Ольга Андреева-Карлайл

Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации

Olga Andreyev-Carlisle

Island in Time: A Memoir of Childhood Daily Life During the Nazi Occupation

© Island in Time: A Memoir of Childhood, Daily Life During the Nazi Occupation, Olga Andreyev Carlisle, 1980

© Шендерова-Фок Л. Е., перевод, 2020

© Громова Н. А., послесловие, 2021

© Бондаренко А. Л., художественное оформление, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

* * *

Предисловие переводчика

Начало сентября 1939 года. Семья небогатых русских эмигрантов, мать и двое детей, приезжает на остров Олерон, расположенный недалеко от Атлантического побережья Франции, чтобы провести несколько недель на море. Весть о начале Второй мировой войны застает их в самый день приезда. Оправившись после первого шока, все остальные члены семьи – сестры матери со своими детьми и глава семейства, бабушка, – решают переехать из Парижа на Олерон и переждать там бурю, которая вот-вот накроет континент. Всеобщая мобилизация объявлена, мужчины скоро уедут в армию, и четырем женщинам с пятью маленькими детьми в возрасте от двух до девяти лет будет легче вдали от столицы.

В маленькой патриархальной деревне Сен-Дени на севере острова они проведут пять лет, переживут поражение Франции и приход нацистских войск, научатся выживать в условиях безденежья и дефицита продуктов, будут читать наизусть русские стихи при свете масляной лампы. К ним присоединятся мужья двух из трех сестер. Рискуя свободой и жизнью, вся семья будет слушать по ночам радиопередачи из Лондона и Москвы и участвовать в движении Сопротивления.

Автор этой книги Ольга Андреева-Карлайл – старшая дочь Ольги Андреевой-Черновой и Вадима Андреева, сына знаменитого русского писателя Леонида Андреева. На момент приезда на остров ей было всего девять лет. Ольга училась в Сорбонне, в 1951 году вышла замуж за американского писателя Генри Карлайла и переехала в Нью-Йорк, где училась живописи, занималась переводами и писала о русской литературе, стремясь донести до западного читателя ее красоту и богатство. В ее книге “Голоса в снегу”[1], вышедшей в 1963 году, описаны встречи и интервью с Михаилом Шолоховым, Евгением Евтушенко, Булатом Окуджавой, Борисом Пастернаком и многими другими поэтами и прозаиками.

Отец автора Вадим Андреев во время одного из приездов в Москву смог тайно вывезти рукопись романа Александра Солженицына “В круге первом”, а ее брат Александр – роман “Архипелаг ГУЛАГ” (спрятав микрофильм в ящике с переводческой аппаратурой). Позже Ольга Андреева-Карлайл вместе с мужем перевели “В круге первом” и организовали его публикацию на английском языке[2]. Они сделали новый перевод на английский и французский языки романа “Идиот” Федора Достоевского, перевели “Сестра моя – жизнь” Бориса Пастернака, стихи Осипа Мандельштама и других русских поэтов.

Последние годы Ольга Андреева-Карлайл живет в Сан-Франциско.

Книга “Остров на всю жизнь” была написана на английском языке и вышла в свет в США в 1980 году. В 2005-м она была переведена на французский язык и опубликована во Франции, в 2015 году вышло второе французское издание. При переводе на русский язык использовались и английский, и французский варианты текста, так как при французском переиздании автор и редактор сделали некоторые уточнения. Имена местных жителей и русских солдат, участвовавших в движении Сопротивления на Олероне, по желанию автора приводятся здесь в соответствии с английским вариантом текста.

Саше и моей подруге Мари-Луизе

Золотистого меда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

– Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, – и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни

Сторожа и собаки, – идешь, никого не заметишь.

Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни.

Далеко в шалаше голоса – не поймешь, не ответишь.

О. Мандельштам. Из сборника Tristia

Ожерелье из пчел

Кроме полосы мусора, полузарытых в песок смятых пластиковых бутылок вдоль линии прилива, пляж Вер-Буа на дикой стороне острова Олерон с сороковых годов совсем не изменился. Бескрайняя ширь, за ней, далеко – Северная Америка, а здесь все так же искрится нетронутый песок, настолько спрессованный приливами, что шаги не оставляют на нем следов. На влажной глади песка – следы ручейков, текущих в море, и голубоватые отблески неба. Бледное зеркало неба над океаном, гряда белой пены нарастает на горизонте. Воздух пропитан гулом прибоя, глухим и размеренным.

Глядя на океан, я на краткий миг готова поверить в обманчивую неподвижность прилива. Волны подступают незаметно, обгоняя друг друга. Я спрашиваю себя – когда они поглотят нас? Ко мне возвращается давно забытое чувство, которым мы так наслаждались в детстве, когда и страшно, и оторваться невозможно.

Пляж Вер-Буа по-летнему теплым вечером в начале сентября 1939 года – мое первое воспоминание о Второй мировой войне, которая вспыхнула как раз в тот день. Мне было девять лет. Мы приехали на остров Олерон на весь сентябрь, чтобы провести там каникулы – в конце лета снять жилье на берегу моря было гораздо дешевле, чем в разгар сезона, а мы, как большинство русских эмигрантов, были бедны. Известие о войне не стало для меня неожиданностью. Конечно, это была катастрофа, немыслимая, но неизбежная. Я знала, что такое война. Мне рассказывали много историй о ней – по сравнению с нашим спокойным миром они казались увлекательными. Рассказы о Гражданской войне в России, наполнявшие мое детство, смешивались у меня в голове с эпизодами раздиравшего Испанию братоубийственного конфликта между франкистами и республиканцами. Там, на полях сражений обеих войн, все было, как в театре: борьба добра и зла, средневековые осады, героические смерти, словно в сказках про короля Артура.

Гражданская война в России была частью нашей обыденной жизни – так свежи были мамины воспоминания о голоде, о том, как целыми месяцами не было никакой еды, кроме мерзлой картошки. Нам рассказывали об уличных боях, полицейских обысках, дерзких побегах. Эти истории из жизни моей матери и ее семьи, принадлежавших к партии социалистов-революционеров, были невероятными, фантастическими, но мы слышали их столько раз, что успели выучить наизусть. А кроме того, все заканчивалось хорошо, поскольку и мама, и вся семья были здесь.

За год до приезда на Олерон, в 1938-м, когда Франция и Англия подписали в Мюнхене мирное соглашение с Германией, меня глубоко поразила реакция моих родителей – они были в отчаянии. Мне было восемь лет, и я впервые столкнулась с парадоксом. Я понимала, что война – это ужасно, но в то же время знала, что войну надо было объявить, чтобы спасти свою честь и сохранить мир, в котором мы жили.

В то время наша семья занимала маленькую квартирку в Плесси-Робинзон, дальнем пригороде Парижа. Радиоприемника у нас не было, и мы с отцом каждый вечер в поисках новостей выходили на главную улицу города. Обычно отец покупал вечернюю газету Paris-soir, иногда – газету русской эмиграции. Печаль, которую он при этом испытывал, передавалась и мне.

Снаружи маленькой писчебумажной лавки, где продавались газеты и журналы, под красно-белым полосатым матерчатым навесом на тротуаре были разложены стопки Paris-soir. Внутри густо пахло типографской краской, там всегда было полно народу. Люди громко разговаривали, поздравляя друг друга. Все газеты были заполнены фотографиями Гитлера и Чемберлена, улыбавшихся, пожимавших друг другу руки. Заголовки аршинными буквами гласили: ВОЙНЫ ЕДВА УДАЛОСЬ ИЗБЕЖАТЬ! НОВАЯ ЭРА МИРА! МЮНХЕНСКОЕ ЧУДО! То лето запомнилось мне патриотическими демонстрациями, развевающимися флагами и тем, какими беспомощными и униженными ощущали себя родители. Еще никогда за время жизни во Франции мы не чувствовали себя такими чужими.

Мы были иностранцами, и в детстве я довольно часто ощущала себя в изоляции. Наша семья жила в недавно застроенном квартале, практически в лесу, до Парижа было пятнадцать километров. Общались только с русскими, говорили только по-русски. Дом стоял высоко на холме, возвышавшемся над Робинзонским лесом, знаменитым своими тенистыми кафе, куда по воскресеньям на пикники приезжали художники со своими midinettes[3]. Плесси, построенный в середине тридцатых годов, во времена правительства социалистов и Леона Блюма, стал первым “городом-садом” во Франции. Это был “идеальный” город, просторный, геометрически правильный – квадратные дома на чистых и широких улицах, вдоль которых были высажены платаны и ясени, чередовались с садиками, и конечно же, рядом был прекрасный парк.

В Плесси жителей было мало. Плата за съём скромного жилья была все же слишком высокой для французских рабочих, для которых на самом деле эти дома и предназначались. В конце тридцатых здесь обосновалась колония русских эмигрантов – интеллектуалов и художников, дополнивших пеструю мозаику из беженцев разных национальностей, в большинстве своем антифашистов. Русские, немцы, итальянцы и испанцы жили бок о бок с немногочисленными семьями французских чиновников, пребывавшими в некотором недоумении, поскольку в этом чистом и здоровом городе будущего не хватало самого необходимого для жизни, по мнению любого француза – рядом с домами, где они жили, не было ни одного кафе.

Вокруг простирались густые леса и прекрасные парки XVIII века, окруженные стенами из рассыпающихся камней. В рощах попадались пруды с поэтическими названиями, например “Пруд, слушающий, идет ли дождь”. Мы жили тихо и мирно. Но по воскресеньям, когда родители открывали двери для всех, наша квартира наполнялась друзьями, которые в хорошую погоду переходили в соседний парк. Кроме русской и французской, слышалась итальянская и немецкая речь. Мы были иностранцами, вели богемный образ жизни и это, конечно, сильно беспокоило наших немногочисленных французских соседей.

События лета 1939 года еще больше отдалили нас от живущих вокруг французов. Мои родители были потрясены, узнав, что Советский Союз подписал с немцами вероломный и повергший всех в немое изумление договор о ненападении. Уже в который раз Россия была опозорена.

Круг наших друзей состоял в основном из социалистов самых разных убеждений. Некоторые принадлежали к меньшевикам, они оставались марксистами и переживали особенно сильно. Я помню тихие разговоры взрослых, приглушенные возгласы и рыдания. Все наши знакомые полагали, что Гитлера необходимо остановить силой и что скоро будет уже поздно. К сожалению, многие французы, не очень хорошо понимая, кто мы такие, считали, что мы, здешние русские, относимся к Гитлеру положительно.

О всеобщей мобилизации мы узнали в день нашего прибытия на остров Олерон. Об этом нам объявила хозяйка маленького домика, который мы сняли в Вер-Буа, на диком берегу острова. Суровая крестьянка, одетая во все черное, не скрывала своего недоверия – об аренде мы договаривались по переписке. Может быть, она была удивлена, что мы приехали на остров, несмотря на объявление войны.

Война началась, и с этим ничего нельзя было поделать. Мама отреагировала очень остро. В саду, окружавшем домик, она стояла, оцепенев, и не могла поверить в случившееся. Хозяйка смотрела все так же неприязненно. Отца с нами не было, мы были на Олероне совершенно одни.

По дороге на пляж мама едва сдерживала слезы. Мы шли через благоухающий сосновый бор под золотым полуденным солнцем, и я вдруг осознала, насколько нелепы и неуместны ведерки и совки для песка, которые несли мы с братом. Мой брат Саша, которому тогда было всего два года, не понимал, что происходит, хотя тревогу, исходившую от мамы, почувствовал сразу.

Я помню, как в первый раз увидела океан. Я никогда прежде не видела ничего столь огромного, как то, что открылось нам, когда мы выбрались из тенистой рощи и поднялись на дюну. Раскинувшийся перед нами необъятный простор был залит слепящим серебряным светом. С моря дул сильный ветер, пахло водорослями и йодом. Мы втроем шли по слежавшемуся песку – три крошечные точки посреди сияющего бескрайнего мира. Вдали нарастала гряда белой пены. Я немного расстроилась, не обнаружив тех развлечений, которые у меня ассоциировались с волшебным словом “пляж”. Я была сильно разочарована, но еще больше беспокоилась за маму. Ее лицо, обычно такое нежное и выразительное, исказила боль. Брат, до того никогда не видевший моря, расплакался. Я поняла, что о летних развлечениях, о которых я так мечтала, придется забыть.

Когда я была совсем маленькая, на море мы ездили редко. Но одно лето, проведенное на пляже, заставило меня влюбиться в море на всю жизнь. В Сабль-д’Олонн, на Вандейском берегу, был детский курорт, довольно старомодный. Мы ездили туда в 1935 году, и я запомнила пляж как нечто совершенно волшебное. Перед поездкой в Вер-Буа меня предупреждали, что там будет совсем не так весело, как в Сабль-д’Олонн, но я не верила.

В сентябре 1939-го мои родители были полностью поглощены назревающей политической катастрофой, а я отчаянно скучала по пляжу в Сабль-д’Олонн. Ведь там вдоль берега моря шла оживленная авеню де ла Пляж, широкие тротуары были вымощены узорчатыми бетонными квадратами, напоминавшими дольки молочного шоколада. Детей манили стоявшие вдоль авеню карусели, можно было покататься на живом ослике. В лавках продавались сачки для ловли креветок, тысячи разнообразных игрушек и мячи размером больше человеческого роста. Маленький магазинчик торговал поделками из чудесных бледно-розовых раковин. Их склеивали и раскрашивали – получались чернильницы, рамки или шкатулки. Поверх каждого сувенира красивым наклонным почерком было написано: Souvenir de Sables-d’Olonne. В Сабль-д’Олонн даже был кинотеатр, где показывали фильмы “про толстого и тонкого”, как мы их называли (это были Лорел и Харди[4]). Кажется, до той поездки в Сабль-д’Олонн я ни разу не была в кино.

Авеню де ла Пляж нависала над длинной извилистой береговой линией, песок на широком пляже был мелкий и идеально подходил для строительства замков из “песочного теста” – так это называли французы, большие любители разнообразных гастрономических ассоциаций. На пляже было полно детей, очень воспитанных, одетых в нарядные купальные костюмы темно-синего или ярко-красного цвета. На приличном расстоянии от берега шел длинный ряд купальных кабинок – будочек зеленого или розового цвета с окошком в форме сердечка на двери. Семьи арендовали их на целый сезон. Получить такую кабинку на все лето было моей тайной и несбыточной мечтой.

Такими же притягательными казались мне полосатые палатки, установленные подальше от прозрачного мелководья, где копошились дети. Перед палатками на складных стульях сидели и вязали мамы и бабушки. Даже в те далекие времена, когда для французской буржуазии строгая одежда была обязательной, они представляли собой весьма причудливое зрелище, сидя на пляже в городской одежде и черных шляпах. Издалека, однако, их можно было и не заметить: они растворялись среди ярких цветов полосатых тентов, сливаясь с морским пейзажем. Они редко покидали свои стулья и, в отличие от моих родителей, не принимали никакого участия в играх своих отпрысков.

По утрам детей на пляже было мало. Море сверкало, обещая сияющий радостный день, которому не будет конца. Во второй половине дня французским детям наконец разрешали искупаться – через четыре часа после обеда, когда пищеварительный процесс уже завершился. В этот запоздалый час надежда на бесконечный летний день уже развеивалась без следа, день заканчивался, но так красиво, что это хоть немного примиряло с тем, что вечер уже наступил. Солнце садилось над морем, в небе расцветали пурпур и розы, легкие тени скользили по песку, отмеченному множеством следов. Пляж в это время был наиболее оживленным. Познакомившись утром, к концу дня дети уже становились лучшими друзьями.

Увы, пляж Вер-Буа на Олероне не обещал ни друзей, ни игр. Он был пустынным, огромные голубоватые дюны заросли жесткой травой. Несколько купальных кабинок, стоявших вдоль пляжа, казались заброшенными. Когда стало ясно, что война неизбежна, немногочисленные курортники, проводившие каникулы в Вер-Буа (и, в отличие от нас, волновавшиеся за свою безопасность), уехали в город, не дожидаясь конца лета.

Мы почти сразу ушли с пляжа. Но у меня возникло смутное чувство, что это место сыграет важную роль в нашей жизни – и война, и Атлантический океан будут повелевать нашими судьбами.

Первые дни на острове не запомнились мне почти ничем, кроме сосен, окружавших наш домик, и самого дома, так не похожего на те места, где мы жили раньше. Мою мать захлестнул поток воспоминаний о гибельных событиях Первой мировой войны. Эта война поломала ее жизнь, вышвырнув из идиллического детства на Итальянской Ривьере в суровую Россию – незнакомую страну, корчившуюся в муках Гражданской войны. Она пыталась все это мне объяснить, и я отчасти понимала. Ей очень не хватало моего отца, который остался в Плесси. Он работал на большой резиновой фабрике около Парижа, и на его скорый приезд не было никакой надежды – фабрика работала на оборону, и отпусков никому не давали.

Мамины тревоги передались брату Саше, он перестал спать по ночам – новая обстановка выбила его из колеи. Первые два года жизни он провел в тихом Плесси, и у него выработался нормальный режим дня. Теперь он иногда засыпал днем, и тогда мы с мамой спешили хоть немного погулять в лесу. Мы исследовали едва заметные тропинки, поросшие самыми разнообразными растениями, большинство которых было мне неизвестно. Мама, напротив, хорошо в них разбиралась, поскольку выросла на берегу Средиземного моря, и смотрела на них цепким взглядом художника. Там рос ярко-голубой чертополох, головки которого напоминали средневековых воинов, и бессмертник, небольшие цветки которого, распустившись, были ярко-желтыми, а увядая, бледнели, становились цвета соломы и выглядели как призраки цветов. Мама говорила, что они остаются такими навсегда, отсюда и происходит их название. Когда из этих тонко пахнущих цветов с сине-зелеными стебельками делали букеты, они могли бесконечно долго сохранять свою изысканную форму и сухой нежно-горьковатый аромат. Мне это казалось чудом. Не менее прелестными были карликовые гвоздики, ярко-розово-красные, такие же пахучие, как их собратья на длинных стеблях. После захода солнца воздух в лесу благоухал бессмертником и гвоздикой, к ароматам которых примешивался запах нагретой сосновой смолы и иногда – водорослей с океана, и эти новые запахи помогли мне забыть утраченные радости Сабль-д ’Олонн.

Мама обсуждала со мной все текущие заботы – она всегда общалась со мной как со взрослой, с самого раннего моего детства. Мы приехали в Вер-Буа прежде наших близких и должны были обжить дом и организовать быт, но в сложившихся обстоятельствах мама была сильно озадачена. Она никак не могла решить, должны ли мы вернуться в Париж или, наоборот, ждать вестей от оставшихся членов семьи? В телеграмме отец предлагал дождаться бабушку и теток, Ариадну и Наташу, которые должны были приехать через несколько дней.

Во время прогулок мама рассказывала мне об Итальянской Ривьере, где прошло ее детство. Она описывала запахи, так похожие на аромат окружавших нас сосен, вспоминала, какие надежды питали ее родители, Виктор и Ольга Черновы[5], когда уезжали в 1917 году из Италии в Петроград через Лондон и Балтийское море. В предреволюционные годы они были увлечены политической деятельностью. Им грозил арест, и Россию пришлось покинуть. Они поселились на берегу Средиземного моря, и долгие годы их дом служил центром подпольной антимонархической деятельности. Новость о Февральской революции после многих лет политического изгнания вернула семью русских социалистов на родину. Взрослые с радостью предвкушали встречу с тем, что казалось им началом новой эры, а мама и ее сестра Наташа, которые не были в России с самого раннего детства, грустили, расставшись со своими итальянскими друзьями и домом на берегу моря, куда они так и не смогут вернуться. Но отчим моей мамы Виктор Чернов был призван недавно сформированным Временным правительством. Ему было около сорока пяти лет, он был видным специалистом по аграрному вопросу и был очень популярен среди русского крестьянства.

После того как Октябрьская революция смела Временное правительство, Черновым, вопреки их ожиданиям, снова пришлось уехать из России. Они принадлежали к партии социалистов-революционеров, эсеров – движения немарксистского социалистического аграрного направления. До Октябрьского переворота их поддерживала большая часть населения России, и поэтому они с самого начала были главными врагами большевиков. Уничтожать их начал Ленин в 1918 году, а позже Сталин добил окончательно. К счастью, в 1919-м Чернову удалось бежать из России. Его жена Ольга и их дочери Ольга, Наташа и Ариадна были в большой опасности и по крайней мере дважды им приходилось бежать из Петрограда и Москвы и скрываться в деревне[6]. В конце концов большевики их арестовали, и им удалось уехать из России только в 1921 году, и то благодаря череде счастливых случайностей.

Мне кажется, мама рассказывала о тех далеких событиях лишь для того, чтобы не говорить о будущем, которое ее страшило. Женщина умная и наделенная богатым воображением, она без труда могла представить себе, какая судьба уготована миру. Она прекрасно понимала, как слабы союзники, насколько двуличен Сталин и что американцы всегда ведут себя сдержанно во всем, что касается европейских конфликтов. Конечно, даже несмотря на богатое воображение, ни моя мать, ни кто другой не могли тогда и представить, что именно нас ждет и как будут развиваться события. Однако в общих чертах уже было понятно, что ничего хорошего будущее нам не сулит, если главными символами эпохи были Гитлер, повелевающий обезумевшими толпами, марширующие шеренги в стальных касках и пещерный антисемитизм.

Мама успокаивала меня и брата, читая нам стихи наизусть. Смутные воспоминания об этом времени навсегда связаны у меня со сборником Tristia Мандельштама. Эти стихи, написанные в разгар Первой мировой войны, были так созвучны с тем, что нас волновало в те дни.

Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного меда,

Как нам велели пчелы Персефоны.

Не отвязать неприкрепленной лодки,

Не услыхать в меха обутой тени,

Не превозмочь в дремучей жизни страха.

Нам остаются только поцелуи,

Мохнатые, как маленькие пчелы,

Что умирают, вылетев из улья.

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,

Их родина – дремучий лес Тайгета,

Их пища – время, медуница, мята.

Возьми ж на радость дикий мой подарок —

Невзрачное сухое ожерелье

Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.

Мы с мамой и братом прожили в маленьком домике дня три-четыре в ожидании приезда бабушки и теток с детьми. Они должны были привезти новости из Плесси и со всего мира.

Покрытый розовый черепицей и выбеленный известью домик, отрезанный от всего мира, не мог не удивлять тех, кто привык жить в городской квартире. Домик был низенький и выходил прямо в сад, заросший маргаритками и вьющимися розами. Хотя сосны защищали его от ветра, внутри все равно было сыро. Не было ни намека на удобства нашей городской квартиры, которые я привыкла считать нормой, – ни водопровода, ни отопления, ни даже туалета. Недалеко от дома стояло два странных сооружения, встречавшихся на Олероне повсеместно – массивный каменный колодец, к которому было привязано ведро на цепи, перекинутой через блок, и чуть подальше – деревянный туалет, источавший странноватую смесь запахов мочи и разогретых солнцем сосновых иголок.

Наконец, однажды утром большое черное такси привезло в Вер-Буа бабушку Ольгу Елисеевну Чернову, моих теток Наташу и Ариадну и их сыновей. Дом вдруг наполнился шумом и смехом. Теперь здесь были трое мальчишек, которые постоянно носились взад-вперед – настоящий вечный двигатель. Это были Саша, наконец оправившийся от приступа уныния, его сверстник и лучший друг Алеша, сын тети Ариадны (типично славянской внешности, живой и приветливый), и ангельского вида кудрявый малыш Егор по прозвищу Киска (второй сын тети Наташи, самый младший из трех кузенов). Киске не было и двух лет, но он умел дать отпор Саше и Алеше, хотя они были старше и беззастенчиво этим пользовались.

Четвертый мальчик, Андрей, старший сын тети Наташи, на два месяца младше меня, был моим верным товарищем. Мы росли вместе как родные брат и сестра. Наши матери, Ольга и Наташа, были близнецами и помогали друг другу сидеть с детьми. Приезд Андрея развеял тяжелую атмосферу, царившую вокруг. Играя с ним, я вновь становилась ребенком. Нам разрешили вместе ходить на пляж без взрослых, и мы с радостью ковырялись совочками в плотном песке. На несколько дней мы все-таки прочувствовали что-то, напоминающее каникулы на берегу моря.

По вечерам, лежа в своих кроватях, мы слышали, как взрослые о чем-то взволнованно говорят. Мы с Андреем поняли, что этой осенью в Плесси мы не вернемся. Во Франции помнили, как безжалостно немцы относились к гражданскому населению во время Первой мировой войны. Все ждали, что на большие города обрушатся бомбардировки. Бабушка и ее дочери, которых называли Чернушками (от фамилии Чернова), решили поселиться где-нибудь в деревне, может быть, даже здесь, на Олероне.

Я была очень расстроена. Мысль о том, что отца со мной не будет, была невыносима. Мне очень нравилось быть единственным ребенком в семье – так продолжалось до рождения Саши, события радостного, однако нарушившего нашу с папой и мамой идиллию. Детей во Франции рождалось мало, и я очень гордилась, показывая брата своим друзьям в Плесси. Саша был чудесным ребенком; он был так очарователен, когда лежал под белым одеяльцем в высокой коляске, которую мне разрешали катить во время прогулок в парке. Эта почетная обязанность обеспечивала мне уважение и зависть со стороны соседских девочек. Однако этим летом мой брат из младенца превратился в маленького мальчика и начал проявлять характер. В Вер-Буа, в том сентябре, мой детский мир начал потихоньку рушиться.

Я не могла ни с кем это обсуждать, даже с мамой. Я не хотела говорить ей ничего, что могло бы ее взволновать. Приезд остальных Чернушек ее немного утешил, и душевные силы постепенно начали к ней возвращаться. Впервые в жизни, в девять лет, мне пришлось вести себя по-взрослому. До тех пор у меня был выбор – играть эту роль или нет, и я обычно предпочитала быть взрослой, поскольку это было интереснее.

Кудесница

Так как стало ясно, что на острове нам придется задержаться, надо было найти новое пристанище с хоть какими-нибудь удобствами. Необходимо было поселиться в более цивилизованном месте. В отсутствие отца и двух моих дядей бабушка опять оказалась в роли главы семьи. Дядя Даниил, муж Наташи, был мобилизован во французскую армию и служил где-то на северо-востоке Франции. Другой мой дядя, самый любимый – Володя Сосинский, муж Ариадны, хотел сразу поехать сражаться с немцами, но в силу возраста, как и мой отец, мобилизации не подлежал. Единственная возможность, которая ему оставалась, это вступить в Иностранный легион, подходивший его романтическому темпераменту. Однако из-за бесконечных бюрократических проволочек ему пришлось задержаться в Париже. Началась “Странная война”[7].

Решив все-таки не возвращаться в Плесси, Чернушки стали лихорадочно искать каналы, по которым можно было найти хорошее жилье в деревне, где были бы школа и врач. Без рекомендаций делать это было бессмысленно: в это время французские обыватели были столь же враждебно настроены по отношению к русским, как и к немцам. Да еще, несмотря на свою красоту, одновременно дикую и утонченную, Олерон все же оставался закрытым миром виноградарей и рыбаков. Конечно, оставаться в Вер-Буа надолго было невозможно.

Бабушка была настоящей кудесницей. Говорили, что у нее есть дар находить выход из любой ситуации благодаря невероятным совпадениям, случайным встречам и вдруг приходившему озарению. Бабушка всегда справлялась с любой проблемой, даже если она казалась неразрешимой. Этот ее дар, из-за которого у нее в запасе было столько захватывающих историй, сыграл определяющую роль в судьбе семьи Черновых во время Гражданской войны в России.

И в этот раз, когда мы завтракали на крошечной кухоньке в Вер-Буа, она вдруг вспомнила о мадам Десмон, с которой познакомилась еще в двадцатые годы в Альпах. Она была женщина светская, интересная, немного язвительная, как все столичные жители. Бабушка с мадам Десмон один-два раза в год в Париже вместе пили чай, и мадам Десмон как-то упоминала, что муж ее сестры – сельский нотариус, человек очень приятный, хотя и несколько недалекий. А еще она вспомнила, что этот нотариус, имени которого она не знала, жил на острове Олерон. В тот же день бабушка поехала в Сен-Пьер, главный город острова, расположенный в восьми километрах от нас. Пройдя по его узким улицам, на которых стояли выбеленные известью дома, она пошла на почту, чтобы спросить имена и адреса местных нотариусов. Их оказалось двое, мэтр Лютен и мэтр Моке. Их конторы находились на двух противоположных концах острова. Контора мэтра Моке была на дальнем, южном конце острова, в Сен-Трожан, а мэтра Лютена – на севере, в Шере. Не зная, кто именно из этих двоих родственник мадам Десмон, бабушка отправилась в Шере, за пять километров. К конторе мэтра Лютена она подошла в тот момент, когда та уже закрывалась. Пожилой клерк, сидящий в темной комнате, заваленной пыльными юридическими справочниками и горами пожелтевших документов, подтвердил бабушке, что сестра жены нотариуса действительно мадам Десмон. Если бы не нынешняя ситуация, мадам Десмон была бы здесь, в Шере, поскольку в это время года она обычно гостила у сестры. Бабушка вышла из конторы, и, миновав роскошный сад, оказалась у сложенного из больших тесаных камней дома нотариуса. Мэтр Лютен и его жена были дома.

Бабушка происходила из мелкопоместного русского дворянства. Ее предок Колбасин был одним из соратников гетмана Мазепы. Но несмотря на свое происхождение, она очень легко себя чувствовала в обществе простых людей, не только русских, но и французов и итальянцев. Это не было притворством, хотя среди ее поколения “хождение в народ” часто было лишь позерством. Бабушка совершенно искренне считала общение с “простыми людьми” интересным. Ее детство прошло в семейном поместье на юге России и в Одессе, которая в то время была городом открытым, космополитичным и, надо заметить, с весьма активным еврейским меньшинством.

В детстве бабушка несколько лет прожила на юге Франции. Сухомлины, семья ее матери, были изгнаны из царской России. Они были членами “Народной воли”, революционного народнического движения. Старший брат моей бабушки после убийства царя в 1881 году был приговорен к смертной казни, хотя сам в покушении не участвовал. Его помиловали в последнюю минуту и сослали на пятнадцать лет в Сибирь[8].

Позже, выйдя замуж за Виктора Чернова, бабушка снова оказалась во Франции и в Италии. Ее дети воспитывались в Европе и чувствовали себя там как дома. Однако годы отрочества, проведенные в России и наполненные арестами, побегами, пребыванием подолгу на нелегальном положении, сделали детей более непримиримыми, чем мать.

Ольга Колбасина-Чернова прошла через тюрьму, голод, жизнь в подполье во время революции, бедность и одиночество во время эмиграции, но юношеской лихости не утратила. Ее поддерживала безграничная любовь дочерей. Переход от относительного материального благополучия и определенного положения к безвестности и опустошению изгнания был трудным для всех. Но у моей матери и ее сестер все-таки была некоторая деловая жилка, и это уравновешивало некоторую растерянность их матери. Например, в течение долгих лет близнецы – моя мать и ее сестра – зарабатывали на жизнь в парижском модном доме и содержали мать и младшую сестру.

Несмотря на болезненный развод, случившийся в 1920 году в разгар Гражданской войны, любовь к жизни никогда не покидала бабушку. Среднего роста, чуть полноватая, с чудесной светлой кожей, она сияла молодостью даже в трудные годы, проведенные на Олероне. Бабушка считала, что ничто не может разрушить ее личность, и свято верила в то, что интуиция ее не подведет. Волосы у нее были темно-русые, теперь она их подкрашивала. Бабушка всегда была очень ухоженной, даже во время жизни на Олероне, когда достать косметику было очень трудно. Ее наряды, обычно сшитые дочерями, выглядели скромно и элегантно. Несмотря на простоту манер, она была гранд-дамой нашей семьи. К родным и друзьям она всегда была внимательной, ласковой и щедрой, но, скорее всего, так никогда до конца и не поняла, на какие жертвы пошли ее старшие дочери ради нее.

Хотя бабушка провела свою юность в Провансе, она не порывала с детством, прожитым в России. Ей были ведомы сокровенные истоки русской культуры, она знала, что было важно в старину и что – теперь. Для меня бабушка была последней из русских, кому удалось сохранить внутреннюю свободу. Она жила в гармонии с духом своей страны, хотя и была родом из среды, пропитанной одновременно и рефлексиями, и неудержимой тягой к переменам. В отличие от большинства русских эмигрантов, она не чувствовала внутреннего разрыва с Россией. (Так получилось, что моя собственная жизнь, как и жизнь моих родителей, во многом сформировалась под влиянием этого глубокого разрыва.) От тоски по родине она не страдала, Россия была с ней всегда. Однако и новый мир, в котором бабушка оказалась, тоже не оставлял ее равнодушной. Больше не выйдя замуж, она создала вокруг себя тесный и теплый круг друзей и подруг. В этих дружеских связях она черпала некую восторженность, заставлявшую ее щедро осыпать этих друзей подарками и знаками внимания без меры, обрушивая на них всю силу своего пылкого обаяния.

В середине двадцатых годов бабушка потратила много времени и сил, а также те немногие средства, которыми располагала, чтобы помочь Марине Цветаевой, только что приехавшей из Праги, добиться известности в Париже. Признанный талант и сильная, хотя и нервная личность, поэтесса проявила в отношении бабушки некоторую неблагодарность[9]. Ольга Колбасина-Чернова была этим глубоко уязвлена, но тем не менее сохранила присутствие духа. В ее глазах жизнь была полна чудес, бесконечных и неизведанных. Проведя несколько месяцев в подавленном состоянии, она все же простила Цветаеву, и в ее жизни появились другие друзья.

В те времена Чернушки жили в Кламаре, около Парижа, и по воскресеньям принимали многочисленных друзей: прозаиков Ремизова и Замятина, поэтов Поплавского, Божнева и Гингера, художников Ларионова, Гончарову, Экстер и Фалька. Во время своих поездок в Париж Черновых часто навещал Бабель, человек остроумный и щедрый.

В тридцатые годы бабушка писала для антифашистских газет. Ей удалось сохранить и идеалистические представления, и дерзость мысли, и свойственную социалистам-революционерам неагрессивность. Она вступила во французскую социалистическую партию, SFIO[10]. Всего за несколько дней до своего приезда на Олерон она вернулась из Италии, куда нелегально ездила по поручению одной из газет, чтобы сделать репортаж о политике правительства Муссолини.

Всю жизнь Ольга Колбасина-Чернова хотела писать. Она опубликовала несколько книг: одну – посвященную Распутину, другую – о тех испытаниях, которые ей пришлось вынести в годы Гражданской войны. Но писательский труд требовал усидчивости, которой ей недоставало. Для нее вся жизнь была фантастической сказкой – из жизненных ситуаций, одна другой удивительнее, ее воображение способно было соткать ослепительные композиции. Она могла самое обыкновенное событие превратить в чудо и легко заражала этим окружающих.

В отличие от большинства рассказчиков, моя бабушка никогда не повторялась. С течением времени ее рассказы становились всё красочнее, богаче, обрастали новыми деталями. Она не преувеличивала, совсем нет, бабушка неукоснительно следовала истине. Еще у нее была замечательная способность запоминать и потом восстанавливать в памяти детали, ускользнувшие от внимания других. Кроме того, она умела слушать лучше, чем все, кого я когда-либо знала.

Будучи воспитана в традиционной для русской интеллигенции атмосфере любви и строгости, она умела проявлять смирение. Никогда не позволяла себе ни высокомерия, ни мессианской истовости, присущей многим представителям ее поколения. Бабушка любила заниматься хозяйством и замечательно готовила, делая все очень старательно. Ей нравилось дарить подарки, принимать гостей, читать детям вслух. Ольга Колбасина-Чернова, настоящий цветок культуры толерантности и открытости, была абсолютно убеждена, что жизнь прекрасна и ради того, чтобы она такой оставалась, и стоит жить.

Бабушка вернулась от нотариуса в Вер-Буа, когда уже стемнело. Пока младшие Чернушки готовили традиционный для русских семей вечерний чай – в тот вечер у нас еще были сухое печенье, хлеб и варенье – она рассказывала о долгой и ветреной дороге от Сен-Пьера до Шере, шедшей между бесконечными рядами приземистых виноградников, простиравшихся до самого горизонта. Ей это напомнило Прованс. Виноград зрел, темно-синие и золотые гроздья прятались между листьев, окрашенных медным купоросом в ярко-бирюзовый цвет.

По старинному средиземноморскому обычаю, если фруктовый сад был не огорожен, прохожий мог украдкой полакомиться плодами. Вспомнив это, бабушка попробовала виноград – и черный, и белый. К счастью, этого никто не заметил. Мы довольно скоро узнали, что обычаи в Аквитании совсем не похожи на провансальские. Здесь виноград священен и неприкосновенен. В Средние века, если кто-то воровал хотя бы одну гроздь, ему отрезали ухо.

По дороге бабушке казалось, что Шере, обсаженный высокими, словно башни, вязами, цепляется за недосягаемый горизонт и так там навсегда и останется. Однако, когда она наконец дошла до места, то оказалось, что это обычная маленькая деревня. Зеленые ставни на окнах домов были полузакрыты, защищая от послеполуденного солнца, но собаки, днем обычно спавшие, растянувшись на разогретых тротуарах, уже начали просыпаться. С пастбищ возвращалась скотина. Корова брела на веревке за женщиной, одетой в длинную черную блузу и белый чепец. Та шла медленно, низко опустив голову, и на ходу вязала шерстяной носок на тонких стальных спицах – настоящая средневековая Франция. Низким голосом с певучим олеронским акцентом женщина объяснила бабушке, как найти контору мэтра Лютена на маленькой боковой улочке.

О том, что это нотариальная контора, сообщали две начищенные до блеска круглые таблички, украшенные фигурами в развевающихся одеждах и с весами правосудия в руках. Бабушка сочла, что в конторе тесновато, а вот двухэтажный дом в глубине сада, построенный из белого гладкого тесаного камня, с выходящими в сад огромными окнами был не лишен прелести. Внутри пахло воском и чистотой. За приоткрытой дверью виднелась кухня, где на стене над черной чугунной плитой висели в ряд сверкающие медные кастрюли и сковородки. Но гостиная, куда немедленно пригласили бабушку, представляла собой, по ее словам, “предвоенный кошмар” (имелась в виду эпоха перед Первой мировой войной – бабушка ненавидела все, что напоминало ей о скованности и условностях викторианской эпохи: громоздкую мебель, длинные юбки). Гостиная с тяжелыми портьерами была заставлена массивными диванами и круглыми столиками с кружевными скатертями. Мебель из вишневого дерева отливала золотом так, что у гостя создавалось впечатление, что кто-то, видимо, сама хозяйка дома, всю свою жизнь проводит, натирая ее воском.

Хотя нотариус и его жена не ожидали бабушку в гости, они оказали ей радушный прием. Многие годы мадам Десмон рассказывала им о своем знакомстве с “весьма оригинальной дамой из белой России”. Несмотря на то что три поколения семьи моей бабушки боролись против царизма, во время пребывания во Франции бабушка попала как раз в эту категорию – белый был цветом императорской России. К тому же для нотариуса и его жены человек, в этот час пришедший пешком из Вер-Буа, мог быть только большим оригиналом – то есть, мягко говоря, эксцентричным. К счастью, для этого путешествия бабушка надела свой самый лучший наряд – легкий костюм из кремового твида. Она только что купила его в Италии, и от него веяло достоинством и респектабельностью.

Нотариус, мэтр Лютен, мужчина лет шестидесяти, оказался именно таким, каким его описывала мадам Десмон. Плотный, краснолицый, густоусый, уже начинающий лысеть, он говорил медленно, длинными фразами, полными юридических терминов. О самом себе, нотариусе, он говорил в третьем лице. И, как и следовало из рассказов мадам Десмон, мэтр Лютен оказался очень дружелюбным. Узнав, что два моих дяди призваны в армию, а отец мобилизован национальной обороной, он вызвался всеми силами помочь семье тех, кто доблестно защищает France en danger[11].

Что же касается мадам Лютен, то поначалу она была более сдержанна, чем ее муж. Трудно было представить себе человека, который бы сильнее отличался от ее элегантной сестры-парижанки, чем она. Ей было лет пятьдесят, и она была столь же дородной, как и ее супруг. На ней был темно-серый костюм, весь в воланах и складочках, как будто она сознательно играла роль жены провинциального нотариуса. Довольно полные ноги были обтянуты блестящими черными шелковыми чулками. Завитые волосы вздымались в какую-то невероятную высокую прическу. Но черты мадам Десмон в ней все же проглядывали. Лицо у нее было тонкое и четко очерченное, но умному и проницательному взгляду не хватало теплоты.

Через некоторое время в гостиную вошла мать мадам Лютен. Мадам Дюваль, вдова профессора истории Сорбонны, была одета как настоящая парижанка из романов Пруста – никаких кружевных манжеток. Она напомнила бабушке давних провансальских подруг ее собственной матери, жен университетских профессоров эпохи дела Дрейфуса[12] – тогда самые чопорные дамы могли вдруг оказаться яростными сторонницами несправедливо осужденного капитана.

Лютены производили впечатление людей открытых, несмотря на царившую в доме буржуазную атмосферу. А когда вошел их сын, бабушке и вовсе показалось, что он явился из какого-то другого мира. Жюльену было лет восемнадцать или девятнадцать, он был столь же строен и благовоспитан, сколь его отец толст и зауряден. Черты лица у него были такими же классически правильными, как и у матери, хотя и немного мягче.

Нотариус произнес еще одну речь по поводу того, как Франция признательна зятьям бабушки, этим доблестным иностранцам, защищающим Францию в опасности, и обещал помочь нам найти дом. Потом он отвез ее на машине в Вер-Буа – по шоссе он ехал быстро и за несколько минут преодолел расстояние, которое бабушка шла несколько часов. Они доехали до опушки леса, где кончалось асфальтированное шоссе – тяжелый белый “пежо” господина Лютена вряд ли смог бы проехать по песчаной дороге, проходившей через лес. Но оттуда до нашего домика было уже совсем недалеко.

Нотариус из Шере сдержал слово. Через два дня он сообщил нам, что нашел дом, который можно снять, на севере острова в деревне Сен-Дени. На следующий день мэтр Лютен отвез туда на своем большом “пежо” бабушку и тетю Наташу посмотреть, что нам предлагают. Это было простое крестьянское жилище без современных удобств, состоявшее из нескольких комнат самых причудливых форм, примыкавших к незамысловатой кухне. Чернушки решили там поселиться. Сен-Дени была маленькой деревушкой рядом с небольшим портом, уже почти занесенным песком, и длинным каменным молом, вытянувшимся далеко в море. Кроме начальной школы и врача с хорошей репутацией, из преимуществ еще были великолепные пляжи – целых три, и все разные. На почтовых открытках, которые там продавались, деревня называлась Сен-Дени-ле-Бен[13] и выглядела оживленным курортом, несмотря на то что находилась на самом ветреном конце острова.

Уже на следующий день ловко маневрировавшее на песчаной дороге дребезжащее такси времен Первой мировой войны подъехало к нашему дому в Вер-Буа. За рулем сидел пожилой краснолицый мужчина в берете, месье Глодон. Лицо у него лоснилось, от него пахло вином и чесноком. Он говорил без умолку, нахваливая свое такси и дом, где нам предстояло жить, – это был наш будущий хозяин.

Вдевятером и вместе со всем багажом мы загрузились в огромную машину и поехали в Сен-Дени. По дороге машина сломалась прямо посреди виноградников. Только далекие всадники с развевающимися кудрями и заброшенная ветряная мельница, лишенная крыльев, нарушали однообразие этого плоского пространства. Небо над нами казалось огромным – гораздо больше, чем любое небо, которое мне когда-либо приходилось видеть. Океана не было видно с дороги, но запах водорослей ощущался повсюду и становился все сильнее по мере того, как остров сужался к северу. Мы покинули лес Вер-Буа, его бессмертники и карликовые гвоздики, чтобы переехать в это новое место, суровое и открытое всем ветрам. То, что я увидела, привело меня в отчаяние. Тем временем месье Глодон справился с поломкой. Он довольно долго что-то чинил, потом наконец завел мотор при помощи ручки, все это время не прекращая свой нескончаемый монолог, – и мы отправились дальше, издавая страшный грохот и испуская клубы черного дыма.

Дом месье Глодона находился в самом центре деревни. О том, как он выглядел изнутри, я почти ничего не помню. В памяти всплывает только одна сцена – дети, плачущие в плохо освещенной комнате с цементным полом. Вид у дома был унылый, но маленький треугольный дворик отчасти это скрашивал. Он был окружен разными пристройками, хаотично разбросанными и образовывавшими в центре небольшую площадку, залитую бетоном. В центре возвышалось старое фиговое дерево, крона которого служила широким навесом, а у подножия красовались циннии в старых консервных банках.

До этого я никогда не видела фиговых деревьев – климат Парижа для них слишком суров. Гладкий серый ствол и шероховатые зубчатые листья приводили меня в восторг. Смятые фиговые листья пахли дорогими духами. Я хорошо помню, как, сидя летним вечером на высокой ветке, я знакомилась с тем, каким разным может быть вкус свежих фиг (до этого мне доводилось пробовать только сушеные плоды, продававшиеся в пакетиках). В зависимости от спелости вкус мог быть слегка терпким, если фиги еще не созрели, кремово-сладким или, если они уже начинали бродить, даже кисловатым, как молодое вино.

В моих воспоминаниях вкус свежих фиг смешан с отчетливым чувством тревоги. Я и сейчас слышу голос Эдуара Даладье, премьер-министра Франции, объявлявшего о начале “Странной войны”, во время которой французская и немецкая армии, не двигаясь с места, стояли друг против друга по обе стороны границы.

Где-то подо мной во всю мочь орало радио месье Глодона. Я была растеряна. Не знаю уж, было ли это связано просто с дурными предчувствиями или конкретно с речью Даладье, которая звучала фальшиво. Но в тот день я впервые почувствовала, что Франция может проиграть войну.

Потом бабушка приказала мне слезть с дерева. Нам все время говорили, что мы должны хорошо себя вести, иначе французы подумают, что русские – дикари.

Глодоны постоянно подглядывали за нами, и довольно скоро это стало совершенно невыносимо. Бабушка пустилась на поиски нового дома. Я упросила взять меня с собой, когда она собралась опять пойти к мэтру Лютену поговорить насчет большого дома. Он располагался недалеко от порта Сен-Дени, и бабушка обратила внимание, что на нем висит надпись “Сдается”. В деревне его прозвали “дом Ардебер” – по имени владельца.

Уже кончался сентябрь, но в тот послеполуденный час на острове по-прежнему царило лето. Мы впервые со времени переезда шли пешком от Сен-Дени до Шере – шесть километров по автомобильному шоссе, асфальтированному и обсаженному старыми вязами. Все остальные дороги в окрестностях Сен-Дени были грунтовыми и извивались, разрезая местность, как искрящиеся известняковые ленты. В те времена Олерон был серебристым.

Дорога, по которой мы шли, была прямой и потому казалась очень длинной. К счастью, сбор винограда был в самом разгаре, и по краям виноградников стояли тяжелые телеги, груженные бочками и запряженные лошадьми. Множество мужчин и женщин, пользуясь только простыми ножами, с невероятной быстротой срезали гроздья винограда – каждый шел по своему ряду.

Мы остановились полюбоваться их трудной работой, отточенными движениями и женскими старомодными белыми чепцами под названием “кишенотт” – они напоминали еще о временах Алиеноры Аквитанской[14], когда остров находился во власти англичан. Тогда этот чепец назывался kisnott[15]. Это была защита не только от нежеланных поцелуев, но и от солнца и мух, тучами летавших вокруг работников и их лошадей.

Воздух был наполнен кислым запахом забродившего винограда, так что прохожие не соблазнялись роскошными спелыми гроздьями. В доме Лютенов нас приняла мадам Дюваль. Нотариус и его жена были на похоронах. Мадам Дюваль проводила нас в большую столовую и предложила по чашке чаю и печенье. Дом нотариуса меня заворожил. Натертая воском резная мебель эпохи Ренессанса в столовой показалась мне невероятно роскошной. А еще мне очень льстило, что я, как взрослая, пью чай с дамами, и они позволяют мне участвовать в их беседе – они разговаривали об Алиеноре Аквитанской. К счастью, чтобы идти к Лютенам, я надела свое самое лучшее летнее платье (как и все, что я носила, оно было сшито моей матерью) из светло-голубого льна, скроенное как халат. Его украшала моя самая ценная вещь – брошка с бирюзой, старинное русское украшение, которое мне подарила моя крестная мать Серафима Павловна Ремизова. Мне нравилось поглаживать эту брошь – она помогала мне верить, что мы когда-нибудь все-таки вернемся в Плесси-Робинзон и вокруг нас опять будут наши друзья.

Несмотря на голубое платье и брошку, в те времена я не была особенно красива – тощенькая темноволосая девочка. Я очень гордилась тем, что похожа на отца – от него мне достались живость, густые каштановые волосы и смуглая кожа. К счастью, меня особенно не занимало, как я выгляжу, больше всего мне просто хотелось казаться взрослой.

После чая мадам Дюваль провела нас вглубь дома, в библиотеку. Она не была похожа ни на одну из известных мне библиотек: ни на папину, состоявшую из тоненьких поэтических сборников, ни на ту, что была в доме моих крестных родителей Ремизовых – ящики, из которых вываливались словари в коленкоровых переплетах и толстые пожелтевшие философские журналы. Я была буквально околдована – все стены комнаты были заставлены шкафами, в которых поблескивали толстые тома в кожаных переплетах. Мадам Дюваль спросила, не хочу ли я взять что-нибудь почитать. Посоветовавшись с бабушкой, она дала мне “Дом Клодин” Колетт[16] в темно-синей обложке и обещала, что даст еще что-нибудь, когда я приду в Шере в следующий раз. Я все бы отдала, чтобы остаться в библиотеке до конца дня, но тут нас позвали в столовую – Лютены вернулись с похорон.

Я вдруг поняла, как просто мы одеты – обычные летние платья и сандалии. Одетые во все темное нотариус и его жена были само воплощение старомодной французской респектабельности. Я раньше уже видела нотариуса в Сен-Дени, но с мадам Лютен мне встречаться еще не доводилось. Она казалась еще менее любезной, чем я представляла ее по бабушкиным рассказам – сквозь хорошие манеры проступала некоторая агрессивность, а полный иронии взгляд не сулил ничего хорошего. Сегодня, когда я смотрю на французские портреты XVI века, нарисованные углем, я вижу мадам Лютен. Старые аристократки, изображенные во всех деталях, и спустя столетия все так же смотрят на вас требовательно и подозрительно.

Через несколько минут пришел сын Лютенов, Жюльен. Мадам Дюваль подсказала ему пригласить меня на прогулку в сад, пока взрослые будут обсуждать, как же наилучшим образом убедить некую мадемуазель Шарль сдать нам дом на Портовой улице. Мадам Лютен, посмеиваясь, рассказывала бабушке, что мадемуазель Шарль – “святоша с куриными мозгами”.

Я была очень рада прогуляться, да еще в компании Жюльена. Как и его бабушка, он обращался со мной как со взрослой – в отличие от мадам Лютен, которая называла меня “малышка” и даже почему-то “моя бедная малышка”. Мы шли по саду – одному из тех пышных садов, какие были характерны для начала века. Вдоль извилистых аллей сменяли друг друга разнообразнейшие цветущие кустарники, Жюльен перечислял их названия одно за другим. Сад был сырой и тенистый, но вдали виднелся просвет – там начинался небольшой фруктовый сад, в этот час омытый теплым золотистым светом. В середине росло сливовое дерево сорта мирабель – из этих маленьких сладких плодов обычно варили варенье. Они были цвета яркого закатного солнца, какое бывает только в конце лета. Жюльен предложил мне одну.

Он был стройным юношей, смеющийся взгляд его прищуренных глаз казался мне загадочным. Все в нем было непосредственным и изящным, даже походка и движения рук. В разговоре он употреблял забавные жаргонные выражения, каких я никогда раньше не слышала. Об отце он отпускал непочтительные шутки и называл его “предок”. В общем, Жюльен оказался даже более привлекательным, чем Сергей Эфрон, прекрасный сероглазый муж Марины Цветаевой, в которого я была влюблена в прошлом году. Сейчас же я с первого взгляда влюбилась в Жюльена.

Каждую неделю, как правило, по средам, мэтр Лютен ездил в Сен-Дени на своем белом “пежо”. Празднично одетые крестьяне обсуждали с ним деловые вопросы, в основном касающиеся собственности. Вопросы эти были невероятно запутанными и сложными – на протяжении столетий жители Олерона заключали браки по большей части только между собой, что приводило к бесконечным переделам полей. На острове ни один клочок земли не был похож на другой. К каждому участку подходил только конкретный сорт винограда, а особые свойства почвы и воздействие солнца делали его еще более уникальным.

В первую же среду после нашего визита в Шере мэтр Лютен отправился к мадемуазель Шарль. Он объяснил ей, что мы – уважаемая и почтенная русская семья, из белых эмигрантов. Но мадемуазель Шарль сомневалась. Мы были иностранцами и приверженцами чуждой экзотической религии. Да еще ее кузен, доктор Ардебер, собственник дома на Портовой улице, который сейчас жил в Алжире, специально оговорил, что сдавать дом семье с детьми не следует.

Нотариус уверил мадемуазель Шарль, что мы – образцовые христиане, можно считать, почти католики – по крайней мере, были бы ими, если бы не этот несчастный раскол, произошедший в Средние века. У бабушки возникла прекрасная идея – нужно объяснить мадемуазель, что мы “греческие католики”, отнюдь не протестанты. На острове Олерон, когда-то раздираемом религиозными войнами, враждебность католического правящего сословия по отношению к церкви Реформации была все еще жива.

Мадемуазель Шарль продолжала колебаться. Тогда мэтр Лютен напомнил, что если дом Ардебер останется свободным, то его могут конфисковать для беженцев, и никакой компенсации она не получит. Не желая идти на такой риск, мадемуазель Шарль наконец сдалась.

Нотариус очень обрадовался, что переговоры увенчались успехом. Во время чаепития на пока еще нашей кухне в доме месье Глодона он посвятил Чернушек (которых он теперь называл “прекрасная мадам Чернова и очаровательные юные дамы”) во все подробности сделки. Мы можем переехать в дом Ардебер на следующей же неделе. Ежемесячная плата будет хотя и немалой, но все-таки в пределах наших скудных возможностей. Военное довольствие, которое получали мои дяди, было мизерным, и мы жили в основном на те деньги, что зарабатывал мой отец на фабрике в Париже.

Но назавтра сделка чуть было не сорвалась. На острове стояло бабье лето, и в то утро бабушка отвела меня и Андрея на пляж. Наконец-то в Сен-Дени сбылись мои мечты, навеянные воспоминаниями о Сабль-д’Олонн. Это был тот сказочный приморский полдень, когда солнце и светит, и греет сильнее всего, когда чувствуешь себя совершенно иссушенным и предвкушаешь скорый обед и отдых в прохладной спальне. Было так жарко, что бабушка позволила нам идти домой прямо в купальных костюмах – дом был совсем рядом с пляжем. Мы оба были в одинаковых красных вязаных шортиках. Повесив на плечо сетки с креветками, мы прошли уже половину Портовой улицы, когда вдруг появилась какая-то сухопарая дама в сером. Юбка у нее была длинная и прямая, а на голове – черная шляпа. Она направлялась к нам. Это была мадемуазель Шарль.

Бабушка уже хотела любезно с ней поздороваться, но ледяной взгляд мадемуазель Шарль ее остановил. Поджав губы, наша будущая квартирная хозяйка остановилась посреди улицы и неприязненно посмотрела на нас. Воцарилось гнетущее молчание, за которым последовала произнесенная дрожащим голосом резкая обличительная речь по поводу непристойного вида этих бедных детей. Бабушка не могла вставить ни слова. Закончив, мадемуазель Шарль повернулась и исчезла в саду за высокой решеткой.

Но в четыре часа дня, когда Чернушки пошли к ней, чтобы обсудить детали аренды, мадемуазель Шарль ни слова не сказала о случившейся в полдень встрече. Она лишь выразила надежду, что эти бедные дети, которым предстоит жить в доме, открытом взглядам прохожих (дом Ардебер отделяла от улицы лишь низкая каменная стенка), будут достойны своего русского воспитания.

Мадемуазель Шарль обещала снабдить Чернушек старыми одеялами, перинами и тяжелыми простынями из ткани, которой на вид было лет двести. После некоторых сомнений она достала из огромных шкафов свои сокровища, распространявшие вокруг запах камфоры. Бабушка и тети рассказывали потом мне и Андрею, что в доме мадемуазель Шарль, расположенном в нескольких шагах от того, что мы сняли, наверняка водятся привидения – столько там темных уголков и тайных проходов. С того дня мы с Андреем мечтали попасть в этот дом с бледно-голубыми ставнями, так хорошо спрятанный в глубине старого сада, заросшего тропическими колючками, что с улицы его почти не было видно.

Стоял конец ноября, было воскресенье. В это хмурое холодное утро я ненавидела Сен-Дени и скучную, монотонную жизнь, такую же бесцветную, как горизонт на Олероне в пасмурный день. Никаких захватывающих приключений, которых мы ждали и о которых читали в книгах, не было и в помине. Олерон был тюрьмой. В этот день мне было особенно грустно, мне очень не хватало бабушки. Она вернулась в Париж, чтобы снова заняться журналистской работой. Жизнь без нее была скучной. Да еще, что было хуже всего, я поругалась с Андреем, который отказался дать мне свои роликовые коньки. Это было его право, и возразить было нечего, а жаловаться взрослым – дело недостойное. Мне оставалось только молча страдать и не разговаривать с ним.

В тот день, возвращаясь с пляжа, я шла по улице Мюз, главной улице крестьянской части деревни, уходившей далеко вглубь острова. Мне стало интересно, куда ведет эта дорога, казавшаяся бесконечной и словно из какой-то другой эпохи. Я долго брела мимо пустынных и неухоженных ферм. Вся деревня предавалась воскресному отдыху, заснули даже олеронские куры, обычно столь беспокойные. Ставни на редких окнах, выходивших на улицу Мюз, были почти полностью закрыты и заперты изнутри на тяжелые железные крюки. Крестьянские дома были похожи на маленькие крепости.

Я потеряла терпение, так и не дойдя до конца вымощенной известняком улицы, на которой тут и там валялись коровьи лепешки, повернула обратно и пошла по поперечной дороге мимо высокой стены. За ней виднелись надгробия, напомнившие мне большие белые коробки с конфетами. Это было деревенское кладбище. Вдоль стены шла канава, пахнущая крапивой, в воде отражалось туманное небо.

Раньше я никогда не бывала на кладбище и, несмотря на прочитанного “Тома Сойера”, даже не представляла себе, как оно выглядит[17]. Я подумала, не зайти ли сейчас, но день был уж больно мрачный. Лучше было бы отправиться туда вместе с Андреем. Так я решила с ним помириться, когда вернусь домой. Но когда я уже дошла до трехсотлетнего вяза, растущего в конце Портовой улицы, я увидела Жюльена с каким-то молодым человеком.

Видеть его, хотя бы мельком, например, через окно в мэрии, где он по средам помогал своему отцу, было настоящим чудом. На фоне мрачной официальной обстановки мэрии он выглядел как экзотическая птица. И не потому, что одевался как-то оригинально или странно, просто в его движениях была какая-то удивительная легкость. Он был немного близорук, и это придавало его жестам одновременно сдержанность и значительность. Иногда он мог не узнать человека, если тот был далеко, но в тот день он увидел меня на другой стороне улицы и окликнул.

Церемонно, в лучшем стиле французского comme il faut, он представил мне своего спутника, Мориса Десмона. Морис, юноша лет семнадцати, в очках, был кузеном Жюльена и, соответственно, сыном мадам Десмон. Двое кузенов только что приехали на велосипедах из Шере, куда Морис прибыл к Лютенам погостить на несколько дней.

И секунды не прошло, как Жюльен позвал меня есть пирожные в булочную рядом со старым вязом. Это было во время “Странной войны”, тогда еще можно было купить все что угодно. В булочной, где по будням за огромными буханками хлеба стояла очередь из одетых в черное крестьянок, теперь повсюду были расставлены блюда со всякими пирожными – заварные с бело-розовым кремом, самые разные слоеные, блестящие эклеры, сент-оноре́ с золотой глазурью на белой кремовой шапке. Меня переполняли чувства, но отнюдь не из-за пирожных. Оказаться в центре его внимания, хоть на минуту, было настоящим счастьем. Я наслаждалась каждым мгновением, проведенным в его обществе, с той искренней радостью, которая исчезает в более взрослом возрасте, когда человек уже привыкает подавлять чувства рассудком.

Мы съели каждый по два пирожных. Жюльен шутил с мадам Бушо, симпатичной женщиной с усталым лицом и слегка припудренными мукой волосами. Я знала, что Жюльену не хватает уверенности в общении с людьми даже больше, чем мне, хотя я умирала от застенчивости. Слегка нахальные комплименты, которые он отпускал мадам Бушо, были просто манерой побороть смущение.

Я чувствовала, что в этот день мне совершенно необходимо вести себя по-взрослому. Так же торжественно, как это сделал Жюльен, я пригласила молодых людей на чашку чая к нам домой. Мысль о том, что Жюльен так и уедет обратно в Шере, была для меня невыносимой. Коротко посовещавшись, они согласились.

Вместе с мадам Бушо Жюльен наполнил коробку пирожными, которые выбирал с особой тщательностью, будто составляя букет цветов. Мы вышли. С океана дул сильный ветер, пахло водорослями. Жюльен посадил меня на багажник своего велосипеда, я уцепилась за него одной рукой, держа коробку с пирожными другой. Под предводительством Мориса, который радостно жал на велосипедный звонок, мы направились к нашему дому. По дороге проехали мимо местных жителей, вышедших на воскресную прогулку. Каким же удовольствием было не обращать внимания на их потрясенные лица! Это было почти так же приятно, как и ощущать, что Жюльен был рядом.

Мне было очень важно, чтобы в тот день все прошло как можно лучше. К счастью, мама и тетя Наташа были дома. В центре стола красовалась большая медная ваза с осенними дубовыми листьями, которые мы с мамой собирали накануне в роще за домом мадемуазель Шарль. Явного беспорядка вроде бы не было. Это была случайность, обычно в доме было не прибрано. Именно по этой причине я чуть было не передумала приглашать Жюльена и Мориса. Я хотела, чтобы все, что было связано с нами, русскими, выглядело достойно. Уже похолодало, и поэтому Саша, Алеша и Киска почти всегда играли дома, развлекаясь тем, что передвигали мебель и строили из нее воображаемые машины и дома. Слава богу, в тот момент они ушли на прогулку с тетей Ариадной. Андрей был с ними.

Мама спустилась первой, чтобы поприветствовать гостей. Она включила лампу, зеленый абажур которой отбрасывал тень на обеденный стол. Постелив накрахмаленную льняную скатерть, которую одолжила нам мадемуазель Шарль, мама достала большое блюдо и выложила на него пирожные из коробки. Я ужасно гордилась своей мамой. Она была, по моему мнению, не только самым выдающимся человеком из всех, кого я знала, но еще и прекрасно выглядела при любых обстоятельствах. Что бы ни случилось, она всегда была одета изысканно, а темно-русые волосы были подстрижены и причесаны по моде. Даже самые простые домашние дела, будь то стирка или мытье полов, она выполняла не только с полной отдачей, но даже с некоторым изяществом. Этим она походила на бабушку. По моему мнению, положение женщин в обществе было незавидным, но их обеих я считала важным исключением из правил.

Моя тетя Наташа дома одевалась проще, чем мама, носила удобные теплые тапочки и шерстяную кофту. Но, надо отдать ей должное, для торжественных случаев она наряжалась эффектнее, чем сестра (хотя они были близнецами и их часто путали). В тот раз Наташа спустилась к гостям во всей красе, в наброшенной на плечи белой шали с пурпурными розами. У нас вновь получился настоящий прием, прямо как те, что устраивали по воскресеньям в Плесси. Чернушки беседовали с Жюльеном, обсуждая общих знакомых из Сен-Дени. Жюльен в основном болтал о Буррадах, довольно интересном семействе полковника в отставке, поселившемся в викторианской вилле в центре деревни.

Я внимательно слушала. Буррады меня очаровали. У них были две дочери подросткового возраста, Роберта и Жижи, которые носились взад-вперед по деревне на сверкающих серебряной краской новеньких велосипедах. Говорили, что налоговые инспекторы из Сен-Пьера ходят к ним домой давать уроки.

Я надеялась еще немного послушать про семейство Буррад, но тут в саду послышались оживленные голоса. Ариадна и Андрей с малышами вернулись с прогулки. Взглянув на входящего в дом Андрея, я поняла, что инцидент с роликовыми коньками исчерпан. Мы помирились.

Тете Ариадне было под тридцать, но она все еще выглядела как стройная и скромная девочка-подросток. У нее были широкие скулы, глаза слегка узковаты – ее сын унаследовал эти черты вместе с характером. Длинные светло-каштановые волосы были стянуты на затылке в старомодный узел. Ариадна была спокойной, сдержанной и бесконечно терпеливой с детьми. Неугомонные малыши, собравшись вместе, часто вели себя шумно, но ее слушались беспрекословно. Ариадна была еще застенчивее, чем сестры, и напоминала камушек, до блеска отполированный морем.

Когда младшие дети получили свою долю пирожных, их отправили наверх поиграть. Заговорили о стихах – о русской поэзии и ее богатом звучании в сравнении с французской, для которой характерны стройность и ясность стиха. Жюльен объявил себя сторонником французской ясности, но с жадностью слушал то, что говорили моя мать и тетки о русской поэзии. Он отбросил шутливый тон и теперь был полон восторга. Жюльен был поэтом.

Этот новый Жюльен привлекал меня еще больше, чем прежний – беспечный. Мой отец тоже был поэтом, и русская поэзия была у нас в крови, служила нам путеводной звездой и якорем в море эмиграции. Я пришла в восторг, когда Чернушки втроем принялись защищать русскую поэзию перед Жюльеном. Даже Ариадна, поборов смущение, все-таки высказалась.

Моя мать и ее сестры были очень близки – они вышли замуж за трех закадычных друзей, их дети были почти ровесниками. Они так же хорошо умели принимать во внимание мнение каждой, как и возражать тем, кто не входил в их ближний круг. Если предмет разговора их увлекал, они распалялись и горячо спорили, приводя в смущение оппонентов и перебивая друг друга – ритмом это напоминало чеховские диалоги. Они составляли очаровательное трио. Меня охватила ревность, смешанная, впрочем, с некоторой радостью от того, что Жюльен поддался их обаянию, хотя и продолжал яростно защищать превосходство французской поэзии.

Кроме как в школе, я никогда не слышала, как читают вслух стихи по-французски. Меня потрясло, когда Жюльен в ответ Чернушкам процитировал Поля Валери – спокойным, ровным тоном, почти как прозу. Это были стихи о море, теперь властвовавшем и над нашей жизнью.

Лазурь! Я вышла вновь из сумрачных пещер

Внимать прибою волн о звонкие ступени

И вижу на заре воскресшие из тени

Златовесельные громадины галер[18].

Сверкнув глазами, Ариадна ответила стихотворением Марины Цветаевой, которое Чернушки перевели на французский для Жюльена и Мориса:

О слезы на глазах!

Плач гнева и любви!

О Чехия в слезах!

Испания в крови!

О черная гора,

Затмившая – весь свет!

Пора – пора – пора

Творцу вернуть билет.

Ариадна звенящим голосом четко произносила каждое слово. В наш идиллический вечер прокрались война и предчувствие слез. Наш друг Марина Цветаева уехала в Россию несколькими месяцами раньше. Мы больше не увидим ее – летом 1941 года она покончит с собой.

Атмосфера за столом накалялась по мере чтения все новых русских и французских стихов, но завершилось все довольно неожиданно. Нас застали врасплох – под страшный грохот барабанов сверху спустились малыши. Немцы захватили столовую! К большой досаде Чернушек, малыши часто играли в войну. Очень скоро выяснилось, что Жюльен и Морис тоже не прочь поучаствовать в детских играх. Все, включая Киску, принялись с азартом играть в пятнашки, пока Чернушки убирали со стола. Еще не отдышавшись после беготни, молодые люди вдруг поняли, что опаздывают: ужин у нотариуса подавали ровно без пятнадцати восемь. Мы попрощались с ними в саду, откуда слышался грохот волн, разбивающихся о дамбу. Жюльен обещал скоро вернуться и привезти нам новые книги.

Слово Жюльен сдержал: однажды днем он привез нам в большой клеенчатой сумке, прицепленной к рулю велосипеда, “Крошку Доррит”[19] в кожаном переплете и новеллы Эдгара Аллана По в переводе Бодлера. Затем он пообещал, что скоро снова приедет в гости, но это обещание долго оставалось невыполненным. Быть может, Жюльен вовсе не был волшебным ясноглазым принцем, каким показался мне в тот летний день, когда мы гуляли по саду нотариуса. Сложная натура, он был единственной радостью мадам Лютен в этом тесном провинциальном мирке. Он очень серьезно относился к тому, что писал, и поэтому так же нуждался в нас, слушателях, как мы – в нем, ведь для нас он был единственным источником новых книг и сокровенных знаний об острове. Но вскоре Жюльен затеял сложную игру, стараясь примирить мир Шере с миром Сен-Дени. Он разрывался между желанием нравиться и нежеланием к кому-либо привязываться. Он любил напустить туману. Случалось, что он исчезал из нашей жизни на несколько недель без всякого объяснения или приводил потом самые фантастические оправдания.

В ту первую зиму в Сен-Дени, пока я слушала, как читают вслух “Крошку Доррит” (эту книгу Чернушки особенно любили – быть может, они узнавали себя в юной героине романа) или когда я предавалась мечтам о Жюльене, я иногда пыталась рисовать пастелью – отец прислал мне коробку из Плесси. Но эти попытки ни к чему не привели. Я потеряла ту непосредственность, которая раньше позволяла мне рисовать и испытывать от этого истинное удовольствие. Теперь мне больше нравилось читать. Мне никогда не забыть кровати в доме Ардебер: огромные, холодные, из темного красного дерева, их высокие изогнутые изголовья, вечно сырые матрасы, набитые конским волосом и покрытые линялыми ситцевыми покрывалами. Все же это было лучшее место для чтения, даже несмотря на то, что нос замерзал!

Кроме комиксов, которые мы нашли в доме Ардебер, – альбомов про Бекассин, наивную маленькую бретонку, – и которые взрослые осуждали за недостаток социальной ответственности, я прочитала все рассказы Эдгара Аллана По. Андрею он тоже нравился. “Лигейя”, “Морелла” и “Падение дома Ашеров” стали важной частью нас самих. Зимними ночами весь Сен-Дени, дом Ардебер и даже наши спальни выглядели так, будто вышли из рассказов Эдгара По. Жизнь в таком тревожном окружении будоражила наше воображение.

Дом на Портовой улице

Дом на Портовой улице был полон загадок, и чем дольше мы там жили, тем явственнее это понимали. Выбеленный известью и крытый розовой черепицей дом выходил в небольшой сад, огороженный забором – достаточно низким, чтобы дети могли перелезать через него без труда. Днем дом казался вполне радостным и открытым всему миру, несмотря на причудливые контуры его толстых стен. Постепенно мы начали понимать, что этот дом был лишь частью поместья Шарль. Нам с Андреем стало любопытно, что же это была за семья.

До того, как в 1880-е годы филлоксера[20] уничтожила олеронские виноградники, Шарли были богатыми землевладельцами. Позже их имение – полуферма, полуусадьба – было разделено на три дома, известные в Сен-Дени под названиями “дом Шарль”, “дом Массон” и “дом Ардебер”. В то время, когда мы жили там, попасть из одного дома в другой можно было, только если влезть на черепичную крышу и попытаться пройти по ней. Полукруглая черепица с легким звоном трескалась под нашими ногами, когда мы исследовали старое имение Шарль с высоты. То, как были построены стены, наводило на мысли о некоторых разногласиях между членами этого семейства. Мадемуазель Шарль и ее двоюродный брат месье Массон, тощий долговязый холостяк, живший за вечно закрытыми ставнями в доме, примыкающем к нашему, пользовались древнейшим оружием провинциальных междоусобных войн внутри одной семьи – не разговаривали друг с другом годами. С началом Второй мировой войны мадемуазель Шарль несколько смягчила свое отношение к родственникам. Однажды, встретив двоюродного брата на улице, она заговорила с ним на виду у всех соседей.

По реакции обитателей Портовой улицы мы поняли, что эта несколько напряженная встреча двух кузенов прямо посреди улицы – важное событие. Сначала соседи внимательно следили за ними из-за кружевных занавесок. Но вдруг неотложные хозяйственные дела позвали их на улицу: кому нужно было вытрясти ковер, кому – прочистить желоб для сточной воды. Никто не хотел пропустить первый за тридцать лет разговор Шарлей и Массонов.

Нам с Андреем они оба казались странноватыми. Мы не понимали, что это были последние представители той Франции, которая на наших глазах исчезала под гибельными ударами XX века. Оба были одеты в темную одежду, позеленевшую от времени, элегантные и жалкие одновременно. Их разговор состоялся в ленивый олеронский полдень, в тот предобеденный час, когда все французы отдыхали в ожидании этого главного события дня, – месье Массон вздымал худые руки, объясняя своей кузине, что, по его мнению, Сен-Дени снова должен стать процветающим. Для этого достаточно построить вдоль берега еще один мол, перпендикулярно уже существующему. В результате можно будет вычерпать песок, заполнивший старый деревенский порт. Месье Массон всю жизнь изучал приливы и отливы вокруг северной оконечности острова – постройка второго мола стала его навязчивой идеей, и он хотел делиться ею со всеми вокруг.

Во дворе дома Ардебер был отличный наблюдательный пункт, с которого было очень удобно изучать жизнь соседей. В середине нашего густого сада – там были сливы, лавровые деревья и цветущий каштан – росла огромная юкка. Ее острые, как ножи, листья были направлены вверх, в небо. Весной это столетнее растение выбрасывало стрелки, похожие на спаржу, распускавшиеся потом кремово-белыми цветами. Как и фиговое дерево месье Глодона, юкка позволяла тайно наблюдать за соседями. Юкка была еще и хорошо укреплена – только тот, кто хорошо знал дорогу, мог, не пострадав, пробраться среди острых блестящих листьев.

Малышам забираться на юкку было запрещено, поэтому для наблюдения за движением на Портовой улице они предпочитали садовую стену. Их очень интересовал сельский глашатай, который с начала войны раз или два в неделю объявлял о распоряжениях правительства для гражданского населения. С барабаном, привязанным к велосипедному рулю, он обходил кварталы Сен-Дени, останавливаясь каждые двести – триста метров. Отбарабанив, он неразборчиво зачитывал монотонным голосом новые инструкции, пока жители окрестных домов медленно собирались, чтобы его выслушать, и потом надолго оставались на улице, осторожно обсуждая полученную информацию.

Говорили, что глашатай в детстве стал жертвой несчастного случая. Или, может, он был ранен во время Первой мировой войны? Никто точно не знал, что с ним случилось. Лицо у него было плоское и красное, а носа практически не было. Дети его боялись – они думали, что он в детстве упал в огонь. С речью у него тоже были проблемы – непонятно, почему ему вообще поручили такое дело. В деревне никто с этим не спорил, все привыкли к его странному произношению. Меня он очень пугал – этот пророк без лица и с барабаном.

Живая изгородь из лавровых деревьев скрывала наш сад от взглядов прохожих с улицы. А в глубине возвышалась странная металлическая конструкция – цистерна с водой, к которой был прикручен насос. Действуя энергично, можно было накачать воду в каменную мойку на кухне, примерно в тридцати метрах от насоса. Поручение накачать воды – надо было нажать пятьдесят, семьдесят, а иногда и сто раз – имело свои преимущества. Размеренно накачивая воду, можно было спокойно поразмышлять о своем, особенно на закате. За это время мысли приходили в порядок, а время, в которое мы жили, заставляло много о чем задуматься.

Мне казалось, что, как следует сосредоточившись, можно отгадать любую загадку, для этого нужно только время. Решение уже здесь, оно прячется где-то в глубине лавровой изгороди. Если бы нашелся хороший вопрос, то ответ естественным образом вышел бы оттуда, из этого душистого мрака.

Около насоса, перпендикулярно улице, была высокая стена из облицовочных камней, часть которых выступала наружу, образуя узкую лестницу. По ней можно было забраться на самый верх и посидеть, спокойно подумать. Эта “Стена размышлений” делила сад на две части. С другой стороны был еще один сад, который мы постепенно тоже захватили, медленно, но неутомимо оккупируя поместье Шарль. Жюльен весело объявлял, что мы – гунны, а не добропорядочные русские эмигранты. Эти шутки мне порядком надоедали.

Мне нравился дом Ардебер, он обещал множество приключений. Мы были уверены, что стены с таинственными выступами хранили в себе сокровища и что в дубовой роще за садом мадемуазель Шарль можно было найти клад – мы с Андреем даже несколько раз сходили на разведку, чтобы определить место, где надо копать. Также немало времени мы провели, простукивая стены в поисках пустот. Мы надеялись найти ящик с какими-нибудь секретными документами, которые пролили бы свет на то, что сулит нам будущее. И заранее предвкушали, как взрослые отреагируют, когда мы поделимся с ними своими открытиями.

Тогда мы думали, что останемся в доме Ардебер навсегда. И нам казалось, что путь к успеху нам могут преградить только непредвиденные обстоятельства или рутинные дела, отвлекавшие нас от поисков. Но, может быть, все-таки в глубине души мы боялись встретиться лицом к лицу с неожиданными и неприятными открытиями, и именно это помешало нам довести поиски до конца? Инстинктивно мы действовали так же, как Чернушки, которые предпочли не двигаться с места и остаться на Олероне, когда началась война. В то время люди часто поступали иначе, поддаваясь непреодолимому желанию уехать куда-то, как будто они могли убежать от войны или от своей судьбы.

Совсем как многие взрослые европейцы, охваченные безумием, мы с Андреем проводили много времени, пытаясь заглянуть в будущее, истолковать знаки, которые подавали очертания расплавленного воска на воде. Предсказаниям Нострадамуса опять стали верить, это веяние распространялось во Франции все больше. Часто цитировали Апокалипсис.

Моя мать считала, что Мандельштам говорил о нас, когда воспевал ритуалы войны – те, что исполнялись женщинами и детьми, то есть теми, кто не участвовал в битвах:

Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах ночных.

<…>

Да будет так: прозрачная фигурка

На чистом блюде глиняном лежит,

Как беличья распластанная шкурка,

Склонясь над воском, девушка глядит.

Не нам гадать о греческом Эребе,

Для женщин воск, что для мужчины медь.

Нам только в битвах выпадает жребий,

А им дано гадая умереть[21].

Это стихотворение не давало мне покоя. В расплавленном воске, вылитом в чашку с водой, были ответы на мои вопросы – ответы, которые мне не хотелось искать. Я предпочла бы идти на войну, как мужчина.

Однажды в начале зимы пляж в конце Портовой улицы вдруг стал похож на арктический пейзаж в миниатюре. Мы были поражены: Атлантический океан начал замерзать! Мощные валы накатывались один за другим, их гребни замерзали на лету, сверкающие куски льда выбрасывало на берег, где они с грохотом разбивались вдребезги, следуя радостно-смятенному ритму волн. Даже невозмутимые олеронские рыбаки были ошеломлены, они никогда такого не видели. Однако из разговоров с ними мы выяснили, что прошлое Олерона хранило множество поразительных событий, ныне полузабытых. Так, в XVIII веке на острове произошло землетрясение, а незадолго до этого мавританские пираты разграбили деревню Ле-Шато. А не так давно, поговаривали, в лесу Вер-Буа появился страшный кабан-убийца.

Рыбаки предупредили, что мерзлые устрицы, оторванные от скал и выброшенные на песок, ядовитые и есть их опасно. Мы были заядлыми грибниками, собирать ракушки любили тоже, так что не смогли удержаться и не собрать мерзлые устрицы. Мы принесли их домой, и взрослые с осторожностью попробовали их. Те устрицы были восхитительны. Мы съели всё с большим удовольствием, но когда позже рассказали об этом Жюльену, он ужаснулся и сказал, что мы выжили только потому, что у нас желудки луженые.

Эта полярная феерия, результат стечения сложных метеорологических обстоятельств, рассеялась без следа и слишком быстро. Хрустальный пейзаж исчез так внезапно, что нам показалось, будто это был сон. За этим последовала череда скучных и холодных дней. Несколько недель северный ветер нахлестывал море, не прекращаясь ни днем, ни ночью.

Однажды вечером, когда мы с Андреем уже собирались ложиться спать, в дом вдруг вошел отец! На левой руке у него была повязка – оказалось, что на резиновой фабрике произошел несчастный случай: ему придавило какой-то железкой безымянный палец, и он получил небольшой отпуск от работы. Он не писал о происшествии, чтобы не потревожить маму, а вместо этого решил приехать нас повидать. У него было шесть дней, чтобы побыть с нами. Для меня эти шесть дней были равны целой жизни.

Мысль о том, что отец приехал к нам только из-за травмы, была совершенно невыносима. Почему он не приехал раньше, до этого происшествия? Почему он не приехал насовсем? Отец объяснил мне, что у него нет возможности уйти с фабрики, где работал. Он был мобилизован как солдат, и в июне поедет в действующую армию.

Узнав об этом, я пришла в ужас. Я знала, что шансов не быть убитым на войне у солдата немного, и втайне очень сильно волновалась за двух своих дядей, которые уже были на фронте, лицом к лицу с немцами. С детства я видела в каждом французском городе памятники павшим в Первой мировой войне. На мраморных досках были выбиты имена погибших, над ними – статуи солдат в касках, с печальным взглядом, напоминавшие огромные игрушки. Они устремляли взгляд на не очень убедительный символ торжествующей Франции – бронзового петуха на подставке, который назывался галльским петухом.

Я старалась не думать о войне – сейчас отец был с нами. Казалось, что все, о чем я мечтала, было связано с ним. Он полюбил Сен-Дени с самой первой встречи с островом, и особенно – море. Жизнь на Олероне ему очень подходила, а Чернушки испытывали облегчение от того, что в доме появился мужчина, хоть и ненадолго. С тех пор, как мы уехали из Плесси, я ни разу не видела, чтобы мама так счастливо улыбалась. По нескольку раз в день они вдвоем спускались к молу, чтобы полюбоваться на океан. Папа вырос на берегу Финского залива и любил море так же, как и его отец, русский писатель Леонид Андреев.

Леонид Андреев стал знаменитым в предреволюционное время. Его перу принадлежит, например, “Рассказ о семи повешенных” (он был ярым противником смертной казни). Красивый, талантливый и угрюмый, Леонид Андреев был одним из последних представителей романтизма в русской литературе – течения, начавшегося с Лермонтова и завершившегося со смертью Бориса Пастернака. Все, что делал Андреев, было утонченным и неординарным. Он страстно любил море и построил себе на побережье большой деревянный дом, великолепный и одновременно печальный. Там он оплакивал смерть своей Леноры[22], матери моего отца – ее звали Александра Велигорская[23], она умерла, когда отцу было всего четыре года.

Леонида Андреева можно было бы назвать нравственным ориентиром. Он близко дружил с Максимом Горьким, но тот выступал как политик и “совесть общества”, тогда как Андреев защищал ответственность и права каждого человека. Оба они открыто высказывались против еврейских погромов. До самой своей смерти в 1919 году Андреев яростно разоблачал бесчеловечность, зло и разрушение, присущие политике Ленина, а Горький, наоборот, стал приверженцем большевизма.

Проведя детство на берегу моря практически в одиночестве, в редкой компании отца-меланхолика, Вадим Андреев никоим образом не чувствовал себя чужим на суровом и оторванном от мира Олероне. От матери, бывшей в родстве с Тарасом Шевченко, он унаследовал спокойный нрав и умение радоваться жизни. Эта уравновешенность позволяла ему сочетать писательские занятия с зарабатыванием денег на содержание семьи и получать удовольствие от жизни в суматошном доме, полном детей.

Хотя травма все еще беспокоила отца и он должен был подвязывать руку шарфом, нам удалось несколько раз прогуляться по острову, чтобы изучить его получше. Во время этих экспедиций нам казалось, что мы единственные хозяева острова.

Прогулка по северо-западному берегу, который тут назывался Диким, занимала целый день. Изогнутый пляж простирался куда хватало глаз. Песок был белый и мелкий, а полоса белой гальки, отделявшая его от более крупных дюн, тянулась до самого горизонта. Однажды мы дошли до самого Вер-Буа. Той зимой волны были огромные, горы белой пены плотным строем надвигались на нас одна за одной. Уже в который раз я поймала себя на мысли, что ненавижу это море и эту войну, из-за которых мы оказались здесь взаперти, как в тюрьме.

Вечерами, пока отец был с нами, мы часто разговаривали о войне. Взрослые были в ужасе – в декабре Советский Союз начал кампанию против Финляндии. Они считали, что это подло. Их беспокоило и то, что на франко-немецком фронте ничего не происходит. Французы называли это “выжидательная позиция”. Пока группы добровольцев планировали украсить розовыми кустами линию Мажино[24], военное начальство, по слухам, добавляло бром в солдатские пайки, чтобы сделать солдат менее воинственными.

Пока отец был с нами, он перечитал самого любимого нами в то время писателя – Эдгара Аллана По, тот самый томик в кожаном переплете, который одолжил нам Жюльен. Еще со времен одинокого невеселого детства, проведенного в огромном деревянном доме на берегу Финского залива, отец полюбил По. Он много рассказывал нам о судьбе американского поэта, о его склонности к опиуму и детской любви к Леноре.

Как-то он присоединился к нашим поискам клада в кустах у мадемуазель Шарль. Мы хотели исследовать ее дубовую рощу, чтобы найти место, где будем копать в поисках сундука с золотом и секретными документами. В тот день мы только выбрали место, но начать копать не смогли, поскольку у нас не было лопаты. Возвращаясь из этой экспедиции, мы встретили нашу хозяйку. Отец представился, и она была явно очарована его галантными манерами. Грамматические ошибки и акцент ее нимало не смутили. В отличие от Чернушек, прекрасно говоривших на нескольких языках, отец утверждал, что он предпочитает не учить другие языки, чтобы сохранить живым русский язык, на котором писал стихи. Но, несмотря на свой причудливый французский, отец нисколько не был похож на бедного эмигранта. Он был элегантно одет, физически развит, лицо у него было тонкое и четко очерченное. Он выглядел привлекательно и вместе с тем очень достойно. Если верить восторженному Андрею, “у него была очень гордая поступь”.

Мадемуазель Шарль была совершенно счастлива, что в нашей семье есть мужчина, очевидно достойный доверия. Кажется, в деревне не одобряли, что она сдала дом своего кузена “иностранным дамам”. На острове боялись шпионов. Двух испанских дам, беженок, поселившихся в Шере, недавно обвинили в том, что они шлют немцам сообщения при помощи азбуки Морзе. К счастью, местные жандармы расследовали инцидент и выяснили, что они всего лишь разучивали какой-то танец в сарае позади своего домика. Иностранцы – странные люди. Как шокирована была бы мадемуазель Шарль, если бы узнала, что этот достойный белый русский только что искал в ее роще клад, зарытый пиратами!

Вначале война представлялась нам чем-то вроде бескрайнего, но спокойного моря. Как будто штиль застиг нас посреди коварного океана, который может поглотить в любую минуту. Единственное, что могли сделать молодые Чернушки, – это сплотиться и постараться организовать для семьи нормальную жизнь. Присутствие моего отца их очень ободрило. Он решил, что нам нужны собственные велосипеды. Андрей поддержал эту идею: чтобы не упасть в грязь лицом перед обществом, на Олероне необходимо было иметь хоть какой-то велосипед, каким бы ржавым и скрипучим он ни был. Перед отъездом отец обещал Андрею прислать наши старые велосипеды, как только вернется в Плесси. Увы! О том, чтобы получить новенький блестящий велосипед на дутых шинах, как у сестер Буррад, даже речи не шло. Отец также обещал прислать трехколесный велосипед для малышей – бабушке его отдала ее новая приятельница, молодая итальянка, сыну которой этот велосипед был уже мал. Бабушка часто писала о ней в письмах, ее звали Клара Риттони.

Клара и Поль

Весной на нас вдруг обрушились чудовищные новости о немецком наступлении, и с каждым днем их поток только нарастал. “Странная война” превратилась в блицкриг. Нам, на Олероне, было трудно понять, что случилось. Мы не знали, что на самом деле никто этого не понимал, и менее всех – французское верховное командование. На страницах газет пустых мест становилось все больше – по мере отступления французских войск предписанные цензурой пробелы только увеличивались. Газетам верили меньше, чем новостям, услышанным по радио. Зная, что радио у нас нет, мадемуазель Шарль несколько раз звала нас к себе послушать приемник, который стоял у нее на самом почетном месте – на резном столике в мрачной гостиной. Этот волшебный предмет, дарующий связь с внешним миром, даже у самых зажиточных островитян появился всего несколько лет назад.

Францию охватила паника, но в Сен-Дени было спокойно. В Аквитании не было войны с XVII века. Никто на острове и поверить не мог, что немцы доберутся до Олерона, серьезной проблемой могли стать только беженцы. Залитый весенним солнцем Сен-Дени снова был похож на сонный курортный городок, и мне это нравилось. Сувенирные лавки в конце Портовой улицы, не работавшие зимой, открылись вновь, там можно было купить маленькие парусники, а на вертящихся подставках стояли цветные почтовые открытки с пляжными видами. Я, конечно, не удержалась и послала бабушке и отцу открытку “На память о Сен-Дени-ле-Бен” с ярко-голубым морем на картинке.

Ужасные поражения, носящие имя былых французских побед – Марна, Амьен, Верден, – вот чем была отмечена эта весна. Со своего наблюдательного поста на юкке я увидела нашего соседа из дома напротив, полковника Мерля, коренного олеронца, – он переходил улицу, утирая слезы. Это было в тот день, когда объявили об эвакуации Дюнкерка. У полковника было суровое лицо старого вояки и решительная походка, вполне соответствовавшие его фамилии[25], видеть его плачущим было страшно. Спрятавшись в своем укрытии, я тоже разрыдалась. Для нас начиналась не пора летних развлечений и удовольствий, а новая жизнь, полная опасности и неизвестности.

Этот период моего детства я помню очень отчетливо, гораздо лучше, чем что-либо еще. Хорошая погода в тот год установилась рано. Уже с апреля белые цветы на сливовых деревьях в нашем саду уступили место ярко-зеленым сливам ренклод. Мы еще ходили в школу, но стояла такая жара, что уже можно было купаться. Практически всю весну и лето мы провели на пляже.

Несмотря на скрытое в названии указание на скорость, блицкриг все продолжался. Тревога за судьбу отца и дядей в моей памяти окрашена в цвета лета, а блицкриг представлялся чем-то нереальным, светящимся, пропитанным запахом морского побережья.

Мы еще получали письма от отца и бабушки, но от дядей больше ничего не приходило. Отец написал нам, что его вот-вот мобилизуют, он только что получил повестку на медицинскую комиссию. Бабушка в письмах увлеченно рассказывала о жизни “маленькой счастливой коммуны”, состоявшей из нее, Клары Риттони и ее сына Поля. Они жили втроем в маленькой квартире в рабочем районе Парижа. Столицу часто бомбили, и среди ночи бабушка, Клара и Поль, завернувшись в одеяла, спускались в погреб под домом, но присутствия духа не теряли. Жили они в совершенном согласии. Маленький Поль был их талисманом. Это был исключительно одаренный мальчик, и бабушка с нетерпением ждала, когда мы с Андреем сможем с ним познакомиться.

В день Пасхи на круглом столе в столовой разложили яйца, крашенные в настоящие пасхальные цвета – розовый, зеленый и пурпурный. Тогда еще можно было купить пищевые краски, в дальнейшем для того, чтобы красить яйца, нам пришлось обходиться луковой шелухой. Чернушки готовили чай, как вдруг в комнату вошли взрослая дама и мальчик с двумя чемоданами. Поль Риттони и бабушкина посланница приехали в Сен-Дени дневным автобусом.

Незнакомка торжественно вручила Чернушкам письмо, которое тут же было прочитано вслух. Поль не переносит бомбежек, и бабушка просит нас принять его как члена семьи. На радостях мы с Андреем подарили гостям пасхальные яйца. Уже в который раз бабушка совершила чудо, послав нам нового друга.

Пока Чернушки угощали чаем сопровождавшую Поля даму (она должна была уехать обратно в Париж завтра на рассвете), Андрей повел Поля в спальню, в которой жил вместе с Наташей и маленьким Киской. Он показал ему своих игрушечных солдатиков, вырезанных в старинном стиле из тонкой свинцовой фольги, и роликовые коньки. Потом он открыл ему некоторые из диковин дома Ардебер, которые до этого момента были только нашими – моими и Андрея: черную адмиральскую треуголку, лежавшую на верхней полке углового шкафа напротив входа в комнату тети Ариадны, и переплетенный в кожу комплект иллюстрированных журналов 1850-х годов. Этой ночью Поль должен был спать вместе с Андреем, их уложили валетом. Обо мне все забыли. Я ушла спать в мамину комнату, на сердце у меня было тяжело.

На следующее утро Наташа и Ариадна пошли к мадемуазель Шарль. К нам приехал маленький беженец из Парижа. Не согласится ли она отдать в наше распоряжение еще одну комнату? Поскольку гостиная, где были сложены сокровища Ардеберов, закрыта, почему бы не обсудить профессорский кабинет, что около кухни? Мадемуазель Шарль сказала теткам, что ей надо поговорить об этом с господином кюре, поскольку ее христианский долг находится в противоречии с земными интересами доктора Ардебера.

В тот же день она пришла к нам со связкой огромных ключей и заявила, что решила позволить маленькому беженцу поселиться в кабинете своего кузена. Она попыталась открыть дверь, но ржавый замок заупрямился. Наконец, громко скрипя, он сдался под натиском Наташи. За дверью было темно, и мы открыли ставни. Комната была совсем маленькой, в ней пахло плесенью, но большое окно от пола до потолка выходило прямо в цветущий сад. Из мебели там были большой секретер и диван. Поль будет спать на диване, а раскладушку Андрея перенесут из комнаты его мамы.

Перед уходом мадемуазель Шарль достала из кармана еще одну связку ключей поменьше. После нескольких попыток подобрать ключ к секретеру она нашла нужный – и мы застыли в изумлении. Рядом с толстыми томами по ботанике стояла большая банка. Там, в желтой жидкости, свернувшись в кольцо, лежала огромная змея. Мадемуазель Шарль живо захлопнула секретер. Наличие заспиртованной змеи в комнате избавило меня от сожаления, что мне не придется жить там самой.

Пока мальчики устраивались, я залезла на Стену размышлений, чтобы обдумать ситуацию, сложившуюся с появлением Поля в нашей жизни. С самого раннего детства мы с Андреем всегда были вместе. Я дружила с ним и была счастлива участвовать во всех его в играх, даже мальчишеских – мы лазали на деревья, обследовали крыши. Но теперь Андрею, который раньше избегал общения с чужими, я стала не нужна – у него появился новый друг. Я почувствовала себя очень одиноко.

Шли дни, становилось ясно, что Андрей очарован Полем. Он явно не замечал некоторых особенностей поведения Поля, который временами вел себя странновато, – зато я видела все. Например, мне казалось, что он, в общем-то, трусоват. В день приезда он категорически отказался лезть с Андреем на крышу дома и потом тоже все время отказывался. И на мою радость, это запретное удовольствие делили только мы с Андреем.

Поль был единственным ребенком, и свою мать он обожал. Рассказывал про нее захватывающие истории: много разных важных особ предлагали ей руку и сердце, но она предпочла целиком посвятить себя сыну и великим делам. В Испании она играла важную роль в обороне Барселоны от франкистов. Сам Поль нес красный флаг во время огромной антифашистской манифестации на Елисейских Полях в Париже. Он показал нам красный платок, который повязал себе в тот день на форменную рубашку цвета хаки и выглядел очень по-военному.

Поль Риттони был крупнее меня и Андрея, но из-за полноты выглядел как-то по-детски. Это был симпатичный голубоглазый мальчик, чем-то напоминавший Муссолини, по крайней мере, мне так казалось: нос у него был прямой, а нижняя челюсть хорошо развита. Тогда я этого не знала, но совсем скоро, буквально через несколько месяцев, такие черты будут очень цениться – как у белокурых, сильных и здоровых арийцев.

Бабушка и Клара Риттони приехали в Сен-Дени в середине мая, незадолго до того, как надежда на то, что французы устоят под натиском немецких танковых дивизий, испарилась окончательно. Так начались наши странные бесконечные олеронские каникулы. Моя мама и тетки были счастливы, что их мать снова с ними, и приняли Клару как лучшего друга. Как и из любого путешествия, бабушка привезла всем подарки (мы с Андреем получили “Трех мушкетеров” Александра Дюма). Но также привезла она и новости – они виделись с моим отцом накануне ее отъезда из Парижа: в июле его должны были призвать во французскую армию.

Делегация молодых Чернушек опять отправилась к мадемуазель Шарль. Теперь нас действительно стало много – пять женщин и шестеро детей под одной крышей. События во Франции приняли трагический оборот, а наша домовладелица была патриоткой – говорили, что ее жених погиб под Верденом. Даже без обсуждения со своим духовником она согласилась открыть гостиную дома Ардебер для бабушки и Клары.

Полю, мне и Андрею поручили перенести в безопасное место к мадемуазель Шарль несколько причудливых ваз, круглых столиков на одной ножке и пыльных гобеленов. Мне было грустно видеть, как они исчезают. Пользы от них никакой не было, но с ними гостиная выглядела как дворец из “Трех мушкетеров”. Потом надо было помочь устроиться бабушке и Кларе. Мы набрали цветов и расставили их в вазы, оставшиеся на камине. Кровати застелили парусиновыми простынями, которыми снабдила нас мадемуазель Шарль. Чемоданы разобрали.

Большая гостиная дома Ардебер была великолепна. Она была достаточно большой, чтобы там поместились две большие кровати из красного дерева, похожие на огромные корабли, и два шкафа, стоявшие друг напротив друга. Один из них – старинный, зеркальный – был единственным местом в доме, где можно было увидеть себя во весь рост. Мне нравилось в него смотреться, особенно когда мое отражение появлялось на фоне розовых цветущих гроздьев и зеленых листьев – в саду за окном зацвел каштан. А если одновременно медленно открыть обе дверцы, то комнату наполняли стайки солнечных зайчиков, кружившихся по комнате в веселой суматохе.

Второй шкаф – массивное сооружение XVIII века из дорогого светлого дерева с резными скульптурами – наша хозяйка наказала держать запертым. И сам шкаф, и его содержимое были настолько ценными, что ее кузен-доктор, отбывая в Африку, забрал ключ от него с собой. Мадемуазель Шарль не сказала, что там лежит, может быть, она и сама этого не знала. Величественное присутствие этого шкафа мы приняли как данность, даже не подозревая, какую опасность он в себе таит.

Я проводила много времени в гостиной у бабушки и Клары, тихонько сидела, пока они болтали, одеваясь и накладывая макияж. Они обсуждали своих парижских друзей и жизнь в “счастливой маленькой коммуне”. В противоположность нашему деревенскому виду Клара выглядела особенно изысканно: тщательно уложенные светлые волосы, белые руки с ухоженными ногтями, покрытыми бледно-розовым лаком. Она относилась ко мне с нежностью – часто сажала к себе на колени и называла “моя дорогая”.

Клара рассказывала нам о том, что с ней было во время осады Барселоны, о том, как она ухаживала за ранеными на поле боя. Однажды она достала из зеркального шкафа и надела наряд цвета хаки. Это был облегающий шерстяной комбинезон – форма женских вспомогательных частей армии Испанской республики. Его полагалось носить с военной пилоткой, что было Кларе очень к лицу.

За спиной у взрослых мы спорили, правда ли, что Клара натуральная блондинка или она осветлила волосы. Андрей, которому всегда было нужно знать правду, утверждал, что такие сияющие волосы, конечно же, обесцвечены. Услышав это, Поль вспыхнул. Это неправда, его мама настоящая блондинка! Обидчивость Поля показалась нам глупой – кому интересно, осветлила она волосы или нет? Главное – что она блистательно красива! Поль объяснил, что его мама не настоящая итальянка – она из Триеста и по происхождению австрийка, что объясняет светлый цвет ее волос.

До войны наша семья с Кларой была едва знакома. Она была протеже семьи Модильяни[26], влиятельного итальянского клана социалистов, с которым бабушка была знакома еще до революции 1917 года. Из разговоров взрослых я поняла, что Клара была замужем за итальянским анархистом Веньеро Спинелли[27]. Веньеро часто приходил к нам в гости в Плесси, но без Клары. Я помню, что это был очень обаятельный молодой черноглазый бородач, он любил раскачивать детей и подбрасывать их высоко в воздух. На звучном французском с сильным итальянским акцентом он говорил об Испанской республике, речи его были поэтичны. В Испании он сражался в рядах анархистов. Однажды, когда я пыталась расспросить Клару о “ее муже Веньеро”, бабушка отозвала меня в сторонку. Как это бестактно! Бедняжка Клара разошлась с Веньеро. Они никогда и не были официально женаты – будучи анархистом, Веньеро не признавал законный брак. И вот теперь он ее бросил, оставив одну с Полем, она в отчаянии. Потому-то бабушка и делила квартиру с ней и Полем, когда началась “Странная война”.

Затем бабушка объяснила мне: если в такой маленькой деревне, как Сен-Дени, станет известно, что Клара не замужем, это может шокировать общественность. Поэтому, если меня кто-то спросит, кто муж Клары, то я должна отвечать, что мадам Риттони давно в разводе, и ничего больше не объяснять. То же самое бабушка сказала Андрею, но мы, договорившись без слов, решили никогда не поднимать эту тему.

Летние гости

Правительство Франции в смятении бежало в Бордо. Париж объявили открытым городом[28], и немцы взяли его 14 июня. Так Гитлер исполнил свое давнее желание – солнечным июньским утром он въехал в Город Света[29], отныне ставший его собственностью. В Сен-Дени, однако, было безмятежно. Белые домики по-прежнему сверкали на солнце, а океан был все таким же синим. Я помню жару и пикники на Диком берегу. В то время Чернушкам было гораздо легче отвлечься, если мы уходили из деревни. Казалось, что огромный пустой пляж всем своим видом говорил: что бы ни происходило в остальном мире, это просто дурной сон.

Единственным, что заставило нас поверить в реальность этой войны, были беженцы, прибывшие в Сен-Дени на двух автобусах поздним утром. Один за другим они нерешительно выходили из автобусов на засыпанную гравием площадь, на яркий солнечный свет. Это были шесть или семь семей из Эльзаса: бабушки с дедушками, родители, много маленьких детей. Темноволосые, в тяжелой зимней одежде, они выглядели очень усталыми. Учитель месье Гийонне пригласил их в пустовавшую школу, в которой с мая не было занятий. Там беженцев накормили наспех собранным обедом.

После обеда мэр Сен-Дени созвал срочное заседание деревенского совета. Было решено распределить беженцев в те дома, которые обычно сдавали отдыхающим. Через несколько дней в Сен-Дени все забыли, что эльзасцы были беженцами – в их глазах больше не было ни усталости, ни страха, и они походили на обычных курортников, которые каждое утро ходят в булочную за свежим хлебом, а после обеда ведут детей на пляж.

Еще одним важным для Олерона событием в те дни стала речь генерала де Голля, которую он произнес 18 июня в Лондоне. Мадемуазель Шарль узнала, что этот безвестный генерал, совсем недавно получивший это звание, добрался до Лондона и собирается обратиться к французскому народу. Может быть, он скажет что-то, что поможет нам заглянуть в будущее? Мадемуазель Шарль позвала Чернушек послушать его по радио, и бабушка взяла меня с собой.

Гостиную нашей хозяйки с тяжелыми шторами из жатого сатина и темный коридор, который вел в нее, я помню гораздо лучше, чем слова человека, который в 1940 году в порыве вдохновения стал живым воплощением французского патриотизма.

На протяжении последующих лет, когда будет казаться, что еще немного, и немцы завоюют весь мир, эти слова превратятся в настоящий манифест. Текст этот будут тайно передавать из рук в руки, а я выучу его наизусть:

<…>

Но разве последнее слово уже сказано? Разве надежда должна исчезнуть? Разве это поражение окончательно? Нет!

<…>

Эта война не ограничивается лишь несчастной территорией нашей страны. Исход этой войны не решается битвой за Францию. Это мировая война. Все ошибки, промедления, страдания не означают, что в мире нет всех необходимых средств для того, чтобы раздавить наших врагов. Пораженные сегодня механической силой, мы сможем в будущем победить при помощи превосходящей механической силы. Судьба мира зависит от этого.

Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно потухнуть и не потухнет…[30]

Накануне, 17 июня, новый глава французского правительства маршал Петен[31], герой Вердена, объявил, что Франция проиграла войну. Пришло время заключить перемирие. В конце своей речи слегка осипшим голосом он произнес то, что многие французы втайне надеялись услышать еще в те ясные сентябрьские дни прошлого года: надо сдаться Гитлеру. Тон его речи задал настроение на годы вперед.

…Будучи уверен в том, что наша достойная восхищения армия проявила героизм, достойный ее давних военных традиций, сражаясь с противником, превосходящим ее в численности и вооружении; в том, что, оказав сопротивление, она выполнила долг перед союзниками; будучи уверен в поддержке моих старых боевых товарищей, которыми я имел честь командовать, я жертвую собой для Франции, чтобы смягчить постигшее ее несчастье. С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что необходимо прекратить боевые действия.

Утешительный тон этого обращения вводил в заблуждение. Перемирие между Германией и Францией было подписано только 22 июня 1940 года. Многие французские солдаты восприняли буквально выражение “необходимо прекратить боевые действия” и сложили оружие 17 июня, что в течение следующей недели позволило немцам взять огромное количество пленных.

Французское общество вдруг оказалось расколото. Большинство прислушивалось к голосу разума – в лице достопочтенного генерала Петена. Другие же, подобно де Голлю, считали, что Франция проиграла битву, но не проиграла войну. Среди них была и наша семья. Под руководством Черчилля Англия сможет продолжать борьбу. Рано или поздно и Америка встанет рядом с ней. Война только начинается.

Через два дня после речи де Голля, возвращаясь днем с пляжа, я издали заметила прислоненный к садовой стене велосипед отца. Я узнала его сразу: бледно-зеленый, с гоночным рулем. Рядом с ним стояли еще три дамских велосипеда – черные и тяжелые, к тому же нагруженные огромными чемоданами, привязанными к багажникам.

Наверное, я никогда в своей жизни не была так счастлива, как в ту минуту, когда под полуденным зноем бежала по Портовой улице к отцовскому велосипеду. Я бросилась в сад, затем в дом. Мой отец пил чай в столовой в окружении Чернушек. Вместе с ним за столом сидели трое незнакомцев, мужчина и две женщины. Радостные Чернушки бегали из кухни в столовую, хлопоча над бутербродами. Все говорили разом, а малыши, победно крича, носились вокруг. Я поняла, что незнакомцы – это Федотовы, родители и дочь. Они только что приехали из Парижа вместе с моим отцом.

Федотовы были знакомы с нашей семьей раньше. Георгий Петрович[32] был видным теологом, я тогда не знала, что это такое и представляла себе кого-то вроде священника. От него веяло чем-то церковным. Он был худой, маленький, с козлиной бородкой. Когда мне предложили поздороваться за руку с гостями, оказалось, что руки у него невероятно нежные.

Дамы семьи Федотовых, мать и дочь, были настолько же высокими и крупными, насколько их муж и отец был тонок и изящен. Старшая Федотова, импозантная дама, носила пенсне на черном шнурке. Движения ее были резкими, а голос громким – само воплощение земных страстей. Ее дочь, Нина, статная блондинка лет двадцати четырех – двадцати пяти, напротив, олицетворяла собой спокойствие.

Мой отец смог уехать из Парижа благодаря Федотовым. Эта семья имела большое влияние в кругах Русской православной церкви, поэтому они смогли получить у министра внутренних дел разрешение на выезд, чтобы добраться до Бордо, а там сесть на пароход в Соединенные Штаты. Обнаружив, что фабрика, на которой он работал, закрылась накануне вступления немцев в Париж, отец уехал вместе с Федотовыми, которым удалось вписать его в пропуск, хотя в это время иностранцам покидать свое место работы без разрешения было запрещено законом. Совсем немного опережая немцев, они передвигались на велосипедах по забитым беженцами дорогам. Буквально рядом с ними кто-то погиб под обстрелом с вражеского самолета. Ночевать приходилось в стогах сена[33].

Чуть-чуть не добравшись до Ле-Шапю, откуда ходили паромы на Олерон, они наткнулись на полицейские кордоны. Французские власти направляли беженцев в центральную часть Франции, где было больше продуктовых запасов, чем в прибрежных районах. “На Олероне вам камни есть придется!” – сказал жандарм моему отцу. Ускользнуть от внимания жандармов путешественникам удалось только вечером, обойдя полицейский кордон по маленьким улочкам. Рассказ об их одиссее был длинным, мы долго сидели в прохладной столовой. Потом они по очереди ходили мыться в кухню, где стояло большое цинковое корыто, служившее нам ванной. Впервые после отъезда из Парижа им удалось привести себя в порядок. Когда на улице стало немного прохладнее, бабушка пошла искать жилье для Федотовых. Она нашла комнату, но поселиться там можно было только завтра, так что первую ночь в Сен-Дени Федотовы провели на импровизированном ложе прямо на полу в столовой.

Мадемуазель Шарль забежала в дом Ардебер, чтобы поприветствовать наших гостей. Федотовы получили ее благословение – одетые во все темное, они сохранили вполне достойный вид, несмотря на тяжелую неделю, проведенную в дороге. Мадемуазель Шарль была очень растрогана, когда мадам Федотова возбужденным голосом и с сильным акцентом решительно заявила: “Я готова мыть полы в мясной лавке, делать все, что угодно, только бы заслужить право остаться в Сен-Дени”. “Дорогая, успокойтесь, – с дрожью в голосе объявила мадемуазель Шарль, – в этом нет необходимости, в нынешние времена мы рады всем странникам”.

В последующие дни я буквально не могла оторваться от отца, слушая рассказы о его приключениях. Куда бы мы ни направлялись – на соседние пляжи или ехали на велосипедах на Дикий берег – я просила его рассказать побольше об их путешествии. Его истории были ужасны – тогда я наконец начала понимать, что такое война.

Однажды, когда отец стоял в очереди за хлебом в маленькой деревне в долине Луары, какой-то слишком подозрительный французский офицер попросил у него документы. Узнав, что отец – иностранец, тот решил застрелить его на месте как шпиона. Отец кинулся в толпу и затерялся в ней. Ему довелось пережить и бомбардировку Этампа: над головами гудели самолеты, целые дома взлетали в воздух, а небо заливало тревожным красным светом. На дорогах он встречал сотни беспризорных детей, отставших от родителей и скитавшихся теперь в одиночестве.

В глубине души я была рада, что перемирие подписано. Отца не пошлют на войну. Если бы только знать, живы ли мои дяди! Будущее не предвещало ничего хорошего, однако ходившие в Сен-Дени слухи удивительным образом вселяли надежду. Говорили, что немцы, которых во время предыдущей войны часто обвиняли в жестокости по отношению к мирному населению, на этот раз с гражданскими ведут себя “правильно”. Францию разделили на две зоны. Свободная зона была на юге со столицей в курортном городе Виши. Мы были в другой зоне, оккупированной, – она включала в себя северные провинции, Париж и Атлантическое побережье. Блицкриг закончился.

Летние дни проходили один за другим, но немцев на Олероне видно не было. Зеленые сливы в нашем саду созрели и стали медовыми на вкус. Наступил июль, и в день французского национального праздника, 14 июля, на площади перед мэрией состоялось торжественное собрание. Над дверью мэрии вывесили французский флаг, жители принарядились, и господин мэр произнес речь. Дрожащим голосом этот седовласый крестьянин с выдубленным солнцем лицом заявил, что отныне защищать честь Франции жители Сен-Дени должны каждый сам по себе. Деревенский оркестр, состоявший из трубы, кларнета, тарелок и барабана, в последний раз громко сыграл “Марсельезу”. Многие старики плакали. В тот день, стоя в голубоватой тени столетних вязов в толпе жителей Сен-Дени-д’Олерон, я почувствовала себя одной из них.

Почти каждый день к нам кто-то прибывал – родственники, друзья, друзья друзей, – и наша семья, как всегда, тепло всех принимала. Моя бабушка выросла в мире, где гостеприимство не имело границ. Ее никогда не раздражали гости, даже если их было очень много и даже если раньше они никогда в нашем доме не появлялись. В Париже она приглашала всех подряд, и потому-то все эти люди теперь стали приезжать в Сен-Дени. Молодые Чернушки оставались невозмутимыми – перед лицом наступающей катастрофы надо было проявлять солидарность.

Как и Федотовы, все наши гости тоже были эмигрантами, бегущими от немцев. Они надеялись добраться до юга страны, до Марселя или Бордо, и сесть на пароход в Америку. У кого-то уже была виза, другие ее ждали. Но в тот момент большой разницы между ними не было. Приехав на Олерон, двигаться дальше они не могли. В этой части Франции никакой транспорт не ходил уже несколько недель.

Поскольку днем на улице было очень жарко, наши гости в основном проводили время в столовой, обсуждая философию и политику, и все время пили чай. Иногда к ним присоединялся отец. Ему особенно нравился Георгий Петрович, хотя иногда их точки зрения расходились. Отец считал, что разрыв между Гитлером и Сталиным – только вопрос времени. Георгий Петрович был с ним не согласен. По его мнению, оба диктатора были воплощениями Антихриста и дьявольский союз они заключили надолго. Он цитировал стихотворение Блока, где скифы – русские – бросили вызов Европе. Строки эти звучали как мрачное пророчество.

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, Скифы – мы! Да, азиаты – мы, —

С раскосыми и жадными очами!

<…>

Но сами мы – отныне – вам – не щит,

Отныне в бой не вступим сами!

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами!

Каждый раз, когда в этих дискуссиях участвовала мадам Федотова, она цитировала Апокалипсис, внося еще большую сумятицу. Запутанные философские дискуссии вечно заканчивались жаркими спорами.

Иногда днем нас навещали Жюльен с Морисом, единственным из семейства Десмон, кому удалось этим летом добраться до Олерона. Как-то Жюльен зашел к нам, еще не зная о приезде моего отца в Сен-Дени, и был им совершенно очарован. Вначале казалось, что он робеет, но лед между ними растаял в огне пылкой дискуссии о сравнительных достоинствах русской и французской классики – Пушкин против Расина[34].

Жюльен с Морисом делали вид, что поражение Франции их совсем не волнует. Они постоянно подшучивали над наиболее колоритными посетителями дома Ардебер. После мрачных пророчеств Федотова я наслаждалась их шутками, и меня совсем не обижало, что Жюльен называл нашу семью la tribu (дикое племя). Должно быть, на фоне этого сельского пейзажа мы выглядели несколько нелепо – молодые дамы, одетые по парижской моде, мадам Федотова в просторных черных одеждах и с пенсне на носу, и мой отец – глава семьи с красным платком на шее, похожий на грузинского князя.

Семья Калита вошла в нашу жизнь благодаря Жюльену. Как-то в жаркий день мы – Клара, Жюльен, Морис и “молодежь” – так она называла нас, старших детей, – пошли на море. Мы расположились на Большом пляже – самом открытом из пляжей Сен-Дени. Через некоторое время из сосновой рощи вышли несколько человек. Они неловко пробирались к морю по тяжелому рыхлому песку. Потом устроились неподалеку от нас, открыв зонтики и разложив полотенца. Мы с Андреем были заинтригованы – разговаривали они громко, и ветер доносил до нас обрывки разговора на смеси русского и французского.

Заметив Жюльена, один из отдыхавших – седой француз в старомодном полосатом купальном костюме подошел с ним поздороваться. Жюльен, в свою очередь, представил его Кларе – это был месье Мартен, друг его отца. Нас пригласили присоединиться к Мартену и его друзьям под зонтиками. Клара вместе с месье Мартеном пошли вперед, за ними – Жюльен, Морис и мы трое.

Мартены, проводившие зиму в Париже, были владельцами старой фермы на пути в Шере. Они только что приехали на остров, пережив немало жутких приключений по дороге. Жизнерадостный месье Мартен все время улыбался. Грузная мадам Мартен куталась в гигантский махровый халат. К детям она была очень добра, рассказывала про свою дочку, которая была на два года старше меня. Вместе с Мартенами на пляж пришли их квартиранты, четверо русских эмигрантов, которые сняли на лето их дом недалеко от Шере. Помимо двух сестер, Надечки и Лизочки, – дам средних лет в разноцветных пляжных пижамах (Жюльен с Морисом, понизив голос, отпустили несколько издевательских комментариев по поводу их облегающих костюмов) – была еще пара русских эмигрантов по фамилии Калита. Клара их сразу же заворожила, мы все это заметили. Жюльен потом утверждал, что они оба влюбились в нее с первого взгляда.

Супругам Калита было за сорок. Они были хорошо одеты и выглядели преуспевающими. Андрей Калита был коренаст, очень громко смеялся и вел себя чересчур весело. Бегая в воду и обратно, он по дороге непременно демонстрировал свои атлетические умения. Его жена выглядела старше него и имела весьма почтенный вид. Мы с Андреем сразу решили, что ей наверняка нравится цепляться к детям. Она объяснила Кларе, что хотя она русская, но по происхождению – немка из прибалтийской дворянской семьи. На коленях Вера Калита держала стриженую белую собачку-терьера по кличке Бебка. Каждый раз, когда кому-то случалось зайти в воду, Бебка оглушительно лаяла. Как и мадам Калита, она не купалась.

За первой встречей последовало еще много дней, проведенных с семьей Калита на пляже вместе с Кларой и Полем. Мы с Андреем тоже к ним присоединялись. Андрей ходил всюду со своим новым другом, а я следовала за ними, хотя мальчики и не всегда были мне рады. Я была совершенно влюблена в Клару, и мне очень хотелось быть рядом с ней. Во время этих посиделок на пляже Андрей Калита в шутку ухаживал за ней.

Что же до мадам Калита, то ей нравилась не только Клара, но и Поль. Она разговаривала с ним как со взрослым, и все время хвалила его прекрасные манеры. В результате мы с Андреем вновь очень сблизились: стать объектом внимания мадам Калита нам совсем не хотелось. К нашей глубочайшей радости, она нас не замечала, только один раз посетовала вполголоса, насколько мы выглядим недокормленными. Отведя Клару в сторонку, она спросила, достаточно ли хорошо наши мамы с нами обращаются. Однажды она попросила кого-то из нас прогуляться с собакой по берегу, но этим ее интерес к нам и ограничивался.

Однажды Клара пригласила чету Калита к нам на чай. Их не впечатлили ни наши семейные обычаи, ни другие наши русские гости, хотя для бабушки мадам Калита сделала исключение, отнесясь к ней с большим почтением. Клара стала часто бывать у них в гостях.

В середине лета они переехали с фермы Мартенов на комфортабельную виллу в центре деревни, около булочной. Там, по рассказам Клары, у семьи Калита был прекрасный сад, скрытый от глаз прохожих высокой стеной и толстыми деревянными воротами. Несколько раз в неделю они приглашали Клару с Полем на кофе с пирожными в компании с представителями местной буржуазии – их познакомил весьма общительный месье Мартен. Однажды Клару даже представили гранд-даме общества Сен-Дени мадам Буррад, матери Жижи и Роберты.

Клара считала Андрея Калиту несколько вульгарным, но к мадам Калита относилась хорошо. И супруги Калита были так добры к Полю! Они дарили ему потрясающие подарки, например, игрушечный электрический поезд, один бог знает как попавший на Олерон. С самого приезда в Сен-Дени Клара хотела расширить свой круг общения, и супруги Калита были ей в этом полезны. “Мы же не можем жить здесь, как изгои, – часто твердила она бабушке до знакомства с Мартенами и Калита. – С этим надо что-то сделать”.

Бабушка тоже считала, что хорошо бы иметь в Сен-Дени побольше друзей, однако местная буржуазия ее не особенно привлекала. Вместо этого она завязала дружеские отношения с мадам Брод, усатой пожилой дамой, жившей на другой стороне Портовой улицы и рассказывавшей ей истории о старых временах на Олероне: как раньше собирали урожай, давили виноград ногами, плясали и пили всю ночь напролет. Меня же, как и Клару, привлекал бомонд Сен-Дени. Крестьяне меня пугали, они носили темную одежду и никогда не улыбались детям.

Больше всего на свете я хотела познакомиться с барышнями Буррад, которые катались на велосипедах по Портовой улице в сверкающих белизной теннисных костюмах. Жюльену они не нравились, но даже это не делало их менее привлекательными в моих глазах. Однако мне приходилось довольствоваться общением с Рене, дочкой Мартенов, которая взяла меня под крыло. Она приглашала меня к себе на ферму, где мы играли в огороженном стеной саду, собирали летние фиги или прыгали через скакалку. Рене было тринадцать лет, она была пухленькая и дружелюбная. Мне она казалась несколько простоватой, но я была рада вырваться за пределы дома Ардебер. В круговороте людей, заполнивших нашу жизнь, было что-то опьяняющее. Но, как и бабушке, мне это нравилось.

Однажды июльским вечером в нашем саду появился Виктор Чернов, отчим моей матери, и его вторая жена Ида Самойловна[35]. Малыши уже пообедали, и Чернушки накрывали стол в столовой для остальных членов семьи: нас было уже девять – большое хозяйство.

Ида Самойловна была каким-то мифическим существом из моих детских фантазий, и казалось вполне естественным, что она появилась в нашем доме именно в это фантасмагорическое лето. Она была старая большевичка, и моя бабушка когда-то считала ее своей подругой. Позже, в начале двадцатых годов, Виктор Чернов ушел из-за нее из семьи.

В 1917 году Ида, оказавшись без поддержки и помощи, прибилась к семье Черновых сразу после их возвращения в Россию. Снова и снова она взывала к бабушкиному состраданию. Наверное, она понимала, что Чернов в тот момент был одной из главных политических фигур новой России.

Теперь же Ида сидела в нашем саду на скамейке около юкки. Ведьма, которую я себе воображала, была прямо передо мной. Больше всего Ида напоминала огромную гаргулью. Ее изуродовал артрит, лежавшие на коленях руки напоминали когтистые лапы, жившие своей собственной жизнью. Непонятно, как можно было променять мою прелестную бабушку на эту женщину.

Когда Черновы появились в нашем саду, бабушку сначала охватила паника. Что будет с ее репутацией, если вторая мадам Чернова поселится в деревне? В ужасе она скрылась в своей комнате. Через некоторое время она вышла оттуда и заявила, что если Черновы останутся в Сен-Дени, то ей придется уехать. Если транспорта не будет, она пойдет в Париж пешком. Но дочери долго ее уговаривали, и мало-помалу им наконец удалось ее успокоить. Довольно скоро ее природная доброта взяла верх над эмоциями, и она принесла Иде чашку чаю в сад.

Черновы объяснили, что они едут в Соединенные Штаты. Они надеются как можно скорее добраться до Марселя, но, конечно, в итоге застряли на Олероне на несколько недель.

В течение этого времени Виктор Чернов, крупный, улыбчивый, с аккуратно подстриженной белой бородой, часто приходил в дом Ардебер. Мы с Андреем сохранили приятные воспоминания о его редких визитах в Плесси. Он любил детей, и говорили, что когда-то, когда молодые Чернушки были маленькими, он был им хорошим другом… Теперь он играл с Андреем в шашки и пел малышам русские песни – у него был теплый низкий бас. Но, несмотря на это, было ясно, что он сильно подавлен. С маниакальной настойчивостью он все время пытался придумать, каким образом поскорее уехать в США. Я никогда раньше не видела, чтобы человек постоянно жил в таком сильном страхе.

К этому времени относятся мои воспоминания о стихах Пастернака, которые так любил мой отец. Я все еще помню, как он читал их, когда на пляже мы собирали плавник, выброшенный морем на берег.

Повесть наших отцов,

Точно повесть

Из века Стюартов,

Отдаленней, чем Пушкин,

И видится

Точно во сне[36].

В те годы, когда мы читали много исторических романов, правление Стюартов казалось менее сказочным, чем наша жизнь на Олероне. Однако наши летние гости вовсе не были персонажами из снов. Они всплывали из прошлого, из прошлого Европы, они ковали наше будущее, как сказал мой отец как-то на пляже. Кто бы что ни делал, все имеет свое значение, так создается мир. Мне не стоит сожалеть о том, что я – девочка. Девочкам часто не хватает воли и упорства, но, если я хочу что-то сделать или кем-то стать, я это сделаю или таковой стану. Главное – не бояться.

Отец не сомневался в этом, и я ему верила.

Флаги и улыбки

Страх, пока еще смутный и едва различимый за пеленой флагов и улыбок, вошел в нашу жизнь светлым июльским днем – 20 июля Сен-Дени заняли немцы. Накануне вечером сельский глашатай обошел деревню и зачитал объявление господина мэра: гражданское население должно воздержаться от любых проявлений враждебности по отношению к оккупационным войскам, прибытие которых ожидается завтра утром. Жителям предписывается не покидать своих домов до нового распоряжения мэра.

Погода в тот день была чудесная, хоть и немного ветреная. Я помню, что накануне долго смотрела, как увенчанные белой пеной огромные волны разбиваются о песок Большого пляжа. Но наутро нам, как и всем остальным жителям Сен-Дени, сидевшим в этот день за задернутыми занавесками или закрытыми ставнями, довелось наблюдать, как немцы медленно, с лязгом входят в деревню. Мы смотрели из окон бабушкиной спальни, а малыши – из Наташиной комнаты на верхнем этаже. Это был их любимый наблюдательный пункт, когда им запрещали выходить в сад. Оттуда они смотрели, как зимой после воскресной мессы жители Сен-Дени в любую погоду шли процессией от церкви до пристани и обратно. Но то, чему они стали свидетелями в это утро, было зрелищем совсем другого рода – и они буквально остолбенели.

Немецкая часть в несколько сотен человек вошла в деревню. Эти люди проделали долгий путь и наконец достигли своей цели – за Портовой улицей был только океан. Несмотря на опустевшие улицы, залитый солнцем Сен-Дени должен был выглядеть гостеприимно. Солдаты пришли сюда на отдых, словно бы предваряющий празднование окончательной победы. Немцы быстро шли в сторону отеля “Веселое солнце”, что находился на Портовой улице в двух кварталах от нас. Им предстояло разместиться в этом длинном здании, пустовавшем с самого начала войны. Шесть или семь групп по двадцать человек в каждой прошли, весело горланя строевую песню, слова которой были начисто лишены какого бы то ни было смысла:

Халли, халло, халли, халло,

Халли, халло, халли, халло,

Халли, халло, хо хо хо хо,

Халли, халло, хо хо хо хо…

На них были серо-зеленая форма и черные кожаные ботинки. Оружие – пистолеты, ружья, автоматы – было черного цвета, смазано маслом и начищено до блеска. Все они были высокие, светловолосые и очень молодые.

Впереди проехали двенадцать мотоциклистов в стальных шлемах и с автоматами на ремнях. Оконные стекла в старых олеронских домах дребезжали от грохота моторов.

За пешими солдатами медленно следовали несколько грузовиков, в которых сидели солдаты постарше. За грузовиками шли лошади, тянувшие тяжелые пушки. Это шествие, длившееся около часа, замыкала еще одна группа мотоциклистов – точно грохочущие дьяволы в шлемах.

У немцев все было черного или серо-зеленого цвета, даже камуфляжный брезент на грузовиках походил на черно-зеленых зебр. На улице поднялась пыль, а едкий запах бензина, кожи и конского навоза проник даже в наш дом и никак не выветривался. Еще не осела пыль, как мимо нас прогрохотали черные машины. По улице между мэрией и гостиницей туда-сюда беспрестанно забегали солдаты.

В сумерках опять появился глашатай и прочел первый из бессчетного количества приказов, которые отныне будут определять нашу жизнь. С девяти часов вечера до шести часов утра объявляется комендантский час. Все, кто появится на улице в это время, будут расстреляны немецкими патрулями без предупреждения. Населению следовало также помнить, что оккупантов не нужно бояться при условии, если все будут соблюдать правила и вести себя дисциплинированно.

Немецкое присутствие растеклось далеко за пределы Портовой улицы, деревянных бунгало и дансинга отеля “Веселое солнце”. Каждый день они забирали всё новые дома под жилье или конюшни. В Сен-Дени было много пустовавших сараев и летних домов, владельцы которых не смогли в этом году сюда приехать.

Как только немцы устраивались в каком-нибудь доме, выселить их оттуда было невозможно, даже если владелец сам находился здесь. Поскольку они были весьма предприимчивы и заботились о своем личном комфорте, то принялись таскать мебель из одних домов в другие. Вообще-то грабить было запрещено, но в садах у некоторых офицеров можно было заметить подозрительные ящики.

Особенно немцам приглянулись окруженные зеленью виллы на обеих сторонах Портовой улицы – живое воплощение главной мечты многих скромных французских семей. Одни обитатели Сен-Дени, такие как Мартены или наш сосед полковник Мерль, были олеронцами далеко не в первом поколении и продолжали с любовью содержать свои старые фермы как летние дома. Другие приехали не так давно, но строили свои виллы вдоль кромки пляжа с не меньшей любовью. Над входной дверью вешали эмалированную табличку, украшенную веточкой мимозы или букетиком анютиных глазок, на которой было написано название виллы – “Моя мечта” или “Мое желание”.

Улица кишела солдатами. Они бегали туда-сюда, потрясая всем знакомыми предметами, символизировавшими наведение чистоты и порядка, – вениками, метелками для смахивания пыли, приспособлениями в форме кренделя с ручкой, предназначенными для выбивания ковров. Они суетились, переставляли кровати, вешали занавески, украшали занятые ими дома внутри и снаружи портретами Гитлера и нацистскими лозунгами, написанными готическим шрифтом на кусках материи или просто на стенах.

Немецкая столовая расположилась в отеле “Веселое солнце”, но запахи стряпни долетали и до нашего дома. Отель был обильно украшен нацистскими флагами, а на окнах появились ящики с цветущей красной геранью. Где немцы их взяли? Уж точно не в Сен-Дени. Обитатели нашей деревни, как и все островитяне в мире, были любителями экзотических растений, которые олеронские моряки привозили издалека. За ними бережно ухаживали и делились отростками с соседями. Росли они в самых невероятных кадках и мисках, но только не в терракотовых горшках, которые продавались в магазинах. “У этой красной герани такой простецкий вид!” – однажды заявила Рене Мартен, когда мы проходили мимо отеля. Во всех прочих проявлениях немцы ее не интересовали. По крайней мере, мы с ней никогда не разговаривали о войне – хотя мои родители и считали, что Мартены настроены скорее проанглийски, чем пронемецки.

Сразу по прибытии немцы наняли одну из беженок, приехавшую из Эльзаса, переводчицей для общения с французскими властями. Это была совсем молоденькая девушка, лет восемнадцати – девятнадцати, ее звали Роза. Она была из еврейской семьи, как и большинство эльзасцев, приехавших на Олерон.

Под комендатуру немцы реквизировали единственную современную виллу по соседству с мэрией. Вилла называлась “Адриана”; говорили, что там есть телефон и туалеты в доме. Деревянными балконами и ярко-синей каймой выступающей крыши она слегка напоминала альпийские шале.

Немецкие мотоциклисты подлетали к вилле, не снижая скорости, и грохот их моторов вызывал страшный переполох среди соседских кур. Из решетчатых ворот то и дело выезжали курьеры на велосипедах. Время от времени перед решеткой останавливалась черная машина, оттуда вылезали высокопоставленные военные, проходили в дом, а потом возвращались, стуча сапогами. В воздухе стоял стрекот пишущих машинок.

Некоторые жители Сен-Дени считали, что немецкий комендант Сен-Дени полковник Шмидт – человек “чрезвычайно достойный и учтивый”. Эта часть местного общества, в которую в том числе входили Буррады и господин кюре, открыто высказывала свои симпатии, вознося похвалы немцам всюду, где их могли услышать, – на выходе с мессы или в магазине. Мы не были знакомы ни с кем из этой группы “коллаборационистов”, но их разговоры пересказывали Чернушкам, когда они ходили в деревню за покупками.

После появления немцев Клара решила больше не выходить из дома. Она была очень подавлена. “Немцы смотрят на меня с подозрением, как будто знают, что я антифашистка”. Однако немцы вели себя по отношению к мирному населению вполне дружелюбно, и Клара довольно скоро все-таки начала опять выходить. Она часто ходила в гости к семье Калита. От них она узнавала, что происходит в среде офицеров, кто в каком чине и какую репутацию имеет среди сослуживцев.

В те времена мы жили слухами. От четы Калита Клара приносила самые невероятные новости – о текущих военных операциях, о якобы идущих тайных переговорах между Великобританией и Германией, о вероятном вступлении Соединенных Штатов в войну на стороне Германии. Калита, говорившие по-немецки, завязали знакомства с наиболее цивилизованными офицерами, расквартированными в окрестных домах. Многие в Сен-Дени относились к ним сдержанно, но Клара убеждала всех, что они не коллаборационисты, а просто обычные русские эмигранты, враги большевиков.

В первое воскресенье после появления немцев господин кюре произнес страстную антианглийскую проповедь: Бог на стороне немцев, на стороне справедливости. Вскоре после этого мадемуазель Шарль, встретив бабушку на улице, прямо сказала, что наш кюре ее глубоко шокировал. Он прибыл в Сен-Дени совсем недавно, его предшественник ушел на пенсию, так как был уже стар, но, к счастью, продолжал оставаться ее духовником. Многие годы наша хозяйка управляла приходом, решая, как должна быть украшена церковь по праздникам, или отбирая детей в церковный хор. Вначале кюре с этим мирился, но теперь в Сен-Дени подул иной ветер. Новый священник, дюжий и краснолицый, разъезжавший по деревне на черном дамском велосипеде и тепло приветствовавший немцев в церкви, считал, что время мадемуазель Шарль прошло.

В августе с интервалом в несколько дней пришли два письма: оба мои дяди были живы. Ариадну лаконично уведомили о том, что Володя серьезно ранен и направляется в лагерь для военнопленных где-то в Германии. Французское командование наградило его Военным крестом за мужество. Через несколько месяцев Ариадне удалось установить с ним контакт при помощи официальных почтовых открыток. Позже ей все-таки разрешили посылать ему обычные письма и время от времени даже посылки с едой и одеждой. В шталаге[37], где он находился в заключении, Володя и его товарищи по несчастью строили автобан где-то возле Потсдама.

Другого моего дядю, Даниила, демобилизовали, и он находился на лечении в госпитале около Биаррица, в свободной зоне[38]. В июне он был ранен где-то в Эльзасе. В течение многих дней он с группой сослуживцев, уцелевших в жестоких боях у Суассона, пробирался на запад, уходя от немецкого окружения. Его ранило в ногу, когда он собирал вишни в чьем-то саду на отшибе (ногу ему спасла лежавшая в кармане монетка в десять франков, от которой отрикошетила пуля). К тому моменту они все были отчаянно голодны, но заходить в деревни боялись, чтобы не попасть в плен к немцам.

Даниилу повезло – его спасли французские монахини, которые посадили его в санитарный поезд, идущий на юг – туда, где потом будет образована свободная зона. Теперь он собирался вернуться в Париж, чтобы найти работу и выслать нам денег.

Денег у нас и правда почти не осталось. Отец искал работу в Сен-Дени, и хотя в поле всегда были нужны рабочие руки, крестьяне не очень-то хотели нанимать парижанина. “Парижане работать не умеют”, – говорили они моему отцу, дружески улыбаясь и предлагая стакан вина. На острове все были уверены, что добрый Маршал вернет военнопленных, когда настанет пора собирать виноград.

Даниил решил, что Наташе и детям будет лучше остаться с нами в Сен-Дени. Считалось, что жить в Париже будет очень трудно.

В Сен-Дени наша жизнь потихоньку пришла в соответствие с ритмом, который диктовала оккупация. Почти каждый день на закате глашатай переезжал на велосипеде от перекрестка к перекрестку, бил в барабан и зачитывал новые приказы немецкой администрации. Они были очень длинные и подробные – немцы ничего не пускали на самотек. Гражданским запрещается пользоваться лодками и автомобилями. На континент ездить тоже запрещено, кроме случаев крайней необходимости и только с пропуском, выданным немецкой комендатурой, – ведь Олерон находится в прибрежной зоне, которая должна быть укреплена в свете неизбежного столкновения с Англией.

Приказы, затрагивавшие нашу повседневную жизнь, часто звучали угрожающе. Установили строжайший комендантский час. Слушать британское радио было категорически запрещено – под угрозой отправки в гестапо. Тем не менее в Сен-Дени немцы хотя бы не отдавали унизительных приказов, как, например, в Сен-Пьере, где, по слухам, крестьянам запретили носить кроликов за уши и кур за лапы, поскольку оккупанты посчитали это варварством!

К большому удовольствию островитян, у немцев было полно французских денег. В первую же неделю на острове они скупили все товары в сувенирном магазине рядом с нами. Маленькие парусники и почтовые открытки исчезли из продажи. Магазины в Сен-Дени были пусты, а с десяти часов утра в булочной уже не было хлеба. Несмотря на это, никто на Олероне не волновался – овощей и фруктов по-прежнему было вдоволь.

Также немцы начали скупать у местных жителей вино и коньяк в невероятных количествах. Эти сделки, полностью удовлетворявшие обе стороны, производились в основном на языке жестов и смеси ломаного немецкого и французского, больше похожей на детский лепет. Крестьяне, которые продавали немцам вино, утверждали, что делают это, чтобы “снизить их воинственность”. По воскресеньям вечером можно было видеть солдат, которые, пошатываясь, брели по Портовой улице. Малыши, сидевшие на стене, завороженно смотрели на них. Иногда компанию солдатам составляли девушки, которых в деревне презрительно называли les horizontales[39].

Однажды днем бабушка повела Клару в Шере, чтобы представить ее мадам Лютен и мадам Дюваль. В последнюю минуту, когда выяснилось, что Поль с ними не пойдет, она согласилась взять с собой меня. Пойти куда-то вместе с Кларой было уже здорово, а кроме того, я, конечно, отчаянно надеялась, что Жюльен будет дома. В тот день воздух был кристально прозрачным, как бывает, когда лето подходит к концу. Я вспомнила наше с бабушкой прошлогоднее путешествие по этой же дороге. Как и тогда, наш путь лежал среди все тех же виноградников, но сейчас ягоды были еще зеленые и твердые, как изумруды.

Бабушка и Клара обсуждали план Чернушек устроиться работать на сборе винограда. Они искали тех, кто сможет платить за работу пшеницей и картошкой. Предсказание жандарма начало сбываться: “На Олероне вам камни есть придется!” С каждым днем купить продукты на острове становилось все труднее. К счастью, отцу удалось наняться на сбор винограда к семье Мишо в деревню Ютт, на хутор у Дикого берега. Мишо согласились платить ему половину деньгами, а половину – картошкой и, кроме того, давать по две бутылки вина за день работы.

На Олероне была давняя традиция – виноград собирали все, независимо от чинов, профессии или социального положения. Олеронцы, у которых не было виноградников, работали у родных. Мало кто просил за работу деньги – им предпочитали вино, коньяк и сало. А самое главное – сбор винограда был кульминацией целого года тяжелой работы. По этому поводу забивали свиней и устраивали долгие дружеские пирушки. Здесь, на Олероне, это был главный праздник года.

Клара сказала бабушке, что, несмотря на проблемы с деньгами, к ее огромному сожалению, работать на винограднике она не может, поскольку не переносит солнца. Бабушка ответила, что и она, и Поль – члены семьи и до тех пор, пока у нас будет, чем поделиться, они получат свою долю. Клара возразила, что всегда зарабатывала на жизнь сама. Она планировала найти на острове работу секретаря, но если не получится, то уедет в свободную зону в Тулузу к своим друзьям, семье Модильяни. Бабушка со свойственной ей настойчивостью убеждала Клару, что здесь, в Сен-Дени, в этом затерянном краю, ей и маленькому Полю будет гораздо лучше, чем в Тулузе, – в больших городах голод начнется раньше.

Затем Клара вдруг начала рассказывать, как познакомилась накануне на пляже с офицером-австрийцем. В Вене он был видным адвокатом, и благодаря хорошему образованию его произвели в офицеры немецкой армии. Когда в первый раз он подошел к ней на пляже, где она загорала у пирса, она сначала уклонилась от разговора с ним. Однако потом она поняла, что у него австрийский акцент и он выглядит вполне цивилизованным. Манеры у него были благородные, и в конце концов они разговорились.

Офицер сказал Кларе, что капитуляция Англии – всего лишь вопрос нескольких недель. В Европе воцарится новый политический порядок, возобладают лучшие черты нацизма – социальная дисциплина и любовь к семье. Под благотворным влиянием нового порядка даже их русские союзники приобщатся к культуре. Клара была под впечатлением от этого разговора и теперь хотела знать, что об этом думает бабушка, убежденная социалистка.

Я очень удивилась, услышав, что Клара разговаривала с человеком в немецкой форме. Я-то думала, что в нашей семье никто так не делает! Я видела, как Чернушки убегали вместе с детьми, когда немцы начинали гладить малышей по голове или пытались дать им шоколадку, чтобы завязать разговор. Видно было, что бабушка тоже поражена, но Клара напомнила, что она из Триеста, то есть частично тоже австрийка. Как же она может повернуться спиной к соотечественнику?

Бабушка очень внимательно отнеслась к рассказу Клары о том, как австрийцу видится будущее. Она напряженно слушала и не могла поверить своим ушам. Стараясь скрыть свои сомнения, чтобы не обидеть Клару, она спросила, рассказывал ли ей офицер о политической ситуации в Австрии. Правда ли, что там арестовывают евреев только за то, что они евреи? Но офицер ничего не сказал о том, что происходит в стране, он говорил только о будущем.

Когда мы пришли в Шере, погода испортилась. С юга набежали черные тучи – как только мы переступили порог дома Лютенов, хлынул дождь. Жюльена и Мориса дома не было – они недавно ушли на пляж. В тот день в доме Лютенов было невесело: мадам Дюваль заболела, а кроме того, Лютены были очень расстроены поражением Франции, хотя и старались этого не показывать. Мадам Лютен даже воздержалась от своих обычных саркастических замечаний в адрес олеронцев. Ее муж считал произошедшее поучительным. Война была проиграна из-за того, что французам не хватает дисциплинированности и они слишком озабочены тем, чтобы получать от жизни удовольствие. Быть может, немцы научат их, что такое порядок.

Я была рада скрыться в библиотеке. Мы принесли книги, которые Жюльен давал нам почитать, и я стала искать новые. В библиотеке было свежо и прохладно. Там я чувствовала себя ближе к Жюльену. Книги я выбирала тщательно, водя пальцем по полкам с поэтическими сборниками. Это были книги в белой мягкой обложке, сквозь целлофановые обертки были видны соблазнительные названия. Жюльен давал их мне одну за другой, и потихоньку я познакомилась с Бодлером, Верленом и загадочным Малларме. Но без Жюльена мне не хотелось их брать. Я перешла к шкафам мадам Дюваль, где нашла красивое старинное издание пьес Мольера. Вскоре меня позвала бабушка, было пора уходить. До последней минуты я надеялась, что Жюльен и его кузен вернутся с пляжа – дождь загонит их домой. Я прислушивалась, не зазвучат ли их голоса, но юноши так и не пришли.

Перед уходом мы с бабушкой поднялись немного поговорить с мадам Дюваль. Ставни в ее комнате были закрыты. Мадам Дюваль казалась такой маленькой на огромной кровати красного дерева. Говоря с бабушкой о войне, она расплакалась: “Когда немцы вошли в Париж, я впервые в жизни порадовалась, что месье Дюваль уже умер”. Когда мы уходили, на сердце у меня было тяжело. Было видно, что мадам Дюваль очень больна. Клара была не в восторге от этого визита, Лютены ей не понравились. Единственное, что она сказала: “Они очень милы, но от них пахнет нафталином”.

На обратном пути мы стали свидетелями одного из фантастических олеронских закатов. На фиолетовом небе над Шассеронским маяком сгустились облака самых причудливых форм. А потом произошло нечто странное. На ходу я взяла Клару за руку – точно так же, как сделала по пути туда, – но она грубо оттолкнула меня, словно была на что-то обижена. Я никак не могла вспомнить, чем ее оскорбила. Немного погодя я взяла за руку бабушку и сразу почувствовала себя лучше, но никак не могла выкинуть поступок Клары из головы. Я так и не поняла, в чем было дело.

Церковь и государство в Сен-Дени

Сен-Дени состоял из нескольких кварталов, у каждого из которых был свой стиль и административная роль. На главной площади соседствовали мэрия и школа. В этой части города жили самые видные представители местной буржуазии, окна в солидных двухэтажных домах были всегда полузакрыты ставнями, защищавшими от пыли и непрошеных гостей. Монументальные деревянные двери были украшены бронзовыми молоточками в виде изящной женской руки с кольцом и браслетом. Иногда можно было увидеть прикрепленные к стене странные чугунные фигурки, которые удерживали открытые ставни, не давая им биться о стену. Некоторые имели вид женской головки с прической в стиле Ренессанса, другие – мужской головы с острой бородкой. Одна, увенчанная беретом, напоминала Гарибальди. Нам рассказывали, кто такой Гарибальди, но это вызвало только больше вопросов: почему для крепления ставен должна служить голова знаменитого итальянского революционера в берете?

Сельская часть Сен-Дени была очень древней – первое поселение на этом месте было основано еще в Средние века. Сейчас этот район, в равной мере притягательный и отталкивающий, можно было исследовать часами. Главная улица, рю де ла Мюз, пахла коровьими лепешками. Здесь сгрудились невысокие беленные известкой крестьянские дома, на улицу выходили только глухие стены. Куры, это предприимчивое и дерзкое олеронское племя, бегали по дворам и по улице без всякого присмотра. На каждой ферме в конурах на привязи дремали две-три собаки самых разных пород и обличий, а в пристройке у туалета держали свинью, которую откармливали объедками со стола. Все постройки в городе, независимо от размера и назначения, были покрыты выгоревшей на солнце черепицей. Даже островерхая крыша лишенной крыльев мельницы на окраине деревни была замысловато выложена этими бледно-розовыми плитками.

Каждое воскресенье после мессы мадемуазель Шарль и еще полдюжины самых усердных прихожанок в черных шляпках из блестящей соломки всегда останавливались на площади у мэрии и вели там нескончаемые разговоры вполголоса. Самодовольный величественный кюре, толстый и краснолицый, переходил от одной к другой, высказывая свое начальственное мнение. До прихода немцев в Сен-Дени все официальные церемонии проходили в мэрии. Теперь с ее фасада французский флаг сняли.

Школа стояла чуть позади. Дата, выбитая над дверью, гласила, что ее открыли в 1884 году, как и тысячи других школ в сельской местности. Во времена президентства антиклерикала Жюля Ферри Франция построила первые общественные школы, чтобы отобрать у католической церкви ее главенствующее положение во французской системе образования[40]. Школа была организована со свойственной французам рациональностью. Четыре просторных класса выходили во двор, засаженный тщательно подстриженными липами, каждая из которых была обложена по кругу белыми камнями. Двор был разделен на две части каменной стеной, которая была увенчана решеткой, затянутой мелкой проволочной сеткой – пример обстоятельного подхода жителей острова к разделению территорий и устройству заборов.

Одна часть двора была предназначена для мальчиков, другая – для девочек. Хотя в стене был проход, мальчики и девочки не смешивались. Они могли перекрикиваться через решетку, но никогда этого не делали. Играть вместе было не принято. Отношения между полами в Сен-Дени регулировались определенными правилами, поначалу приводившими нас в смущение. Из них мы сделали вывод, что любые контакты между мальчиками и девочками вне тесного семейного круга запрещаются. Из-за этого вдоль стены, разделявшей двор, витало напряжение.

Позади школы располагались две маленькие квартиры, выходившие на школьный двор. В одной жил толстый и жизнерадостный секретарь мэрии месье Дюпе, а в другой – директор школы месье Гийонне и его жена. Хилое и слабое тело месье Гийонне венчала большая львиная голова. Исковеркав фамилию, как это было принято у французских школьников, ученики между собой называли его Гийопетт. На носу у него было пенсне в позолоченной оправе, он всегда носил черный костюм и галстук. Однажды бабушка нанесла ему визит: она говорила потом, что он старый социалист и человек очень милый. Еще она сказала, что он похож на доброго льва. Мы отнеслись к этому скептически – в школе Гийопетт был очень строгим.

В школе и мэрии пахло смесью хлорки и фиолетовых чернил – тех, что делают из толченого мела в большой бутыли. Для меня это был запах “светскости” – светской и обязательной муниципальной школы. Светскость означала свободу от влияния церкви. Хотя маршал Петен и хотел светскость отменить, она утверждала себя этим запахом. Это была декларация независимости, и не только от религии, но и от нового французского правительства. Было совершенно ясно, что директивы правительства Виши нашего учителя месье Гийонне не напугают. В школе он никогда ни единым словом не похвалил маршала, хотя и вынужден был повесить у себя над столом цветной портрет героя Вердена в маршальской форме.

С другой стороны площади мэрии, которая из исторических соображений должна была бы называться Церковной площадью, стояла романская церковь Сен-Дени, названная в честь одного из первых христианских епископов. Церковь была свидетельством того, как давно здесь стоит наша деревня. Святой Дионисий был мучеником, и после того, как его обезглавили на Монмартре (горе мучеников), он, неся отрубленную голову в руках, дошел до того места, которое потом станет Сен-Дени, пригородом Парижа. Наша церковь, сложенная из бледно-золотого известняка, была построена во времена Алиеноры Аквитанской. Стройный и гармоничный фасад церкви был украшен незатейливой каменной резьбой. Я часто задумывалась, кто такой был этот святой Дионисий? Теперь мы зависели от его благорасположения, он стал нашим святым покровителем.

В церкви было темно и отдавало клерикализмом – этот запах очень отличался от запаха светскости. Сложная смесь: ароматы ладана, плесени и плотный приторный запах полуувядших белых лилий. Нам с Андреем стерильный запах школы не нравился – он символизировал порядок и ответственность. Но тошнотворно-сладкий запах церкви, куда Наташа нас время от времени водила по воскресеньям, раздражал еще больше. Однако каждый раз, когда мы ходили в церковь, меня охватывало какое-то смутное предчувствие. Я любила одеваться, в отличие от Андрея, которого даже злило мое желание быть нарядной. Мне нравилось смотреть на барышень Буррад в новых бледно-голубых воскресных платьях – Буррады были усердными прихожанами. Но больше всего на свете я мечтала, чтобы на меня снизошла милость Господня, и мне хотелось в Него верить. Может быть, Он поможет мне найти ответы на те вопросы, которые меня мучили? Пока мы сидели в холодной церкви на бесконечных воскресных службах, я всеми силами пыталась услышать голос свыше. Что если Бог заговорит со мной? Но под серыми сводами, залитыми бледно-зеленым светом, в одуряющем запахе поблекших цветов ничего не происходило. Служба, проходившая на латыни, окрашенной французским акцентом, усыпляла, писклявые песнопения набивали оскомину, как прокисшее вино. Минута, проведенная в церкви, длилась час.

В конце концов мы с Андреем решили, что в церковь больше ходить не будем. Ах, как бы мы хотели сказать “нет” и школе! Вкусив радость походов на дикие пляжи и прогулок в сельской местности, Поль, Андрей и я считали себя взрослыми. Пока во Франции устанавливался “новый порядок” маршала Петена, по всей стране начало занятий в школах неделю за неделей откладывали. Мы жили в надежде, что школу так и не откроют. Но однажды утром в конце того бесконечного лета нам всем троим пришлось встать очень рано и отправиться-таки в школу. Мы опять лишились свободы. Право на недолгий отдых мы получали только благодаря сбору винограда: время от времени нам разрешали пропустить полдня занятий и пойти срезать виноградные гроздья.

В деревенской школе во главу угла была поставлена дисциплина. Обучение заключалось в заучивании краткого изложения предметов по программе, строго определенной государством. Мне было легче, чем Андрею, – крестьянские мальчики были грубее и неотесаннее, чем девочки. По природе своей мне хотелось нравиться. Я решила, что в школе непременно буду блистать. Мне казалось, что раз я иностранка, чужачка, то это единственный способ утвердиться. Я решила не только хорошо учиться, но и стать одной из тех девочек, что вызывают интерес у мальчиков. Добиться этого можно было только с помощью хорошо скрываемого кокетства. Самое главное, чтобы Андрей ничего не заметил – он презирал “девочковость”, и я уважала его чувства. Я твердо шла к своей цели, а ничего не подозревающие взрослые нахваливали мои хорошие манеры и образцовое поведение: “Comme elle est sage!” (“Какая послушная девочка!”) Честолюбие придавало мне достаточно сил, чтобы не идти на поводу у одноклассников.

В отличие от мальчиков, девочки Сен-Дени меня пугали. Сильные и мускулистые, они одевались при этом, как маленькие женщины, – в сатиновые черные блузы, длинные шерстяные чулки с металлическими зажимами и деревянные гремящие сабо. Они были полны презрения к парижанкам, вторгшимся в их мир в начале войны. Поведение их было внешне более сдержанным, чем у мальчиков, но под этой видимостью скрывалась неприязнь столь же необузданная, как пронзительный тембр их голосов. Если они приходили в возбуждение, то не гнушались грубых слов и выкрикивали их так громко, что в ушах звенело. Они отпускали непристойные шуточки, но я их не понимала. Они шептались между собой и прикрывали рот рукой, когда смеялись. Одни учились очень хорошо, другие были почти неграмотны, однако же все умели доить коров, чистить рыбу или свернуть шею курице.

Попав в их компанию, я обратила внимание, что у меня единственной под белой блузкой и плиссированной юбкой нет ни нижней юбки, ни комбинации. Самодельная нижняя юбка из грубого льна была частью обычной одежды крестьянских девочек и считалась, как мне казалось, символом благопристойности. Я же никогда не носила ничего подобного. Под темно-синей юбкой были только белые хлопчатобумажные трикотажные трусы. В первые дни это произвело в классе настоящую сенсацию. У меня был выбор: либо убедить маму сшить мне нижнюю юбку, либо оставить все как есть. Я выбрала последнее, твердо заявив, что нижние юбки громоздкие и в них неудобно. Некоторое время после этого я ужасно мучилась, мне представлялось, что я – как тот маленький спартанец, спрятавший лисенка под рубашкой[41]. Но потом девочки в Сен-Дени начали просить у матерей позволения ходить в школу без нижних юбок. Время сделало свое дело, и в конце концов две-три мои одноклассницы стали моими близкими подругами, но для этого понадобилась целая вечность.

Посторонняя

Я не очень хорошо помню, как наши летние гости уехали с острова. Но зато помню, как еще до того, как погода испортилась, немцы выпустили приказ: все, кто не живет на Олероне постоянно, должны уехать – остров войдет в военную запретную зону, и въезд будет только по пропускам. Поскольку мы приехали еще в прошлом году, нас сочли жителями острова, но Клара должна была попросить в комендатуре разрешения остаться. Полковник Шмидт принял ее лично. Она объяснила ему, что мы – ее приемная семья, и во Франции у нее нет других родственников. Он тут же в своем роскошном кабинете позади виллы “Адриана” подписал ей разрешение остаться – в виде исключения, разумеется.

По возвращении Клара подтвердила, что то, о чем говорили в деревне, – правда. Полковник Шмидт “чрезвычайно учтив”, не может быть, чтобы он был нацистом. Между ними установилось взаимопонимание. Он расспросил ее о нашей семье, она выкрутилась блестяще. Она сказала, что мы – белые эмигранты, живущие во Франции с начала двадцатых годов, что бабушка была настоящей “гранд-дамой”, но потеряла все в революцию, и что наша семья – рьяные приверженцы монархии, годами питавшие надежду на возвращение Романовых в Россию. Полковник отнесся благосклонно.

Отец в шутку спросил, не пора ли уже нам повесить портрет покойного царя Николая в столовой дома Ардебер. Расхохотались все, кроме бабушки, которая, будучи старой революционеркой, возмущенно воскликнула: “Никогда!” Но тому, что Клара и Поль останутся с нами, она радовалась больше всех.

В конце лета 1940 года Федотовы отбыли в Соединенные Штаты, а супруги Калита, Мартены и их окружение, к большому сожалению Клары, уехали в Париж. В связи с этим бабушка временами говорила, что неплохо было бы и нам получить американскую визу. Мечта ее оказалась заразительной – я начала представлять себе, как мы прибываем на борту прославленной “Нормандии” в новую страну, в которой нет ни немцев, ни причин для страха.

Довольно скоро бабушка смирилась со своей судьбой. Она больше, чем кто-либо из обитателей дома Ардебер, старалась скрасить нашу повседневную жизнь. Она научилась с одной лишь щепоткой сахара варить вкусный джем из винограда под названием raisiné[42]. Вспомнив непростые дни, пережитые в России во время революции, она вместе с Чернушками занялась сбором и сушкой грибов – мы всю осень ходили за ними в лес.

Когда наступил сезон сбора винограда, старшие дети иногда присоединялись к работе. Для меня самой приятной частью этого была дорога от Сен-Дени до виноградников. Телега, запряженная лошадью, ехала медленно; на деревянных бочках, в которых виноград отвозили обратно в деревню, можно было сидеть и смотреть по сторонам с высоты. Наблюдательный пункт шатался, но с него открывался поразительный вид – старые мельницы на горизонте казались часовыми, охранявшими море, серебряная лента дороги уходила на юг в Шере, туда, где остров расширялся. В ясный и ветреный день на горизонте можно было разглядеть величественные вязы около дома Жюльена.

Погода испортилась за восемь – десять дней до окончания сбора винограда. Полил холодный дождь, почва на виноградниках раскисла, а виноград начал гнить. Каждый вечер сборщики возвращались домой в полной темноте, мокрые с головы до ног и липкие от ягодного сока, источавшего неистребимый кисло-сладкий запах. Для Чернушек сбор винограда стал пыткой, но отец не слишком страдал. С той поры он приобрел сельские привычки – начал ходить по Сен-Дени в сабо, набитых соломой.

Сборщики по очереди мылись на кухне и развешивали мокрую одежду сушиться у печки. Потом мы все садились за стол, чтобы разделить ужин, день ото дня становившийся все более скудным. Зерно и картошка, которыми нам должны были заплатить за сбор винограда, были нашей главной надеждой на выживание. Только это могло помочь нам продержаться вторую зиму на Олероне.

Мне вспоминается один ужин в доме Ардебер в конце сезона сбора винограда. Несмотря на огонь от сосновых шишек, пылавший в чугунной эмалированной печке в столовой, в доме было холодно. Мокрые вещи развесили, чтобы высушить. На обед был жидкий суп из овсянки, сдобренной грибами. Я помню, как посмотрела на маму, сидевшую за столом напротив меня. Она была такая бледная, что я встревожилась, – из всех трех Чернушек она была самой хрупкой. Клара по сравнению с ней выглядела особенно отдохнувшей и ухоженной: она провела день, сочиняя письма потенциальным работодателям на острове. На ней был тот облегающий шерстяной костюм, что остался у нее с испанской войны.

Поль, сидевший за столом рядом с матерью, брезгливо морщился над своей овсянкой. Я разделяла его чувства, поскольку тоже ненавидела овсяный отвар, но мне стало противно, когда он нарочно перевернул тарелку с клейкой полупрозрачной жижей. Лучше уж проглотить этот суп, чем видеть, как он медленно растекается по старой потрескавшейся клеенке! Когда Клара вскочила со стула, я подумала, что она собирается побежать на кухню за губкой, но, к моему огромному удивлению, она схватила Поля в объятия, прижала к себе и стала осыпать поцелуями. Потом она запричитала: “Мой маленький Поль! Мой бедный малыш! Мой сыночек!” Повернувшись к моему отцу, Клара закричала: “Как вы можете сидеть и ничего не делать? Мы все умрем от голода! Мой малыш, мой сыночек! Не сидите так, сделайте что-нибудь!”

Отец сохранял спокойствие, но в голосе его зазвучали жесткие нотки, когда он после наступившего молчания спросил: “Клара, почему бы вам не поучаствовать в сборе винограда, как все? Это единственный способ запасти продукты на зиму”. Клара, все еще обнимая Поля, вспыхнула: “Я – не все!” – и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Пока Ариадна мокрой тряпкой вытирала стол, а мама поспешила за Кларой, чтобы объяснить ей, что отец не хотел ее обидеть, бабушка побежала на кухню и принесла оттуда три яйца, которые мой отец получил сегодня от семьи Мишо, на которых он работал, “для малышей” – то есть для троих младших мальчиков. Потом она вернулась на кухню, чтобы приготовить омлет для Клары и Поля. Все это было странно. Мне начало казаться, что дом Ардебер кто-то заколдовал.

В 1941-м, какое бы ни было время года, наши дни на Олероне были как мелкая галька на пляже – бессчетные, как две капли воды похожие один на другой. Однако, если внимательно посмотреть на камушки, покрывавшие Большой пляж во время отлива, можно заметить, что каждый из них уникален, каждый сер, обточен и отполирован морем по-своему. Такими на самом деле были и наши дни на Олероне. Эта монотонная череда однообразных дней тянулась бесконечно. Когда мне случается сердиться, что время идет слишком быстро, я вспоминаю, что на Олероне соприкоснулась с вечностью. Вряд ли найдется человек, который хотел бы столкнуться с ней больше одного раза в жизни.

В отличие от последующих лет, 1940-й был полон событий от начала до конца. Какие-то дни были восхитительными, какие-то – тяжелыми, как булыжники, и лишь один был похож на взрыв – тот день, когда я наконец осознала свое отношение к Кларе. Этот осенний день – самое сильное мое воспоминание времен войны, с которым ничто не может сравниться. Даже влюбленность в Жюльена слегка потускнела на этом фоне.

Позже, думая об этом времени, я все никак не могла понять, почему это воспоминание связано с каштановым деревом в саду дома Ардебер. Но совсем недавно я вспомнила, почему. Дело было так: я собирала конские каштаны под нашим деревом, чтобы сделать бусы из гладких коричневых плодов, так соблазнительно поблескивавших через трещины в зеленой игольчатой кожуре. Нагнувшись за ними, я вдруг осознала, что каждый из этих колючих зеленых шариков весной, когда жизнь была совсем другой – перед приходом немцев на Олерон – был гроздью розовых цветов. Каштаны были в цвету, когда мы все помогали Кларе и бабушке устроиться в гостиной. Я помню, как внимательно их изучала, открывая и закрывая дверцы зеркального шкафа и рассматривая орнаменты, нарисованные на стенах отражением розовых цветов и зеленых листьев. Вспоминая это убаюкивающее движение цветов и листьев, я вдруг почувствовала, как во мне что-то сжалось – это охватившее меня чувство была ненависть к Кларе Риттони.

Эта красивая блондинка оказалась совсем не такой, какой виделась мне в те далекие весенние дни. Она не была ни чистой, ни безгрешной. Почему она осталась с нами? По какому праву? Она – посторонняя. Я хотела, чтобы она куда-нибудь исчезла. Я не смогу успокоиться ни на минуту, пока она не покинет наш дом. Она с самого начала использовала Чернушек и злоупотребляла бабушкиной добротой. Она была само зло. Я вдруг вспомнила опухшую от артрита Иду Самойловну – она тоже использовала бабушку, и это кончилось плохо. Клара должна уехать. Сейчас же.

Меня охватило чувство невероятной свободы. Отныне все было ясно. Нет, мир вокруг не стал менее угрожающим – любопытные и жизнерадостные немецкие солдаты все так же сновали по Портовой улице. Днем и ночью из глубин нашего дома мы слышали топот их сапог по мостовой. Нам в любом случае предстоит еще много с чем побороться, но порядок в нашей семье точно не установится, пока Клара нас не покинет.

Я бросила на землю собранные каштаны и забралась на Стену размышлений. Обожание, с которым бабушка относилась к Кларе, верно, было заразительно, иначе почему мне понадобилось столько времени, чтобы разобраться, кто она такая на самом деле? Клара нас не любила. Она считала, что мы глупы и безвкусно одеты, но ей нужна была наша крыша над головой. Сделала ли она когда-нибудь хоть что-нибудь для кого-то из нас? Представить нас полковнику Шмидту как настроенных прогермански, как она это сделала когда-то, было выгодно ей самой и позорило нас.

Клара презирала Чернушек за доброту и желание помогать другим. Я ни разу не слышала от нее ни слова благодарности за все, что было для нее сделано, за щедрые подарки, которые бабушка дарила ей и Полю. Однажды Клара попыталась забрать себе красивый черный сатиновый костюм моей матери, бесцеремонно сказав: “Вы ведь отдадите мне его, Ольга, не так ли? Он вам немного велик! Вы не можете отказать мне…” Моя мать не отказала, но при этом и не согласилась. Только когда бабушка заметила, что черный костюм должен принадлежать единственной натуральной блондинке в нашей семье, мама все-таки смогла сказать твердое “нет”.

Я и сейчас слышу жужжание голоса Клары, требующей “сделать хоть что-то, чтобы мы стали лучше питаться”. Однако за покупками в деревню она не ходила никогда. Она не готовила еду, никогда не заходила на кухню – только за горячей водой, чтобы сделать ванну себе или Полю. Я ни разу не видела, чтобы она помыла тарелку – холодная вода портила ее нежную кожу. Когда наступало время мыть посуду и Чернушки относили тарелки на кухню, грели ведро воды и героически чистили плиту песком – мыло и стиральный порошок давно исчезли из нашей жизни – Клара тоже поднималась с места, расхаживала по комнате, громко разглагольствуя и время от времени останавливаясь у печи погреть руки.

Она рассказывала в деталях, как в прошлом году в Париже один знаменитый итальянский анархист покончил с собой из-за любви к ней. Нередко она давала практические советы, которые Чернушки, метавшиеся между кухней и столовой, пропускали мимо ушей. Клара точно знала, как лучше стирать одежду золой, как сделать роскошный десерт без яиц и молока: “Перед отъездом в Париж мадам Калита сказала, что тут, на Олероне, можно найти какие-то водоросли, которые содержат желатин и имеют вкус свежей клубники. Может быть, Вадим их поищет?”

По-настоящему Чернушки возразили ей только один раз. Это случилось, когда она предложила нам, по примеру других хозяек на острове, разводить в саду кроликов. За полгода они дадут столько белка, сколько нужно детям. Она продолжала все настойчивее: “Мы должны завести четыре дюжины кроликов. Мадам Брод обещала отдать нам трех беременных крольчих. Вадим построит клетки. Лучше всего делать клетки из…”

Вдруг тетя Ариадна сказала непривычно звонким голосом: “Почему бы и нет, дорогая Клара? Прямо сейчас! Давайте будем выращивать кроликов! Но поскольку мы очень заняты детьми и у нас много работы по дому, а мама готовит на всех, мы сделаем это при одном условии: чистить клетки будете только вы…”

Густо покраснев, Клара вспыхнула: “Я? Чистить клетки? Вы же это не серьезно, Ариадна?” Вопрос с разведением кроликов был закрыт.

Я продолжала вспоминать сотни случаев, породивших во мне ненависть к Кларе. Они, как короткие театральные сценки, всплывали в моей памяти один за другим. Я чувствовала себя мелочной, но ничего не могла с этим поделать. Пока я сидела на Стене размышлений, прямо над тем местом, где, по мнению Клары, надо было поставить клетки для кроликов, моя неприязнь к ней только росла. Теперь она охватила меня целиком. Кого, кроме Клары, я могла в этом винить? Из-за этого я ненавидела ее еще сильнее. Потом мне пришла в голову другая мысль: я ненавижу себя потому, что знаю, что втайне когда-то хотела бы стать такой же, как она.

Я пыталась донести до членов нашей семьи, что думаю по поводу истинной сущности Клары, но, к моему изумлению, не сумела открыть им глаза. Не помню, пробовала ли я хотя бы поговорить об этом с бабушкой – это было бесполезно. Она не верила, что в ее окружении могут оказаться плохие люди. Только какие-то абстрактные, полумифические фигуры, как Сталин или Аттила, могли быть злодеями. Она принадлежала к тем невинным возмутителям спокойствия, которые дарят свою любовь бессчетному количеству людей, надеясь, что каждый из них полюбит их взамен. Именно это абсолютное доверие помогало ей творить не только чудеса, но и бедствия. Однажды днем я решила поговорить о Кларе с родителями. Мы гуляли по молу в моем любимом составе “папа-дочка-мама”, я шла между ними, держа их обоих за руки. Выслушав меня, отец сказал, что я преувеличиваю подлость Клары, хотя ему она тоже не нравится. Он хотел, чтобы я поняла: он – единственный мужчина в семье, и поэтому в пору опасности должен проявить благородство по отношению к женщине и ее ребенку. Долгое время я думала, что отец к Кларе равнодушен, но услышать, что он разделяет мое мнение, было предельно важно.

Потом я спросила у мамы, почему она так терпима к Кларе? Дрожащим голосом она сказала, что, напротив, всегда ей возражала. Например, когда Клара сказала ей, что у меня нет чувства товарищества, мама резко осадила ее: “Может быть, вы ревнуете, потому что Ольга учится лучше, чем Поль?” Мама расстроилась. Я должна понимать, что ни она, ни ее сестры не хотят превратить дом Ардебер в поле битвы. Это было бы не в традициях семьи. Клара вот-вот должна была переехать – она уже договорилась с мадемуазель Шарль, что снимет в ее доме две комнаты с отдельным входом со стороны рю де ла Сикард, маленького переулка, идущего от Портовой улицы к центру деревни.

После этого разговора, который меня успокоил лишь частично – ведь родители не хотели ничего знать о коварстве Клары, – я решила не обсуждать это с тетками. Мамина реакция на мое замечание о том, что она недостаточно тверда по отношению к Кларе, была тревожным сигналом. Единственное, что мне теперь оставалось, – это настороженно наблюдать за Кларой. С ее присутствием в доме я ничего не могла поделать.

Как и говорила мама, Клара довольно скоро переехала к мадемуазель Шарль, но особенно ничего не изменилось: Клара и Поль продолжали есть за нашим столом. Когда пришла зима и мы стали проводить больше времени дома, Клара, греясь у нашей эмалированной печки, получила гораздо больше возможностей донимать нас своими идеями. Я закрывалась наверху, в спальне родителей, но даже оттуда были слышны ее разглагольствования о нашем будущем. Я знала, что она будет говорить: война проиграна, через несколько недель немцы высадятся в Англии и завоюют ее.

Я знала, что какое-то почти мистическое чутье подсказывало моей семье, что Гитлер не может выиграть войну, потому что он слишком аморален. Эта уверенность помогала взрослым держаться, но возражать Кларе они остерегались. Все аргументы, которые Клара повторяла за своими новыми знакомыми из буржуазных кругов Сен-Дени, покоились на сложных и все время меняющихся стратегических соображениях. Когда кто-то осмеливался робко ей возражать, Клара эффектно отбрасывала назад свои прекрасные волосы и безапелляционно заявляла: “Ну конечно, вам этого не понять! Вы так старомодны! Вы оторваны от жизни, как все идеалисты!”

Лежа на кровати родителей и пытаясь читать, я слышала, как бабушка миролюбиво вставляла в речь Клары свое извечное “да, да”. Неужели это моя бабушка, которая могла внести такой огонь в разговор, если тема ее занимала? Временами я думала, что Клара навела порчу на всех окружающих. В другие моменты мне казалось, что она – пример того, какими стали бы люди, если бы Гитлер победил. Эта мысль наполняла меня печалью, которую я чувствую до сих пор.

Небо не упало на землю в доме Ардебер, когда Клара пошла работать к немцам. Было ли это потому, что взрослые начали ее бояться? Новость была торжественно объявлена январским вечером: полковник Шмидт предложил ей работу в комендатуре.

Мы сидели за ужином. Слова Клары были встречены неловким молчанием. Я помню, подумала, что этого можно было ожидать! Как же это возмутительно! Теперь Клара пойдет работать к немцам и будет помогать им победить в войне, а все, что мы можем сделать, – это промолчать. Вместо скандала было только замешательство – неловкое молчание – неловкое молчание – я вновь и вновь повторяла про себя эти слова, как заклинание, все еще надеясь, что отец забудет о своем благородстве (или это было беспокойство за нашу безопасность?), чары рассеются, и он вышвырнет Клару вон из нашего дома.

Но за столом все так же продолжало царить молчание. Явная демонстрация ее недостойного поведения имела неожиданный результат – ее не только не выгнали вон, но, наоборот, это позволило ей укрепить свои позиции в нашем доме. Бабушка всегда верила в ее благие намерения. Она мягко повторяла “да, да”, пока Клара перечисляла ей все преимущества работы добровольным посредником между оккупационными войсками и местным населением. Ее подруга жертвует собой ради нас и жителей Сен-Дени. Что же касалось моих родителей и теток, они были слишком ошеломлены, чтобы хоть что-то возразить. Теперь Клара будет общаться с немцами напрямую, а ведь ей известно об антифашистских убеждениях нашей семьи.

Клара наслаждалась приобретенной властью. Не встретив никакой реакции на свое заявление, она принялась рассказывать все в подробностях. Поскольку в трудные моменты жизни она привыкла рассчитывать только себя, то, не найдя работы на острове, она, ни с кем не посоветовавшись, попросила у полковника Шмидта пропуск в Тулузу, где ее с нетерпением ждала семья Модильяни. И в этот раз полковник принял ее лично в своем кабинете позади виллы “Адриана” и согласился подписать пропуск в Тулузу – у Клары и Поля из-за австро-итальянского происхождения были некоторые привилегии. Однако, откинувшись в кресле, полковник вдруг отложил авторучку: “Моя дорогая мадам Риттони, – торжественно произнес он. – Для вас и тут найдется дело. Почему бы вам не стать нашим переводчиком? Девушка, которая работала здесь, оказалась еврейкой. Она была хорошим работником, но теперь настало время ей уехать. Все евреи должны покинуть остров. Нам нужен человек, которому можно доверять и кого уважает местное население. С вашим блестящим образованием, знанием французского, немецкого, итальянского, не говоря уж о вашем обаянии… У вас есть все данные, чтобы занять эту хорошо оплачиваемую должность. Ваши русские друзья, несомненно, будут рады, что вы сможете остаться с ними”. Как же Клара могла отказаться? Это было бы опасно, ведь нельзя сказать немцам: “Нет”. Это наша счастливая звезда заставила полковника Шмидта сделать ей такое предложение. Теперь она может взять на себя долю расходов и помочь нам продержаться в Сен-Дени. “Я смогу добывать у немцев продукты, – сказала она. – Полковник Шмидт дал понять, что, пока я на них работаю, у меня будут кое-какие преимущества”.

Клара продолжала есть с нами, вечер за вечером используя нашу столовую в качестве сцены для своих бесконечных монологов. Но немецкие продукты на нашем столе не появились ни разу – отец с самого начала сказал ей, что немецким подаркам в доме Ардебер не место.

Единственной немецкой едой, которую мне удалось попробовать, был черный хлеб, который один полусумасшедший поляк перебрасывал через Стену размышлений. Он ухаживал за лошадьми в реквизированной конюшне за вторым садиком. Но это случилось гораздо позже. Поляк, бессвязно разговаривавший сам с собой, сошел с ума на русском фронте. Он бормотал что-то по-польски – на языке, который мы немного понимали, хотя и не полностью. Но хлеб, который он бросал через стену, говорил сам за себя как слова доброты.

Светская жизнь при нацистах

Пришел день, когда эльзасских и лотарингских беженцев вывезли из Сен-Дени по приказу “сверху” – местные немецкие власти не особенно занимало их присутствие в деревне. Мы не знали, что среди этих беженцев был двенадцатилетний Андре Шварц-Барт и его семья, которых потом отправят в лагерь смерти. Андре удастся бежать и вступить в ряды Сопротивления. Позже он напишет роман “Последний из праведников” и получит за него в 1959 году Гонкуровскую премию[43].

Мы с Андреем и тетей Наташей пошли попрощаться с эльзасским мальчиком по имени Давид, школьным приятелем Андрея. Я помню длинный ряд открытых грузовиков с заведенными моторами, стоявших напротив церкви. Отъезд эльзасцев и лотарингцев напомнил их прибытие в Сен-Дени, они так же были одеты в темную зимнюю одежду, а в глазах у них были печаль и тревога. Эти люди, с прошлого лета слившиеся с обитателями Олерона, опять стали чужаками, раздавленными под гнетом проклятия, имени которому еще не было. Хотя все это происходило днем, у меня в памяти этот отъезд окрашен в цвета сумерек.

По вечерам Клара в свойственной ей театральной манере рассказывала о том, что говорят и делают немецкие офицеры. Конечно же, все они в нее влюбились. Она твердо отвергла их ухаживания, но между ними возникла романтическая дружба, проникнутая бесконечным уважением к ней офицеров. Теперь Клара могла отважно признаться в том, что критически настроена по отношению к Гитлеру. Поклонники, покоренные ее храбростью, тоже решились на откровенность, тем самым доверив ей свою жизнь. Они тоже считали, что Гитлер бывает вульгарен и впадает в крайности.

Однажды вечером Клара рассказала об одном важном разговоре с полковником Шмидтом. В тот день он попросил ее присутствовать на обычном совещании по поводу изъятия конюшен. Когда она уже уходила, он очень вежливо спросил ее: “Дорогая мадам Риттони, знакомы ли вы с мадам Виттингоф-Калита? Мы получили от нее письмо. Оказывается, у этой дамы трое детей от первого брака с прибалтийским дворянином – эти храбрые молодые люди сейчас сражаются под немецким флагом. Она и ее второй муж, белый русский эмигрант по фамилии Калита, просят разрешения жить в Сен-Дени. Очень жаль, что мы никому не можем позволить поселиться в милитаризованной зоне”. Он взял со стола бумагу, очевидно, что это было письмо мадам Калита. Вздохнув, он разорвал его пополам и бросил в корзину для бумаг.

Клара решительно подошла к столу полковника. Приосанившись, она твердым и убедительным голосом, который теперь пыталась воспроизвести перед нами, сказала: “Да, полковник Шмидт, я знаю семью Калита. Это очень достойная пара. В интересах вашей собственной страны вы не должны вести себя с такими людьми столь категорично. Почему бы вам не разрешить отважной матери троих немецких воинов поселиться на острове? Калита могут служить посредниками между французами и оккупационными войсками. Мадам Калита – женщина утонченная и светская, она может оказать благотворное влияние и помочь наладить достойное сотрудничество”.

Наклонившись, Клара достала из корзины две половинки письма мадам Калита и разложила их на столе перед полковником. Он был так тронут ее храбростью и широтой души, что тут же попросил ее сесть за печатную машинку и продиктовал письмо, адресованное герру и фрау Калита в Париж и разрешающее им поселиться в милитаризованной зоне, которая позже станет известна как Атлантический вал[44].

Калита прибыли в Сен-Дени на автобусе, с ними была их шумная собачка Бебка. Дребезжащий автобус с месье Глодоном за рулем был почти под завязку забит их багажом, среди которого были великолепные подарки для Поля и Клары. Я особенно хорошо запомнила один, в высшей степени изысканный и дорогой – духи Amour Amour от Жана Пату, но не помню, чтобы мне удалось понюхать их хоть раз. Калита опять поселились на той же самой комфортабельной вилле около площади Ормо, где они жили прошлым летом. Хозяйкой виллы была мадам Марке, представительница местной буржуазии.

Андрей Калита сразу принялся заниматься огородом. Конечно, назад на остров их привел страх голода. У мадам Марке был ухоженный сад в стиле конца века, прямо посреди которого Андрей Калита поставил клетки, предназначенные для выращивания живности в значительном количестве. Клара очень радовалась: наконец-то появились кролики, утки и даже гуси. Мадам Калита с утра до вечера хлопотала, собирая им подходящую траву и улиток, и потом рубила все это им на корм.

Помимо огородничества ее муж занялся кое-какой коммерцией, посредничая между немцами и местными крестьянами. В деревне эту пару критиковали, при этом даже не зная о том, что трое сыновей мадам Калита служат в немецкой армии. Еще строже местные относились к Кларе, которая возмутительным образом была не замужем. В деревне ее презрительно называли “переметчицей” (вместо “переводчицы”) или “австриячкой”, по ассоциации с Марией-Антуанеттой. Мадам Брод говорила Чернушкам: “В отличие от вас, она важничает”.

Андрей Калита был знатоком вин и хорошей кухни, прекрасно говорил по-немецки, и потому оказался идеальным посредником между немцами и местными крестьянами, которые хотели продать оккупантам свое вино как можно дороже. Жизнелюб Калита был ловок и не болтлив. Его деятельность приносила доход и вселяла уверенность – призрак голода обошел семью Калита стороной. Благодарные клиенты одаривали его несметными богатствами. Шоколад, макароны, сигареты – от немцев, сало и яйца – от французов. Иногда Андрею Калите приходилось играть роль неофициального посредника между немцами и французами в повседневных делах. Это устраивало обе стороны.

Клара и Поль проводили много времени со своими друзьями Калита. Моя семья тоже часто ходила к ним в гости – мне с трудом удавалось скрыть возмущение по этому поводу. Андрей Калита часто советовался с моим отцом по поводу огорода. Вера Калита заходила к нам в дом без предупреждения, и бабушка приглашала ее остаться на чашку чая. Будучи матерью троих сыновей, она обожала наших малышей. Скоро она включила и Андрея в круг своих любимчиков. К огорчению моего кузена, она считала, что ему необходимо прибавить в весе. Помню, как она специально для него принесла холодный омлет. Мой честолюбивый кузен был уязвлен. Зато я торжествовала! То, что я тоже была худышкой, никого не волновало, меня исключили из круга облагодетельствованных четой Калита. Я читала “Историю французской революции” Ламартина, которую мне дал Жюльен. Моих героев, Дантона и Мирабо, Калита никогда не пригласили бы на чай.

Калита были не единственными в Сен-Дени, кто боялся голода. Зима была суровой: малыши совсем не выросли, Чернушки и мой отец сильно похудели. В 1941 году отец решил положить все свои силы и изобретательность на огородничество. Главным препятствием было то, что у нас не было земли. Кое-какие сельскохозяйственные орудия нашлись в куче разнообразного хлама в сарае Ардеберов, стоявшем на другой стороне улицы. Мадемуазель Шарль разрешила отцу привести их в порядок и использовать, но свободной земли в Сен-Дени не было. Наконец, сосед разрешил отцу вспахать принадлежащий ему маленький участок в конце Портовой улицы при условии, что тот отдаст ему треть урожая. Отец начал обрабатывать поле в конце февраля, на что ушло несколько недель. Мадемуазель Шарль оказалась более щедрой и, не потребовав ничего взамен, отдала в его распоряжение кусок дюн, заросших кустарником. Только дала понять, что ждет от него помощи в мелких делах по хозяйству – например, передвинуть сундук или починить ворота. Когда-то на этом участке выращивали картошку. Он находился на Диком берегу, там было очень красиво, и отец очень полюбил это место и даже посвятил ему несколько стихотворений. Его роман о движении Сопротивления называется “Дикое поле”.

Раньше отец никогда не занимался огородничеством, но он любил землю, любил Олерон и сразу добился довольно внушительного урожая. Теперь, когда мы знали, что еда у нас будет весь год, у нас появилось ощущение безопасности и уверенности в завтрашнем дне. Но мне больше всего нравилось то, с каким изяществом мой отец занимался огородничеством. Какой королевской походкой он шествовал туда или обратно по Портовой улице, толкая перед собой старую деревянную тачку Ардеберов, как гордо гремели по мостовой его деревянные сабо! Как сверкали его инструменты – древние кирка и лопата, к которым он любовно смастерил новые отполированные черенки! Какими стройными были ряды вьющейся фасоли, как мощно и благодарно к его усилиям росли и устремлялись в небо табак и кукуруза!

Честно говоря, мне совсем не нравилось засовывать горошины по одной в маленькие ямки, или, что еще хуже, долгими часами выпалывать сорняки. Я предпочитала помогать по дому. Но это позволило мне посмотреть на то, как отец занимался огородом, с эстетической точки зрения. Его хозяйство расширялось год от года: у нас было несколько отдельных участков вокруг Сен-Дени. Отец не платил ренту, но отдавал владельцам часть урожая или выполнял для них кое-какие работы.

Крестьяне Сен-Дени, которые только ухмылялись, когда парижанин принялся обрабатывать землю, теперь считали его ровней. Так как у него не было ни лошади, ни плуга, а про трактора на Олероне не слыхали, он все делал своими руками. Это тронуло олеронцев, которым всегда нравилось, когда результат достигался тяжким трудом: у них было что-то вроде соревнования за то, кто добьется наибольшего успеха самыми скудными средствами. Крестьяне умели отдать должное результатам чужого труда: помидоры, выращенные отцом, имели прекрасную репутацию – ведь они созревали уже в начале июня. Его поля, удобренные только бурыми водорослями, выглядели при этом великолепно.

Мечты Клары о светской жизни, которая бы объединила немецких офицеров с верхушкой общества Сен-Дени и где она могла бы править бал, ненадолго воплотились в жизнь. До тех пор, пока Россия – эта “страна дикарей”, как ее скоро станет называть Клара, – не поглотила и благородных седовласых офицеров, и полных сил молодых людей, которым пришлось отправиться на русские равнины, чтобы никогда оттуда не вернуться. Пока ветер не переменился и немцы не исчезли с острова, уступив место галантным австрийцам, коренастым перепуганным чехам, белобрысым полякам и черноглазым итальянцам, в Сен-Дени был короткий момент, когда отношения между оккупантами и оккупированными не были столь уж напряженными.

Конечно, те, кто был “за немцев”, были хозяевами положения. Тому, кто был “за англичан”, лучше было держать язык за зубами – хозяева в любой момент могли проявить жестокость, арестовать или расстрелять. К счастью, в Сен-Дени царило долгое перемирие.

Пытаясь завоевать симпатии гражданского населения, немцы организовали рождественский праздник для детей. Верхушку общества Сен-Дени пригласили выпить кофе на вилле “Адриана”. По воскресеньям в бальном зале отеля “Веселое солнце” показывали немецкие фильмы.

Афиша на стене мэрии объявляла о показе фильма “Еврей Зюсс”[45]. Я точно не помню, что там было написано, помню только, что она была фиолетовая и желтая и была так омерзительна, что я не могла на нее смотреть. В страхе и возмущении я все время думала о наших близких парижских друзьях – Луцких, которых я так любила, Ландеманах, Зеленских. Вестей от них не было уже давно.

Главным событием этого времени стал обед в честь Клары и мадам Калита, устроенный полковником Шмидтом. Клара неделями рассказывала о нем. Я помню все детали этого банкета так точно, как будто сама была там – гораздо лучше, чем многие другие приемы, на которых мне доводилось бывать впоследствии.

Прием устроили в бальном зале отеля “Веселое солнце”, украшенном по этому случаю нацистскими флагами и красными маками. Немецкие офицеры были в парадной форме. Военный оркестр сыграл нацистский гимн, а потом перешел на венские вальсы. Кроме супругов Калита и Клары Риттони, там было еще несколько приглашенных гражданских, но в Сен-Дени их не знали.

Чтобы решить, кто будет сидеть справа от полковника Шмидта, Клара Риттони и Вера Калита должны были выбрать между красной и белой розами. Клара, пожелавшая выбирать первой, конечно, взяла белую – и место справа от полковника досталось ей. Мадам Калита, которой осталась красная роза, посадили справа от его заместителя. Но то обстоятельство, что ее молодая подруга притягивает к себе всеобщее внимание, нисколько не обидело мадам Калита – как раз наоборот. Ее чувства к Кларе напоминали пылкую влюбленность. Каждый раз, когда Вера приходила к бабушке, она говорила только о Кларе и Поле. И хотя Клара была все еще к ней дружелюбна, она иногда демонстрировала свою независимость совершенно неожиданным образом, что очень расстраивало мадам Калита.

Во время обеда подавали деликатесы: куриную грудку в сливочном соусе и мороженое – блюда, о которых с начала войны никто и не слыхал. Затем всем приглашенным, собравшимся за длинными столами, накрытыми белыми скатертями, было предложено шампанское. Полковник Шмидт поднял тост за фюрера, а затем – за здоровье мадам Риттони, “этот чистый и ясный образец женственности, который напоминает нам наших жен и невест во всем их благородстве…” Потом приглашенные танцевали под звуки вальсов в исполнении военного оркестра.

Несмотря ни на что, у меня сохранились и счастливые воспоминания об этом времени, но это лишь крупицы радости, рассеянные по сумеречному небу всеобъемлющей тревоги.

Были, например, поездки на велосипедах за грибами в Боярдвилльский лес на юго-восточной стороне острова, где мы бродили до заката, где запахи водорослей и смолы смешивались с чудесными ароматами олеронской осени. Внезапно начинало темнеть, и грибов уже не было видно среди сосновых иголок. Мы торопливо выбирались к нашим велосипедам на опушку леса. Иногда мы сбивались с пути, но это едва ли нас волновало. Я ничего всерьез не боялась, если отец был с нами, а в далекий Боярдвилль мы никогда не ездили без него. Обратно мы неслись как сумасшедшие, чтобы успеть домой до наступления комендантского часа. Корзины с грибами и мешки с сосновыми шишками подвешивали к велосипедной раме, они били нас по коленкам, а велосипеды шатало из стороны в сторону.

Часто с нами ездила тетя Ариадна, мы с ней ходили вместе. Самая русская из трех молодых Чернушек, она была поистине лесным созданием. Даже ее прозвище Аука, придуманное русским парижанином – писателем Алексеем Ремизовым, произошло от звука, которым русские окликают друг друга в лесу – “ау!”. Никто лучше нее не умел собирать грибы. Пока мы ходили по лесу, она могла часами читать стихи наизусть. Эти походы за грибами были настоящей передышкой от несчастий и тревог, заполнивших нашу жизнь.

То же самое я чувствовала, когда дом Ардебер навещал Жюльен. Я и сейчас вижу, как одевалась для костюмированного вечера, который организовали Чернушки, когда ему пришлось ночевать у нас дома. Я стою перед зеркалом в комнате Ариадны, наряженная украинской крестьянкой. На мне – старое платье Наташи с вышивкой и широкими рукавами, я примеряю Ариаднины зеленые бусы из венецианского стекла и ее серебряное кольцо в форме цветка орхидеи (много лет спустя она мне его подарит). Волосы у меня до плеч, я их отращивала, чтобы привлечь внимание Жюльена. Мама стоит в дверном проеме, одетая маркизой, – волосы у нее напудрены, и это ей так идет, ее пышная юбка сшита из набивного хлопка, найденного в шкафах дома Ардебер. Андрей и Ариадна – в костюмах мушкетеров, огромные шляпы украшены перьями из папиросной бумаги, а усы и бородки нарисованы жженой пробкой.

Наши литературные вечера были самыми восхитительными событиями того времени, в которых в одинаковой мере проявлялись и моя влюбленность в Жюльена, и моя тяга к поэзии.

К моему великому облегчению, Клара литературой не интересовалась и рано уходила к себе, несмотря на то, что бабушка уговаривала ее остаться, чтобы прочитать несколько страниц ее любимого д’Аннунцио[46]. После этих вечеров Жюльен оставался ночевать у нас, его устраивали в комнате Андрея – той самой, где в секретере была заперта банка со змеей. Теперь, после того как Поль переехал, Андрей жил в этой комнате один.

Ночевки Жюльена у нас были невиданной радостью. Мы не только читали стихи после ужина и до полуночи, а иногда и до часу ночи, но еще и встречались за завтраком, ели тартинки с виноградным джемом и пили ячменный кофе. В эти минуты я была даже благодарна немцам за комендантский час, из-за которого Жюльен не мог вечером вернуться на велосипеде к себе домой.

Несмотря на то, что ни муки, ни сахара не хватало, бабушка всегда пекла что-то на наши литературные вечера. Иногда это был galette – сухой сладкий пирог, иногда – клафути[47]. Бабушку в Сен-Дени все любили – от булочницы мадам Бушо, которая, заговорщически подмигнув, выдавала ей маленький пакетик муки, до суровой бакалейщицы, специально для нее приберегавшей кусочек масла, совсем немного – граммов пятьдесят, но этого хватало на пирог.

Я помню, как думала о мадам Лютен, пока натирала воском наш обеденный стол перед литературным вечером. Мне хотелось накрыть его как можно красивее. Украшения для стола, которые делали Наташа или моя мать, всегда были удивительными и очаровательными – букеты из расшитых бисером старинных кружев из шкафов дома Ардебер или натюрморты из сосновых шишек. Вдруг получался праздник – дамы надевали свои лучшие платья, красили ногти и делали макияж. Все собирались вокруг стола, бабушка подавала чай и сладости.

Жюльен и мой отец начинали вечер со своих стихов, Наташа готовила что-то из своих переводов Ремизова, Ариадна декламировала стихи Цветаевой, а бабушка читала их по-французски, сочиняя перевод прямо на ходу. Моя мама работала над переводом Tristia Мандельштама, и иногда я ей помогала.

Стихи Жюльена были туманны, но в них неявным образом говорилось об Олероне и о войне, охватившей весь мир.

О шелковистая медуза, морская роса,

Солнце растит тебя,

Солнце скользит по камням.

Как золотой мороз, война охватила мир.

За чтением стихов всегда следовала оживленная дискуссия a la Russe. Жюльен приходил в восторг, когда разгорался яростный спор – в их семье такого никогда не было. Он в шутку подливал масла в огонь дискуссии еще больше и поражался накалу страстей, вызванному всего лишь литературными разногласиями.

Война в России

Когда 22 июня 1941 года Гитлер атаковал СССР, бросив больше двухсот дивизий на фронт длиной в две тысячи километров, многие вокруг нас испытали облегчение. Естественный порядок вещей восстановлен: Гитлер вновь взял на себя предначертанную ему самой судьбой роль разрушителя мирового коммунизма. Его победа над Сталиным неизбежна. Однако по всей Европе и даже в Германии все-таки были люди, которые впервые с начала войны обрели надежду. Германию можно победить в России, это сделает не Сталин, а сама страна – ее земля и народ, когда-то остановившие Наполеона.

Гитлер был близок к победе как никогда. Если бы операция “Барбаросса” вместо конца июня началась 1 мая, как было запланировано изначально, то он мог бы добиться желаемого. Наступление немцев сразу по трем направлениям главным образом было нацелено на Ленинград и Москву. Две столицы, два символа революции должны были быть стерты с лица земли. В таком случае перемирие было бы подписано не позже января 1942 года.

Я храню в памяти то смешанное ощущение ужаса и надежды, которое испытала моя семья в тот июньский день, узнав о наступлении. Постыдному союзу между Германией и Россией пришел конец. Немецкие солдаты бегали туда-сюда по Портовой улице, переговариваясь друг с другом. Коллаборационисты под предводительством кюре собрались на площади перед мэрией и радостно обсуждали новости. Однако было видно, что немцы помрачнели – их надежды на скорый конец войны таяли на глазах. Эти солдаты были нам незнакомы – в процессе подготовки к вторжению в Россию гарнизон Олерона полностью заменили. В Сен-Дени появился и новый комендант – полковник Шульц, который, по словам Клары, был хотя и моложе, но не менее мудрым и зрелым, чем полковник Шмидт.

Я и сейчас вижу, как Клара входит в дом Ардебер тем июньским днем: “Все кончится через месяц! Мне так сказал полковник Шульц! Они берут пленных десятками тысяч!” Клара была сама не своя от радости и не скрывала этого, поскольку в тот момент отец был все еще в поле.

Через три или четыре дня отец был арестован французской полицией “для проверки личности”. Всех мужчин русского происхождения отвезли на континент, в Руайян, чтобы выяснить, нет ли у них возможных связей с СССР. Однако Андрея Калиту не арестовали. За отцом пришли двое французских жандармов, домой он вернулся только через четыре дня. Его арест был для меня шоком – я ничего не помню об этом кроме той минуты, когда его уводили прочь по залитой солнцем Портовой улице.

Я очень хорошо помню, как проводила долгие часы, сидя на Стене размышлений и ожидая его возвращения. С другой стороны стены солдаты чистили лошадей, но меня скрывали от них высокие лавровые кусты. Немецкие конюхи были пожилые и необщительные, их занимали только лошади.

Последующие грандиозные победы немцев заставляли думать, что Гитлер действительно сможет выиграть войну. Киев, мать городов русских, пал. Наша семья начала терять надежду. Клара ликовала, рассказывая нам последние подробности немецких побед. Ее ненависть к России, казалось, росла с каждым днем. Рассказы о том, как беспощадны были там немцы, не производили на нее никакого впечатления. О творившихся жестокостях вскоре стало известно, поскольку немцы явно не собирались это скрывать. Славяне – низшая раса, их надо уничтожить или превратить в рабов.

Солдаты, участвовавшие в первых сражениях на русском фронте, начали прибывать на остров на отдых. Клара передавала нам рассказы офицеров, полные живописных подробностей о русских крестьянах – неграмотных, грязных, покрытых вшами – и об их убогих деревянных лачугах. Но в присутствии моего отца она не рисковала об этом говорить, боясь, что он вышвырнет ее вон из нашего дома. Мы всё еще были ей нужны, чтобы в Сен-Дени ее уважали.

Поздней осенью Клара и Поль наконец перестали с нами ужинать. Продуктов, которые Клара получала от немцев, вполне хватало, чтобы больше не приходить к нам по вечерам. Однако днем они оба продолжали обедать у нас. Кларе, этой “храброй работающей матери”, как называл ее Поль, было очень удобно, что днем можно поесть горячего. Хорошо помню эти обеды – уныние и опустошенность после рассказов Клары о катастрофических поражениях русских.

Днем после обеда мадам Калита, возвращаясь после сбора морских улиток для своих уток, пришла выпить с бабушкой чашку чаю. Дома были только мы с бабушкой (Андрей, даже если и был дома, то прятался от мадам Калита в самом дальнем углу, считая ее свой личной мучительницей). Прихлебывая липовый настой, мадам Калита спросила бабушку, достаточно ли у нас запасов, чтобы пережить следующую зиму, так как овощей с огорода отца может не хватить. Они с Кларой о нас беспокоятся. Конечно, они уважают принципы нашей семьи, но ведь взрослые в ответе за детей. Нет ничего позорного в том, чтобы работать на немцев несколько часов в день. Нуну, давняя и преданная служанка мадам Марке, работает каждый день в офицерской столовой. Кроме хорошей зарплаты, она приносит домой миску супа, а иногда и немного мяса.

У меня внутри все вскипело, когда я услышала эти слова. Но бабушка не нашлась, что ответить, кроме своего обычного рассеянного “да, да”, и стала расспрашивать мадам Калита, как именно они поджаривают зерна ячменя, призванного заменить кофе, ведь, по словам Клары, в этом они достигли совершенства. Вера Калита только посмотрела в мою сторону. Было совершенно ясно – если бы не мое присутствие, она могла бы говорить с бабушкой откровеннее.

Не совсем понимая, что мое присутствие мешает Вере, бабушка вышла на кухню, чтобы приготовить свежего липового чаю, оставив меня с гостьей один на один. Мы неласково посмотрели друг на друга. Я вдруг испытала сильнейшее желание спросить ее: “Дорогая Вера, как поживают ваши сыновья? Они всё еще на русском фронте? Довольны ли они?” Но ради бабушки я промолчала. Бабушка просила меня никогда не спрашивать Веру о ее сыновьях.

Масштабное наступление Гитлера в середине ноября – 800 000 человек, 4500 танков – было чудесным образом остановлено у самой Москвы. Русское гражданское население, которое построило огромные земляные оборонительные сооружения, спасло столицу. Рано наступившие холода этому только помогли. Как когда-то наполеоновские солдаты, немцы начали тысячами умирать от холода, ведь их отправили в Россию без теплой одежды[48].

Немцев охватило уныние – даже тех, кто был далеко, на Олероне. В школе по приказу правительства Петена нам велели собирать теплую одежду. Одна из моих одноклассниц стала вязать митенки для “героических борцов с коммунизмом”. Месье Гийонне, директор школы, подобную практику не одобрял. Он твердо сказал: “Мы здесь, чтобы учиться”. Месье Гийонне начальства не боялся.

7 декабря, после уничтожения американского флота в Перл-Харбор, Германия объявила войну Соединенным Штатам. Для нас, в Европе, вступление Америки в войну было первым обнадеживающим событием после нескольких лет катастроф. Лучшего подарка на Рождество нельзя было придумать.

После того, как Клара перестала мучить нас своими послеобеденными рекомендациями по поводу хозяйства, Чернушки все-таки решили начать выращивать кроликов в глубине сада. Поначалу это не представляло особенных трудностей, но малыши постепенно привязались к зверькам. Сердце разрывалось, когда тот или иной кролик вырастал до нужного размера и его уже можно было съесть. Бедняга, как по волшебству, исчезал под покровом ночи. Его относили к нашей соседке мадам Брод, которая за небольшую плату забивала его и разделывала для готовки. Каждый раз, когда я встречала мадам Брод на улице, она спрашивала, кто же попадет в ад за смерть кроликов – мы или она. Я отвечала, что ей бояться нечего и проклятие настигнет только нас. Несмотря на вечное подтрунивание и густые белые усы над верхней губой, мадам Брод была одной из самых симпатичных и дружелюбных старушек в Сен-Дени.

В начале 1942 года, в то время, когда немецкое наступление на Москву было остановлено, Андрей Калита попросил моего отца помочь ему вскопать поле и предложил заплатить наличными, на что отец согласился. Деньги были очень нужны – того, что присылал дядя Даниил, хватало только на самое необходимое.

Андрей Калита предполагал, что работа займет пять – шесть дней. Он сам был полон сил и работал вместе с отцом. Вскапывая землю вместе с ним, отец вдруг понял, что под грубой внешней оболочкой Андрея Калиты скрывается русский патриот, которого не оставляют равнодушным страдания его родины. Со слезами на глазах Андрей рассказывал отцу о зверствах, которые творили немцы, о повешенных, о мародерстве, о чем так откровенно говорили военные, прибывшие сюда с восточного фронта, чтобы отдохнуть на Олероне, – с некоторыми из немецких офицеров и унтер-офицеров Андрей иногда выпивал.

Пока немцы и русские еще были союзниками, Калита извлекал хорошую выгоду из тех возможностей, что были на острове. Еда и выпивка для него были важнее всего. Как он говорил по-французски: “Je dois bouffer, moi!”[49] Теперь он хотел бы прекратить всякую торговлю с немцами, но это могло вызвать у них подозрения. Поэтому он попросил моего отца помочь ему связаться с французским Сопротивлением. Ходили слухи о подпольной активности на острове; немцы были очень озабочены актами саботажа, начавшимися по всей Франции.

Вначале отец колебался, особенно услышав слово “сопротивление”. Но постепенно он убедился в искренности Андрея. Их работа подошла к концу, поле было готово к посеву, и отец открыл Андрею шокирующую правду: несмотря на все усилия, ему не удалось обнаружить никаких следов антинемецкой активности в наших краях.

Появление нового, прорусски настроенного Андрея Калиты изменило нашу жизнь. Калита привезли из Парижа большой радиоприемник, позволявший ловить передачи из Лондона и даже из Москвы, несмотря на то что немцы глушили эти радиостанции. Приемник прятали за книгами в одной из задних комнат их дома, в глубине огороженного забором сада мадам Марке. Мы регулярно приходили туда слушать вечерние новости. Мадам Калита жадно слушала, охваченная страхом за судьбу своих сыновей – двое из них по-прежнему сражались в рядах вермахта на русском фронте. Клара с нами никогда не ходила и, несмотря на ее связи с семьей Калита, ничего не знала о враждебном отношении Андрея к немцам.

Маленькому Андрею и мне часто разрешали пойти туда вместе со взрослыми. Мы держали язык за зубами и никогда ничего не говорили прилюдно ни за, ни против немцев. С малышами было сложнее. Им было невозможно объяснить, что улыбающиеся солдаты, которые пытались угостить их конфетами или просили попозировать для фото на пляже, “плохие”. А кроме того, как объяснить, почему Чернушки их так тщательно избегают? Долгое время малыши играли в войну, изображая немцев, захвативших остров. Они пели “Халли, халло” и утробно рычали: “Verboten! Achtung!”[50] – подражая тому, что слышали во время ежедневных учений солдат на площади перед мэрией. Чувствуя неловкость перед соседями, бабушка старалась умерить их военный пыл, но тщетно.

Мой брат Саша первым из малышей понял, что общения с немцами надо избегать, не проявляя при этом враждебности. Киска был годом младше. Алеша, ровесник моего брата, был очень общительным, а его славянские черты и арийские белокурые волосы немедленно вызывали симпатию у всех немцев, которые его видели. Саша был таким же миловидным, как и Алеша, но глаза у него были карие, а характер более сдержанный.

В 1942 году за плотно закрытыми дверями и ставнями мы собирались в кружок около радиоприемника семьи Калита, стараясь и поймать голос союзников, и вовремя услышать топот немецких сапог у садовой калитки. Иногда вечером немецкие солдаты появлялись у Андрея Калиты, чтобы заказать вина. Мы прятались в дальних комнатах, пока он вел с ними переговоры, стараясь отделаться от немцев как можно скорее.

Вместе с семьей Калита мы переживали трагические события 1942 года[51]. Отныне вся Франция подчиняется только немецким военным властям. С помощью некоторых французов полиция стала арестовывать и массово депортировать евреев. От способности маршала Петена тянуть и выгадывать время остались одни воспоминания. Немцы на острове день ото дня становились всё более угрюмыми.

Я помню, как мы услышали по радио о казни двадцати семи заложников в Шатобриане[52] в ответ на убийство двух немецких офицеров. Семья нашего соседа полковника Мерля жила в Шатобриане, но полковник, влюбленный в свой остров, остался в Сен-Дени, главным образом для того, чтобы не дать немцам реквизировать фамильный дом. Несмотря на свой брюзгливый вид и бульдожье выражение лица, полковник стал нашим другом. Ему очень нравился мой отец, с которым они обменивались секретами огородничества. После казни в Шатобриане последняя настороженность между им и нами рассеялась в прах. Придя в наш дом однажды утром, чего раньше никогда не случалось, он дал волю своему гневу и громко и яростно ругал немцев, пока Чернушки пытались его утешить с помощью только что обжаренного ячменного кофе и тартинки с джемом без сахара.

Полковник Мерль был крайне возмущен казнью невинных гражданских лиц, даже если они и были коммунистами. Топая ногами, он расхаживал по нашей кухне и клялся, что пришло время действовать. Он объявил, что попытается найти среди офицеров в отставке, живущих на острове, сторонников де Голля, и обещал поделиться с отцом результатами своих поисков.

В начале 1942 года стало понятно, что основные силы немцев пережили русскую зиму благодаря так называемой “ежиной тактике”. Окруженные части зарывались в снег и оборонялись на месте. Теперь основной задачей немцев на лето было любой ценой захватить Сталинград.

По замыслу Гитлера, этот большой промышленный город на Волге должен был стать центром мощного наступления, успех которого принес бы ему славу стратега, сравнимую со славой Александра Македонского. Падение Сталинграда удушило бы Россию. Немецкие армии должны были сойтись в городе Сталина, чтобы потом броситься на завоевание мира. Одни должны были присоединиться к войскам Роммеля в Ливии и отправиться на завоевание Сирии и Турции, а другие – встретиться с японцами в Индии, предварительно захватив Иран.

Русские знали, что Сталинградская битва будет решающей. Мы слышали по радио отчаянную речь Сталина: “Судьба русского народа зависит от исхода этой битвы. Ни шагу назад! Мы должны биться так, как до нас сражались солдаты Александра Невского и Кутузова!”[53] Противостояние длилось пять месяцев. Это была одна из самых ожесточенных битв в истории. В ноябре 6-я армия фон Паулюса была окружена в застывшем, фантасмагорическом городе-призраке, в котором камня на камне не осталось. В феврале 1943 года немцы капитулировали: русские захватили 91 000 пленных, среди которых были 24 генерала и сам фельдмаршал фон Паулюс. 240 000 немцев были убиты. Потери русских были столь же огромными, но битва была выиграна[54]. Здесь, на нашем далеком острове в Атлантическом океане мы чувствовали, что на берегах этих мифических русских рек, Матери Волги и Отца Дона, произошел поворот в ходе Второй мировой войны.

Во время Сталинградской битвы мы каждый вечер ходили к Вере и Андрею Калита слушать московское радио. Сгрудившись вокруг лакированного корпуса громоздкого радиоприемника, мы оставались в задней комнате дома значительно позже, чем начинался комендантский час. Обратно мы молча шли в темноте по маленькому переулку, куда выходили окна Клары. Сквозь плотно закрытые деревянные ставни пробивался крошечный лучик света.

По обеим сторонам узкого переулка возвышались высокие каменные заборы соседских садов. Переулок слегка изгибался и выходил на Портовую улицу прямо рядом с нашим домом. Мы были начеку, слушая, не идет ли патруль. Если казалось, что он направляется в нашу сторону, мы вжимались в стену, растворяясь в черной тени лавровых кустов, извергавших потоки густой листвы через оштукатуренные стены. В безлунные ночи эти стены вели нас домой, как невидимая нить Ариадны, до самой Портовой улицы, где мы должны были проскользнуть в сад дома Ардебер. Даже сейчас, когда я думаю об Олероне времен войны, я чувствую кончиками пальцев шероховатость оштукатуренной стены.

В день моего тринадцатилетия, 22 января 1943 года, когда мы ледяной лунной ночью возвращались от Калита, я думала о русских, которые спасли Россию в Сталинграде, – о моих соотечественниках, лица и голоса которых были мне не знакомы. Я даже не знала, какого цвета у них форма – коричневая, серая, цвета хаки? А потом меня захватило другое чувство, инстинктивное. Теперь я думала не о тех, кто умирал на Волге, а о себе. Может быть, у нас и правда есть будущее? Я поняла, что до этой ночи не разделяла веру моей семьи в окончательное поражение Германии. В бархатной темноте узкого извилистого переулка предо мной встала моя жизнь – вся жизнь, мое будущее. Даже крошечный лучик света, пробивавшийся из окон Клары, мимо которых мы шли на цыпочках, мерцал уже не так угрожающе.

Выжить на Олероне

Я сидела на самой верхней ступеньке нашего мола, в самом его конце. Оттуда можно было разглядеть отливающие синевой очертания Ла-Рошели. Союзники часто бомбили город по ночам, поскольку там была огромная база немецких подводных лодок. Я смотрела на золотистое море под золотым солнцем и пыталась вспомнить свои первые впечатления от прогулки по молу в день нашего приезда в Сен-Дени. Теперь мне были тут знакомы каждый камень, каждая дюна на всех трех пляжах. Они стали моими. Море, которое раньше было тюремной стеной, державшей нас в заключении, теперь обещало принести нам свободу.

С каждым днем немцы боялись океана всё больше и больше. В 1943 году они уже не играли в волейбол на пляже и не купались. Энтузиазм первых летних сезонов испарился без следа. Они методично строили бетонные оборонительные сооружения вдоль всей береговой линии. Пляжи стали напоминать декорации, в которых вот-вот должна была разгореться невиданного масштаба битва.

В нашей деревне немцы больше не жили, хотя и продолжали удерживать за собой дома, которые они занимали раньше. Здания были заброшены и пусты – все содержимое было вывезено – а двери и окна болтались, открытые всем ветрам. Теперь немцы разместились в безопасности, на батареях, построенных вдоль берега, где были установки противовоздушной обороны, огромные пушки и пулеметные гнезда под маскировочной сеткой, окруженные заграждениями из колючей проволоки и минными полями. Грузовики ездили мимо нашего дома и днем и ночью. Огромные бетономешалки с завидной регулярностью проезжали по Портовой улице, а некоторые участки пляжа теперь было запрещено посещать гражданским. В конце Большого пляжа виднелось металлическое сооружение, предназначенное для добывания гравия во время отлива. Бетономешалки не простаивали.

Нам все так же нравился Эдгар По, но теперь нашими любимыми книгами стали “Робинзон Крузо” Даниэля Дефо и “Таинственный остров” Жюля Верна. Это были истории выживания на необитаемых островах – там говорилось о нас. В нашей повседневной жизни мы переживали ту же неуверенность в будущем, как и герои этих книг, то же чувство товарищества, то же особенное ощущение, которое дает жизнь на островах и которым я наслаждалась, сидя на конце мола. Ла-Рошель казалась расплывчатой переливающейся картинкой и ничем не напоминала пороховой погреб, который может в любой момент взорваться под бомбами союзников.

Теперь море нас кормило. Отец часто ходил на рыбалку вместе с полковником Мерлем. Они приносили жирную серебристую кефаль, бабушка готовила ее по-провансальски, с морковкой и лавровым листом. Иногда они приносили скатов, чьи головы, длинные хвосты и мясистые плавники напоминали акульи, и казалось, что они вышли прямо из романа “Двадцать тысяч лье под водой”.

Можно было добыть и дельфинов – и это только больше напоминало романы Жюля Верна. Немцы использовали беззащитных животных в качестве движущихся мишеней для тренировок в стрельбе. Время от времени туши только что убитых дельфинов выбрасывало на пляж, где они лежали, истекая кровью. Даже олеронцы, люди суровые, считали неоправданной жестокостью убивать этих дружелюбных веселых созданий, о которых ходили легенды, что они спасают моряков, потерпевших крушение. Полковник Мерль рассказывал, что в детстве ел мясо дельфинов, и мы, вдохновившись этим и победив брезгливость, нашли, что мясо дельфина, если его как следует приготовить, напоминает стейк.

Из подкожного жира дельфинов получалось жидкое прозрачное масло. Жир резали на маленькие кусочки и долго вытапливали на медленном огне. Эта операция наполняла дом вонью, столь красноречиво описанной в романе Мелвилла “Моби Дик”. Но с этими неудобствами приходилось мириться – немцы часто отключали электричество, и вытопленный дельфиний жир жгли в маленьких кувшинчиках с самодельными фитилями, напоминавших светильники первых христиан в катакомбах. Света хватало только-только, чтобы читать. К вящей забаве Жюльена, бабушка придумала делать отличный крем для рук из дельфиньего жира, добавив к нему дикую мяту, ромашку и еще другие ингредиенты, которые она держала в секрете. Эти колдовские рецепты казались ему восхитительно варварскими.

Поломавшись для вида, гурман Жюльен в конце концов все-таки пришел попробовать приготовленные Чернушками кальмары с гарниром из помидоров с собственного огорода, приправленные чесноком и щепоткой шафрана, подаренного бабушке на Пасху Верой Калита. Привередливость Жюльена была вызвана тем, что кальмаров мы собирали на песке, куда их только что выбросило море, так как головы у них откусили рыбы, гонявшиеся за ними около берега. Жюльен обожал ту изобретательность и фантазию, которые мой отец проявлял в повседневной борьбе за выживание. Его собственных познаний и навыков не хватало для того, чтобы разделать тушу дельфина прямо на песке, однако Жюльен был бесстрашен. Например, ему часто доводилось возвращаться в Шере на велосипеде уже после наступления комендантского часа, уворачиваясь в темноте от немецких патрулей. Его мать была в ужасе, но ничто не могло заставить его прислушаться к голосу разума.

Тетя Наташа любила море не меньше, чем отец. Она могла долго плавать далеко от берега. Сильная, но грациозная, на пляже она выглядела морской богиней. Когда она решила уехать из дома Ардебер, чтобы Андрей мог учиться в лицее на материке, у меня сердце разрывалось – в нашем романтическом существовании потерпевших кораблекрушение без нее было не обойтись. Мне будет ее не хватать даже больше, чем Андрея. После приезда Поля в наших отношениях с двоюродным братом что-то сломалось и так и не наладилось.

Решение было принято летом 1943 года: тетя поселится в Ниоре, маленьком городке недалеко от Олерона, но в стороне от Атлантического вала. Между Парижем и Ниором было прямое сообщение, и дядя Даниил мог регулярно навещать семью. А лицей в Ниоре имел прекрасную репутацию.

В начале лета 1943 года, в возрасте тринадцати лет, Андрей, Поль и я получили свидетельства об окончании муниципальной начальной школы. Возможности продолжить учебу на острове не было. Поль должен был отправиться в интернат при лицее в Ла-Рошели. Какое-то время предполагалось, что я поеду с Наташей в Ниор, но мама отказалась меня отпускать. Дома мне будут преподавать историю и английский язык. Считалось, что книги научат меня остальному, а математику и латынь отложили до лучших времен.

Бабушка пыталась уговорить кюре Сен-Дени давать мне уроки латыни. Сначала он согласился, но потом передумал. Мне было тринадцать лет – больше, чем предписывал “канонический возраст”: я не могла с ним встречаться без сопровождения кого-то из взрослых дам. Рассказ моей неугомонной бабушки – этой “невероятной мадам Чернов” – о том, как она пришла к кюре и обсуждала с ним, что представляет собой “канонический возраст”, стал одной из любимейших историй мадам Лютен. Решимость бабушки переспорить кюре, хорошо известного на острове своим упрямством, доставила матери Жюльена массу удовольствия.

Обряд крещения Поля Риттони в католичество состоялся незадолго до отъезда Наташи с мальчиками в Ниор. В Сен-Дени это было важное событие. Выяснилось, что Поля, сына матери-социалистки, в детстве не крестили. Он прослушал курс догматов христианской веры у нашего краснолицего кюре и теперь был готов принять таинство. Крестным отцом мог быть, конечно, только полковник Буррад, а мадемуазель Шарль согласилась стать крестной матерью.

Продемонстрировать всем, что семья Буррад – близкие для нее люди, было для Клары настоящим триумфом. Я была довольна. Если она подружилась с Буррадами, то теперь отстанет от нас. Они могли бы придать ей гораздо больше веса в глазах окружающих, чем даже моя бабушка. Они много участвовали в петеновской благотворительности, а их дочери руководили католическим молодежным клубом, где молодые крестьяне под эгидой церкви занимались спортом и играли в любительском театре.

Но Клара все еще была в нас заинтересована – ей нужны были слушатели, чтобы вновь переживать тот успех, который она, например, снискала у Буррадов на их днях рождения или на обеде, который они дали в ее честь. Как и можно было ожидать, полковник был в нее тайно влюблен. Война в России, в иные времена бывшая главным сюжетом Клариных речей, потеряла свою привлекательность – в 1943 году немцы начали превозносить достоинства того, что Гитлер называл “тактикой гибкой обороны”.

Крещение Поля состоялось пасмурным и теплым воскресным днем. Бабушка, Наташа и Андрей присутствовали. Я осталась дома, но потом расспросила обо всем Андрея. К разочарованию моего кузена, Поля крестили не погружением, а символически побрызгали ему водой на голову, чего оказалось достаточно. На церемонии также присутствовали местные буржуа во главе с Буррадами; никого из крестьянских семей в церкви не было. В честь Поля мадемуазель Шарль попросила своего духовника, отставного кюре, совершить таинство, а новый кюре ему только прислуживал. Все прошло великолепно, несмотря на то что дряхлый трясущийся кюре несколько раз забыл имя Поля. Единственная трудность возникла в тот момент, когда надо было расписаться в старой регистрационной книге, переплетенной в кожу. Перо, лежавшее рядом с полупустой чернильницей, наотрез отказалось что-либо писать. Когда мадемуазель Шарль поставила на красивой записи огромную кляксу, все бросились искать другое перо. Новый кюре взял дело в свои руки. Решительным жестом он разломил старое перо пополам, сказав: “Надо сломать ему хребет!” Потом он достал из глубин своей сутаны сверкающую черную авторучку. Каждый из присутствующих расписался в регистрационной книге, и, таким образом, Поль вошел в лоно католической церкви.

Об одной из особенностей этой церемонии много сплетничали во время сбора винограда в том году: супругов Калита не пригласили на крещение Поля. Это было публичное оскорбление. Австрийка и русский, оба работавшие на немцев, больше не были союзниками. Возможно, Клара, которая теперь была под покровительством Буррадов, решила, что больше не может компрометировать себя общением с такими сомнительными людьми, как Калита. Я и сейчас не могу понять причину этой внезапно возникшей неприязни. Может быть, кто-то из них отказал другому во взаимности, и это отравило их отношения? Скорее всего, нет – я подозреваю, что они оба были слишком расчетливыми, чтобы допустить подобное развитие событий. Возможно, Клара думала, что Андрей Калита может посягнуть на ее право быть единственным официальным переводчиком у немцев? Калита зачастую тихо и спокойно разрешал бытовые споры, а она хотела выступать спасителем, этакой Жанной д’Арк, ей нравилась роль вдохновенного миротворца.

Теперь Клара считала мадам Калита “прилипчивой”. Привязанность Веры к Кларе и Полю и вправду была необычайной. Вера очень расстраивалась, если они не навещали ее каждый день, и приходила искать утешения у бабушки. Клара считала, что интерес Веры к ее делам – это вмешательство в частную жизнь.

Однажды Клара не пришла на чай, когда Вера настойчиво ее зазывала, чтобы “выяснить отношения”, как это называется по-русски. Вера испекла пирог и заварила настоящий чай, но Клара не пришла, и вообще никогда больше к ней не приходила. С того дня Клара отказалась встречаться и с Андреем, и с Верой. Она перестала узнавать их на улице и запретила Полю разговаривать с ними. Бабушка была на стороне Клары, мадам Калита плакала. Успокаивать ее приходилось моей матери, но Вера была безутешна. Андрей Калита и Клара смертельно возненавидели друг друга.

Незадолго до этого во Франции после первых же намеков немцев, которым нужна была рабочая сила, правительство Виши придумало акцию под названием la Relève (замена), торжественно объявив, что за каждых трех добровольцев, которые согласятся поехать на работы в Германию, немцы отпустят одного военнопленного – в плену оставалось еще около двух миллионов французских солдат и офицеров. Добровольцев было недостаточно, и немцы усилили давление. Тогда правительство издало закон об обязательной трудовой повинности, который позволял принудительно отправлять людей в Германию. Что же касается la Relève, то это было просто мошенничеством. Домой отправили около ста тысяч военнопленных, а на работы в Германию – больше шестисот пяти-десяти тысяч молодых французов. В дополнение к этому еще сотни тысяч служили рейху на французской земле[55].

Олеронских крестьян за Рейн не посылали – считали, что их присутствие на острове полезно для немецкой экономики. Однако все мужчины-французы в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет должны были отработать две недели в месяц на строительстве Атлантического вала. Для крестьян это было тяжким бременем, в 1939 году их ряды поредели, но женщины знали, что такое тяжелый труд, и олеронские виноградники продолжали процветать.

Поскольку в законе говорилось о французах, Клара смогла выхлопотать для Андрея освобождение от трудовой повинности. Калита был не французским гражданином, а русским беженцем, как и мой отец, а немцы строго следовали букве закона в толкованиях собственных текстов. Когда отец узнал, что Калита освобожден от обязанности работать на немцев, то обратился к секретарю мэрии месье Дюпе, объяснив, что он тоже русский беженец. Секретарь мэрии, про которого говорили, что он втайне ненавидит немцев, решил, что если Калита освобожден, то мой отец тоже имеет на это право, “ведь у него столько детей, которых надо кормить”.

После того, как Клара и Андрей поссорились, она обратила внимание немцев на то, что двое трудоспособных русских освобождены от работ по формальным причинам. Быть русским в 1943 году оказалось не очень-то хорошей рекомендацией, и отца вместе с Андреем Калитой немедленно вызвали на работы. Месье Дюпе сам принес отцу предписание. Он был возмущен и сказал, что не смог оформить ему освобождение от работ из-за вмешательства мадам Риттони. В результате отец должен был через две недели явиться на работы по добыче гравия на Большом пляже Сен-Дени.

Когда Калита получил такое же предписание от месье Дюпе, он впал в бешенство. Характер у него был вспыльчивый. Про него было известно, что он мог швырнуть об стену тарелку с макаронами, если его не устраивало, как его жена их приготовила. В тот день Вера испугалась, что его хватит апоплексический удар – он только что плотно пообедал собственноручно выращенной уткой с капустой. Успокоившись, Андрей предложил секретарю мэрии бокал вина и упросил его рассказать, что же в точности произошло. Потом он вскочил на велосипед и помчался на Дикий берег.

Поскольку Андрей поставлял военным вино и коньяк, то имел свободный доступ на немецкие батареи около Сен-Дени. Командир немецких позиций на Диком берегу капитан Финк был одним из его клиентов. Андрей рассказал ему, что произошло. Шокированный услышанным капитан переговорил по телефону с новым комендантом Сен-Дени полковником Вольфом, суровым немолодым пруссаком, недавно приехавшим в деревню. Полковник, который еще не успел подпасть под обаяние Клары, разрешил капитану выдать Андрею Калите документ, освобождающий его от работы на строительстве Атлантического вала, поскольку он оказывает другие услуги оккупационным войскам.

Калита триумфально вернулся в Сен-Дени и пошел прямо в мэрию. Он отдал документ месье Дюпе, который поздравил его с успехом. Но бумага была написана по-немецки, и месье Дюпе была нужна копия по-французски. Он попросил мадам Риттони перевести. Не сказав никому, Клара сохранила копию этой бумаги, освобождавшей Калиту от работ. Единственным результатом козней Клары против Калиты стало то, что мой отец был вынужден тратить половину своего рабочего времени на постройку Атлантического вала.

Володя

Приезд на Олерон в 1943 году дяди Володи и отъезд Жюльена слились в моей памяти в одно событие, связанное с далекой и мрачной немецкой землей, которую теперь сильно бомбили. Наша жизнь заметно ускорилась, и мне больше не казалось, что все вокруг нас навеки застыло. Мы двигались вперед, навстречу тому загадочному будущему, которое как-то привиделось мне, когда мы в полной темноте шли мимо окон Клары по извилистому переулку.

Жюльен не был крестьянином и подлежал призыву на обязательную трудовую службу. Его отъезд меня очень огорчил, но в то же время моя жизнь стала легче. Прежде мне было мучительно осознавать, что нас разделяло всего семь километров, а новостей от него не бывало неделями. Я была без ума от него так же, как и от французской литературы, которую он привнес в нашу жизнь, но у меня было смутное чувство, что Жюльен безраздельно принадлежит мадам Лютен, хотя он в это время доставлял ей массу беспокойства. Он все время пускался в какие-то безрассудные авантюры. Несмотря на хрупкое телосложение, он мог во время шторма уплыть далеко от берега или пройти по минному полю, чтобы сорвать цветок голубого чертополоха. Ужесточение условий оккупации, строгий комендантский час и патрули только подогревали его страсть к ночным прогулкам.

Когда его призвали на обязательную трудовую службу, мадам Лютен держалась стоически. Она была уже в трауре – ее мать мадам Дюваль скончалась незадолго до этого. На острове говорили, что она умерла от горя, потому что не смогла перенести поражение Франции.

Что же касается мэтра Лютена, то он пытался убедить себя и окружающих, что отъезд в Германию Жюльену полезен и поможет ему повзрослеть. Приезжая по средам в Сен-Дени, нотариус всегда заходил к нам выпить чашку липового чая перед тем, как отправиться на велосипеде в обратный путь в Шере, слишком долгое путешествие для человека его возраста. Прихлебывая чай, он все повторял, что “les voyages forment la jeunesse”[56], и пересказывал нам отрывки из забавных писем Жюльена, которые тот писал из Дюссельдорфа, где якобы работал дворником (на самом деле он копал могилы). Всю Европу, а особенно Германию, союзники бомбили так сильно, что, казалось, наступил Апокалипсис.

Возвращение дяди Володи из Германии было одним из немногих счастливых событий того времени. До его приезда мне иногда чудилось, как он ищет нас где-то на угрюмой немецкой земле. Думать об этом было невыносимо, но письма, которые он писал из плена, где рассказывал о своей повседневной жизни и делился другими своими мыслями, создавали ощущение, что он с нами. Когда пришла телеграмма и мы узнали, что из-за хронической грыжи он стал одним из тех немногих счастливцев, кто подпадал под обмен военнопленных, нам это показалось столь же естественным, сколь и чудесным. Володя принадлежал Олерону.

Володя был высоким и худым, с ясными голубыми глазами. Несмотря на годы тяжелой работы в трудовом лагере, он сохранил военную выправку – хотя и она не могла скрыть его непомерную добросердечность. Я обожала его за жизнелюбие, энергичность и благородство, в отличие от моего отца временами несколько театральное, однако совершенно искреннее.

Володя привез всем нам подарки – изготовление этих поделок было одним из любимых развлечений в лагере. Мой отец получил зажигалку, Ариадна – кольцо, а Чернушки – тетрадки, переплетенные вручную. Мне досталась потрясающая вещь, которую он выменял в лагере на одну из своих поделок. Она и сейчас со мной – немецкая книга по искусству “Художники эпохи Возрождения”. Я впервые в жизни увидела репродукции “Юдифи” Джорджоне и “Венеры” Боттичелли. Для меня это стало откровением. Я решила стать художником, когда вырасту.

Много дней подряд Володя рассказывал о том, что с ним произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Он уехал в Эльзас, где в 1940 году большая часть его батальона Иностранного легиона была уничтожена. Он попал в плен к немцам, три раза пытался бежать, и все три раза его ловили. Он был в солдатском, а не в офицерском лагере, и там увидел, сколь силен и крепок французский народный дух. Дядя, который до войны практически никогда не общался с французами, был восхищен лучшими качествами французского народа – смекалкой, чувством товарищества и жизнерадостностью.

Некоторые истории Володя рассказывал только после того, как детей отправляли спать. Но после переезда Клары я делила с бабушкой гостиную, она была рядом со столовой, и оттуда было слышно, о чем говорят за столом. Недалеко от их лагеря был другой, там русские тысячами умирали от голода и холода. Их тела выносили, прибывали другие, умирали и они, а им на смену поступали всё новые и новые. Французский “комитет солидарности”, в организации которого участвовал Володя, пытался помочь погибающим, они собирали еду и тайно передавали ее русским, но тех ничто не могло спасти.

Однажды вечером Володя, еще больше понизив голос, хотя я все равно слышала, сказал, что есть еще более жуткие лагеря, спрятанные где-то в глуши немецких и польских лесов. Там держат евреев со всей Европы, сотни тысяч людей, “уехавших, не оставив адреса” после ареста гестапо. Никто не знал, что происходило в этих лагерях, но это наверняка было что-то страшное. Дядя был определенно настроен участвовать во французском Сопротивлении. Об этом они с отцом долго шептались до поздней ночи.

Клара, которая редко заходила к нам после того как подружилась с Буррадами, опять появилась в нашем доме, как только приехал Володя. Дядя был очень рад: в начале его заключения в письмах из дома ему писали, что Поль относился к маленькому Алеше как любящий старший брат и что к Ариадне Клара была особенно внимательна. Она сказала, что для нее дядя всегда был самым любимым членом нашей семьи: “Такой красивый, такой благородный человек”, – повторяла она, восхищенно глядя на него. Она расспрашивала Володю о том, как он сражался в Иностранном легионе, и слушала очень внимательно. Ни о себе, ни о своей работе в комендатуре она не сказала ни слова.

Володя был в недоумении: все члены семьи относились к Кларе более чем сдержанно, кроме бабушки, которая, по обыкновению, была ею очарована, и Ариадны, которая держалась подчеркнуто нейтрально – как всегда, когда назревала угроза семейного конфликта с участием ее матери. Что же случилось? Как же можно так холодно относиться к этому ангелу? И что же стало с Вадимом, самым великодушным из людей? Молодые Чернушки и отец не хотели говорить об этом, но вечером бабушка произнесла речь. Наша дружба с Риттони разладилась главным образом из-за сложного характера маленькой Ольги. Она не умеет ладить с людьми, она нелюбезно вела себя с супругами Калита и Кларой. Это она, проявив своенравность, выставила Клару и Поля из дома Ардебер.

Это был единственный раз, когда мы с бабушкой столкнулись из-за Клары напрямую. Хотя мы жили в гостиной бок о бок и всегда были в прекрасных отношениях, мы никогда на эту тему не говорили. Мы обе знали, что ни она, ни я не изменим своего мнения о Кларе. В тот вечер, когда на меня внезапно обрушилось публичное обвинение, я почувствовала, что меня предали. Я считала, что хорошо держала себя в руках и никогда не заговаривала о бабушкиной слепой любви к Кларе. Когда я услышала, что не умею ладить с людьми, это поразило меня в самое сердце. Мама за меня вступилась: Клара все-таки временами вела себя эгоистично.

Бабушка горячо возразила: Клара – воплощение альтруизма, она приносит себя в жертву обществу. Разгорелся спор. Но в нашей семье все были слишком хорошо воспитаны, или, быть может, упоминать о слухах, которые ходили по Сен-Дени и о которых взрослые наверняка хорошо знали, было ниже их достоинства. В школе я много раз слышала, как девочки обсуждали насущный вопрос: “La tarpette couche-t-elle avec les Allemands?” (“Спит ли переметчица с немцами?”) Никто не знал наверняка, но все только и следили, не появятся ли какие-нибудь явные признаки. И Клара, которая, может быть, никогда не легла бы в постель с немцем, не могла устоять перед искушением похвастаться тем, как ее обожают оккупанты. В сумерках, когда стояла хорошая погода, в переулке позади дома мадемуазель Шарль можно было видеть силуэт кого-то из немецких офицеров, с восхищением смотревших на нее, грациозно склонившуюся из окна и распустившую светлые волосы, словно Джульетта.

Однако вскоре после этого Володя стал свидетелем истории, из-за которой отца послали работать на Атлантический вал. Это положило конец визитам Клары в дом Ардебер, что было как нельзя кстати. Ведь от нее никогда ничего не ускользало, даже самые мельчайшие изменения в нашей жизни, а в 1943 году мой отец наконец смог установить связь с движением Сопротивления на континенте.

В тот год я чувствовала, что в нашем доме происходит что-то необычное. В неурочные часы полковник Мерль появлялся в поисках отца и Володи. Иногда приходил директор школы месье Гийонне и, ожидая возвращения отца с поля, коротал время в беседах с бабушкой (в основном – о былых съездах социалистов). Когда отец приходил домой, они вдвоем шли на мол полюбоваться закатом. Однажды у нас появился какой-то неизвестный, одетый рыбаком – в высоких, до бедер, резиновых сапогах и синей шерстяной шапке. Он выпил чашку ячменного кофе, предложенную бабушкой, потом в один прыжок перемахнул узкую улицу, вошел в дом полковника Мерля – и больше мы его не видели.

В 1943 году наша дружба с полковником стала еще крепче. Ни жены, ни детей с ним не было, и он принял нас как родных. Иногда по вечерам он приходил без предупреждения и развлекал нас пикантными историями о своей гарнизонной службе. Мы узнавали от него последние деревенские сплетни. Он вырос на Олероне и знал здесь всех и каждого. Полковник сообщил нам прозвища местных жителей – наша соседка, усатая мадам Брод – “гусар”, а месье Массон, кузен мадемуазель Шарль – тот самый, который так размахивал руками, когда разговаривал с людьми о необходимости постройки второго мола в Сен-Дени – “ветряная мельница”.

Мы тоже довольно часто после наступления темноты заходили к полковнику. Спрятавшись за тяжелыми деревянными ставнями, мы слушали лондонское радио. Его приемник был не таким мощным, как у четы Калита, передачи из Москвы по нему было не поймать, но после того как комендантский час перенесли сначала на восемь часов вечера, а потом и на семь, ходить ночью к супругам Калита стало еще опаснее. Однако в безлунные ночи мы все-таки иногда рисковали ради того, чтобы послушать новости из России. Каждый раз, когда мы вечером ходили к полковнику, Чернушки приносили ему в кувшинчике из-под молока немного овощного супа, оставшегося от нашего обеда. Хотя полковник был хорошо известен как прекрасный огородник и соревновался с отцом, у кого раньше всех в Сен-Дени созреют помидоры, готовить он не умел.

К тому времени огороды моего отца были разработаны на славу, и нам с лихвой хватало запасов на весь год. Отец обустроил их так, что теперь они составляли единое целое. В прошлом году месье Массон отдал в наше распоряжение огороженный стеной большой сад, что находился позади нашего дома. Взамен отец обещал ему летом давать овощи и фрукты. Сад поместья Шарль многие годы был заброшен, но мой отец обратил его в настоящий рай.

Высокие стены надежно укрывали сад от разрушительного северо-западного ветра. Табак и клубника зацветали ранней весной. В саду росли самые разнообразные фруктовые деревья, яблонь было четыре сорта: бледно-желтые кальвиль, зеленые на компот, коричневый и золотой ранет и классические красные, похожие на американский сорт red delicious, – как из сказок про Белоснежку. Они могли храниться всю зиму в одном из ардеберовских шкафов, наполняя дом нежным цветочным ароматом.

Но самым главным достоинством сада месье Массона была его уединенность. Большой каменный колодец в середине сада, аккуратные аллеи и большие плоские камни, служившие скамейками в солнечных уголках, – вся эта упорядоченность давала чувство безопасности. Стены были больше четырех метров высотой, а тяжелые деревянные ворота с коваными металлическими поперечинами и засовами напоминали средневековую крепость. Сад был убежищем, самым защищенным местом в Сен-Дени. Конечно же, клад, который мы искали в саду мадемуазель Шарль, на самом деле был зарыт именно здесь, и мы решили приступить к раскопкам при первой же возможности.

После отъезда Наташи, Андрея и Киски на континент мы лишились даже тех небольших денег, которые каждый месяц присылал дядя Даниил. К счастью, все в деревне постепенно привыкли давать в долг. Олеронцам казалось, что опасность все ближе, и даже среди самых прижимистых островитян крепло чувство солидарности. “Мы вам верим, расплатитесь после войны”, – каждый раз, когда мы приходили за хлебом, говорила мадам Бушо, прибавляя очередную строчку в тетради, куда записывала наши долги. Мадемуазель Шарль как-то сказала бабушке, чтобы мы больше не платили ей за жилье, по крайней мере, до тех пор, пока жизнь не наладится: “Заплатите моему кузену Ардеберу – в лучшие времена”. О лучших временах – в прошлом и в будущем – говорили много.

Чтобы заработать немного денег, мы начали собирать водоросли, которые на Олероне называли “сарт”, а в других местах – “гемон”. Они росли на скалах далеко от берега, и собирать их можно было только во время очень сильного отлива. В те времена их использовали для производства желатина – сушили, обесцвечивали и применяли для производства суррогатов.

Во время равноденствия были очень сильные отливы, и на сбор выходила вся семья. Коричневые курчавые водоросли вручную отрывали от скал и складывали в мешки из-под муки, взятые взаймы у месье Бушо. Надо было торопиться, так как вода стремительно начинала прибывать. Сознание, что нас может унести в море, одновременно и пугало, и приводило в восторг. Торопясь на берег, мы тащили за собой тяжелые мешки, которые подхватывала прибывающая вода. Собранное везли в сад месье Массона на двухколесной тележке, сделанной отцом из старых досок и изношенных велосипедных деталей.

Мешки с водорослями протекали и оставляли на мостовой шлейф воды и песка. Тележка жалобно скрипела, пока мы толкали ее по Портовой улице до ворот в сад месье Массона. Там водоросли раскладывали на траве вокруг фруктовых деревьев. За несколько дней солнце и дождь отбеливали мясистые глянцевитые ленты, они высыхали и становились ломкими и легкими как перышко. Потом их отвозили скупщику в Ле-Шато. За килограмм водорослей давали двадцать пять франков (около пяти долларов), но чтобы набрать этот килограмм, надо было очень постараться.

Володя стал искать на острове какую-нибудь работу, которая была бы ему по силам. В конце концов – скорее всего, благодаря тому, что у него был Военный крест[57], – его взяли на должность бухгалтера в Винный кооператив, общественную винодельню, производившую самый известный продукт региона – коньяк. Винный кооператив занимал большое полуразвалившееся здание на южной окраине Сен-Пьера. После этого, в начале 1944 года, семья Сосинских (Володя, Ариадна и Алеша) перебралась от нас на старую мельницу рядом с шоссе, поближе к кооперативу.

Мельница Куавр, построенная еще в XIX веке, превосходно сохранилась. Каркасы огромных крыльев вздымались высоко в небо. Сделанные когда-то умелыми руками старых мастеров внутренние деревянные конструкции, жернов, лестницы и колеса были в отличном состоянии. Саму мельницу теперь использовали как склад, а Сосинские жили на ферме мельника – в простеньком домике с земляными полами, сохранившем, однако, своеобразное обаяние. Во дворе был колодец с изящной треногой из кованого железа.

В переезде Сосинских на мельницу было одно преимущество, о котором взрослые открыто не говорили. В Сен-Пьере было больше возможностей тайно общаться с Сопротивлением с континента. На мельницу легко можно было пройти незамеченным. И хотя она стояла рядом с шоссе, мельница была расположена так, что если смотреть с дороги, то за колодцем, самой мельницей и домиком нельзя было увидеть ничего, что происходило во дворе.

Бабушка делила свое время между мельницей и домом Ардебер – это придавало ее жизни тот стремительный темп, который она так любила. Теперь в Сен-Дени жили только мы четверо – семья Андреевых. Мы с Сашей снова обрели свои привычные роли и из членов большой коммуны превратились обратно просто в дочку и сына своих родителей, это было приятно, но все-таки мне было одиноко. В свои тринадцать лет я жила жизнью взрослых, но мечтала о друзьях своего возраста. Во времена Петена молодежь была в моде, но в нашей деревне молодежи не было, кроме тех, кто посещал пронемецкий клуб, которым руководили девицы Буррад. На мою радость, я подружилась с мадам Марке, квартирной хозяйкой супругов Калита.

Она была хорошенькой парижской портнихой, вышедшей замуж за состоятельного биржевого маклера. Марке ушли на покой и переехали на Олерон перед самой войной. Моя подруга, недавно овдовевшая, утверждала, что она медиум и имеет связь с потусторонним миром. Шатобриан и Альфред де Виньи[58], когда были настроены благосклонно, диктовали ей свои новые сочинения. Сидя в темноте, она записывала их тексты в специальную тетрадку. Бабушка однажды присутствовала на одном таком сеансе и была очень впечатлена. К сожалению, мадам Марке не разрешала мне в этом участвовать. “Моя маленькая Ольга, – сказала она. – Ты слишком скептически настроена и можешь смутить духов”.

Гостиная мадам Марке была заставлена позолоченными креслами и пухлыми диванами, обитыми розовато-лиловой парчой. На стенах рядом с реалистическими зарисовками ирисов и лилий висели два портрета пастелью в натуральную величину – мадам Марке и ее муж. Мадам Марке была всегда одета в черное, но с парижским изяществом, которое мне очень нравилось. От нее пахло издававшими нежный аромат ирисов духами Quelques fleurs парижского парфюмерного дома Houbigant.

Одним из главных достоинств ее дома была библиотека, полная декадентской поэзии рубежа веков, пикантных романов и таких же пьес. Поскольку у меня не было друзей, а в школу я не ходила, то вознаграждала себя чтением подобных книг. Мне нравились эти намеки на телесную близость, которых совсем не было в целомудренной русской классической литературе. Родители не одобряли французский будуарный юмор, но не вмешивались. Еще несколько лет назад папа разрешил мне читать все, что я захочу, хоть маркиза де Сада, что вызвало негодование у бабушки. Де Сада у мадам Марке не было – приходилось довольствоваться Фейдо[59].

Теперь, в тесном семейном кругу, родители открыто говорили об участии отца в деятельности Сопротивления. Андрея Калиту недавно тоже приняли в местную ячейку. С материка попросили узнать план расположения немецких батарей на острове, а Калита был единственным гражданским, кроме Клары, кто имел туда свободный доступ. Поскольку отец доверял ему настолько, что даже рекомендовал в Сопротивление, я окончательно уверилась в том, что Андрей Калита и его жена – приличные люди. Хотя я и сохранила некоторые сомнения на их счет, но касались они в основном белого терьера Бебки. Они все трое казались мне слишком легкомысленными. В 1943 году, несмотря на чтение фривольной литературы, я судила людей слишком строго.

Отец, полковник Мерль и другие члены олеронской ячейки предлагали разные варианты нападения на немецких солдат или подрыва немецкой военной техники, однако лидеры Сопротивления на континенте эти предложения не приняли. Они хотели избежать репрессий в отношении мирного населения, которые неминуемо последовали бы за актами террора против оккупационных войск. Ведь так уже не раз происходило в других местах. Мой отец и полковник Мерль вели себя как строптивые подростки. Мысль о том, что немцев могут победить без их участия, была невыносима и для них, и для бабушки, которая по природе своей всегда была активисткой. Они с полковником вели жаркие споры на эту тему. Бабушка даже примирилась с тем, что полковник при ней назвал Клару cette garce (эта стерва). Она свято верила, что произошла трагическая ошибка, и Клару, которая жертвовала собой ради других, осуждают несправедливо. Бабушка считала, что однажды общество ее оправдает.

Русские из России

Жюльен уехал в Германию в куртке, сшитой мадам Лютен из старого армейского одеяла времен Первой мировой войны, оставленного нотариусом на память, а мой отец ходил в кителе, сделанном из поеденного молью клетчатого халата, который нам отдали Лютены. Несмотря на портновские таланты Чернушек – у них был чисто русский врожденный талант к шитью, – выглядели мы как цыганский табор. Это сходство только подчеркивал красный головной платок отца, который он носил на работе круглый год.

Кларе не нравилось, что отец носил этот платок, – она предупреждала, что он может привлечь лишнее внимание со стороны немцев. Они, мол, и так задавали много вопросов, не предвещавших ничего хорошего, про “этого длинного чернявого в красном платке, который работает в поле в одиночку”. Совсем недавно полковник Вольф язвительно поинтересовался, почему этот белый русский эмигрант все время носит красный платок. Однажды утром в начале февраля, когда отец в первый раз должен был отправиться отрабатывать немецкую трудовую повинность, мама в последний момент уговорила его сменить вызывающий платок на старый Володин берет.

На установке для добычи гравия трудились человек десять деревенских под руководством немецкого капрала. Рабочих сторожили вооруженные немецкие солдаты. Примитивный мотор тянул по песку полдюжины ржавых вагонеток, заполненных гравием, их опрокидывали в кузов грузовика. Французские рабочие, стоя у самой кромки воды, грузили лопатами мокрый гравий, а волны, разбивавшиеся у самых ног, обдавали их брызгами.

Дух товарищества, царивший среди деревенских, примирил моего отца с необходимостью там работать. Все в бригаде были настроены антинемецки. Они все время посмеивались себе под нос над намерениями немцев засадить весь пляж “роммелевской спаржей” – заостренными сосновыми кольями, оплетенными колючей проволокой, чтобы помешать высадке союзников на нашем берегу. Колья вырывало каждым приливом, и предприимчивые олеронцы за спиной у немцев собирали их на дрова. Знаменитый “лис пустыни” Роммель[60], один из разработчиков этого проекта, теперь был одним из двух главнокомандующих Атлантического вала.

Немцы, надзиравшие за французскими рабочими, были немолоды, молчаливы и, как правило, совсем не агрессивны. Они чувствовали, что прямое столкновение неизбежно, и совсем не хотели подливать масла в огонь своим будущим противникам. Для Германии новости были плохими: Муссолини пал, и теперь союзники брали Италию с юга.

По большей части военные, контролировавшие Олерон, были не из Германии, а из других европейских стран. Офицеры были все немцы, но уже не те подтянутые напористые пруссаки, от которых нам доставалось раньше. Это были люди, потерпевшие поражение в Северной Африке или в России, израненные и униженные. Для них Олерон был тихой гаванью, и они хотели, чтобы так продолжалось и дальше. Для контроля за ними на острове иногда появлялись офицеры СС – но их было совсем мало.

Оборонительные сооружения Атлантического вала поражали – казалось, что немцы могут удерживать берега Франции бесконечно. Однако этой весной океан уже в который раз показал себя хозяином здешних мест. Говорили, что название “Олерон” происходит от английской морской команды all run[61]: услышав этот приказ, моряки должны были как можно быстрее проскочить зону опасных мелей и течений. И в самом деле, в районе нашего острова океан демонстрировал удивительную мощь. Он начинал разрушать укрепления раньше, чем их успевали достроить. На берегу мы иногда находили следы английских судов, потерпевших крушение неподалеку – разные полезные вещи вроде электрических лампочек made in England, пустые алюминиевые банки и даже лимоны, которых мы не видели уже несколько лет. Если бы высадка произошла здесь, ее исход решал бы океан, а не длинные минные поля вдоль всего берега, огромные бетономешалки и сотни тысяч километров колючей проволоки. Так просто Олерон бы не покорился.

Однажды в начале 1944 года, когда отца во второй раз послали на работы по добыче гравия, он стал свидетелем спора француза с немецким солдатом. Они друг друга не понимали и оба были в ярости. Под взглядами других французов немец выхватил револьвер и направил его на крестьянина. Отец, который обычно старался не афишировать свое знание немецкого, предложил себя в переводчики. В это время другие охранники позвали на пляж немецкого сержанта. Тот что-то сказал примирительным тоном – и инцидент был исчерпан.

Сержант оказался австрийцем. Он предложил отцу сигарету, которую тот взял, секунду поколебавшись. Австриец поделился своими чувствами по поводу Олерона: “Такой мирный, такой патриархальный остров! После брянских лесов…” – а потом спросил у отца, кто он такой. Узнав, что он русский, сержант сказал, что испытывает к его соотечественникам глубокое уважение: “Какая храбрость! И как они любят свою страну, такую неуютную и мрачную в сравнении с этим островом или нашими горами в Австрии”. Уходя, он добавил: “Кстати, знаете ли вы, что здесь на острове есть русские, которые служат в вермахте? У меня на батарее недалеко отсюда, в Ла-Морельере есть один такой, совсем юный, ему семнадцать лет. Бедный мальчик совсем потерян! Он мне нравится, я отношусь к нему как к сыну. Я пошлю его к вам, его подбодрит, если он сможет поговорить хоть немного по-русски. Боюсь, иначе он покончит с собой – ему так плохо вдали от родины!”

Через несколько минут с дюны широкими шагами спустился долговязый молодой солдат с сияющими зелеными глазами. Услышать, как этот красивый молодой парень в немецкой форме сказал по-русски с украинским акцентом, что его зовут Миша Дудин[62], для отца было шоком, и он ничего не ответил. Молодой человек тоже молчал, печально застыв на мокром песке. Отец перестал бросать лопатой гравий и посмотрел на мальчика. Внезапно глаза молодого русского наполнились слезами. “Я все понимаю, – тихо сказал он и рванул рукав своей серо-зеленой гимнастерки. – Поверьте мне, я это ненавижу”.

Отец, стараясь быть дружелюбным, представился и объяснил, что он изгнанник, но у него есть сокровенная мечта – когда-нибудь вернуться в Россию. Отец помнил рассказы Володи про лагеря смерти, в которых содержали русских военнопленных, и поэтому ему невыносимо было видеть своего соотечественника в немецкой форме. Миша почувствовал это и повернулся, чтобы уйти. Отец все-таки предложил ему прийти на гравийный карьер еще раз. Он поверил мальчику, когда тот рассказал, что у него и его товарищей, других русских, работающих на острове, не было другого выбора – или надеть немецкую форму, или умереть. “Как мы можем стереть этот позор?” – хмуро повторял он, теребя рукав гимнастерки.

Через два дня молодой человек вернулся к карьеру. Отец не мог оставаться равнодушным и не подпасть под очарование искреннего взгляда его зеленых глаз. Миша был счастлив, так как в его часть перевели еще двух русских – “хороших людей, которые любят свою страну, как бы это ни выглядело со стороны”. В следующее воскресенье после обеда их должны были отпустить в увольнение. Миша Дудин спросил, могут ли они зайти к нам, “чтобы объяснить, как так получилось, что на нас немецкая форма, которая огнем жжет нам кожу”.

Отец сомневался и предложил еще раз встретиться на пляже. Миша Дудин возразил: “Мы не хотим ставить вас в неловкое положение, заходя в ваш дом в немецкой форме, но вообще лучше бы нас не видели вместе. Немцы очень подозрительны, они нас боятся. Таких, как австрийский сержант, немного. Он спас мне жизнь, когда я хотел повеситься на немецком ремне”. Отец сдался и объяснил, как найти наш дом на Портовой улице. Не может же ясноглазый Миша Дудин оказаться провокатором.

Но в воскресенье никто из русских, ни в немецкой форме, ни в гражданском, в доме Ардебер не появился, хотя мы ждали их с нетерпением. Я умирала от любопытства, так мне хотелось увидеть настоящих русских из России – не эмигрантов, как мы и все остальные русские, которых я знала. Единственным человеком из современной России, которого мне приходилось встречать до этого, был Исаак Бабель.

На следующий день Миша ненадолго появился у карьера. Их с товарищами лишили увольнения за то, что они возражали немецкому капралу. Они надеялись, что в следующий раз им повезет больше.

Но в следующее воскресенье отца дома не было – он должен был срочно закончить весенние работы в саду месье Массона. Дома были только мама, Саша и я – бабушка ту неделю проводила в Сен-Пьере. Как обычно – с тех пор как тетки и их семьи уехали, в доме царило столь не свойственное ему раньше спокойствие. Мы с мамой писали письма, Саша играл в саду. Он хотел пойти вместе с отцом, но день был слишком прохладный, и его не пустили.

Мне никогда не забыть Сашино лицо, когда он ворвался в столовую, где мы с мамой сидели за круглым столом. Понизив голос, он сказал: “Там в саду солдаты, и они говорят по-русски!” Саше было уже семь лет, он был очень живым и впечатлительным ребенком. У него были густые светлые волосы, круглое серьезное личико и пылкое, живое воображение. Отца он обожал. Каждый раз, отправляясь с ним в сад месье Массона, он тащил за собой по Портовой улице огромную мотыгу, она бряцала по мостовой, высекая искры, а Саша торжественно заявлял: “Sasha et Vadim sont de grands ouvriers!”[63]

Саша знал все про большие сражения в России: Киев, Брянск, Орел, Сталинград. Он мог показать эти города на карте, хранившейся под замком в ящике бабушкиного письменного стола.

Стоя в проеме двери, он смотрел на русских в саду. Казалось, что Саша не замечает, что они в немецкой форме. Русские тоже застыли на месте. Мама тихим голосом быстро пригласила их войти в столовую. К счастью, была середина воскресенья и Портовая улица была пуста. Мама послала Сашу за отцом. Он пришел в страшное возбуждение: “Да, я пойду и сейчас же его приведу!”

Старший из троих солдат не мог сдержаться: “Его зовут Саша! И он говорит по-русски!” – он достал из кармана носовой платок и всхлипнул.

В черных ботинках и с пистолетами в кобурах, они заполнили собой всю столовую. Видимо, они и сами понимали, насколько неуместно здесь выглядят. Мама предложила им присесть, но они отказались. “Позвольте подождать хозяина”, – сказал старший официальным тоном. Мы тоже остались стоять, мама представилась как Ольга Викторовна. Затем она представила меня и спросила у гостей, как их зовут. Миша Дудин оказался еще красивее, чем его описывал отец, – золотистая кожа еще больше подчеркивала ярко-зеленый цвет его глаз. Другой молодой солдат – Лева, был широкоплечим и коренастым, лицо у него было квадратное. Он не улыбался и говорил медленно, обдумывая каждое слово.

Третий – Иван Петрович – был постарше, примерно такого же возраста, как мой отец, на вид ему было почти сорок. Он был малорослый и сухопарый, волосы начинали седеть, а лицо было морщинистым и словно выдубленным солнцем. Когда Иван Петрович заговорил, меня поразило, как он обходителен и вежлив, как напевно звучит его речь. Неужели так говорят русские из России? Мы с мамой переглянулись и обе поняли, что подумали одно и то же. Конечно, наш новый знакомый Миша был прав: его друзья – хорошие люди, несмотря на их форму.

Когда отец вместе с Сашей пришли домой, солдаты бросили свое оружие в кучу в углу комнаты, потом сели, а мы с мамой налили им липового чаю и по крошечной рюмке коньяку, который был церемонно выпит. Саша сначала сел на стул, но скоро устроился на коленях у Ивана Петровича. Наши гости его заворожили.

Вспоминая этот день, я все время думаю о том, что наши гости не спросили, что мы чувствуем по отношению к немцам. Мне кажется, что реакция отца на немецкую форму говорила сама за себя. Русские по очереди стали рассказывать свои истории, говоря главным образом о том, что, очевидно, приносило им сильную боль: как получилось, что они, так любящие свою страну, стали теперь солдатами в немецкой армии. Все трое были из-под Киева. Лева, единственный из них, ходил в старшие классы школы. Миша говорил первым – из них троих он больше всех давал волю своим чувствам.

В 1941 году ему было всего четырнадцать лет. Вместе с другими пленными его угнали далеко из родной деревни. После года принудительных работ на оружейном заводе поставили перед выбором: либо лагерь, либо надеть немецкую форму. Он слышал, что лагеря для русских военнопленных – это лагеря смерти, где выживали только те, кто занимал там какие-то посты. “Я знаю, что я – предатель, – сказал Миша, – но я выбрал жизнь и надел вот это”, – и опять яростно дернул себя за рукав серо-зеленой гимнастерки.

Потом настала очередь Левы. Когда началась война, он был слишком юн, и его не мобилизовали, однако он сам пошел в партизаны. Его взяли в плен в лесах позади немецких позиций. Вместе с другими партизанами Леву привели к открытой общей могиле на расстрел, но каким-то чудом его только ранило. Ночью ему удалось выползти из заваленной трупами ямы. Лева прятался в лесу, питался грибами и ягодами и надеялся перейти линию фронта и вернуться на русскую сторону. Но немцы наступали на Москву так быстро, что ему так и не удалось догнать фронт. Когда его схватили, то посчитали военнопленным – он был в русской форме, снятой с убитого солдата. Затем он попал в группу пленных, которых поставили перед выбором: записаться “добровольцами” в вермахт – или их расстреляют на месте. Около трети группы отказались, и их убили. Лева решил записаться. Он сказал: “Я считаю, что меня в любом случае приговорили к смерти, но думаю, что хорошо было бы пожить еще немного. Надеюсь, я еще успею послужить России перед тем, как умру”.

Иван Петрович попал в плен около Киева осенью 1941 года. Вместе с сотнями тысяч других военнопленных он прошел пешком долгий путь от Украины до Германии и попал в лагерь, где заключенные умирали от голода и холода. Их не посылали ни на какие другие работы – только хоронить мертвых. Когда пришла зима, им бросили какие-то тряпки, изношенную немецкую форму. В середине зимы те немногие, кто выжил, выглядели как “призраки немцев в немецких лохмотьях”, как сказал Иван Петрович. И добавил: “Мы почти потеряли человеческий облик”. Однажды в лагере появились немецкий лейтенант и расстрельная команда. Лейтенант приветствовал выживших как “храбрых добровольцев в борьбе с большевизмом”. Им предложили горячую еду и новую форму. Тех, кто отказался, отвели в сторону и расстреляли на месте. Но таких было немного.

Русские рассказывали осторожно, тщательно подбирая слова, так как Саша их жадно слушал. Но, несмотря на все иносказания, мы были потрясены. Я помню, что во время Сталинградской битвы безуспешно пыталась представить себе, как выглядят те, кто там сражался. Теперь я их видела. Я взглянула на родителей. Думаю, именно в этот момент они окончательно поняли, что эти трое – не ловушка, подстроенная для нас немцами.

Волнуясь за Сашу, мама попыталась сменить тему для разговора. Она расспросила солдат об их семьях и рассказала, кто мы такие и как оказались в изгнании сначала в царские времена, а потом и при Советах. Солдаты завороженно слушали о судьбе русских, живущих за пределами России. Когда отец поведал, как горька жизнь в эмиграции, они были поражены. В те годы невозможность жить в России казалась моему отцу катастрофой. Он рассказал, как его крестный, знаменитый писатель Максим Горький в 1935 году во время разговора со Сталиным получил от того обещание, что отцу дадут визу для возвращения в Россию. Внезапная смерть Горького спустя короткое время после этого разговора положила конец надеждам вернуться домой. Русские очень удивились, услышав, что отец был знаком с Горьким и что в разговоре Горького со Сталиным речь шла, в частности, и о нем. Иван Петрович не мог поверить, что в 1935 году кто-то пытался сделать невозможное, лишь бы вернуться в Россию. До того он рассказал, что его родители умерли далеко от дома где-то в Сибири примерно в это же время, но в детали не вдавался.

Видно было, насколько солдаты были тронуты любовью отца к России и каким русским оставался наш дом, несмотря на долгие годы нашей жизни за границей. У Ивана Петровича на глазах были слезы, он вздыхал и сморкался в платок. Миша Дудин спросил родителей, нет ли у них каких-нибудь русских книг почитать – Горького или еще что-нибудь. Мама принесла ему сборник Лермонтова и “Подростка” Достоевского. Миша и Лева просияли – русских книг они не видели уже несколько лет.

Когда они уже собирались уходить, Иван Петрович вдруг спросил у мамы, не могут ли они спеть нам песню на прощание. Они часто пели вместе. Тихим голосом, чтобы не слышали соседи, они мелодично и с легкой грустью запели “Полюшко”, а потом, по просьбе моей мамы, “Байкал” – дореволюционную песню каторжников. Как будто в дом Ардебер вошла сама Россия со всеми ее страданиями и лирической красотой.

Русские начали нехотя прощаться, я вышла посмотреть, что происходит на Портовой улице. Начинало темнеть, улица была пуста. Пока Иван Петрович обнимал Сашу, а Миша прощался с мамой, Лева отвел отца в сторону и спросил, не может ли Вадим Леонидович связать их с Сопротивлением. В тот вечер отец ответил уклончиво, хотя в глубине души уже был убежден, что эти трое могут оказаться полезны французскому подполью.

“Арманьяк”

Большую часть зимы 1943–1944 годов бабушка провела на мельнице Куавр вместе с Сосинскими. Дом Ардебер превратился в царство Андреевых, и в течение долгого времени Клара у нас почти не появлялась. Отец и Володя считали, что наших новых русских друзей можно принять в Сопротивление. Эти трое, а также другие русские из частей, стоявших на острове, начали работать в одной из ячеек сети, которую на континенте называли “Арманьяк”. Они начали составлять карту немецких укреплений на Олероне и добывать подробные планы складов оружия и боеприпасов, которые могут понадобиться для уничтожения этих складов.

Должно быть, Клара почувствовала, что в нашем доме происходит что-то необычное, поскольку вдруг к нам зачастила. Слушая наши разговоры, она внимательно ловила каждое слово. К счастью, мой отец встречался с русскими – а их теперь в Сопротивлении было уже человек пятнадцать – в основном за высокими стенами сада месье Массона. Туда можно было пройти через сосновую рощу и поля, минуя деревню.

Клара лихорадочно пыталась найти связь с Сопротивлением, но никак не могла ее нащупать. Когда она начинала засыпать отца и Володю вопросами, они делали вид, что ничего об этом не знают. Бабушка, напротив, была убеждена, что вклад ее подруги в деятельность “Арманьяка” будет неоценим. Однажды она попыталась устроить встречу Клары с Левой напрямую – он был одним из ее любимцев.

Лева стал неформальным лидером группы русских, помогавших французскому Сопротивлению. Имея партизанский опыт, он показал себя как прекрасный подпольный организатор. Его перевели на батарею Ла-Перрош, недалеко от мельницы Куавр, а Миша Дудин и Иван Петрович остались в Ла-Морельер, рядом с Сен-Дени, чему я была очень рада.

Дом Сосинских стал главным центром сети “Арманьяк” на острове. Расположенная неподалеку винокурня, где немецкие солдаты покупали коньяк, стала прекрасным прикрытием для частых визитов русских в немецкой форме или местных жителей, симпатизировавших Сопротивлению.

Бабушка, которая, как и Сосинские, виделась с Левой почти каждый день, решила устроить встречу Клары с ним один на один. Никому в семье она об этом не сказала. Встреча должна была состояться на окраине Сен-Пьера у одного из старых колодцев. Однако в назначенный день и час Лева просто-напросто не явился. Клара, по-видимому, решила, что “русский друг” бабушки – если он вообще существует – не так уж ей и нужен. Узнав об этом несостоявшемся свидании, взрослые были возмущены – любое нарушение секретности могло повлечь за собой тяжелейшие последствия и для нашей семьи, и для всей сети “Арманьяк”.

Через несколько дней на Портовой улице недалеко от Клариного переулка появилась запряженная лошадью повозка. На виду у соседей немецкие солдаты погрузили туда вещи Клары и Поля. (Неделей раньше Поль вернулся из интерната в Ла-Рошели, бомбардировки там шли уже непрерывно. До Сен-Дени и днем и ночью доносился грохот взрывов, похожий на далекую летнюю грозу.) Через час повозка с наваленной на ней кучей чемоданов и велосипедами уехала с Портовой улицы. Ни с кем не попрощавшись, Клара и Поль сели в черную машину, за рулем которой был немец, и уехали. По деревне прошел слух, что Клара переехала на другой конец острова в Сен-Трожан, где климат помягче и цветут мимозы, но подтверждения этому не было. Сен-Трожан и Сен-Дени словно бы принадлежали к разным мирам и связи между ними не было.

Отъезд Клары меня обрадовал. Наша жизнь становилась похожей на захватывающее приключение. Уныние и страх, вызванные беспомощностью и невозможностью защититься, испарились без следа. Романтические надежды и большие свершения, ожидавшие меня в будущем и привидевшиеся мне однажды вечером в переулке под окнами Клары, начали сбываться.

Русские, с которыми я познакомилась на Олероне, впервые в жизни помогли мне понять, кто я. Я почувствовала какую-то внутреннюю силу, которая позволит мне пережить этот год, а затем и все последующие. Кажется, с раннего детства и вплоть до того момента я всеми силами пыталась продемонстрировать чужим, кто я есть, боясь остаться в их памяти какой-то неопределенной, странной, девочкой без родины. Глядя на детей из эмигрантских семей, другие эмигранты чаще всего с грустью замечали, как плохо они говорят по-русски и какими европейскими стали их манеры. А французы, наоборот, обращали внимание на своеобразные привычки, так отличавшиеся от их собственных.

Но русские с Олерона – как и те, с кем я познакомилась пятнадцать лет спустя в Москве и Ленинграде, – считали меня своей, хотя я и говорила по-русски с легким акцентом. Встреча с ними наложила отпечаток и на Сашину жизнь – даже сильнее, чем на мою, поскольку он тогда был еще совсем мал.

В те дни, к моему превеликому удивлению, оказалось, что мне больше не стоит гулять по пляжу в одиночку, так как солдаты – скорее всего, не немцы, а чехи или итальянцы, все время пытались со мной заговорить. Роль симпатичной девочки была для меня именно ролью, одновременно неожиданной и приятной. Мы очень подружились с Мишей Дудиным. Стоило мне всего лишь взглянуть на него или спросить, какие стихи Лермонтова ему понравились больше всего, как его лицо начинало светиться радостью. У него был такой невинный вид, что немцы считали его кем-то вроде комнатной собачки и позволяли гулять где и когда он хочет. Он часто приходил в дом Ардебер в неурочное время. Проводить с ним время мне нравилось гораздо больше, чем безуспешно пытаться привлечь внимание Жюльена.

Да, я по-прежнему непрестанно думала о Жюльене – как он там, совсем один под бомбежками в Дюссельдорфе. Время от времени кто-то из немецких солдат, как тот австриец, что беседовал с отцом на гравийном карьере, говорил, что Германия превратилась в настоящий ад под огненным дождем. Ярость союзников нарастала, и гражданские гибли сотнями тысяч.

Каждый раз, когда мы с мамой ездили на велосипедах из Сен-Дени в Сен-Пьер, я заставляла маму сделать остановку в Шере у Лютенов. Писем от Жюльена не было с мая, но нотариус считал, что это всего лишь перебои с почтой. Мадам Лютен изо всех сил старалась казаться веселой, когда подавала нам чай в пахнущей свежим воском столовой. Нотариус выходил на несколько минут поболтать. Он больше не произносил речей о том, что французы сами должны научиться дисциплине. Без Жюльена и мадам Дюваль в доме было особенно уныло. Дом в Шере, остров, вся наша жизнь подчинялись неведомым и зловещим законам. Как в рассказах Эдгара По – произойти могло что угодно. И все же в тот год на Олероне я чувствовала себя свободной.

В доме Ардебер закипела жизнь. Володя помогал передавать на материк информацию, собранную на нашем конце острова. Для Володи или моего отца – мужчин призывного возраста, говоривших по-французски с сильным русским акцентом, часто ездить между Сен-Пьером и Сен-Дени было небезопасно. Но женщины могли, не опасаясь привлечь к себе внимание, ездить туда и обратно якобы к родственникам.

Каждую неделю я садилась на отцовский велосипед и ехала в Сен-Пьер. Доверенные мне карты и планы зашивали внутрь привязанной к багажнику старой плюшевой белки, сделанной когда-то Чернушками во время русской революции для маленькой Ариадны. Доставив ценную информацию, я часто оставалась ночевать на мельнице Куавр.

Время от времени нашим русским друзьям удавалось вдвоем-втроем заглянуть к нам или на мельницу. Мы пили чай, пели русские песни и долго разговаривали о жизни в России. К обоюдному удовлетворению собеседников, Россия представала в этих разговорах абсолютно идеальной страной. Возможно, наши гости не хотели снова предавать родину, рассказывая правду о жизни там, или просто не хотели мириться с тем, что после всех тяжких испытаний она по-прежнему не может предложить своим гражданам ничего лучше.

Только Иван Петрович всегда говорил абсолютно искренне, и моя мать, которая, как и он, не умела лгать, высоко ценила его за честность. Мне тоже из наших новых друзей Иван Петрович нравился больше всех. Я доверяла им всем – даже этому позеру и хвастуну Педенко, который, к вящему негодованию своих более цивилизованных товарищей, самым возмутительным образом пытался за мной ухаживать. Но Ивану Петровичу я верила больше, чем всем остальным. И он никогда не говорил, что до войны жить в их маленькой деревне было легко.

Папа и Саша принадлежали к другому флангу в нашей семье. Отец, который никогда не жил в России при большевиках – в Гражданскую войну он воевал на Кавказе одновременно и против белых, и против красных[64] – очень хотел поверить, что жизнь в СССР стала лучше. Он был глубоко убежден, что “большой террор” больше не повторится. Страдания должны были очистить Россию. Мы были всецело поглощены нашими олеронскими приключениями, однако отец продолжал считать, что настоящая жизнь – где-то там, в далекой России. Саша ему верил. Как только кончится война, мы поедем туда, чтобы жить среди таких людей, как Лева или Иван Петрович. И мы будем счастливы там – ведь это страна grands ouvriers.

В одно пасмурное июньское утро в дом Ардебер ворвался Миша Дудин. Мы с мамой занимались уборкой – я как раз подметала столовую и заметила, что старый веник Ардеберов совсем истрепался и от него уже нет никакого толку. Это было 6 июня 1944 года – на рассвете союзники начали высадку в Нормандии. Американские и британские войска ступили на французскую землю. Миша плакал, смеялся, отплясывал буйный украинский танец, обнимал и целовал нас. Наше освобождение – вопрос нескольких недель. Немцы в панике.

В середине дня про высадку знал уже весь Сен-Дени. Это было грандиозно. Не было никаких сомнений – немцы были не на шутку взволнованы: они объявили чрезвычайное положение.

Лето 1944 года впервые в моей жизни пронеслось быстро, как предзнаменование того, что меня ожидает в будущем, – бег времени будет только ускоряться и уже никогда не замедлится. Русские солдаты каждый день приносили всё новые проекты по захвату острова. Каждый вечер мы переходили Портовую улицу и шли к полковнику Мерлю послушать новости: союзники планомерно завоевывали Францию. Исход боев зачастую был неопределенным, продвижение – медленным, но после нескольких лет бездействия в Западной Европе даже такое развитие событий настолько нас радовало, что мы едва могли это скрыть в присутствии посторонних.

Многие недели мы пребывали в эйфории. Красота олеронского лета и тесная дружба с русскими только способствовали этому состоянию. Париж освободили в августе. Рошфор, что был на материке всего в тридцати или сорока километрах по прямой от нас, – в сентябре. Мы были на пороге свободы. Я помню, что ездила на мельницу Куавр с набитой документами игрушечной белкой на багажнике, и не испытывала ни малейшего страха – только сознание того, что делаю важное дело.

Самое драгоценное воспоминание тех времен – один ветреный пасмурный день на пляже в конце лета. Отец, Иван Петрович, Миша и я пошли купаться. Прилив был очень высоким. Даже под защитой мола волны были огромными, но я больше не боялась. Я научилась нырять среди самых больших волн и заплывать далеко за кромку прибоя, туда, где рябь покачивала пловца вверх и вниз, как будто это дышал сам океан. Над нашими головами, крича, кружились чайки. Небо было темнее моря, волны разбивались о берег, вода стекала по мокрому желтому песку, оставляя за собой переливающиеся узоры. Я чувствовала себя в безопасности. Воспоминание об этом дне – одно из самых счастливых за те годы.

Недели шли, и надежды на скорое освобождение рассеивались. После первого приступа паники немцы сменили подход. Когда-то остров был для них местом отдыха; теперь же, превратив его в крепость, они были готовы выдержать бесконечную осаду. Гитлер всегда лично интересовался состоянием укреплений Атлантического вала. Он вникал в малейшие детали строительства: “Фюрер в высшей степени недоволен тем, что смотровые окна бункеров недостаточно защищены…”

Держа связь с Берлином по радио и по воздуху, немцы прочно укрепились на атлантическом побережье. Рано или поздно мощное контрнаступление обязательно позволит им вздохнуть свободно. Этот маневр уже готовился в Арденнах – грандиозный секретный план курировал лично фюрер[65].

К иностранцам, служившим в их рядах, немцы стали относиться гораздо строже. Русских неделями не отпускали с батарей. Наступила осень, зарядили дожди, и наши русские друзья погрузились в уныние, нараставшее с каждым днем. Мы видели их уже не так часто, за исключением Миши и Ивана Петровича – их мирный нрав и хорошее отношение сержанта-австрийца позволили им сохранить некоторую свободу передвижений по Сен-Дени. Лева в Сен-Пьере тоже продолжал почти каждый день заходить на мельницу Куавр. Бездействие приводило его в состояние холодного бешенства, что очень волновало Сосинских. Однако в то время приказы от Сопротивления с континента запрещали любые враждебные действия в отношении немцев. Мы чувствовали себя словно пассажиры на покинутом корабле. Вынужденное бездействие выбивало у русских почву из-под ног – их надежды реабилитировать себя в бою таяли с каждым днем.

Казалось, что мы просто плывем по течению. Однако – по крайней мере, отчасти – это было следствием соглашений, достигнутых в результате секретных переговоров между двумя командующими-противниками: немецким комендантом Ла-Рошели адмиралом Ширлитцем и французским морским офицером майором Мейером. Обе стороны решили не обострять обстановку, ведь и так пролилось уже слишком много крови. Можно только вообразить себе усилия, предпринятые этими двумя людьми, чтобы в разгар войны спасти человеческие жизни. Но тогда об этом никто даже не подозревал, и правду мы узнали много позже[66].

Однажды в ноябре на острове раздался страшный взрыв. По Портовой улице, как пронзительный хохот, разнесся звон разбитого стекла. Не прошло и нескольких минут, как перед нашими окнами, визжа шинами на поворотах, пронеслись грузовики с немецкими солдатами. За ними в сторону Шере через деревню, словно огромное доисторическое животное, с тяжелым грохотом прополз экскаватор. Отец, придя домой с поля, сказал, что в центре острова в небо поднимается большой столб черного дыма.

На следующий день в дом Ардебер прибежала бабушка. Она тяжело дышала, глаза сверкали. Лева и его друг, молодой сапер Красной армии Дмитрий, взорвали главный арсенал острова в Ла-Перрош! Сен-Пьер был под жестким контролем, но ей удалось добраться к нам в Сен-Дени по маленьким тропинкам через виноградники.

В то утро Лева забежал на мельницу на несколько минут. Он торжествовал. Взорвать арсенал было их собственной инициативой, и у них все получилось. Они знали, что если бы попросили разрешения у Сопротивления, то им бы опять запретили действовать. Других русских они тоже не поставили в известность, чтобы в случае своего ареста не подвергнуть их опасности. Главный арсенал острова был уничтожен вместе с группой из двенадцати охранников. Дмитрий, двадцатилетний студент-инженер, сделал бикфордов шнур, который медленно горел больше пяти часов. В результате в момент взрыва все четверо русских, служивших в Ла-Перрош, – Дмитрий, Лева и еще двое солдат постарше – мирно работали на стройке далеко от арсенала.

Всех русских на острове допросило гестапо, но причину взрыва в Ла-Перрош немцы так и не узнали. Они привезли из Ла-Рошели новые боеприпасы и распределили их по батареям. Никакого центрального склада на острове устраивать не стали. Место взрыва, в двух километрах от дома Сосинских, превратилось в огромный кратер, заваленный искореженным железом и кусками бетона самых фантастических форм. Немцы не рисковали подходить к этому месту, где оставалось еще много неразорвавшихся мин и снарядов. Они только огородили его неубедительным забором из колючей проволоки, на который повесили таблички с черепом и скрещенными костями. Еще много лет там все так и оставалось.

Взрыв перепугал немцев. Они больше не улыбались, когда ходили по Сен-Дени. А в один прекрасный день конфисковали у жителей острова все велосипеды. К счастью, наши драндулеты их не заинтересовали, настолько плачевным было их состояние. К тому времени на велосипеде моего отца даже не было шин – их заменила толстая веревка, которой он обмотал колеса.

Вскоре последовал новый приказ коменданта – сдать немецким властям все радиоприемники. Обитатели Сен-Дени понесли своих лакированных, облицованных шпоном любимцев в мэрию, чтобы распрощаться с ними навсегда. Тем, кто их не сдаст, грозил военный трибунал, но некоторые – например, Андрей Калита и полковник Мерль – сохранили приемники у себя, глубоко запрятав их в толстые стены домов. Каждый вечер за плотно закрытыми окнами и дверями они совершали один и тот же ритуал – вынимали приемник из тайника. В начале зимы немцы отключили на острове все электричество, подававшееся в дома гражданского населения, но один из членов группы сопротивления Сен-Дени, рабочий-беженец из Парижа, месье Фуко, знал, как именно надо соединять провода высоко наверху на электрических столбах – эта манипуляция была очень рискованной, и сделал он ее только для тех немногих, кто еще хранил радиоприемники.

Пришла поздняя осень с ее сумеречными цветами и длинными вечерами. Благодаря радиоприемникам наших друзей мы знали, что происходит в мире. В Вогезских горах в Эльзасе наступление союзников на Германию было остановлено. Для нас, казалось, жизнь тоже остановилась. У нее был вкус морских туманов и запах дельфиньего жира, грибов и сосновых шишек, горящих в очаге. Наша старая печка отдала богу душу, и мы открыли камин, который теперь служил и для отопления, и для освещения столовой. Иногда мы пекли в нем картошку в горячей золе.

После вечерних новостей полковник Мерль приходил к нам посидеть у огня. Он рассказывал о временах своей молодости, до Первой мировой войны. Читать долго при слабом свете масляной лампы было трудно, а истории, которые рассказывали полковник или бабушка (о школьных годах, проведенных в Одессе), были похожи на сказку. Когда-то во всей Европе был мир. Быть может, те времена вернутся, и война станет для нас всего лишь дурным воспоминанием.

13 декабря у отца закончились очередные две недели работы на немцев. Чтобы отпраздновать следующие две недели свободы, они с Андреем Калитой пошли за грибами в Боярдвилльский лес. Отец возвратился на закате с двумя ивовыми корзинами, полными деликатесов – грибов Lactarius deliciosus, рыжиков, – мы их особенно любили, так как их можно было засолить и хранить целый год.

Отец вернулся один – Андрей Калита решил остаться в Ла-Бре. Там жил винодел, который производил красное вино из темно-синего винограда сорта “Отелло”, хорошо известное на всем острове. Андрей хотел попробовать, что получилось из урожая 1944 года. Вечер в доме Ардебер мы провели за чисткой грибов при слабом свете лампы, горевшей на дельфиньем жиру.

В ту же ночь за отцом пришли пятеро солдат, вооруженных винтовками со штыками. Когда я вышла из гостиной, где спала, его уже не было, но в столовой еще стоял запах кожи и машинного масла. Я не слышала ни стука в кухонную дверь, ни криков. Солдаты окликнули его из сада и сказали, что он арестован. Одеваясь и одновременно пытаясь утешить маму, он рассказал, что прямо перед тем, как его разбудили, ему снился сон, будто он чинит подошву своего сапога – в эти годы на Олероне он всегда что-то чинил – и он проснулся ровно в тот момент, когда стук его молотка, который он слышал во сне, превратился в стук в дверь на первом этаже.

Я посмотрела в пустой сад. Мне до сих пор помнится юкка, похожая на привидение в предрассветной темноте, ее острые, как ножи, листья, устремленные в небо, – и страх, охвативший меня и маму, хотя мы и пытались его подавить. Саша вел себя храбро и в тот день, и в последующие. Он проснулся, когда отец одевался. Папа поцеловал его и пообещал, что скоро вернется.

Тем утром, 14 декабря, к нам забежала перепуганная мадам Калита. Она была в ужасе – кроме моего отца, в деревне арестовали еще четверых – Андрея Калиту, Фуко, секретаря мэрии Дюпе и учителя Гийонне. Затем улицы обошел деревенский глашатай: отныне никому не разрешается покидать Сен-Дени без разрешения комендатуры. Женщинам и детям предписано оставаться дома, всем мужчинам – немедленно явиться в мэрию.

Через несколько минут испуганные мужчины потянулись мимо дома Ардебер в сторону мэрии, оставив плачущих жен на пороге домов. На Портовой улице наступила полная тишина. Ровно в полдень в сад вошли трое немцев – офицер и два солдата. Топот сапог возвестил об их приходе раньше, чем мы их увидели. У них был приказ обыскать дом. За несколько минут до этого мы зарыли в саду жестянку с документами, касавшимися груза с оружием, который для группы из Сен-Дени должны были сбросить с самолета. Двумя днями раньше по запросу сети “Арманьяк” отец и полковник Мерль выбрали для этого отдаленное поле между Сен-Дени и Ла-Бре и нарисовали план, который надо было передать Володе.

Немцы, тяжело ступая и лязгая автоматами, вошли в дом. Они явно искали радио и огнестрельное оружие – заглянули во все уголки, перевернули все кровати, рылись в печке, за шкафами и в письменных столах. Обыск длился целых три часа. Несмотря на прохладную погоду, мы с Сашей укрылись в саду. Немцы начали с комнаты Андрея, той, в которой окно от пола до потолка выходило в сад. Мы слышали, как кто-то охнул, когда они открыли секретер и увидели заспиртованную змею в банке.

Когда обыск в комнате закончился, я устроилась там с книжкой – одним из тех фривольных романов из библиотеки мадам Марке. Змея, напугавшая немцев, теперь стала мне другом. Саша строил шалаш из старых досок и время от времени бегал туда-сюда между домом и садом. Я перебралась на Стену размышлений. Оттуда было слышно, как солдаты разговаривают между собой и как моя мать коротко и вполголоса отвечает им по-немецки, пока они обыскивают гостиную – задача непростая, поскольку гостиная была битком набита мебелью. Я думала об отце – куда его отвезли? Из-за бомбежек на материке поезда в сторону Германии не ходили. Как в детских сказках, у этой страшной истории должен был быть хороший конец. Ведь немцы уже проиграли, и Гитлеру никогда не быть хозяином мира.

Из сада я услышала, как, уходя, немецкий офицер предельно вежливо попрощался с мамой. Немцы перешли к соседнему дому, к месье Массону, и постучали в дверь, украшенную бронзовым молотком в виде изящной женской ручки. Он их впустил. Лицо у него было мертвенно-бледным.

Мама была абсолютно измотана. Пока мы сидели за обедом, состоявшим из куска кукурузного хлеба и чашки липового настоя, она рассказала, что только что спасла от уничтожения красивый старинный шкаф из бабушкиной комнаты – тот самый, от которого не было ключей даже у мадемуазель Шарль.

“Когда они начали обыскивать гостиную, я сразу вспомнила про шкаф, – сказала она. – Немцы пооткрывали все в доме. Как мы могли быть так беспечны, что держали в доме закрытый шкаф неизвестно с чем внутри? Офицер мне не поверил, когда я сказала, что ключей у меня нет: «Этого не может быть: у вас есть шкаф, но вы не можете его открыть? Принесите мне подходящий инструмент, и я открою его для вас». Я попросила только что вошедшего Сашу принести из кухни топор. Один из солдат взял топор и поднял его, намереваясь разломать дверцу, но я сказала офицеру по-немецки: «Неужели вам не стыдно? Такой красивый старинный шкаф! Зачем же его ломать?» Только это и сказала. Офицер одним жестом остановил солдата, тот опустил топор – и на этом обыск закончился. Как нам повезло, что мы успели закопать жестянку! Конечно, они не смотрели на бумаги внимательно, но вывернули все из секретера красного дерева в моей комнате и из бабушкиного письменного стола на первом этаже”.

Тогда мы этого не знали, но в тот день мама спасла не только ардеберовскую фамильную ценность, но и наши жизни. После войны выяснилось, что в резном шкафу XVIII века хранился настоящий арсенал – охотничьи ружья доктора Ардебера и несколько сотен патронов. В тот день нас явно хранил сам святой Дионисий.

Возвращение Клары

В тот же день, в четыре часа пополудни деревенский глашатай опять обошел улицы. Комендантский час ужесточается: теперь дома надо было сидеть с шести часов вечера до восьми часов утра. Немного погодя мужчин, собранных в мэрии, отпустили. Когда они маленькими группами разошлись по домам, по деревне пронесся вздох облегчения. Но скоро все опять вышли на улицу. На Олероне все знали о массовом убийстве мирных жителей в Орадуре. Этим летом немцы уничтожили целую деревню вместе с ее обитателями[67]. Люди обменивались впечатлениями вполголоса, по-олеронски немногословно. Многие были уверены, что их ожидает та же участь, что и жителей Орадура.

Через некоторое время к нам зашла Вера Калита с Бебкой. Хотя в ее доме обыска не было, Вера, оставшись одна без мужа, была в полном смятении. Она обрушила на маму целый град непрошеных советов – как вести хозяйство в отсутствие отца, что делать с кроликами и нашей темпераментной козой, которая жила в саду месье Массона. Одной из Вериных идей была такая: им вместе с моей мамой нужно пасть в ноги коменданту Сен-Дени, сознаться в подпольной деятельности их мужей и умолять о милосердии.

Глубоко потрясенная этим предложением мама попыталась отвлечь Веру вопросами о здоровье ее кроликов, чем-то заболевших несколько дней назад, но наша гостья настаивала на своем: им нужно пасть к ногам коменданта и умолять об освобождении их мужей, но ни в чем не сознаваться, пока им не предъявят официальных обвинений. Нынешний комендант полковник Воль такой достойный человек – почему бы не воспользоваться этим, пока деятельность “Арманьяка” еще не раскрыта?

Мама побледнела, но самообладания не потеряла. В конце дня она попросила меня проводить Веру домой. Потом я должна была зайти к мадам Марке и попросить ее приглядеть за Верой ночью. Мадам Марке, несмотря на свои взаимоотношения с потусторонним миром, была женщиной здравомыслящей и настроенной патриотично.

Когда я вернулась домой в декабрьской темноте, всего за несколько минут до наступления комендантского часа, то не поверила своим глазам. Все, что происходило в тот долгий день, казалось, вышло прямиком из сказки про злых волшебников. В довершение всех бед – Клара Риттони стояла в нашей столовой и грелась у печки, а встревоженная мама накрывала стол к ужину. Какое счастье, что наши две гостьи не встретились! Вера Калита потеряла бы рассудок, увидев Клару.

Но Клара не заговаривала ни о семье Калита, ни об аресте отца. Потирая руки перед огнем, она рассказывала маме о том, как совершенствуется в английском языке. Секретный агент Лиги Наций, которого специально прислали на Олерон из Швейцарии, связался с ней в Сен-Трожане, чтобы убедиться, что она сможет к ним присоединиться, как только в Европу вернется мир. И у нее в руках оказались потрясающие документы! Клара вела себя загадочно, но дала понять, что речь идет о дневнике одного из самых важных участников неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Этот дневник чудом попал к ней в руки, чтобы она сохранила его в надежном месте.

Я поднялась наверх, чтобы почитать Саше перед сном “Доктора Айболита” Чуковского. Приглушенный голос Клары заставил меня вспомнить первые годы войны, когда казалось, что ни для нас, ни для остального мира уже не осталось никакой надежды. Голос звучал очень зловеще. Была ли Клара вороном Эдгара По, который никогда не исчезнет из нашей жизни? Была ли она ведьмой из жуткого гоголевского “Вия”, которая никогда не отпустит бедного бурсака, попавшего в ее власть?

Клара задержалась. Комендантский час ее совсем не беспокоил. Когда она, наконец, ушла и мы сели за стол, мама пересказала мне кое-что из услышанного, что было гораздо интереснее новости о потенциальной работе Клары в Лиге Наций.

Во-первых, у Клары только что обнаружили серьезную болезнь сердца. Она уволилась и больше не работает переводчиком. Добрый полковник Буррад, крестный Поля, пригласил ее остановиться в его доме. Его дочери, Жижи и Роберта, которые любят ее как старшую сестру, будут за ней ухаживать, пока она не встанет на ноги. Ей приготовили комнату, но она первым делом захотела зайти к нам, пока она еще в состоянии ходить, чтобы оказать маме моральную поддержку. Необходимость бросить работу переводчика разрывала ей сердце – она больше не сможет помогать местным жителям, как она это делала и в Сен-Дени, и в Сен-Трожане, но для нее это вопрос жизни и смерти. В любом случае немцы сами скоро бы ее выгнали из-за ее профранцузских настроений.

Во-вторых, Клара обещала раздобыть для мамы в немецкой комендатуре пропуск, разрешающий той завтра утром поехать в Боярдвилль на свидание с моим отцом. Документ будет ждать ее утром в мэрии. Там же будет и велосипед Клары, если мама захочет его взять – ездить на отцовской развалюхе без шин было невозможно. По словам Клары, этим утром на острове арестовали около трехсот человек, всех их отвезли в пустовавший детский лагерь в Боярдвилле, по иронии судьбы носивший название “Счастливый дом”. Там будут содержать всех арестованных до тех пор, пока дело каждого не будет тщательно расследовано.

“Эта волна арестов – только предупредительная мера, – сказала Клара. – Полковник Воль сам мне это говорил. Эти немцы просто дураки, они забрали своих собственных сторонников, вроде этого прохвоста Калиты, а лидеры местного Сопротивления, такие, как полковник Буррад, все еще на воле”. Это ее высказывание нас совершенно успокоило – Клара явно ничего не знала об “Арманьяке”.

После ареста отца полковник Мерль помогал нам больше всех. Он взялся ухаживать за козой, которой до этого занимался только отец и которая коварно пыталась переворачивать подойник каждый раз, когда у нее была такая возможность. Он помогал нам по дому – колол плавник, который мы использовали в качестве дров вместе с сосновыми шишками, помогал нам чистить кроличьи клетки. Кроме того, он принял решение насчет оружия, которое планировали сбросить в Сен-Дени с самолета. Поскольку у мамы есть пропуск в Боярдвилль, то она сможет заехать на мельницу и передать дяде Володе карту, если его не арестовали. Клара говорила, что, судя по тому, что она слышала в комендатуре, он еще на свободе.

На следующее утро мама на велосипеде Клары отправилась в Боярдвилль. “Счастливый дом” она нашла без труда, он стоял на опушке леса. Оштукатуренные корпуса с выцветшими голубыми ставнями и пустые площадки для игр были обнесены забором из колючей проволоки высотой метров пять, не меньше. Ворота охраняли немецкие солдаты с автоматами. Она показала пропуск, ее отвели к коменданту. Через несколько минут под охраной вооруженного солдата в кабинет коменданта вошел отец, и им разрешили обняться.

Между обсуждением вопросов о детях и огороде отец прошептал ей по-русски, что хотя несколько членов “Арманьяка” были арестованы, у немцев, судя по всему, нет никакой точной информации о деятельности подполья. Заключенные настроены явно антинемецки, и ведут себя нахально, как настоящие французы. Арестовали тех известных олеронцев, которых подозревали в антинемецких настроениях, среди них было и несколько приезжих, как мой отец или парижанин Фуко.

Потом отец сказал нормальным голосом, что соседнюю койку занимает Андрей Калита. Оказалось, что тот страшно храпит по ночам, но днем он – хороший товарищ. Мама поняла, что теперь Калита почувствовал, что его признали настоящим противником немцев. Все еще потрясенная вчерашним поведением Веры Калита, она не решилась заговорить об этом с отцом. Упомянув об Андрее Калите и его легендарном аппетите, отец сказал, что заключенных вроде бы кормят неплохо. Кухню в “Счастливом доме” обслуживали сами заключенные, а продукты приносили их семьи. Среди арестованных было много зажиточных крестьян, рыбаков и торговцев устрицами, так что голод им не грозит, даже если немцы будут забирать себе часть провизии. В то утро в лагерь принесли несколько корзин с рыбой из Ла-Котиньер и свежие овощи из Сен-Трожана.

Перед уходом мама сумела сообщить отцу, что карту, которую нарисовали они с полковником Мерлем, она передаст Володе. Она переночует у Сосинских на мельнице, а мы с Сашей – у Веры Калита. Моей задачей было проследить, чтобы Вера не побежала к полковнику Волю.

Когда мама под конвоем двух солдат с автоматами уходила из “Счастливого дома”, то последнее, что она видела, был месье Гийонне, стоявший на одном из деревянных балконов. Он энергично чистил щеткой свой вечный черный костюм, знак его достоинства как директора муниципальной школы Сен-Дени. Она помахала ему, он украдкой помахал в ответ.

Пока мама добиралась из Боярдвилля в Сен-Пьер, очень сильно похолодало. Ее пропуск не давал права заезжать в Сен-Пьер, и она очень боялась, что ее остановит немецкий патруль. Когда она наконец достигла мельницы, то почувствовала себя Скарлетт О’Хара, вернувшейся в Тару, где она рассчитывала найти безопасность родного дома и где ее ожидали лишь новые и новые бедствия[68]. Хотя Володю и не арестовали, атмосфера на мельнице Куавр была очень напряженная. Это особенно чувствовалось, когда семья сидела за скудным ужином. Володя, всегда такой веселый, в тот вечер был задумчив и молчалив. Ариадну мучил сухой кашель. Только бабушка оставалась сама собой и с обычной заботливостью раскладывала всем поленту с томатным соусом. Мама никак не могла понять, что могло огорчить Сосинских до такой степени. Она достала сложенную карту из резинового сапога и отдала Володе, он рассеянно взял ее. Только когда Алеша пошел спать, они рассказали о случившемся – от малыша новости скрывали.

За четыре дня до этого, 11 декабря, один из русских сбежал с батареи около Сен-Пьера и укрылся на мельнице. Сосинские до этого видели его всего один раз, и он им не понравился. Малорослый и коренастый Рыбов, родом из центральной России, был молчалив и грустен. Товарищи ему не доверяли, он был одним из немногих (таких было не больше дюжины) русских на острове, кто не работал на “Арманьяк”. О его существовании Рыбов не знал, но догадывался, что Сосинские участвуют в деятельности Сопротивления.

Он появился на мельнице после заката и попросил Сосинских его спрятать. Немцы его мучают – больше, чем других. Володя как русский патриот просто обязан помочь ему выбраться на континент. Дядя указал ему на то, что немцы внимательно следят за мельницей, и если его здесь найдут, то всю семью Сосинских расстреляют. Рыбов не двигался с места. Вернуться на батарею он отказался.

Володя указал непрошеному гостю на дверь, и Рыбов впал в ярость. Если его вернут на батарею, немцы его забьют – а он не выносит физического насилия. “Если немцы меня хоть пальцем тронут, я все им расскажу! Все, что знаю, и все, что не знаю, про вас и про всех русских на острове!” У Володи не осталось другого выбора, кроме как позволить беглецу устроиться в здании старой мельницы рядом с домом, он лег там спать прямо на земле, завернувшись в одеяло.

На следующий день Володе удалось уговорить его уйти на винокурню. Там он нашел ему убежище в огромном медном котле, когда-то служившем для производства коньяка.

Теперь котел больше не использовали и перенесли в дальний конец винокурни. Каждую ночь, когда работники уходили и там оставался только старик-сторож, живший в другом конце здания, Володя приносил Рыбову еду и питье. Взобравшись на лестницу, прислоненную к котлу, он сбрасывал припасы вниз. Рыбов жаловался и угрожал, обвиняя дядю в том, что тот хочет выдать его немцам. По всему было видно, что он сходит с ума.

В последующие дни мы с мамой проводили много времени с Верой Калита, которая продолжала настойчиво убеждать маму пойти вместе с ней к полковнику Волю. Мы очень волновались за отца, находившегося в лагере, и за беглеца, прятавшегося на дне котла в Сен-Пьере. Однажды мне удалось раздобыть в мэрии пропуск для свидания с отцом, но когда я добралась до Боярдвилля на его старом велосипеде, меня остановили немцы – посетители в “Счастливый дом” больше не допускались. Я помню охватившее меня жестокое разочарование. Место, где дети когда-то счастливо проводили лето, выглядело теперь не только не уютным, но и даже враждебным. Забор из колючей проволоки и пулеметные гнезда тут и там придавали ему вид настоящего концлагеря.

Отец каким-то образом узнал, что я стою перед воротами лагеря – кто-то из Сен-Дени, должно быть, увидел меня издали. Он вдруг появился с другой стороны забора, пока я ехала вдоль него по тропинке из леса. Он выглядел здоровым, но борода его сильно старила. Мы обменялись несколькими фразами, пока не пришел немецкий солдат и не увел его обратно, не выказывая, однако, ни грубости, ни злости. Отец успел сказать, что у него всё хорошо, несмотря на присутствие гестапо, которое теперь обосновалось в “Счастливом доме” и детально расследует дело каждого заключенного. Насколько ему было известно, деятельность “Арманьяка” так до сих пор и не раскрыли. Я успела только шепнуть ему, что из-за арестов доставку оружия на Сен-Дени отложили. Потом поехала прямо в Сен-Пьер.

Атмосфера на мельнице Куавр была все так же накалена. Ариадна по-прежнему нервно кашляла, хотя, по обыкновению, старалась не показывать свои чувства. Бабушка же, как и положено было старой революционерке, сохраняла спокойствие и пыталась всех приободрить. Мы провели день, читая вслух лермонтовского “Демона”, поэму о средневековой Грузии. Алеша тоже слушал, мы читали до тех пор, пока Володя не вернулся из винокурни. Рыбов вел себя все так же агрессивно и неразумно. Теперь он обвинял Володю в том, что тот хочет его отравить. На винокурню зашел Лева под предлогом, что хочет купить бутылку коньяка. По его словам, дезертир, которого по всему острову искала полиция, очень беспокоил остальных русских.

Володя собирался избавиться от Рыбова и даже принес в рюкзаке топор, но не решился хладнокровно зарубить полусумасшедшего. Надо было просить помощи у группы “Арманьяка” из Ле-Шато.

Володя попросил меня на следующий день рано утром поехать в Ле-Шато. Худенькая четырнадцатилетняя девочка на старом велосипеде не привлечет к себе лишнего внимания. Он был прав – мне без труда удалось передать устное сообщение жене рыбака, жившей на рыночной площади. В то утро чудесная площадь с красивым фонтаном эпохи Ренессанса кишела немцами. Замок над ней – построенный когда-то на том месте, где Алиенора Аквитанская провозгласила первый в истории кодекс морского права, Олеронские свитки[69] – был окружен со всех сторон артиллерийскими орудиями под маскировочной сеткой. Ле-Шато выглядел крепостью, готовой отбить вражескую атаку.

Лицо жены рыбака в течение нашего разговора оставалось каменным. Она была одета во все черное – даже чепец “кишенотт” был черным. Когда я проговорила зашифрованное сообщение: “Пусть Рауль немедленно придет повидаться с Жозефом”, она ничего не ответила. На обратном пути я пыталась вспомнить строки из Олеронских свитков, которые читала когда-то в исторической книге в библиотеке у Лютенов. Они звучали как поэзия, эти законы двенадцатого века – века более разумного, чем двадцатый:

Судно стоит в гавани, ждет погоды и фрахта. И когда придет время выходить в море, капитан должен собрать совет своих спутников и сказать им: “Господа, нравится ли вам эта погода? Отправимся ли мы в плавание?” И скажут одни: “Погода нехороша, пусть минует”. И скажут другие: “Погода хороша и годится”. Капитан должен согласиться с большинством, ибо в противном случае, если судно погибнет, он обязан возместить стоимость, как она оценена, если будет чем.

Таков приговор[70].

По возвращении в Сен-Дени я узнала, что Вера Калита все еще намеревается хлопотать перед немцами об освобождении мужа. Пока меня не было, она успела поссориться из-за этого с мамой. Возвращаясь домой с побережья, где она собирала улиток для своих уток, она опять стала убеждать маму в том, что у нее есть долг перед мужем и детьми и она должна вырвать своего мужа из лап немцев. По совету полковника Воля она попросила об аудиенции у коменданта Боярдвилля – “вместе с фрау Андреевой, обеспокоенной матерью двух маленьких детей”. Комендант примет их прямо завтра. Когда мама опять отказалась, Вера выбежала из дома – жалкое создание с корзиной мокрых ракушек в одной руке и собачкой в другой.

Я решила сходить к ней немедля, до наступления комендантского часа. Может быть, обнадеживающие новости о муже заставят ее все-таки отказаться от этой идеи. Но уговорить Веру было невозможно. Она была совершенно обессилена – ее измотали домашняя работа и уход за гусями, утками и кроликами. Чем больше я старалась объяснить ей, как неправильно и плохо то, что она готова договариваться с немцами, тем больше понимала, как сильно она хочет, чтобы глава семьи вернулся домой. Она попросила меня прийти к ней наутро, чтобы показать дорогу в Боярдвилль, она там никогда не была.

“Ты никуда не пойдешь, об этом и речи быть не может, это просто хитрость, – твердо сказала мама, когда я вернулась домой. – Вера хочет, чтобы, когда она отправится в свой постыдный поход, ее видели с кем-то из членов нашей семьи, это придало бы веса ее решению – от внимательного глаза олеронцев ничто не ускользнет”.

Несколько дней после этого мы Веру не видели. Мы были поглощены драматической историей с Рыбовым. Миша Дудин и Иван Петрович говорили, что другие русские по всему острову очень нервничают – исчезновение Рыбова повлекло за собой ужесточение военной дисциплины. Еще мы узнали, что Лева предлагал сам застрелить Рыбова, но дядя посчитал, что это слишком опасно.

На следующей неделе моя отважная бабушка окольными путями без пропуска добралась до дома Ардебер, чтобы рассказать нам, как неожиданно закончилась история с Рыбовым. Володя убедил “Рауля” из Арманьяка организовать перевозку беглеца на континент. Однажды в полдень на винокурню приехал молодой рыбак из Ле-Шато, почти подросток, с двумя велосипедами.

Когда работники винокурни ушли на обед, Рыбова достали из его укрытия, накормили и дали выпить коньяку. Его посадили на велосипед и велели ехать за молодым рыбаком, но не рядом, а на некотором расстоянии. Рыбак проводил бы его в уединенное место на побережье, откуда его забрал бы другой рыбак на плоскодонке (немцы разрешали такие лодки на устричных плантациях вокруг острова). С наступлением темноты лодка должна была переправить его на материк.

Когда Рыбов садился на велосипед, он был в хорошем настроении и крепко держался на ногах, несмотря на десять дней, проведенных в котле. На нем была немецкая форма, и он должен был делать вид, что ехавший впереди рыбак ему незнаком. Маловероятно было, что они встретят немецкий патруль на грунтовых дорожках, петлявших среди заброшенных соляных бассейнов, но если бы это произошло, француз должен был отвлечь внимание немцев, начав к ним приставать и притворившись пьяным. Это дало бы Рыбову возможность скрыться среди густых кустов тамариска, росших повсюду среди соляных болот. День был туманный и спокойный – шансы на исполнение плана были очень высокие.

Но через несколько часов рыбак возвратился на винокурню – один. Рыбов исчез в тумане. Они преспокойно ехали вдоль соляных болот – по крайней мере, рыбак так думал – но, когда он в какой-то момент оглянулся, русского не было видно. Он остановился и подождал, потом поехал назад, но Рыбова нигде не было. Он растворился в тумане, как болотный колдун из русских сказок. Молодой рыбак нашел только его велосипед, брошенный в кустах недалеко от того места, где он видел Рыбова в последний раз. Поскольку ни Володю, ни кого-то из наших русских друзей в последующие дни немцы не допрашивали, мы предположили, что Рыбова не поймали – по крайней мере, пока.

Возвращение Андрея Калиты домой незадолго до Рождества мы восприняли как доброе предзнаменование. Если бы Рыбов рассказал о сети “Арманьяк”, как грозился, Калиту бы точно не освободили.

Поначалу Калита очень злился на жену за то, что она освободила его по специальному приказу коменданта Боярдвилля. Ему нравилось то положение, в котором он оказался в тюрьме, – кажется, он не имел ничего против того, чтобы побыть вдали от Веры, собаки, гусей, уток и кроликов. Более того, ему наконец выпал шанс пострадать во имя России. Атмосфера товарищества, царившая в “Счастливом доме”, придала ему сил. Вместе с парой зеленщиков и торговцем устрицами из южной части острова он стал одним из королей “Счастливого дома”, поскольку был прекрасным поваром и отлично управлялся на кухне. Но довольно скоро после возвращения в Сен-Дени он примирился со своим положением свободного человека, возобновил работу в “Арманьяке” вместе с полковником Мерлем и снова принялся откармливать гусей и уток к Новому году.

Однако в тот вечер, когда Калита вернулся из Боярдвилля, он все еще не мог успокоиться, думая о том, какой опасности он и его товарищи подвергались в “Счастливом доме”. Прежде чем предстать перед своей не в меру усердной женой, он решил сначала зайти к нам рассказать новости об отце и выпустить пар. Встреча была бурной – объятия, добрые пожелания, обещания помочь нам с работой по хозяйству и огороду, церемонный тост с рюмкой нашего лучшего коньяка. Мама послала Сашу через улицу за полковником Мерлем. Калита коротко рассказал ему о том, как превосходно держатся члены “Арманьяка” за решеткой, не теряя присутствия духа.

Нам удалось раздобыть пропуск, и Рождество мы отпраздновали в Сен-Пьере. Страхи, вызванные исчезновением Рыбова, постепенно рассеялись, и атмосфера на мельнице Куавр, несмотря на отсутствие моего отца, была самая веселая: это будет наше последнее Рождество под немцами. Саша и Алеша были в восторге от того, что они снова вместе. Поскольку елки на Олероне не растут, Сосинские поставили и украсили молодую сосенку. Леве удалось зайти к нам на стакан глинтвейна в день Рождества.

В ту зиму погода была ужасная, такая же, как в 1940-м и потом в 1943 году во время Сталинградской битвы, как будто силы природы хотели еще раз утвердить свою власть над нами. Шторма шли один за другим, потом резко похолодало. Когда мы вернулись в Сен-Дени, перед самым Новым годом, обнаружили, что насос в саду замерз. Полковник Мерль в темноте помог маме оживить его с помощью горячей золы. Наконец он заработал, и в кухню полилась вода.

На встречу нового 1945 года нас пригласили к супругам Калита на утиное рагу, коронное блюдо Андрея. Сосинские остались в Сен-Пьере из-за своих обязанностей в “Арманьяке”, но бабушка, которая обожала праздники, все-таки добралась до Сен-Дени, несмотря на жуткий холод.

Как мы ни пытались его разубедить, полковник Мерль, который тоже был приглашен на ужин, накануне праздника отправился ночью ловить рыбу с фонарем. Это было крайне безрассудно, но его не заметили, и он принес домой три больших кефали. Одну он отдал нам, а остальных преподнес мадам Калита – полковник не мог прийти с пустыми руками в дом, где до того не бывал. Долгое время он считал Калита людьми с сомнительной репутацией, но теперь то, как бесстрашно Андрей кинулся работать в “Арманьяке”, заставило его пересмотреть свои взгляды и принять приглашение.

В новогоднюю ночь у нас получился настоящий праздник. Конечно, мы волновались за отца, но накануне получили от него записку, ее нам передал француз-электрик, работавший в “Счастливом доме”. Отец поздравлял нас с Новым годом, боевой дух в лагере был все так же крепок. Миша Дудин смог прийти к Калита и праздновать вместе с нами. Это был мой первый “взрослый” Новый год.

Мы сели вокруг накрытого со вкусом нарядного стола. Вера Калита одолжила у мадам Марке ее столовое серебро и бокалы венецианского хрусталя. Сашины глаза сияли – ему дали немного вина в высоком позолоченном бокале, и он очень радовался, что с ним обращаются как со взрослым. Полковник Мерль принес бутылку старого бордо – она пахла олеронским летом. Кефаль, тушенная в белом вине, была великолепна. Я заметила, что утиное рагу, которое приготовил Андрей, состояло по большей части из утиных шей. В самом деле, сколько уток надо было принести в жертву, чтобы получить столько шей? Это объяснялось тем, что Андрей все время очень боялся голода и делал обильные запасы.

Мы дошли до дома по Клариному переулку, проскользнув в темноте между двух немецких патрулей. Полковник зашел к нам выпить стаканчик перед сном. На его бульдожьем лице появилась озорная улыбка – теперь он выглядел как Чеширский кот. Сначала он не сказал ничего, но потом не удержался: “И все-таки это был лебедь! Месье Калита просто сделал рагу из лебедя! У какого другого животного может быть такая длинная шея, чтобы накормить столько народу? 1945 год будет годом лебедя, крылатым годом!”

После Нового года по Сен-Дени прошел слух: все гражданские, бесполезные для немцев, подлежат скорой эвакуации. Эти слухи нас сильно обеспокоили – неужели нас окончательно разлучат с отцом? Мама решилась навестить Клару у Буррадов и спросить, правда ли это.

Она нашла Клару цветущей. Роберта и Жижи преданно ухаживали за ней, взбивали подушки и заваривали лечебные травы. Несмотря на то, что Клара уже больше месяца была прикована к постели, связи с комендатурой она не теряла. Слухи оказались правдой – всех, кто был не нужен немцам для ведения хозяйства на острове, скоро отправят в освобожденную Францию. О том, что ждет заключенных в Боярдвилле, Клара ничего не знала, их родственников точно вышлют. Что же касается другой категории жителей острова – важных персон вроде нее или Буррадов, то им предоставят возможность выбирать, уехать или остаться. Клара, конечно, поедет в освобожденную Францию. После выздоровления ее ждет новая жизнь в Лиге Наций.

План эвакуации, детали которого были неизвестны даже Кларе, был плодом долгих переговоров, которые с сентября месяца велись между французскими и немецкими высокопоставленными офицерами. Удивительно мягкое обращение с заключенными “Счастливого дома” тоже было результатом этих переговоров. Несмотря на тактику “выжженной земли”, которую скоро изберет Гитлер, и желания высшего французского командования показать свои войска в деле – генерал де Голль хотел, чтобы Франция участвовала в переговорах о перемирии – адмирал Ширлитц и майор Мейер достигли джентльменского соглашения не обострять военные действия и гуманно обращаться с пленными и гражданским населением.

Через два дня после маминого визита к Кларе деревенский глашатай с барабаном обошел все перекрестки. Жителей вызвали в мэрию для ознакомления со списком семей, которые через три дня должны покинуть остров. Немцы были готовы позволить уехать и другим, если это не отразится на экономике острова – крестьяне уехать не могли. Поскольку наша фамилия начинается на букву А, в списке мы были первыми.

Среди тех, кто должен был уехать, числились также супруги Калита, мадам Гийонне, полковник Мерль, мадам Дюпе и семья Фуко. В тот день мы узнали, что Буррады и Клара тоже решили уехать. Потом наши русские друзья сообщили, что Сосинских и бабушку должны эвакуировать, как и нас. У нас с мамой было три дня на то, чтобы свернуть все хозяйство и попытаться выручить хотя бы немного денег – у нас их почти не было. Полковник почти ничем не мог нам помочь – ему самому тоже надо было перед отъездом привести в порядок свой большой дом. Он очень расстроился, поняв, что его деятельность в Сопротивлении подошла к концу, и совсем пал духом. Мы пытались его ободрить: ему хотя бы есть, куда ехать, – в Шатобриане живет его семья.

У четы Калита в хозяйстве, еще более обширном, чем наше или полковника, царило безумие. Нам было сказано взять с собой провизию на ближайшие несколько дней, и Калита заволновались – они были убеждены, что на материке их ждет голод. Три дня, которые нам всем дали, чтобы собрать вещи, они потратили на массовый убой гусей, уток, цыплят и кроликов и их превращение в разнообразные паштеты. Резня продолжалась до самого отъезда, из всех животных уцелела только Бебка. Даже мадам Марке была потрясена, несмотря на присущие французам хладнокровие и любовь к гастрономическим удовольствиям. “Я начинаю жалеть этих бедных зверюшек, такое кровопролитие – плохое предзнаменование”, – сказала она, придя к нам попрощаться.

Я не очень хорошо помню эти последние дни на Олероне. Мы с мамой никогда в жизни столько не трудились. Саша был в хорошем настроении и много помогал – мы все время говорили ему, что едем к папе. Ходил слух, что некоторые из заключенных “Счастливого дома” смогут уехать вместе со своими семьями. Мы не смели в это верить, но папины вещи все-таки упаковали. С разрешения мадемуазель Шарль мы сшили рюкзаки из старых ардеберовских занавесок, чтобы нести вещи было легче. Они были из синего набивного хлопка с рисунком из пастушков и резвящихся козочек и выглядели, как узелки с пожитками эмигрантов времен Великой французской революции. Может быть, это было символическим напоминанием о нашей идиллической жизни на Олероне.

Мы не ложились спать до трех-четырех часов ночи, всё работали и работали, а мама, поддерживая нас, читала наизусть Пушкина, Пастернака (самого оптимистичного из поэтов) и своего любимого Мандельштама. Она читала те же самые стихи, что в Вер-Буа много лет назад:

Возьми ж на радость дикий мой подарок —

Невзрачное сухое ожерелье

Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.

И теперь наши полные солнца воспоминания иссыхали, как маленькие мертвые пчелы. Мы покидали остров и наш дом, который уже никогда больше не будет нашим. Мы не разгадали его тайн, не нашли зарытого клада. Вещи, которые мы не могли взять с собой, – книги, одежду и игрушки – сложили в гостиной, чтобы забрать их когда-нибудь потом, если Сен-Дени и мы сами доживем до освобождения.

Днем к нам потянулись многочисленные друзья и соседи, чтобы попрощаться, предложить свою помощь и принести маленькие подарки. Жена сапожника купила нашу козу за 3000 франков – сумма, о которой мы и не мечтали. Это решило наши финансовые проблемы. Может быть, она хотела нам помочь? Мы не очень хорошо ее знали. Кроликов мы отдали мадам Марке и мадам Брод, нашей соседке напротив. Одного симпатичного серого кролика отослали тому сержанту-австрийцу с Мишиной батареи, который уже давно о нем просил.

Тяжелее всего было расставание с русскими, которые оставались здесь, на Атлантическом валу, в немецкой форме, “которая их как огнем жгла”. Они потеряют связь с Сопротивлением. Их не оставят, русские для них очень полезны, но из-за того, что они не говорят по-французски, общаться с ними будет трудно. Миша и Иван Петрович попрощались с нами накануне отъезда – им удалось поздно вечером ускользнуть с батареи. Мы подарили им на память несколько русских книг и фотографий. Я помню, что Иван Петрович плакал, а Миша кричал из темноты Портовой улицы, когда мы с мамой провожали их до ворот: “Я люблю вас, как свою собственную семью! Нет, я люблю вас больше!” Так закончилась наша дружба с русскими из России. Я больше не встречала таких до своего приезда в Москву в 1960 году.

Рано утром в день отъезда к нам приехал Лева на велосипеде. Он очень спешил и успел только обнять и поцеловать нас и сказать, что Сосинские и бабушка уже уехали и мельница пуста. Еще он добавил, что, по слухам, немцы нашли Рыбова в Боярдвилльском лесу, полумертвого от холода и истощения. Ясно было, что он до сих пор ничего не рассказал об “Арманьяке”, несмотря на то что с ним, по всей вероятности, обращались жестоко. Лева все повторял, обнимая нас: “Вы успеете уехать, пока Рыбов ничего не рассказал немцам. Я сердцем чувствую, вы успеете!”

На следующий день, 15 января, поздним утром на площадь перед мэрией въехал автобус. Мы долго ждали его на холодном ветру, сидя на чемоданах, – будущие беженцы, человек тридцать. Я все думала об эльзасцах, которых немцы куда-то увезли в 1940 году, – что с ними сталось? Саша спокойно играл с маленьким Фуко, у него всегда хорошо получалось общаться с малышами. Вера Калита сидела рядом с мамой, вцепившись в ее руку.

Когда мы все садились в автобус – мадам Гийонне, мадам Дюпе, полковник, Фуко, кузнец Кулон, чета Калита с их многочисленным багажом и тявкающей Бебкой, я вдруг поняла, что ни Буррадов, ни Клары здесь нет. Неужели они решили остаться? Так или иначе, судьба в последнюю минуту избавила нас от Клары. Пока автобус, пыхтя, выбирался из деревни, сердце у меня стучало, как сумасшедшее: “Больше нет Клары, больше нет Клары!”

Мир без немцев

Путь через весь Олерон казался бесконечным – вокруг были только по-зимнему унылые, полысевшие, побуревшие виноградники. Я могла думать только об отце. Неужели его перевели в крепость на острове Ре? Про нее говорили, что это настоящая средневековая темница, подобная замку Иф, где когда-то был заключен граф Монте-Кристо. Когда автобус наконец доехал до Боярдвилльской гавани, я увидела мужчин в гражданской одежде, стоявших у самой воды под охраной немецких солдат. Среди них был человек, сидевший в тачке, будто огромный младенец в детской коляске.

Пароход, пришвартованный у старинной каменной набережной, был гораздо больше гавани. Боярдвилльский порт, построенный великим Вобаном[71] еще в XVII веке, выглядел впечатляюще и одновременно с этим казался игрушечным. Еще через несколько секунд я поняла, что человек в тачке, энергично машущий в сторону автобуса, – мой отец. Также в толпе я узнала месье Гийонне, который выглядел безукоризненно в своем неизменном черном костюме, месье Дюпе, не потерявшего ни грамма веса, и месье Фуко в парижской кепке, надвинутой на один глаз. Люди на набережной выглядели радостными – даже отец, неловко сидевший в этой странной тачке. Что с ним случилось? Такая нелепая поза – наверняка это просто очередное звено в череде приключений, выпавших на нашу долю в последние недели.

Мы вышли из автобуса, отец нас обнял. Оказывается, он вывихнул лодыжку, поскользнувшись накануне вечером, когда похолодало и лужи вокруг “Счастливого дома” замерзли. Он нес два ведра с супом – суп не разлился, но сам он пострадал.

Потом последовали еще объятия и суета из-за багажа, когда немецкие солдаты начали торопить людей с посадкой на паром. Через несколько минут подъехал еще один автобус, потом другой – беженцы со всего острова. Не только наша семья воссоединилась – все вокруг были радостны и возбуждены. Однако отец сказал, что из “Счастливого дома”, к сожалению, эвакуировали не всех. По меньшей мере тридцать человек отправили в крепость на острове Ре.

Мы быстро погрузились на паром. День был ветреный, море – неспокойное. Андрей Калита и полковник помогли отцу подняться на борт. Саша вел Бебку, которая истошно лаяла и рвалась с поводка, пока они взбирались по узким крутым сходням. Команда французских моряков в беретах и резиновых сапогах, готовясь выйти в море, очень нервничала – говорили, что недалеко отсюда видели британскую подводную лодку. Люди выглядели напуганными.

Мы поднялись на палубу, чтобы в последний раз взглянуть на остров – узкую желтую полоску пляжа с узором из черных водорослей, крошечные бастионы, заросшие тамариском соляные болота, откуда тянуло чем-то едким. Начинался прилив. Мы смотрели на огромное олеронское небо, которое было значительно больше острова. Вдруг, когда сходни уже поднимали, на причал въехала немецкая машина скорой помощи, а за ней – большой черный автомобиль. Один за другим из машины вышли полковник Буррад, его жена, Поль, и, наконец, Жижи и Роберта. Дамы Буррад были одеты в форму французского Красного Креста – белые головные повязки и темно-синие шляпки с вышитым красным крестом. Потом двое немецких солдат медленно вынесли носилки из машины скорой помощи. На них лежала Клара.

Она была до подбородка закутана в одеяло цвета хаки, светлые волосы разметались по подушке. Глаза были закрыты, привычного макияжа не было. Двое немцев очень осторожно подняли ее на борт, Поль и Буррады шли следом. Всех их сразу отвели в капитанскую каюту где-то в середине судна, подальше от чужих глаз. В это время несколько человек разгрузили и подняли по сходням их багаж. Его было гораздо больше, чем Буррады и Риттони могли унести на себе, – три сундука и около двадцати чемоданов. Все они были помечены большим красным крестом. Я поняла, что никогда до конца не верила, что Клара исчезла из нашей жизни. Меня опять охватило смешанное чувство отвращения и зачарованности.

На полпути до Ла-Рошели поднялся ветер и волнение усилилось. Пассажиры обсуждали между собой, что это даже хорошо, так как маловероятно, что подлодка сможет атаковать нас во время шторма. Маленький паром нещадно качало. Вдруг на палубу поднялся Поль, весь зеленый от морской болезни. Он подошел к нам, прислонился к перилам между моими родителями, и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: “Моя мама не так уж и больна. Скоро она начнет работать в Женеве. Война кончится, и мы опять станем друзьями, как до прихода немцев, правда? Вы мне нравитесь, Вадим, и мне нравится Андрей. Я все думаю, как он там, в Ниоре?” Мама сказала что-то примирительное о том, что надо забыть старые распри. Скоро все дети пойдут в школу и будут жить так, как и положено детям. Мама была права. Я подумала про наших русских друзей, про Мишу Дудина и его смеющиеся зеленые глаза. Скоро Клара станет для нас лишь воспоминанием. Мы будем жить в Плесси, она – в Женеве, и мы больше никогда ее не увидим. А русские из России будут приезжать к нам в гости и надолго.

Поль еще долго стоял рядом с нами, пока корабль шел к Ла-Рошели. Вход в гавань охраняли две разновысокие сторожевые башни, в ночном мраке они выглядели как темно-синие горы. Когда мы причалили, уже совсем стемнело, но фонари в порту не горели. Мы едва могли различить массивные очертания башен и только слушали вой ветра и грохот разбивающихся волн. Принесли жаровню с углями, при ее свете тени пассажиров, спускавшихся с корабля, сплетались в фантастическую паутину. На набережной высились заграждения из колючей проволоки. Молодые женщины в форме петеновской благотворительной службы цвета хаки принесли нам по кружке горячего водянистого какао. Бебка опять истошно лаяла. В толпе я потеряла из виду Поля и Буррадов с Кларой.

Беженцев из Сен-Дени собрали всех вместе на набережной. Кто-то сказал, что волноваться из-за багажа не следует, его можно оставить, это безопасно. Мы пошли куда-то в полной темноте – отец хромал, Андрей Калита и полковник Мерль поддерживали его по очереди. Мама держала нас с Сашей за руки. Мы шли по черным извилистым улицам мимо высоких домов, которые, казалось, достают до самого неба. Наконец мы добрались до массивной дубовой двери – месье Гийонне, который когда-то жил в Ла-Рошели, сказал, что это Отель-Дье, старая городская больница.

Мы поднялись по широкой каменной лестнице и пошли по длинному коридору. Монахиня в крылатом чепце, который носили сестры из ордена святого Винсента, отвела нас в большое помещение с высокими готическими сводами, где вдоль стен стояли тридцать или сорок железных кроватей. Две маленькие лампочки слабо освещали зал. В дальнем конце на стене висело огромное деревянное распятие, под ним стояли кровати, на которых спали пациенты. Пришли другие монахини в белокрылых чепцах и показали нам наши койки – мужчины с одной стороны, женщины – с другой. Обещали принести горячую еду. Монахини бесшумно ходили по залу, переговаривались шепотом. Их чепцы отбрасывали на стены огромные тени. Нас охватило блаженство: мы вместе, мы в безопасности!

Беженцы из Сен-Дени крепко спали на белых больничных простынях в эту ночь – тишину нарушал только богатырский храп Андрея Калиты. Вера никак не могла уснуть, она очень беспокоилась за Бебку, которую им не разрешили взять с собой наверх, велев оставить на ночь в больничной кухне. Хорошо ли ее там покормят? Все были счастливы. Полковник Мерль воспрял духом и стал рассказывать нам о жизни в Шатобриане: “Провинциально, но симпатично, моя дорогая жена отлично готовит. Вот чего мне будет не хватать – так это приливов и рыбной ловли, и, конечно, вас, Вадим”. Потом он, Гийонне, Калита и отец долго обсуждали вполголоса, как связаться с “Арманьяком” в свободной Франции. Как убедить Сопротивление, что наши русские друзья горят желанием сражаться с немцами прямо там, изнутри олеронских укреплений?

Вокзал в Ла-Рошели был частично разрушен в результате бомбежек, стеклянный купол разбит, но в то утро там было чисто и казалось, что все работает нормально. Я была в потрясении. Шесть лет я не видела поездов, не вдыхала этого специфического вокзального запаха. Внутри, под тем, что осталось от стеклянного купола, взад-вперед расхаживали немецкие солдаты.

Платформа была битком набита беженцами. Группа из Сен-Дени держалась вместе, только Буррады и Клара стояли в стороне, не обращая внимания на своих бывших земляков. Дамы Буррад в темно-синей форме Красного Креста сгрудились вокруг носилок, на которых лежала Клара. Несколько мужчин – это были товарищи отца по лагерю в Боярдвилле – подошли шумно и радостно его поприветствовать. Отец опирался на служившую ему тростью ручку от метлы, которую ему выдали в Отель-Дье. Мой отец и его знакомые крепко друг друга обнимали, похлопывали по спине, шутили и время от времени косились в сторону Буррадов.

После долгого ожидания к платформе подали состав примерно из пятнадцати пассажирских вагонов. Бесстрастные немецкие офицеры проверили документы у каждого, кто садился в поезд. Они внимательно изучали удостоверения личности и пропуска, выданные комендатурой, но в лицо пассажирам, стоявшим в долгой очереди, не смотрели. Бебка лаяла. Саша взял ее на руки, пока Калита загружали свои тяжелые тюки и корзины, полные горшков и банок с паштетами и другими кулинарными сокровищами. Потом двое немецких солдат подняли и осторожно внесли Клару в поезд. Ее купе было помечено огромным красным крестом. Буррады и Поль последовали за ней, занавеску на окне тут же опустили. Поезд тронулся. Я посмотрела на уплывающих за окном солдат на платформе. Мы ехали в мир без немцев.

Да, мы ехали в тот мир, где нет немцев, но куда именно мы едем, не знал никто. Даже Андрей Калита не смог выведать у солдат на платформе пункт нашего назначения. Мы по очереди сидели у окна купе. Хорошо натопленный поезд потряхивало, качка усыпляла. В купе, кроме нас четверых, ехали полковник Мерль и чета Гийонне. Калита вместе с супругами Дюпе устроились в соседнем, всем в поезде досталось место для сидения. Клара и ее друзья ехали в другом вагоне, чуть впереди. Когда поезд изгибался на повороте налево, было видно их окно с опущенными занавесками и большой красный крест, нарисованный снаружи. Я все еще ненавидела Клару, но уже не так сильно, как в то время, когда немцы завоевывали мир. Теперь, когда они побеждены, она потеряет свою власть над нашей семьей. Мама была права – мы, молодежь, должны думать о том, чтобы как можно быстрее опять начать учиться, думать о языках, которые мы будем учить в лицее, о выборе между латынью и математикой. Я четыре года почти не ходила в школу.

Потом я подумала о Мише Дудине и Иване Петровиче, оставшихся в бункере над океаном в Ла-Морельер, и про беднягу Рыбова. Били ли его немцы, когда нашли? И как он смог выжить больше десяти дней в Боярдвилльском лесу? Было очень холодно, есть было нечего – ни грибов, ни ягод. Рассказал ли он про “Арманьяк”? Если да, то это не сулило ничего хорошего другим русским на острове. Но может быть, он не был предателем, хотя его в этом и подозревали?

Я снова думала о Кларе. Кто понесет ее носилки, когда мы доберемся до цели нашего путешествия, до того мира, где мы скоро окажемся и где не будет услужливых немецких солдат? Может быть, это будут американские или британские солдаты? Или внутренние войска Свободной Франции[72]? Говорили, что французские солдаты очень жестоки с коллаборационистами. Смогут ли Поль и полковник Буррад справиться с носилками? Или Клара встанет и пойдет, как ведьма из гоголевского “Вия”, которая восстала из гроба в маленькой деревянной церкви? Если бы только она могла встать, взлететь и исчезнуть навсегда…

От этих мыслей меня оторвал резкий толчок. Поезд остановился среди лугов, которые были обрамлены ивами, обрезанными словно оранжевые кухонные швабры. Вдали паслись коровы. Месье Гийонне сказал, что мы остановились посередине шарантских болот. Еще несколько сотен лет назад здесь было море, но потом эти места заросли и получились луга, на которых до войны производили знаменитое Beurre de Charente, сливочное масло из Шаранты. Через несколько минут поезд тронулся и прибыл на крошечную станцию Эгрефёй. На маленькой платформе стояли люди, должно быть, солдаты Сопротивления. По одежде о них ничего нельзя было понять – потрепанная форма цвета хаки вперемежку с гражданским.

Кто-то сказал, что это пограничная зона между “Свободной Францией” и территорией, которую еще удерживали немцы. Проверки документов не было – только короткий разговор между немецким офицером средних лет, чопорным, с суровым худым лицом, и несколькими французами в темно-синих беретах и нарукавных повязках с эмблемой де Голля – лотарингским крестом. У нас захватило дух от восторга, когда мы увидели, что эту эмблему кто-то носит открыто. Все в нашем купе по очереди высовывались из окна. Полковник Мерль и месье Гийонне упали друг к другу в объятия. Мадам Гийонне расплакалась, мама взяла ее за руку. Поезд опять тронулся, все ускоряясь. Он вез нас в Свободную Францию. Месье Гийонне сказал, что мы едем на север. “На этой линии следующая станция – Сюржер, сказал он. – Потом Ниор. Очень может быть, что сегодня вы будете ночевать у вашей тети Наташи”.

Через час – за это время мы успели поесть, хотя наш обед все время прерывали друзья из других купе – поезд подошел к Сюржеру. В тот момент я думала о Жюльене. Где он теперь? Жив ли он? Жюльен сказал когда-то, что стихи Ронсара “Quand vous serez bien vieille, assis à la chandelle…”[73], которые я особенно любила, втайне надеясь, что когда-нибудь он будет так же воспевать меня, были посвящены даме по имени Елена де Сюржер. Была ли она Еленой Прекрасной? Может быть, где-то недалеко от вокзала стоит ее замок?

В Сюржере не было немцев. Последним немцем в форме, которого я видела, был тот офицер в Эгрефёй, я до сих пор помню его суровое костлявое лицо. Здесь, в Сюржере, поезд будут проверять французские власти. Мадам Калита пришла в наше купе, она очень нервничала. Сев рядом с мамой, она, стараясь не привлекать к себе внимания, дала ей пачку фотографий, перевязанных лентой. Мама тут же положила их к себе в сумку. В пачке были фотографии сыновей Веры в немецкой форме, мама обещала провезти их через границу.

Зайдя в поезд, французские солдаты проверили у всех документы. Они вели себя дружелюбно и деловито. Полковник Мерль сказал одному из них, что хочет дать рапорт о деятельности сети “Арманьяк” на острове. Солдат тут же позвал офицера, который сказал, что рапорт у него примут в штаб-квартире сил “Свободной Франции” в Ниоре, на следующей остановке. Темноволосый офицер лет тридцати с сильным южным акцентом сказал: “Я сам из провинции Арманьяк и знаю про такую сеть, сейчас их собирают вместе недалеко отсюда, в городе Коньяк”.

По словам офицера, скорее всего, конечным пунктом нашего путешествия будет Ниор. “Но потом поезд может поехать на юг, в нашем регионе полно беженцев. За последние два дня поезда с Олерона, с острова Ре, из Руайяна приходили один за другим. В Ниор приехали тысячи людей. Да, вас могут отвезти куда-то в другие места, до Периге или даже Ажена, откуда я родом”. Он предложил “Голуаз” мужчинам в купе и пожал руки отцу, месье Гийонне и полковнику Мерлю. “Vive la France! Vive l’Armagnac!”[74] – воскликнул он, выходя из купе.

Поезд долго стоял в Сюржере, где даже воздух был совсем другим – ведь там не было немцев. Мы приехали в новый мир, мы были свободны. Я прилипла к окну. Платформа изгибалась влево, и каждый раз, когда я высовывалась наружу, мне было видно купе с нарисованным красным крестом.

Я заметила, что из поезда вышел полковник Буррад. Он был маленького роста, с усами щеткой на хмуром узком лице. На платформе он долго разговаривал с двумя офицерами FFI, вел он себя надменно. Из моего окна это выглядело так, будто трое мужчин разыгрывают пьесу на театральной сцене. Офицеры вслед за полковником Буррадом вошли в вагон, затем вышли из него. Я заметила, что занавеску на окне Клары опять опустили. Солдаты FFI прошли через наш вагон, выкрикивая: “Да здравствует Франция! Счастливого пути! Следующая станция – Ниор!” – и помахали на прощание.

Но потом, когда поезд был готов тронуться и сигнал к отправлению уже был дан, в соседнее купе вдруг вошли трое солдат FFI с пистолетами. Веру и Андрея Калита, несшего Бебку, провели мимо застекленной двери нашего купе. Теперь они, перепуганные, стояли под нашим окном. Бебка неистово лаяла.

Забыв о больной ноге, отец ринулся на платформу, за ним – месье Гийонне и полковник Мерль. Пробившись через солдат, выносивших багаж Калита, они подошли к супругам и людям, стоявшим вокруг них. Перебранка, которую мы наблюдали в окно, тоже выглядела театрально. Полковник Мерль кричал: “Предательство!” – и потрясал руками. Офицеры все так же вели себя спокойно и дружелюбно. Не обращая внимания на полковника, они показали отцу и Гийонне какую-то бумагу.

Поезд тронулся, троих мужчин – но не Калита – втолкнули в вагон. Они едва успели подняться. Высунувшись из окна, мы с мамой в последний раз увидели супругов Калита на платформе среди разбросанного багажа. Вера слабо помахала в нашу сторону. Бебка продолжала лаять.

Когда отец и его друзья, запыхавшись, вошли в купе, они были в ярости. Клара донесла на Калиту и его жену, обвинив их в коллаборационизме и используя в качестве доказательства то освобождение от работ на постройке Атлантического вала, которое она переводила на французский язык для мэрии полтора года назад.

Отец был бледен и тихо сидел в своем углу. Мадам Гийонне, само воплощение благопристойности французского рабочего класса, вообще-то недолюбливавшая чету Калита, опять расплакалась. Беженцы из других деревень острова заходили к нам в купе, чтобы узнать, что случилось, и высказать свое возмущение по поводу “переметчицы”. От счастья и радости, наполнявших нас весь тот день, не осталось и следа. Мы освободились от немцев, но зло все еще было с нами. Я продолжала думать о вставшей из гроба ведьме из гоголевского “Вия” – Клара поднялась с носилок, чтобы уничтожить Андрея и Веру Калита?

Полковник Мерль был взбешен – он ругался, рычал и метался по коридору. Немного погодя он, отец и Гийонне вышли из купе и долго разговаривали в коридоре с другими членами “Арманьяка”. В Ниор мы приехали на закате, всё еще в состоянии крайнего возбуждения.

Мне, как и всем вокруг, было жалко Андрея и его жену. Говорили, что солдаты FFI ведут себя безжалостно по отношению к коллаборационистам. Но я была даже довольна, что доказала свою правоту. Совершенная Кларой подлость показала ее истинное лицо. Все говорили: “Как она могла это сделать?”, а мне хотелось им ответить: “Вы что, все эти годы ничего не замечали? Она же ведьма!” Но я молчала: родители были страшно потрясены. Клара была иностранкой, как и мы, – она всегда была частью нашего клана. Отец и мама были убеждены, что она и Поль не предадут взаимопонимания и доверия, столь важных для беженцев.

Вокзал в Ниоре, как и в Ла-Рошели, был сильно разрушен бомбежками, но работал, хотя там и не было немцев, которые так хорошо умели все организовать. В те дни Ниор был большой узловой станцией. Сидя у окна, я любовалась ярко освещенным вокзалом, теперь можно было не бояться налетов.

Наташа и Андрей жили где-то недалеко от вокзала. Может быть, Сосинские и бабушка вчера высадились на этой же платформе? Почему и мы не можем здесь выйти? Каким счастьем было бы вновь увидеть Наташу и Андрея! Но, к сожалению, как только поезд подъехал к станции, по громкоговорителю объявили, что ни одному человеку, без исключений, выходить из поезда не разрешается, и поезд проследует дальше. Зато беженцам принесут горячую еду.

Скоро на платформу привезли полевую кухню. На этот раз платформа загибалась вправо, и Клариного купе не было видно. В опущенные окна работники Красного Креста подали нам жестяные миски с горячим супом. Вооруженные солдаты FFI вошли в поезд для проверки документов. Когда они были в нашем купе, им сказали, что члены группы “Арманьяк” с Олерона хотят дать рапорт французским властям, и они разрешили отцу, полковнику, месье Гийонне и месье Дюпе пойти в их штаб, который находился прямо рядом с вокзалом.

Несмотря на общую растерянность из-за ареста супругов Калита, эти четверо разработали план действий. Полковник Мерль и Дюпе должны рассказать про деятельность “Арманьяка” на Олероне, особенно упирая на готовность русских рисковать своими жизнями для освобождения острова. Отец и Гийонне пойдут в полицейский участок, чтобы попытаться позвонить по телефону в Сюржер и подтвердить членство Андрея Калиты в группе “Арманьяк”. Может быть, их освободят. После этого, если останется время, отец попытается убедить власти позволить нам сойти с поезда, так как у нас здесь есть родственники.

Все четверо вернулись через час. Дюпе и полковник Мерль выглядели довольными – их горячо приняли, и им удалось подать секретный документ о деятельности “Арманьяка” на Олероне. Отец сказал, что остаться в Ниоре у нас не получится – в регионе полно беженцев, и французские власти, опасаясь голода и эпидемий, закрыли его окончательно. Зато у него и Гийонне появилась надежда на благополучное разрешение судьбы Калита. Капитан FFI при них позвонил в Сюржер. Калита немедленно освободят и посадят на следующий поезд.

“Ложные доносы исходят в основном от тех, кто сам виновен, – сказал капитан FFI. – Вашей мадам Риттони наверняка есть что скрывать. С этим вопросом надо бы разобраться”. Отец и Гийонне промолчали. Говорили, что FFI были особенно безжалостны к женщинам, которых подозревали в сотрудничестве с немцами. По Олерону ходили жуткие истории на этот счет. К счастью, в этот момент капитана позвали куда-то, и вопрос повис в воздухе.

Мы выехали из Ниора. Поезд, все ускоряясь, вез нас на юг. Вдруг полковник Мерль наклонился к отцу и сказал ему что-то вполголоса. Его слова заглушал стук колес.

Отец вскочил и крикнул: “Нет!” Он бросился к окну, резко опустил раму и высунулся наружу, в темноту наступающей ночи. “Нет, нет!” – закричал он и обернулся к полковнику. Я никогда не видела его в такой ярости – его трясло. Он опять закричал: “Как вы могли это сделать?!”

Полковник, улыбаясь, как Чеширский кот, продолжал повторять: “Но вы же знаете, месье Андреев, что она представляет угрозу обществу”. В Ниоре, докладывая о деятельности “Арманьяка”, он и Дюпе рассказали о ложном доносе Клары на члена Сопротивления. За несколько секунд до отправления поезда Клару и Поля арестовали точно так же, как супругов Калита в Сюржере. Мы этого не видели, так как платформа загибалась в другую сторону.

Колеса стучали, но я больше не чувствовала себя отмщенной. Я испытывала отвращение – как в тот день осенью 1940 года, когда я поняла, как сильно ненавижу Клару. Теперь она испортила нам первые часы свободы. Это чувство не покидало меня еще много дней, мешая мне радоваться нашему спасению.

В маленьком городе Сен-Север у подножия Пиренеев, куда поезд наконец привез нас после долгого путешествия, длившегося больше четырех суток, мы получили письмо от Наташи. Оно пришло в ответ на нашу телеграмму в Ниор, в которой мы сообщали, где оказались. В письме тетя писала, что с ними все хорошо, они пережили весенние бомбежки – им пришлось несколько недель жить в чистом поле. Сосинские и бабушка приехали несколько дней назад, они живы и здоровы. Володя немедленно вступил в FFI в Ниоре, чтобы помочь французским властям разбираться с русскими, оказавшимися в регионе из-за немцев, – неважно, были ли они солдатами вермахта или их пригнали на принудительные работы. В этом письме Наташа сообщала:

…Вы не поверите, но четыре дня назад к нам домой ненадолго зашли Клара и Поль. Произошло такое же мистическое совпадение, как когда-то во время наших безумных приключений в период революции. Когда Сосинские и мама добрались до нас, Володя тем же вечером пошел в штаб-квартиру FFI в городе. Он услышал, как два офицера говорили о красивой блондинке с острова Олерон, которую только что арестовали. Она итальянка, убежденная коллаборационистка, работала переводчицей в немецкой комендатуре. Володя сразу понял, что речь идет о Кларе. Он прекрасно знал, что бывает с женщинами, которых обвиняют в сотрудничестве с немцами. Он побежал в тюрьму и договорился, чтобы Клару и Поля освободили под его ответственность. С Кларой не успело случиться ничего дурного – пока. Они с Полем пришли к нам домой. Они были напуганы, голодны, лишились всех своих вещей. У них даже шнурки и ремни отобрали. Они хотели уехать как можно скорее. Я дала им денег на дорогу – они сказали, что поедут в Париж. Почему Клару арестовали? Кто из олеронцев так сильно желал ей зла, что донес на нее как на коллаборационистку?

После этого случая Клара навсегда исчезла из нашей жизни. Мне кажется, что быть рыцарем и защитником вдов и сирот во что бы то ни стало было Володиным призванием – только так можно было объяснить это совпадение, которое для Клары было настоящим чудом. Быть может, именно благородство, проявленное Володей, навсегда развеяло ее чары.

Эпилог

После войны наша семья вернулась в Плесси, и мы счастливо жили там много лет. Калита, которых освободили в Сюржере в тот январский день, воссоединились с нами в Сен-Севере, потом вернулись в Париж и, как и Клара, исчезли из нашей жизни.

Клару я видела еще только один раз. Однажды вечером в начале 1950-х годов мы с моим будущим мужем, Генри Карлайлом, гуляли по Латинскому кварталу в Париже. Вдруг я почувствовала дурноту и вцепилась в руку Генри. Издали я увидела Клару, которая переходила площадь Сен-Жермен. Потом она растаяла в темноте.

Ранней весной 1976 года я впервые за много лет вернулась на Олерон, мы ездили вместе с моим братом Сашей. И остров, и Сен-Дени сильно изменились. Но когда наступил вечер – все встало на свои места. Темная листва лавровых кустов все так же струилась поверх белых оштукатуренных стен в Кларином переулке, который все так же слегка заворачивал на подходе к Портовой улице. Мол был все там же, в конце улицы, только дальний край его подмыли волны – то самое место, откуда Клара, как русалка, любила нырять в море под восхищенными взглядами немецких офицеров. Дом Ардебер снаружи выглядел темным и загадочным, он совсем не изменился, только юкка и большое каштановое дерево исчезли. На низкой стене – той самой, где когда-то любили сидеть малыши, теперь поверху шла нелепая решетка. Стена размышлений и одно из сливовых деревьев были на месте.

Попытки найти на острове хоть кого-то знакомого были безуспешны. Старики уже умерли. Молодые выросли и, как и мы, так изменились, что ни мы их не узнавали, ни они – нас. Месье Гийонне жил теперь на пенсии в Рошфоре, и мы собирались заехать к нему на обратном пути в Париж. По мистическому совпадению – хотя в детстве такие вещи нас не удивляли – он умер во сне как раз тогда, когда мы с братом бродили по острову. Рано утром в тот день мы нашли на кладбище могилу мадемуазель Шарль с памятником из черного мрамора. Я мысленно поблагодарила ее за все, что она по мере своих сил делала для нас. В канаве, окружавшей кладбище, все так же росла крапива. Внутри кладбищенской ограды поубавилось заросших травой незанятых мест.

Мы попытались найти Жюльена, который работал в нотариальной конторе в Шере, принадлежавшей теперь мэтру Ламберу. Проведя несколько месяцев в Париже сразу по окончании войны, он вернулся на остров, где и остался жить вдвоем с матерью после того, как мэтр Лютен скоропостижно скончался в 1946 году. Жюльен отказался от многообещающей литературной карьеры в Париже. Мадам Лютен, быть может, бессознательно желая, чтобы ее сын вернулся на остров, по своей собственной инициативе и за свой счет опубликовала некоторые из его стихов в провинциальном издательстве, чтобы “сделать ему приятный сюрприз”. В то же самое время солидное парижское издательство “Галлимар”, благодаря усилиям бабушки, согласилось издавать молодого поэта, но сюрприз мадам Лютен положил конец этим планам.

Мы с Сашей целый день искали Жюльена по всему острову, а он, как всегда, ускользал от нас. Он все еще был не женат. Каждый раз, когда мы заходили к нему в кабинет, там его не было, не было его и дома. Нам везде отвечали, что он только что был здесь и скоро вернется. Мы долго ждали в его кабинете в конторе мэтра Ламбера, где все выдавало его присутствие – открытая пачка “Голуаз”, беспорядочно наваленная куча рукописей, разноцветные папки, подписанные его рукой, – точно такие же, как те, что окружали мэтра Лютена по средам, когда он принимал посетителей в мэрии Сен-Дени. Я вновь неожиданно сильно ощутила ту безнадежность, с которой тщетно ждала его в доме Ардебер – дни, недели, годы.

В тот день Жюльен не вернулся в контору. Прождав довольно долго, мы с Сашей решили сходить к Лютенам домой, чтобы выразить свое почтение его матери. Мадам Лютен было уже за восемьдесят, но она была все так же проницательна и остроумна. Она сильно похудела, но в остальном почти не изменилась, и ее тонкий профиль все так же напоминал вдовствующих французских графинь XVI века. Сашу она сразу узнала, а меня – нет, подумав вначале, что я Сашина жена. Она забыла, что у нас были не только мальчики. “Правда? Там еще девочка была?” – сказала она. Но в остальном она очень хорошо и тепло помнила нашу семью. За исключением разве что бабушки, которая, как обычно, с благими намерениями когда-то слишком рьяно пыталась помочь Жюльену устроить его литературную карьеру в Париже. “Да, она была очень оригинальна. Она даже не пыталась понять, как мы живем. Она была – ну, скажем – русская революционерка”, – сказала мадам Лютен, когда мы сообщили ей, что бабушка мирно скончалась через несколько месяцев после того, как, повинуясь порыву, вернулась в Россию в 1964 году. Бабушка похоронена в Переделкино, в двух шагах от могилы Бориса Пастернака.

Перед тем как уехать с острова, залитого золотым вечерним светом, мы с братом пошли прогуляться в Вер-Буа. Пляж был прекрасен, как всегда, и ничуть не изменился с сороковых годов, новой была только полоса смешанного с водорослями мусора у кромки воды. Здесь и там на белоснежной гальке виднелись черные комки засохшего мазута. Но остальное как всегда: пляж все так же грандиозен, волны с грохотом накатывались на берег одна за другой, а вода незаметно поднималась – начинался прилив. В воздухе витал острый запах йода.

Я спросила Сашу, помнит ли он наш самый первый день на острове – как раз на пляже Вер-Буа. Он ответил, что очень смутно. Но он хорошо помнил людей, особенно наших русских друзей – Леву, Мишу и Ивана Петровича. В этот день многое напоминало нам о них в разных уголках острова, которые мы так любили в детстве, – на Диком берегу, на Большом пляже, на меловых скалах Ла-Морельер, где немцы когда-то построили свои укрепления. Некоторые из бетонных сооружений Атлантического вала пережили тридцать лет олеронской погоды. Они казались невероятно огромными, призрачными – как привидения, устремившие в море мертвый взгляд пустых глазниц. Они были разрозненны и размыты, как наши воспоминания. Когда-нибудь они обратятся в пыль. Но русских на Олероне все еще помнят. Рыбов, которого заточили в замок Алиеноры в Ле-Шато, не выдал своих товарищей, несмотря на избиения и даже, возможно, пытки. Лева и еще двое погибли во время освобождения Олерона, они похоронены на кладбище в Сен-Пьере, и каждый год в День всех святых на их могилах появляются цветы.

За несколько дней до капитуляции Германии весной 1945 года остров был освобожден французской армией и бойцами Сопротивления из сети “Арманьяк”. Среди них были и те, кто вел подпольную работу в нашем регионе. И русские из России, и солдаты сил Свободной Франции наконец получили возможность открыто сражаться против немцев. Володя был там вместе с бойцами “Арманьяка”. Он добрался до Ла-Перрош всего через несколько минут после того, как Лева, которому моя бабушка предсказала когда-то героическую судьбу, был расстрелян немцами. Его поймали, когда он выводил из строя один из минометов.

Однако для наших русских за этим славным мгновением последовала катастрофа. Родина негостеприимно приняла их по возвращении. Почти все они были арестованы НКВД, их обвинили в подготовке покушения на Сталина из-за границы, якобы вместе с моим отцом, Вадимом Андреевым, которого считали главным заговорщиком и организатором. Но это уже другая история. И ее тоже нельзя забывать, ведь такие истории будут существовать, пока существует Россия.

После смерти Сталина Володя уехал в Москву. Ему удалось отыскать следы некоторых русских с Олерона, а именно Миши Дудина и Ивана Петровича. С присущими ему благородством и энергичностью он помог им добиться реабилитации и снятия ложных обвинений, из-за которых они были отправлены в лагеря. Ему снова удалось установить связь между их Россией и нашей – той, о которой мы мечтали на Олероне. Я больше никогда не видела наших друзей, и, возможно, никогда их не увижу. Каждый из нас вернулся домой, к себе домой. Вернулись ли мы? Русские – скитальцы нашей эпохи. Все мы мечтаем вернуться на тот остров, залитый солнцем, где сбегают в море кудрявые ряды виноградников.

Мне понадобилось много времени, чтобы понять скрытый смысл нашего многолетнего пребывания на Олероне. Он ускользал, как сокровища, зарытые в саду мадемуазель Шарль.

Еще в молодости я уехала из Франции в Соединенные Штаты. Я жила среди американцев, многие из них были писателями. Они напоминали русских из моей юности и точно так же пытались обрести утраченную родину, утраченное детство. В Нью-Йорке я училась рисованию. Я ездила в Москву брать интервью у русских писателей. Моим американским друзьям я пыталась рассказать то, что знала о России.

Годами во время наших долгих бесед я рассказывала своим друзьям о тех бесконечных днях, когда под колыбельную моря мы ждали окончания войны, о чужаках – немцах, ворвавшихся в наш тихий олеронский мир, о Кларе, вторгшейся в нашу семью и о дяде, наконец избавившем меня от ее пагубного влияния на мои мысли и чувства. До сих пор мои воспоминания об Олероне наполнены разными смыслами – они многозначны, как пляж Вер-Буа, где вместе с ощущением и обещанием свободы охватывает страх поднимающегося прилива.

Однажды в Калифорнии, сидя на берегу океана, я снова вспомнила Вер-Буа и поняла, что Олерон стал для меня чем-то большим, чем просто эпизод из жизни эмигрантов, большим, чем долгая интерлюдия в ожидании конца войны. Он был чем-то большим, чем иссушенный временем букет воспоминаний, чем ожерелье из мертвых пчел. Олерон стал для меня островом на всю жизнь, надежной опорой, каковой был сад для моего отца, неиссякаемым источником силы, как приливы Большого пляжа. Олерон дарил надежды и заставлял делать тяжелый выбор, и мои родители научили меня с этим справляться. Эти надежды и этот выбор все еще стоят передо мной, как переулок Клары в бархатной ночной темноте, как неведомое будущее, которое мне еще предстоит осознать.

О героях этой книги. Послесловие переводчика

Жизненный путь героев этой книги, оставшихся русскими, несмотря на многолетнюю жизнь за границей и судьбу, разбросавшую их по разным странам, был прочно связан с русским языком и русской культурой.

Автор этих воспоминаний Ольга Андреева-Карлайл происходит из семьи, известной каждому, кто интересуется историей русской литературы и русской послереволюционной эмиграции. Ее мать Ольга Викторовна Чернова-Андреева, приехавшая с двумя детьми на Олерон в день начала войны, была дочерью Ольги Елисеевны Черновой, урожденной Колбасиной.

Ольга Елисеевна Колбасина-Чернова (1880–1964) – дочь историка литературы Елисея Яковлевича Колбасина, первым браком была замужем за талантливым художником Митрофаном Семеновичем Федоровым[75]. Брак распался, и Ольга Елисеевна, которая к этому времени уже активно занималась политической деятельностью, вышла замуж во второй раз за видного деятеля партии эсеров Виктора Михайловича Чернова. Чернов усыновил ее детей от первого брака: сына Вадима (он умер в подростковом возрасте от туберкулеза) и двух дочерей-близнецов, Ольгу и Наталью, и дал им свои отчество и фамилию. После революции 1905–1907 годов Виктор Чернов с семьей был вынужден уехать из России. В этом браке, уже во Франции, родилась еще одна дочь, Ариадна. Они жили в эмиграции во Франции и в Италии, а сразу после Февральской революции вернулись в Россию в надежде, что новые времена позволят Виктору Чернову послужить родной стране – как видный специалист по аграрному вопросу он был очень популярен среди русского крестьянства. Довольно быстро после возвращения Виктор Чернов вошел в состав Временного правительства в качестве министра земледелия, а Учредительное собрание большинством голосов выбрало его своим председателем. После разгона Учредительного собрания большевиками и начала гонений на партию эсеров Виктор Чернов ушел в подполье, его жену и детей арестовали как заложников. Спастись и уехать в эмиграцию им удалось только благодаря вмешательству Екатерины Павловны Пешковой[76], жены писателя Максима Горького. Семья оказывается в Париже, где старшие дочери – Ольга и Наталья, унаследовавшие безупречный вкус и талант к изобразительному искусству от родного отца – художника М. С. Федорова, зарабатывали на жизнь, работая рисовальщицами в парижском модном доме Lanvin. Все три дочери получили хорошее домашнее образование и были исключительно одарены литературно. В их доме бывал весь цвет парижской послереволюционной интеллектуальной эмиграции – художники Александра Экстер, Роберт Фальк, Михаил Ларионов и Наталья Гончарова, писатели Евгений Замятин, Иван Бунин и Алексей Ремизов, ставший впоследствии крестным отцом автора книги, в квартире Ольги Елисеевны Колбасиной-Черновой полгода после приезда во Францию жила Марина Цветаева.

После войны Ольга Елисеевна Колбасина-Чернова продолжала жить в Париже, в 1964 году вернулась в СССР. Похоронена на кладбище в Переделкине под Москвой.

Три дочери Ольги Елисеевны Колбасиной-Черновой вышли замуж за трех друзей, также оказавшихся в эмиграции: Ольга – за Вадима Андреева, Наталья – за Даниила Резникова, а Ариадна – за Владимира (Бронислава) Сосинского. Все они, кроме Даниила, оказались во время войны на острове Олерон. Вадим Андреев и Владимир Сосинский активно участвовали в подпольной деятельности движения Сопротивления до января 1945 года, пока немцы не выслали их на континент.

Вадим Леонидович Андреев (1903–1976) – поэт, писатель, старший сын знаменитого русского писателя Леонида Андреева. До 1920 года жил в имении отца на Карельском перешейке, после революции эта территория отошла к Финляндии. После смерти отца отношения с мачехой не сложились. Он записался в ряды Белой армии и зимой 1920/1921 года вместе с группой добровольцев из Финляндии через Стокгольм, Париж и Константинополь приехал на Северный Кавказ. Там он недолго сражался в рядах кубанских “зеленых”, эвакуировался из Батума вместе с остатками Белой армии в Константинополь. Там он учился в гимназии для русских эмигрантов (впоследствии переведенном в город Шумен в Болгарии), где познакомился с Даниилом Резниковым и Владимиром (Брониславом) Сосинским. После окончания гимназии учился в Берлине, затем переехал в Париж. Еще в юности начал писать стихи. Все эти годы не бросал занятий литературой, но для зарабатывания денег на жизнь до самой войны трудился на резиновой фабрике в Париже. В 1940 году после капитуляции Франции уехал к семье на Олерон, где примкнул к движению Сопротивления. После освобождения Франции получил советский паспорт и намеревался уехать в СССР, но не сделал этого по совету брата Даниила[77]. В 1949 году получил работу в ООН, сначала в Нью-Йорке, затем в Женеве. После смерти Сталина неоднократно бывал в СССР. В 1964 году тайно вывез на Запад большую часть архива А. И. Солженицына, в том числе рукопись романа “В круге первом”. Скончался в Женеве, его прах перевезен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Ольга Викторовна Андреева-Чернова (1903–1979) – после эмиграции и до войны работала рисовальщицей в доме моды, занималась переводами и литературной деятельностью. После войны уехала с мужем Вадимом в Нью-Йорк, затем в Женеву. Написала книгу “Холодная весна в России”, где описывала их пребывание в России после возвращения из первой политической эмиграции во время революции и до отъезда в их вторую эмиграцию – уже при большевиках. После смерти мужа в 1976 году переехала к сестре Наталье в Париж, где и жила до самой кончины. Похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Наталья Викторовна Резникова-Чернова (1903–1992) – до войны вместе с сестрой Ольгой работала рисовальщицей в доме моды, после войны занималась переводами, была помощницей, доверенным лицом и душеприказчицей писателя Алексея Ремизова. Написала книгу воспоминаний о Ремизове “Огненная память” (Berkeley, 1980 и “Пушкинский дом”, СПб, 2013). После смерти Ремизова унаследовала его архив, который в 2013 году был передан в Литературный музей в Москве ее наследниками Егором Даниловичем и Андреем Даниловичем Резниковыми, также героями этой книги.

Даниил Георгиевич (Дода) Резников родился в Москве в 1904 году. В 1919-м эмигрировал в Константинополь, учился там в знаменитой Русской гимназии, где и подружился с Владимиром Сосинским и Вадимом Андреевым. В 1920 году перебрался вместе с гимназией в город Шумен в Болгарии. В 1923-м по окончании гимназии переехал во Францию, где жил в Кламаре (под Парижем). В 1929 году женился на Наталье Черновой. Занимался литературным трудом, издательской деятельностью. Член Союза молодых поэтов и писателей. Автор стихотворений, рассказов, статей, рецензий. Сотрудник журналов “Версты”, “Воля России”, “Благонамеренный”, печатался в газетах “Дни” и “Новой газете”. В 1924 году издал сборник стихов “Створы” (Париж). Принял французское гражданство. В июне 1940-го был мобилизован во французскую армию, при наступлении немцев был ранен и чудом избежал плена, укрывшись в женском монастыре. Успешно занимался коммерцией: владелец обувного магазина по фамилии Гольдштейн, срочно покидая Париж после прихода немцев и уезжая в Америку, отдал его Даниилу. После войны вернулся к издательской деятельности, вместе с женой издавал произведения А. М. Ремизова (издательство “Оплешник”). Умер в Париже в 1970 году.

Ариадна Викторовна (Аука) Сосинская-Чернова (1908–1974) родилась в парижском пригороде Медон, до Октябрьской революции жила во Франции, Италии и России. После разгона Учредительного собрания в 1918 году и ареста ее матери, О. Е. Колбасиной-Черновой, оказалась в школе-интернате в Серебряном Бору. В 1921 году вместе с сестрами уехала из России сначала в Берлин, затем в Париж. Получила отличное домашнее образование (не училась ни в средней школе, ни в университете), свободно владела четырьмя языками, но не имела никакой профессии. В Париже подружилась с Ариадной Эфрон и Мариной Цветаевой, в 1924 году опубликовала рецензию на поэму Цветаевой “Крысолов” (единственная публикация Ариадны). В 1928-м вышла замуж за Владимира Сосинского, родила сыновей Алексея (р. 1937) и Сергея (р. 1944). После Олерона в 1948 году уехала со всей семьей в Нью-Йорк, в 1960-м вернулась в СССР. Скончалась в 1974 году в Москве.

Владимир (Бронислав) Брониславович Сосинский (1900–1987) в Гражданскую войну воевал в армиях Деникина и Врангеля, эмигрировал, в 1924 году оказался в Париже, где занимался литературной и издательской деятельностью в русскоязычных эмигрантских кругах, некоторое время работал ассистентом в ателье знаменитого русского фотографа П. И. Шумова. С самого начала Второй мировой войны записался в Иностранный легион, воевал за Францию, был ранен, попал в плен и провел три года в немецких лагерях военнопленных. В 1943 году был освобожден, уехал к семье на остров Олерон, где активно участвовал в деятельности движения Сопротивления вместе со своим другом и свояком Вадимом Андреевым. После войны работал в аппарате ООН в Нью-Йорке. В 1960 году вместе с женой вернулся в СССР. Награды: высшая награда белого движения – орден Николая Чудотворца, врученный ему лично Врангелем, высшая воинская награда Франции – Военный крест и советская медаль “За боевые заслуги”.

Александр Вадимович (Саша) Андреев, сын Ольги и Вадима Андреевых, родился в Париже в 1937 году. После Олерона жил в предместье Парижа Плесси-Робинзон с родителями, затем в 1950 году вместе с ними переехал в Нью-Йорк, где учился в частной американской школе. В 1955 году поступил в Колумбийский университет, после окончания которого в 1959 году учился три года в Институте международных исследований. Работал синхронным переводчиком в ООН в Нью-Йорке (1960–1961) и затем в различных международных организациях, в частности в ЮНЕСКО в Париже, где с 1984 года возглавлял отдел синхронного перевода. В Советском Союзе впервые оказался в 1957 году в качестве журналиста на Фестивале молодежи и студентов, впоследствии неоднократно бывал в СССР в служебных командировках от ЮНЕСКО и других организаций. В 1966 году сопровождал в качестве личного переводчика президента Франции Шарля де Голля во время его визита в Москву. Во время одной из таких командировок в июне 1968 года тайно вывез из Советского Союза микрофильм с рукописью книги А. И. Солженицына “Архипелаг ГУЛАГ”. Последние годы жил в Берне (Швейцария). Ушел из жизни в 2016 году.

Алексей Брониславович (Алеша) Сосинский, сын Ариадны и Владимира (Бронислава) Сосинских родился в Париже в 1937 году.

После Олерона жил в предместье Парижа с родителями. В 1948 году вместе с ними переехал в Нью-Йорк, где в 1954 году с отличием окончил французский лицей и поступил в Нью-Йоркский университет. В 1954 году принял советское гражданство в Вашингтоне. Летом 1955 года вместе с родителями, проводившими отпуск в СССР, впервые оказался в России. Получив в 1957 году диплом с отличием бакалавра Нью-Йоркского университета, переехал в СССР и стал студентом механико-математического факультета МГУ. После окончания аспирантуры на том же факультете и защиты кандидатской диссертации (1965 г.), работал на кафедре топологии. В 1974 году из-за письма в защиту Солженицына и возникших проблем с КГБ и партийным руководством факультета был вынужден уволиться из МГУ. С 1975 по 1989 год работал редактором отдела математики научно-популярного журнала “Квант”, затем преподавал математику в Московском институте электроники и математики (МИЭМ), был старшим научным сотрудником в Институте механики РАН. С 2002 года – профессор, проректор Независимого московского университета.

Андрей Данилович Резников (р. 1930) – старший сын Натальи Резниковой-Черновой и Даниила Резникова, получил медицинское образование в Париже и работал врачом-терапевтом. Живет в Париже.

Егор Данилович Резников (р. 1938) – младший сын Натальи Резниковой-Черновой и Даниила Резникова, окончил математический и философский факультет в Париже, почетный профессор университета Париж-Нантерр, математик, философ, музыкант и музыковед, один из крупнейших в мире специалистов по раннехристианскому и григорианскому пению. Живет в Париже. С 1989 года преподает в Московской и Санкт-Петербургской консерваториях.

Андрей Калита (настоящее имя Андрей Алексеевич Ранета́) родился на Украине, был членом Французской коммунистической партии. Его жена была немецкого происхождения. По словам А. Б. Сосинского, вначале Ранета действительно сотрудничал с немцами, поскольку Коммунистическая партия Франции относилась к нацистской Германии лояльно до самого начала войны с СССР, но впоследствии стал членом группы олеронского Сопротивления. Судьба после войны неизвестна.

Клара Риттони (настоящее имя Бьянка Тозони-Питтони) родилась в 1904 году в Триесте. Она успела окончить три курса медицинского факультета и в 1927 году была вынуждена переехать в Париж – в октябре 1922-го к власти в Италии пришел Муссолини, и людям с антифашистскими и социалистическими убеждениями было опасно оставаться в стране. В Париже Бьянка Тозони становится личным секретарем Филиппо Турати, лидера итальянских социалистов в изгнании. Бьянка Тозони-Питтони входила в интербригады во время Гражданской войны в Испании и покинула Мадрид в 1939 году в числе последних республиканцев. После непродолжительного пребывания в Париже она вместе с сыном Альбертом (в книге выведен под именем Поль) приехала на Олерон, где провела пять лет, работая переводчицей в немецкой комендатуре. Местные жители считали ее коллаборационисткой, а немцы, по ее словам, относились к ней подозрительно и считали врагом. Никаких документальных доказательств ее сотрудничества с немцами нет. Другие участники этой истории считают, что автор была к ней несправедлива. После войны она работала в итальянском посольстве в Париже и опубликовала свой военный дневник под названием “Oleron, jours douloureux. Interprète à la Kommandatur. 1940–1945” (“Олерон, жестокие времена – переводчик в комендатуре. 1940–1945”). Скончалась в 1993 году. Ее сын Альберт жив, он стал врачом.

Упоминаемые в книге русские солдаты вермахта[78] имеют реальные прототипы, в частности, под именем Миши Дудина выведен Владимир Орлов.

Лева – это Владимир Антоненко, уроженец Мозыря (Белоруссия), геройски погибший в последние дни войны при освобождении острова от немцев. В подготовке взрыва склада боеприпасов в Ла-Перрош, кроме В. Антоненко, принимали участие уроженец Вологодской области Николай Серышев и уроженец Мордовии Михаил Ершов, подготовившие и осуществившие операцию так, что ни на кого из русских, работавших там, не пало подозрение.

Иван Петрович – это Иван Максимович Фатюков, до войны работавший бухгалтером в маленьком совхозе где-то в Поволжье. После войны он вернулся в СССР, был арестован (по некоторым источникам – по делу Даниила Андреева) и вышел на свободу только после смерти Сталина. Реабилитации ему, Владимиру Орлову и другим русским солдатам с Олерона помогли добиться Вадим Андреев и Владимир Сосинский, которые в соавторстве с Леонидом Прокшей написали книгу “Герои Олерона” (Минск, 1965).

История беглеца Рыбова, по словам А. Б. Сосинского, выглядела несколько иначе, чем ее описывает автор книги. Его настоящее имя – Василий Гребенщиков. Он был образованным человеком, прекрасно знал немецкий язык и работал в немецком штабе. Благодаря ему немецкие планы и карты становились известны Сопротивлению и с помощью других членов группы попадали на континент. Почувствовав, что попал под подозрение, он пришел к В. Сосинскому и попросил его спрятать, причем, как и описывает автор книги, потерял над собой контроль и грозил все рассказать немцам. Вначале Сосинский действительно хотел зарубить топором обезумевшего Гребенщикова, который представлял реальную опасность как для самого Сосинского и его семьи, так и для других членов подпольной группы Сопротивления. Однако поднять руку на безоружного, беспомощного и явно нездорового человека Сосинский не смог, и было решено отправить его на континент. Для этого приехал Вадим Андреев, и в рождественский сочельник 1944 года ночью они поехали на велосипедах в порт, откуда Гребенщикова должны были увезти с острова на лодке. Испугавшись немецкого патруля, тот бросил велосипед и убежал в лес. На следующий день члены группы Сопротивления устроили якобы соколиную охоту, намереваясь прочесать лес в поисках беглеца, однако найти его не удалось. При освобождении острова в мае 1945 года В. Сосинский, который был в рядах бойцов Сопротивления, обнаружил среди найденных немецких документов дело Гребенщикова. Судя по этим документам, Василий Гребенщиков был арестован в ту же ночь, заключен в тюрьму гестапо и умер под пытками, никого не выдав.

В предисловии к французскому изданию приводится следующая цитата из работы французского историка Анри Гайо, изучавшего историю Сопротивления:

Русские солдаты, члены созданной немцами Русской освободительной армии (РОА), оказались на Западном фронте. В конце 1943 года в регион прибывает одна рота: 80 человек – в Руайян, 50 – на остров Ре, и столько же – на Олерон. После высадки, в августе 1944 года, их осталось всего 30 человек. Им удалось установить контакт с тремя семьями русского происхождения, которые жили на острове уже давно:

В Сен-Дени В. Андреев знакомится с В. Антоненко, затем с В. Орловым с батареи “Медуза” около Шассирона и Н. Головановым, И. Фатюковым и Е. Красноперовым с других батарей.

В Сен-Пьере на мельнице Куавр В. Сосинский вступает в контакт с двумя бывшими лейтенантами Красной армии Н. Васевым и Н. Серышевым и сержантом Педенко, солдатами вермахта на батарее Люш в Ла-Перрош.

Первая встреча русских с членами группы французского Сопротивления состоялась на мельнице Куавр (там участвовало 17 отважных). <…> Были добыты карты девяти батарей, а сержанту Педенко на следующий вечер удалось украсть карту немецкого генерального штаба. Эту карту доставил на мельницу юный Иван Мартин, мадам Ариадна Сосинская за ночь сняла с нее копию, и в ту же ночь карту вернули на место.

24 ноября Н. Серышев взорвал склад оружия в Ла-Перрош. <…> 28 ноября была взорвана батарея Шокр. Сосинского выслали с острова в январе 1945 года. Двоих русских солдат расстреляли 30 апреля 1945 года. <…> Двое других утонули, пытаясь сбежать с острова и вплавь добраться до материка, и шестеро были замучены гестапо в Ла-Рошели[79].

Между двух миров

Книга Ольги Андреевой-Карлайл, яркое мемуарное свидетельство, по метафоричности и глубине достигающее уровня настоящей прозы, рассказывает о ее взрослении на французском острове Олерон на фоне трагических событий Второй мировой войны. Остров, на который в 1939 году приезжает семья русских эмигрантов – трех породнившихся семей Андреевых, Сосинских и Резниковых, превращается в этом тексте в обобщенный образ их изменчивой жизни на чужбине.

Ольга Андреева-Карлайл, дочь писателя и поэта Вадима Андреева – одного из героев этой книги, несомненно, была одарена как живописным, так и писательским даром, идущим еще от ее деда Леонида Андреева. Однако в некотором смысле ее детство, невзирая на все горести, связанные с эмигрантским бытом и жизнью на Олероне во время оккупации, было намного счастливее, чем детские годы ее отца. Всю свою детскую жизнь она провела в окружении родных и близких людей, рядом с матерью, отцом, любимой бабушкой, и это не могло не наложить особый отпечаток на ее характер. На страницах книги перед нами предстает очень честная и умная девочка, намного проницательнее взрослых; она тоньше чувствует людей и положения, чувствует опасности, которые подстерегают ее прекраснодушных родственников. Оля зорко наблюдает за жизнью взрослых и, несмотря на то, что хорошо видит их недостатки, исполнена к ним огромной любви.

Вадим Андреев тоже ярко описал свои детские годы в повести “Детство”, где главным трагическим событием, которое разрушило привычный ход жизни семьи, была ранняя смерть матери. Смерть Шурочки, – как звали ее близкие – матери двух мальчиков Вадима и Даниила, – разорвала надвое и жизнь писателя Леонида Андреева. Младший сын Даниил никогда не помнил ее, так как его рождение в 1906 году стало причиной смерти матери.

Шурочка Велигорская росла в Москве в доме своей сестры Елизаветы Добровой. Вместе с ними в доме жила мать Ефросинья Варфоломеевна, приходившаяся двоюродной внучкой Тарасу Шевченко; с одним из ее сыновей будущий писатель Леонид Андреев учился в Орловской гимназии. Главой дома был Филипп Александрович Добров. Он родился в семье, где старшему сыну полагалось быть врачом. Его отца пациенты звали не Добров, а “доктор Добрый”. Филипп Александрович тоже полностью отвечал своей фамилии, пятьдесят лет он проработал в Первой Градской больнице в Москве. О своем приходе в дом Добровых Леонид Андреев написал: “…не будь на свете этих Добровых, я был бы или на Хитровке, или на том свете – а уж в литературу не попал бы ни в коем случае”. Для него здесь соединились огромная дружеская забота, вдохновение, страсть и надежда на счастье.

Двадцатисемилетний Леонид Андреев стал ухаживать за пятнадцатилетней Шурочкой Велигорской. Начинающий писатель вначале влюбился в ее старшую сестру Елизавету Михайловну, жену своего друга доктора Доброва, и только потом в юную Шурочку. Хотя девушка испытывала к нему ответные чувства, ее пугали требования Леонида Андреева к будущей жене, которую он видел самоотреченной рабой своего мужа. Шурочка Велигорская не считала себя готовой к подобной роли. Леонид Андреев стал думать о самоубийстве, тем более что Ефросинья Варфоломеевна была категорически против брака дочери с пьющим малоизвестным писателем.

Андреев на какое-то время даже расстался с Шурочкой, предполагая связать жизнь с другой женщиной. Но из этого ничего не получилось. К началу 1900 года звезда его литературной известности резко взошла, и он вновь оказался на пороге добровского дома – к тому времени с ним стали искать дружбы главные литературные знаменитости от Горького до Чехова. Скорее всего, и взгляды Леонида Андреева на брак стали иными.

Доктор Добров был не только другом, конфидентом, но и первым читателем рассказов Леонида Андреева. Его расположение к другу, а возможно, и растущая известность писателя сыграли свою роль – Шурочка согласилась выйти замуж за Леонида Андреева.

Венчались они 9 февраля 1902 года в церкви Николы Явленного на Арбате. В конце этого же года у них родился сын Вадим.

Он тоже очень любил дом Филиппа Александровича Доброва, о котором спустя годы написал в своей автобиографической повести:

“…дядя Филипп по всему складу своего характера был типичнейшим русским интеллигентом, – с гостями, засиживавшимися за полночь, со спорами о революции, Боге и человечестве. Душевная, даже задушевная доброта и нежность соединялись здесь с почти пуританской строгостью и выдержанностью. Огромный кабинет с книжными шкафами и мягкими диванами, с большим, бехштейновским роялем – Филипп Александрович был превосходным пианистом – меньше всего напоминал кабинет доктора. Приемная, находившаяся рядом с кабинетом, после того как расходились больные, превращалась в самую обыкновенную комнату, где по вечерам я готовил уроки. В столовой, отделявшейся от кабинета толстыми суконными занавесками, на стене висел портрет отца, нарисованный им самим. На черном угольном фоне четкий, медальный профиль, голый твердый подбородок – Леонид Андреев того периода, когда он был известен как Джемс Линч, фельетонист московской газеты «Курьер». В доме было много мебели – огромные комоды, гигантские шкафы, этажерки. В комнате, где я жил вместе с Даней, весь угол был уставлен старинными образами – их не тронули после смерти бабушки Ефросиньи Варфоломеевны. В доме, особенно в непарадных комнатах, остался след ее незримого присутствия. Мне казалось, что я вижу ее фигуру – высокую, строгую, властную, медленно проходящую полутемным коридором, в длинном, волочащемся по полу платье”.

Четыре года брака Леонид Андреев считал самыми счастливыми в своей жизни. Неслучайно возникли слухи, что второй сын Даниил стал для него трагическим напоминанием о потере любимой жены, и потому он не хотел его видеть. Это было не так, но судьбе было угодно разделить братьев: старший Вадим с отцом и его новой семьей оказались за границей, а Даниил остался в московском доме Добровых. Вначале его растила бабушка, которую внуки звали Бусенькой. Предчувствия Ефросиньи Варфоломеевны по поводу брака дочери все-таки оправдались: ее Шурочка умерла совсем молодой, – и всю горькую любовь она вложила в маленького Даниила. Когда внуку было шесть лет, бабушка умерла, заразившись от него скарлатиной.

Для Даниила Андреева Елизавета Михайловна Доброва стала “мамой Лилей”, а Филипп Александрович – отцом.

Вскоре пути братьев окончательно разошлись. Леонид Андреев женился на Анне Ильиничне Денисевич (Карницкой), от второго брака у него было трое детей – Савва, Вера и Валентин. Вадим Андреев жил вместе с отцом и его новой женой, учился сначала в Петрограде, но оканчивал гимназию уже в Хельсинки, так как отец построил себе дом на Карельском перешейке. Когда была признана независимость Финляндии, семья фактически оказалась за рубежом. В 1919 году Леонид Андреев скоропостижно скончался. Вадиму Андрееву было тогда семнадцать лет. “Никуда не уезжая из нашего дома, мы оказались за границей, – писал он. – Осенью 1920 года я уехал из Финляндии, но опять-таки я не уезжал за границу, я ехал в Россию, в Крым, путем самым невероятным, но ехал домой. Подхваченный вихрем событий, я облетел всю Европу, долетел до Грузии, вернулся в Константинополь и вот теперь… Теперь я увидел своими глазами константинопольскую белую, главным образом военную эмиграцию и понял, насколько она чужда всему тому революционному, чем я жил с детства”.

После всех странствий именно в Русской гимназии в Константинополе он нашел своих самых близких друзей – Владимира (Бронислава) Сосинского и Даниила Резникова. Все они писали стихи, мечтали о литературе. Вместе с другими гимназистами весной 1922 года Вадим Андреев был переведен в болгарский город Шумен, откуда уже в апреле выбрался в Берлин по стипендии Томаса Уиттимора, выданной Комитетом по обеспечению высшего образования русскому юношеству за границей. В Берлине он знакомится с Андреем Белым, слушает выступления Маяковского, Пастернака… Там же Андреев посещает литературное кафе “Дом искусств”, участвует в нескольких литературных объединениях, публикуется в местных русскоязычных газетах, дружит с поэтами Анной Присмановой и Георгием Венусом, совместно с которыми издает сборник “Мост на ветру”. В 1923 году он приезжает во Францию, где становится одним из организаторов “Союза молодых поэтов и писателей”, принимает участие в “свободном литературном объединении” М. Слонима “Кочевье”.

Во Франции Вадим Андреев встретил свою будущую жену Ольгу Викторовну Чернову, падчерицу председателя Учредительного собрания Виктора Чернова. У него и его жены – Ольги Елисеевны Колбасиной-Черновой были две дочери-близнецы от первого брака – Ольга и Наталья – и общая дочь Ариадна. Все девушки получили хорошее домашнее образование, обладали способностями к литературному и художественному творчеству.

После Октябрьской революции девочек вместе с матерью несколько раз держали в тюрьме ВЧК. В. И. Ленин лично требовал узнать от них координаты Виктора Чернова. Однако даже самая маленькая девятилетняя Ариадна не выдала отца, хотя все женщины знали, где он находится. Несмотря на преданность жены, Чернов оставил Ольгу и бежал за границу с ее подругой Идой.

Женщин выпустили из тюрьмы благодаря хлопотам Екатерины Пешковой, у которой они непродолжительное время жили всей семьей; девочки ходили в школу, пока им не удалось при содействии Горького покинуть Россию.

“Мы с Наташей учились хорошо, – вспоминала Ольга о последних месяцах жизни в Советской России, – несмотря на то, что по нескольким предметам были не подготовлены. Ведь мы проходили курс дома, с нашими случайными преподавателями, и во время войны нам не хватало учебников – геометрии, истории древних веков, географии. В конце полугодия в гимназии нас обеих избрали старостами. В Поповской гимназии учились дети московской интеллигенции, в частности, из среды Художественного театра: сыновья Качалова, Москвина и Вахтангова. Однако в нашем классе мальчики составляли довольно инертную массу. Наша классная наставница (Анна Евгеньевна Петрова), преподававшая русскую словесность, старалась их заинтересовать и оживить, но безуспешно. Девочки были ярче. Мы сразу подружились с двумя из них – Еленой Спендиаровой и Эммой Герштейн. Елена Спендиарова стала впоследствии артисткой Камерного театра Таирова. В 1922 году, когда мы уже были за границей, она приезжала в Берлин с театром, а затем в 1925 году в Париж, и мы встречались с нею. Она была прелестной в пьесе, поставленной Таировым, и имела большой успех <…>.

Эмма Герштейн отличалась в классе умом и развитием. Она хорошо знала русскую поэзию и читала Блока наизусть. Часто во время уроков она быстро записывала по памяти какое-нибудь стихотворение и передавала бумажку мне или Наташе, сидевшим за одной партой перед ней. Впоследствии она стала выдающимся знатоком Лермонтова и написала талантливую книгу «Судьба Лермонтова». Она была младшим другом Анны Андреевны Ахматовой, и я встретила Эмму у нее в 1960 году.

Анна Андреевна больше двадцати лет не решалась записать свою поэму «Реквием». Кроме нее самой эту поэму знали наизусть две женщины: Лидия Корнеевна Чуковская и Эмма Герштейн.

Чуковская рассказывала нам, как Анна Ахматова имела обыкновение читать ей и Эмме только что написанные стихи. Они обе запоминали их при первом или втором чтении. Затем А.А. сжигала над пепельницей бумажку со стихотворением.

Я помню, как в 1962 году осенью мой муж и я посетили Ахматову, и она прочла нам «Реквием» целиком; раньше она читала его при нас только в отрывках. Она сказала, что в этот день она впервые решилась записать его на бумаге, и даже дала своей приятельнице напечатать его на машинке. Анна Андреевна тогда позволила Вадиму списать и взять с собой за границу несколько строчек из поэмы с условием никому не показывать”.

В Париже Черновы прожили почти полгода под одной крышей с Мариной Цветаевой. Владимир Сосинский – в то время жених Ариадны Черновой – иронически писал о том, как Цветаева могла иждивенчески относиться к ним, но, как ни странно, это не препятствовало любви Черновых к ней и ее стихам.

“Ольга Елисеевна Колбасина-Чернова не только выхлопотала французскую визу для Эфронов, не только прислала денег на дорогу, она отдала в своей трехкомнатной квартире лучшую, самую вместительную комнату, освободив гостей от квартплаты, которую сама вносила, что не помешало Марине Ивановне на вопрос пришедшего с нею познакомиться князя Святополк-Мирского: «Кто эта очаровательная дама, которая открыла мне входную дверь?» – ответить так: «Ах, не обращайте внимания – это моя квартирная хозяйка…»”

Сосинский приводит еще одно примечательное свидетельство Ариадны Эфрон о совместной жизни, о котором она напомнила ему в одном из своих писем:

“«Помню ваш прелестный весенний хоровод женихов и неваше праздничное навсегда осталось у меня под знаком боттичеллиевского “Рождения Венеры”, висевшего в комнате Лисевны [О. Е. Колбасиной-Черновой. – Н. Г.].

Как удивительно! А ведь и правда боттичелливское, ренесанское было в ваших триединствах – дружб, любвей – грация, рыцарственность, чистота… Боже мой, Боже мой!»

Когда я впервые читал эти чарующие строки Ариадны Сергеевны, горько мне было припоминать, как Марина Ивановна пыталась разрушить этот боттичеллиевский хоровод. Из нас, трех женихов, она выбрала самого красивого, самого талантливого, самого в себе замкнутого – Даниила Георгиевича Резникова. Что только не делала Марина Ивановна, чтобы Даниила оторвать от Натальи Викторовны. Всего не перескажешь. Мы за него боролись втроем и за Наташино счастье. Приведу лишь один отрывок из письма к нему Марины Ивановны из Вандеи: «У нас целая бочка вина, и поила бы Вас – вино молодое, не тяжелее дружбы со мной. Сардинки в сетях, а не в коробках. Позже будет виноград. Чем еще Вас завлечь? Читала бы Вам стихи»”.

Но вопреки попыткам оторвать Даниила Резникова от Натальи Черновой они соединились браком. Так возник союз трех сестер и трех друзей, объединенных родством.

Больше всех сестер Марина Цветаева любила юную Ариадну и, даря ей свое “Ремесло”, украсила его такой дарственной надписью: “Ариадне Черновой, полу-дочери, полу-сестре, – Марина Цветаева”.

Олерон – остров во Франции, где сходятся линии судеб почти всех героев. И даже Виктор Чернов с третьей женой Идой именно с Олерона бежит в Америку перед приходом немцев. Об этих событиях каждый написал по-своему. Большая книга воспоминаний Вадима Андреева “История одного путешествия”, вышедшая в СССР в 1974 году, рассказывает об этой истории немного под другим углом: он многое скрывает, особенно подробности общения с русскими пленными; в его мемуарах все не так красочно и многоцветно описано, как в книге дочери.

Несмотря на насыщенную творческую жизнь, Андреева не покидает желание вернуться на родину. Его сын Александр вспоминал: “Мы всегда жили на чемоданах. Для отца и дяди весь смысл жизни состоял в том, чтобы вернуться. Победа в войне вселяла в них оптимизм (тогда более пяти тысяч русских парижан оформили советское гражданство). И ничто – ни рассказы о лагерях, ни свидетельства очевидцев – не могло их переубедить. Все усилия русской эмиграции по отношению к детям были направлены на то, чтобы они оставались русскими, чтобы не ассимилировались (даже отказывались записывать малышей, родившихся во Франции, гражданами этой страны, хотя они из-за этого теряли возможность получать пособия, стипендию для учебы и вообще какую-то защиту. Что касается нас – наверное, ангел-хранитель вмешался и шепнул отцу объявить своих детей французами). Я тогда верил в существование далекой, почти идеальной страны…”

В конце 1940-х годов Андрееву предоставляется советское гражданство. И все же в СССР, несмотря на неоднократные поездки в страну и успешные публикации, он так и не переехал. “Многих тоска по родине ела поедом, – писал переводчик и писатель Евгений Витковский. – В 1947 году чуть не перебрался в СССР поэт Вадим Андреев, только и переубедило его то, что родной его брат Даниил, его жена и все близкие к ним люди были в одночасье арестованы и надолго посажены. Позже, в середине пятидесятых годов, В. Л. Андреев все-таки приехал в СССР погостить вместе с женой и сыном, – дочь к этому времени вышла замуж и уехала за океан. Сын жить в СССР отказался, жена согласилась последовать за мужем «куда бы он ни поехал», но сказала, что для нее жить в СССР то же самое, как если б ей обе руки отрубили. Пламенный «возвращенец» Вадим Андреев, в кармане которого уже лежал советский паспорт, был растерян, но выход подсказала жена брата Даниила, Алла Александровна: «Уезжай к себе в Женеву, тоскуй по родине, очень затоскуешь, в гости приедешь». Вадим Андреев послушался и уехал, порою благополучно печатался в СССР – как прозаик, но стихи его итоговым сборником вышли лишь в 1976 году в Париже. Совет Аллы Александровны привел к тому, что Вадим Андреев буквально повис «между двух миров», но это же самое спасло его как поэта: в последние два десятилетия жизни он написал многое из лучших своих стихов”.

В 1957 году Андреевы приехали в Советский Союз. Здесь после почти сорокалетней разлуки Вадим смог наконец встретиться со своим родным братом Даниилом, который за год до этого только освободился из заключения.

Наталья Громова

Франция во Второй мировой войне. Краткая хронология

1 сентября 1939 – нападение Германии на Польшу.

3 сентября 1939 – вступление Франции во Вторую мировую войну. “Странная война”.

13 мая 1940 – вторжение Германии на французскую территорию.

26 мая – 4 июня 1940 – эвакуация морем английских, бельгийских и французских войск, блокированных немецкими войсками у города Дюнкерк.

6 июня 1940 – Шарль де Голль становится заместителем военного министра.

13 июня 1940 – бегство французского правительства в Бордо.

14 июня 1940 – Париж взят немецкими войсками без боя.

16 июня 1940 – маршал Франции Филипп Петен становится премьер-министром и приказывает немедленно начать мирные переговоры с нацистской Германией.

17 июня 1940 – обращение Филиппа Петена к французским солдатам с призывом сложить оружие; бегство де Голля в Англию.

18 июня 1940 – выступление де Голля по британскому радио, в котором он призвал продолжать борьбу с захватчиками. Начало движения Сопротивления и организация комитета “Свободная Франция”.

22 июня 1940 – подписание нацистской Германией и Францией Второго Компьеньского перемирия, в соответствии с которым Франция частично оккупирована. Аннексия Эльзаса и восточной Лотарингии.

28 июня 1940 – признание созданного де Голлем комитета “Свободная Франция” властями Великобритании.

3 июля 1940 – затопление британцами части французского военного флота в Мерс-эль-Кебире.

10 июля 1940 – создание коллаборационистского правительства Виши во главе с Петеном.

22 июня 1941 – вторжение Германии на территорию СССР.

28 сентября 1941 – признание комитета “Свободная Франция” правительством СССР.

22 октября 1941 – казнь 45 заложников в Шатобриане, Нанте и Париже в ответ на убийство немецкого коменданта Нанта Карла Хотца членами Сопротивления.

7 декабря 1941 – нападение Японии на военную базу США в Перл-Харбор и вступление США во Вторую мировую войну.

Март 1942 – начало строительства укреплений на западном побережье Франции, известных как “Атлантический вал”.

27 марта 1942 – отправка первого эшелона с евреями из концентрационного лагеря Дранси в Освенцим.

13 июля 1942 – Комитет “Свободная Франция” реорганизован в движение “Сражающаяся Франция” в связи с объединением французских военных частей и сил внутреннего сопротивления.

Ноябрь 1942 – подписание соглашения между СССР и комитетом “Сражающаяся Франция” об организации эскадрильи “Нормандия-Неман” для участия в боевых действиях на территории СССР.

11 ноября 1942 – полная оккупация Франции нацистской Германией после высадки американских войск во французской Северной Африке.

28 ноября 1942 – самозатопление всего французского флота в порту Тулона.

16 февраля 1943 – введение немцами во Франции обязательной трудовой повинности.

3 июня 1943 – создание Французского комитета национального освобождения, объединившего все силы, противостоящие немцам и впоследствии признанного всеми странами-союзниками на дипломатическом уровне как властная структура Франции, альтернативная правительству Виши.

6 июня 1944 – высадка союзников в Нормандии.

10 июня 1944 – массовое убийство карательным отрядом СС мирных жителей в деревне Орадур-сюр-Глан.

15 августа 1944 – высадка американских и французских войск в южной Франции.

19–25 августа 1944 – освобождение Парижа американскими и французскими войсками.

25 августа 1944 – капитуляция немецкого гарнизона Парижа.

Декабрь 1944 – контрнаступление немецких войск в Арденнах.

Февраль 1945 – освобождение всей французской территории за исключением нескольких “карманов” на атлантическом побережье Франции.

7 мая 1945 – освобождение Ла-Рошели – последнего французского города, еще занятого немцами.

7 мая 1945 – подписание капитуляции Германии в Реймсе.

8 мая 1945 – ратификация капитуляции в Берлине.

Благодарности переводчика

Я благодарю за участие и помощь в подготовке этой книги к печати Ю. С. Вержбинскую (Беркли, США), без которой этот перевод никогда не появился бы на свет, Марию-Анну Гущину (Санкт-Петербург) за помощь и поддержку в установлении контактов с издательским миром и за ценные советы и помощь в работе над текстом, членов семьи автора – А. Б. Сосинского (Москва), А. А. Сосинскую (Страсбург, Франция) и Е. Д. Резникова (Париж, Франция) за предоставленные сведения и материалы из семейных архивов, Наталью Ким (Сан-Франциско, США) за неоценимую помощь в переписке с автором, Петра Шувалова (Санкт-Петербург) за помощь в составлении хронологии участия Франции во Второй мировой войне, Анну Зиндер (Санкт-Петербург) за замечательные идеи по переводу некоторых выражений, а также моего мужа Владимира Фока и мою дочь Юлию Фок за помощь и поддержку во время работы над этой книгой.

Любовь Шендерова-Фок

Иллюстрации

Оля Андреева. Олерон, 1943 год

Леонид Андреев с женой Александрой и сыном Вадимом

Виктор Чернов

Ольга Колбасина-Чернова. 1917 год

Стоят: В. Н. Фигнер (?), В. М. Чернов, О. Е. Колбасина-Чернова. Сидят: (?), (?), В. В. Сухомлин. Алассио, 1910-е годы

Дом в Алассио, где Виктор Чернов с женой и детьми жил до революции

Стоят: Д. Резников, Н. Резникова-Чернова, О. Колбасина-Чернова, А. Сосинская-Чернова с Олей Андреевой, О. Андреева-Чернова. Сидят: В. Сосинский с Андрюшей Резниковым, В. Андреев. Плесси, 1937 год

Даниил Резников во время службы во французской армии. 1939–1940 годы

Наталья Резникова-Чернова с сыном Егором. Олерон, 1940 год

Друг семьи философ Георгий Федотов

Марина Цветаева. 1928 год

Ариадна Эфрон, Сергей Эфрон и Ариадна Чернова

На пляже в Les Huttes. Стоит Д. Резников. Сидят: Альберт Тозони (в книге – Поль Риттони), Оля Андреева, Н. Резникова-Чернова, Бьянка Тозони (в книге – Клара Риттони), А. Сосинская-Чернова, А. Резников, (?), В. В. Сухомлин, О. Е. Колбасина-Чернова, Алеша Сосинский, О. Андреева-Чернова. 1942 год

Сбор винограда. Слева направо: олеронцы, А. Сосинская-Чернова, Саша Андреев, Алеша Сосинский, Н. Резникова-Чернова, Егор Резников. В упряжке лошадь по кличке Бижу. 1942 год

Оля Андреева, Альберт Тозони и Андрюша Резников

Олеронская крестьянка в традиционном чепце

Саша, Алеша и Егор с сержантом-австрийцем

Стоят: Оля Андреева, Пьер Бутен (в книге – Жюльен Лютен) и О. Е. Колбасина-Чернова. Сидят: Н. Резникова-Чернова с Сашей и Егором, А. Сосинская-Чернова с Алешей

Семейный праздник. Стоят: Саша Андреев, О. Е. Колбасина-Чернова, А. Сосинская-Чернова и Н. Резникова-Чернова. Сидят: О. Андреева-Чернова, Алеша Сосинский, Оля Андреева, Альберт Тозони, А. Резников, Егор Резников. 1943 год

Нацистские оккупанты на улицах Сен-Пьера

На пляже в Сен-Дени. А. Сосинская-Чернова, Саша Андреев, Егор Резников и Алеша Сосинский. На заднем плане – случайно оказавшийся в кадре немецкий солдат

Русские, участвовавшие в операции “Юпитер” по освобождению Олерона: В. Орлов, Н. Серышев, В. Сосинский, В. Антоненко

Вадим Андреев. 1920-е годы

Вадим Андреев. Послевоенные годы

Суперобложка книги Вадима Андреева “Дикое поле” с картой острова Олерон. Москва, “Советский писатель”. 1967 год

Вадим Андреев, Наталья Резникова-Чернова и Ольга Андреева-Чернова во дворе дома на Портовой улице. 1944 год

А. Сосинская с сыновьями Алексеем и Сергеем у мельницы Куавр. 1950 год

На кладбище в Сен-Пьере у памятника на могиле русских солдат, погибших на Олероне. Слева направо: А. Резников, Н. Резникова-Чернова, В. Андреев, О. Андреева-Чернова, Андрей Ранета и его жена Вера. 1952 год

Американское (1980) и французское (2005) издания “Острова на всю жизнь”

Ольга Андреева-Карлайл

Примечания

1

Voices in the Snow: Encounters with Russian Writers, Olga Andreyev Carlisle, Random House, 1965, New York. (Здесь и далее, если не указано иное, – примечания переводчика.)

2

К сожалению, во время работы над англоязычной версией романа между ними и Солженицыным возникли разногласия, описанные потом Солженицыным в книге “Угодило зернышко меж двух жерновов”, а самой Ольгой Андреевой-Карлайл – в “Возвращении в тайный круг”.

3

Midinettes – барышни не очень строгого поведения, обычно подрабатывавшие шитьем (фр.).

4

Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) – очень популярный британо-американский комедийный дуэт. Они выступали вместе более тридцати лет и снялись почти в двухстах фильмах, немых и звуковых.

5

В. М. Чернов – видный деятель партии эсеров. Подробнее о родителях матери автора Ольги Андреевой-Черновой – ее родном отце М. С. Федорове, отчиме В. М. Чернове и матери О. Е. Колбасиной-Черновой – в послесловии переводчика.

6

Воспоминания О. В. Андреевой-Черновой “Холодная весна”, повествующие об этих событиях, впервые были опубликованы в США в 1978 году в английском переводе Майкла Карлайла, на русском языке (фрагментами) – в 2001 году в журнале “Звезда” (№ 8).

7

“Странная война” (фр. drôle de guerre) – период между объявлением войны в сентябре 1939 года и началом реальных боевых действий после вторжения Германии во Францию в мае 1940-го.

8

Автор не совсем точна. Брат ее бабушки Василий Иванович Сухомлин (1860–1938) действительно был народовольцем и провел на каторге в Сибири пятнадцать лет, но был судим и приговорен не в связи с убийством Александра II, а по делу Лопатина (“Процесс двадцати одного”) в 1887 году. Судьба не была к нему милостива и после революции: в 1937-м он был арестован как член общества политкаторжан и в 1938 году умер в тюрьме. Реабилитирован посмертно.

9

О. Е. Колбасина-Чернова действительно поддерживала Марину Цветаеву: не только помогла ей устроиться в Париже и давала деньги, но и смогла выхлопотать въездную визу во Францию и поселила в своей квартире в Кламаре, отдав одну из трех комнат, когда та приехала в Париж с восьмимесячным сыном. Цветаева, будучи человеком сложным, не оценила заботу о себе по достоинству, чем О. Е. Колбасина-Чернова была глубоко уязвлена.

10

Французская секция Рабочего интернационала (фр. Section Française de l’Internationale Ouvrière – SFIO) – социалистическая партия, существовавшая во Франции с 1905 по 1969 год. Прямая предшественница французской Социалистической партии.

11

Досл. “Франция в опасности” (фр.).

12

Дело Дрейфуса – судебный процесс в декабре 1894 года во Франции и последовавший за ним социальный конфликт (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского генерального штаба капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935), разжалованного военным судом и приговоренного к пожизненной ссылке при помощи фальшивых документов и на волне сильных антисемитских настроений в обществе (Дрейфус был евреем из Эльзаса, который в то время принадлежал Германии). В конце концов невиновность Дрейфуса была доказана. Дело получило большой общественный резонанс и сыграло значительную роль в истории Франции и Европы конца XIX – начала XX века.

13

Окончание – les-Bains обычно приписывают к названию курортных мест.

14

Алиенора Аквитанская (1124–1204) – герцогиня Аквитании и Гаскони, одна из самых примечательных женщин эпохи Высокого Средневековья, сначала королева Франции, затем королева Англии, мать короля Англии Ричарда Львиное сердце.

15

От англ. kiss not – “не целуй”.

16

Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) – французская писательница и актриса, лауреат Нобелевской премии по литературе. “Дом Клодины” – автобиографический роман, посвященный ее детству и юности.

17

Кладбища во Франции по традиции огорожены высокой стеной, в отличие от того, как принято в России.

18

П. Валери. “Елена” (пер. Б. Лившица).

19

Роман Ч. Диккенса.

20

Вредоносное насекомое, вызвавшее во второй половине XIX века одну из самых страшных катастроф в истории мирового земледелия: буквально за двадцать – тридцать лет во Франции филлоксера уничтожила более 90 % виноградников.

21

О. Мандельштам. Tristia.

22

Героиня поэмы Эдгара По.

23

Александра Михайловна Велигорская (1881–1906) – внучатая племянница Тараса Шевченко, первая жена Леонида Андреева и мать двух его старших сыновей, умерла от родильной горячки после родов второго сына Даниила.

24

Линия Мажино – система французских укреплений на северо-востоке Франции, построенная после Первой мировой войны для защиты Эльзаса и Лотарингии от возможного немецкого нападения и оказавшаяся абсолютно бесполезной в период Второй мировой. В 1940 году немецкие войска, грубо нарушив нейтралитет Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, обошли линию Мажино с севера через Арденны. После капитуляции Франции гарнизон линии Мажино сдался немецким войскам.

25

От фр. merle – “дрозд”.

26

Знаменитый художник Амедео Модильяни также происходит из этой семьи.

27

Веньеро Спинелли (1909–1969) – итальянский оппозиционер и антифашист. В 1929 году был приговорен к 10 годам тюрьмы, в 1932-м сбежал и укрылся во Франции. В 1940 году сражался в рядах французской армии и после перемирия уехал в США. (Примеч. фр. ред.)

28

Открытый город – город, который во время войны в силу неизбежного захвата и разрушения провозглашается правительством или руководством страны или города необороняемым. Таким образом город объявляет об отказе от любого сопротивления. Агрессор в данном случае не будет нападать на город и войдет в него без боя. Город объявляют открытым с целью защиты исторических достопримечательностей и гражданских лиц от возможных деструктивных последствий. Статья 25 IV Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года запрещает любое нападение на открытый город. Среди городов, объявленных открытыми во время Второй мировой войны, – Рим, Париж, Флоренция, Осло, Брюссель, Афины и т. д.

29

Город Света (фр. la Ville Lumière) – одно из образных названий Парижа.

30

Воззвание Шарля де Голля от 18 июня 1940 года, переданное из Лондона по радио BBC. Перевод на русский язык – с сайта французского посольства в Москве.

31

Филипп Петен (1856–1951) – французский военный и государственный деятель. Во время Первой мировой войны прославился как герой битвы при Вердене, с 1918-го – маршал Франции. В период Второй мировой после поражения Франции в 1940 году получил диктаторские полномочия и до 1944-го возглавлял коллаборационистское правительство Виши. После окончания Второй мировой войны был осужден за государственную измену и военные преступления и приговорен к смертной казни, однако в силу пожилого возраста приговор заменили пожизненным заключением.

32

Георгий Петрович Федотов (1886–1951) – русский историк, литературовед, религиозный мыслитель и публицист. В 1925 году эмигрировал во Францию, занимал должность профессора Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже, был близок к Н. А. Бердяеву и матери Марии (Е. Ю. Скобцовой). В 1940-м после оккупации Франции уехал в США, где преподавал и занимался публицистикой.

33

Это путешествие описано Вадимом Андреевым в полуавтобиографическом романе “Дикое поле” (М.: “Советский писатель”, 1967).

34

Жан-Батист Расин (1639–1699) – французский драматург, наряду с Корнелем и Мольером один из трех выдающихся драматургов Франции XVII века.

35

Ида Самойловна Сырмус-Пыдер (1887–1959) – третья жена В. М. Чернова.

36

Б. Пастернак. “Девятьсот пятый год”.

37

Шталаг (от нем. Stammlager) – во время Второй мировой войны немецкие лагеря для военнопленных из рядового состава.

38

В действительности Биарриц и Страна басков были оккупированы. (Примеч. фр. ред.)

39

Досл. “горизонталь” (фр.) – нечто вроде оскорбительного прозвища, означавшее “подстилка”.

40

Речь идет о законах Жюля Ферри (1881–1882), устанавливавших обязательное всеобщее бесплатное начальное обучение в светской системе образования.

41

Речь идет об истории маленького мальчика, жившего в древней Спарте. Мальчик украл лисенка. К нему подошли, он спрятал лисенка под плащ. Лисенок вгрызся ему в живот. Мальчик стоял твердо и говорил спокойным голосом, и его не заподозрили в краже. Лисенок прогрыз ему внутренности, и мальчик умер. О его поступке рассказывали детям, как о подвиге. (М. Л. Гаспаров, “Занимательная Греция”.)

42

От фр. raisin – “виноград”.

43

Андре Шварц-Барт (1928–2006) – французский писатель еврейского происхождения. Бежал во время депортации в 1942 году, примкнул к движению Сопротивления, ушел в партизанский отряд и сражался до конца войны. Его семья погибла в Освенциме. Роман-хроника “Последний из праведников”, посвященный истории одной еврейской семьи с XII века до Холокоста, был высоко оценен современниками. На русском языке роман вышел в 1978 году в израильском издательстве “Библиотека Алия”.

44

Атлантический вал – система укреплений, построенная немцами в 1940–1944-м для защиты от вторжения союзников со стороны Атлантики. Первоначально планировалась постройка системы долговременных оборонительных сооружений длиной 5000 км от Норвегии и Дании до франко-испанской границы. К моменту высадки союзных армий было построено лишь 20 %.

45

Фильм “Еврей Зюсс” был снят в Германии в 1940 году по роману Лиона Фейхтвангера, но события и их трактовка в нем были настолько вывернуты, что он стал классическим примером антисемитизма в кинематографе. Министр пропаганды Йозеф Геббельс писал: “Антисемитский фильм, какой мы только можем себе пожелать. Я этому очень рад”. Министр внутренних дел Генрих Гиммлер отдал приказ об обязательном просмотре этого фильма войсками СС и полицией.

46

Габриеле д’Аннунцио (1863–1938) – итальянский писатель, поэт, драматург, военный и политический деятель. С 1919 года поддерживал Муссолини.

47

Клафути – французский десерт, запеканка из жидкого теста со свежими фруктами.

48

Речь идет о битве за Москву, известной в западной историографии как операция “Тайфун”. Автор не совсем точна в описании, на деле наступление на Москву началось в сентябре 1941 года, с советской стороны участвовало 1 250 000 человек, 990 танков и 667 самолетов, с немецкой стороны – почти два миллиона человек, 1700 танков и 1390 самолетов. К обороне Москвы, кроме регулярных частей Красной армии, было привлечено 12 дивизий народного ополчения. Гражданское население массово привлекали к строительству оборонительных сооружений, всего было построено более двухсот километров противотанковых рвов и окопов. 5 декабря 1941 года Красная армия перешла в контрнаступление по всему фронту под Москвой, проведя при этом ряд успешных фронтовых наступательных операций и отбросила немцев на 150–300 километров от столицы. Поражение немцев под Москвой стало одним из переломных моментов во Второй мировой войне.

49

Я жрать должен! (фр.)

50

Запрещено! Внимание! (нем.)

51

Речь идет о полной оккупации Франции в ноябре 1942 года, когда Германия в результате военной операции заняла всю территорию страны, включая южную зону, находившуюся под формально независимым управлением правительства Виши.

52

В лагере Шуазель-Шатобриан (Бретань) 22 октября 1942 года были расстреляны 27 человек из числа заключенных в ответ на убийство нацистского коменданта Нанта Карла Хотца и военного советника оккупационной администрации Бордо Ханса Реймерса. Нацистские власти объявили огромную награду за поимку членов движения Сопротивления, совершивших покушение. Кроме погибших в Шатобриане, было казнено еще шестнадцать человек в Нанте и пять – в Париже. Среди расстрелянных заложников были в основном члены нелегальной коммунистической партии Франции.

53

Речь идет, видимо, о приказе № 227 от 28 июля 1942 года, зачитанном по радио. Однако слова о солдатах Александра Невского и Кутузова – из речи 7 ноября 1941 года.

54

На деле в Сталинградской битве военные потери с обеих сторон были значительно больше, а жертвы среди мирного населения исчислялись десятками тысяч.

55

В английском тексте и французском переводе настоящих воспоминаний приводятся разные версии этих событий. В русской версии перевод приводится по французскому варианту. В реальности в 1942 году Германия, отчаянно нуждавшаяся в рабочей силе, заключила договор с правительством Виши, по которому предлагалось обменивать одного военнопленного на трех французских квалифицированных рабочих-добровольцев. Эта акция называлась La Relève, но поначалу обменяли всего около полутора тысяч больных и слабых пленных на 7000 французских рабочих, согласившихся добровольно поехать в Германию. Затем последовало еще несколько отправок. Всего добровольцев набралось около 50 000 человек, что совершенно не устраивало нацистские власти, которые к тому времени отправили на фронт 250 000 немецких рабочих. Поэтому в начале 1943 года Германия приняла закон об STO (service de travail obligatoire) – обязательной трудовой повинности, согласно которому призыву на работы в Германию подлежали мужчины в возрасте от 18 до 50 лет и незамужние одинокие женщины в возрасте от 21 до 35 лет. Всего французских военнопленных было 1 845 000 человек, в ходе La Relève освободили около 90 000 человек, а закону о принудительной трудовой повинности подверглись более 600 000 французов. Около 200 000 молодых французов от этого уклонились, многие из них ушли в партизаны и составили основной костяк первых частей Сопротивления.

56

Путешествия воспитывают молодежь (фр.).

57

Военный крест (фр. Croix de guerre) – французская награда для лиц, отличившихся во время военных действий. В. Сосинский был награжден за личное мужество, проявленное в 1940 году во время войны против немцев в составе Иностранного легиона.

58

Франсуа-Рене де Шатобриан (1762–1848) – французский писатель, политик и дипломат, один из первых представителей романтизма. Альфред де Виньи (1797–1863) – французский писатель-романтик.

59

Не совсем понятно, кого автор имеет в виду, так как существовали два писателя с такой фамилией: Эрнест Фейдо (1821–1873) – автор любовных романов, и его сын Жорж Фейдо (1862–1921) – известный комедиограф, автор пьес из жизни полусвета.

60

Эрвин Роммель (1891–1944) – немецкий генерал-фельдмаршал, во время Второй мировой войны – командующий Африканским корпусом вермахта, затем – группой армий во Франции, один из командующих “Атлантического вала”. В 1944 году после неудавшегося покушения на Гитлера был обвинен в причастности к заговору. Учитывая его заслуги перед рейхом, ему было предложено на выбор либо предстать перед судом, либо принять яд. Он выбрал последнее, ему были устроены пышные государственные похороны.

61

Досл. “всем бежать” (англ.).

62

Имена и некоторые детали биографии русских солдат в этой книге изменены по желанию О. Андреевой-Карлайл: первое английское издание вышло, когда все выжившие в войне герои этой книги были живы, и автор посчитала, что указывать настоящие имена опасно для тех, кто находился в СССР. В части российских источников, описывающих историю олеронского Сопротивления, говорится, что это были не солдаты вермахта, а советские военнопленные, пригнанные туда на строительство Атлантического вала. Однако, согласно воспоминаниям самого В. Андреева, это были солдаты, добровольно-принудительно оказавшиеся в рядах вермахта. Такая же информация приводится в предисловии к французскому изданию. Некоторые настоящие имена и детали биографии русских солдат, членов группы олеронского Сопротивления, приведены в послесловии переводчика.

63

Саша и Вадим – великие работники! (фр.)

64

В. Л. Андреев, по сути, почти не участвовал в Гражданской войне, однако, по словам его сына Александра, в 1920 году он состоял некоторое время в рядах кубанских “зеленых”, а затем в 1921-м эвакуировался в Константинополь в составе частей белой армии. Его одиссея подробно описана в автобиографическом романе “История одного путешествия” (М.: Советский писатель, 1974).

65

Имеется в виду Арденнская операция – мощное контрнаступление немецких войск в декабре 1944 – январе 1945 года с целью склонить союзников к сепаратным переговорам и высвободить войска для переброски на восточный фронт. Эта операция закончилась победой союзников, но потери с обеих сторон были огромными.

66

Переговоры между адмиралом Эрнстом Ширлитцем и французским морским офицером Хубертом Мейером продолжались несколько месяцев. Мейеру, эльзасцу и протестанту, было относительно легко найти взаимопонимание с немецким адмиралом. Союзники обязывались не предпринимать попыток атаковать окруженную Ла-Рошель и расположенную рядом базу подводных лодок в Ле-Палис, а в ответ на это немцы обещали не взрывать портовые сооружения и не особенно усердствовать в репрессиях в отношении мирного населения. Эти переговоры привели к безоговорочной капитуляции немецкого гарнизона Ла-Рошели, но лишь 7 мая 1945 года. Ла-Рошель стала последним городом Франции, освобожденным от немцев.

67

10 июня 1944 года немецкий карательный отряд в ответ на акцию партизан уничтожил деревню Орадур-сюр-Глан вместе со всеми жителями. В этой трагедии были заживо сожжены или расстреляны более 600 мужчин, женщин и детей.

68

Имеется в виду роман М. Митчелл “Унесенные ветром”.

69

Олеронские свитки – первый в истории Северо-Западной Европы официальный сборник норм морского права, изданный герцогиней Алиенорой Аквитанской в 1152–1160 годах.

70

Вторая статья Олеронских свитков.

71

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633–1707) – выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель. Выстроенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

72

FFI (Forces françaises de l’intérieur) – внутренние войска “Свободной Франции”, состоявшие в основном из членов Сопротивления. Были особо непримиримы по отношению к подозреваемым в коллаборационизме.

73

“Когда вы постареете, и сидя у свечи…” (фр.) – строчка из “Сонетов к Елене” П. Ронсара.

74

Да здравствует Франция! Да здравствует “Арманьяк”! (фр.)

75

Митрофан Семенович Федоров (1870–1941) – русский художник и педагог, ученик И. Е. Репина, основатель Харьковского художественного училища, впоследствии – профессор Академии художеств в Ленинграде. Погиб в блокаду. Подробнее о нем – в книге “Художник Митрофан Федоров, 1870–1941”, – сост. Шендерова М. С., Шендерова Л. Е. – Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края, 2013.

76

Екатерина Павловна Пешкова (1876–1965) – первая жена Максима Горького, глава Политического Красного Креста, единственной правозащитной организации, существовавшей в России в послереволюционные годы.

77

Даниил Леонидович Андреев (1906–1959) – русский поэт, писатель, философ, автор знаменитого мистического сочинения “Роза мира”. Известна история о том, как его старший брат Вадим после окончания войны написал ему, что хочет вернуться в СССР, но Д.Л. дал понять, что делать этого не стоит, написав в открытке, что идея прекрасная и можно сделать это сразу после того, “как Олюшка окончит Сорбонну”. Олюшка – будущий автор этой книги – на тот момент даже не окончила школу. Вадим Андреев догадался, что ему с семьей ехать в СССР небезопасно. Сам Д.Л. вскорости после этой переписки был арестован и провел десять лет в лагерях.

78

Эти солдаты, вероятнее всего, служили в восточных батальонах вермахта, сформированных в основном из военнопленных. Из этих частей впоследствии была организована РОА (Русская освободительная армия), более известная по имени ее командира генерала Власова. Переброска восточных батальонов на Западный фронт началась в 1943 году, на Атлантический вал прибыли 72 батальона восточных войск вермахта – более 65 тысяч человек. Среди них были и те, о ком говорится в этой книге.

79

Henri Gayot, Charente-Maritime 1940–1945 – Occupation, Résistance, Libération, éd. Conseil General de Charente-Maritime, 1973, p.121.

Content

Ольга Андреева-Карлайл
Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации

Предисловие переводчика

Ожерелье из пчел

Кудесница

Дом на Портовой улице

Клара и Поль

Летние гости

Флаги и улыбки

Церковь и государство в Сен-Дени

Посторонняя

Светская жизнь при нацистах

Война в России

Выжить на Олероне

Володя

Русские из России

“Арманьяк”

Возвращение Клары

Мир без немцев

Эпилог

О героях этой книги. Послесловие переводчика

Между двух миров

Франция во Второй мировой войне. Краткая хронология

Благодарности переводчика

Иллюстрации

Примечания