основном за счет тех же способов, какие были приняты в степи.

Когда мы примем во внимание, что на протяжении темных веков скандинавские язычники пиратствовали на своих кораблях в северных морях, а сарацинские и мавританские разбойники бесчинствовали в Средиземном море, тогда как конные тюрки из Азии вторгались в самое сердце христианского полуострова, вынужденного противостоять враждебной морской силе, у нас появится хотя бы смутное представление о положении Европы – между молотом, если угодно, и наковальней. Причем молотом выступала сухопутная сила из Хартленда.

* * *

Если прослеживать эти исторические события на карте, то становится очевидным определяющий стратегический факт: Великая низменность в протяженности своих равнин накладывается на континентальный и арктический пояса Хартленда на востоке Европейского полуострова. Ничто не мешало конным кочевникам стремиться на запад, в области, питаемые такими сугубо европейскими реками, как Днепр и Дунай. Разительный контраст этому свободному проходу из Хартленда в Европу являет собой цепь могучих преград, которые отделяют Хартленд по восточной и юго-восточной границе от Индии. Густонаселенные земли Китая и Индии лежат за восточными и южными склонами высочайших горных цепей земного шара; на юге Гималайский хребет, изгибаясь на 1500 миль вдоль севера Индии, вздымается со всего 1000 футов до 28 000—29 000 футов над уровнем моря. При этом Гималаи – лишь край Тибетского нагорья, площадь которого равна общей площади Франции, Германии и Австро-Венгрии, со средней высотой гор 15 000 футов (это высота альпийского пика Монблан). По сравнению с такими фактами различия между низовьями и низменностями, скажем, между Иранской возвышенностью и Великой низменностью, выглядит совершенно ничтожным. Тибет с прилегающими хребтами (Гималаи, Памир, Каракорум, Гиндукуш и Тянь-Шань; назовем их вместе Тибетским кряжем) не имеет себе подобных на земном шаре по совокупной высоте и площади, то есть по размерам. Даже когда Сахару начнут ежедневно пересекать транспортные средства современной цивилизации, Тибет, эту «крышу мира», будут, вполне вероятно, по-прежнему огибать, и он продолжит преграждать сухопутные маршруты в Китай и Индию, тем самым подчеркивая особую значимость северо-западных рубежей этих двух стран.

К северу от Тибета, значительная часть которого относится к континентальной зоне и, следовательно, входит в состав Хартленда, раскинулась Монгольская возвышенность, тоже преимущественно относящаяся к Хартленду. Эта Монгольская возвышенность гораздо ниже Тибета, она фактически сопоставима по высоте над уровнем моря с Иранской возвышенностью. Два естественных пути по засушливой территории Монголии ведут на плодородную низменность Китая: один через провинцию Ганьсу, за северо-восточным «углом» Тибета, в крупный город Сиань с миллионным населением; второй прямиком на юго-восток от озера Байкал до Пекина, где также проживает около миллиона человек. Сиань и Пекин, оба в пределах Китайской низменности, являются городами, основанными завоевателями из Хартленда[151].

Через Иранское нагорье в Индию тоже пролегают два естественных пути: один – высокогорная узкая тропа по склонам Гиндукуша, вниз по долине Кабула и через Хайберский перевал до переправы через Инд в Аттоке; второй – через Герат и Кандагар, мимо подножия афганских хребтов и через Боланское ущелье до Инда. Сразу к востоку от реки Инд начинается Индийская пустыня, которая занимает пространство от океана почти до Гималаев, а потому оба пути постепенно сходятся у Пенджаба, этих внутренних «ворот» в Индию, между пустыней и горами. Здесь расположен Дели, откуда ведется навигация по Джамне и Гангу, причем город, подобно Сианю и Пекину в Китае, основан завоевателями из Хартленда[152]. По этим узким и труднопроходимым маршрутам в Индию и Китай неоднократно вторгались захватчики из Хартленда, но империи, которые они создавали, вскоре, как правило, обособлялись от степняков. Так было, к примеру, с Моголами в Индии – династией, которую учредили монголы из внутренних областей Азии.

* * *

Вывод, к которому подводит нас текущее обсуждение, заключается в том, что связь между Хартлендом (в особенности это касается более открытых западных областей Ирана, Туркестана и Сибири) с Европой и Аравией куда прочнее, нежели с Китаем и Индией или же с Южным Хартлендом в Африке. Четко очерченные природные границы пустыни Сахара и Тибетского кряжа не имеют аналогов на юге и востоке, там, где Хартленд примыкает к Аравии и Европе. Тесная взаимосвязь этих трех регионов хорошо иллюстрирует та географическая формула, в которую мы выше попытались уложить некоторые существенные события месопотамской и сирийской истории; пахари Месопотамии и Сирии всегда подвергались набегам конных кочевников из Хартленда, всадников на верблюдах из Аравии и морских народов из Европы. Тем не менее, границу между Хартлендом, с одной стороны, и Аравией и Европой, с другой стороны – именно из-за ее такого вот неочевидного характера – стоит проводить достаточно осторожно.

Длинный хребет Персидских гор огибает на западе верхнюю оконечность Месопотамии и перетекает в горы Тавра, которые служат высотным южным рубежом полуостровной малоазиатской возвышенности. С точки зрения ландшафта Малая Азия представляет собой степи, охватывающие пустыню посредине, куда, в соленые озера, впадают отдельные реки Тавра; впрочем, крупные реки текут на север, к Черному морю. За промежутком, который сотворен Эгейским морем, мы находим обширный бассейн Дуная, также впадающего в Черное море; верховья дунайских притоков достигают высот, с которых почти видна Адриатика, на Иллирийской возвышенности, чей крутой внешний обрыв образует каменную стену над прекрасным далматинским побережьем. Эту стену мы будем называть Динарскими Альпами.

Получается, что Тавр и Динарские Альпы выступают обрывистыми границами Средиземноморья и Адриатики, одновременно направляя длинные реки к Черному морю. Если бы не Эгейское море, так и норовящее прорваться через скалы в сторону Черного моря, и не пролив Дарданеллы, течение в котором ориентировано на юг, как и течение всех местных приморских рек, эти высокие внешние стены Тавра и Динарских Альп слились бы в единый искривленный хребет, в своего рода бастион той естественной преграды, что отделяет внутреннее Черное море от внешних Средиземного и Адриатического морей. Без Дарданелл этот бастион служил бы границей Хартленда, а Черное море и все его реки пополнили бы «континентальную» систему водотока. Когда сухопутная сила закрывает Дарданеллы для морской силы Средиземноморья, как случилось в ходе Великой войны, складывается именно такое положение дел, если мы говорим о человеческих перемещениях.

Римские императоры разместили восточную столицу империи в Константинополе, на полпути между рубежами Дуная и Евфрата, но Константинополь был для них не просто «промежуточным» городом на пути из Европы в Азию. Рим, будучи средиземноморской державой, не захватывал северный берег Черного моря, и потому это море само по себе являлось частью границы империи. Степи оставляли скифам, как тогда называли турок[153], и лишь отдельные торговые посты встречали мореходов на побережье Крыма. Посему Константинополь представлял собой оплот, из которого средиземноморская морская сила удерживала границу по морю, а сухопутная сила (легионы) оберегала западную и восточную границы по рекам. Следовательно, в римские времена морская сила выдвинулась в Хартленд, если толковать этот термин широко, то есть стратегически, и распространять его на Малую Азию и Балканский полуостров.

Последующая история столь же прозрачна для истолкования основополагающих фактов географии, но направление будет обратным. Часть тюрков из Центральной Азии свернула по пути к Аравии и двинулась через Срединное и Армянское нагорья в открытие степи Малой Азии; там они осели, ибо тюрки-мадьяры чуть ранее устремились в Европу и, обогнув Черное море с севера, заняли венгерские степи. При великих полководцах Османской династии эти тюрки пересекли Дарданеллы и, следуя по «коридору» речных долин Марицы и Моравы через Балканские горы, покорили мадьярскую Венгрию. С того дня, как город Константинополь очутился во владении турок в 1453 году, Черное море «закрылось» для венецианских и генуэзских мореходов. В римские времена морская сила распространилась до северного побережья Черного моря; при турках-османах Хартленд, родина кочевых всадников, достиг Динарских Альп и Тавра. Этот существенный факт был скрыт от внимания утверждением турецкого владычества над Аравией, за пределы Хартленда, но вновь проявился сегодня, когда Великобритания отвоевала Аравию для арабов. В составе же Хартленда Черное море до последнего времени являлось элементом стратегического планирования для нашего общего врага – Германии.

Исходно мы определяли Хартленд, отталкиваясь от речных водотоков; но разве история, изложенная выше, не доказывает, что в рамках стратегического мышления этому определению следует дать более широкое толкование? С точки зрения человеческой подвижности и различных способов передвижения ясно, что, поскольку сухопутная сила и сегодня в состоянии «закрыть» Черное море, весь бассейн этого моря надлежит воспринимать как часть Хартленда. Лишь баварский Дунай, почти непригодный для навигации, может рассматриваться как лежащий за пределами Хартленда.

Остается добавить еще одно обстоятельство, причем мы должны опираться на идею Хартленда в том виде, в каком она возникает из фактов географии и истории. Балтика – это море, которое ныне может быть «закрыто» сухопутной силой. Тот факт, что немецкий флот в Киле несет ответственность за размещение мин и выдвижение подводных лодок, которые воспрепятствовали проникновению союзных эскадр в Балтику, ни в коей мере, конечно, не опровергает утверждения о «закрытии» моря сухопутной силой; союзные армии попали во Францию благодаря как раз морской силе, а немецкая морская оборона на Балтике стала результатом действий сухопутной силы. Крайне важно применительно к условиям мирного соглашения, призванного уберечь нас от войн в будущем, добиться того, как признали ответственные министры в палате общин, чтобы флоты островитян впредь не имели возможности проникать в Балтийское и Черное моря.

Для сторонника стратегического мышления Хартленд как таковой обнимает в том числе Балтийское море, судоходные среднее и нижнее течение Дуная, Черное море, Малую Азию, Армению, Персию, Тибет и Монголию. Следовательно, внутри оказываются Бранденбург – Пруссия и Австро-Венгрия, а также Россия – обширная тройственная база живой силы, которой недоставало историческим кочевникам. Хартленд видится областью, в которую в современных условиях морская сила может утратить доступ, пусть даже его западная часть находится в зонах арктического и континентального водотоков. Одна поразительная физическая характеристика связывает Хартленд в единое целое: и в Персидских горах, смотрящих на жаркую Месопотамию, зимой выпадает снег. Линия, отражающая среднюю температуру замерзания в течение января, пролегает от Нордкапа в Норвегии на юг, вдоль цепочки островов у норвежского побережья, мимо Дании, через середину Германии до Альп и от Альп на восток вдоль Балканского хребта. Одесский залив и Азовское море замерзают ежегодно, как и большая часть Балтийского моря. В середине зимы, если бы мы смотрели с Луны, Хартленд покрывается громадным белым щитом, который отлично показывает его истинные размеры.

Когда русские казаки впервые взялись патрулировать степи на исходе Средневековья, произошла великая революция, поскольку у татар, как и у арабов, не было необходимой живой силы, чтобы основать прочную империю; а за казаками стояли русские пахари – сегодня это народ численностью сто миллионов человек, проживающих на плодородных равнинах между Черным и Балтийским морями. На протяжении девятнадцатого столетия русское самодержавие накапливало могущество в Хартленде и как будто угрожало всем окраинным землям Азии и Европы. Впрочем, к концу столетия немцы в Пруссии и Австрии решили покорить славян и привлечь их к оккупации Хартленда, через который шли сухопутные пути в Китай, Индию, Аравию и Африканский Хартленд. Немецкие военные колонии Цзяо-Чжоу и Восточная Африка создавались как конечные пункты проектируемых сухопутных маршрутов.

Современные армии имеют в своем распоряжении не только трансконтинентальную железную дорогу, но и автомобили. У них также есть самолеты, которые, как бумеранг, являются орудием сухопутной силы против морской. Кроме того, современная артиллерия очевидно способна уничтожать корабли. Коротко говоря, могучая военная держава, владеющая Хартлендом и Аравией, легко перекроет международный «перекресток» путей в Суэце. Морской же силе будет чрезвычайно трудно удержать канал – например, если бы в недавней войне флот подводных лодок изначально находился в Черном море. Да, нам удалось победить, но географические факты никуда не делись, и для сухопутных сил постоянно открываются новые стратегические возможности в противостоянии с морской силой.

Не подлежит сомнению, что Хартленд – такая же физическая реалия Мирового острова, как сам Мировой остров в отношении океана, пускай границы первого определены не столь четко, как границы второго. Впрочем, всего около ста лет назад появилась база живой силы, достаточной для того, чтобы угрожать свободе мира из этой цитадели Мирового острова. Никакие клочки бумаги, даже будь на них записан устав Лиги Наций, в нынешних условиях не являются убедительной гарантией того, что Хартленд не превратится вновь в очаг мировой войны. Настала пора, пока еще народы готовы слушать, обсудить, какие гарантии, основанные на географических и экономических реалиях, могут быть предоставлены для будущей безопасности человечества. Принимая сказанное во внимание, стоит изучить, каким образом зародилась и разразилась в Хартленде та буря, плоды которой мы сейчас пожинаем.

Глава 5

Соперничество империй

Проникновение казаков в Хартленд; радикальное расширение границ России; истинная Европа; разделение на Восточную и Западную Европу; фундаментальное противостояние двух Европ; их принципиальное различие; германцы и славяне в Восточной Европе; Трафальгар как будто на столетие расколол европейскую историю надвое; Британия и «не-Европа»; Восточная Европа принадлежит Хартленду; история неделима; согласованная британская и французская политика в девятнадцатом столетии; Великая война как следствие попыток Германии подчинить себе Восточную Европу и Хартленд; экономическая реальность организованной живой силы (текущее положение дел); политическая экономия и национальная экономика; великие экономические перемены 1878 г.; политика Германии по наращиванию живой силы и ее использованию для захвата Хартленда; laissez-faire как политика империи; столкновение двух политик; его неизбежность в результате наложения двух устремлений.

Можно и нужно провести чрезвычайно любопытную параллель между продвижением мореходов через океан со стороны Западной Европы и вторжением русских казаков в степи Хартленда. Казак Ермак двинулся через Урал в Сибирь в 1533 году, спустя всего дюжину лет после кругосветного плавания Магеллана. Аналогичное сопоставление обнаруживается и в наши дни. В 1900 году произошло не имевшее прецедентов событие – Великобритании в ходе войны с бурами пришлось поддерживать армию в четверть миллиона человек с расстояния в шесть тысяч миль через океан; однако и Россия очутилась в не менее трудном положении, когда выдвинула свою армию численностью более четверти миллиона человек против японцев в Маньчжурии в 1904 году, перебрасывая солдат на расстояние в четыре тысячи миль по железной дороге[154]. Мы привыкли думать, что морская подвижность намного превосходит сухопутную, и ранее действительно так и было, но следует напомнить, что каких-то пятьдесят лет назад девяносто процентов мирового судоходства осуществлялось под парусами, а в Северной Америке уже появилась первая железная дорога.

Одна из причин, по которым мы затрудняемся оценить по достоинству покорение степей казаками, заключается в том, что мы обычно воображаем себе Россию как державу, которая расширяется (причем плотность ее населения постепенно и неуклонно уменьшается) на восток от немецкой и австрийской границ, захватывая тысячи миль территории, что покрашена на географических картах одним цветом и тянется до Берингова пролива. На самом же деле истинная Россия, та, которая обеспечивала более восьмидесяти процентов призывников для российской армии в первые три года последней войны, – эта Россия гораздо меньше, чем можно предположить, глядя на карту. Та Россия, из которой вышел русский народ, целиком принадлежит Европе и занимает приблизительно лишь половину той территории, каковую мы обыкновенно приписываем государству Россия. В этом отношении сухопутные границы России во многих местах почти такие же четкие, как очертания побережий Франции или Испании. Давайте проведем на карте линию от Петрограда на восток, вдоль верхней Волги до громадной излучины под Казанью, далее на юг, вдоль среднего течения реки, до второй большой излучины у Царицына, далее на юго-запад вдоль низовий реки Дон к Ростову и Азовскому морю. К югу и западу от этой линии проживают более ста миллионов русских людей. Они, основная «порода» России, населяют равнину между Волгой и Карпатами, между Балтийским и Черным морями, и средняя плотность населения составляет около ста пятидесяти человек на квадратную милю; обрывается эта непрерывная «полоса оседлости» достаточно резко, как и вышеописанная линия на карте.

К северу от Петрограда и Казани лежит Русский Север, обширная и мрачная лесистая местность с нередкими болотами; она минимум вполовину больше обозначенной выше исконно российской земли. Население Севера – менее двух миллионов человек, менее трех человек на квадратную милю. К востоку от Волги и Дона, вплоть до Уральских гор и Каспийского моря, раскинулась Восточная Россия, сравнимая по размерам с Севером и тоже с населением около двух миллионов человек. Но в долине реки Кама, между Северной и Восточной Россией, имеется пояс оседлости, который тянется на восток от Казани и Самары до Уральского хребта, затем перебирается мимо шахт Екатеринбурга в Сибирь и достигает Иркутска в Западной Сибири, выходя фактически к озеру Байкал. Численность населения в этом поясе за Волгой приближается к двадцати миллионам человек. В целом территория от Казани и Самары до Иркутска заселена оседлыми пахарями, а не конными кочевниками, причем заселена сравнительно недавно.

Волга в своем среднем течении, от Казани на юг к Царицыну, представляет собой труднопреодолимую преграду, защищающую не только Россию, но и Европу как таковую. Ее западный берег, известный как Холмистый[155], в противоположность Луговому восточному, – это гряда холмов высотой до нескольких сот футов, сопровождающая речные воды на протяжении семисот миль, оконечность обитаемой равнины, немного приподнятая над уровнем моря. Если взобраться на вершину и бросить взгляд на восток, за широкую реку, мы осознаем, что за спиной осталась густонаселенная Европа, а впереди низменные луга перетекают в наполовину безжизненные, иссушенные степи, преддверие пустынь Центральной Азии.

Поразительным историческим комментариям к географии этих очевидных физических и социальных контрастов служат последние несколько месяцев гражданской войны в России. На Русском Севере всего два или три города размерами больше деревни, а потому, поскольку большевики опирались на городское население, большевизм крайне медленно утверждался к северу от Волги. Кроме того, редкие сельские поселения, главным образом поселения лесных жителей, привычных к простым колониальным условиям, не способствовали возникновению политических устремлений среди аграриев, так что крестьянского сочувствия большевикам здесь не наблюдалось. В результате железная дорога от Архангельска до Вологды на Верхней Двине[156] довольно долго обеспечивала сообщение с океаном и Западом. Транссибирская линия идет от Петрограда через Вологду, имеется и прямая ветка от Москвы до Вологды, которую можно трактовать как путь из сердца России на Русский Север по мосту через Волгу в Ярославле. Вот поэтому посольства союзников обосновались в Вологде, когда им пришлось покинуть Петроград и Москву; помимо удобного сообщения с Архангельском и Владивостоком, посольства очутились за пределами большевистской России.

Еще более значимыми для нас были действия чехословаков[157] на московском участке Транссибирской железной дороги. Наступая от Уральских гор при поддержке уральских казаков, их отряды захватили Самару, город в месте выхода железной дороги к Луговому берегу Волги, а также укрепились на мосту через реку в Сызрани. Более того, они даже сумели проникнуть в глубь настоящей России, в сторону Пензы, через относительно слабо населенные районы. А еще двинулись вверх по реке к Казани. По существу, они двигались вдоль рубежей настоящей России и угрожали ей извне. Британские силы из Архангельска на кораблях дошли по Двине до Котласа, а далее по железной дороге прорвались в Вятку, станцию на Транссибирской линии; с учетом описанных выше реалий такая операция выглядит не слишком уж безрассудной.

Приведенное ранее определение настоящей России позволяет иначе взглянуть не только на Россию, но и на Европу XIX столетия. Давайте изучим эту Европу при посредстве географической карты. Все северные области (Скандинавия, Финляндия и Россия) заодно с Восточной Россией к югу от Кавказских гор исключаются из нее, будучи пустошами, и та же участь отведена землям Балканского полуострова, занятым Турцией. Напомню, что Кинглейк в «Эотене»[158] (1844), утверждал, что он попал на Восток, когда его переправили через реку Сава в Белград. Граница между Австрийской и Османской империями, установленная Белградским договором 1739 года, не менялась до 1878 года. Следовательно, настоящая Европа, обитель европейских народов, та Европа, которая, вместе с ее заморскими колониями, образовывала христианский мир, представляла собой совершенно четко определенное социально-географическое пространство; ее сухопутная граница шла от Петрограда к Казани, затем изгибалась по течению Волги и Дона к Черному морю и вдоль границы с Турцией достигала горловины Адриатики. Одной оконечностью этой Европы выступал мыс Сент-Винсент, другой – «мыс» Поволжья в излучине реки Волга у Казани. Берлин находится почти строго на полпути между мысом Сент-Винсент и Казанью. Победи Пруссия в недавней войне, она наверняка превратила бы континентальную Европу от мыса Сент-Винсент до Казани (с добавлением азиатского Хартленда) в морскую базу, с которой велись бы действия против Великобритании и Америки в следующей войне.

Теперь давайте разделим нашу Европу на Восточную и Западную по линии, проведенной от Адриатики до Северного моря таким образом, что на западе окажутся Венеция и Нидерланды, а также та часть Германии, которая была немецкой с начала европейской истории, но чтобы при этом Берлин и Вена находились на востоке, ведь Пруссия и Австрия суть местности, которые германцы когда-то завоевали и более или менее насильственно тевтонизировали. На карте, разделенной вот так, мысленно «пересмотрим» историю последних четырех поколений: мы поймем, что она обретает новую цельность.

* * *

Английская революция ограничила полномочия монарха, а французская революция утвердила права народа. Вследствие беспорядков во Франции и вторжения из-за рубежа организатор-Наполеон прорвался к власти. Он покорил Бельгию и Швейцарию, окружил себя преданными сторонниками-правителями в Испании, Италии и Голландии и заключил союз с подвластной Рейнской коалицией[159], иными словами, со «старой» Германией. Так Наполеон объединил всю Западную Европу, за исключением островной Великобритании. Затем он выступил против Восточной Европы, победил Австрию и Пруссию, но не стал их присоединять к своей державе, хоть и заставил впоследствии принять участие в походе на Россию. Часто доводится слышать о широких просторах для отступления русских за Москвой, но на самом деле Наполеон по дороге к Москве фактически захватил всю населенную Россию своего времени[160]. Его падение частично явилось результатом истощения французской живой силы, но главной причиной послужил тот факт, что владениям Наполеона в Западной Европе угрожало британское морское могущество: Великобритания продолжала снабжать себя за счет поставок из-за пределов Европы, а Западную Европу от аналогичных поставок отрезала. Для нее было вполне логично объединиться с державами Восточной Европы, но существовал единственный надежный способ сообщения с ними – через Балтийское море. Это объясняет две попытки нападения с моря на Копенгаген[161]. При этом, благодаря господству на море, британцы высадились в Голландии, Испании и Италии, тем самым угрожая наполеоновским войскам с тыла. Любопытно отметить, что важнейшая победа при Трафальгаре и ключевые события в Москве произошли фактически в двух оконечностях настоящей Европы. Наполеоновские войны представляли собой дуэль Западной и Восточной Европы: по богатству и численности населения наблюдалось приблизительное равенство, а вот превосходство Запада, обусловленное развитием цивилизации в Западной Европе, удалось нейтрализовать при помощи британского морского могущества.

После Ватерлоо Восточную Европу объединил Священный союз трех держав – России, Австрии и Пруссии. Каждая из трех держав слегка сместилась к западу, словно ее тянуло магнитом в этом направлении. Россия приобрела большую часть Польши и тем самым распространила свой политический полуостров на физический полуостров Европы. Австрия заняла побережье Далмации, а также Венецию и Милан в материковой северной Италии. Пруссия присвоила обособленную территорию в старой западной Германии и разделила ее на две провинции – Рейнскую область и Вестфалию. Эта аннексия Германии оказалась гораздо более значимой, нежели присоединение Польши к России или Италии к Австрии. Рейнская область – древняя и цивилизованная местность, настолько западная, что она приняла наполеоновский Гражданский кодекс (и до сих пор ему следует). С того момента, как пруссаки таким образом вторглись в Западную Европу, стало неизбежным противостояние между либеральной Рейнской областью и консервативным Бранденбургом. Но это противостояние довольно долго откладывалось вследствие истощения Европы.

Британское военно-морское могущество продолжало оберегать Западную Европу посредством баз в Гельголанде, Портсмуте, Плимуте, Гибралтаре и на Мальте. Из-за перемен, произошедших в 1830–1832 годах[162], абсолютистская реакция на Западе ослабла, и к власти в Великобритании, Франции и Бельгии пришел средний класс. В период с 1848-го по 1850 год демократическое движение распространилось к востоку от Рейна, и Центральную Европу охватили идеи свободы и национальной государственности, но с нашей точки зрения всего два события (всего два!) имели решающее значение. В 1849 году русская армия вторглась в Венгрию и снова подчинила мадьяр Вене, тем самым позволив австрийцам усмирить итальянцев и чехов[163]. В 1850 году состоялась роковая конференция в Ольмюце[164]: Россия и Австрия отказались даровать королю Пруссии общегерманскую корону, которую ему предложили из Франкфурта[165]. Так было подтверждено единство Восточной Европы, а либеральное наступление из Рейнской области удалось заблокировать.

В 1860 году Бисмарк, который присутствовал во Франкфурте, был послом в Париже и Петрограде, очутился у кормила власти в Берлине и вознамерился принести Германии единство посредством не идеализма Франкфурта и Запада, а организации Берлина и Востока. В 1864-м и 1866 годах Берлин победил Западную Германию, захватил Ганновер и, как следствие, проторил путь в Рейнскую область юнкерскому милитаризму. Одновременно был ослаблен конкурент – Австрия, поскольку Берлин помог мадьярам учредить двойное правительство Австро-Венгрии и лишил Австрию Венеции. Ранее Франция вернула Западу Милан. Война 1866 года между Пруссией и Австрией была, впрочем, гражданской войной; это стало очевидным в 1872 году, когда Пруссия, доказав свою непобедимость в войне против Франции, заключила союз трех императоров[166] и на некоторое время восстановила Восточную Европу времен Священного союза. Правда, ныне оплотом силы в Восточной Европе являлась Пруссия, а не Россия, и Восточная Европа превратилась в рейнский «бастион» против Западной Европы.

Около пятнадцати лет после франко-прусской войны Бисмарк правил Восточной и Западной Европой. Западом он управлял, раздробив три романские державы – Францию, Италию и Испанию. Этого он сумел добиться, используя их отношения с Варварией, арабским «Западным островом». Франция захватила центральную часть Варварии, иначе Алжир, и, побуждая ее стремиться на восток, в Тунис, и на запад, в Марокко, Бисмарк обеспечил конфликт французских интересов с интересами Италии и Испании. В Восточной Европе наблюдалось примерно похожее соперничество между Россией и Австрией применительно к Балканскому полуострову, но здесь Бисмарк делал все, чтобы два его союзника не рассорились окончательно. Поэтому, после заключения Двойственного союза с Австрией в 1878 году, Бисмарк заключил тайный договор (договор перестраховки) с Россией. Он хотел установить прочный мир в Восточной Европе под прусским владычеством и мечтал разделить Европу Западную.

* * *

События, о которых выше мы кратко напомнили, отнюдь не являются событиями давно минувших лет, интересными лишь любителям древней истории. Они отражают фундаментальную оппозицию между Восточной и Западной Европой, оппозицию, которая приобретает мировое значение, когда понимаешь, что линия поперек Германии, историческая граница между Востоком и Западом, есть та самая линия, которую мы по иным основаниям согласились считать рубежом Хартленда, отделенного в стратегическом отношении от побережья.

Западная Европа состоит из двух формирующих элементов – романского и тевтонского. Что касается двух ее главных наций, британской и французской, то в настоящее время не может быть и речи о завоевании одной страны другой. Их разделяет Ла-Манш. В средние века, действительно, французские рыцари на протяжении трех столетий правили Англией, а англичане целое столетие пытались править Францией. Но эти отношения ушли в прошлое, когда королева Мария Тюдор потеряла Кале[167]. Великие войны между двумя странами в восемнадцатом столетии велись, главным образом, за то, чтобы помешать французской монархии подчинить Европейский континент. В остальном это были войны в русле колониального и коммерческого соперничества. А если мы говорим о тевтонском элементе вдоль Рейна, то, конечно, бессмысленно искать в прошлом сколько-нибудь глубокую враждебность к французам. Эльзасцы, немцы по языку, стали французами в душе; это непреложный исторический факт, очевидный и сегодня. Даже местность, которая ныне является Рейнской провинцией Пруссии, приняла, как мы видели, наполеоновский кодекс.

В Восточной Европе также налицо два формирующих элемента – тевтонский и славянский, но между ними, в отличие от романского с тевтонским в Западной Европе, никогда не возникало равновесия. Ключом к ситуации в Восточной Европе (данный факт, увы, не может быть полностью усвоен в настоящий момент) являются притязания Германии на господство над славянами. Вена и Берлин, лежащие сразу за рубежом Западной Европы, занимают территории, принадлежавшие славянам в раннем Средневековье; это, если угодно, первые шаги немцев за пределы родины – к завоеваниям на востоке. Во времена Карла Великого славян от немцев отделяли реки Заале и Эльба, и по сей день на небольшом расстоянии к югу от Берлина находится Котбусский пояс[168], где крестьяне до сих пор говорят на вендском – славянском языке региона вековой давности. Вне этого небольшого вендского «анклава» славянское крестьянство переняло язык немецких баронов, которые правили ими из своих крупных имений. На юге Германии, где крестьянство исконно немецкое, земли распределены между мелкими собственниками.

Нет ни малейших сомнений в том, что австрийцы и пруссаки знатного происхождения производят различное впечатление на чужестранцев; это различие, несомненно, связано с тем фактом, что австрийцы шли на восток с юга германской родины, а пруссаки двигались с сурового севера. Но и в Пруссии, и в Австрии крупные землевладельцы до войны вели себя как автократы, хотя мы обычно считаем, что юнкеры – это только в Пруссии. Крестьянство обеих стран еще сравнительно недавно находилось в сугубо зависимом состоянии.

Территория, присвоенная Пруссией в северо-восточном и юго-восточном направлениях, имеет важное историческое значение для всех, кто умеет читать историю по карте; именно история по карте, кстати, являет собой одну из тех великих реальностей, которые мы должны учитывать при нашей реконструкции. Карта, отражающая распределение языков, говорит в этом случае даже больше, чем карта политическая, ибо на ней мы видим три языка германского происхождения, а не два. Первый относится к землям северо-востока вдоль Балтийского берега; это следствие завоеваний и принудительной тевтонизации региона в позднем Средневековье. Посредством прибрежных водных путей ганзейские купцы из Любека и тевтонские рыцари, забывшие о крестовых походах, покоряли все соседние области – вплоть до местоположения нынешнего Петрограда[169]. В последующие столетия одна половина этой полосы «Deutschthum»[170] вошла в состав германской монархии, а другая превратилась в прибалтийские провинции Российской империи. При этом указанные провинции сохранили до наших дней немецкие торговые сообщества в Риге, немецкий университет в Дерпте и немецких баронов в статусе помещиков. В соответствии с Брест-Литовским договором тевтонский элемент вновь сделался господствующим в землях Курляндии и Ливонии.

Вторым путем на восток была река Одер до ее истока в Моравских вратах, низменной долине, что ведет из Польши к Вене между горами Богемии с одной стороны и Карпатскими горами, с другой. Немецкие поселения вдоль верхнего Одера со временем стали Силезией, большую часть которой Пруссия отняла у Австрии при Фридрихе Великом. Значимость этих северо-восточных и юго-восточных областей германоязычной территории еще больше подчеркивается наличием польскоговорящей прусской провинции Позен[171], которая как бы вклинивается в прусские земли.

Третий путь на восток вел немцев по Дунаю или через южные перевалы к Восточным Альпам. Так возникло эрцгерцогство Австрийское со столицей в Вене и герцогство Каринтийское – немецкоязычное – в австрийских Альпах. Между силезскими и австрийскими немцами выдается к западу провинция Богемия, в основном говорящая на славянских языках. Давайте не будем забывать, что Позен и Богемия сохранили родные языки и что три области немецкого языка свидетельствуют о трех вторжениях германцев в эти земли.

Если отвлечься от крайних пределов, достигнутых в ходе этих трех основных вторжений, на карте имеется множество разбросанных немецких «очагов», крестьянских и шахтерских колоний, причем некоторые из них появились совсем недавно. В частности, это относится к Венгрии, хотя в политических целях немцы там уже фактически отождествили себя с мадьярской тиранией. Саксы в Трансильвании наряду с мадьярами этой области пользуются привилегированным положением среди подвластного населения, состоящего из румынских крестьян. В России цепочка немецких поселений тянется на восток по северу Украины, почти до Киева[172]. Только в среднем течении Волги, приблизительно около города Саратов, мы обнаруживаем последнее звено этой цепочки немецких колоний.

Впрочем, не следует думать, будто немецкое влияние на славян ограничивалось этими вторжениями немецкого языка, хотя они, безусловно, не могли не сказаться (ведь немецкая Kultur утверждается везде, куда проникает немецкий язык). Славянское королевство Богемия полностью вошло в систему Германской империи; король Богемии принадлежал к курфюрстам, избиравшим императора, в соответствии с имперской конституцией, отмененной лишь в 1806 году, после битвы при Аустерлице[173]. Поляки, чехи, южные славяне Хорватии и мадьяры являются римскими католиками, то есть приверженцами латинской, западной ветви христианства, и это, разумеется, тоже признак влияния Германии, потеснившей греческую церковь, или православие. После осады Вены в 1683 году австрийские немцы шаг за шагом в восемнадцатом веке развивали наступление, прогоняя турок из Венгрии, а Белградский договор 1739 года установил границу, которая на протяжении более ста лет отделяла ислам от христианского мира. Не подлежит сомнению, что таким образом австрийцы оказали немалую услугу Европе, но побочный эффект, с точки зрения хорватов, мадьяр, словаков и румын Трансильвании, заключался лишь в том, чтобы заменить немецкое владычество турецким. Когда в начале восемнадцатого столетия Петр Великий перенес столицу из Москвы в Петроград, он перебрался из славянской среды в немецкую, что доказывает сам факт немецкого наименования города – Санкт-Петербург. В итоге на всем протяжении восемнадцатого и девятнадцатого столетий немецкое влияние постоянно ощущалось в российской политике. Местная бюрократия, на которую опиралось самодержавие, набиралась преимущественно среди отпрысков немецких баронских семей в прибалтийских губерниях.

Итак, Восточная Европа, в отличие от Западной, не состояла из группы народов, независимых друг от друга и не имевших (пока Пруссия не захватила Эльзас) сколько-нибудь серьезных территориальных претензий друг к другу; в Восточной Европе существовало тройственное господство Германии над преимущественно славянским населением, хотя степень влияния Германии, без сомнения, различалась в разных районах. Именно здесь кроется значение крутого политического разворота, этого кунштюка 1895 года, когда был заключен нелепый франко-русский союз между демократией и деспотизмом. Когда Россия вступила в союз с Францией против немцев, на кону стояло гораздо больше, чем просто перетасовка карт на игровом столе Европы. С точки зрения Берлина, в Восточной Европе случился фундаментальный сдвиг. До этого знаменательного события между российским и австрийским правительствами регулярно возникали конфликты из-за соперничества на Балканах, но указанные конфликты больше напоминали семейные ссоры, как и короткая война между Пруссией и Австрией в 1866 году. Когда Россия в 1853 году вышла к Дунаю, угрожая Турции, а Австрия собрала в ответ войска у Карпат, Священный союз, действовавший с 1815 года, фактически распался – и объединился вновь, лишь когда Бисмарк сумел организовать союз трех императоров в 1872 году. Но вышло так, что за этот промежуток времени Россия не смогла снова обрушиться на турок вследствие потерь, понесенных в Крымской войне, и потому между нею и Австрией не встало непримиримых разногласий. Впрочем, союз трех императоров просуществовал недолго, поскольку Австрия обозначила свои балканские амбиции, оккупировав в 1873 году славянские провинции Босния и Герцеговина. После нескольких малоприятных лет, на протяжении которых Германия уверенно укреплялась, Россия осознала, что выбор перед нею невелик – либо союз с французскими республиканцами, либо подчинение Германии, аналогично положению Австрии.

* * *

Пожалуй, об истории Западной и Восточной Европы в викторианскую эпоху сказано достаточно. Однако имеется современная история мира за пределами Европы, и нам необходимо принимать ее в расчет. Морская война, кульминацией которой стала битва при Трафальгаре, обернулась тем, что поток мировой истории разделился на два отдельных течения почти на целое столетие. Великобритания охватила Европу своим морским могуществом, но, за исключением тех случаев, когда ей приходилось вмешиваться в ситуацию в Восточном Средиземноморье из-за контактов с «Индиями», почти не принимала участия в текущей политике Европейского полуострова. При этом британское морское могущество также распространялось на великий Мировой мыс, оконечностью которого является мыс Доброй Надежды; действуя с побережья Индии, Великобритания вступила в соперничество с русско-казацкой силой, а затем постепенно начала оспаривать власть над Хартлендом. На крайнем Севере[174] русские до Крымской войны спустились по великой реке Амур к побережью Тихого океана. Обычно открытие Японии приписывают американскому флотоводцу, коммодору Перри (1853), но присутствие русских на острове Сахалин и даже на юге, в Хакодате, подготовило, несомненно, почву для этого события. Что касается Великобритании, непосредственная угроза со стороны России ощущалась, конечно, за северо-западной границей Индии.

В девятнадцатом столетии Великобритания была полновластной хозяйкой океана, поскольку Соединенные Штаты Америки еще не обрели силу, а Европа полностью погрузилась во внутренние войны. Судоходство и рынки сделались целями «нации лавочников» в рамках политики, которую пропагандировала манчестерская школа политической мысли[175]. Основные новые рынки обнаруживались среди многочисленного населения «Индий», поскольку Африка только ждала своих исследователей и по большей части пребывала в варварстве, а Америку пока толком не заселили. Поэтому, имея возможность аннексировать едва ли не все побережье за пределами Европы, не считая атлантического побережья Соединенных Штатов Америки, англичане ограничились портами захода для грузоперевозок по океану и теми колониальными усилиями в свободных от чужого присутствия районах, которые ей навязывала собственная первооткрывательская активность (правительство тщетно пыталось последнюю обуздать). Впрочем, в Индии требовалось решительно наступать – как вел себя когда-то Древний Рим, присоединяя провинцию за провинцией, чтобы отогнать возможных захватчиков и лишить их баз.

Карта мгновенно раскрывает основные стратегические черты соперничества между Россией и Великобританией в девятнадцатом столетии. Россия, подчинившая себе почти весь Хартленд, стучалась в сухопутные ворота «Индий». Великобритания, с другой стороны, рвалась в морские ворота Китая и продвигалась в глубь материка от морских ворот Индии, чтобы отразить угрозу с северо-запада. Русское владычество в Хартленде основывалось на живой силе в Восточной Европе, а к воротам Индии его приблизила подвижность казачьей конницы. Британское могущество на морском побережье «Индий» опиралось на живую силу далеких островов Западной Европы, которую перебрасывали на Восток мобильные британские корабли. Очевидно, что в маршрутах с запада на восток имелось две уязвимых позиции – это точки, которые мы сегодня называем «Мысом» и «Каналом». Мыс Доброй Надежды на протяжении всего столетия избегал любых сухопутных угроз, поскольку Южная Африка была практически островом. Канал открыли в 1869 году, но его строительство было в некоторой степени предрешено. Француз Наполеон придал Египту и, следовательно, Палестине их современное значение, а француз Дюплекс[176] в восемнадцатом веке доказал, что в Индии возможно создать империю, двигаясь от побережья, на руинах империи Великих Моголов, которую создавали и утверждали из Дели. Обе идеи, наполеоновская и идея Дюплекса, выражали, по сути, стремление к морскому могуществу и возникли, что отчасти естественно, во Франции, на Европейском полуострове. Экспедицией в Египет Наполеон привел британский флот к битве на Ниле (в Средиземноморье), а также впервые заставил британскую армию покинуть Индию и высадиться в Египте. Поэтому, с нарастанием русского могущества в Хартленде, взоры англичан и французов по необходимости устремились к Суэцу; Великобритания руководствовалась очевидными практическими соображениями, тогда как Франция частично тосковала по великим наполеоновским победам, а частично исходила из того, что свобода Средиземноморья принципиально важна для ее положения на Западном полуострове.

Впрочем, русская сухопутная власть не достигала в глазах людей того времени той степени, чтобы говорить всерьез об угрозе Аравии. Естественным европейским выходом из Хартленда был морской путь через константинопольские проливы. Мы уже видели, как Рим отодвигал свою границу через Черное море и превращал Константинополь в локальную базу своего средиземноморского морского могущества, воюя со степняками-скифами. Россия при царе Николае стремилась использовать эту тактику «от обратного»: владея Черным морем с выходом на юг, она желала распространить свою сухопутную силу на Дарданеллы. В результате, чего следовало ожидать, Западная Европа объединилась против России. Когда русские интриги вовлекли Великобританию в первую афганскую войну (1839), англичане осознали, что нельзя допустить появления русского лагеря на Босфоре, даже ради спасения султана от нападения со стороны Сирии Мехмета Али, мятежного хедива Египта[177]. Поэтому Великобритания и Франция сами разобрались с Мехметом, напав на него в Сирии в 1840 году.

В 1854 году Великобритания и Франция вновь совместно выступили против России. Франция взяла на себя покровительство христианам на Ближнем Востоке, но ее местный авторитет подрывали русские притязания на святые места Иерусалима[178]. Как следствие, Франции и Великобритании пришлось поддержать турок, когда русская армия напала на тех на Дунае. Лорд Солсбери[179] незадолго до своей смерти заявил, что, поддерживая Турцию, мы поставили не на ту лошадь. Насколько он прав применительно к середине прошлого столетия? Время – суть международной политики, но имеется оппортунизм, который проявляется в политическом такте. Что касается не столь фундаментальных явлений, разве не признано повсеместно, что в обычном социальном взаимодействии нередко произносят правильные слова в неправильное время? В 1854 году именно русская, а не германская сила была центром организации в Восточной Европе, и Россия двигалась через Хартленд в сторону «Индий», норовя при этом через константинопольские проливы выйти на запад – а Пруссия поддерживала Россию.

В 1876 году Турция снова попала в беду, и снова ее поддержала Великобритания, на сей раз без Франции. В результате удалось предотвратить усиление России и падение Константинополя, но ценой того, что немцам позволили сделать первый шаг к балканскому коридору – Австрия получила в управление славянские, принадлежавшие ранее османам провинции Босния и Герцеговина. В этом случае британский флот, с согласия турок, прошел через Дарданеллы в пределах видимости минаретов Константинополя. Значительный сдвиг в направленности российской политики еще не случился; ни Россия, ни Великобритания не предвидели экономических методов наращивания живой силы, к которым собирался прибегнуть Берлин.

Когда мы оглядываемся на ход событий на протяжении ста лет после французской революции и трактуем Восточную Европу как основу того, что стало позднее важным фактором мировой политики, разве нам не кажется, пусть викторианской эпохе было привычно считать европейскую политику обособленной от неевропейской, что на самом деле никакого разделения не было и в помине? Восточная Европа повелевала Хартлендом, ей противостояло морское могущество Великобритании, на расстоянии более чем в три четверти границы Хартленда, на территории от Китая и Индии до Константинополя. Франция и Великобритания, как правило, действовали сообща, оберегая Константинополь. Когда в 1840 году в Европе возникла опасность войны из-за ссоры между хедивом и султаном, все взгляды инстинктивно устремились на Рейн, где укрепляла свои форпосты Пруссия. Именно тогда сочинили знаменитую немецкую песню «Wacht am Rhein»[180]! Но война, грозившая Франции, могла вспыхнуть не из-за Эльзаса и Лотарингии, а из-за России; иными словами, конфликт разгорелся между Восточной и Западной Европой.

В 1870 году Великобритания не поддержала Францию в противостоянии с Пруссией. Учитывая дальнейшие события, разве не оправданно задаться вопросом, а поставили ли мы в этом случае на ту лошадь? Но островитян по-прежнему слепила победа, одержанная при Трафальгаре. Они узнали, что значит наслаждаться морским могуществом, пользоваться полной свободой в океане, однако забыли о том, что морское могущество в значительной степени зависит от продуктивности баз и что Восточная Европа с Хартлендом вполне в состоянии создать мощную морскую базу. Более того, при Бисмарке, когда центр тяжести Восточной Европы начал смещаться из Петрограда в Берлин, современники, что в целом вряд ли удивительно, не сумели оценить «домашний» характер ссор между тремя автократиями и увидеть подлинный раскол, воплотившийся в войне Пруссии с Францией.

Искрой нынешней Великой войны в Европе стало восстание славян против немцев. Первым звеном в цепочке событий, которые привели к войне, была австрийская оккупация славянских провинций Босния и Герцеговина в 1878 году, а также союз России с Францией в 1895 году. Антанта 1904 года[181] между Великобританией и Францией не имела такого значения; две страны в девятнадцатом столетии чаще сотрудничали, чем враждовали, но Франция быстрее осознала, что Берлин заместил Петроград в качестве главной угрозы из Восточной Европы, а политика двух стран, кроме того, несколько лет определялась различными по характеру соображениями. Западная Европа, равно островная и полуостровная, по умолчанию сопротивлялась любой державе, которая пыталась организовать ресурсы Восточной Европы и Хартленда. С этой точки зрения британская и французская политика на протяжении столетия приобретает логичность и выглядит вполне последовательной. Мы были против наполовину германского русского самодержавия, потому что Россия являлась доминирующей, грозной силой в Восточной Европе и в Хартленде почти полвека. Мы были против германского кайзера, потому что Германия перехватила инициативу в Восточной Европе у русского самодержавия и явно намеревалась разгромить мятежных славян ради собственного господства в Восточной Европе и Хартленде. Немецкая Kultur и все, что за нею стоит применительно к организованности, превратили бы господство Германии в казнь скорпионами, если сравнивать эту кару с наказанием русскими кнутами.

* * *

До сих пор мы рассматривали соперничество империй с точки зрения стратегических возможностей и пришли к выводу, что Мировой остров и Хартленд являются исходными географическими реалиями в отношении морской и сухопутной силы, а также определили, что Восточная Европа, по существу, есть часть Хартленда. Теперь нам предстоит рассмотреть экономическую реалию живой силы. Мы видели, что наличие базы, не только безопасной, но и производительной, жизненно необходимо для морского могущества; производительная база должна обеспечивать как обслуживание кораблей, так и всю сухопутную деятельность, связанную с судоходством. Сегодня в Великобритании это понимают куда лучше, чем когда-либо ранее. Что касается сухопутного могущества, мы убедились, что всадники на лошадях и верблюдах не смогли в прошлом создать сколько-нибудь прочные империи из-за недостатка живой силы и что Россия – это первый насельник Хартленда, обладающий по-настоящему многочисленной и грозной живой силой.

Но живая сила вовсе не сводится исключительно к подсчету поголовья, хотя, при прочих равных условиях, численность и вправду обретает решающее значение. Также эта сила определяется не только количеством дееспособных людей, хотя здоровье и навыки, безусловно, чрезвычайно важны. Живая сила, или сила людей, в наши дни, помимо всего остального, очень сильно зависит от организации или, иными словами, от текущей политики, то есть от социального организма. Немецкая Kultur, философия практического действия, таила в себе опасность для внешнего мира потому, что она признавала все реалии, географические и экономические, и мыслила в таких терминах.

«Политическая» экономика Великобритании и «национальная» экономика Германии возникли из одного источника – труда Адама Смита[182]. Обе опираются на разделение труда и конкуренцию, которая устанавливает достойные цены для обмена товаров. Следовательно, обе экономики могут претендовать на полную согласованность с той главной чертой мышления девятнадцатого столетия, каковую выделил и описал Дарвин[183]. Но эти экономики различаются в понимании единицы конкуренции. В политической экономике такой единицей выступает человек или фирма; в национальной экономике упор делается на состязание государств. От этого факта отталкивался Лист, творец немецкой национальной экономики[184], добивавшийся того, чтобы в прусский Zollverein, или таможенный союз, вошла большая часть Германии. Британские политики и экономисты хвалили Zollverein, считали его континентальным вариантом островной системы свободной торговли. На самом же деле национальная экономика, направляя конкуренцию в большей или меньшей степени вовне, призвана заместить конкуренцию простых людей конкуренцией крупных национальных образований. Если коротко, национальные экономисты мыслили динамично, а политические экономисты мыслили преимущественно статично.

Этот контраст мышления между Kultur и демократией вначале не имел весомого практического значения. В пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века немцы сосредоточились на своих войнах. Британский производитель не знал себе равных, и, как однажды высказался Бисмарк, свободная торговля считалась политикой сильных. Лишь в 1878 году, в день, когда начал действовать первый научно обоснованный тариф, экономический меч Германии извлекли из ножен. Эта дата знаменует собой важнейшее нововведение в транспортном искусстве, однако ему почему-то не уделяют пристального внимания. Между тем именно тогда построенные британцами железные дороги в Америке и британские стальные корабли в Атлантике начали перевозить навалочные грузы.

Что означает это новшество в перевозке грузов – пшеницы, угля, железной руды, нефти – станет ясно, если задуматься вот о чем: сегодня в западной Канаде сообщество из миллиона человек выращивает зерно для двадцати миллионов человек, причем девятнадцать миллионов живут в отдалении – в восточной части Канады, на востоке Соединенных Штатов Америки и в Европе. До 1878 года относительно малые партии таких товаров, как хлопок, древесина и уголь, перевозили по океану парусные суда, но совокупный объем перевозок был ничтожен, если мерить сегодняшними мерками. Германия же поняла, что в новых условиях можно наращивать живую силу где угодно за счет импортируемых пищи и сырья, в том числе в самой Германии, преследуя стратегические цели.

Прежде немцы, как и англичане, свободно эмигрировали, но среди немецкого, равно как и среди британского, населения в новых странах постоянно увеличивался спрос на британские мануфактуры. Поэтому численность британцев росла как дома, так и в колониях, и в Соединенных Штатах Америки. Кобден и Брайт[185] это предвидели; они ратовали за дешевую еду и дешевое сырье, чтобы производить дешевый экспорт. Зато остальной мир воспринимал нашу свободную торговлю как насаждение империи, как кабалу, а не свободы; люди видели обратную сторону медали, считали, что их обрекают на тяжкий подручный труд на благо Великобритании. К сожалению, британские островитяне совершили ошибку, приписав свое процветание главным образом свободному импорту, тогда как процветание объяснялось в первую очередь текущей политикой и тем фактом, что достаточно долго у этой политики не было конкурентов. Благодаря своей «силе» в 1846 году, мы смогли приступить к свободной торговле, получить немедленные преимущества – и не столкнуться с немедленным ущербом.

С 1878 года Германия начала наращивать свою живую силу, деятельно создавая рабочие места. Один из способов заключался во внедрении научно обоснованных пошлин: сквозь это «сито» тщательно «просеивали» импорт, проверяя, чтобы в товаре содержался минимум издержек, в особенности квалифицированного труда. А все остальные способы были призваны установить новую текущую политику, которая, как предполагалось, повысит производительность страны. Железные дороги скупались государством, выдавались налоговые льготы, банки очутились во власти правительства через систему взаимосвязанного владения акциями, для промышленности ввели щедрые кредиты, картели и прочие формы объединения снижали себестоимость производства и сбыта. В результате приблизительно с 1900 года немецкая эмиграция, которая неуклонно падала, прекратилась полностью, за исключением тех случаев, когда численность уезжающих тут же восполнялась иммигрантами.

Экономическое наступление велось по всем фронтам и предусматривало вылазки за границу. Судоходные линии получали субсидии, банки превращались в торговые посты в иноземных городах. Возникали международные объединения под контролем Германии, в основном при посредстве франкфуртских евреев. Наконец в 1905 году Германия предложила такие коммерческие договоры семи соседним странам, что одобрение этих договоров было равносильно экономическому подчинению. Один договор навязали России, ослабленной войной и революцией. Говорят, на подготовку договоров у немцев ушло десять лет – прекрасный пример «вызревания» Kiltur!

Быстрое развитие Германии стало триумфом стратегического мышления, триумфом организованности, или, иными словами, торжеством практического подхода. Основные научные идеи в большинстве своем импортировались, а хваленое немецкое техническое образование представляло собой всего-навсего форму организации. Система в целом опиралась на четкое осознание реалий текущей политики, направленной на увеличение организованной живой силы.

Следует помнить, правда, что текущая политика не ведает жалости, ибо первый политический интерес человека как животного – это утоление голода. За десять лет до войны население Германии росло со скоростью миллион душ в год (учитывая естественную убыль населения по старости и болезням). Отсюда вытекало, что продуктивную текущую политику надлежит не просто поддерживать, но упорно ускорять. За сорок лет алчность Германии в отношении рынков сделалась одной из очевиднейших и пугающих мировых реалий. Тот факт, что торговый договор с Россией предполагалось возобновить в 1916 году, имеет, вероятно, некоторое отношение к развязыванию войны; Германии во что бы то ни стало требовались подданные-славяне, чтобы выращивать для немцев еду и покупать их товары.

Люди в Берлине, потянувшие за рычаг в 1914 году и обрушившие на земной шар поистине трагическое наводнение – германская живая сила сметала, казалось, любые препятствия, – несут ответственность, что было всесторонне проанализировано и доказано, насколько нам известно, благодаря представителям того поколения, которому выпало справляться с этой бедой. Но на суде истории эти люди должны разделить вину с теми, кто ранее продумывал текущие задачи. Увы, британские государственные деятели и британский народ вряд ли можно признать безупречными и невиновными.

Согласно теории свободной торговли, различные уголки земного шара должны развиваться на основе естественных возможностей, а разные сообщества должны специализироваться в производстве и оказывать услуги друг другу, обмениваясь продукцией. Никто не сомневался в том, что свободная торговля будет тем самым способствовать укреплению мира и братства. Быть может, эта вера была справедлива во времена Адама Смита и одно или два последующих поколения. Но в современных условиях текущая политика, то есть накопление финансового и промышленного могущества, способна пренебрегать естественными возможностями. Пример ткацкой промышленности Ланкашира тут вполне показателен. Малейшее колебание цен на дешевых экспортных линиях обрушит или поднимет рынок, а сегодня текущая политика диктует снижение цен. На протяжении столетия Ланкашир опережал в производстве всех конкурентов, хотя источники сырья и основные рынки сбыта готовой продукции находились в отдаленных частях света. Уголь и влажный климат – вот его единственные естественные преимущества, которые обнаруживаются и в других местах. А ныне промышленность Ланкашира существует по инерции.

Итог всякой специализации, как ни посмотри, заключается в замедлении развития. Когда после 1878 года начался кризис, британское сельское хозяйство ослабело, но британская промышленность продолжала развиваться. Однако в настоящее время кризис затронул даже британскую промышленность; ткацкая и судостроительная отрасли все еще демонстрируют рост, а химическая и электрическая отрасли, увы, сильно отстают. Дело не только в том, что немецкая торговая политика лишила нас ключевых отраслей промышленности; в конце концов, в мире, где правит специализация, за пределами Великобритании подобные контрасты должны были проявиться. Мы активно развивали отрасли производства и постепенно сосредотачивали свои усилия. Поэтому мы, как и Германия, сделались «голодными до рынков», и только весь белый свет в качестве рынка был достаточно велик для сбыта специализированных товаров.

У Великобритании не было пошлин, с которыми можно выходить на переговоры, и в этом отношении она очутилась, образно выражаясь, голой перед всем миром. Поэтому, ощутив угрозу на каком-то жизненно важном рынке, она могла в ответ лишь грозить своим морским могуществом. Кобден на склоне лет, вероятно, предвидел такое развитие событий, недаром он рассуждал о необходимости сильного флота, однако рядовые представители манчестерской школы настолько уверили себя в том, будто свободная торговля способствует миру, что почти не задумывались об особых промышленных потребностях морской силы (по их мнению, любая сделка хороша, если она прибыльна). Да, Великобритания защищала южноамериканские рынки, когда ее флот навязал немцам доктрину Монро в ходе Манильского инцидента, и оберегала индийский рынок, когда тот же флот пугал Германию в годы войны в Южной Африке, а еще флот не позволил закрыть китайский рынок, поддержав японцев в русско-японской войне. Сознавал ли Ланкашир, что Индия насильно принуждена к свободному импорту хлопка? Несомненно, Индия получила значительную прибыль от британского владычества, и никто не намерен настаивать на признании Ланкаширом своей вины, но факт остается фактом: неоднократно, внутри империи и за ее пределами, свободная торговля миролюбивого Ланкашира обеспечивалась грубой силой. Германия приняла к сведению этот опыт и создала собственный флот; этот флот, вполне дееспособный к окончанию войны, нейтрализовал британцев и не позволил нам полноценно поддержать сухопутную армию во Франции.

При демократии текущую политику изменить крайне затруднительно. Единственная надежда будущего состоит в том, что по следам нынешней войны даже демократии научатся мыслить более широко и в длительной перспективе.

В сообществе, экономическое развитие которого устремлено к одной цели, большинство жителей принадлежит к тем, кто проигрывает от специализации, но именно большинство выбирает правителей. Как следствие, корыстные интересы проявляются все отчетливее: речь об интересах работников к получению вознаграждения и приобретению товаров, а также об интересах капитала, озабоченного получением прибыли; в среднем между трудом и капиталом тут нет противоречий, поскольку и работники, и капиталисты мыслят близоруко, предпочитая не заглядывать далеко вперед.

Впрочем, при автократии изменить текущую политику ничуть не проще, пускай затруднения тут возникают в ином отношении. При демократии большинство не в состоянии поменять экономический порядок, а автократия зачастую попросту не решается на такую перемену. Германия при кайзере грезила мировой империей и ради достижения этой цели прибегала к соответствующим экономическим способам наращивания живой силы; сегодня она не осмеливается изменить свою чрезмерно успешную политику, даже когда та втягивает страну в войну, поскольку альтернативой выступает революция. Подобно Франкенштейну[186], Германия создала неуправляемого монстра.

По моему убеждению, свободная торговля типа laissez-faire и хищническая защита своих интересов суть образцы имперской политики, неумолимо ведущие к войне. Англичане и немцы заняли места в скором поезде, который идет по одному и тому же маршруту, но в противоположных направлениях. Полагаю, приблизительно после 1908 года столкновение было неминуемо; бывает так, что тормоза не успевают сработать. Различие в степени ответственности британцев и немцев, возможно, стоит сформулировать следующим образом: британский машинист выехал первым и вел поезд самонадеянно, игнорируя сигналы семафора, а немецкий машинист преднамеренно бронировал свой поезд, чтобы выдержать удар, повел локомотив по встречному пути и, в последний момент перед ударом, увеличил скорость.

В наши дни текущая политика сделалась неоспоримой экономической реалией; немцы использовали ее преступным образом, англичане слепо ей доверились. А вот большевики, должно быть, вовсе забыли о ее существовании.

Глава 6

Свобода народов

Мы победили в войне, хотя едва не потерпели поражение; победи Германия, хотя бы на суше, пришлось бы иметь дело с империей в Хартленде; Хартленд как постоянная географическая угроза мировой свободе; как Германия совершила ошибку, наступая на Западном фронте; Гамбург и политика живой силы; мы должны разделять Восточную Европу и Хартленд; разделение на три, а не на две государственных системы; народы «срединного пояса»; полезность Лиги Наций в их случае; не должно быть доминирующих партнеров; нужно считаться с текущей политикой; требуется разумное равенство сил среди значительного числа членов Лиги; стратегические позиции всемирного значения; текущая политика в будущем и неравномерное развитие народов; идеал – независимая нация со сбалансированным экономическим развитием; трагедии текущей политики; политика подлинно свободных народов направлена на достижение мира.

Союзники выиграли войну. Но как мы победили? Подводя итоги, мы находим множество предостережений. Нас спасла, прежде всего, боеспособность британского флота и решение правительства вывести этот флот в море; тем самым мы обезопасили свои коммуникации с Францией. Эта боеготовность и решительность родились из присущего британцам взгляда на мир, когда выделяется нечто существенное, а все прочее попросту игнорируется; если угодно, таков путь способного любителя. Во-вторых, нас спасла чудесная победа французского гения на Марне, подготовленная многолетними глубокими размышлениями великой французской Ecole Militaire[187]; вообще же французская армия оказалась храброй, но не такой победоносной, какой могла бы быть. В-третьих, нас спасло самопожертвование – иначе не скажешь – старой британской профессиональной армии при Псире[188] (это название впредь будет стоять рядом с Фермопилами). Коротко говоря, нас спасли исключительный гений и беспримерный героизм, хотя мы отказывались предвидеть будущее и готовиться к нему (красноречивое свидетельство как силы, так и слабости демократии).

На два года боевые действия поутихли и превратились в окопную войну на суше и в противостояние субмаринам на море; началась война на истощение, в которой время играло на стороне Великобритании, но против России. В 1917 году Россия взбунтовалась, а затем распалась. Германия победила на Востоке, но отложила полное подчинение славян, чтобы сначала разгромить врагов на Западе. Западной Европе пришлось воззвать о помощи к Америке, поскольку в одиночку эта Европа не могла переломить восточную ситуацию. Снова понадобилось некоторое время, потому что Америка, третья из великих демократий, вступивших в войну, была готова к ней еще меньше, чем две другие. Это время обеспечили героизм британских моряков, жертвы, принесенные британским коммерческим флотом и стойкость французских и британских солдат, сумевших отразить вражеское наступление во Франции. Если коротко, мы снова противопоставили силу духа и правильный взгляд на мир немецкой организованности – и едва выстояли; нам посчастливилось победить. В критический миг Великобритания наконец признала принцип единого стратегического командования, вновь согласившись с идеями Ecole Militaire.

Но вся эта история сухопутных и морских сражений, столь героическая и одновременно столь унизительная, не имеет непосредственного отношения к текущим международным делам. Не было никакой сиюминутной ссоры между Восточной и Западной Европой; в прошлом остались те дни, когда Франция нападала на Германию, желая вернуть Эльзас и Лотарингию. Давайте не забывать о том, что война изначально представляла собой попытку Германии покорить славян, которые восстали против Берлина. Всем известно, что убийство австрийского (то есть немецкого) эрцгерцога в славянской Боснии было лишь предлогом, что австрийский (то есть немецкий) ультиматум славянской Сербии оказался фактическим принуждением к войне. При этом не устану повторять, что все эти события выросли из фундаментального антагонизма между немцами, которые стремились подчинить себе Восточную Европу, и славянами, которые отказывались им подчиняться. Выбери Германия оборону своей короткой сухопутной границы с Францией и выдвини она свои основные силы против России, вполне возможно, что военные действия прекратились бы быстро, но мы обрели бы немецкую Восточную Европу, повелевающую Хартлендом. Британский и американский островные народы осознали бы стратегическую опасность, только когда стало бы слишком поздно.

Если у нас нет намерения создать самим себе трудности в будущем, неприемлем любой исход войны, кроме того, который окончательно уладит глубинный конфликт между немцами и славянами в Восточной Европе. Необходимо найти баланс, при котором немцы и славяне примирятся, не жертвуя подлинной независимостью. Нельзя допускать, чтобы в Восточной Европе и в Хартленде впредь сохранялось такое положение дел, которое чревато столкновением амбиций в будущем, ибо, повторю, в недавней войне мы спаслись чудом.

Победоносный римский полководец, вступая в город под оглушительные радостные крики и принимая заслуженные поздравления, нарочно держал при себе раба, который шепотом напоминал ему, что он смертен, как и все прочие. Когда наши государственные деятели ведут переговоры с побежденным врагом, хорошо бы, чтобы некий незримый херувим время от времени нашептывал им следующее напоминание:

Кто правит Восточной Европой, тот владеет Хартлендом.

Кто правит Хартлендом, тот владеет Мировым островом.

Кто правит Мировым островом, тот владеет миром.

* * *

Виконт Грей[189] однажды попробовал свести все трагические события последнего времени к нарушению международного права, сославшись на поступок Австрии, которая разорвала Берлинский договор и присоединила в 1908 году Боснию и Герцеговину. Несомненно, это важная веха в европейской истории, однако исходная оккупация этих двух славянских провинций Турцией в 1878 году – все по тому же Берлинскому договору – видится, пожалуй, более веской причиной. Для славян происходящее означало, что Пруссия стоит позади Австрии (немец за немцем), притязающей на их земли, за которые они воевали с турками; напомню, что война 1876 года, которая завершилась Берлинским договором, началась с восстания славян Боснии и Герцеговины против Турции и стала общеевропейской благодаря славянам в соседних Сербии и Черногории, которые также выступили против турок. После 1878 года Россия несколько лет медлила в нерешительности, а Германия начала наращивать свою живую силу. Затем, в 1895 году, был заключен союз между самодержавной Россией и Французской республикой. Франция нуждалась в союзнике, поскольку эльзасская рана продолжала кровоточить; России союзник требовался, чтобы сделать внушение чрезмерно воинственной Германии. На карте Россия и Франция отнюдь не соседи, поэтому несовместимость демократии и автократии в этих обстоятельствах не стала препятствием для союза. Тем не менее, этот союз в некоторой степени был для России вынужденным.

В 1905 году, когда Россия ослабела вследствие поражения в русско-японской войне и вследствие ее первой революции, Германия обложила страну грабительскими пошлинами. В 1907 году Россия настолько отчаялась, что согласилась даже помириться с Великобританией, ее соперником на протяжении двух поколений и союзником ее недавнего врага (Японии). Опять-таки, у нас нет никаких доказательств подготовки к мировой войне, особенно если вспомнить влияние Германии на русский двор и русскую бюрократию.

Поэтому, когда в 1908 году Австрия предприняла те действия в отношении Боснии и Герцеговины, которые так не понравились виконту Грею, удар был нанесен там, где уже, образно выражаясь, имелись синяки. Крошечная Сербия протестовала, ее старшая сестра Россия поддержала сербов, ведь действия Австрии грозили положить предел мечтам о собственном великом сербском государстве (эти мечты пестовались в народе с сокрушительного поражения при Косово в четырнадцатом столетии[190]). Но берлинский кайзер облачился в «блистающую броню» в Вене и погрозил «железной десницей» царю в Петрограде. Минуло несколько тревожных лет, и в 1912 году началась Первая Балканская война, когда балканские славяне объединились и прогнали обученную немцами турецкую армию. В 1913 году славяне в Болгарии, вместо того чтобы передать на рассмотрение русскому царю спор о разделе территорий, отнятых у Турции, как следовало по договору о Балканском союзе, развязали войну против сербов, польстившись на посулы Германии. Вспыхнула Вторая Балканская война, в которой болгары потерпели поражение благодаря вмешательству румын, а Бухарестский договор существенно ограничил немецкие амбиции и внушил новую надежду славянским подданным Австрии.

Весьма примечательный доклад французского посла Жюля Камбона, отправленный из Берлина в Париж через три месяца после подписания Бухарестского договора, ясно дает понять, что Германия решила добиваться своих целей огнем и мечом при любой возможности (мирным путем этих целей достичь не удавалось). Накопившиеся доказательства свидетельствуют о том, что спустя неделю после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Германия решила воспользоваться этим предлогом, чтобы форсировать события. Австрия стремилась навязать Сербии за предполагаемое соучастие в убийстве такие карательные условия, которые не принял бы ни один свободный народ; а когда Сербия сделала по-настоящему серьезные уступки и даже Австрия задумалась, не умерить ли пыл, Германия поспешила окончательно рассориться с Россией, в которой видели оплот славянства. Покорись тогда Россия, как было в 1908 году, ей пришлось бы возобновлять тарифный договор с Германией (1916) с единственным выбором – соглашаться на экономическое рабство. Все сказанное известно, разумеется, однако о ходе событий следует напомнить, если мы готовы признать, что ключом к переустройству мира является Восток, хотя военная победа была одержана на Западе.

Как получилось так, что Германия совершила двойную ошибку – не просто вторглась во Францию, но вторглась туда через Бельгию? В Германии знали о слабости России и не опасались иллюзорной «восточной угрозы». Вероятно, направление наступления обусловило предположения, что британская и американская демократии крепко спят (первая – не исключено, а вторая – наверняка). Немецкому супермену суждено править миром, и немцы решили, что им открылся кратчайший путь к этой цели, вместо более длинного пути через Хартленд, власть над которым неизбежно им достанется, если только они сумеют лишить островитян «плацдарма» во Франции. Но была и другая, еще более веская причина, побудившая Германию к войне: такой выбор диктовала экономика. Немцы напали на славян ради рынков, сырья и плодородных земель; ведь ежегодно население Германии прирастало на миллион человек. Чтобы реализовать эту текущую политику живой силы, готовой завоевывать мир, но страдавшей от голода, Германия возродила Гамбург[191] и построила все то, что означало имя этого города применительно к зарубежным авантюрам и развитию домашней индустрии. Сам же Гамбург ориентировался вовсе не на восток. По сути, немецкая стратегия определялась политической необходимостью.

В результате Берлин совершил принципиальную ошибку; Германия сражалась на двух фронтах, не решив для себя, на каком фронте она намерена победить. Можно, конечно, наносить удары сразу по двум флангам противника, правому и левому, но, если у вас недостаточно войск для полного уничтожения врага, вы должны заранее прикинуть, какой удар будет обманным, а какой – реальной атакой. Берлин замешкался с выбором политических целей – Гамбург и заморское владычество или Багдад и Хартленд, – а потому не смог поставить перед собой внятную стратегическую цель.

* * *

Немецкая ошибка по воле судьбы принесла нам победу и подарила чрезвычайно полезную возможность сосредоточиться мыслями на окончательном урегулировании ситуации в Восточной Европе и Хартленде. Если не стремиться к полному улаживанию так называемого «Восточного вопроса» в самом широком значении этого выражения, мы просто отложим решение вопроса на будущее, а нашим потомкам придется заново мобилизовывать силы для осады Хартленда. Урегулирование должно перераспределить территории, поскольку в Восточной Европе, а также – в большей степени – в остальном Хартленде мы имеем дело с областями, экономическое развитие которых едва началось. Если не заглядывать в будущее, прирост населения постепенно разрушит все договоренности.

Без сомнения, кто-то заявит, что немецкое мышление изменится вследствие поражения Германии. Впрочем, тот, кто готов поверить, будто мир во всем мире способно принести изменение мышления любой нации, – человек, безусловно, наивный. Обратимся за примерами в прошлое, к Фруассару[192] или Шекспиру; у них мы обнаружим англичан, шотландцев, валлийцев и французов, вполне узнаваемых сегодня по основным характеристикам. Пруссаки – особый тип человеческого характера, со своими достоинствами и недостатками, и будет мудро действовать, исходя из предположения, что они и далее останутся верны своему типу. Сколь сокрушительное поражение мы бы в конце концов ни нанесли неприятелю, нам не следует чрезмерно радоваться победе; нельзя забывать о том, что северная Германии олицетворяет собой одну из трех или четырех наиболее жестоких пород в истории человечества.

Пусть в Германии состоялась революция, это не дает ни малейших оснований уповать на лучшее. Немецкие революции 1848 года оказались почти комическими в своей тщетности.

После Бисмарка в единой Германии был всего один канцлер, обладавший политической проницательностью (фон Бюлов), и в своей книге «Имперская Германия» он писал, что «немцы всегда достигали величайших свершений под крепким, надежным и твердым руководством». Следствием нынешнего беспорядка может быть только возникновение новой безжалостной организации, и жестокие организаторы ни за что не остановятся на достижении первоначальных целей.

Конечно, мне могут возразить, что, хотя прусское мышление ничуть не изменилось, а действительно стабильная прусская демократия развивается медленно, Германия, тем не менее, настолько обеднела после поражения, что она попросту не в состоянии угрожать кому-либо минимум полвека. Но не кроется ли за такими воззрениями ошибочное истолкование истинной природы богатства и бедности в современных условиях? Разве сегодня важна не производительная сила, а мертвое богатство? Разве не все мы – считая в том числе даже американцев – растратили свой мертвый капитал, разве не все мы, включая немцев, снова готовы начать гонку производительности, пускай практически с нуля? Франция потрясла весь мир, стремительно возродившись после катастрофы 1870 года, а ведь тогда промышленное производство было ничтожным, если сравнивать с сегодняшним. Трезвые расчеты приводят к выводу, что прирост производительности Великобритании, благодаря реорганизации и новым методам производства, обусловленным войной, должен намного превысить совокупный объем колоссальных военных долгов. Да, у нас есть Парижские соглашения; да, мы вправе лишать Германию всякого сырья, которое позволило бы ей конкурировать с нами. Однако, если прибегать к таким методам, о Лиге Наций рассуждать бессмысленно; мы обречены оставаться лигой союзников. Кроме того, откуда берется уверенность, будто мы непременно победим в экономической войне? Безусловно, у нас имеется преимущество перед Германией, но гандикап способен побудить противника удвоить или утроить усилия. Наполеон после Йены ограничил численность прусской армии 42 000 рекрутами, но стремление Пруссии избавиться от этого ограничения явилось залогом постепенного становления современной системы национальных призывных армий. Экономическая война с Германией, эксплуатирующей славян и опирающейся на Хартленд, в конечном счете лишний раз подчеркнет различие между континентом и островами, между сухопутной и морской силами, и никто из тех, кто мыслит о единстве Великого континента, связанного железными дорогами, не вправе безответственно пренебрегать подготовкой к неизбежной новой мировой войне и потенциальными итогами этой войны.

Мы, западные страны, понесли столь значительные потери в недавнем конфликте, что не можем позволить себе принимать на веру происходящее в Берлине; мы должны гарантировать собственную безопасность. Иными словами, мы должны наладить отношения между немцами и славянами, должны проследить за тем, чтобы Восточная Европа, подобно Западной, разделилась на автономные нации. Если мы этого добьемся, то тем самым не только заставим немецкий народ занять надлежащее положение в мире (достаточно важное для любого отдельного народа), но также обеспечим условия для создания Лиги Наций.

Мне скажут, что, утверждая мир со всей решительностью, мы посеем в побежденных горькие чувства, и эту горечь не исцелит никакая Лига Наций. Конечно, на ум сразу приходят последствия аннексии Эльзаса в 1871 году. Но уроки истории нельзя извлекать из единичного примера.

Великая американская гражданская война велась до победного конца, и сегодня южане так же верны союзу, как и северяне; вопросы с рабством негров и с правом отдельных штатов на отделение удалось разрешить окончательно, и они перестали служить поводами к распрям. Бурская война тоже велась до конца, а сегодня генерал Смэтс является уважаемым членом британского кабинета министров. Война 1866 года между Пруссией и Австрией также велась до конца, а через десяток лет Австрия заключила Двойственный союз с Пруссией. Если не закрепить победу политическими шагами и не урегулировать раз и навсегда давний конфликт между немцами и славянами, мы сами породим обиды, которые не растают в гаснущей памяти о поражении – наоборот, миллионы людей, чья гордость уязвлена, будут ежедневно о них вспоминать.

* * *

Условием стабильности в территориальном переустройстве Восточной Европы выступает то обстоятельство, что разделение здесь должно предусматривать три, а не две государственные системы. Жизненно необходимо наличие пояса независимых государств между Германией и Россией[193]. Русские минимум одно, если не два поколения не сумеют ничего противопоставить давлению Германии; единственной защитой для них видится военная автократия, поэтому их следует оберегать от прямого нападения. Русское крестьянство неграмотно, оно обрело свою скромную награду, примкнув к городским революционерам, а теперь, сделавшись мелкими собственниками, крестьяне едва понимают, как управлять собственными владениями. Средний класс в России настолько пострадал, что готов признать порядок, даже установленный ненавистными немцами. Что касается городских рабочих, меньшинства русского населения – которое благодаря своей относительной образованности и тому факту, что ему подвластны центры коммуникаций, превратилось в правителей страны, – они всецело подвержены «влиянию» Kultur. По мнению тех, кто лучше всего знает Россию, авторитарное правление того или иного рода в ней практически неизбежно, если страна будет вынуждена полагаться только на свои силы в противоборстве с немцами.

Впрочем, славяне и родственные им народы, населяющие рубежные земли между немцами и русскими, крайне разнородны по своему характеру. Возьмем для примера чехов: разве они не выступили против большевизма, не утвердили свою самостоятельность, находясь в большевистской России? Разве они не проявили исключительный политический талант, воссоздав славянскую Богемию, с трех сторон примыкающую к Германии, а с четвертой стороны граничащую с Венгрией? Разве они не превратили Богемию в центр современной промышленности, в оплот современной образованности? У них, во всяком случае, достаточно воли, чтобы обеспечить порядок и независимость.

Между Балтикой и Средиземноморьем проживают семь негерманских народов, каждый из которых, по меркам европейской государственности, можно признать второстепенным: это поляки, богемцы (чехи и словаки), венгры (мадьяры), южные славяне (сербы, хорваты и словенцы), румыны, болгары и греки. Среди перечисленных два народа сегодня считаются нашими врагами – мадьяры и болгары. Но они находятся в окружении пяти остальных народов, и ни тот, ни другой не в состоянии что-либо предпринять без поддержки Пруссии.

Давайте присмотримся к этим семи народам. Начнем с поляков, их около двадцати миллионов, река Висла служит им главной водной артерией, а наиболее известные исторические города Польши – Краков и Варшава. Поляки в целом цивилизованнее русских, даже в той части Польши, которая перешла во владение России; в прусской провинции Позен они наслаждались преимуществами Kultur, почти не подвергаясь гонениям со стороны господствующих немцев. Несомненно, среди поляков сильны политические разногласия, но теперь, когда польскую аристократию в Галиции больше не улещивают взятками поддерживать Габсбургов и не позволяют ей угнетать русинов Восточной Галиции, должен исчезнуть хотя бы один повод для таких разногласий.

Тем или иным способом новой Польше желательно приобрести выход к Балтийскому морю, не только потому, что это необходимо для экономической независимости страны, но и потому, что нам нужны польские корабли на Балтике, которая стратегически является «закрытым» морем Хартленда; кроме того, необходим полноценный территориальный буфер между Германией и Россией. К сожалению, провинция Восточная Пруссия, преимущественно немецкая по языку и юнкерская по умонастроениям, будет отделена от Германии, если Польша получит хоть какой-то выход к морю. Почему бы не задуматься о переселении народов между Пруссией к востоку от Вислы и польским Позеном?[194] В ходе недавней войны мы предпринимали множество более масштабных действий с точки зрения транспортных операций и организации. В прошлом, чтобы справиться с подобными трудностями, дипломаты прибегали к всевозможным «прикреплениям» населения, как сказал бы юрист. Но права владения собственностью обычно чересчур строгие и нередко чреваты спорами. Не лучше ли заплатить в этом случае немалую цену за лекарство, за справедливое и разумное взаимовыгодное решение, которое устроит всех? Каждому человеку нужно предоставить возможность обменять свою собственность и сохранить нынешнее гражданство либо сохранить собственность и принять новое гражданство. Если он выберет второй вариант, не должно быть никаких условий насчет особых прав, будь то обучение в школе или иные социальные привилегии. Соединенные Штаты Америки в школьном обучении навязывают английский всем детям иммигрантов. Завоеватели в старину были безжалостны, и потому страны наподобие Франции и Великобритании сегодня однородны и свободны от разноязычия, превращающего тот же Ближний Восток в настоящий кошмар. Почему бы не воспользоваться современными способами транспортировки и организации на общее благо, на установление счастливого и справедливого положения дел? Ведь последствия в данном случае очевидны: польский Позен вклинится угрожающе в восточную границу Германии, а германская Восточная Пруссия будет трамплином для проникновения в Россию[195].

Следующими среди наших «пограничных» народов идут чехи и словаки, до недавнего времени разлученные линией, что отделяла Австрию от Венгрии, как поляков разделяли границы России, Пруссии и Австрии. Совокупно чехов и словаков насчитывается, возможно, девять миллионов человек; это один из наиболее энергичных малых народов Европы, проживающий в замечательной стране, где есть уголь, металл, древесина, запасы воды, зерно и вино, а сама страна лежит на главном железнодорожном пути от Балтики и Варшавы к Вене и Адриатике.

Далее идут южные славяне – слово Jugo означает «юг» – а именно, к словенцам, хорватам и сербам. Их насчитывается вместе около двенадцати миллионов человек. Ранее эти народы также разделяла внутренняя граница между Австрией и Венгрией; кроме того, среди них налицо соперничество латинской (католической) и греческой (православной) церквей. Для тех, кто знаком с Балканами, это красноречивое следствие заключенного на Корфу под давлением австро-венгерской тирании соглашения между католиками (словенцы и хорваты) и православными сербами. Южные славяне должны получить выход к далматинским портам Адриатики, а одна из грузовых железнодорожных веток пройдет по долине Савы до Белграда и далее, через Моравский «коридор», до Константинополя.

Румыния – следующее государство этого Ближнего Востока Европы. Природным центром Румынии является трансильванский бастион Карпат с его плодородными долинами, богатыми металлами горами, нефтяными месторождениями и великолепными лесами. Трансильванское крестьянство образуют именно румыны, но правит здесь «привилегированное» меньшинство мадьяр и «саксов». Опять-таки, полагаю вполне возможным в рамках нового государственного устройства обеспечить справедливое переселение или обязать к полному принятию румынского гражданства, хотя следует признать, что враждебность между «саксами» и румынами не столь остра, как вражда между пруссаками и поляками.

Остальная часть Румынии, нынешнее королевство к востоку и югу от Трансильвании, омывается местными реками. Этот плодородный естественный «бастион» снабжает Европу нефтью, пшеницей и кукурузой; двенадцать миллионов румын обречены разбогатеть. Галац, Браила и Констанца[196] – важнейшие румынские порты на Черном море, и все свободные нации заинтересованы в появлении румынских кораблей в этом море, поскольку оно, естественно, обоснованно считается «закрытым» водоемом Хартленда. Не думаю, что когда-либо настанет такое время, чтобы Лига Наций перестала уделять внимание Балтийскому и Черному морям, ибо Хартленд порождает и будет порождать всемогущий милитаризм. Цивилизация заключается в подчинении природы и установлении дисциплины в обществе; Лига Наций как высший орган объединенного человечества должна внимательно следить за Хартлендом и возможными организаторами из представителей его населения по той же причине, по которой полицейская служба в Лондоне и Париже считается общенациональной, а не сугубо муниципальной заботой.

Греки первыми из семи народов нашего промежуточного пояса сбросили с себя ярмо немецкого гнета в текущей войне по той простой причине, что их страна лежит за пределами Хартленда и поэтому открыта для морского могущества. Но в дни подводных лодок и аэропланов утверждение власти над Грецией со стороны какой-либо великой державы Хартленда повлечет за собой, вероятно, овладение всем Мировым островом – и так повторится история древней Македонии.

Перейдем теперь к мадьярам и болгарам. Правда состоит в том, что оба народа эксплуатируются пруссаками, пусть и не находятся у тех в прямом подчинении. Всякий, кто бывал в Будапеште, осведомлен о глубоком недоверии мадьяр к немцам; недавний альянс обусловили чисто прагматические соображения, а не высокие чувства. Правящая мадьярская каста, около миллиона человек, угнетала остальные девять миллионов населения ничуть не меньше, чем другие подвластные ей народы. Союз с Пруссией – это действительно был союз с Пруссией, а не с Австрией – заключали ради поддержки мадьярской олигархии и на благо последней. Несомненно, мадьяры спровоцировали сильное отвращение к себе среди славян и румын, но, если впредь не будет порабощения славян ради выгоды Германии, демократическая Венгрия рано или поздно приспособится к новым условиям. Болгары же, давайте вспомним, являлись союзниками сербов в войне против турок, и конфликты между сербами и болгарами, обострившиеся сегодня, на самом деле лишь семейная ссора. Это следствие текущего развития, и оно сводится в основном к религиозному соперничеству. Нельзя допустить, чтобы болгары воспользовались плодами своего предательства во Второй Балканской войне[197], но, если союзники сумеют навязать этим народам справедливые условия мира, обе нации, изрядно утомленные войной, примут эти условия с радостью. Ведь всего-навсего двадцать лет в Болгарии имело значение мнение одного человека – царя Фердинанда[198], немца по происхождению.

Наиболее важным со стратегической точки зрения фактом применительно к этим промежуточным государствам Восточной Европы является то обстоятельство, что самые цивилизованные страны, Польша и Богемия, располагаются на севере и по своему положению больше всего уязвимы для прусской агрессии. При гарантиях сохранения независимости Польша и Богемия превратятся в вершину широкого клина, который проляжет от Адриатического и Черного морей до побережья Балтики; эти семь самостоятельных государств, с общим населением свыше шестидесяти миллионов человек и с железными дорогами, надежно связывающими их друг с другом, вместе смогут, обладая доступом к океану через Адриатическое, Черное и Балтийское моря, создать крепкий заслон перед немцами Пруссии и Австрии. А возведение такого заслона представляется ныне насущной необходимостью. При этом Лига Наций должна сохранить за собой право, по международным законам, направлять военные корабли в Черное и Балтийское моря.

* * *

Когда перечисленные пункты в повестке международной политики будут реализованы, станет, полагаю, вполне возможным воплотить в жизнь демократический идеал, учредить Лигу Наций, грезы о которой посещали западные народы на всем протяжении недавней войны. Каковы же основные условия, которые должны быть выполнены, если мы хотим обрести полноценную, дееспособную Лигу Наций? Виконт Грей в недавней брошюре изложил два таких условия. Первое заключается в том, что эта «идея должна быть воспринята со всей серьезностью и убедительностью главами государств». Второе условие подразумевает, что «правительства и народы государств, желающих основать Лигу, должны ясно сознавать, что такое действие налагает определенные ограничения на национальную политику каждой страны и может повлечь за собой принятие ряда неудобных обязательств. Более сильные страны поэтому должны отказаться от права принуждения более слабых к принятию решений в своих интересах».

Это разумные, крайне важные условия, но достаточно ли их в нынешней ситуации? Прежде чем брать на себя какие-либо общие обязательства, разве не стоит задуматься о том, каково может быть их конкретное выражение? Лиге Наций предстоит учитывать совершенно определенные реалии. До войны у нас было некое подобие такой Лиги, в состав которой входили государства-участники системы международного права. Но разве война началась не потому, что две великих державы нарушили нормы международного права, сначала в отношении одного, а затем в отношении другого малого государства? Разве двум упомянутым великим державам едва не удалось разгромить могущественную Лигу, вставшую на защиту международных законов? С учетом этого факта разве достаточно высказывать пожелание к более сильным странам «отказаться от права принуждения» в навязывании своих интересов малым странам? Коротко говоря, разве наши идеалы не вовлекают нас в порочный круг, который не разорвать, игнорируя реалии?

Чтобы Лига продолжала существовать и была дееспособной, в ее составе, очевидно, не должно быть государства, сильного настолько, что оно способно противостоять общей воле человечества. Или сформулируем иначе: в составе Лиги не должно быть доминирующего партнера или группы партнеров. Кто приведет пример жизнеспособной федерации, подчиненной преобладающему партнеру? В Соединенных Штатах Америки имеются великие штаты Нью-Йорк, Пенсильвания и Иллинойс, но все они являются равноправными с другими членами североамериканского союза. В Канаде Квебек и Онтарио уравновешивают друг друга, а потому малые провинции доминиона могут не опасаться какого-либо давления с их стороны. В Австралийском содружестве мы находим относительно равноправные штаты Новый Южный Уэльс и Виктория. В Швейцарии даже крупный кантон Берн нисколько не притязает на господство. А вот германская федерация была, по существу, фикцией из-за господства Пруссии. Что касается Великобритании, смею сказать, что главным препятствием на пути к единству островов, даже допуская, что ирландцы договорятся между собой, является доминирование Англии. Недавняя война вспыхнула из-за того, что мы позволили Германии утвердиться почти над всей Европой. Вспомним – разве великие войны прошлого в Европе начинались не вследствие того, что одно государство европейской системы (при Наполеоне, Людовике XIV или Филиппе II) становилось чрезмерно могущественным? Если мы желаем, чтобы Лига Наций добилась успеха, нужно признать эти суровые реалии и не пытаться их замаскировать.

Есть также еще одна реалия, с которой нужно считаться, реалия текущей политики. На мой взгляд, для того, чтобы нации в составе Лиги смогли примириться и зажить спокойной жизнью, имеются два разных пути, и на каждом нам суждено отталкиваться от текущей политики: это путь настоящего и путь будущего. Что я вкладываю в представление об этой реалии в настоящем, нагляднее всего передать через описание конкретных государств, которые намерены объединиться в ту или иную лигу.

Британская империя может служить образцом текущей политики. Никто не убедит большинство бриттов в необходимости рисковать единством империи, которая так стойко выдержала испытание войной, ради некоей, существующей пока лишь на бумаге всемирной лиги. Отсюда следует, что управляющие органы Британской империи лишь постепенно могут превратиться в соответствующие органы этой лиги. Но все же шесть членов империи уже связаны некими отношениями. Они фактически равноправны и, в рамках «Британской лиги», независимы. Только в прошлом году прозвучало последнее слово по этому поводу. Премьер-министры доминионов отныне обладают прямым доступом к премьер-министру Соединенного Королевства, больше им не придется прибегать к посредничеству министра по делам колоний; а Вестминстерский парламент лишился наименования Имперского и впредь считается исключительно парламентом Соединенного Королевства. Остается только заявить, что монарх более не является правителем Соединенного Королевства и заморских доминионов; впрочем, равноправие всех доминионов должно отражаться в его титуле – скажем, король всех бриттов. Говоря о реалиях (правда, в таких вопросах имена тоже становятся реалиями), разве мы сейчас не уверены в том, что Соединенное Королевство, Канада и Австралия должны иметь собственные флот и армию, которые передаются под единое стратегическое командование только во время войны? Что касается численности населения, разве кто-то сомневается, что через несколько лет Канада и Австралия нагонят по этому показателю метрополию? А три малых доминиона – Новая Зеландия, Южная Африка и Ньюфаундленд – тем важнее, чем крепче равноправие трех крупных доминионов.

У Франции и Италии своя текущая политика. Согласны ли они вступить в лигу, где будет представлена Британская империя? К счастью, на более поздних этапах недавней войны мы сумели учредить единое стратегическое командование, так что название «Версаль» приобрело дополнительное историческое значение[199]. Уже не только через посланников, но через прямое общение премьер-министров Великобритания, Франция и Италия наладили совместное обсуждение важнейших вопросов. Эти три страны Западной Европы являются бесспорными кандидатами на вступление в лигу, несмотря на различие в размерах, и не составляет труда вообразить случай, когда премьер-министры Канады или Австралии могут быть приглашены на совещание с премьер-министрами Соединенного Королевства, Франции и Италии. Такие совещания окажутся еще полезнее, если мы научимся учитывать текущую политику каждой страны и перестанем добиваться сугубо бумажного единства. Напомню, для утверждения единого стратегического командования в 1918 году понадобилось, чтобы вызрела угроза немецкого наступления[200].

А что Соединенные Штаты Америки? Нет смысла притворяться, будто отдельные американские штаты могут быть членами лиги; Американская республика выстояла в страшнейшей, не считая последнюю, войне в истории, чтобы объединить свои территории в одно целое. Но все-таки Соединенные Штаты Америки выглядят доминирующим партнером в сравнении с союзными странами Западной Европы. США должны войти в лигу, никто не спорит, но это означает, что для дееспособности учреждения шести доминионам Великобритании нужно забыть о разногласиях. По счастью, три тысячи миль незащищенной границы Северной Америки видятся добрым предзнаменованием, хотя, если говорить откровенно, лучше бы страны по обе стороны этой границы были более равноправными (тогда выводы были бы обоснованнее).

Необходимость разумного баланса сил между значительным числом членов лиги, призванного гарантировать, что в грядущих кризисах, которые неизбежны, никому не угрожала опасность подчинения, менее насущна для островных и более насущна для континентальных государств. Морское могущество имеет очевидные ограничения; естественные границы вдобавок определяют пределы распространения той или иной островной или даже полуостровной силы. Лигу надлежит испытывать на прочность в Хартленде Великого континента. Там природа создает все предпосылки для установления полного господства над миром; не допустить подобное развитие событий по силам проницательным политикам и при безусловном соблюдении международных обязательств. А ведь германский и русский народы, несмотря на революции, стремятся к большему, и каждый из них обладает мощными историческими стимулами.

Поэтому пусть идеалисты, которые ныне, когда народы объединились в единую мировую систему, оправданно усматривают в Лиге Наций единственную альтернативу кровопролитной войне, сосредоточатся на справедливом разделении Восточной Европы. При наличии промежуточного пояса по-настоящему независимых государств между Германией и Россией эта цель вполне достижима. Любая другая граница между германскими государствами и Россией, как предлагал Науманн в своей «Центральной Европе»[201], означает, что немцы и славяне продолжат соперничать, так что о прочной стабильности можно позабыть. Но промежуточный пояс, при поддержке других членов Всемирной лиги, позволит разделить Восточную Европу на несколько систем управления. Более того, государства этого пояса, обладая относительным равенством сил, сами окажутся желанными членами будущей лиги.

Когда мы таким образом избавим от искушения претендентов на мировую империю, кто скажет, какая судьба ожидает немецкий и русский народы? Уже проявляются признаки того, что Пруссия, которая, в отличие от Англии или Франции, представляет собой сугубо искусственное образование, распадется на несколько федераций. В одной области пруссы исторически принадлежат к Восточной Европе, а в другом – к Европе Западной. Разве совершенно исключено, что русские вместе с какими-то соседними государствами создадут свободную федерацию? Германия и Россия сделались великими империями благодаря противостоянию друг с другом; однако народы промежуточного пояса – поляки, богемцы, венгры, румыны, сербы, болгары и греки – слишком различаются, чтобы образовывать федерацию для иных целей, кроме обороны, и все они настолько несхожи с немцами и русскими, что от них логично ожидать сопротивления любой новой организации могучих соседей, вознамерившихся покорить Восточную Европу.

В Хартленде и Аравии имеются определенные стратегические позиции, которые должны рассматриваться как обладающие критической значимостью, поскольку владение этими позициями способно принести мировое господство или помешать его установлению. Впрочем, отсюда вовсе не следует, что было бы целесообразно немедленно передать управление ими какой-то спешно собранной международной администрации; здесь очень важно помнить о текущей политике отдельных стран. Кондоминиумы, как правило, распадаются по той причине, что агенты союзных держав почти неизбежно встают на сторону местных националистов или местных партий. Представляется, что надежнее всего для международного управления поручить какой-то одной державе опеку над человечеством (разумеется, в каждой конкретной области это будет конкретная держава). Этот экспериментальный метод Австро-Венгрия опробовала, когда Берлинский конгресс вверил ей управление Боснией и Герцеговиной; с точки зрения материального развития провинций успех не подлежит сомнению. Нет оснований считать, что этот принцип, с учетом текущей политики, неприменим в отношении Панамы, Гибралтара, Мальты, Суэца, Адена и Сингапура, если мы поручим Американской республике и Британской империи беречь мир на земном шаре, охранять моря и проливы, которые соединяют океанские бассейны. С другой стороны, это будет равнозначно подтверждению уже сложившейся ситуации. Как и в большинстве других случаев, данный принцип предстоит проверить на прочность в Хартленде и Аравии. Островитяне не могут проявлять равнодушие к участи Копенгагена, Константинополя или Кильского канала, поскольку великая держава Хартленда, завоевав Восточную Европу, может, через Балтийское и Черное моря, развязать войну в океане. В ходе недавней войны морские силы союзников едва удержали Северное море и восточное Средиземноморье. Действия подводных лодок на Черном море с самого начала войны, вероятно, обеспечили бы крепкий тыл сухопутной армии, наступающей на Суэцкий канал. Посему Палестина, Сирия и Месопотамия, Босфор и Дарданеллы, а также балтийские проливы должны быть каким-то образом интернационализированы. В случае с Палестиной, Сирией и Месопотамией Великобритания и Франция с общего одобрения ввели надлежащее управление. Так почему бы нам не решить проблему Константинополя, сделав этот исторический город Вашингтоном Лиги Наций? Когда сеть железных дорог охватит Мировой остров, Константинополь окажется одним из наиболее доступных мест мира, будь то по железной дороге, на пароходе или самолетом. Из Константинополя ведущие нации Запада смогут освобождать те области, угнетаемые на протяжении множества столетий, где свобода наиболее желательна с точки зрения человечества в целом; из Константинополя мы могли бы соединить Запад и Восток и навсегда обезопасить Хартленд, привнеся туда океанскую свободу.

Создание еврейского национального государства в Палестине станет одним из важнейших результатов войны. Сегодня мы можем говорить об этом прямо. На протяжении многих столетий евреи, загоняемые в гетто и лишенные права занимать достойное положение в обществе, существовали как бы вне цивилизации, и обычные христиане их презирали – как за положительные, так и за отрицательные черты, присущие этому народу. Проникновение Германии в крупные коммерческие центры мира состоялось в том числе благодаря посредничеству евреев, а немецкое господство в юго-восточной Европе установилось благодаря мадьярам и туркам при поддержке тех же евреев. Евреи ныне занимают высокие посты среди большевиков в России. Бездомные и гонимые, евреи охотно предались интернационализации, и христианский мир больше не имеет права удивляться этому факту. Но подобным действиям не будет места в лиге, объединяющей независимые и дружественные нации. Потому национальный дом в физическом и историческом центре мира должен «примирить» евреев с современными условиями бытия. Появятся нормы поведения, навязываемые евреями евреям, даже среди тех крупных еврейских общин, которые предпочтут остаться за пределами Палестины. Это будет означать, что евреи наконец признают себя полноценным самостоятельным народом, вопреки желаниям отдельных представителей этого народа. Кое-кто пытается проводить различие между евреями как народом и иудейской религией, но, вне сомнения, обывательский взгляд на глубинное сходство между ними не так уж грешит против истины.

В обширных и густонаселенных областях Азии и Африки, за поясом великих пустынь и возвышенностей, существуют свои опасения (примером служит британская Индия), и было бы действительно глупо отрицать их наличие в спешных попытках установить мировую симметрию в рамках Лиги Наций. Но нельзя позволить, чтобы Цзяо-Чжоу или Восточная Африка вернулись в распоряжение той державы, что лелеяла в их отношении далеко идущие стратегические планы, предполагая, что однажды ее сухопутные армии смогут использовать эти точки на карте как подготовленные цитадели; более того, эта держава явно намеревалась использовать китайцев и негров как вспомогательную живую силу в завоевании Мирового острова. Какую роль в конечном счете может сыграть половина человечества, обитающая в «Индиях», – на этот вопрос пока никто ответить не в состоянии, но островные народы попросту обязаны защитить индийцев и китайцев от поползновений Хартленда.

Германскую Юго-Западную Африку и немецкие колонии в Австралазии нельзя возвращать ни в коем случае; принцип независимости в уставе Лиги предполагает, что при наличии международного доверия применительно к ряду критически важных местоположений, каждая нация должна быть хозяйкой в собственном доме, и этот принцип действует в отношении Южной Африки и Австралии. Любая иная трактовка чревата будущими ссорами и препятствует разоружению.

* * *

Относительно создания Лиги Наций и необходимости учитывать текущую политику в настоящем сказано достаточно. Нам осталось обсудить текущую политику в будущем. Виконт Грей описал образ мышления, которое нам понадобится, когда мы возьмемся за это великое международное начинание; можно ли что-то добавить к уже сказанному по этому поводу?

Выше я выразил свою убежденность в том, что свободная торговля по типу laissez-faire и хищническая протекция немецкого типа являются имперскими тактиками, которые ведут к войне. К счастью, молодые британцы отказались от свободной торговли в духе манчестерской школы; финансовую независимость, предоставленную им родиной, они использовали для достижения экономического идеала, которым восторгался великий американский государственный деятель Александр Гамильтон, – идеала по-настоящему независимой нации, сбалансированной во всем своем развитии. Это ни в коей мере не означает, что международная торговля не должна осуществляться; просто эту торговлю следует контролировать, чтобы ее влияние всегда было направлено на достижение баланса, а не на усугубление экономической однобокости сверх пределов разумного.

На мой взгляд, дееспособная Лига Наций не появится, пока мы не запретим всем странам коммерческое «проникновение», поскольку целью такого проникновения является лишение других стран их справедливой доли квалифицированного труда, и оно неизбежно влечет за собой общее разочарование и уныние. Вдобавок, скажем прямо, нет существенного различия, и когда некоторые страны видят, что их превращают в хозяйственные «придатки» через промышленную специализацию какой-либо страны, ратующей за повальный кобденизм; везде, где промышленность развивается до такой степени, что ее аппетит способен удовлетворить только мировой рынок, экономический баланс других стран, как правило, нарушается. После недавней войны никакая крупная страна не допустит, чтобы ее лишили «ключевой» или «значимой» отрасли[202]. К тому времени, когда эти две категории окажутся исчерпанными, всем станет ясно, что с таким же успехом можно было стремиться к привлекательному идеалу общей экономической независимости, а не метаться из стороны в сторону в глухой обороне. Попытки сохранить негативный по своей сути кобденизм, внедряя некие исключения, очень быстро – в условиях современного открытого мира – обернутся появлением громоздких и неуклюжих социальных механизмов. Общая система низких пошлин и вознаграждений позволит легко справляться с затруднениями по мере их возникновения, поскольку в нашем распоряжении будет соответствующий механизм контроля. Не стану глубже вдаваться в эти специальные вопросы; меня интересуют идеалы и цели. Кобденит считает, что международная торговля хороша сама по себе и что специализация в отношениях между странами, если она возникает «вслепую», по естественным причинам, не должна насильственно ликвидироваться. Сторонник Берлинской школы[203], с другой стороны, тоже одобряет экономическую специализацию государств, но он опирается на научную точку зрения, настаивает на накоплении в стране тех отраслей, которые обеспечивают наибольшую занятость высококвалифицированных работников. Результат одинаков; текущая промышленная политика стискивает нацию в своих объятиях и лишает ее, как и другие страны, подлинной независимости. Как следствие, копятся обиды, чреватые ссорами и столкновениями.

Позволю себе выделить сразу три типа восприятия текущей политики, грозящих, по моему мнению, трагедией. Во-первых, это политика laissez-faire, политика капитуляции и обреченности. Мы словно оказываемся в состоянии человека, которого сразила некая хворь вследствие отсутствия заботы о себе; человеческое тело требует присмотра, как известно, и при разбалансировке функций подвергается органическому воздействию, а в итоге, если им пренебрегать, не помогут ни совет врача, ни скальпель хирурга, ибо вмешательство доктора равносильно уходу из жизни. Разумеется, под теплым британским солнышком в середине минувшего столетия казалось мудрой политической философией жить как живется и верить в Провидение. К счастью, болезнь не успела перейти в смертельную стадию, когда мы легли на операционный стол в августе 1914 года. При этом миллион призывников, признанных негодными для воинской службы, выглядит тревожным симптомом: хочется даже поблагодарить Господа за то, что война началась тогда, когда началась.

Второй тип восприятия текущей политики – это паника. Именно так реагировала Пруссия, маскируя панику льстивой философией сверхчеловека, не менее приятной, чем утешительная религия laissez-faire, но более рациональной. Впрочем, если отбросить экивоки, Kultur подразумевала одержимость идеями конкуренции и естественного отбора, того самого, который описан в дарвинизме; испугавшись, пруссаки решили, что, если людям суждено питаться другими людьми для выживания, уж они-то готовы стать людоедами! Поэтому они усердно наращивали силу и ловкость, как и положено призовому бойцу. Вот только монстр, в которого они превратили собственную страну, изнывал от голода, и в конце концов им пришлось его накормить. Пожалуй, половина всех жестоких поступков на этом свете творится именно из-за паники.

Третий тип восприятия свойственен анархистам и большевикам – безусловно, сами они себя не перепутают, но со стороны нет принципиальной разницы в том, сломаете ли вы какой-то предмет без возможности починить или расколете его на куски: это мало что меняет. По сути, такой тип восприятия равнозначен социальному самоубийству. Крайне важно поддерживать дисциплину в западных демократиях в период восстановления, как бы ни бушевал большевизм в Центральной и Восточной Европе. Запад победил, и только мы способны избавить весь мир от необходимости повторять тот путь, каким нередко идут отдельные народы – от идеализма к беспорядкам, голоду и тирании. При условии, что мы не будет спешить с демонтажом существующих социальных механизмов, что мы станем воплощать идеи дисциплинированно и последовательно, у нас получится сохранить устойчивое производство, эту фундаментальную реалию, на которой ныне – прочнее, чем когда-либо ранее – зиждется цивилизация. Давайте не будем забывать, что беспорядок в мире подразумевает отсутствие какой-либо национальной базы как опоры для восстановления порядка, следовательно, он сулит бесконечную анархию и тиранию. Когда рухнул римский порядок античности, понадобилось несколько столетий, чтобы вернуться на прежний уровень цивилизованности.

Но если дрейф по волнам текущей политики ведет к болезни государства, а паника оборачивается преступными действиями, тогда как результатом восстаний становится самоубийство нации, какой же путь нам выбрать? Конечно, тот, который подразумевает контроль: при демократии это самоконтроль. Если недавняя война чему-то нас научила, то мы усвоили, что эти гигантские силы современного производства способны контролировать общество. Прежде многие предполагали, что мировая война завершится финансовым крахом, поэтому ее нельзя – категорически нельзя – допускать. Но когда война все-таки случилась, стало ясно, что британская и немецкая системы кредитования справились, за счет национальных займов, которые оторвали побеги индивидуальных кредитов от вражеской почвы.

Признав однажды, что целью является контроль текущей политики, мы одновременно заявляем, что идеальной государственной единицей Лиги Наций должна являться страна сбалансированного экономического развития. Сырье распределено по земному шару неравномерно, но основные виды человеческой деятельности, помимо выращивания продуктов питания, своих для каждого региона, в наши дни составляют лишь относительно малую часть всей производственной активности. Минералы нужно добывать в шахтах, тропические плоды выращивают только в тропиках, но и минералы, и тропические плоды ныне довольно просто транспортировать, поэтому соответствующие отрасли промышленности могут располагаться где угодно. Люди таковы, какими их делают занятия; всякий взрослый человек демонстрирует характеристики своего призвания. Так же обстоит дело и с нациями, и никакая уважающая себя нация не позволит лишить себя доли производства. Но отрасли труда настолько взаимосвязаны, что их невозможно развивать, не обеспечив баланс. Отсюда следует, что каждый народ будет стремиться к развитию важных сфер промышленной деятельности, и никакому народу не следует в этом препятствовать.

Я твердо убежден в том, что таков идеал, который будет способствовать миру. В обычном обществе людям неравного достатка и положения чрезвычайно трудно стать друзьями в истинном смысле этого слова; искренние отношения несовместимы с покровительством и зависимостью. Цивилизация, вне сомнения, опирается на обмен услугами, но обмен должен быть равным. Наша денежная экономика считает равнозначными услуги различной ценности с точки зрения качества производства, в них заложенного. Для блага наций и государств нам нужно стремиться к сравнительному равенству возможностей ради национального развития.

Глава 7

Свобода людей

Свободны ли мужчины и женщины свободных наций; потребность в создании управления для местных сообществ в составе нации; альтернативная схема – национальные классы и интересы; неизбежно ведет к международной классовой войне; идеалом видятся сбалансированные провинции в составе сбалансированных наций; такие организации сулят наилучшие возможности наибольшему количеству людей; причины появления националистических движений; противоположность чрезмерной централизации; братские народы должны стремиться к экономическому балансу и формировать братские провинции; братство для своего выживания должно опираться на управление текущей политикой.

Обсудив реалии, отражаемые географией нашего земного шара, мы пришли к выводу, что свобода народов, если мы стремимся ее обеспечить, должна предусматривать разумный подход к равенству ресурсов, как принято сегодня между несколькими крупными нациями. Также мы отметили, что, учитывая необоримую силу текущей политики, необходимо таким образом управлять экономическим развитием народов, чтобы это развитие не провоцировало столкновений. Но какое отношение эти принципы имеют к свободе индивидов, мужчин и женщин? Способны ли свободные народы, представленные в Лиге Наций, одарить большей свободой отдельных граждан? Конечно, мужчины, которые воевали, мужчины, которые на кораблях преодолевали суровые моря, матери и жены, которые работали, ждали и скорбели дома, – все они жаждут не просто избавления от опасности; они мечтают о подлинном счастье, для себя и для тех, кто им дорог.

Давайте проанализируем с этой точки зрения последовательные этапы развития демократического идеализма, о котором говорилось на первых страницах этой книги. Американская декларация независимости провозгласила для всех людей право стремиться к счастью. Французская революция кристаллизовала этот посыл в слово «свобода» и добавила к нему слова «равенство», то есть управляемость общества, и «братство», то есть самодисциплина. Братство является сутью успешной демократии, предельной и самой труднореализуемой формой правления, поскольку она требует максимума от обычного гражданина. Такова первая стадия демократического мышления, которое грезило, непосредственно и очевидно, о свободе людей.

В середине девятнадцатого столетия начался второй этап, целью которого была свобода народов. Национальность – это право локальной группы, желающей добиваться счастья вместе, причем равенство они устанавливают собственными способами управления коллективом. Братское чувство обрести нелегко, если только ты не рос сообща с другими; потому-то применительно к национальному так важна история. Но обыденный национализм настаивает лишь на праве стремиться к счастью вместе; разве что в Лиге Наций открывается путь к тому идеалу, который отражен в знаменитой, приведенной выше словесной триаде эпохи французской революции. По-видимому, определенная степень вмешательства со стороны Лиги необходима для обеспечения равноправия народов перед законом, и мне кажется, что в идеале сбалансированного развития каждого народа таится та дисциплина, которую подразумевает понятие «братства». Без сбалансированного развития нации непременно начинают испытывать неутолимый голод, игнорируют остальных или тешат себя преступными намерениями, и частичное утоление этого голода возможно исключительно за счет других наций. Иными словами, незыблемое равенство народов достигается через контроль, внутренний и внешний. Но отсюда вытекает, что внутренняя политика должна проводиться с учетом ее влияния на внешнюю политику; вроде бы банальность, однако она сулит последствия более глубокие, чем обычно признают.

На мой взгляд, сказанное, среди прочего, означает, что, поскольку народы представляют собой локальные сообщества, их организация, если они хотят существовать долго, должна опираться именно на сообщества внутри, а не на общенациональные «интересы». Перед нами воплощение старинной английской идеи о палате общин. Само слово «община» (common), разумеется, сходно с французским словом «коммуна» (commune), обозначающим сообщество; полагаю, правильно было бы говорить о палате сообществ – широв и бургов[204]. Кстати, рыцари и горожане Средневековья были настоящими сообществами, гораздо более четкими и жизнеспособными, нежели искусственно нарезанные избирательные округа наших дней.

Если реальная организация нации строится на классах и интересах – то есть оказывается альтернативой организации по месту проживания[205], – то мы должны ожидать, что соответствующие классы соседних наций будут тяготеть друг к другу, вследствие чего возникнет, как кто-то выразился, горизонтальное расщепление международного сообщества. К счастью, Вавилонская башня ознаменовала собой зарождение текущей политики, которую можно назвать политикой языкового многообразия и которая препятствовала развитию интернационализма. Увы, нынешнее нарастание борьбы капитала и труда побуждает употреблять ряд интернационализированных фраз и слов, которые сделали несколько ключевых идей своего рода общей валютой; к сожалению, они соответствуют определенным социальным реалиям, которые быстро приобрели немалое значение после начала недавней войны. Международные объединения капитала получили столько власти, что смогли подмять под себя отдельные малые государства, а Германия использовала этот капитал для проникновения вовне, то есть, иначе говоря, для разрушения экономического и социального баланса конкурирующих с нею наций. Труд следует этому примеру и пытается самоорганизоваться на международном уровне. Отсюда родилась идея классовой войны между международным пролетариатом и международным капиталом. В ходе недавней войны мы прилагали значительные усилия к разрушению международной организации капитала. Но допустимо ли, чтобы труд ныне уничтожил все наши достижения на этом поприще, цепляясь за свою международную организацию, которая создавалась для справедливой борьбы с международным капиталом? Пожалуй, такой разворот неизбежен, если международный организованный труд укрепит свои позиции, ибо реакцией на это станет возрождение международного капитализма. Экономическая война как итог подобного конфликта может закончиться либо большевизмом, либо победой одной из сторон, и тогда победитель сделается истинным мировым правительством, утвердит новую империю организаторов. Победи труд, вскоре станет очевидно, что организаторы труда не сильно отличаются от своих предшественников (военных и капиталистов) в том существенном отношении, что так же держатся за власть и продолжают слепо организовывать общество – пока их не свергнет новая революция. Колеса истории вращаются, заставляя человечество снова и снова переживать то беспорядок, то тиранию; школьники будущего прочитают в учебниках об очередной «эпохе» – пролетарской, которая наступила после эпох церковного доминирования, милитаризма и капитализма. Добившись победы, вожаки пролетариата, я уверен, без тени сомнения прикажут открыть огонь из пулеметов по толпе, подобно всем остальным «всадникам вихря»[206] в минуту паники.

Но если признать, что организация с опорой на местные сообщества принципиально важна для плодотворной и, следовательно, мирной жизни наций, то сами эти местные сообщества должны обладать не менее плодотворной и сбалансированной природой, совместимой с природой нации. Никаким иным образом не получится помешать организации по «классам и интересам» уверенно вторгнуться в локальную организацию. До тех пор, пока мы позволяем громадным метрополисам беспощадно изымать лучшие молодые умы из местных сообществ (если указать всего на одну сторону происходящего сегодня), организация будет и впредь чрезмерно сосредоточиваться в метрополисах, тем самым по умолчанию превращаясь в организацию по общенациональным классам и интересам. Как бы мы ни воспринимали текущую ситуацию – с точки зрения свободы людей или с точки зрения свободы народов, – вывод, полагаю, очевиден: единственное, что мы можем сделать, – это потеснить классовую организацию, не обращая внимания на ее боевые кличи и якобы полезные инициативы, и стремиться к органическому идеалу сбалансированной жизни провинций и малых локальных сообществ.

* * *

Давайте теперь рассмотрим этот вопрос с обратной стороны, отталкиваясь от свободы людей. Чего хочет обычный человек? Милль утверждает[207], что за потребностями в еде и крове идет потребность свободы, но современный демократ подчеркивает, что важна не просто свобода возможностей, а равенство этих возможностей. Речь о возможности осознать свои способности, возможности жить идеями и поступками, воплощая эти идеи; именно об этом мечтает – все чаще – здоровый человек. Что касается идей, они могут быть о любви и о благородном воспитании детей, о ремесле и совершенстве навыков, о религии и спасении души, о каких-то спортивных достижениях, о конституции и улучшении общества, о красоте и ее художественном выражении; но, так или иначе, человек желает жить разумной жизнью и, зачастую подспудно, мечтает о признании собственного человеческого достоинства.

Посредством всеобщего начального образования мы начали обучать искусству манипулирования идеями тех, кто в древнем обществе считался рабами. Совершенно не образованный человек мыслит предельно конкретно; поэтому великие религиозные учителя прошлого изъяснялись притчами. Необразованному человеку недоступны ни прелести, ни опасности идеализма. Несомненно, наши западные сообщества сегодня проходят опасную стадию развития. Полуобразованные люди чрезвычайно восприимчивы, а сегодняшний мир состоит преимущественно из полуобразованных людей. Они способны усваивать идеи, но у них нет привычки проверять эти идеи на обоснованность и здравость. Иными словами, большинство нынешних людей крайне подвержено «внушению»; это обстоятельство хорошо известно тем, кто участвует в выборах и редко взывает к голосу разума, общаясь с публикой. К слову, внушение – главный метод немецкой пропаганды.

Выражение «равенство возможностей» включает в себя два элемента. Во-первых, это контроль: учитывая человеческую природу, равенство без контроля невозможно; во-вторых, это свобода совершать поступки, а не просто думать, иначе говоря, возможность превращать слова в реальные дела. По замечанию мистера Бернарда Шоу, «кто умеет, делает; кто не умеет, учит»[208]. Если истолковывать слова «умеет» и «не умеет» как метафору возможности и ее отсутствия, мы поймем, что это довольно циничное высказывание выражает житейскую истину. Те, кому выпадает возможность проверить свои идеи на практике, становятся ответственными мыслителями, а те, кто не получает такой возможности, могут какое-то время наслаждаться своими идеями безответственно, скажем так, теоретически. Позволю себе отметить, что именно так поступает значительная часть наших читающих газеты интеллектуалов, причем кое-кто из них это сознает и сожалеет о подобном.

В чем заключается проклятие нашей современной индустриальной жизни? Разумеется, в однообразии – однообразии труда и повседневных домашних и общественных дел. Недаром наши мужчины перед войной искали спасения в ставках на футбол. Большинство ответственных решений – удел немногих, и мы не видим этих немногих за работой, потому что они далеко от нас, где-то в крупных городских центрах.

Что в последние два-три поколения придавало такую силу национальному движению? Национальность практически не принималась во внимание в средние века и даже позже, ее придумало девятнадцатое столетие. Она возникла благодаря тому, что современные государства увеличились в размерах и приобрели более широкие функции управления. Националистические движения проистекают из беспокойства талантливых молодых людей, которые добиваются возможности жить идеями и быть среди тех, кто «умеет», благо им это позволено. В античности и Средневековье общество не обладало сколько-нибудь внятной сплоченностью, и в любом городке перед человеком открывалось обилие возможностей. Этот факт заставляет присмотреться к городской истории, но с восемнадцатого столетия все меняется, все становится банальным. Возьмем для примера историю любого из наших выдающихся городов и попробуем оценить, насколько справедливо это утверждение. Последние несколько поколений горожан показывают, что перед нами лишь статистика материального развития; в лучшем случае город каким-то образом в чем-то специализируется, но перестает быть целостным организмом. Все его институты второстепенны, поскольку лучшие люди уезжают, если только в этом городе нет какого-то учреждения или предприятия выше местного уровня, а такое учреждение или предприятие обычно разрушает, а не развивает местную жизнь.

Почему Афины и Флоренция сделались оплотами цивилизации и превратились в светочи человечества? По размеру это были небольшие города, если сравнивать их с современными, но в политическом и в экономическом смысле обладали суверенитетом. Люди, которые обменивались рукопожатиями на улицах этих городов и заключали браки с соседями, не просто соперничали друг с другом в конкретном ремесле или в конкретной области торговли; каждая важная сфера осознанной человеческой деятельности была представлена в этих городах узким кругом работников. Вообразим выбор, стоявший перед молодым и талантливым флорентийцем в его родном городе на благо последнего – он, напомню, не испытывал потребности перебираться в отдаленную столицу. Он мог стать градоначальником или верховным священником, или полководцем, ведущим городское ополчение в битву (сражение, конечно, имело локальный размах, но полностью раскрывало ратный талант такого человека); будь он художником, скульптором или архитектором, наш флорентиец все равно трудился бы в своем городе, и горожанам не приходилось обращаться к просьбами к каким-то заезжим великим творцам. Естественно, никто не призывает вернуться к институциям афинского или флорентийского порядка, но факт остается фактом: мы лишили местную жизнь большинства ее ценностей и интересов, старательно развивая общенациональную классовую организацию.

Насколько мы уверены, что требования о введении самоуправления (гомруля) в Ирландии и, в меньшей степени, в Шотландии, исходят не от возбужденных молодых людей, которые, сами того не до конца понимая, агитируют за равенство возможностей, а от убежденных противников союза со «злонамеренной» Англией? Богемцы добились немалого экономического процветания при австрийской тирании, но все же они продолжают отстаивать свою чешскую и словацкую национальность. Разве не ощущаем мы поиски той же житейской истины в недовольстве фабричных рабочих поведением руководителей профсоюзов, заседающих в Лондоне?

Именно принцип laissez-faire фактически разрушил нашу местную жизнь. Добрую сотню лет мы покорно подчинялись текущей политике, даже поклонялись ей, как всемогущему божеству. Несомненно, такая политика – реалия нашей жизни, однако ее вполне можно приспособить к своим целям, если ты вдохновляешься неким идеалом. А принцип laissez-faire предполагал просто-напросто подчинение судьбе. Мне могут возразить, что централизация есть «характерный признак» нашего столетия; на это я отвечу, что так было всегда, ибо не сказано ли почти две тысячи лет назад, что «кто имеет, тому дано будет»[209]?

Рассмотрим, к примеру, Лондон. Население в миллион человек сто лет назад превысило семь миллионов человек сегодня; или, чтобы подчеркнуть данный факт нагляднее, Лондон столетия назад воплощал шестнадцатую долю населения Англии, а ныне воплощает пятую. Как это произошло? Когда создавался парламент, его участникам оплачивали посещение заседаний, поскольку их приходилось отрывать от насыщенной местной жизни, а вскоре пришлось также штрафовать общины, которые были не в состоянии избирать своих представителей. Налицо правильное положение дел, федерализация на основе сильного местного магнетизма. Когда появились макадамизированные дороги[210], из них сформировали «звезду» с центром в Лондоне; эти дороги принесли в город сельскую жизнь, которой пожертвовали ради роста Лондона. Когда начали строить железные дороги, главные ветки тоже образовали «звезду» с центром в Лондоне, а экспрессы сновали туда и сюда, питая Лондон и выдаивая сельскую местность. В настоящее время государство регулярно вмешивается, обеспечивая дальнейшую централизацию – скажем, за счет учреждения почтовой службы. В результате ярмарочные города на сотни миль вокруг Лондона деградировали, если мы говорим о разнообразии их жизни.

Вряд ли типичный лондонец извлекает какую-либо существенную выгоду из такого положения дел. Он живет в пригороде; метрополитен несет его на работу в офисы Сити, а затем мчит обратно в пригород на ночлег; лишь по субботам и воскресеньям у него находится время для местной общины, причем он развлекается с соседями, которые для него всего-навсего случайные знакомые. В подавляющем большинстве случаев он вступает в живой контакт с великими мыслями посредством печатных страниц: для него, как и для пролетария в сельской местности, жизнь идей отделена от сознательной жизни, и оба в итоге обречены страдать.

Впрочем, централизация – не единственная форма более общего процесса, который я охарактеризовал бы как разделение социальных и экономических функций вследствие общенационального фатализма, внушаемого текущей политикой. Мы позволяем индустриальному укладу жизни накапливать население в отдельных областях, тогда как другие области трагически пустеют. Допускаю, что в прошлом подобное было в некоторой степени неизбежно из-за необходимости обеспечивать работу угольных шахт, однако реальный отток населения ничем не оправдан. При надлежащем управлении вполне возможно заместить «сельскую область» неким сообществом, зависимым от фабрики или небольшой группы фабрик; в таком сообществе богатые и бедные, хозяева и работники могли бы проживать совместно и выстраивать ответственные отношения. Увы, мы взамен допустили появление во всех наших крупных городах своих Ист-Эндов и Вест-Эндов. Конечно, неотъемлемой чертой надлежащего государственного управления является предвидение, предотвращение социальных болезней; но наш метод в прошлом столетии сводился к дрейфу, а когда все стало скверно, мы прибегли к паллиативным лекарствам – фабричному законодательству, жилищному законодательству и т. д. В наши дни остается лишь одно органическое средство – любой ценой сокращать городское население.

Эти рассуждения относятся не только к промышленным отраслям, но и к нашим образовательным заведениям и к ученым профессиям. Английская система заключается в том, что мы покупаем – будем называть вещи своими именами, ибо никто не отрицает соперничества среди колледжей – лучшие молодые умы посредством стипендий и национальных конкурсов. В середине прошлого столетия мы практически ликвидировали «закрытые» стипендии, которые объединяли конкретные школы с конкретными колледжами (на мой взгляд, эта схема была крайне разумной). Социальные требования вынуждают пополнять ряды учеников счастливчиками – отпрысками зажиточных семей со всей страны. Так производится набор в государственные школы, а также в Оксфорд и Кембридж; мы изначально вырываем ребят из местной среды. После университета многие из них переходят на централизованную государственную службу, выбирают централизованную юридическую профессию или даже централизованную медицинскую профессию. В Лондоне они ждут своего шанса, тратя на ожидание лучшие годы. Некоторые предпочитают выходить на публику и состязаются между собой в бессмысленно специализированных поединках остроумия, а мы потом обращаемся к юристам, чтобы пожаловаться на действия правительства. Вся эта схема досталась нам в наследство от истории; когда Мидленд[211], Восточная и Южная Англия составляли всю Англию как таковую, Оксфорд и Кембридж были местными университетами, а Лондон представлял собой рыночный центр конкретной местности. Но в прошлом столетии автомобильные и железные дороги позволили этому метрополису привлечь немало людей, которые иначе строили бы карьеру в прочих сельских местностях. Для человека выдающегося вполне естественно пытаться руководить собственным народом и помогать тому справляться с тяжким бременем жизни. Однако талант лучше всего служит нации, оставаясь на родной почве[212].

Одним из наиболее серьезных препятствий к появлению сбалансированных местных сообществ является различие в диалектах, на которых изъясняются простые люди и представители высших классов. После норманнского завоевания наши крестьяне говорили по-английски, наши рыцари – по-французски, а наши священники – на латыни, и в результате рыцарю было проще общаться с рыцарем из Франции, а не с подданными, и то же самое верно для священников. Сегодня, как мне кажется, наблюдается любопытное различие между шотландским и английским народами. В Англии представители профессионального сообщества учатся в тех же школах и университетах, что и отпрыски землевладельцев, да и торговцы с промышленниками отправляют своих сыновей в эти учебные заведения. Поэтому линия социального разделения, о чем свидетельствуют речь и осанка, пролегает между верхним и нижним слоями среднего класса. В Шотландии, с другой стороны, верхушка общества посылает сыновей преимущественно в английские государственные школы и английские университеты, тогда как служители шотландской церкви, адвокаты шотландских судов, врачи и учителя обучаются в основном в местных университетах, куда сыновья лавочников и ремесленников поступают намного чаще, чем в Англии. В итоге, на мой взгляд, шотландская аристократия отрывается от народа сильнее, нежели в Англии. Винить их не стану, ибо они просто плывут по волнам судьбы. Говорят, некий шотландский баронет, у которого было восемь красавиц-дочерей на выданье, посадил их всех в карету и увез из Эдинбурга в Лондон, потому что все молодые шотландцы, ему знакомые, обладавшие деньгами или умом, позволявшим заработать деньги, уже перебрались туда! В конце восемнадцатого и начале девятнадцатого столетий Эдинбург являлся одним из светочей Европы, причем излучал свет собственного оттенка. Но сегодня он превратился в очередное доказательство тщетности попыток отделить экономику от других сторон жизни государства и его провинций.

* * *

Двигаемся ли мы в своих рассуждениях сверху, от свободы народов, или снизу, от свободы людей, выводы оказываются совершенно одинаковыми. Нация, которая хочет стать братской для других наций, должна быть независимой в экономическом и во всех прочих отношениях; она должна вести и поддерживать полноценную, всецело сбалансированную жизнь. Но нация не может быть независимой, если она разделена по классам и интересам, ведь такие группы всегда стремятся объединиться в военных целях с аналогичными группами в составе других наций. Поэтому следует стремиться к национальной организации с опорой на провинциальные сообщества. Но, чтобы какая-либо провинция обрела достаточную силу для удовлетворения местных амбиций, она должна сама жить полноценной и сбалансированной жизнью (с учетом, конечно, требований федерального правительства). Именно этого требует подлинная свобода людей – речь о возможности полноценной жизни на собственной малой родине. Организация по общенациональным классам и интересам возникает как плод конфликтов, она нам не подходит, поскольку переносит все сколько-нибудь значимые карьерные шансы в метрополис. Кроме того, трущобы, как и большую часть иных материальных воплощений упадка, можно считать следствием обесценивания местной жизни, ибо все это – итог нарушения жизненного принципа, подразумевающего полноту и сбалансированность бытия.

Провинции, живущие полноценной жизнью, объединяются, конечно, в федеративную систему. Предполагается при этом не просто децентрализация, но распределение различных социальных функций, которые подлежат передаче на местный уровень. Не вызывает сомнений тот факт, что в настоящее время в англосаксонском мире наблюдается утверждение новой схемы государственного управления. Соединенные Штаты Америки, Канада, Австралия и Южная Африка в большей или меньшей степени федерализировались, а в Великобритании мы, кажется, тоже постепенно движемся по этому пути. Нам продолжает мешать «ирландский вопрос», но, по сути, это, в общем-то, пустяк, и нельзя допускать, чтобы распри четырех миллионов человек постоянно препятствовали органическому лечению болезни, терзающей более сорока миллионов человек. Разделение Англии на северные и южные провинции, вероятно, понадобится для того, чтобы не возникло эффекта «преобладающего партнера», но с точки зрения, излагаемой в данной книге, подобное разделение само по себе достаточно полезно. Однако для достижения поставленной цели мало предоставить провинциям скудные полномочия по управлению «топливом и водой»; людей следует так глубоко вовлекать в экономическую жизнь областей своего проживания, чтобы и хозяева, и работники создавали собственные организации именно в провинциях. Если каждая единица общественного порядка – нация, провинция, община – будет стремиться к тому, чтобы предпринять соответствующие шаги для достижения полноты и баланса в жизни, потребность в наличии широко распространенной организации по классам или интересам постепенно перестанет быть насущной (и сохранится разве что в целях оповещения населения).

Рассмотрим жизнь деревьев. В природных, естественных лесах торжествует конкуренция, поэтому ни одно дерево не достигает полного и сбалансированного роста, в него как бы заложенного. Деревья средней высоты рвутся вверх, к свету; те, что растут на опушке, тянутся дальше, как бы желая увеличить площадь леса; а в чащобе встречаются всевозможные варианты гниения и разложения. Если бы, как в сновидении Данте[213], в стволах деревьев были заключены духи, то можно было бы вообразить этакую лесную лигу – листва против корней, недовольная обилием стволов и сучьев, или корни против листвы, недовольные тем, что листья не пропускают свет и воздух. Но всякое недовольство оказалось бы тщетным, ибо каждое дерево состоит из корней и листвы. Ландшафтный садовник (цивилизация) органическими средствами, может самостоятельно добиться совершенной красоты деревья. Он сажает ростки далеко друг от друга, чтобы деревья росли свободно, как положено их породам; он ухаживает за саженцами, подрезает молодые деревца, удаляет отмирающие сучья и участки коры. Его стараниями мы можем наслаждаться едва ли не самой воодушевляющей достопримечательностью земного шара – парком благородных деревьев, каждое из которых достигло полного, сбалансированного развития. Страдают лишь обезьяны и белки, прыгающие с ветки на ветку, своего рода неуловимые «международные» эксплуататоры и спекулянты.

Эта притча показывает заодно, что функции развития и контроля являются раздельными и должны таковыми оставаться. Когда государственные чиновники ударяются в социализм и пытаются провоцировать, а не просто обеспечивать, развитие, они утрачивают навыки своей основной деятельности, то есть критики – критики понимающей и сочувствующей. Критический настрой несовместим с художественным, организующим энтузиазмом. У нас, например, критиковали слишком мало, не проявляя должной бдительности в отношении признаков дисбаланса в развитии. Британский совет по торговле при laissez-faire настолько поддался очарованию бездействия, что не сумел создать хотя бы сколько-нибудь дееспособный механизм наблюдения за текущей политикой. Федеральные органы власти любого уровня, будь то Лига Наций или отдельная страна, должны включать в себя министерство обороны и министерство развития, а последнему надлежит распространять предупреждения и повторять эти предупреждения до тех пор, пока не сформируется просвещенное общественное мнение на местах; люди должны вмешиваться вовремя, чтобы предотвратить сползание текущей политики в сторону пропасти, то есть в сторону фатального нарушения баланса в государстве или в мире в целом. Насколько мне известно, в Соединенных Штатах Америки забота о сельском хозяйстве возложена на штаты, а Федеральное бюро сельского хозяйства заботится о сохранении природных ресурсов страны. В Риме имеется Международный сельскохозяйственный институт, который собирает статистику по мировым урожаям и издает своевременные предупреждения о колебаниях рынков и цен; в годы последней войны помощь этого института пригодилась союзникам.

Люди практичные наверняка скажут мне, что идеал полного и сбалансированного экономического роста в каждом населенном пункте противоречит условиям нашей эпохи; что он, более того, безнадежно устарел. Мне скажут, что отличное дешевое производство возникает в схеме всемирной организации труда при местной специализации. Я признаю нынешние тенденции и согласен с тем, что они приносят максимальные материальные результаты – на некоторое время. Но всякому заводчику животных ведомо, что рано или поздно наступает пора покончить с внутренним оплодотворением и снова прибегнуть к оплодотворению со стороны.

Афины и Флоренция достигли величия потому, что воспринимали жизнь как целое. Если неустанно гнаться за эффективностью и дешевизной, молясь им как идолам, мы окажемся в мире, где молодежь будет познавать жизнь исключительно в отдельных ее проявлениях; национальные и международные организаторы единственные будут владеть ключами от смотровой площадки с полным обзором. Разве возможно таким вот образом обеспечить постоянный приток молодых и дерзких умов, приток интеллектуально активных работников? Всякая специализация чревата застоем и гибелью; порой и самой доблестной армии приходится дожидаться подвоза провианта. Думаю, развитие человеческого мозга и рост удовлетворенности связаны с чем-то большим, чем получение технического образования или наличие жилья. Так ли очевидно, что на исходе столетия отказов от стремления разбогатеть как можно быстрее мы не должны были стать намного богаче, чем мы есть?

Да, в ходе недавней войны мы назначали контролеров и учреждали международные комитеты контролеров для координации управления мировой торговлей, и эти люди спасли нас от голода. В кризисные времена вполне логично полагаться на свой опыт и интеллектуальный капитал. Люди таковы, каковы они есть, они создают частные предприятия, испытывая страх обанкротиться, и живут, крепко держа в руках бразды правления деловой жизнью. Великие организации, будь то бизнес-партнерства или государственные учреждения, не в состоянии предоставить столько же шансов, хотя они, безусловно, сулят более спокойную жизнь.

Кто-то скажет, что кредиты и страховки должны охватывать массу населения, и с этим я соглашусь: их функция заключается в том, чтобы ликвидировать местные недостатки, обусловленные неурожаями или перебоями в производстве. Тем не менее давайте признаем, что за ними скрывается угроза финансового контроля над миром. Лига Наций, возможно, должна забрать эти функции себе, иначе нами станут управлять одни лишь «интересы» общества. Тут существуют два способа действий – контролировать на федеральном уровне или пытаться уравновесить эти «интересы» международной организацией других «интересов». Федеральная власть, международная или в отдельном государстве, опирается на развитые сообщества и не может по своей природе стремиться к созданию империи, поскольку она представляет сбалансированное человечество. Но большие специализированные организации, с экспертами во главе, непременно начнут добиваться главенства, и это состязание неминуемо закончится правлением того или иного «специалиста». Это будет империя, о чем говорит отсутствие баланса.

* * *

Понятно ли нам, что мы завершили исследование земного шара и что всякая система в мире отныне является замкнутой, вследствие чего никакое частное изменение невозможно без смещения общего баланса, что больше нет пустынных берегов, на которых покоятся обрывки неполных мыслей? Давайте попробуем мыслить логически, симметрично, но действовать осторожно, поскольку нам противостоит могущественная текущая политика. Если попытаться ее остановить или хотя бы замедлить, она сразу же нанесет карающий удар. Если позволить ей осуществляться бесконтрольно, она вновь сбросит нас с обрыва. Ее нельзя направлять, возводя заборы и ремонтируя эти заборы, когда она их повалит, потому что эта текущая политика подразумевает участие сотен миллионов людей, которые гонятся за счастьем, и они снесут все заборы массой, подобно орде муравьев. Мы только в состоянии предлагать человечеству привлекательные идеалы. Вот почему христианство побеждает, даже девятнадцать столетий спустя, и преодолевает все препятствия, несмотря на критику самого вероучения и его чудес.

По моему убеждению, нам нужно руководствоваться в нашей реконструкции стремлением к государственному управлению, которое ставит целью создание сбалансированного государства сбалансированных провинций, такого государства, которое не запятнает себя ни свободной торговлей, ни протекционизмом. Достаточно одного или двух поколений, приверженных такому идеалу, чтобы постепенно изменить нашу текущую политику, обрести по-настоящему братские нации и братские провинции вместо конфликтующих организованных интересов, неумолимо желающих расширить свои границы в международном пространстве и обойти с флангов иные интересы, присущие малым национальным масштабам. Вспомним, как любопытный негативный идеал laissez-faire на протяжении нескольких поколений подмял под себя, фактически, все британское общество, и в результате понадобилась мировая война, чтобы избавиться от сформировавшихся корыстных интересов.

В настоящее время, как мне кажется, мы мыслим нашу частичную реконструкцию в соответствии с разрозненными идеалами довоенных филантропов – доступное жилье, умеренность, сотрудничество фабрикантов и работников и так далее. Но если просто построить триста тысяч новых домов там, где они якобы «нужны», мы рискуем снова лечь в дрейф, утяжелив балласт.

В ходе войны мы мало-помалу осознали необходимость единого стратегического командования и единого экономического управления. Достанет ли нам смелости поступить таким же образом в мирное время, когда ситуация намного деликатнее, ибо предстоит иметь дело с созиданием и развитием, а не с разрушением?

«Не звезды, милый Брут, а сами мы Виновны в том, что сделались рабами»[214].

Глава 8

Постскриптум

Недавние всеобщие выборы, их значение в мировом масштабе; спасительная ценность добрососедства.

После написания этой книги мне довелось участвовать в парламентских выборах в Шотландии, где моими противниками были либералы и социалисты. Что касается либерализма, то о нем сейчас попросту нечего сказать; крепкий индивидуализм всегда был и будет составной частью британского характера, какая бы участь ни ожидала политическую партию, выражавшую эту идеологию в девятнадцатом столетии. А вот несмолкающая пропаганда социализма в настоящее время достигла чрезвычайно важной стадии. Простой бюрократический социализм подвергся критике благодаря событиям последнего времени; чем больше мы узнаем о работе высших чиновников в ходе войны, тем менее вероятно, на мой взгляд, желание сохранить их правление. Мой социалистический оппонент требовал ликвидировать собственность на землю и отменить проценты на капитал; иными словами, он призывал к конфискации и революции; но даже не это главное в его рассуждениях. Сторонники моего соперника – молодые люди с горящими глазами, увы, не слишком красноречивые и не умеющие обосновывать свои аргументы – почти на каждом собрании отважно защищали русских большевиков. Большевизм, отмечу, имеет два воплощения; во-первых, это элементарное насилие и тирания якобинцев, которых уничтожают на определенном этапе величайших революций; во-вторых, это «синдикалистский» идеализм. Отдаю противникам должное: именно вторая сторона большевизма по-настоящему привлекает и воодушевляет моих молодых шотландских соперников. Большевики восстают против парламентаризма, основанного на местных общинах или, как они сказали бы, на множестве социальных пирамид, каждая из которых увенчана капиталистической макушкой. Их идеалом является федерация представительных советов или союзов – советов рабочих, крестьян и, если угодно, профессионалов (юристов, врачей, учителей и т. д.). Поэтому большевики, как в Петрограде, так и в Берлине, последовательно выступали против созыва национальных собраний для принятия парламентских конституций по «буржуазному» западному образцу. Их мятежи предусматривали организацию по интересам, а не по местностям[215]. По причинам, изложенным в данной книге, подобная организация, как я считаю, неизбежно ведет к марксистской войне международных классов, пролетариата и буржуазии, а затем одной части пролетариата против других (уже русские городские рабочие, как мы знаем, воюют с русскими крестьянами). Финалом здесь будет либо мировая анархия, либо мировая тирания.

Я вернулся в тишину своей библиотеки с убеждением, что мысли, перенесенные мною на бумагу, как нельзя точнее соответствуют бурному потоку реальной жизни в годы величайшего из кризисов, с которыми сталкивалось человечество. Наша старая английская идея палаты общин и коммун, американская идея федерации штатов и провинций и новый идеал Лиги Наций – все это способы противодействия политике, находящей свое воплощение в тираниях Восточной Европы и Хартленда, будь то династическая или большевистская тирания. Можно, конечно, трактовать большевистскую тиранию как предельно жестокую реакцию тирании династической, но все же неоспоримо, что русские, прусские и венгерские равнины, с их широко распространенным единообразием социальных условий, одинаково благоприятны для торжества милитаризма и для пропаганды синдикализма[216]. Против этого двуглавого орла сухопутной силой должны выступить жители Запада и островитяне. Даже на наших полуостровах и островах современные способы коммуникации настолько «выравнивают» естественные преграды, что организация по интересам представляет собой реальную угрозу. В Хартленде, где физических контрастов мало, лишь посредством сознательного стремления к идеалу, ориентируя политическую волю на национальное, мы сумеем обрести истинную свободу. Хотя бы для того, чтобы «проникнуть» в этот опасный Хартленд, океанические народы должны еще более решительно и сурово отстаивать собственную организацию по местностям, причем каждый населенный пункт должен жить настолько полной и сбалансированной жизнью, насколько позволяют обстоятельства. Наши усилия следует направлять сверху вниз, от провинций к городам. Ист-Энды и Вест-Энды делят наши города на касты; не считаясь с жертвами, нужно избавляться от этого раскола. Сельская местность, в которой успешные лидеры явно служат интересам своих более слабых братьев, должна быть нашим идеалом.

В былые времена нередко можно было услышать воззвания к «друзьям и соседям». Друзей у нас достаточно, однако слишком часто они разбросаны по стране и принадлежат к нашей собственной социальной касте. Или, если им случится проживать поблизости, это, как правило, объясняется тем, что наша каста присвоила себе конкретный городской квартал. Мы словно вернулись в раннее Средневековье, когда, как гласит исторический анекдот, на рынке встречались трое, и один из них соблюдал римские законы, второй следовал обычаям франков, а третий придерживался установлений готов. Схожая картина наблюдается сегодня в Индии, где есть индуисты, магометане и христиане. Ничего подобного не было ни во Флоренции четырнадцатого столетия, ни в Афинах при Перикле, ни в елизаветинской Англии.

Увы, для многих из нас, привычных к городской и пригородной цивилизации, это замечательное старинное слово «сосед» почти утратило смысл. Сегодняшний мир громко тоскует по добрососедству и мечтает забыть о нескончаемой суете – так нас утомили современные возможности коммуникации. Давайте восстановим самообладание, иначе нам суждено превратиться в рабов мировой географии, эксплуатируемых организаторами-материалистами. Соседство, или братский долг перед теми, кто принадлежит к нашим согражданам, – вот единственная надежная основа счастливой жизни. Здесь уже присутствует движение вверх, от города к провинции, от провинции к государству, от государства к всемирной Лиге Наций. Это способ покончить с трущобами бедноты и со скукой богачей, с войной классов и войной между народами.

Приложение

Замечания по поводу случая на набережной Д’Орсэ[217] 25 января 1919 года

Представители союзных наций собрались на второе пленарное заседание Парижской конференции. Им была предложена резолюция об учреждении комитетов, которые должны подготовить доклады относительно обсуждаемой Лиги Наций и по другим вопросам. Состав комитетов, куда предполагалось включить по два представителя от каждой из пяти великих держав (Соединенные Штаты Америки, Британская империя, Франция, Италия, Япония) и по одному представителю от пяти прочих стран, был предложен Советом десяти, в котором состояли только великие державы, и эту схему вынесли на пленарное заседание для утверждения. Разумеется, малые страны не преминули выразить недовольство. Сэр Роберт Борден[218] от имени Канады спросил, кто и с какими полномочиями принимал решение о создании комитетов, ведь это, по большому счету, прерогатива делегатов конференции. Делегации Бельгии, Бразилии, Сербии, Греции, Португалии, Чехословакии, Румынии, Сиама и Китая потребовали для себя особого представительства в комитетах. Затем вмешался господин Клемансо, сидевший в председательском кресле между президентом Вильсоном и мистером Ллойд Джорджем[219]. Он указал, что на момент прекращения военных действий численность армий великих держав составляла двенадцать миллионов человек; они могли бы определить будущее мира в переговорах между собой, но, преданные новым идеалам, согласились сотрудничать с другими странами. После этого решение утвердили nemine contradicente, то есть без возражений.

Очевидно, что миром до сих пор правит сила, при всех юридических рассуждениях о равноправии суверенных государств, больших и малых. Данная книга, в которой говорится, что мы должны создавать Лигу Наций с учетом реалий, иначе она окажется недолговечной, ничуть не устарела. Кроме того, следует отметить, что число великих держав – их пять – в точности соответствует довоенному Двойственному союзу (который стал Тройственным с привлечением Италии) и Тройственной Антанте; именно вражда этих союзов обернулась войной. Отсюда вытекает, что наша Лига Наций останется жизнеспособной, пока пять держав, ныне союзных, готовы к сотрудничеству. Увы, этого недостаточно, чтобы помешать кому-то из них выдвинуть притязания на господство. Без сомнения, новая Германия и новая Россия когда-нибудь расширят этот список до семи участников. Возможно, и малые державы, приняв во внимание очевидный факт (в частности, вот этот инцидент), предпочтут объединиться. Скажем, мне видятся такие объединения, как скандинавская группа, группа промежуточного пояса Восточной Европы (от Польши до Югославии) и испано-южноамериканская группа (без Бразилии, наверное). В любом случае Лига Наций должна способствовать тому, чтобы мнение человечества было услышано, а устаревшие договоры подверглись пересмотру заблаговременно, пока они не сделались непосильным бременем. Но самое главное – давайте не строить иллюзий: демократия обязана учитывать реалии.

Земной шар и обретение мира

1

Меня попросили развить темы, которые затрагивались в моих предыдущих работах, в особенности уделить внимание тому, не утратила ли выдвинутая мною концепция Хартленда свое значение с изменением современных условий войны. Дабы уточнить место этой концепции в нынешнем контексте, мне придется кратко изложить историю ее возникновения.

Мое самое раннее воспоминание о государственных делах восходит к сентябрю 1870 года, когда, будучи маленьким мальчиком, который только начал посещать местную гимназию, я принес домой новость, которую узнал из объявления на двери почтового отделения, – что Наполеон III и вся его армия сдались пруссакам при Седане[220]. Это событие потрясло англичан, которые до сих пор продолжали гордиться Трафальгаром и язвить по поводу отступления французов из-под Москвы, но в целом случившееся было осознано лишь спустя несколько лет. Британское превосходство на морях пока не оспаривалось, и единственная, по мнению британцев, опасность для заморской империи заключалась в азиатских устремлениях России. В те времена лондонские газеты не скупились на сообщения о свидетельствах российских интриг в каждом слухе из Константинополя и в любых племенных беспорядках вдоль северо-западной границы Индии. Британская морская мощь и русская сухопутная мощь конкурировали на международной арене.

Тридцать лет спустя, на рубеже столетий, фон Тирпиц[221] начал создавать новый немецкий военно-морской флот. В ту пору я был занят преподаванием политической и исторической географии в университетах Оксфорда и Лондона и фиксировал происходящее с должным учительским тщанием, набирая материал для обобщения. На мой взгляд, действия немцев доказывали, что их страна уже обладает величайшей организованной сухопутной мощью и, занимая стратегическое центровое местоположение в Европе, намерена также укрепиться на море, причем в такой степени, которая позволит нейтрализовать морскую мощь Великобритании. Кроме того, и Соединенные Штаты Америки неуклонно добивались статуса великой державы. Впрочем, их возвышение пока отражалось лишь в статистических таблицах, хотя в годы моего детства кое-кого, помнится, уже вдохновляла американская изобретательность, и в нашей классной комнате висела картина с изображением битвы между «Мерримаком» и «Монитором», первым броненосным и первым башенным кораблем[222]. Если коротко, Германия и Соединенные Штаты Америки явно рвались присоединиться к Великобритании и России.

Ключевыми событиями, из которых возникла идея Хартленда, стали англо-бурская война в Южной Африке и русские операции в Маньчжурии. Война в Южной Африке закончилась в 1902 году, а весной 1904 года скорая русско-японская война виделась неизбежной. Поэтому доклад, прочитанный мною в Королевском географическом обществе в начале 1904 г. под названием «Географическая ось истории», был посвящен текущему моменту, но строился на многолетних наблюдениях и размышлениях.

Контраст между британской войной с бурами, полыхавшей за морями, за 6000 миль от Лондона, и войной, которую Россия вела на суше на сопоставимом расстоянии от своей столицы, вполне естественно наводил на мысли об аналогичном сопоставлении между Васко да Гамой, обогнувшим мыс Доброй Надежды в ходе плавания в Индию в конце пятнадцатого столетия, и походом казака Ермака во главе конного войска через Уральский хребет в Сибирь в начале шестнадцатого века. Это сравнение, в свою очередь, заставило меня проанализировать длительную череду набегов в период классической античности и в средние века со стороны кочевых племен Центральной Азии на оседлое население полумесяца субконтинентов (полуостровная Европа, Ближний Восток, Индия и Китай). Я пришел к следующему выводу:

…в текущем десятилетии мы, впервые в истории, получили возможность попытаться провести, до некоторой степени полноты, корреляцию между широкими географическими и крупными историческими обобщениями. Впервые в истории мы обрели шанс воспринять реальные пропорции событий и свершений на общемировой сцене и можем предпринять поиски формулы, выражающей, хотя бы в определенных отношениях, географическую причинность происходящего на протяжении столетий. Если нам повезет, эта формула будет иметь практическое применение, поскольку она должна учитывать ряд конкурирующих сил современной международной политики.

Слово «Хартленд» встречается в докладе 1904 года всего единожды, как описательный, а не нарицательный термин. Тогда я предпочитал рассуждать об «осевой области» и «осевом государстве», формулируя свои мысли так:

Смещение баланса сил в пользу осевого государства в результате расширения последнего за счет окраинных земель Евразии позволит использовать обширные континентальные ресурсы для строительства флота, что чревато возникновением мировой империи. Это может произойти, если Германия заключит союз с Россией…

В заключение можно прямо указать, что стремление установить власть над Россией вместо владычества над внутренними районами не приведет к снижению географической значимости осевой позиции. Если, например, Китай при поддержке японцев решит низвергнуть Российскую империю и завоевать ее территорию, это станет «желтой опасностью» для свободы всего мира только потому, что к ресурсам великого континента добавится океанское измерение; данного преимущества Россия как владелица осевого положения пока лишена.

На исходе Первой мировой войны в Лондоне и Нью-Йорке была опубликована моя книга «Демократические идеалы и реальность». Очевидно, что термин «ось», пригодный для академического исследования начала столетия, перестал соответствовать международной ситуации, складывавшейся после первого великого кризиса нашей мировой революции: отсюда появились «идеалы, «реалии» и «Хартленд». Но тот факт, что, даже при всех оговорках и уточнениях, доклад 1904 года и пятнадцать лет спустя оказался полезным для оценки текущей ситуации, внушал уверенность в том, что искомая формула действительно найдена.

2

Обратимся теперь к основной теме настоящей статьи – желанию понять и оценить значимость концепции «Хартленда» через анализ состояния мира накануне нынешнего положения дел. Следует учитывать, что я рассуждаю о стратегии, которая, разумеется, должна быть эффективной и в мирное время, а не только в периоды военных действий. Я не намерен вовлекаться в широкие споры, которые ведутся сегодня и которые затрагивают судьбу грядущих поколений; мои соображения будут касаться исключительно тех лет, когда противника надлежит сдерживать, пока, выражаясь в стиле «Касабланки»[223], его философия войны уничтожается.

Хартленд представляет собой северные области и внутреннюю часть Евразии. Он простирается от арктического побережья до пустынь в центре континента, его западной границей служит обширный перешеек между Балтийским и Черным морями. Эта концепция не предусматривает точного отражения на карте, поскольку она опирается на три независимых факта из физической географии, которые, подкрепляя друг друга, все-таки разнятся. Во-первых, мы имеем в этом регионе самую широкую низинную равнину на поверхности земного шара. Во-вторых, через эту равнину протекает ряд крупных судоходных рек; одни текут на север, к Арктическому морю[224], и недоступны со стороны океана, ибо их устья покрыты льдами, а другие впадают во внутренние моря, скажем, в Каспий, не обладающие выходом к океану. В-третьих, здесь имеется травянистая зона, которая вплоть до последних полутора столетий обеспечивала идеальные условия для активного кочевания с использованием лошадей и верблюдов. Среди этих трех упомянутых особенностей проще всего картографически обозначить речные бассейны: водораздел, помещающий всю группу арктических и «континентальных» рек в единую совокупность, очевидно выделяет на картах обширную область, которая по данному критерию подпадает под определение «Хартленд». Исключение из рассмотрения свободы перемещений по морю и морской мощи, однако, является отрицательным, пусть и важным, фактором; именно равнина и «травяной» пояс оказались необходимыми позитивными условиями, породившими иной тип подвижности, свойственный прериям. Что касается лугов и пастбищ, они тянутся по всей ширине равнины, но не покрывают всю ее территорию. Несмотря на эти бросающиеся в глаза обстоятельства, Хартленд в состоянии предложить достаточную физическую основу для стратегического мышления. Заходить дальше, искусственно упрощая географию, было бы ошибкой.

Для нашей текущей цели достаточно указать, что территория СССР эквивалентна Хартленду, за исключением одного направления. Чтобы маркировать это существенное исключение, давайте мысленно проведем по карте прямую линию, длиной около 5500 миль, от Берингова пролива на запад до Румынии. В трех тысячах миль от Берингова пролива эта линия пересечет реку Енисей, текущую на север от границ Монголии до Северного Ледовитого океана. К востоку от этой великой реки лежит преимущественно труднопроходимая местность (горы, плато и долины), покрытая почти повсеместно хвойными лесами; я называю эту местность «Леналенд» по ее главному признаку, крупной реке Лена. Эта местность не относится к русскому Хартленду. Леналенд занимает площадь в три с тремя четвертями миллиона квадратных миль, но здешнее население насчитывает всего около шести миллионов человек, из которых почти пять миллионов проживают вдоль трансконтинентальной железной дороги от Иркутска до Владивостока. Применительно к остатку территории на каждого жителя приходится в среднем более трех квадратных миль. Богатые природные ресурсы – древесина, энергия воды и минералы – практически не используются.

К западу от Енисея расположен, в моей терминологии, русский Хартленд, равнина протяженностью 2500 миль на север и юг и столько же на восток и запад. Ее площадь составляет четыре с половиной миллиона квадратных миль, а население превышает 170 миллионов человек. Причем население прирастает на три миллиона человек ежегодно.

Простейший и, вероятно, наиболее эффективный способ представить стратегическую ценность русского Хартленда состоит в том, чтобы сравнить его с Францией. При этом нужно помнить, что в случае Франции историческим фоном будет служить Первая мировая война, а в случае России – Вторая мировая война.

Франция, как и Россия, является страной, вытянутой по карте в ширину и длину, но она не такая округлая, как Хартленд, и потому располагает довольно небольшой площадью пропорционально протяженности подлежащих защите границ. Она окружена морями и горами со всех сторон, кроме северо-востока. В 1914–1918 годах за Альпами и Пиренеями не таились враждебные силы, а военно-морские флоты Франции и ее союзников доминировали в океане. Французские и союзные армии, развернутые на открытой северо-восточной границе, имели надежный тыл и были хорошо защищены с флангов. Печально известные низменные «ворота» на северо-востоке, через которые столь часто враги проникали на территорию страны, тянутся в ширину на 300 миль между Вогезами и Северным морем. В 1914 году линия фронта поворачивала от Вогезов обратно к Марне; в конце войны, в 1918 году, она совершила точно такой же разворот. На протяжении четырех лет эта линия прогибалась и сдвигалась, но не развалилась даже в ходе масштабного немецкого наступления весной 1918 года. Таким образом, как выяснилось, страна обладала достаточным запасом территории для глубокой обороны и для стратегического отступления. Впрочем, к сожалению для Франции, ее основная промышленность также находилась в северо-восточном секторе, то есть там, где велись непрерывные бои.

Россия в основном следует французскому образцу, разве что в больших масштабах, а ее открытая граница обращена на запад, а не на северо-восток. В нынешней войне русская армия размещалась вдоль этой открытой границы. В тылу у нее лежала обширная равнина Хартленда, доступная для глубокой обороны и для стратегического отступления. В восточном направлении эта равнина смещается к естественным преградам, образованным в совокупности «недоступным» арктическим побережьем, пустошами Леналенда за Енисеем и предгорьями хребтов, от Алтая до Гиндукуша, за которыми раскинулись Гоби, тибетские и иранские пустыни. Три вышеназванных барьера труднопреодолимы и далеко превосходят своей оборонительной ценностью побережья и горы Франции.

Верно, что арктическое побережье больше не является недоступным в том строгом смысле, какой это слово имело еще несколько лет назад. Конвои торговых судов, сопровождаемые могучими ледоколами, и самолеты, ведущие разведку водных путей среди льдов, двигаются по рекам Обь и Енисей, даже по Лене; но вражеское вторжение со стороны обширной области приполярного льда, тундровых мхов и тайги Северной Сибири выглядит практически невозможным, с учетом сухопутных средств советской противовоздушной обороны.

Завершая сравнение между Францией и Россией, давайте рассмотрим относительные масштабы ряда параллельных фактов. В русском Хартленде проживает в четыре раза больше людей, чем на открытой границе, и в двадцать раз больше, чем во Франции, а сам Хартленд вчетверо шире открытой границы. Эта открытая граница не является несоразмерной населению России; чтобы соответствовать военному развертыванию Советского Союза, Германии пришлось существенно увеличить собственную ограниченную силу, дополнив ее менее эффективными частями из оккупированных стран. Однако в одном важном отношении Россия начала вторую войну с Германией, находясь не в лучшем положении, чем Франция, оккупированная в 1914 году; как и во Франции, области наиболее развитого сельского хозяйства и промышленности располагались непосредственно на пути вторжения. Вторая пятилетка наверняка исправила бы эту ситуацию, отсрочь Германия свою агрессию хотя бы на пару лет. Возможно, это одна из причин, по которой Гитлер разорвал пакт со Сталиным в 1941 году.

Но громадные ресурсы Хартленда, не говоря уже о природных запасах Леналенда, размещаются стратегически выгодно. Промышленность быстро развивается в таких местностях, как Южный Урал (стержень осевой области) и богатейший Кузнецкий угольный бассейн за могучими естественными преградами к востоку от верховий реки Енисей. В 1938 году Россия произвела больше продовольствия, чем любая другая страна мира, если судить по объемам пшеницы, ячменя, овса, ржи и сахарной свеклы. В России добывалось больше марганца, чем в любой другой стране. Применительно к производству чугуна и стали Россия соперничала за первенство с Соединенными Штатами Америки и занимала второе место в мире по добыче нефти. Что касается угля, Михайлов утверждает, что ресурсы Кузнецкого и Красноярского угольных бассейнов каждый способны удовлетворить потребности всего мира на 300 лет вперед[225]. Политика советского правительства предусматривала баланс импорта и экспорта по итогам первой пятилетки. За исключением крайне малого числа потребительских товаров страна оказалась способной производить все, что ей требовалось.

Принимая во внимание все обстоятельства, мы неизбежно приходим к выводу о том, что если Советский Союз в нынешней войне победит Германию, он должен стать величайшей сухопутной державой на планете. Более того, он займет стратегически выгодную оборонительную позицию. Хартленд представляет собой величайшую природную крепость на земном шаре. Впервые в истории эту крепость занял гарнизон, достаточный по количеству и по качеству бойцов.

3

Не стану лицемерить и заверять, будто тему Хартленда, цитадели сухопутного могущества на великом континенте, возможно исчерпывающе осветить в такой короткой статье. Но все же стоит сказать несколько слов о другой концепции, противоположной моей.

В «Касабланке» не так давно прозвучал призыв уничтожить господствующую немецкую философию. Это возможно сделать, лишь омыв тевтонский ум чистой водой соперничающей философии. Предполагаю, что, скажем, в течение двух лет после приказа о прекращении огня союзники захватят Берлин, осудят преступников, установят границы и завершат все прочие хирургические вмешательства, дабы старшее поколение немцев, умирающее в отчаянии и обиде, не смогло заново исказить историю, уже для молодого поколения. Но очевидно, что бессмысленно и даже порочно приглашать в Германию иноземных учителей ради преподавания и прививания теории свободы. Свободе нельзя научить; она дается лишь тем, кто готов ею воспользоваться. Впрочем, загрязненные каналы расчистить достаточно просто, если будут действовать сразу обе силы – сухопутные с востока, из Хартленда, и морские с запада, из североатлантического бассейна. Внушите тевтонскому уму непоколебимую уверенность в том, что любая война, развязанная Германией, окажется войной на двух полноценных фронтах, и немцы сами все благополучно уладят.

Чтобы так случилось, нужно прежде всего наладить эффективное и длительное сотрудничество между Америкой, Великобританией и Францией, причем первая будет обеспечивать глубину обороны, вторая создаст передовой оплот, своего рода новую Мальту[226], а третья станет выступать обороняемым плацдармом. Франция важна не менее двух других государств, ибо морская сила должна по необходимости становиться «земноводной», если желает уравновесить силу сухопутную. Также необходимо, чтобы три перечисленные страны и четвертый завоеватель, Россия, поклялись во взаимопомощи на случай, если возникнет любая угроза нарушению мира, чтобы немецкий дьявол больше никогда не поднял головы и скончался от бессилия.

Некоторые люди сегодня, похоже, мечтают о глобальной воздушной мощи, которая «ликвидирует» как военно-морской флот, так и сухопутные армии. Но меня, признаться, поразили до глубины души недавние слова опытного летчика: «Воздушное могущество целиком и полностью зависит от эффективности его наземной организации». Обсуждение этого вопроса увело бы нас слишком далеко от основной темы статьи. Скажу лишь, что пока не было представлено убедительных доказательств в пользу того, что воздушные соединения не проследуют привычной дорогой всех родов вооруженных сил, не предложат чередовать наступательные операции с оборонительными, одновременно внося редкие постоянные изменения в стратегию боевых действий.

Я не притязаю на то, чтобы предсказывать будущее человечества. Меня заботят только условия, при которых мы начинаем утверждать мир, когда будет достигнута победа в войне. Что касается структуры послевоенного мира, которую в настоящее время анализируют и прогнозируют многие специалисты, важно тщательно отделить идеалистические фантазии от реалистичных, научно обоснованных планов, за которыми стоят идеи (политические, экономические, стратегические и т. д.), основанные на признании неопровержимых фактов.

Исходя из этого, можно сосредоточиться на важнейшей особенности мировой географии, а именно на «поясе», который как бы охватывает северные полярные регионы. Начинаясь от пустыни Сахара, он тянется на восток через аравийские, иранские, тибетские и монгольские пустыни, затем, через пустоши Леналенда, Аляски и «лаврентийского щита»[227] Канады, переходит в субаридный пояс западной части Соединенных Штатов Америки. Этот пояс пустынь и пустошей чрезвычайно важен для мировой географии. Внутри него расположены два региона, обладающих почти одинаковой значимостью, – Хартленд и бассейн Срединного океана (северная Атлантика) с его четырьмя «рукавами» (Средиземное, Балтийское, Арктическое и Карибское моря). За пределами пояса раскинулся Большой океан (Тихий и Индийский океаны и южная Атлантика) и лежат примыкающие к нему земли («муссонные» края Азии, Австралия, Южная Америка и Африка к югу от Сахары).

Архимед уверял, что мог бы перевернуть мир, будь у него точка опоры для рычага. Разумеется, мир целиком невозможно сразу вернуть к процветанию. Область между Миссури и Енисеем, с ее магистральными авиационными маршрутами грузоперевозок из Чикаго и Нью-Йорка в Лондон и Москву, со всем, что обеспечивают эти перевозки, должна стать первейшей и главной нашей заботой, поскольку точка опоры находится тут. Разумно на время отложить усмирение Японии. Китай в должный срок получит значительный приток капитала в качестве долга чести, так ему помогут в его романтическом стремлении построить для четверти человечества новую цивилизацию, не совсем восточную и не сугубо западную. После этого упорядочение Внешнего мира окажется относительно легким, Китай, Соединенные Штаты Америки и Соединенное Королевство возглавят поход, и за каждой из двух последних стран двинутся члены соответствующих содружеств свободных наций (пусть их истории различаются, результат будет схожим). Но первые усилия по экономическому восстановлению, безусловно, следует предпринимать в районе пустынного пояса, иначе здешняя цивилизация погрузится в хаос. Как жаль, что союз, обсуждение которого после Версаля вели Соединенные Штаты Америки, Великобритания и Франция, не воплотился в жизнь! Сколько бед и несчастий он мог бы предотвратить!

4

Теперь, завершая описание земного шара, каким он мне видится, позвольте кратко дополнить два уже охарактеризованных понятия еще тремя. Для целей политики, которую в американских исследованиях, насколько я могу судить, именуют «большой стратегией», необходимы широкие географические обобщения, которые не уступают в важности обобщениям историческим или экономическим.

Я изложил выше свою концепцию Хартленда, которая, в чем я совершенно уверен, сегодня более действенна и полезна, чем она была двадцать или сорок лет назад. Я указал, где расположен Хартленд, окруженный широким поясом естественных преград, к числу которых принадлежат покрытое льдом Полярное море[228], лесистый и дикий Леналенд, центральноазиатские горы и засушливые равнины. Но этот пояс не является цельным, ибо имеются открытые «ворота», до тысячи миль шириной, ведущие из полуостровной Европы на внутреннюю равнину через широкий перешеек между Балтийским и Черным морями. Впервые за всю историю человечества в этой обширной природной крепости появился гарнизон, способный отразить проникновение немецких захватчиков. С учетом этого факта и при наличии описанной выше обороны на флангах и в тылу сама ширина распахнутых «ворот» выступает преимуществом, поскольку дает возможность победить врага, вынуждая того широко разворачивать свои войска. На поверхности и под поверхностью Хартленда находятся богатейшие запасы ресурсов (почва, руда, топливо), сопоставимые по объемам с запасами на территории Соединенных Штатов Америки и Канадского доминиона[229].

Я предположил, что очищающая философия, навязанная Германии могучими победителями, способна избавить тевтонский ум от былой одержимости. Конечно, никто не собирается впадать в безумие и поручать иноземным учителям изгонять злых духов из побежденного немецкого народа. Вдобавок, не считая первых неизбежных и необходимых карательных мер, я не вижу достаточных оснований полагать, что побеждающие демократии смогут разместить гарнизоны нужной численности и веры в правоту своего дела на побежденных землях; ведь бесполезно просить демократов поддерживать начинания, противные самому духу и самой сути демократии. Очищение лучше организовать посредством некоего заново открытого и исцеляющего немецкого источника, но под присмотром победивших сил, как уже говорилось; одна сила – это Хартленд, а вторая – это территории трех земноводных держав (Америка, Великобритания и Франция). Две дружественные силы, обращенные лицом друг к другу и надзирающие за очищением, будут равноправны и всегда готовы (должны быть готовы) в равной степени к необходимым действиям. Тогда Германии придется существовать под постоянной угрозой объявления войны на два фронта, если она будет признана виновной в любом нарушении договоров, запрещающих фактическую подготовку к войне или введение в заблуждение молодежи (это иной способ подготовки к войне). А демократические гарнизоны у себя дома составят, добровольно или по принуждению, учителя.

Из этого предложения проистекает моя вторая географическая концепция: Срединный океан – северная Атлантика – и его «зависимые» моря и речные бассейны. Не вдаваясь в подробности этой концепции, я лишь обрисую ее, опять-таки, в трех составляющих: это плацдарм во Франции, аэродром в Великобритании и резерв квалифицированной рабочей силы, сельского хозяйства и промышленности в восточной части Соединенных Штатов Америки и Канаде. Что касается военного потенциала, США и Канада являются атлантическими странами, а поскольку речь идет о скорой сухопутной войне, плацдарм и аэродром, обнесенный рвом с водой, имеют важнейшее значение для земноводной силы.

Три оставшихся концепции я изложу предельно кратко, исключительно ради того, чтобы описать мир целиком и сбалансированно. Описанный выше блок близнецов – Хартленда и бассейна Срединного океана – опоясывает по всему земному шару череда пустот, образующих практически непрерывное пространство суши площадью около двенадцати миллионов квадратных миль, то есть занимающее около четверти поверхности планеты. На этой обширной территории сегодня проживает в общей сложности менее тридцати миллионов человек, то есть, условно, одна семидесятая часть населения земного шара. Самолеты, конечно, станут летать разнообразными маршрутами над этим пустынным поясом; через него проложат, безусловно, дороги для грузовых автомобилей. Но еще долго этот пояс будет разрушать социальную целостность крупных людских сообществ на планете[230].

Четвертая из моих концепций затрагивает оба побережья южной Атлантики – тропические леса Южной Америки и Африки. Если там развивать сельское хозяйство и заселить эти земли с нынешней плотностью тропической Явы, они способны прокормить тысячу миллионов человек – разумеется, при условии, что медицина превратит тропики в область, столь же производительную для человека, как зоны умеренного климата.

Наконец, пятая концепция охватывает тысячи миллионов человек, принадлежащих к древней восточной цивилизации и населяющих «муссонные» земли Индии и Китая. Эти люди должны обрести процветание за тот же срок, за который мы приручим и цивилизуем Германию и Японию. Далее им предстоит уравновешивать ту тысячу миллионов человек, что обитают на пространстве между Миссури и Енисеем. Так на планете возникнет сбалансированное общество – счастливое и упорядоченное общество свободных людей.

Примечания

1

Имеется в виду Генри М. Стэнли, английский путешественник, исследователь Африки; экспедиция под его началом в 1871 г. отыскала на озере Танганьика пропавшего миссионера Д. Ливингстона. В 1876–1877 гг. Стэнли пересёк Африку с востока на запад, изучив более 5000 км судоходного пути по материку, в том числе течение реки Конго. – Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

2

Адольф В. Грили – американский путешественник, один из основателей Национального географического общества США, в 1881–1884 гг. командовал научно-исследовательской экспедицией на север Канадского арктического архипелага.

3

Англичанин Джеймс У. Уэллс в 1886 г. опубликовал «Очерк о физической географии Бразилии», а чуть позднее в том же году выпустил книгу «Путешествуя и исследуя: три тысячи миль по Бразилии – от Рио-де-Жанейро до Мараньяна, с приложением статистики и наблюдений по климату, железным дорогам, главным сахарным производствам и прочему». В том же году вышли статья шотландского географа Джона Бьюкенена «Сходства в физической географии великих океанов» и статья английского геолога и естествоиспытателя Джеймса Брайса «География в ее отношении к истории». Х. Макиндер выступил со своим докладом в 1887 г.

4

Имеется в виду Британская научная ассоциация, основанная в 1831 г. для «содействия становлению наук в Англии». В 1851 г. географическая секция ассоциации обрела самостоятельность, выделившись из геологической.

5

Британский дипломат и армейский офицер (генерал-майор), много лет трудился в Индии, Иране и на Ближнем Востоке, а также в Африке. По возвращении на родину занялся наукой (как любитель-энтузиаст) и снискал известность как плодовитый автор научно-популярных обзоров и статей в «Британской энциклопедии».

6

Сэр Фредерик Голдсмид написал крайне любезный и содержательный ответ на это замечание. Из его письма мне стало понятно, что я приписал его словам тот смысл, который в них не вкладывали. Приношу свои глубочайшие извинения. Тем не менее, я оставил этот абзац для публикации, поскольку, полагаю, не я один неправильно истолковал высказывание сэра Фредерика. Между тем его высказывание не составит труда использовать как довод против географов, тем паче что эти слова принадлежат давнему другу нашей науки. – Примеч. автора.

7

Физическая география, ныне один из разделов географии как цельной научной дисциплины. В XIX столетии – раздел естествознания, наука, задачей которой считалось составление достоверного описания земной поверхности.

8

Другое определение с несколько иной точки зрения см. в моей вступительной речи, предварявшей обсуждение: «Это наука о распределении, наука, которая отслеживает расположение предметов на поверхности земного шара». – Примеч. автора.

9

Другим элементом, разумеется, является человек в обществе. Здесь анализ очевиднее и проще, нежели в случае окружающей среды. Образчиком рассуждений можно признать «Физику и политику» Бейджхота. Сообщества людей должны трактоваться как социальные единицы, ведущие борьбу за существование в условиях более или менее благоприятной для них среды. – Примеч. автора. У. Бейджхот – британский журналист и популяризатор науки; в работе, на которую ссылается Х. Маккиндер, утверждалось, что ранним цивилизациям «грубых людей» ценности современного либерализма попросту неведомы, но, по мере утверждения морали в обществе, эти цивилизации «взрослеют» и начинают допускать больше свободы и разнообразия. – Примеч. перев.

10

Шотландский ученый Дж. Кролл утверждал, что ледниковые периоды вследствие наклона оси планеты возникают регулярно каждые 22 000 лет, «кочуя» из одного полушария Земли в другое, и длятся по 10 000 лет. К концу XIX столетия теория Кролла подзабылась, но в следующем столетии «воскресла» в так называемых циклах Миланковича, объясняющих естественные изменения климата на планете колебаниями в количестве солнечного света и солнечной радиации.

11

Шотландский геолог, директор музея практической геологии, составитель геологической карты Англии и Уэльса, популяризатор физической географии.

12

Имеется в виду Генри Н. Мозли, британский натуралист, участник нескольких сухопутных и океанских научных экспедиций; именно под влиянием Мозли Х. Маккиндер, студентом изучавший в Оксфорде зоологию, обратился к изучению истории.

13

Каменная плита, найденная в Египте и содержавшая параллельные древнеегипетский и древнегреческий тексты, позволила расшифровать египетские иероглифы; в переносном значении – подспорье для интерпретации каких-либо данных.

14

Шотландский геолог, президент Лондонского геологического общества, председатель Британской службы геологической съемки, автор книги «Физическая география и геология Великобритании» (1878).

15

Мыс на йоркширском побережье Северного моря, представляющий собой меловый массив, который круто обрывается к воде. Сегодня является природным геологическим заповедником.

16

Слова «впадина» и «гряда» употребляются здесь в значении синклиналей и антиклиналей. Следует отличать эти впадины и гряды от долин и холмов. Напомню, что эти понятия нередко отождествляются, но они далеко не идентичны по смыслу. – Примеч. автора.

17

Местность на юго-востоке Англии, между холмами Северный и Южный Даунс.

18

Намек на пожар 1834 г., уничтоживший Вестминстерский дворец, который в предыдущие несколько столетий постоянно перестраивали.

19

Меловые холмы на юго-востоке Англии.

20

Я опустил в этом кратком изложении Лейт-хилл и леса Сассекса. Они тоже возникли благодаря перемещениям скал, но подробный рассказ о них потребовал бы долгого отступления, а данная статья посвящена в первую очередь методам и предмету географии. – Примеч. автора.

21

Букв. «рынок иценов» (лат.), столица британского племени иценов на месте нынешней деревни Кейстор-Сент-Эдмунд в графстве Норфолк.

22

Так утверждает Дж. Р. Грин в «Сотворении Англии». Однако Айзек Тейлор в «Словах и местах» выводит слово «Кент» из гэльского Cenn, производного от кимврского Pen со значением «голова, выступ». – Примеч. автора.

23

Venta Belgarum. – Примеч. автора. Букв. «рынок белгов» (лат.), сегодня город Винчестер. – Примеч. перев.

24

Так у автора; правильнее передавать англосаксонское имя как «Беормунд». Кроме того, элемент «-си» в этом слове может означать не только «остров», но и «владение»; вероятно, более корректно переводить слово «Бермондси» как «оплот [какого-то] Беормунда». Название впервые упоминается в земельном кадастре 1086 г. (так называемая «Книга Судного дня»).

25

В этом кратком обосновании «величия» Лондона я не уделил должного внимания Тауэрскому холму. Наличие «дуна», то есть крепости на холме, стало, безусловно, определяющим для развития поселения, но не следует пренебрегать и причинами, изложенными выше. – Примеч. автора.

26

Имеется в виду немецкий географ и физический антрополог О. Пешель, один из основоположников геоморфологии. Книга, на которую ссылается Х. Маккиндер, представляет собой посмертную публикацию записей ученого (1884).

27

Мыс на востоке Бразилии, ближайшая к Африке точка бразильской территории.

28

Город в графстве Пемброкшир на юго-западе Уэльса, основан в 1790 г., военный и торговый порт. Сегодня считается четвертым по объему тоннажа портом Великобритании.

29

История знает единственный случай, когда китайское войско благополучно пересекло эти горы и вторглось в Непал. – Примеч. автора.

30

Тж. Шимла, город в северной Индии, с 1864-го по 1947 г. летняя столица Британской Индии (здесь на протяжении летнего сезона находились генерал-губернатор, главнокомандующий и многие руководители департаментов колониальной администрации).

31

Имеются в виду дравидские народы, обитатели плоскогорья Декан, естественной границей которого являются Западные Гаты.

32

Фактории в Сурате и Форт-Джордже появились чуть раньше. – Примеч. автора.

33

Калькутта, или Кали Катта, – это поселение в честь богини Кали. Отсюда сразу возникает вопрос: почему именно это поселение, а не какое-то другое, со временем разрослось до размеров метрополиса? Я бы предложил в качестве объяснения «географический отбор», по аналогии с «естественным отбором». – Примеч. автора.

34

В физической географии – регион, объединяющий собственно Австралию, Тасманию, Новую Зеландию, Новую Гвинею и тихоокеанские острова севернее и восточнее Австралии.

35

Имеются в виду попытки Великобритании покорить Новый Свет.

36

К числу наиболее известных работ английского историка и политика Э. Фримена принадлежат «История норманнского завоевания Англии, ее причины и результаты» (1870–1876), «Историческая география Европы» (1881) и «История Сицилии с древнейших времен» (1891–1894).

37

Букв. «семицарствие», исторический период приблизительно с 500-го по 850 г., когда на территории нынешней Англии существовали семь сравнительно крупных государств – Уэссекс, Суссекс, Эссекс, Восточная Англия, Нортумбрия, Кент и Мерсия.

38

Т. е. гражданам Римской империи.

39

В отечественной литературе чаще встречается обозначение «битва на Каталаунских полях» или «битва народов». В этом сражении в предгорьях Арденн, неподалеку от города Шалон-ан-Шампань, летом 451 г. римские легионеры и вестготы Тулузского королевства сумели отразить натиск соединенного войска гуннов и германцев под командованием Аттилы.

40

Орография – раздел физической географии, описывающий рельеф по внешним признакам и взаимному расположению форм, независимо от происхождения последних.

41

Режима (фр.).

42

Сужение долины Дуная на границе современных Сербии и Румынии, максимальная ширина – 162 м.

43

Тж. Пуста, степная область на северо-востоке Венгрии.

44

Падую гунны разорили в 450 г., Аквилею в северной Италии сожгли в 452 г., часть уцелевших жителей города бежала на запад и основала Венецию.

45

Имеется в виду папа римский Лев I, который в 452 г. встретился с Аттилой и убедил того уйти обратно за Дунай. По преданию, именно этот папа дал Аттиле прозвище «Бич Божий».

46

Римская Виндобона (будущая Вена) в ходе Великого переселения народов достаточно быстро оказалась в руках германцев, а затем перешла во владение аваров. Карл Великий несколько раз пытался разгромить Аварский каганат и к 796 г. сумел это сделать.

47

Так у автора, который отождествляет кипчаков (половцев) с татаро-монголами, хотя нашествия тех и других на Русь разделяют полтора столетия, а сами половцы, как и русские, оказались жертвами монгольских завоеваний.

48

Сегодня принято считать, что в этих названиях присутствует не кельтский, а более древний арийский корень «дану».

49

См. книгу профессора У. З. Рипли «Европейские расы» (Лондон, 1900). – Примеч. автора.

50

То есть Амударья и Сырдарья. Автор использует названия этих рек, употреблявшиеся в античной географии.

51

Обе эти реки впадают во внутренние водоемы – соответственно в озера Лобнор и Хамун.

52

Имеется в виду строительство Обь-Енисейского канала, которое велось с 1883 г. (изыскательские экспедиции организовывались с конца XVIII столетия). Канал начал действовать с 1891 г.

53

Термин «Хартленд» в том значении, которое он имеет сегодня, автор употребил только в работе «Демократические идеалы и реальность» (см. далее).

54

Иначе государство Хулагуидов, держава потомков Чингисхана на территории современных Турции, Ирана, Ирака, Азербайджана и Месопотамии.

55

Имеется в виду северо-восток нынешнего Китая: в представлении средневековых европейцев это была отдельная страна, никак не связана с центральным или южным Китаем. Плано Карпини, Рубрук и Марко Поло противопоставляли Катай южному Маньчжи – «варварам с юга».

56

То есть Аравийского моря.

57

Хамадан – древняя персидская Экбатана, один из древнейших городов мира. Керман, город на территории современного Ирана, был основан в III веке н. э.

58

Речную (от греч. «потамос» – река).

59

Морская (от греч. «таласса» – море).

60

Артур Т. Мэхэн – американский военно-морской теоретик и историк, автор теории морского господства, которая легла в основание морской политики Великобритании и Германии. Предельным воплощением на практике теории Мэхэна может считаться случай Японии с ее стратегией решающих морских сражений и строительством суперлинкоров типа «Ямато». С. Уилкинсон – профессор военной истории в Оксфорде, консультант британского правительства.

61

В истории Великобритании тюдоровский период принято помещать в промежуток с 1485-го (начало правления Генриха VII) по 1603 г. (начало правления Иакова Стюарта). Ермак отправился в свой сибирский поход в сентябре 1581 г., когда Британией правила королева Елизавета.

62

Это заявление обильно критиковалось в ходе дискуссии после доклада. Однако, обдумав указанный абзац заново, я продолжаю считать свои выводы обоснованными. Даже византийские греки были бы совсем другими людьми, доведись Риму завершить покорение Древней Греции. Разумеется, мировоззрение, о котором мы говорим, более византийское, чем древнегреческое, но главное то, что оно – не римское. – Примеч. автора.

63

Пограничная станция железной дороги Вержболово, крайняя западная точка на карте Российской империи. Ныне г. Вирбалис в Литве.

64

Имеются в виду так называемые Пиренейские войны – череда вооруженных конфликтов на Пиренейском полуострове в ходе наполеоновских войн. В 1809 г. А. Уэллсли, будущий герцог Веллингтон, начал в Торреш-Ведраш строительство укреплений для защиты Лиссабона с моря и суши.

65

Леопольд (Лео) Ч. Эмери – британский политик-консерватор, первый лорд Адмиралтейства в 1922–1924 гг., горячий сторонник единства империи, в которой он видел единственный способ установления справедливости в мире.

66

Согласно этой доктрине (названной по имени президента США Д. Монро), Американский континент является зоной, закрытой для вмешательства европейских держав.

67

В 1904 г. этот пост занимал сэр Клементс Маркхэм (см. соответствующее примечание далее).

68

Картографическая проекция Г. Меркатора является равноугольной и цилиндрической, поэтому масштабы карт в этой проекции непостоянны – они увеличиваются от экватора к полюсам, но по вертикали и по горизонтали всегда равны между собой. Следовательно, объекты в этой проекции сильно искажаются в размерах (сильнее всего – у полюсов).

69

То есть с 1801 г., когда королевство Великобритания объединилось с королевством Ирландия.

70

Имеется в виду Япония эпохи Мэйдзи.

71

Британский географ, участник ряда экспедиций, составлявших карты Индии и соседних областей, в 1917–1919 гг. председатель Королевского географического общества, автор книг «Врата в Индию» (1910) и «Политические рубежи и установление границ» (1919).

72

Войны Рима с Парфянским царством растянулись на три с половиной столетия (I век до н. э. – начало III века н. э.) и далеко не всегда оказывались победоносными для империи.

73

Имеется в виду англо-бурская война 1899–1902 гг.

74

Дэвид Д. Хогарт, британский археолог, участник раскопок на Крите и в Малой Азии, директор Британской школы в Афинах, позднее – куратор Эшмолеанского музея искусства и археологии в Оксфорде.

75

Британский географ, секретарь и председатель Королевского географического общества, организатор британской Антарктической экспедиции 1901–1904 гг.; в его честь один из исследователей Антарктики Р. Скотт назвал одну из гор ледяного материка.

76

Шведский географ, путешественник и художник, «открыл» для Запада земли за Гималаями, отыскал истоки Инда и Брахмапутры, картографировал озеро Лобнор и оставил содержательные заметки о своих странствиях по Дальнему Востоку и Центральной Азии.

77

Русское таможенное кольцо расположено таким образом, чтобы дополнить осевую область (в экономических целях) значительными окраинными территориями, пусть и без океанских побережий. – Примеч. автора.

78

В персидской мифологии и религии Ормазд (Ормузд, Ахурамазда) – божество-творец, податель всех благ, устроитель и властитель мира. Ариман (Ахриман, Ангра-Майнью) – в позднем зороастризме и в мифологизированных легендах противник Ормазда, первоисточник зла в мире и властелин мрака.

79

Отсылка к библейской Книге пророка Даниила и истории вавилонского царя Валтасара: на пиру этот царь совершил святотатство, велев разливать вино по священным сосудам из Иерусалимского храма; ангел начертал на стене пиршественной залы грозное предупреждение, которого никто не понял; лишь пророк Даниил истолковал эту надпись и предрек царю смерть. В ту же ночь Валтасар погиб. См.: Дан. 5:1—31.

80

Мк. 4:25.

81

В английском языке идиома «красная лента» (red tape) означает чрезмерную бюрократическую зарегулированность. Считается, что первыми обвязывать документы красной лентой начали чиновники Испанской империи при Карле V (XVI век), привлекая таким образом внимание к наиболее срочным вопросам, а от них эту практику переняли другие европейские бюрократы; постепенно выражение «красная лента» сделалось нарицательным.

82

Имеется в виду «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», справочное издание в 35 томах, составленное французскими просветителями Ж. д’Аламбером и Д. Дидро; среди авторов статей были Вольтер, Бюффон, П. Гольбах, Монтескье, Руссо и другие светила европейской науки тех лет.

83

Л. Карно – французский государственный и военный деятель, в годы Французской революции состоял в Комитете общественного спасения, сформировал четырнадцать армий, организовал оборону по всей границе страны и руководил военными действиями, за что был удостоен почетного звания «Организатор победы».

84

Кодификация гражданского права в начале XIX столетия во Франции состоялась по инициативе первого консула Наполеона Бонапарта; с изменениями и дополнениями этот кодекс продолжает действовать по сей день.

85

Отсылка к Библии (Лк. 10: 38–42): согласно Евангелию от Луки, сестры Марфа и Мария приняли Христа в своем доме, Мария внимала Христу, а Марфа накрывала на стол. Когда Марфа обиделась на сестру, Христос сказал ей: «Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».

86

Эта легенда восходит к Плутарху (см. «Моралии»): «… Александр в тридцать два года, покорив почти весь мир, тревожился, что же делать ему дальше».

87

Левиафан, по Гоббсу, есть государство, обладающее чрезвычайным могуществом и возникающее в результате общественного договора, который предполагает полное подчинение гражданина власти; трактат «Левиафан» был опубликован в 1651 г., когда Стюартов временно изгнали, а Англией правил лорд-протектор О. Кромвель.

88

Амьенский мир, подписанный в 1802 г., завершил войну между Францией и Великобританией; по условиям мирного договора Великобритания отказывалась от всех своих завоеваний и обязывалась возвратить все захваченные ею колонии за исключением острова Тринидад и голландских владений на острове Цейлон, а французским войскам надлежало покинуть Неаполь, Рим и остров Эльба.

89

За этим поэтическим образом скрывается кайзер Германской империи Вильгельм II Гогенцоллерн, вступивший на престол в 1888 г. и добившийся отставки Бисмарка два года спустя.

90

Имеется в виду очерк «Наполеон. Человек мира» из сборника «Избранники человечества» (1850) американского философа Р. У. Эмерсона. В этом сборнике рядом с Наполеоном стоят такие фигуры, как Платон, Э. Сведенборг, М. де Монтень, У. Шекспир и И. В. Гете.

91

Культура (нем.). В том понимании, которое вкладывает в это определение автор, немецкая Kultur – не культура как таковая, а прагматическая философия отстаивания собственных интересов и утверждения немецкой гегемонии в мире.

92

В 1806 г. под немецким городом Йена Великая армия Наполеона наголову разгромила силы короля Фридриха Прусского.

93

См. «The Evolution of Prussia» Марриота и Гранта Робертсона (Лондон, Clarendon Press, 1915). – Примеч. автора.

94

А. фон Гумбольдт – немецкий географ и натуралист, один из основоположников физической географии. Г. Бергхауз – немецкий географ и картограф, соратник А. фон Гумбольдта. К. Риттер – немецкий географ, специалист по сравнительной географии, автор фундаментального труда «Землеведение в отношении к природе и истории человечества». А. Штилер – немецкий юрист и картограф, составитель военной карты Германии и всемирного атласа, который считался образцом картографии в конце XIX – начале XX столетия.

95

Ю. Пертес – немецкий издатель, картографическая компания которого располагалась в немецком городе Гота. Помимо карт, с 1785 г. Пертес печатал знаменитый ежегодный «Готский альманах» – сборник статистических, исторических и генеалогических сведений.

96

В своем обращении к Географическому отделу Британской ассоциации в Ипсвиче (1895) я подробно рассказывал о становлении немецкой географической школы. – Примеч. автора.

97

Верно, что среди любителей путешествовать обнаруживается чутье к географии, как у лошади. Верно и то, что мы храним в наших кабинетах и библиотеках географические атласы, в которые порой заглядываем, точно так же, как проверяем по словарю написание слов. Но ведь умение грамотно писать отнюдь не подразумевает литературный дар! Обучение географии критически важно для мышления, о котором идет речь. – Примеч. автора.

98

Букв. «позвольте делать» (фр.), принцип невмешательства государства в экономику.

99

Мирный договор 1871 г., согласно которому Франция уступала Германии Эльзас и Лотарингию, обязывалась уплатить золотом или равноценными золоту 5 миллиардов франков контрибуции и передавала победителю свои архивы, железные дороги и пр.

100

То есть сторонник взглядов Р. Кобдена, английского политика, выступавшего за свободу торговли и невмешательство государства в экономику частных компаний.

101

Неточная цитата из речи Р. Киплинга на митинге в городе Саутпорт (1915). Киплинг заявил, что «мир притязает на различные способы поделить себя, но на самом деле в современном мире все очень просто – либо ты человек, либо ты немец».

102

А. Примроуз, лорд Роузбери – британский политик-империалист, премьер-министр Соединенного Королевства в 1894–1895 гг. Дж. Чемберлен – британский государственный деятель, министр по делам колоний, считается одним из «отцов» англо-бурской войны. Ф. Робертс – британский военачальник, фельдмаршал, командовал колониальными силами в Афганистане, Бирме и Южной Африке.

103

Отсылка к Библии (Мф. 13: 31–32): «Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его».

104

Король Германии, император Священной Римской империи, воплощение просвещенного абсолютизма на троне; в 1788 г. брожение в империи вылилось в восстание в Бельгии, и результатом последнего стало появление Бельгии как независимого государства.

105

Двенадцать лет назад я встретил прусского штаб-офицера, который рассказал, что потратил целую жизнь, пытаясь сэкономить полчаса на мобилизацию. – Примеч. автора.

106

Мистер Чемберлен подал в отставку, дабы пойти на выборы, в сентябре 1903 года, а лорд Робертс последовал его примеру и отказался от поста главнокомандующего с той же целью в январе 1904 года. – Примеч. автора.

107

Истинная причина, непосредственная причина (лат.). Средневековая схоластика проводила разграничение между причиной как общей предпосылкой какого-либо события и непосредственной причиной (поводом) события.

108

Быт. 1:9.

109

Я. Смэтс – британский военачальник, фельдмаршал и философ, премьер-министр Южноафриканского Союза (1919–1924).

110

Автор употребляет это слово в значении, унаследованном из античной космогонии, в которой антиподами именовались люди, проживающие на противоположной стороне земного шара.

111

От древнегреческого слова «этезии», образованного от слова «этезиос» со значением «годичный»; вероятно, подразумевался годовой цикл этих ветров.

112

См. «The Dawn of History» профессора Дж. Л. Майреса. – Примеч. автора.

113

Тж. Греческий архипелаг – острова Эгейского моря.

114

Быт. 10:5.

115

Персы приплыли в Аттику с захваченного ими ранее острова Эвбея и высадились недалеко от городка Марафон.

116

Не знаю, употреблялись ли ранее эти названия – Латинское море и Латинский полуостров. Мне представляется, что они хорошо отражают сделанные мною выводы, поэтому я предлагаю использовать их и впредь. – Примеч. автора.

117

В античной традиции так именовали сразу несколько мысов на побережьях Европы и Малой Азии, но в данном случае речь, видимо, идет о мысе Сан-Висенти на юго-западном побережье Португалии.

118

Автор использует анатомическую терминологию: в анатомии дистальный – наименее приближенный (например, к телу), в противоположность проксимальному – наиболее приближенному отделу или органу.

119

Матерью принца Генриха была Филиппа Ланкастерская, супруга короля Англии Генриха IV.

120

Дау или дхау – общее название арабских парусных судов с латинскими (косыми) парусами.

121

Шведский геолог и географ Н. Норденшельд в 1878–1879 гг. первым прошел по Северо-Западному проходу (Северный морской путь) через Берингов пролив в Тихий океан.

122

То есть, в авторской терминологии, Европы – Азии – Африки.

123

Эти населенные пункты существовали и до прибытия европейцев, однако их полноценное развитие именно как городов началось уже в колониальную эпоху.

124

В начале 1809 г. подразделения под командованием генерала Дж. Мура в ожидании эвакуации морем вели затяжные бои с французами, осаждавшими испанский город Ла-Корунья. В том же году британский экспедиционный корпус высадился на голландском полуострове Валхерен, но из-за эпидемии британцам пришлось эвакуироваться. В ходе Первой мировой войны союзники предприняли неудачную десантную операцию на турецком полуострове Галлиполи и были вынуждены в итоге отступить, потеряв свыше 150 000 человек.

125

Имеется в виду серия военных конфликтов, вошедших в историю под общим названием Столетней войны. Со стороны Англии эту войну вела династия Плантагенетов, притязавшая на французский престол.

126

По легенде, этим наставником был доктор Ф. Темпл, суровый директор школы в Регби, впоследствии – архиепископ Кентерберийский.

127

В данном случае имеется в виду британская колониальная администрация (British Raj – британское правление в Индии); собственно раджи – местные индийские правители.

128

Имеется в виду эпизод испано-американской войны 1898 г., когда американская эскадра в сражении при Кавите (под Манилой) потопила испанский крейсерский отряд.

129

Великобритания оказывала Японии военную помощь согласно англо-японскому союзному договору 1902 г.

130

Зд. местность на северо-западе Швейцарии, с 1978 г. – отдельный кантон.

131

Было бы неверно пытаться отобразить приводимые утверждения в форме плоской карты. Лучше всего их сопоставлять с глобусом. Поэтому в качестве иллюстраций приведены схемы (см. рис. 12 и 13). – Примеч. автора.

132

Так у автора. На самом деле Австралия занимает по площади одну семнадцатую часть земной суши, если считать без Антарктиды, или почти одну двадцатую, если считать с Антарктидой.

133

По завершении Первой мировой войны немецкий военный флот в составе 74 кораблей был интернирован в гавани Скапа-Флоу (это окрестности Оркнейских островов, а не залив Форт, на побережье Шотландии, как утверждает автор). В июне 1919 г. все экипажи затопили свои корабли по приказу адмирала Л. фон Ройтера.

134

Великобритания, отказавшись от политики «блестящей изоляции», взяла на себя покровительство малым континентальным государствам. Поэтому, когда Германия предъявила Бельгии ультиматум в августе 1914 г., Великобритания как гарант бельгийского нейтралитета выставила встречный ультиматум, а затем объявила войну Германии.

135

Этот британский трансатлантический пассажирский лайнер с почти 2000 человек на борту был торпедирован и потоплен немецкой субмариной в мае 1915 г. у берегов Ирландии.

136

По длине три крупнейшие реки мира – это Амазонка, Нил и Янцзы; Обь (с Иртышом) занимает в этом списке 6-е место, Лена – 10-е, а Енисей – 14-е место.

137

Это верно и сегодня, хотя современные ледоколы пытаются проложить прямой путь к устьям Оби и Енисея; возможно, эти усилия позволят обеспечить летнюю морскую навигацию в Западной Сибири. – Примеч. автора.

138

Имеется в виду горный хребет Загрос – крупнейшая горная система современного Ирана.

139

Совр. Хузестан, область на юго-западе Ирана.

140

Реки Оранжевую и Лимпопо можно назвать малыми только в сравнении с перечисленными выше: протяженность Оранжевой – 2092 км (62-е место в списке длиннейших рек), а протяженность Лимпопо – 1800 км (72-е место).

141

Имеется в виду западная оконечность Гамбии на атлантическом побережье.

142

Устаревшее название Чаупхраи, крупнейшей реки Таиланда.

143

Речь о реалиях, которые, скажем так, обусловили историю и в итоге привели к нынешнему распределению населения и цивилизации. Те же реалии сегодня начали приобретать новое содержание благодаря более высокой организации производства продуктов питания на более богатых пастбищах. – Примеч. автора.

144

Антиливан – горная цепь между Ливаном и Сирией. Хермон – не гора, а горный массив протяженностью почти 60 км и площадью около 1000 кв. км в составе Антиливана.

145

Цари-пастухи, как называл эту династию Иосиф Флавий, – это гиксосы, выходцы из Азии, завоевавшие часть Египта приблизительно за 1600 лет до нашей эры (или даже ранее). Замечание автора о возможной принадлежности гиксосов к семитам также опирается, скорее всего, на рассуждения Флавия, который считал эту этническую группу прародителями евреев.

146

То есть жителям аравийского царства Саба (Шеба; располагалось приблизительно на территории современного Йемена).

147

Тж. Среднедунайская низменность, Паннонская равнина, или Алефельд (по названию основной части Среднедунайской низменности).

148

Тж. Восточно-Европейская, или Сарматская равнина, тянется от побережья Балтики до Уральских гор.

149

Тж. Джунгарская впадина (равнина), историческая географическая область на северо-западе Китая.

150

Зд. татары – общее название азиатских кочевников.

151

Сиань (древний город Чанъань) был основан в период правления древнекитайской династии Чжоу (XI–III вв. до н. э.), происхождение чжоусцев точно не установлено. Пекин (точнее, поселение на месте современного города) тоже появился в эпоху Чжоу. Автор, вероятно, имеет в виду, что «полноценный» город на этом месте возник лишь в правление монгольской династии Юань (тогда Пекин назывался Ханбалык).

152

Легенда гласит, что Дели был основан Пандавами, царским родом из эпоса «Махабхарата». Исходя из того, что этот род принадлежал к ариям, утверждение автора в данном случае кажется обоснованным – ведь предполагается, что арии некогда пришли в Индию именно со стороны Хартленда.

153

Восходящее к Геродоту и другим античным авторам отождествление скифов с кочевым населением Малой Азии и Ближнего Востока.

154

С января по октябрь 1904 г. в Маньчжурии сформировали три армии – соответственно, Первую, Вторую и Третью Маньчжурские. Общая численность русских войск в Маньчжурии в начале войны составляла 215 000 человек, а к 1905 г. достигла 310 000 человек.

155

Так у автора. Имеются в виду Жигулевские горы на правом берегу Волги и сама Приволжская возвышенность.

156

Так у автора. На самом деле Вологда стоит на одноименной реке, которая впадает в Сухону, а последняя является притоком Северной Двины.

157

Имеется в виду мятеж Чехословацкого корпуса (май 1918 г.). Этот мятеж длился почти до конца 1920 г.

158

«Эотен, или Воспоминания о странствиях, совершенных по Востоку» – путевые записки английского литератора и путешественника А. У. Кинглейка, побывавшего в Сирии, Палестине и Египте.

159

Тж. Рейнский альянс, объединение немецких монархий (39 владений плюс вольные города), вышедших из состава Священной Римской империи.

160

То есть территорию, способную прокормить противоборствующие армии. – Примеч. автора.

161

В 1807 г. Великобритания нанесла превентивный удар по Дании, которую заподозрили в готовности выступить на стороне Наполеона: экспедиционный корпус высадился на острове Зеландия, а британский флот три ночи подряд обстреливал Копенгаген. Спустя двое суток Дания капитулировала.

162

Имеются в виду буржуазные революции и восстания в Европе (Франция, Папская область, Нидерланды, Польша).

163

Речь о подавлении венгерской революции 1848–1849 гг.

164

Немецкое название древней столицы Моравии – Оломоуца.

165

После революции 1848 г. во Франкфурте-на-Майне стал заседать первый общегерманский парламент.

166

Общее название соглашений между Россией, Германией и Австро-Венгрией (1873–1884).

167

Город Кале был захвачен французами после недельной осады в январе 1558 г.; англичане владели этим городом более двухсот лет (с 1347 г.).

168

Имеется в виду историческая Лужица – область проживания лужичан, или лужицких сербов, то есть полабских славян.

169

Историческая Ижорская земля, где ныне располагается Санкт-Петербург, в составе Новгородской республики и ранее этого времени неоднократно подвергалась нашествиям с севера и запада.

170

Букв. «немецкости» (нем.), то есть сферы германского / немецкого влияния.

171

После польского восстания в 1830 г. в этой провинции началась активная германизация населения, которая сопровождалась вытеснением польского языка из образования и официального делопроизводства.

172

Приводимые здесь рассуждения характеризуют положение дел до недавней войны; я сознательно не стал ничего менять, ибо память о былом крепче, нежели какие-либо переселения народов в будущем. – Примеч. автора.

173

В этом генеральном сражении Наполеон взял верх над силами Третьей антифранцузской коалиции (Австрийская империя, Россия, Швеция, Великобритания). После победы при Аустерлице французы захватили Вену и фактически насильно распустили Священную Римскую империю.

174

Так у автора. Разумеется, речь идет об освоении Дальнего Востока.

175

То есть сторонники экономического либерализма А. Смита и поборники свободы торговли. Термин «манчестерская школа» впервые употребил в 1848 г. британский политик-консерватор и будущий премьер-министр Великобритании Б. Дизраэли.

176

Ж. Дюплекс, граф де ла Ферьер – французский колониальный чиновник, генерал-губернатор французской Индии (восточное побережье Индостана до Мадраса).

177

Наместник Египта Мехмет Али в 1830 г. отказался перечислять положенные средства в казну Османской империи, а в следующем году начал военные действия против своего бывшего господина.

178

Одним из поводов к началу Крымской войны стал официальный отказ Османской империи предоставить России право на управление христианскими храмами в Иерусалиме и Вифлееме.

179

Роберт Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери, британский политик, министр по делам Индии, министр иностранных дел Великобритании и трижды премьер-министр Британской империи в промежутке с 1885-го по 1902 г.

180

«Дозор на Рейне» (нем.), песня, чрезвычайно популярная в Германии в годы франко-прусской и Первой мировой войн. В современной массовой культуре эту песню можно услышать в нескольких известных фильмах – в частности, в «Касабланке» М. Кертиса, в «Берлин, Александерплац» Р. Фассбиндера и в «Железном небе» Т. Вуоренсолы (с новым текстом).

181

Entente cordiale, букв. «сердечное согласие» (фр.), совокупность колониальных договоренностей между Великобританией и Францией.

182

Имеется в виду основной труд А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776).

183

Речь о вульгаризации дарвиновской теории биологической эволюции.

184

Речь о Фридрихе Листе, немецком экономисте и политике, теоретике и практике протекционизма.

185

Дж. Брайт – английский государственный деятель, сторонник свободы торговли, министр торговли Британской империи.

186

Герой одноименного романа английской писательницы М. Шелли, изобретатель, создавший искусственного человека, который превратился в чудовище.

187

Военная школа (фр.), армейская академия, учрежденная в Париже королем Людовиком XV. К числу выпускников этой школы принадлежали многие блестящие тактики, от Наполеона до маршала Ф. Фоша, главнокомандующего союзных войск в Первой мировой войне.

188

Имеется в виду контрнаступление британского корпуса под греческой Эдессой в 1916 г.

189

Сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел Великобритании в 1905–1915 гг.

190

Имеется в виду битва на Косовом поле (1389) недалеко от современной Приштины: турки-османы разгромили дружины сербских феодалов, но сами понесли большие потери и отступили к побережью.

191

До 1814 г. Гамбург принадлежал Франции, а после объединения Германии сделался крупнейшим морским портом и одним из важнейших промышленных центров страны.

192

Жан Фруассар – французский хронист и поэт, автор «Хроник Франции, Англии, Шотландии, Испании, Бретани, Гаскони и соседних стран», важнейшего источника сведений о начальном этапе Столетней войны.

193

Последующие рассуждения о территориальном переустройстве в значительной степени утратят смысл после объявления решений на переговорах о мире. Впрочем, я не стремлюсь предложить конкретные рецепты по избавлению от стоящих перед нами сегодня проблем; моя задача состоит в том, чтобы обрисовать четче очертания общей идеи, излагаемой на страницах этой книги. Моя цель, полагаю, сделается понятнее, если читатель будет помнить, что я пишу эти строки и смею давать советы на Рождество 1918 года. – Примеч. автора.

194

Позднее того времени, когда были написаны эти строки, господин Венизелос в интервью корреспонденту «Таймс» в Париже, 14 января 1919 года, заявил следующее: «Такое решение оставило бы несколько сотен тысяч греков под властью Турции в Малой Азии. Имеется лишь одно средство, а именно одобрение массового взаимного перемещения населения». – Примеч. автора. Э. Венизелос – греческий государственный деятель, неоднократно становился премьер-министром Греции в промежутке с 1910-го по 1933 г. – Примеч. перев.

195

Предвосхищая argumentum ad hominem, смею отметить, что не наблюдаю по-настоящему сопоставимой стратегической потребности в случае Ирландии. – Примеч. автора.

196

Здесь автор не совсем точен, поскольку лишь Констанца располагается непосредственно на морском побережье. Галац – порт в устье Дуная, в 80 км от Черного моря; Браила – порт на Дунае, находится еще глубже Галаца.

197

В июне 1913 г. Болгария без объявления войны напала на сербские войска в Македонии.

198

Фердинанд принадлежал к саксонской по происхождению Саксен-Кобург-Готской династии; пафос автора в данном случае выглядит несколько неожиданно, ибо в Великобритании правит та же династия (правда, из патриотических соображений в 1917 г. переименованная в Виндзорскую).

199

После поражения Франции во франко-прусской войне в Версале располагался штаб германской армии, а в Зеркальной галерее Версальского дворца было объявлено о создании Германской империи. На исходе Первой мировой войны именно в Версале подписали предварительное соглашение, а затем заключили мирный договор.

200

Эти строки были написаны ранее, чем Парижская конференция постановила считать Британскую империю гибридной единицей в некоторых вопросах. – Примеч. автора.

201

Немецкий политик и теоретик германского превосходства Ф. Науманн – автор книги «Миттельевропа» (1915), благодаря которой этот термин прочно вошел в европейскую геополитику.

202

Различие между этими двумя терминами не всегда соблюдается. Ключевыми отраслями признаются те, которые, пусть относительно небольшие, необходимы для существования других, гораздо более крупных отраслей. Так, например, анилиновые красители стоимостью до двух миллионов фунтов в год использовались в Великобритании до войны в текстильном и бумажном производстве с годовой стоимостью двести миллионов фунтов. Поневоле на ум приходит ключ, отпирающий дверь. Также существуют значимые отрасли, которые не похожи на такой ключ; примером из нашего двадцатого столетия может служить сталелитейная промышленность. Вообще указанное различие следовало бы проводить тщательно, поскольку, возможно, для каждой отрасли могут потребоваться различные протекционистские меры. – Примеч. автора.

203

То есть поборник ограниченного, «прагматичного» вмешательства государства в экономику.

204

На Британских островах традиционные единицы административно-территориального деления: шир – округ (допускает самоуправление), бург – укрепленный город.

205

Как отмечает мистер Г. Дж. Уэллс, однако сам он – ошибочно, по моему мнению – склонен поддаваться принятым воззрениям и ратовать за организацию по «интересам». – Примеч. автора. Герберт Уэллс активно интересовался социальным реформаторством, состоял в умеренном Фабианском обществе и часто публиковал статьи по социальной тематике. – Примеч. перев.

206

Эта идиома проникла в английский язык из Америки, где о ковбоях говорили, что они «скачут, подобно вихрю».

207

Имеется в виду Дж. С. Милль, британский философ и экономист, автор «Опытов о некоторых нерешенных вопросах политической экономии» (1844) и «Принципов политической экономии» (1848).

208

См. «Максимы революционеров» в сборнике «Человек и сверхчеловек» (1903).

209

Мк. 4:25.

210

То есть дороги с щебеночным покрытием, к строительству которых приступили в конце 1810-х гг. по предложению шотландского инженера Дж. Макадама.

211

Обширная равнина на юге Англии.

212

Будучи верным сыном Оксфорда и выражая искреннюю признательность своей альма-матер, отмечу, что университету пошло бы на пользу, как мне кажется, отказаться от ряда «низовых» активностей ради более важных функций. – Примеч. автора.

213

Отсылка к песни XIII «Ада» в «Божественной комедии» Данте, где рассказывается об одеревеневших душах грешников: «Вот этот, – начал спутник благосклонный, – / Готов свершить тобой просимый труд. / А ты, о дух, в темницу заточенный, / Поведай нам, как душу в плен берут / Узлы ветвей; поведай, если можно, / Выходят ли когда из этих пут». – Перевод М. Лозинского.

214

Шекспир У. Юлий Цезарь. Акт I, сцена II. Перевод М. Зенкевича.

215

Представительный совет крестьян является местным только по названию; он не локален в том смысле, что не стремится к объединению различных местных интересов в сообщество. – Примеч. автора.

216

Тип экономической системы, при которой производственные отрасли объединяются в синдикаты под управлением специалистов и представителей рабочего класса.

217

На набережной Орсэ находится министерство иностранных дел Франции.

218

Канадский юрист и политик, премьер-министр Канады в 1911–1920 гг.

219

Ж. Клемансо – премьер-министр Франции в 1917–1920 гг.; Д. Ллойд Джордж – премьер-министр Великобритании в 1916–1922 гг.

220

Седанская катастрофа 1870 г. – генеральное сражение франко-прусской войны, завершившееся полным разгромом французской армии.

221

А. фон Тирпиц – немецкий военачальник, адмирал, в 1897–1916 гг. морской министр Германской империи.

222

Имеется в виду самое известное морское сражение в ходе гражданской войны в США (1862) – бой между броненосцем южан «Виргиния» (переделанный и восстановленный паровой фрегат «Мерримак») и броненосцем северян «Монитор». Конструкция «Монитора» была передовой для своего времени – ровная палуба с боевой рубкой и орудийной башней.

223

Отсылка к знаменитому фильму М. Кертиса, снятому в 1942 г.

224

То есть к Северному Ледовитому океану.

225

N. Mikhailov. Soviet Geography. London: Methuen, 1937. – Примеч. автора. Автор ссылается на книгу известного советского прозаика и путешественника Н. Н. Михайлова «Soviet Geography: The New Industrial and Economic Distributions of the USSR», первое издание которой на английском языке вышло в 1935 г.

226

Упорная оборона Мальты союзниками с 1940-го по 1942 г. является важнейшим эпизодом военных действий на средиземноморском фронте в годы Второй мировой войны. У. Черчилль называл этот остров «непотопляемым авианосцем».

227

Лаврентийский ледовый щит (покров) – ледник, занимающий большую часть Канады и север США.

228

Автор использует как синонимы обозначения «Арктическое море» и «Полярное море», подразумевая Северный Ледовитый океан.

229

Вестминстерский статут 1931 г. определил положение доминионов в составе Британской империи: это «автономные сообщества… равные по статусу, никоим образом не подчиненные одно другому ни в одном из отношений своей внутренней или внешней политики, но при этом объединенные общей приверженностью короне и составляющие свободную ассоциацию членов Британского содружества наций».

230

По некоторым утверждениям, когда уголь и нефть истощатся, Сахара может стать зеркалом для выработки солнечной энергии. – Примеч. автора.

Content

Хэлфорд Маккиндер
Географическая ось истории

О предмете и методах географии

Географическая ось истории

Демократические идеалы и реальность

Глава 1 Перспектива

Глава 2 Социальные устремления

Глава 3 Точка зрения моряка

Глава 4 Точка зрения обитателя суши

Глава 5 Соперничество империй

Глава 6 Свобода народов

Глава 7 Свобода людей

Глава 8 Постскриптум

Приложение

Земной шар и обретение мира

Примечания