Александр Маслов

ГОЛУБАЯ САЛАМАНДРА

Часть первая

Глава первая

НА ПОРОГЕ ПЕРЕМЕН

Грачев отвел взгляд от окна. Этот маленький пруд и старый парк с путаной сетью дорожек, причудливыми скамьями и клумбами больше не принадлежал ему. Он понял это сразу, заслышав знакомые шаги. Появление Роберта Филипса означало одно: едва начавшийся отпуск летел к чертям. Их разговор продолжался часа два. Они хорошо понимали друг друга. Без лишней прелюдии Филипс изложил суть дела и теперь медленно потягивал холодный кофе, разбавленный лимонным соком, оставляя подопечному переваривать сказанное.

Наверное, не случайно, именно в этот день, Грачев задумался об отставке. Несколькими годами прежде, когда он служил в гонконгском отделении по борьбе с терроризмом, все было понятнее и свежее. Он просто останавливал ребят, чьи интересы уж слишком разнились с интересами общества. Ему удавалось вершить это лучше других, и он гордился, что способен держаться на плаву в таком диком водовороте, как Юго-Восточная Азия. С переводом же в МСОСБ, он чувствовал только спертый воздух и подавляющую суету; суету на всепланетном уровне, то есть — глобальную. Хотя ему было еще далеко до сорока, он стал уставать и с все большим нетерпением ждать нескольких покойных дней.

Роберт Филипс встал. Он остановился возле камина и закурил, затем, упорно вглядываясь в лицо Грачева, как-то снисходительно улыбнулся.

— Пожалуй — все. Материалы, нужную информацию найдешь здесь. — Он демонстративно поставил на стол небольшой стандартный кейс.

— Надеюсь на тебя, Эндрю. Твои полномочия — вплоть до приостановки деятельности центра. Поддержка, содействие по первому требованию. Но не переусердствуй; нам не хватало еще нового скандала на пустом месте. — Он направился к выходу, обернувшись возле дверей, добавил: — Возможно, там… Там отдел представлять будешь не только ты. Все-таки очень странная история. Я очень озабочен этими, так сказать, чудесами.

После отъезда шефа Грачев принялся за изучение запутанных материалов дела, столь неожиданно и бесцеремонно перечеркнувшего отпуск. Все сводилось к двум черным папкам с копиями некоторых документов, информационными картами и фрагменту, видеозаписи. Мировой Центр Физики Поля, созданный на острове близ Новой Зеландии занимался проблемами, о которых Грачев имел лишь общее представление. Однако многие люди от науки считали, что последние изыскания Мюррея, с тех пор, как там построили мощный и дорогой реактор, носят характер сенсационный. Казалось, скоро человечество иначе взглянет на такие незыблемые столпы мироздания, как Пространство и Время. А в МСОСБ уже получили возможность взглянуть, причем с самой неожиданной стороны: дважды по каналам узкоспециальной связи передавались сообщения о грядущих катастрофах.

Первый раз в июле прошлого года было предсказано с точностью до минуты землетрясение на Кавказе. Второй — чудовищный террористический акт в центре Токио. Невероятным было то, что об этих, не имеющие между собой ничего общего событиях, заблаговременная информация исходила от одного источника — сотрудника, возможно группы сотрудников лаборатории Грэга Мюррея.

Оракул предпочел остаться неизвестным. Официальные лица научного центра категорически отрицали какую-либо причастность к предсказаниям. Разбирательство, начатое МСОСБ, скоро зашло в тупик.

И вот Роберт Филипс получил неплохой шанс докопаться до истины. Толчком послужило заявление Мисс Белью, молодой особы, покинувшей остров и со слезами на щеках, невиданным возмущением в голосе ворвавшейся в австралийское отделение МСОСБ. Сначала ее уверения признали, по меньшей мере, абсурдными, а саму даму, утверждавшую, будто некий Рон Гулид отъявленный инопланетянин, вынашивающий адовы планы, ласково проводили за дверь. Спохватились позже, когда лаборатория выдала заключение по исследованию предмета в сердцах брошенного оскорбленной Люси Белью. Предметом оказался обычный электротехнический щуп. Правда обычный не совсем: помимо нехитрой измерительной начинки под колпачком скрывался унифицированный разъем, пригодный для подключения к компьютерам, которыми Ай Би Эм оснастила центр Мюррея. Разъем аж в двадцать четыре контакта и — все! До глупого просто! Он не заключался ни в какие цепи прибора, не вел никуда. Возможно, он бы завалялся в каком-то пыльном ящике, как никчемная техническая несуразица, только, шутки ради, сунул его один из молодых экспертов в подходящее гнездо. Тут то и началось! На монитор потекла информация из тысячи раз закрытых, зашифрованных банков данных! Как?! Каким образом «нехитрый прибор» обходил препоны особой секретности, кем был сработан сверхгениальный ключ — оставалось гадать. Авторитетные специалисты, пытавшиеся осмыслить эффект «нехитрого» щупа, только разводили руками. А сама Люси объяснила, что эту штучку она прихватила у старшего аналитика, Рона Гулида, зная, как он дорожил ей. Прихватила тайком, чтобы досадить ему, отомстить за отвергнутую любовь. Напоследок, перед тем, как хлопнуть дверью в кабинете Роберта Филипса, она крикнула многозначительную фразу: «Планета в опасности!» и в коридоре уже тихо причитала: «Не человек он! Не человек! Верьте мне! Люди такими не бывают!»

Пытаясь свести воедино эти удивительные, даже неправдоподобные факты, Грачев прогуливался вдоль ручья. Издали он сразу заметил сгорбленную фигуру Николса. Избегая извечно- нудной болтовни старого службиста, свернул к аллее и пустился трусцой. Свежий воздух, шелест листвы, сменивший шуршание бумаги и мерцание коммуникатора помогали обрести ясность мыслей.

Итак, центр Мюррея отнюдь не рядовое здание Науки. Оттуда, оправдано или нет, ждали крупной сенсации. Оттуда изошло два странных пророчества, реализовавшихся в назначенный час. Там работал некий Рон Гулид — владелец приборчика, под внешней простотой которого, скрывались фантастические возможности: внедрение в секретные информационные сети. Эта загадочная личность видимо небезосновательно завладела вниманием Люси Белью, а впоследствии и сердцем: молодая женщина боготворила его, одновременно называла «сыном дьявола». Возможных версий было три. Первая — Гулид занят шпионажем. Отслеживание передовых научных идей, тем более революционных, каковы, вне сомнения, изыскания Мюррея — это серьезно! Даже слишком! Только кто тогда стоит за Гулидом? Кто заказчик? И вообще: применимы ли практически на сегодняшний день плоды работы центра? На эти вопросы Грачев надеялся ответить уже скоро, и эта версия становилась основной. Далее… Гулид выброшен на пьедестал всеобщего внимания волнами случайностей. При этом Люси — истеричка, а щуп — продукт какого-нибудь гениального технаря из лаборатории или, тоже, изделие совершенно случайное, как и обусловленный им разовый эффект. Да… Но такое допущение делает все измышления очень скользкими да бесконечно тягучими. И, наконец, возможность третья: милая Люси права: старший аналитик центра — отъявленный инопланетянин! Ведь может быть такое?! Это самое логичное и самое невероятное предположение. Нет! Грачев остановился и шумно выдохнул, сгибая колени. Вокруг ходило много веселых историй о пришельцах, внедренных в простую земную жизнь под самой разной личиной. Нет, брать за грудки пришельца ни ему, никому из доблестной МСОСБ еще не доводилось.

Он сделал несколько дыхательных упражнений. Плавно и выразительно, словно кому-то жестикулируя, размял мышцы рук и бедер. Продолжить занятие помешал вновь появившийся Николс, и он поспешил вернуться в дом. Перед отъездом было необходимо разобраться с остатком второй папки, еще поработать с коммуникатором. До самого вечера он вылавливал на экране сведения о прошлом Рона Гулида, задействовал все доступные сети, но не получил никакого вразумительного результата. Разуметься, далеко ни на каждого имелось досье в МСОСБ. Однако служащие в учреждениях с таким статусом, как Мировой Исследовательский Центр хоть как-то должны были там значиться! Здесь — либо грубый промах статистов-составителей, либо…

Он послал последний запрос в МИБ и получил последний ответ: «Рон Гулид не значится». Оставаясь ни с чем, он закрыл кейс. Новое, во истину необычное задание, начинало тихо увлекать, и мысли, что отпуск прерван не кстати, уже не тяготили с прежней силой. Он разорвал, скомкал незаконченный пейзаж, который вчера вымучивал многоцветными мазками. Две других удавшихся зарисовки упаковал вместе с письмом матери. Не дожидаясь миссис Нофлер, навел порядок в комнате, снова вернулся к столу и написал записку хозяйке, установив рядом свой первый в этих местах, крохотный этюд, где угадывался этот дом, пышный неправдоподобный сад и закат над ним. Вскоре дополнил послание несколькими строками.

Казалось бы, сделано было все неотложное и в некотором смысле выплачен долг. Он сел на диван напротив распахнутого окна. Взгляд упал на кейс, преподнесенный Филипсом.

«Почему же Роберт выбрал меня?» — спросил Грачев и вспомнил последние его слова: «Возможно, отдел там представлять будешь не только ты. Все-таки очень странная история».

Воображение рисовало всевозможные связи центра Мюррея со знакомым ему давно и узнанным недавно. Порой этот рисунок представлялся настолько фантастичным, что нормальный, критический разум попросту не мог его принять.

До аэропорта он добрался к полудню. Ему было забронировано место на «Восточном экспрессе 4», который, с остановкой в Дели, в два субкосмических броска должен был доставить в Сидней. Там он рассчитывал, проведя двое суток, дожидаться спец рейса экраноплана прямо к острову.

Новое здание воздушного вокзала с шумными огромными залами, навесными площадками обзора, кафе, полутемными мерцающими барами, игровыми кабинами, прочими неисчислимыми чудесами за последние годы могло опротиветь именно своей новизной. Здесь каждый раз что-то беспричинно менялось, переворачивалось вверх дном, деформировалось в неожиданную сторону. В праздничном блеске указателей, лавине объявлений уяснить можно было только одно — мир становится сумасшедшим. Но сегодня Андрей просто не замечал этого. Он хотел свернуть к трубе перехода с вертикальными транспортерами, как за спиной, кто-то истерически вскрикнул: — Боже, держите!

Тележка, с перевязанным маркерными лентами багажом съехала со стола приемника, набирая ход, покаталась по желобу, обрывавшимся над межъярусным пространством. Грачев в несколько прыжков одолел отделявшее его расстояние, и, уцепившись за заграждение, остановил механизм, подоспевшие техники службы порта помогли устранить опасность падения. Нечто веселое, судя по выражению лиц, взмахам рук выкрикивала ему группа малайцев. А джентльмен в старомодных очках и белой, прилипшей к грузному телу рубашке, еще бледный от испуга, бормотал отрывистые, путаные фразы благодарности. Конечно, ситуация казалась пустяковой для того, чтобы выглядеть героем, стать центром внимания возбужденной толпы; Андрей поторопился скрыться в ближайшей ветви перехода.

На обзорной террасе было жарко. Воздух вибрировал горячей рябью над многомильной гладью аэропорта. Справа, расплавленным металлом слепили чаши рефлекторов, дрожали и будто текли мачты антенн, замысловатее фермы службы погоды. Дыхание близкого океана не проникало сюда, и цепь низких гор казались грязной и серой, как груды изжегших себя углей.

Тяжело, надрывное небо уходили огромные, похожие на туши китов, «Боинги». Чаще с круглых площадок, соединенных сетью туннелей, стремительными свечами взмывали «Илы». Голубая стрела «Восточного экспресса» виднелась у ряда ангаров, десятки машин и механизмов заботливо окружали ее, ревизируя сложные узлы и системы.

— Вы летите до Дели на «Восточном»?

Грачев оглянулся. Сквозь зеленоватые стекла очков на него смотрел владелец злополучное кипы багажа.

— На «Восточном» до Сиднея.

— Значит мы попутчики, я рад. Альберт Вальский, — представился тот, протягивая багровую ладонь.

— Грачев… Андрей.

— Послушайте, вы не представляете, как я вам признателен! Мое оборудование неизбежно бы погибло, если бы не ваше вмешательство! Ведь вы и сами рисковали!

— Глупости. Всего то остановил тележку. — Грачев повернулся, разглядывая неожиданного собеседника. — Там были приборы? Что ж так неаккуратно?

— Там уникальное оборудование! Клянусь, ему нет подобия! А тележка поехала сама. Да, да! На ровном месте вдруг начала двигаться. А когда я попытался… Словом, поздно было.

— Возможно, ее толкнули. Случайно или намеренно.

— Нет, ее не толкнули. — Вальский сказал это так твердо, что Грачев сразу отказался от всяких домыслов. — Прощу, пойдемте, посидим в кафе наверху. До отлета полно времени, а я хочу рассказать вам кое-что любопытное.

В кафе оказалось тихо и прохладно, словно центрально-американская жара и гул гигантского вокзала стали давним эпизодом. 0ни заняли столик возле овала окна, и было видно, как в бездонные трюмы дирижабля — радужного монстра — стекаются потоки грузов, машин, людей.

— Жалею, что в Дели переносит не это неторопливое древнее чудо, — с ностальгической ноткой заметил Вальский. — Время для меня превеликая роскошь.

— Для увлеченных людей время всегда в дефиците, — безразлично согласился Андрей. Он небрежно вырисовывал нити такелажа под дутым остовом воздушного корабля, воспользовавшись салфеткой и трехцветным карандашом, ожидая, когда его новый знакомый поведает обещанное «любопытное».

— Скажите, вы художник?

— Нет, — Грачев отложил рисунок и глотнул из запотевшего бокала. — Лишь в каком-то роде… А вы, я понял, ученый?

— Я не занимаюсь наукой. Я — уфолог. Знаете, почему я так противопоставляю? Уфологии чужда точность, исчислимые величины, даже какие-нибудь раз и навсегда застывшие понятия. Она нечто среднее между отрешенной от дел земных философией и подлинным искусством. Если бы вы спросили художник ли я, то я ответил бы созвучно вам: «В каком-то роде».

— Я думал, уфология не занимается ничем кроме сомнительной статистики.

— Стоп! — Вальский предостерегающе поднял палец. — Мы не занимаемся статистикой, хотя обращаемся к ней. Возможно, вы не поймете меня, и будете думать как заблуждающееся большинство, но вот что я скажу… Уфология уже сейчас делает серьезные, весьма серьезные выводы и создает стройные всеобъясняющие теории. Уфология — это мировоззрение. Новое воззрение на мир, на человечество, на его культуру и на его возможный потенциал в этом мире.

— То есть нечто похоже на алхимию средневековая?

— Алхимия древнее египетских пирамид. Если же брать ее средневековый излом, то можно утверждать: она самая явилась истоком нашего прогресса. Но не будем блуждать в веках. Скажите, Вы знакомы с посланием Внеземного разума?

Грачев в служебном порядке был посвящен в сообщения, полученные Советом Европы и некоторыми правительствами года три назад. Смысл, или лучше сказать состав тех посланий казался противоречивым и хаотичным, будто некий параноик, овладевший кодовым передатчиком, поспешил самовыразиться. По существу они не несли никакой логики и вряд ли имели конкретную цель; набор слов, предложений, взаимоисключающих советов. Даже всесторонний анализ, предпринятый МСОСБ, не прояснял ничего. Источник остался необнаруженным. И те, кто утверждал, что Земля вновь имеет дело с Высшим разумом, пожалуй, выглядели не предпочтительнее говоривших: «здесь всего то остроумная шутка».

Сам Грачев допускал, что информация на уровне правительств не обязательно есть розыгрыш, не исключая связи этих событий с двумя таинственными предсказаниями катастроф, парадом НЛО над Бирмой, даже марсианским Сфинксом и многим другим. «Всякое возможно, — нужно уметь быть над этим всяким» — часто вспоминал он излюбленный псевдоафоризм, Филипса и думал, что немаловажное наследие ушедшего века — скептика, владеет умами, порой вопреки фактам. На его взгляд было разумнее оставаться над версиями, а значит предполагать многие возможности и холодно взвешивать их.

Разговор с господином Вальским мог оказаться полезным и Андрей, продолжая разыгрывать удобную роль недоверчивого спорщика, ответил:

— Да, мне известны эти шедевры, квинтэссенция звездной мысли.

— Надеюсь не только из прессы? — осведомился уфолог, стараясь не замечать наигранную иронию Грачева.

— Мне удалось ознакомиться с текстами и комментариями к ним. Но к чему вы об этом?

— Вы хотели сказать, «глупыми текстами»? Они действительно выглядят так. В них нет никакого шифра, как пытаются представить некоторые, любящие видеть сложность во всем, мозги. А я понял их смысл сразу. Глупо то, что человечество, располагая неопровержимыми доказательствами близости контакта, все еще чванливо решает вопрос, оброненный глупцом: «Одиноки ли мы во Вселенной?». Я говорю вам о контакте глобальном, не тех случайных, для нас необъяснимых явлениях небес, о которых привык слышать каждый. Говорю о контакте, как о широком соприкосновении двух или нескольких цивилизаций, может быть их столкновении.

— Оказывается, уфология смелая наука. Не слишком ли скоропалительны такие выводы? — Грачев слегка отстранился от клубов табачного дыма выбрасываемого с шумом разгоряченным собеседником. — Почему вы убеждены в близости контакта? Он мог состояться тысячи лет назад или еще через тысячи лет, после того как мы сидим здесь.

— Я уверен! — Вальский недолго смотрел на него поверх очков. — Хорошо, объясню почему. — Он придвинулся к столу и одним глотком допил остаток виски. — Мы стоим на пороге взрыва: науки, техники, технологий. Цепной реакции прогресса, подобной той, что была в XX веке. Подобной, но гораздо более мощной. Этот взрыв уже очень скоро вынесет человечество в далекий космос. Нам станут доступны другие миры! Вы представляете, что это значит?! Теперешние робкие шаги к Марсу, попытки достигнуть спутников Юпитера, которыми вы, русские и американцы так гордитесь, будут выглядеть просто карикатурно. Вот-вот мы поймем, что же есть пространство на самом деле. Мы найдем Двери и подберем к ним ключ. И наш мир, представляете?: музыка и грохот, разум и безумие, машины, оружие, любовь, болезни хлынут в не настолько далекий космос! Мы узнаем новые страсти, совершенно другие проблемы, может другую мораль! И те, следящие за нами тысячелетия, знают об этом лучше любого из нас. Они давно ждут, когда настанет Наше Время. Ждут с тревогой, как беременная тяжелых родов. До великих перемен, господин Грачев, остается десяток-другой дней! Вы удивлены?

— Больше тем, что слышу это от уфолога.

Альберт Вальский рассмеялся, и глаза его сузились. Он вертел между пальцами пустую рюмку и поверх очков поглядывал на Грачева.

— Почему, вы, уфолог, предрекаете столь сказочный прорыв. Быстрая экспансия к звездам мне представляется крайне сомнительной.

— Вы зря не следите за последними достижениями… Особо в полевой физике.

— Если находится время, я листаю популярные журналы. Физика поля… Кажется авангард в этой области — научный центр близ Новой Зеландии?

— Подобных центров много, но, раз вы слышали о лаборатории Мюррея, мне необходимо добавить или просто напомнить: именно там рождается наше фантастическое будущее.

— Господин Вальский, вы всерьез думаете о практической стороне их теорий?

— Бог мой, вы, что, не понимаете?! Не понимаете, каким нелепым, неотличимым от паровой машины, начинает казаться привод наших ультрасовременных планетолетов?! — Уфолог встал, небрежно и требовательно заказал виски. Пока за переплетением узорчатых решеток исполняли его прихоть, оба они молчали. Вальский, сопя, покуривал длинную золотистую сигарету. Грачев пытался разобраться в лавине восторженного бреда, обрушенного подвыпившим собеседником. «Если этот тип недалек от истины, — подумывал он, — тогда какого сорта истинность утверждений Люси Белью?»

— А как могли бы отнестись к работам Мюррея наши братья по разуму? — словно размышляя вслух, произнес Грачев.

— Отличный вопрос. Настоящая галактическая политика для Земли — белое пятно, но ее отголоски мы все-таки ощущали, том более чувствуем сейчас. И дальше — больше. Воля космоса проявится достаточно ярко. Поэтому я и везу в Индию свое бесценное оборудование. Поэтому смею говорить, что до великих перемен остались считанные дни. Кстати, время, — взглянув на часы, спохватился Вальский. — Не пора ли нам вниз?

— Нет, вряд ли. — Андрей взял посадочный талон и вложил в щель ниши возле стола. За годы частых перелетов он неплохо ознакомился с плюсами и минусами сервиса вокзалов. Табло осветилось зеленоватой иллюминацией, женский голос с фальшивым сочувствием доложил: «Рейс 661613 в Дели, Сидней — задерживается. Просьба пройти в зал „семь“ сектора „Е“. Наши службы сделают Ваше ожидание приятным».

— Кошмар! — Вальский вскочил и подошел к окну. Лицо его покраснело, он, чуть не всхлипывая, ловил струю свежего воздуха, нагнетаемого кондиционером. — Меня там ждут! Мы договаривались!.. А если они плюнут на все задержки?! Мне же не добраться до Шиммы самому!

— В столь судьбоносных делах не мешает подстраховка, — заметил Грачев. Его самого задержка рейса мало волновала, — экраноплан должен был прийти в Сидней лишь через двое суток. — Если рейс откладывается надолго, попробую помочь вам. В Дели у меня есть кое-какие связи. Сойдемте действительно вниз. Нам следует быть в курсе происходящего.

Перед тем, как встать, Вальский поймал его за рукав и, приблизив к себе, тихо проговорил: — Задержка рейса неспроста…, как и случай с моим оборудованием. Ведь тележка поехала сама. Я точно знаю! С самого начала было предчувствие… В гостинице внезапно испортился лифт, и я опоздал на поезд. Я поехал на такси, и мы влипли в пробку, потом едва не угодили в аварию. А сколько трудностей с оформлением! Боже мой! Это все неспроста: какие-то силы препятствуют моей поездке в Шимму. — Теперь он выглядел весьма пьяным.

Воспользовавшись удостоверением МСОСБ, Грачев посетил первым делом отдел безопасности полетов. За плотно закрытыми дверями молодой офицер принялся объяснять, что после предстартового теста обеспокоило поведение навигационных систем: как будто что-то не так и в то же время все в норме. Спецы спешно разобрались в неполадках, однако, назвать даже приблизительное время вылета он не брался и, став еще более любезным, предложил воспользоваться служебным компьютером для поиска ближайшего подходящего лайнера. Из возможных вариантов, Грачев остановился на самой дискомфортном, взамен быстром — грузовым рейсом в Джакарту, а там пересадка и прямиком до новозеландского Окленда. Такое импровизированное путешествие было предпочтительнее неопределенного ожидания — скитание над тихоокеанскими островами обещало кончиться завтра утром. К тому же Окленд — это очень близко от коночной цели пути. Андрей имел возможность объявиться в центре Мюррея раньше, чем его ждали.

Небольшой самолет, сотрясающий в ежесекундных конвульсиях свои дряхлые внутренности, пошел на посадку. Казалось невероятным, что эта груда металла способна так долго держаться в воздухе. Но все случилось, как предсказывал пышноусый весельчак — пилот; чудесная техника выжила, дотянула. Внизу была действительна Новая Зеландия. Наваливаясь на бетонку, машина взревела на реверсе и потом будто умерла навсегда.

В планы Грачева входило нанять какое-нибудь скоростное частное судно и к вечеру быть на острове. В случае неудачи, а такое не исключалось, — научный центр был закрыт для несанкционированных визитов, — он мог просить содействия в местном отделе безопасности или у полиции, но тогда, увы, прощаясь с эффектом внезапного появления.

Такси, юрко петляя по узким улицам, домчало до насыщенных шумом и пылью построек товарной пристани. За выкрашенным в тон зебры пирсом, акватория была полна яхт, катеров. Суда покрупнее строились в ряд от стальных конструкций дока, и там, словно скелеты длинношеих монстров, трудились портовые краны, под ними сновали погрузчики. Грачев осмотрелся и свернул к зданию морского вокзала. Слева, до нависшего над водой прозрачно-голубого купола, берег занимали прогулочные гидраэры. Он вскоре сообразил, что среди «шкиперов» этих скоростных, почти неуловимых машин ему будет легче найти достаточно отчаянного человека. Щепетильные переговоры с группой «туземцев», — так он окрестил парней, расположившихся на широком носу глиссера, — с трудом склонили на его сторону владельца синей «Медузы X». И это была уже маленькая победа. Сумма, которую тот требовал, — пятьсот долларов за несчастные полторы сотни миль пробега — выглядела грабительской, но Грачев вынужден был согласиться — вряд ли он нашел бы нечто более быстрое и надежное.

Шкипер обещал подготовить судно через час — полтора, и Грачев пустился на осмотр мало примечательных прибрежных кварталов. Впрочем, некоторые впечатления ему удалось извлечь из внешней обыденности. Изнывая от палящего с утра солнца, он завернул в какое-то заведение, наверное, единственное на длинной малолюдной улице. Устроившись у барной стойки, заказал два бокала «Полюс Вита»: один проглотил сразу, второй неторопливо потягивал, помешивая соломинкой кубики льда.

В красном свете негромко звучал знакомый старинный блюз. Вентилятор отгонял клубы табачного дыма и приносил немного прохлады. Возможно, здесь оказалось уютно, если бы за столиком в углу не заседало несколько подвыпивших местных громил. Уже скоро Грачев с неудовольствием ощутил на себе их внимание, но оставлял без ответа грубые остроты, лишь изредка бросал в их сторону сталистый взгляд.

До времени встречи в порту оставалось минут двадцать, он достал бумажник, протянул бармену плату.

— Это уронил я. Очень долго ждал, когда надумаешь вернуть, — услышал он от субъекта, остановившегося рядом. Тяжелая ладонь прижала руку с деньгами к стойке.

— Вон. Пошел вон, — внятно повторил Андрей, с силой сдавив запястье наглеца.

На какой то момент между ними завязалась малозаметная со стороны борьба, было лишь видно, как напряглись мышцы под майкой противника. Их глаза встретились: полные холодного презрения глаза Грачева и вспыхнувшие хищной страстью грязно-желтые глаза человека с обветренным лицом. Грачев уловил движение кулака, направленное ему в голову, мгновенно блокировал удар свободной рукой и небрежно и сильно ткнул нападавшего ногой в пах. Тот хрипло выдохнул, согнулся и, цепляясь за край стола, осел на дол.

Неожиданная развязка обернулась минутой тишины тягучей и напряженной. Бармен, сминая зеленоватую банкноту, с недоумением смотрел на поверженного грабителя — неудачника. Те, заседавшие в углу у окна и явном участием, наблюдавшие за сценой посрамления товарища, медленно встали. Грачев мрачно улыбнулся.

— Три секунды… Три секунды мне потребуется, чтобы все вы, скорчившись, застыли на полу. Это ИПС-1СО. Парализатор импульсный специальный, — пояснил он, взвешивая в ладони предмет, похожий на револьвер, с презрением глядя, как оголтелая ярость в лицах тушуется испугом.

Еще со службы в Гонконге Андрей выучил манеры и пристрастия таких подонков. Он ненавидел их и хорошо осознавал свое превосходство, он мог бы легко справиться с немногочисленной бандой, даже без помощи оружия, но специфические требования МСОСБ научили оставаться осторожным и незаметным, а может еще и годы несколько охладили его пыл.

— Сегодня день для вас счастливый, я ухожу. Но если хоть одна мразь двинется раньше, чем мне этого хочется, — клянусь, я пожертвую своим драгоценным временем, тогда всех вас будут тискать магнитные замки.

Грачев только улыбался, вспоминая эту историю, восседая на палубе гидраэра. «Медуза» молнией скользила между двух стихий: сине-зеленой пучины и лазурного, пронизанного солнцем, неба. Воздух налетал тугой волной, раздувая пузырем рубаху, соленые брызги покалывали лицо. В легкой янтарной дымке знойный берег давно растаял. Жадный до денег извозчик, получив обещанные «500», сразу потерял интерес к пассажиру и на попытку Грачева завязать беседу, лишь процедил, дескать, ему нет дела, зачем тот стремится на остров, который нормальным людям посещать не рекомендуется. Андрей, устав от слепящего солнца, хлесткого ветра, опустился вниз и утолил зачавшийся голод дорожными брикетами, которыми сверх меры запасся в порту, потом вскрыл кейс с коммуникатором, стал набирать код связи с кабинетом Роберта Филипса, но в последний момент передумал. С той стороны океана день только начинался, глупо было тревожить кого-нибудь по пустякам.

— Подходим, — сообщил владелец «Медузы», когда Грачев поднялся наверх, почувствовав, что судно снижает ход. — Остров охраняется. Заходить в бухту не стану; не хватало неприятностей за гроши. Высажу-ка тебя там. — Он указал на широкий разлом между скал.

— Пусть там.

Изменив курс плавной дугой, гидраэр скользнул над серебристой отмелью и выкатился на берег. Едва пассажир спрыгнул на скользкие, опутанные водорослями камни, судно взревело, подняв фонтан брызг, понеслось прочь.

Громко ругаясь, Грачев схватился за рукоять парализатора, но это было бессмысленно — «Медуза» находилась далеко, унося весь его дорожный арсенал. Впрочем, сумка — к чертям ее, любой разумный материальный каприз могли исполнить и здесь. Хуже обстояло с коммуникатором. Конечно, вряд ли кто способен подобрать «ключ» к сетям МСОСБ раньше, чем прибор обнаружат по маяку. И все же — а вдруг?! Ведь это более чем «ЧП»! Грачев представил, как болезненно воспримет вопиющую халатность Филипс, как посмеются над ним «угри» из отдела и, оглянувшись на таящую вдали точку, зло сплюнул.

— Попасться как мальчишка!.. Сволочь! — процедил он и зашагал вверх по разлому.

До поселка было километров шесть, немногим дальше находились корпуса лаборатории. Он хорошо изучил карту острова; сориентироваться и выбрать оптимальный маршрут с любого участка побережья не являлось проблемой. Обходя мачту с приборами слежения, Андрей направился вдоль гряды скал, основания которых обступал густой кустарник.

В том, что «Медузу» обнаружили сразу после пересечения зоны, сомнений не вызывало, но он хотел как можно ближе подойти к поселку и, используя свой опыт «поиграть в прятки». Это было не ребячество, а имело вполне определенное значение: ведь он почти для всех — инспектирующий службу охраны, и только потом, в необходимый момент, некоторым будет дано узнать его подлинную роль. Минут через тридцать из-за горы на юго-западе, показались два вертолета. Один, огибая выросты скал, пронесся рядом над затаившимся в расселине Грачевым и удалился к берегу. Другой снизился где-то у начала леса, наверное, высаживая группу, потом двинулся над холмами, примыкавшими ко второму сигнальному периметру, через километра полтора опустился вновь. Андрей понял: его не засекли, зато вычислили с достаточной точностью. Постепенно, сужая поле поиска, они будут вести его с трех сторон и приведут в заранее приготовленную ловушку. Преподнести сюрприз бдительной охране не удавалось. Конечно, он мог схитрить, уйти в противоположную сторону по лесистому склону, там долго водить преследователей за нос, однако переигрывать не было нужды и желания.

Придерживаясь гущи кустарника, он зашагал к поселку, оставляя ложные следы, иногда меняя направление, преодолевая невысокие выступы скал. Дважды успевал найти подходящее укрытие от выныривающего бесшумно вертолета, потом подолгу задерживался, пытаясь определить каким маршрутом следуют группы поиска.

И все-таки уже скоро он почувствовал немое присутствие ребят в серо-зеленом. Они цепко повели его справа, прижимая к голой полосе сигнального периметра. Со стороны холмов, похоже, приближалась другая группа. Теперь он был обложен, зажат, почти схвачен. Все происходило проще, быстрее, чем он рассчитывал. Может поэтому Грачева, в прошлом изощренного в подобных играх, начало покалывать самолюбие. Поругивая себя, что он утратил некоторые полезные навыки и самого начала вменился вложить в эту авантюру хоть чуть энтузиазма, он скатился в ложбину, заросшую высокими папоротниками меж красно-бурых скрюченных деревьев и, хмыкнув, произнес:

— А теперь возьмите!

Послышался тихий шорох ветвей, и тут «инспектор» предстал перед изумленными лицами преследователей. Двигаясь неожиданно быстро, он разбросал неуловимыми пасами рук двоих и, уйдя от импульса парализатора, сбил третьего.

Андрей уже собирался предъявить служебный жетон и представиться, когда сильный толчок свалил с ног. Чье-то грузное тело придавило к земле, руки вмиг сплели болевым замком.

— Инспектор Грачев, — прохрипел он запоздалую фразу, отплевывая комья земли.

— Майор Пэран. Служба охраны, — сообщило пленившее его тело. Захват медленно ослаб. Андрей увидел вспотевшую и довольную физиономию Луи.

— С каких пор инспекция является подобным образом? — недоверчиво спросил лейтенант. Двое других разглядывали жетон, все еще направляя трубки разрядников в грудь задержанного.

— Мы здесь не шутим. Могли покалечить или убить Вас.

— Все верно. Инспектирующий с особыми полномочиями. — Рассеял сомнения Пэран. Они обнялись как старые друзья. — Филипс любит сюрпризы. Но что нарушитель есть Эндрю, я приметил, едва ты поднялся на скалы. И не сказал ребятам ничего — все вышло по-боевому.

— Так говоришь, Филипс? — Грачев обтер рукавом лицо, посмотри в упор на Пэрана.

— Я знаю, что говорю. Я знаю, — подчеркнул Луи, предостерегающе подняв палец, и Грачев понял его. Теперь он знал, почему Роберт Филипс исполнять странное задание направил именно его.

Шеф, действительно любил сюрпризы.

Играя горячими отблесками заходящего солнца, на соседнюю возвышенность садился вертолет. Трое из группы уже зашагали по склону холма, а Грачев все стоял, молчаливо наблюдая за винтокрылой машиной.

— Идем же! — прервал его мысли Луи. — Ютиться сегодня придется у меня. К чему беспокоить администратора? Ведь ты не против?

— Конечно, нет. У нас есть, что сказать друг другу. Вечер будет неплохим.

Коттедж Пэрана находился на окраине поселка, даже в неком отдалении, в нелепом соседстве со станцией метеорологов. Красная крыша острым углом поднималась над деревьями сада, дальше начинался лес, сползавший раздвоенным языком в ложе долины.

У аллеи, подчеркнутой кустами самшита, назойливый лейтенант наконец оставил их вдвоем, и Грачев заявил: — Луи, нужно срочно связаться с Веллингтоном. Надеюсь, это возможно сделать у тебя дома?

— Разумеется. Еще при подлете к поселку я понял: ты весь в проблемах. Так в чем дело?

— Я крепко вляпался, Луи. Настолько, что даже смешно. — Замедлив шаг, он вкратце пересказал о последнем этапе пути и утрате коммуникатора.

Майор охраны выслушал молча, потом неожиданно рассмеялся. — А я еще думаю, почему ты налегке! Верно, это серьезный ляп. Где же ваши святые правила типа: «не суйся в сортир без пистолета?». Слышал, Филипс щедр на леденцы, те, что с перцем. Как-нибудь выкрутимся. — Он остановился у ворот, посмотрел на часы. — Мы имеем без двадцати семь. Своим новозеландцам не сообщай. Да, да, нарушь еще одно правило. Думаю, тебе не хочется выглядеть пингвином, особо в нашем захолустье?

— Сначала Окленд, полиция. Маяк включится автоматически через шестнадцать часов. Как, понимаешь, времени не много, чтобы томить кого-то ожиданием.

— Понимаю. У меня руки не длиннее твоих, но гидраэр мы прихватим, едва он вернется в порт. Постараюсь совершить сей акт неформально. Ведь ты этого хочешь?

— Желал бы, — Андрей кисло улыбнулся. Они вошли в дом, и Луи проводил друга в гостиную, задержавшись у лестницы, громко огласил: — Кристина! У нас гость!

— Кристина?.. Она здесь? — Грачев казался удивлен.

— Она моя жена. Три года как… Ты будешь рад, если она займется тобой, пока я похлопочу об уплывающем багаже? — Не услышав ответа, Луи поднялся наверх.

Грачев устроился в глубоком кресле. Разглядывая причудливые сплетения вьющихся растений, образовавших за сферой аквариума домашний мини-сад, он с тревогой и нетерпением ждал скрипа деревянных ступенек. Кристину он узнал по звуку шагов, хотя мягкий ковер делал ее приближение почти неслышным. Когда он повернул голову, она остановилась, держась за перила и чуть покачиваясь. Она смотрела на него, словно размышляя, стоит ли спускаться вниз? Потом тонкие губы вздрогнули улыбкой, и она стала медленно сходить по лестнице, приподняв длинное синие сари. В светло-карих, почти золотистых глазах появились колючие искры.

— Здравствуй, — сказал Андрей, легко сжимая ее руку.

— Так вот кому мы обязаны?! Это тот самый, важный гость, которого ждали на днях? А он явился, как снег на голову, сегодня?!

— Ну, не такой важный…

— Значит, все кто-то подстроил? Кто и зачем?

— Послушай, Кристина, я не знал, что Луи здесь. Тем более не мог предположить, что вместе с ним ты.

— Не мог или не потрудился над этим задуматься? Да, ты верно приметил: я именно вместе с ним. Уже три года, Андрей! И, представь себе, счастлива!

— А я рад за тебя. У вас большой, роскошный дом в тихом уголке, где хочется наслаждаться жизнью. Насколько помнится, Луи раньше не стремился к такого рода уюту. Но вижу, все меняется к лучшему. Теперь то ты довольна собой? Теми, кто рядом? Я действительно приятно удивлен, Кристина.

— Сядь! Или мы так и будем стоять? Ужин еще не готов. Луи послал развлечь тебя, и я сделаю это. Для начала смешаю твой любимый вечерний коктейль, потом будем таращиться друг на друга и, пьянея, вспоминать прошлую жизнь. Жизнь едва не раздавившую меня!

— Через столько лет, ты еще сердита?

— Нет! Все прошло, и я совсем не такая. Я просто рада, что, наконец, могу сказать тебе все, что захочу.

Она открыла дверцу бара и включила свет. Пока она готовила передвижной столик, они оба молчали. Наблюдая за ее быстрыми движениями, Грачев невольно погрузился в воспоминания. Большей частью они были тревожными и наступившая тишина, прерываемая звоном посуды, начинала его тяготить. Он мысленно поторапливал слишком задержавшегося Пэрана.

— Как Ольга? — неожиданно спросила она.

— Теперь не знаю. Мы расстались через месяц. Больше я ее не видел. Наверное, вернулась в Россию.

— Тогда ей можно позавидовать. Чаша ее страданий не была так полна. А тебя мне жаль. — Кристина остановила столик между кресал, взглянула на гостя с торжеством. — Больше месяца тебя не вынесет ни одна нормальная женщина. Потому что ты эгоист и мучитель. Ты — деспот. Потому что ты — это ты, и никто не захочет играть в жизнь по твоим дурацким правилам. Бери свое питье. — Она протянула запотевший бокал. В лимонно-желтой жидкости плавали кусочки фруктового льда и нечто аморфно-густое. — Не сомневаюсь, готовить его лучше меня не научилась еще ни одна. Давай, за встречу! Нет, сначала за счастье. Мое. И будем подразумевать — твое.

— Вы думаете сделать это без меня?! — послышался голос Луи. Он проворно сбегал вниз, принял из рук супруги третий бокал. Вновь прозвучавшее пожелание дополнил хрустальный звон.

— Мы немного опоздали, — признал Пэран в ответ на немой вопрос друга. — «Медуза» в порту. Но сам понимаешь, — это не проблема. Ребята вышли на след. Шестнадцать часов дли них больше, чем вечность. Положись на меня, и забудем сегодня о суете. Такие пустяки должны решаться сами собой.

— Какая «Медуза?» Горгона? — Кристина, прищурившись, изучала озабоченное лицо гостя. — С кем ты там связался?

— «Медуза X» — гидраэр. Судно.

— Ах, судно. Снова катастрофа? Бомбы, угрозы, взрывы. Ты без остатка там. Тебе это нравится. Мир сходит с ума, а ты воображаешь себя способным его исцелить. — Она раздраженно тряхнула головой, разбрасывая длинные, блестящие; как вороново крыло, волосы. — Вчера упал «Восточный экспресс», сегодня «Медуза», а завтра случится еще что-то, и ты думаешь…

— Постой! — прервал Андрей. — Какой «Восточный экспресс»?

— Лайнер «Мак-Доннел-Дуглас», который стоит много денег. Додумать только: два часа и вы на другом конце Земли! Америка — Азия! Австралия — Европа! Суперскорости — суперкомфорт! А теперь эти несчастные, попросту обманутые, кормят в Индийском океане акул.

— «Восточный 4»?.

— «Четыре» или «Шесть» — не знаю!

— Что-то серьезное? Касается тебя? — Луи почувствовал растущее беспокойство друга.

— На нем должен был лететь я.

Грачев почему-то вспомнил Вальского, его красноватое лицо с крупным носом, увенчанным старомодными очками. Вспомнил полупьяный бред уфолога насчет совсем неслучайных случайностей. Он сожалел, что последнее время не следил за новостями. Теперь требовалось скорее узнать подробности крушения лайнера.

На экране засветилась заставка Чрезвычайного канала. Пэран уже посылал запрос об интересующих их событиях.

Глава вторая

КТО ВЫ МИСТЕР ГУЛИД?

Утро, теплое и тихое, Грачев провел в осмотре поселка. Осмотр был скорее вынужденным, — он разыскивал Луи, заодно пробовал выудить Грэга Мюррея.

Кристина за чашечкой кофе, который Андрей торопливо глотал, обжигая язык и морщась от чрезмерной сладости, сообщила: муж ее ушел на рассвете, около пяти. Потом, задержав у двери его руку, она добавила: — Ведь знаешь сам: исчезать — излюбленная манера Луи, как твоя — внезапно являться. Он не посвящает меня в свои дела и я, иногда, злюсь. С тобой было проще. Андрей… Тебя ждать к обеду?

В ее коротком прикосновении, словах было что-то мятежное и слишком знакомое, от чего он всякий раз спешил уйти. Андрей даже не помнил, что ответил, сбегая по ступеням в сад, и уже за воротами, оглушительно щелкнувшими тугой пружиной, понял: на обед не придет, как бы ему этого ни хотелось.

В дежурную часть он направился через поселок пешком, хотя быстрее, проще было позвонить туда, а там уже не его дело, где и как станут добывать Луи. Охранник, внимательно изучивший удостоверение, вежливо козырнул ему, доложил офицеру, но на вопрос, где находится майор Пэран, сконфуженно вздернул плечами, выискивая нелепые оправдания. О месте нахождения Пэрана не ведал никто из дежурной смены. Это было, по меньшей мере, странно. Если бы дело касалось ни конкретно Луи, Грачев разразился бурей, однако он был достаточно искушен в привычках друга и не видел смысла бить тревогу.

Передав для самоуспокоения вполне ясные пожелания старшему офицеру, Андрей решил час-другой с пользой для себя побродить по поселку.

От центра с безлюдными магазинчиками, еще закрытыми кафе, он спустился к Южному парку и вышел к Мартинелли лайн. Эти зеленые улицы были продолжением парка, начинавшегося от возвышенностей, замыкавших бухту. За листвой акаций и метросидер, вспыхивающих огненными цветами, дома почти не были видны. Даже редкие автомобили с электроприводом, шуршащие шинами по асфальту, выглядели как явление естественное, лишенное своей технической сути.

Задержавшись у дома Мюррея, он не стал тревожить его обитателей пустым звонком. Мюррей с восьми утра находился в лаборатории, и искать с ним встречи в ближайшие два дня не стоило. Так советовал Пэран.

Майор готовил особую мотивацию, чтобы Грачев, не открывая личности, смог пробраться к неприступному и чопорному Грэгу.

Андрей собрался повернуть назад, когда его окликнули из сада дома напротив.

— Вы что-то хотели?

— Да. Я приехал только вчера. А нужен мне Мюррей. Сам Грэг Мюррей. По делу весьма важному.

Подойдя ближе, Грачев разглядывал лысоватого мужчину лет семидесяти возраста редкого для молодого научного городка.

— Грэг Мюррей. Сам. — Он хмыкнул, делая ударение на слово «сам», опираясь на трость, проковылял вдоль изгороди. — Мой сосед — человек занятой. Все зависит от того, какое важное дело вы к нему имеете. С другой стороны, не могли же приехать сюда из-за ерунды?

— Конечно, — Грачев извлек удостоверение и представился.

— Я то думал, вы ученый… Озабоченность, этот строгий, почти математический вид. Нет, все в порядке. Почему вам не позвонить в лабораторию. Судя по времени, он мнет кресло в собственном кабинете.

— Позвонить?.. Пожалуй, в этом выход. — Грачев рассмеялся. Грэга Мюррея дела службы охраны интересовали так же мало, как курс акций какой-нибудь «мыльной» компании. Однако предложение старика, вдруг показалось стоящим.

— Прошу. Как и вы, я не ношу говорящую технику при себе. А величать меня Андрей Александрович Приленский, — сообщив это, он тоже рассмеялся и протянул руку.

Большой бытовой коммуникатор, встроенный в стену, был явно существом архаичным и чуждым в уютной опрятно убранной комнате. Грачев не сразу разобрался с устройством пульта. Лишь когда на помощь пришел хозяин, машина, глотая код, пискнула, угольно-черный экран обрел объем. Еще с минуту индикация показывала: востребуемый канал занят и вот из глубины появилось изображение секретаря руководителя центра.

— Нам повезло, — ободряюще шепнул Приленский.

— Доброе утро, мисс. Я инспектирующий службу охраны Андрей Грачев. — Он вложил удостоверение в щель факса, выжидающе посмотрел на веснушчатое лицо молодой блондинки. Она приветливо махнула рукой, и только голос Приленского прояснил, что сей неофициальный жест адресован не Грачеву.

— Дело у моего гостя, Мариночка. Туда. — Он ткнул пальцем в сторону отливавших золотистым светом стекол и, передавая инициативу, легко толкнул в спину Грачева.

— Действительно важное дело. Необходимо встретиться с мистером Мюрреем сегодня. Вы могли бы оповестить его сейчас?

— Служба охраны?.. — Секретарь рассеянно оглядела панель и повернулась к Приленскому. — Но…

— Инспектирующий службу охраны, — подчеркнул Грачев. — Прибыл для встречи с ним лично.

— Хорошо. Я сообщу все как вы сказали.

Экран померк. Было слышно лишь хрипловатое дыхание Приленского.

— Оказывается, вы умеете повелевать, — заметил он после паузы.

— Работа такая.

— Инспектирующий службу охраны… Как это понимать? Андрей не успел ответить; из розовой мглы вновь появилось улыбающееся лицо секретаря.

— Да, господин Грачев, он примет сразу после двенадцати, если Вас устроит.

— Благодарю. До скорой встречи.

— Пожалуйста, не опаздывайте.

Это было маленькой, но вполне приятной победой. Он все еще смотрел на мерцающий пластик, словно ожидая опровержения. Сам пронырливый Луи Пэран отвергал возможность быстрого контакта с «неприступным» Грэгом и, вдруг, пожалуйста, — зеленый свет! Может, здесь похлопотал Филипс? Или под внезапной сговорчивостью руководителя центра скрывалось что-то другое, непредусмотрено — неприятное. Допустим, кто есть Грачев на самом деле, знал не только Луи…

— До встречи два с лишним часа, — прервал его мысли Приленский. — Если вам некуда спешить, мы можем спуститься в сад и поболтать простодушно, как два нечаянно встретившихся русских. Не знаю, как на материке, здесь я стал отвыкать… Маленькая семья. Племянница — Марина с мужем, — вот и все.

— Я думал в центре работает много русских. Разве реактор и «ПибОО» строила не Россия?

— Нет. Российский проект, плюс начинка. В руководстве есть несколько русских, но говорят даже с шипением. Так идемте?

— Минутку. Разрешите воспользоваться Вашей техникой еще разок?

Грачев набрал код. Дежурный офицер был ему уже знаком и прежде чем Андрей успел задать наболевший вопрос, рапортовал: — Майор Пэран на месте. Готов вас соединить.

Когда на экране возникла фигура Луи, он убедился, что поездка в Окленд была успешна; на столе стоял кейс со служебным коммуникатором, стоивший, как минимум его, Грачева, репутации.

— Спасибо Луи, — искренне произнес он. — Ты заставил поволноваться.

— Не драматизируй. Твои нервные клетки несгораемы.

— Смотря по какому поводу скрипеть зубами. Планы на сегодня поменялись: в двенадцать у меня встреча с Мюрреем.

В словах Грачева звучала недосказанность, и реакция Луи оказалась сдержанной: — Значит с Мюрреем… Мне прислать авто или заехать самому?

— Самому, если свободен. Есть несколько вопросов. После экскурсии по саду Приленский проводил в беседку у границы его обширных владении. Там они заговорили вновь о России. Живописуя нравы современного Петербурга или небезразличного Приленскому Новосибирска, Грачев позвонил себе окончательно расслабиться и пока не думать о предстоящей встрече с Мюрреем. Хозяин почему-то сник, более не разыгрывая из себя молодцеватого, не подверженного старению, пенсионера. Он выглядел старше своих семидесяти пяти; глаза его ностальгически блестели, а в голосе сквозило что-то от осеннего ветра.

Лишь когда Грачев проявил интерес к событиям двадцатилетней давности, узнав, что Андрей Александрович был одним из инженерной элиты авторитетным консультантом проекта. Приленский ожил, стал предаваться воспоминаниям с все большим пылом. В патетических фразах он рисовал картины масштабной стройки, иногда вскакивал со скамьи и вытягивал руку к далеким корпусам лаборатории. Его возбужденный, напыщенный вид, казался забавным со стороны. Одновременно энергия старого инженера трансформировалась каким-то образом на Грачева, и тот возможно неуместно спросил: — А реактор, Андрей Александрович, — такой будто бы единственный в мире, — тоже строили при вас?

— Дался вам реактор! — Голос Приленского вдруг стал дребезжащим и сердитым.

— Нет. Уже через год. Но при чем здесь реактор?! Вы видели циклоидный блок? Увидите сегодня. Дело как раз в нем! Расскажу одну историю… Удивительную, если хотите — невероятную.

Это случилось семнадцать лет назад. Работа над основными корпусами завершалась, а циклоид только закладывали; еще не все площади были расчищены, мы вгрызались в гору и вели шестую шахту под трек, тянули коммуникации. Ясно помню тот день. Я стоял на площадке возле мачтовой и наблюдал за пересменой. Тогда подошел один человек. Хотя у меня было полно дел, мы как-то неожиданно разговорились. Он спрашивал о ходе работ, как этим, обычно, интересовались физики из группы Асухаты. Я отвечал ему, доказывал на плане. Да, я был уверен, что он из группы Асухаты, тех самоуверенных «чародеев от науки», возомнивших о себе бог весть что, — на самом деле не разбиравшихся в элементарном. Но мой собеседник был другим. Мне сразу понравились его разумные вопросы. Признаюсь, я был удивлен, что посторонний так легко вникал в инженерные проблемы, сложные даже для опытного специалиста. А он со мной уже с первых минут говорил на одном языке! Но оставим это…

Начинало темнеть. Я должен был осмотреть еще участок пятой шахты и собирался проститься. Он же говорит: «Пойдемте, Андрей Александрович. Я хочу сообщить Вам нечто важное. Мне не хотелось обращаться к Асухате — на это есть свои причины. Пойдемте, поскольку Вы спешите, договорим по пути».

Мы спустились к мостику и перешли котлован. Он продолжил: «А знаете, проект не совсем удачен. Для циклоида необходимо восемь секций вместо шести, пожалуйста, не удивляйтесь, что я смею так рассуждать. Я посвятил этой проблеме много времени и нашел ошибки: физики неверно определили величины репитера, — с увеличением напряженности эллипсных полей они начнут значительно варьировать. Внести необходимые изменения в проект еще не поздно. Согласитесь, пока не начали возводить реактор, было бы разумно оставить площади для двух дополнительных секций. Затраты не велики, а перспектива огромна…» По пути он кое-что объяснил мне о нестабильности остальных параметров. Истинную ценность его идеи я понял через несколько дней, обратившись к Асухате. Профессор был изумлен, долго не соглашался со мной, однако тщательный перерасчет и моделирование через «БТА-3» убедили его. Вот так циклоид превратился в то, что он есть теперь. И все физики признают; будь иначе — отстали бы мы лет на двадцать. Или вообще никогда не узнали, как слоится пространство.

— Любопытная история. Кто не тот новоявленный гений? Каковы его лавры?

— Гений исчез тем же вечером. По крайней мере, я не сумел его разыскать ни среди физиков, ни вообще где-либо. Лавры… Асухата — основная заслуга его. А историю с исчезнувшим человеком он слушал с ироничной улыбкой. Он не поверил мне; называл меня шутником, то скромником. На том все кончилось… Хотя я не могу утверждать, будто странный человек исчез навсегда…

Как вас понимать? — нетерпеливо спросил Грачев.

— Я хорошо запомнил его лицо. Его такие, знаете, необычные, одновременно естественные манеры. И если не бояться выглядеть выжившим из ума стариком, я бы сказал, что встретил его недавно.

— Здесь? На острове?

— Да. В нашем поселке. Потом видел в лаборатории. Сам я редко бываю там, но, уж если наведываюсь, то непременно встречаю его. Он как будто меня не узнает — ведь сколько лет прошло! Семнадцать… А он за это время совсем не изменился. Понимаете?

Опишите мне его, Андрей Александрович. Пожалуйста, во всех возможных подробностях.

Грачев с трудом сдерживал волнение: слово за словом Приленский вырисовывал портрет Рона Гулида. Если события, изложенные Приленским, действительно имели место, и все это не было ловкой, чрезвычайно ловкой подтасовкой, тесно завязанной с Люси Белью, — да мало ли кем! — то начинала доминировать третья версия, та самая, с ядовито-горьким, неземным привкусом. Нелепая, одновременно вонзившаяся в мозг, как заноза.

Устроившись на заднем сидении автомобиля Пэрана, стиснув коммуникатор, Грачев натужно искал опровержения. Чем глубже он вникал в поставленный вопрос, тем более сумасшедшей, дикой представлялась его основа. Он чувствовал боль в висках и, повернув голову к опущенному стеклу, старался, чтобы Луи не видел в зеркало его лица.

Потом спросил себя: почему он так упрямо не желает видеть в Роне Гулиде нечеловека? И тут же признался, что боится этого. Боится неосознанно, может беспричинно, когда другой на его месте мог бы жить в мире с такой мыслью, даже тихо упиваться ею. Он снова вспомнил Вальского, которого, возможно, не было в живых, и произнес вслух:

— А где же здравый смысл?

— Наверное, там, где должен быть, — ответил Луи. — Чем тебя озадачил старик?

— Своими воспоминаниями. — Объяснять что-либо Пэрану он счел неуместным и, нагоняя улыбку, сказал: — Растолкуй мне, почему твой «неприступный Грэг» оказался открыт для моей скромной персоны? Меняются люди или что-то вокруг них?

— Для меня это приятная новость. Все-таки внимание нашей службе?!

— А меня настораживает.

Бетонка, ведущая от бухты, между протяженных, как тела драконов возвышенностей, спускалась в долину, голую, почти идеально ровную. Там собственно и располагался Мировой Центр Физики Поля. От серой пирамиды реактора ступенями расходились корпуса лабораторий. Дальний сектор загораживала энергетическая станция, а за ней угадывалась гигантская конструкция с жужжащими фишками накопителей, уходящими глубоко под землю шахтами и стержневыми треками — это и был новый, единственный в своем роде, инструмент познания мира.

В назначенное время Андрей поднялся на последний этаж и вошел в приоткрытую дверь.

Грэг Мюррей был довольно молод для главы серьезного научного образования, однако волевая резкость его движений, уверенность, излучаемая всем видом, подменяли этот недостаток сполна.

— У меня есть свободных минут тридцать, — известил он после короткого приветствия. — Простите, сегодня загруженный день.

— Тогда к делу, мистер Мюррей. — Грачев опустился в кресло возле распахнутого окна и постарался в один миг вытеснить из себя все, сопряженное с версией номер «три».

— Нам известно, что кто-то со стороны проявляет нездоровый интерес к деятельности вашего центра. Цель этих, так сказать, наблюдателей, пока не ясна, но не исключено, что они пытаются извлечь информацию шестого порядка, подлежащую эмиссии только с разрешения Совета Безопасного Развития Человечества.

Надеюсь, не вам объяснять насколько это серьезно?

— А вы сами понимаете, насколько серьезны ваши подозрения? — тонкие губы физика скривились в усмешке. — Господин Грачев, вы представляете службу охраны? Или пусть какой-то там надстоящий аппарат? Откуда у вас подозрения такого рода?

— Не имей мы суммы фактов, меня бы не было здесь. Меня бы не послали на затерянный в океане остров, и каждый бы занимался своим делом. Еще раз подчеркну, мистер Мюррей, я прибыл для того, чтобы, заручившись вашим содействием, проверить некоторые свидетельства и совсем не собираюсь поднимать бурю в стакане. В ваших интересах потерпеть меня, пока не выяснится необходимое, чем потом иметь дело с душераспинателями из МСОСБ или СБРЧ. Желаете сюда экспертов из СБРЧ? А они, ведь, непременно обложат центр дополнительными ограничениями.

— Вы меня запугиваете?

— Отнюдь. Объясняю возможные последствия. Если мы не закроем дело раньше, чем о нем будут осведомлены другие службы, не избежать неприятностей. Вы, кажется, уже имели сношения с МСОСБ, год или два назад?

— Иными словами предлагается сделка. А вы — хваткая личность. Нетрудно догадаться, какой интерес ведет вас: обставить МСОСБ. Только все это бессмысленно. Не представляю, чем могу помочь.

— Можете. Сначала проясните несколько вопросов. Грачев задумался, взвешивая, на сколько глупыми покажутся его мысли со стороны.

— Ну, спрашивайте! Не тяните время!

— Где-нибудь негласно могут вестись исследования параллельные вашим? Хотя бы нечто похожее.

— Разумеется, нет. Для этого нужны такие же лаборатории, такие же мощности. В ближайшее десятилетие исключено.

— В ваших банках специальной информации пятого и шестого порядка более тридцати процентов, Кто в первую очередь желал бы завладеть ей, в обход СБРЧ?

— Вероятно Азиатская коалиция, Китай, Бразилия. Но это уже ПОЛИТИКА.

— Да, политика. Больше нет соображений на этот счет? Физик пожал плечами, перевел апатичный взгляд к окну.

— Обратитесь к Леонарду Эзра. На этот счет с ним поговорить будет полезнее.

— Хорошо. А что лично вы думаете о практической стороне? О возможности, технической возможности внедрения плодов ваших исследований?

— Я реалист, господин Грачев, и не приемлю беспочвенную фантазию. Мы занимаемся серьезными фундаментальными проблемами, весьма далекими от инженерии, прикладных знаний вообще.

— И все же прошу, давайте дадим волю воображению, — твердо ставя слова, настоял Грачев. — Я тоже говорю о делах неигрушечных. Ваше мнение, даже ваша фантазия имеет большое значение.

— Зачастую реальность смелее самых безумных предположений. — Мюррей на минуту задумался, достал из яркой пачки сигарету и закурил. — Как я понял, господин Грачев, вы интересуйтесь не только, точнее, не столько работой службы охраны. Результаты исследований, возможно, станут крупной сенсацией. Но давайте не будем забегать вперед. Двадцать шестого мы проводим масштабный эксперимент, — его ждет весь научный мир. Что он даст? Принципиально новое знание с какими-то там небывалыми перспективами, живописуемыми в популярных журналах; приведет нас в тупик, либо откроет двери инферно, — я не берусь сейчас предрекать. Скороспелые выводы — категория глупая и опасная. Подождем назначенного дня. После — я к вашим услугам. Если это останется по-прежнему важным, мы попробуем спрогнозировать практический эффект. Вас устроит?

— Восемь дней подожду, И еще… Я не отниму много времени, — заверил Андрей, перехватив взгляд физика, возвращающийся к часам, — Кто такой Рон Гулид? Как бы вы охарактеризовали его с известных вам сторон?

Мюррей ответил не сразу. Нахмурившись, он затушил сигарету, старательно разминая ее о край позолоченной пепельницы.

— Прежде всего, человек на редкость порядочный. Человек большого ума, таланта. Его дальновиднее идеи, стиль мышления, — не раз восхищали меня. За недолгое время, которое я его знаю, он успел, пожалуй, больше, чем кто-либо. Если бы Рон того пожелал, то мог бы возглавить лабораторию Иоцетеро Або, но…

— Продолжайте.

— Я никогда глубоко не задумывался, почему он не делает карьеру. С непонятным удовольствием ведет скучноватую работу в информационно — аналитическом отделе. А я убежден: его потенциал, как ученого, премного выше. Конечно же, он любит независимость — часть ответа заключена в этом. Но главное — у него развито, утраченное многими чувство — совесть. Да, совесть, она теперь такая же редкость, как птицы в отравленных лесах Тофуа. Прошу прощения, господин Грачев, у меня неотложные дела.

— Последний вопрос, — Андрей поднялся следом за демонстрирующим недовольство физиком. — Скажите, у Гулида есть враги? Кто бы мог оговорить его? Не пожалеть времени и усилий, чтобы крепко подставить? Понимаете, что я имею в виду?

— Есть мелкие завистники. Вы трогаете тему… У меня нет ни желания, ни возможности об этом распространяться, пройдите в аналитический к Томасу Винсенту — он бывает откровенен.

За последние два дня Грачев проделал огромную работу, однако, с первым из обязательных рапортов Филипсу решил повременить. Он имел право тянуть еще день-другой. Из принятых версий все так же выделялась бредовая — третья, а ей делиться он не хотел пока ни с кем.

Под каким бы углом Грачев ни пытался взглянуть на Рона Гулида, напрашивался вывод: события связанные с этой фигурой крайне неправдоподобны. Вернее не укладываются в рамки нормального человеческого восприятия. Даже если отбросить историю с щупом и странную историю Приленского, которая подтверждалась, — все равно облик старшего аналитика центра окутан мистической мглой. Было совершенно неясно, как и почему эта личность, высшей степени одаренная, обладающая глубинными нетривиальными знаниями в новом разделе физики, математики и ряда узкоспециальных наук, проявила себя лишь в учреждении Мюррея, — до этого не значилась ни в одном крупном институте Земли. Невероятная плодовитость Гулида на симпатичные Мюррею идеи, при этом склонность пребывать где-то на задворках научного мира, были пронизаны каким-то тайным, ускользающим смыслом. Грачев не собирался верить в образ бескорыстного, напрочь лишенного тщеславия, гения и, не жалея сил, искал объяснений.

Из осторожных бесед с людьми, связанными с Гулидом, он извлек кое-какие любопытные факты, но наиболее важным стал последний разговор с Томасом Винсентом. На вопрос о странностях старшего аналитика, Винсент ответил:

— Не припомню ничего подобного, господин Грачев. Впрочем, был один случай… Вряд ли он интересен для вас. Все же расскажу. Нам дали четыре выходных, — готовили компьютерные программы для большой работы и, кажется, тестировали «Пи-600». Четыре дня тогда были за счастье — нас редко так баловали и многие разъехались, чтобы провести время с пользой. Гулид, конечно, остался. Я знал это точно: ведь из-за него отказалась от поездки в Сидней Люси. В четверг… Нет, точно в пятницу, я зашел к нему с несколькими вопросами, — по своей забывчивости я не решил их на кануне. Зашел, но дома его не застал. Возвращаясь, я заглянул к Люси Белью. Удивительно: вопрос о Роне привел ее в бешенство. Она стала кричать, что не видела его со вчерашнего дня, будто он ее подло обманул и более она не желает видеть его вообще. Трудно передать поток ее слов, вырывавшихся сквозь слезы. Я не мог успокоить ее и поспешил уйти. В последующие два дня Гулид, ни для меня, ни для несчастной Люси, не объявился. Я не сказал об этом никому, хотя под конец сам сильно встревожился. Он появилсяв понедельник, опоздав на работу на целых три часа. Понимаете, господин Грачев!? Рон Гулид очень обязательный человек. К тому же он знал, что мы не можем запустить программу до его прихода!

Грачев еще раз прокрутил фрагменты беседы с Винсентом, потом обозначил красным: 11, 12, 13, 14, 15 июня. «Где вы находились, мистер Гулид? Удивлены не только ваши сотрудники. Возможно, вы разъясните это сегодня».

Отвернувшись от монитора, он пустился в размышления. «По имевшейся информации, Гулид покидал остров только дважды: один раз — командировка в вычислительный центр Сиднея, другой — поездка на парад яхт в Окленд. Причем в Окленд его вытащила сама Люси Белью. Если за Гулидом кто-то стоял, то он обязан периодически выходить на контакт, а этого не наблюдалось. Почти всегда он был на виду — общительный и раскованный, словно лишенный всякого порока, истый сын Земли. Сын Земли, — повторил Грачев. — Он должен контактировать за пределами острова и наверняка, делает это. Только откуда мне знать, как контактируют пришельцы!» Раздраженно отодвинув тяжелую бронзовую статуэтку, Андрей вернулся к коммуникатору, набрал код Пэрана. Едва на экране появилось его лицо, он выложил без предисловий: — Нужны сведения о нарушениях охраняемой зоны изнутри. За последний год. Абсолютно все, Луи, даже если вы где-нибудь там сконфузились.

— С чего ты вдруг? У нас конфузов не бывает. Всем известно, где периметр, он отмечен по всем правилам, а публика здесь и без того просвещенная.

— Хорошо. Упрощаю вопрос: что особенного случилось с одиннадцатого по шестнадцатое июня?

— Сейчас свяжусь с дежурным, подадут все, как есть.

Появилось изображение дежурного офицера.

— Господин Грачев, вам передать информацию на монитор или зачитать? Здесь немного.

— На монитор.

По экрану поползли строки из рапорта от одиннадцатого июня прошлого года: «…с юго-западной стороны, 10 часов 25 минут вхождение катера в трехмильную зону. 10 часов 33 минуты, судно, не приближаясь к берегу, покинуло зону. 22 часа 17 минут. Неисправность следящей системы восьмого участка пятого сектора второго периметра. 22 часа 23 минуты — следящая система в норме…»

— Вот! Грачев остановил строку и пронзительно взглянул на майора. — Что скажешь, Луи?! Не бывает?!

— Объясняю…

Грачев прервал его нетерпеливым жестом.

«12 июня. Без происшествий.

13 июня. Без происшествий.

14 июня. Без происшествий.

15 июня. 9 часов 38 минут. Неисправность следящей системы восьмого участка пятого сектора второго периметра. 9 часов 44 минут. Следящая система в норме…»

— Что и требовалось, Луи! Надеюсь, ты понимаешь, — мой интерес не случаен.

— Такое происходило и раньше. Раз пять или шесть. Техники перебрали начинку — не могут понять причин. Этот восьмой, как заколдованный, но тебя то, что беспокоит? Системы внешнего работают без сбоев: остров никто не покидал и никто не мог проникнуть сюда.

— В чем я сильно сомневаюсь.

— У тебя монета на этот счет?

— Да, Луи. Известите меня обо всех подобных неисправностях. И сделайте с ней что-нибудь! Если у твоих техников на хватает мозгов на большее, пусть на восьмой поставят аппаратуру с другого участка!

— Займусь завтра. — Пэран сделал попытку улыбнуться. — Кристина спрашивает, придешь ли ты к ужину?

— Сожалею, сегодня — нет. Но завтра, к чертям дела, мы выберемся к хваленой Скале сирен. Условия пикника прежние. — Он тоже улыбнулся.

Две комнаты, отведенные Грачеву, выходили окнами к небольшому саду. От павильона с бильярдным столом, вдоль подстриженных газонов, дорожка вела прямо к коттеджу Рона Гулида. Разумеется, такое соседство не было лотереей. Недавнему хозяину той пары уютных комнат, родственнику Люси Белью пришлось выехать по вызову в Австралию.

Уже опустились густые сумерки, когда Андрей, перебрав возможные последствия разговора с Гулидом, все же решился идти к нему. Свои мысли, обобщив и оформив надлежащим образом, он ввел в сеть МСОСБ с акцентом «СЕЙФ». Воспроизвести их мог только Роберт Филипс, в случае если с самим Грачевым случится непредвиденное. Для остальных они были пустым звуком, вернее — не существовали вовсе. Задержавшись еще на несколько минут, Андрей вызвал сведения об аварии «Восточного экспресса». Альберт Вальский остался жив, — один из немногих спасшихся в загадочной и ужасной катастрофе.

«Альберт Вальский», — набрал он открытым текстом, — «Из соображений, приведенных ранее, рекомендую установить нейтральное наблюдение. Схема Ай Ди 7374 по необходимости. АТОН. Без ключа». Затем закрыл кейс, приложил палец сенсору у двери и направился к соседнему коттеджу.

— Мистер Гулид?

Физик кивнул, глаза его улыбались, он словно ждал гостя.

— Грачев. Инспекция службы охраны.

— Прошу, заходите.

В интерьере гостиной, где хозяин оставил Грачева, присутствовало что-то непривычное, при первом взгляде диковатое, как танец смыслов майори. Вместе с тем, оформителю нельзя было отказать во вкусе и мере. Отливающие металлическим блеском гравюры сочетались с рельефами мягкой ткани, оплетавшими часть стены. Напротив, на бамбуковых стволах располагалась целая галерея деревянных и глиняных масок, украшенных кусочками кораллов, перьями и медью. В углу стояла грубая трансреалистическая фигура. Но соседство с многоликими фетишами или лучи изменчивого света, мерцающие на неясных гранях, наполняли это исчадие разума иным содержанием. Грачев даже усмехнулся, разглядывая ее, и, передвинув кресло, устроился возле вращающегося светильника.

Когда хозяин вернулся, переодетый в спортивный костюм, Андрей ожидал его, листая последнее издание журнала «Гео».

— Я только из лаборатории, — пояснил он. — Извините, вам пришлось бороться со скукой. Чем могу быть полезен?

— Мистер Гулид, возможно мой визит выглядит нелепо. Можете называть его бесцеремонным вторжением и ваше право выставить меня за дверь. — Грачев выдержал паузу, потом заявил: — Я родственник Люси Белью. В остальном человек случайный: по долгу службы на несколько дней.

— Люси?! Она… Хотя подождите, я принесу что-нибудь к столу. Не возражаете?

Пробуя маленькими глотками фруктовый коктейль с экзотическим, терпким вкусом, Андрей рассказывал о Люси. Он был готов к этому, в достатке вооружившись эпизодами из ее настоящей жизни, умело смешивая их с безобидным вымыслом. Возможно, роль заезжего инспектора, отпрыска семейства Белью удавалась небезупречно, да вряд ли стоило надеяться на наивность собеседника. Но его интересовала любая реакция Гулида. Главное — разговор начался.

Рассуждая о нравах и причудах огромного Сиднея, Грачев с чуть замаскированным вниманием разглядывал физика. Его глаза светлые, проницательные, красивое, даже магнетическое лицо и такие же притягательные манеры, — в него было не трудно влюбиться одинокой, сентиментальной женщине.

— Сидней блистателен, весь устроен на соблазнах. Однако Люси еще живет прошлым. Мы имели привычку вечерами бродить по побережью. Когда появлялись звезды, она смотрела на них и вспоминала именно вас. Ее интерес, какие-то оранжевые тона передались мне… А знаете, она права: в вас есть нечто не от мира сего.

— Почему же такое суждение с первых минут?

— С первых? Да, действительного первых. Открою секрет: помимо работы, связанной с постоянными разъездами, я — художник. Не тот, чьи работы выставляют в престижных салонах. Вы не встретите мое имя в самом объемном каталоге, — да я никогда и не стремился к этому. Меня утешает способность писать для себя, друзей. Способность воспринимать явления необычного и как-то отражать их в мыслях и цвете. Вот и теперь, мистер Гулид, рассказанное Люси, начинает казаться похожим на истину…

— Она уехала обиженной. Казалось, увозит с собой лишь презрение ко мне и вряд ли добрые воспоминания. Я оказался совсем не тем человеком, который ей был нужен. Полностью отдавшись работе, я почти не находил времени для Люси. Все это трудно объяснить. Она надеялась на другие отношения, нежели взаимная симпатия, дружба. А я по многим причинам не мог этого позволить. Я даже не сумел очертить сделать понятным происходящее между нами. Потом, неожиданно в один день Лоси собралась и уехала. Она была сердита и не зашла попрощаться. Не знаю, разумно ли теперь напоминать ей о себе, но хотелось, чтобы она простила меня. Пусть издалека. Если вы оставите адрес, я обязательно напишу ей письмо.

— Зачем письмо? Можете позвонить. Через несколько дней — сейчас она в отъезде.

— Конечно, я не ретроград. Просто иной раз удобнее изложить мысли на бумаге. Неторопливо и точно.

— Адрес я оставлю. Только напрасно так упрекаете себя. Возможно, вы перестали быть в ее глазах червовым королем, но повторю: ваш образ по-прежнему с ней. В ее словах, порой, столько силы! Страсти! Даже такая неприятная для нее тема: труды над проектом Мюррея, уж слишком оттенившие личную жизнь… Люси уверена: если бы не ваши эвристические идеи, не ваше участие — исследования зашли бы в тупик.

— Милая Люси, она сказочно преувеличивает. Я занимаю маленький пост. Сделанное мной не идет в сравнение с трудами известных учредителей проекта.

— Наслышан: вам претят пурпурные одежды. По мнению Люси, Рон Гулид состоит исключительно из достоинств, будто не человек, клейменный первородным грехом, а существо от высоких хор, может — другой планеты. Простите, что я позволяю такие суждения. Некоторые обстоятельства сильно разогрели мой интерес к этой тема. Мы смотрим на звезды и мыслим уже не столь наивными понятиями, как двести лет назад. Когда Люси сказала, будто вы не человек, лишь потому, что люди такими не бывают, я воспринял это, как случайно пришедшую на ум аллергию. Она не на шутку рассердилась и тверже настаивала: «Рон Гулид пришелец. Пришелец со звезд!»

— А что думаете по этому поводу вы? — спокойно и серьезно спросил физик.

— Люси не лишена воображения. Зачем же нормальным человеческим качествам приписывать неземную природу? — Грачев, взирая поверх края бокала, рассмеялся. По вполне земному лицу Гулида проплывали тени, отбрасываемые медленно вращающимися дисками светильника. Глаза его были бесстрастны, может, чуть печальны.

— Признаюсь, несколькими днями позже фантазия Люси мне показалась не такой абсурдной, — продолжил Грачев. — Сейчас многие говорят о грядущих больших переменах, о новой столбовой дороге человечества. Когда слышишь об этом рассуждения авторитетных ученых, любая фантазия не кажется слишком безумной. И я спросил себя: «А что если, действительно так?» Я не нашел ответа, но этот вопрос продолжает трогать меня.

— И вы хотите, чтобы я его разрешил! Я напишу Люси письмо. Вам скажу…

— Мне не надо. Боюсь, все окажется прозаичным. Пусть лучше остается зыбким; паутина тайны, лохмотья амальгамы на искривленном стекле. Буду благодарен, если мы сможем общаться, ничем не обязывая друг друга.

Их разговор продолжался до поздней ночи.

В открытое окно доносился шум прибоя, похожий на хриплые усталые вздохи неведомого существа. На сухих бамбуковых стволах немо застыли многоцветные маски, гравюры мерцали в волнах теплой ворсистой ткани, и лунный свет на глянцевой листве сада казался холодным, как остывший звук. Гулид был будто рад незваному гостю. Он принял игру в диалог и становился словоохотлив, с одинаковым увлечением рассуждая о перспективах изысканий Мюррея и звездном будущем людей. Лишь когда разговор заходил о нем лично, он легко обходил словесные препоны, расставляемые собеседником. Грачев же понимал, что до прямых вопросов очередь пока не дошла; в этот вечер выгоднее лицемерить друг перед другом, чем, потеряв всякую осторожность, отпускать пружину неизвестного могущества. Все только начиналось. Следовало опасаться, чтобы события не развивались слишком быстро, не понеслись непредсказуемым сокрушающим потоком, остановить который ему было не по силам.

Оставив автомобиль на площадке перед гротом, они побежали к лестнице. По высоким неровным ступеням, вырубленным в скале, спускаться таким темпом было неудобно, даже опасно. Но эта лестница служила кратчайшим путем из Южного парка к морю. Солнце едва взошло, и пляж был пуст. Только над водной гладью с резкими криками носились чайки. Они кружили у полосы рифов, то, испуганно отпрянув, устремлялись к утесу, где среди камней виднелись ленивые тела тюленей.

— Скорее! — поторапливал лейтенант, хотя Грачев вполне поспевал за его нервными шагами. За изгибом скал провожатый устал. Он неловко перепрыгивал с камня на камень, пыхтел и виновато улыбался. Пока они не обогнули взрезавшийся в море выступ с высокой сигнальной мачтой, Андрей думал, что все это грубоватый розыгрыш Пэрана. Но лишь стена скал прервалась, он услышал возглас офицера и, проследив в направлении вытянутой им руки, увидел дрожащую в утренней мгле, серебристую каплю.

— Вот она! Та-ре-лоч-ка! — Юное лицо его спутника источало восторг и сам он, неестественно вытянув шею, застыл восхищенной статуей.

Откинув колпак «Зенита» Грачев поймал объект в видоискатель и нажал кнопку «расширенная запись».

— Не горячись, Эндрю. Мы снимаем в три камеры, — раздался голос Луи. — Эта штука позирует минут тридцать. Ребятам стало надоедать.

— Она метила присесть. Там, за пирсом. А это ужа нарушение. Что бы мы делали с ней? — Похлопывая по прикладу «Ти Эс-30» охранник подавил смешок.

— Она приближается! — воскликнул лейтенант, сопровождавший Грачева, на его лице появился испуг. Диск, увенчанный куполом, быстро рос. Сомнений не оставалось. Это было нечто материальное, бесшумно спускавшееся к группе изумленных наблюдателей. Рубиновое сияние вокруг объекта по яркости стало подобным блеску восходящего солнца. Цвет его менялся к зелено-синему.

— Не смотрите! — крикнул Грачев, вспомнив, что такие чудеса грозят ожогом глаз.

— Не смотреть! — продублировал Пэран.

Над скалой объект исчез, оставив лишь громкий, долго звенящий в ушах, хлопок.

Потом каждый боялся прервать тишину словом или движением. Несколько минут они стояли, будто не веря в реальность самих себя, взирая на верхушку скалы, где исчез НЛО и по прежнему белела ажурная конструкция сигнальной мачты.

— Рассказывай, — Грачев взял Пэрана за локоть, они отошли, присели на уступ.

— Думаешь, это важно? Подобной чертовщиной полны архивы. Тебе ли, Эндрю, не знать? — Майор повернулся к морю, собираясь мыслями, наблюдал за одиноко реявшим альбатросом. — Все-таки производит впечатление, — признал он, — не каждому удавалось видеть…

— Это важно, Луи. Только неизвестно насколько нам повезло. Рассказывай.

— В 4.26 меня разбудили. Тревога. Над юго-восточной оконечностью острова неопознанный объект. 4.43 я был на центральном, отдал распоряжение наблюдать визуально, отслеживать перемещения, снимать в «КС», плюс — нацелили детекторы. Все в согласии с инструкцией. Никаких вольностей. Сам вышел на связь с Сиднеем, там дежурил Генрих Лееб — ты знаком с этим придурком. Первое, что он сделал — налил пол фужера виски и демонстративно выпил за здоровье «зеленых человечков». Он посоветовал поступить нам так же. Затем я позвонил в лабораторию — это дело, в некоторой степени нашей науки.

— Значит, Лееб тебя послал…

— Откуда ему знать, что здесь МСОСБ, а дело как никогда серьезное. Теперь есть возможность надрать ему задницу.

— Я не мстителен. Как восприняли сообщение в лаборатории?

— Энтузиасты нашлись сразу. Их техника и методы — для меня полный туман, так что расспроси Мюррея. Может поплывем? — предложил Луи. — Море утром прекрасно прочищает мозги.

— Минутой бы раньше я согласился… Андрей приподнялся, заметив быстро шагавшую со стороны бухты атлетическую фигуру. Он узнал Гулида издалека. Его появление в столь ранний час казалось более неожиданным, чем маневрирование сияющего объекта.

— Прекрасное утро! И вы здесь? — Физик остановился, улыбаясь.

— Долг службы. — Грачев глядел в его глаза, пытаясь проникнуть за эту улыбку.

— Вы видели корабль?

— О, да! Теперь у нас свежая тема, вернее, неожиданное продолжение старой.

— Рад поговорить с вами, но только в пути. Я должен успеть в лабораторию к семи.

— Нет проблем. Прогулки помогают. Порой, кажется, что я думаю ногами. Так идемте?

Оставив Пэрана, они направились к проходу в парк.

— Итак, первое, мистер Гулид… Почему вы решили, что странный объект, исчезнувший над нашими головами, корабль?

— У меня нет доказательств. Вам остается, верить мне или нет.

— К чертям доказательства. Как я убедился, для ознакомления с внеземным требуется иной подход. Меня вполне устроят ваши суждения, суждения ученого.

— Если так, доверьтесь мне еще раз. Над нашей: планетой с давних пор наблюдаются явления самые фантастичные. Большинство не представляет в настоящий момент интереса, так как имеют естественную природу, и выглядит невероятными, лишь из-за несовершенства наших органов чувств. Реже встречаются явления другой категории, которые можно назвать обман или фальсификация, данная нам силами разумными и пока непознанными. Я имею в виду факты, когда эти летающие объекты взрываются, падают или выпускают сонмы сказочных существ. Не верьте тем «фактам», господин Грачев, они есть, но их нет. Такой вот парадокс. Некто заигрывает с нами, с неким умыслом подсовывает фальшь. Истинный инопланетный корабль — не частый гость в нашем небе. Такие корабли, придя за десятки, сотни парсек не будут терпеть катастрофы, словно их надежность подобна первым, недобросовестно сделанным аэропланам. Так вот то, что мы наблюдали сегодня, был истинный инопланетный корабль.

— Потому, что он не взорвался на удивление нам, а предпочел исчезнуть?

— Не только. У меня свои, довольно точные, критерии. Если я начну объяснять их, вы снова спросите: «Откуда мне это известно?» Наш разговор снова зайдет в тупик.

— Вы интересный человек, мистер Гулид. Действительно, вчера меня весь день мучил вопрос: «Откуда вы черпаете знания, в которых отказано простым смертным?» Уж не оттуда ли?! — глядя на смуглое лицо физика, Андрей поднял палец. — Хорошо, отложим «тарелочки». Вот скажите, откуда вы узнали о землетрясении на Кавказе? Помните, в июле прошлого года? Узнали до самого события!

— Заблуждаетесь. Я узнал о нем намного позже.

— Однако сообщение за трое суток передали вы.

— Вот о чем речь… Господин Грачев, не надо лукавить, вам неизвестно, кто передал сообщение. Человек, передавший его, несомненно, руководствовался гуманными побуждениями. Странно, если за это его начнут преследовать.

— Любое странное происшествие вызывает интерес. Напротив: было удивительно, если бы люди не стремились понять природу той странности и ее движущие силы… А я бы никогда не подумал, что вы способны что-то скрывать.

Они уже вошли в поселок. Аллея, тянувшаяся от линии Мартинелли, заканчивалась недалеко от дома Гулида. Идти вместе им оставалось немного.

— Вы снова заблуждаетесь, — замедляя шаг, сказал физик. — Каждый имеет право на тайны. Тайны не всегда во зло. Есть тайны, сам факт существования которых действует как оберег. Примите эту мысль как аксиому, и нам станет легче понимать друг друга. — Он повернул к мощеной дорожке и остановился: — Сожалею, очень спешу. Сегодня день эксперимента, исключительно важного для науки. Даже для всего человечества. Вы ведь тоже думаете о его благе? Так пожалуйста, освободите меня на этот день.

— Сегодня двадцать третье. Эксперимент, насколько мне известно, назначен на двадцать шестое.

— По некоторым причинам мы решили провести его сегодня.

— Постойте!

— Хотите, буду откровенен? — через несколько шагов Гулид обернулся.

— Именно этого я и добиваюсь.

— Тогда, жду за пирсом, возле маленькой бухты — чудесное место для доверительных бесед.

— Хорошее место. Вы не сказали когда.

— Почти всегда я бываю там на закате. Мне подумалось, вам это уже известно.

Передав сообщение для Филипса и рекомендовав Пэрану схему «особого внимания», Грачев поспешил в лабораторию.

Эксперимент проводился сегодня, что означало полную кульминацию. Андрей к такому повороту оказался не готов. Это никак не вписывалось в его планы. Он до сих пор не знал, кто стоит за Гулидом и какова его цель. В запасе оставался последний, самый неприглядный ход: припереть физика к стенке и вызвать спецов с психодетектором, чтобы те «обнажили Рону мозги». Но такие меры были бы признанием собственного бессилия. Нет, капитулировать было рано, Андрей еще чувствовал собственную силу и пока не использовал свои полномочия сполна. По его воле эксперимент мог быть остановлен, а научный центр закрыт до щепетильного разбирательства экспертной группы. Это грозило скандалом, но, направляясь к Мюррею, он держал наготове и такой вариант. Если цель Гулида — результаты эксперимента «исключительно важного для человечества», то Андрей мог крепко передернуть карты. Только вопрос: сможет ли МСОСБ потом прикоснуться к этой колоде?

Обнажив золоченый жетон, Грачев был бесцеремонен. Пройдя идентификацию, он смело прошествовал в кабинет руководителя центра, улыбнувшись изумленному секретарю.

— А вы, оказывается, важная персона, — Мюррей потянулся за сигаретой. В его движениях чувствовались признаки волнения. — Я не понял значения первого визита. Выходит, дела обстоят действительно серьезно?

— Пусть лучше я ошибаюсь. — Игнорируя предложенное кресло, Андрей подошел к окну и опустил стекло. Прохладный утренний воздух быстро рассеял клубы табачного дыма.

— А теперь минуту внимания. Мистер Мюррей, если я не буду удовлетворен нашим разговором — сегодняшний, долгожданный для многих опыт придется отложить.

— Отложить?! Вы понимаете, что говорите?! — Лицо физика удлинилось и побледнело, словно какая-то внезапная метаморфоза превратила сидящего напротив Грачева в дьявола: — Этого не будет! Накопитель на расчетном! Вы знаете, сколько труда вложено в программу?! Тысяча людей трудились не месяц и даже не год!..

— И все же на весах больше, чем научное любопытство. Два часа назад над островом наблюдали НЛО. Как вы думаете, чем мы обязаны непривычному визиту?

— Я не занимаюсь чепухой. НЛО наблюдались сотни раз в самых различных местах. Неужели, если бы объект завис над айфоровской базой, вы сочли, что начинается межпланетная интервенция!? Давайте будем последовательны: прошлый раз вы говорили о возможной утечке информации высоких порядков, интересовались прикладной стороной наших исследований и еще, как будто Роном Гулидом. Все это трудно свести воедино. Но при чем здесь НЛО?! Вообще: все это не мое дело!

— Вот именно. Предоставьте судить мне. Вы называете это чепухой? Слишком много свидетельств о подобной «чепухе» имеется в МСОСБ, и цепь, составленная из них, отнюдь не капризом больного воображения, ведет в ваш прославленный Центр Физики Поля. Так что поле реальности может оказаться шире, чем вы допускаете. Теперь вопрос: — Кто проявил инициативу перенести эксперимент на сегодня?

— Елена Новак.

— Продолжайте.

— Она главный инженер накопительных систем. Вопреки расчетам, пик условного вещества на накопителях пришелся на сегодня. Через несколько часов начнется естественный спад, и завтра эксперимент потеряет смысл. Теряет смысл на многие месяцы! Вы не можете помешать нам, господин Грачев! Я подам жалобу в Совет! Убежден: действия МСОСБ расценят как безосновательные, несущие ущерб!..

— Не надо на меня давить, мистер Мюррей, Многое зависит от вас, но решения принимаю я. Как отнесся я изменению сроков Рон Гулид?

— Им вы зря интересуетесь. Я не верю, что он в чем-либо замешан, — возразил физик, жадно затягиваясь сигаретой.

— Вспомните его реакцию в точности.

— Он был против. Возможно, немного удивлен. Потом предложил неплохой способ стабилизации накопителей. В будущем мы воспользуемся его идеей, но сейчас нам не по ресурсам.

— Значит, Гулид — против. Чем он это мотивировал?

— Ничем. Сказал, что вместо корректив в программе, лучше стабилизировать системы.

— Хорошо. А когда вы ожидаете получить результаты?

— После расшифровки и обработки. Предварительные итоги, думаю — через сутки.

— Мне жаль, вы их не подучите. — Грачев поморщился и встал, не глядя на подавленного неприятным разговором ученого. — Не получите пока. Завтра прибудет группа наших экспертов. Деятельность центра временно переходит под контроль МСОСБ. До этого все результаты без расшифровки придется законсервировать. А эксперимент можете проводить. Желаю удачи.

Направляясь к двери, Грачев представлял, какие дикие проклятия пока беззвучно рождаются у него за спиной.

— Еще хочу предостеречь. — Он остановился и в упор посмотрел на Мюррея. — Чем меньше людей узнает о нашем разговоре, тем меньше их будет оторвано от работы для процедуры дознания. Наверное, идеальный вариант, если посвященным останетесь только вы.

Просидев пол дня за коммуникатором, усердно выстраивая всевозможные схемы, Грачев испытывал великую усталость и отупение. Консультация с «мозгом» службы не приблизила к решению: рекомендации, машины выглядели анекдотично — подсказывали, как быстро и окончательно провалить дело. Да чем могла помочь машина, если проблема такого рода ставилась впервые?! Оставалось надеяться, что идущий к концу день, помощь Пэрана и вся сумма предпринятых усилий, вынудит Гулида проявить себя. Интуитивно Грачев чувствовал близость развязки, и, с приближением вечера, его волнение возрастало. Мысленно он вновь вернулся к сияющему в утреннем небе НЛО и невозмутимо бредущему по пляжу Гулиду, потом извлек из сумки раздвижной мольберт, разложил краски и кисти. Внезапно овладевшее им состояние вряд ли походило на обычный акт творчества, идущий от души. Наверное его снедала необходимость скорее выплеснуть навязчиво терзающий сознание образ. Он взялся за кисти, и на куске неаккуратно обрезанного картона появились скалистый утес, край солнца и мечущиеся, будто в огне, белокрылые чайки. Тонкие мазки обозначили какие-то детали на теле плывущего диска и волны всепроникающего света разлились по полотну. Когда Андрей принялся за Гулида, его стал пробирать необъяснимый, пощипывающий электрическим током приступ злобы. Движения руки, то и дело менявшей кисти, были точны и эмоциональны, работа двигалась удивительно быстро. Уже к семи часам он закрыл пенал, убрал лишнее со стола и со вздохом удовлетворения опустился напротив завершенного полотна.

Лучи заходящего солнца изменили гамму красок. Картина теперь выглядела иначе: небо, море, скалы тонули в янтарной пелене. Они были миражем, Жемчужное тело диска будто удалилось в глубь, скрылось в пластах краски, только — о, причудливая игра теней! — яснее, четче проступало лицо Рона Гулида.

В начале восьмого Андрей вышел из дома и направился через Южный парк к бухте. Избегая дополнительных хлопот, он решил не пользоваться автомобилем заботливого Пэрана. Кроме того, браслет связи молчал, — а значит, он имел право не спешить. На условленном месте за бетонной стрелой пирса он еще издали увидел одежду Гулида, сам пловец казался крохотной точкой среди волн, пенящихся о верхушки рифов.

Грачев не был расположен к купанию, он выбрал место у ствола сосны, обрушенной обвалом и истерзанной морем, и наблюдал за огромный солнцем, лениво угасающим в медных водах. Потом ему взбрело осмотреть вещи Гулида. Он не долго боролся с искушением, убеждая себя, что вынужден это сделать, присел за корневищем, увитым ламинариями и методично проверил карманы. Ключи, бумажник, с небольшой суммой денег, карта-пропуск и электронная книжка для записей — составляли скромный улов. К удивлению книжка читалась без шифра. Андрей просмотрел ее всю, не встретив ничего особого: графики, сложные математические выкладки, заполнявшие мерцающий кристалл, формулы. Еще в секции нагрудного кармана нашелся щуп, внешне такой же, как и преподнесенный Люси Белью. Разложив остальное по местам, с детищем неведомой науки, он решил пока не расставаться.

Вынырнув возле берега, Гулид проплыл до нагромождения камней, и подбежал широкими прыжками, разбрасывая брызги.

— Хороший вечер! — не скрывая удовольствия, сказал он, — Хороший вечер после плодотворного дня.

— Возможно. Эту штуку вы потеряли? — Андрей снял колпачок, разглядывая тонкие контакты унифицированного разъема. — Наверное, приборчик выпал из вашей одежды.

— Я редко что-нибудь теряю. — Гулид накинул на плечи полотенце и сел напротив. Его лицо стало серьезным, даже хмурым. — Хотя вы не близкий Люси, но свойственные ей привычки имеете. Устраивать ревизию — ваше право, только не думал, что МСОСБ и в пустяковых делах пренебрегает правилами хорошего тона.

— Разумеется, тайная ревизия — не лучший способ решать проблемы. — Испытывая острое чувство стыда, Грачев поморщился. — Извините. Но дело не пустяковое. Хотя вы вызвались на откровение, у меня остаются основания не доверять вам.

— Многие считают, будто долг перед человечеством и самим собой — разные вещи. В этом, Андрей, заблуждение. Можно я буду называть вас Андрей? — Получив согласие, он продолжил: — Благо для личности естественным образом угодно обществу. Только нужно верно определить: что есть благо. Вот где возникает сложность, а иногда — парадокс. Оказывается, ответы на эти вопросы давно известны. Они даны великим опытом бытия, засвидетельствованы в древних писаниях. И знаете, что является благом в узком, сиюминутном смысле? Умение не причинять окружающим никакие виды страданий, даже просто неудобств.

— Ого! Да вы философ! Моралист! Не Господь ли прислал вас сюда? Вы надеетесь удовлетворить мое любопытство отвлеченной проповедью?!

— Вам не интересны мои мысли?

— Кто Вы? Кто вы, Рон Гулид? Только этот вопрос днем и ночью волнует меня, объясните вот это! — Андрей протянул позаимствованный щуп, — Объясните, как вы, человек без прошлого, иначе — пришелец, очутились в отнюдь не второстепенном научном центре! Здесь, где определяется будущее человечества, так небезразличное вам! Какую цель преследовали вы семнадцать лет назад, навязав крупные изменения в схеме циклоидного блока?! Объясните мне многое другое, Рон! Только не пытайтесь снова уйти в дебри своих измышлений о гуманности и этике. На этот раз у нас мало времени — лишь короткий вечер для откровений.

— Андрей, вы симпатичны мне как личность. Я ни в чем не обманул вас и не собираюсь этого делать. — Гулид встал и начал одеваться. Он по-прежнему был спокоен, уверен в себе. Со стороны казалось, он наслаждается видом опускавшейся ночи и наступившей тишиной. — Напрасно принимаете меня за преступника. Клянусь, с позиции вашей службы меня не в чем упрекнуть. Догадки, безусловно, логичны, но к счастью неверны. Я мог бы с порога отвергнуть любой довод. Однако это усложнит путь к истине, боюсь — толкнет вас на более жесткие приемы. Можно придумать правдоподобное объяснение всему, что интересует вас, то есть лгать…

— Но это не соответствует вашему представлению о благе, — вставил Грачев.

— Почти так. Я слишком дорожу естественными человеческими нормами, чтобы заменить истину фальшью. Именно поэтому мне пришлось расстаться с Люси и, вероятно, поэтому, здесь МСОСБ.

— Тогда дайте мне истину! Я не хочу лишать вас свободы для ее достижения!

— Пойдемте, Андрей, договорим по пути. Не знаю, каким образом вы вышли на циклоидный блок, но не отказываюсь: две дополнительные секции предложил я.

— А вы не постарели с тех пор.

— Не было для этого времени. Итак, восемь вместо шести. Теперь любой компетентный специалист подтвердит — это было лучшим решениям. Потом я внес в проект еще несколько полезных изменений. Если вы о них не знаете, спросите у Мюррея. Сообщения о предстоящем землетрясении и готовящемся взрыве бомбы в канун Дня Присоединения — переданы мной. Больше не стоит искать «виноватых», их нет. Видите — я не отпираюсь. Я могу признать за собой другие, таинственные на ваш взгляд, деяния — все они подтвердятся. Понятно, что это кажется из ряда вон странным и влечет законный интерес МСОСБ. Однако сегодня нет возможности объяснить «природу этой странности». Обратите лучше внимание, что ни одно из моих действий не нанесло вреда, скорее наоборот. Разве можно меня упрекнуть, будто я человек без человеческого лица или вовсе не человек? Не вижу оснований.

— Мистер Гулид, я не собираюсь бросать вам упреки, там более раздавать похвалы. Ваши действия будут взвешивать другие люди. Меня же интересует лишь истина. Вы ждали последнего эксперимента? Что вам было нужно? И, главное, для кого?

Они ступили на лестницу, поднимавшуюся в узком проходе в скалах. Отблески огней поселка выгадывались рядом, за черной зеленью парка. Грачев хотел вызвать авто, но Гулид заговорил снова, и он передумал.

— Да, я ждал эксперимент. Он прошел успешно, и я получил желаемое.

— Неужели? — Грачев скептически усмехнулся, — Результаты закрыты моим личным кодом.

— Для меня это не имеет значения. Каковы будут результаты, я знал раньше. В согласии с ними я зашифровал кассету с важной графической информацией. Она и записка лежат у вас на подоконнике. На той же кассете найдете ответы на интересующие вас вопросы и раз и навсегда поставите точку в этом странном деле.

— Вы блефуете, мистер Гулид. Просто тяните время. Группа экспертов прибудет завтра. Значит, до завтра никто не сможет проверить, что за информации на вашей кассете. Когда вы успели ее подбросить? Почти весь день я находился дома.

— Тем не менее, она лежит на подоконнике.

— Сейчас мы совместно убедимся в этом. Надеюсь, вы догадываетесь — я не собираюсь расставаться, пока стена непонимания не будет разрушена полностью.

Свернув с освещенной яркими фонарями аллеи, они прошли коттедж Гулида и направились к скромному жилищу Грачева.

— Я был откровенен, насколько возможно. Не требуйте большего. Вы все равно не поверите мне — тогда не избежать серьезных недоразумений. Ответы на кассете, Андрей. Обещаю: завтра вы узнаете истину до последней буквы и поймете, как несправедливы ваши подозрения. — Физик остановился и обеспокоено взглянул на часы.

— Двадцать два тридцать восемь, мистер Гулид. Вы куда-то спешите?

— Мне нужно многое обдумать.

— Завтрашний день обещает неприятные хлопоты. Разумно как следует подготовиться к нему. И вам. И мне. Если не желаете продолжить разговор, то не смею больше задерживать.

Теперь Грачев не сомневался: Гулиду была необходима нынешняя ночь. Предоставив ему некоторую свободу, Андрей надеялся узнать — зачем.

Проводив его взглядом, он вошел в дом. Кассета в черном футляре действительно лежала под распахнутой форточкой. Он перечитал записку, объясняющую правила дешифровки и вложил подарок физика в щель приемника. По экрану ползли вздрагивающие полосы.

«На что же рассчитывает Гулид?» — Не выключая коммуникатора, Андрей опустился в кресло. — «Он настолько самоуверен, что не утруждается что-либо отрицать. Его ответы, само поведение будто бы лишены всякой логики, Может за этим кроется особый расчет? Ставка на третью силу? И все-таки в последние минуты я пощипал его нервы»…

Повернувшись к пахнувшей свежей краской картине, Грачев на какое-то время увлекся ее содержанием. Он не умел и не любил писать портреты, но изображение Гулида на фоне моря и скал, озаренных светом НЛО, было его маленьким шедевром. Пожалуй, ничего до сих пор не удавалось ему столь выразительно и легко. Оставалось сожалеть, что картина была выполнена на куске картона, небрежно вырезанного из старой коробки. Потом его мысли вернулись к недавнему разговору. Он вызвал на связь группу, ведущую наблюдение за домом Гулида.

— Сержант Торп слушает.

— Это Грачев. Как поживает наш подопечный?

— Рон Гулид еще не возвращался.

— Не возвращался?! В двадцать два сорок пять он направился от меня к коттеджу!

— Никак нет, господин Грачев. В двадцать два тридцать пять он прошел вместе с вами. Больше его не видели.

— Сукин сын! Немедленно обыщите дом!

Сунув за пояс парализатор, Грачев бросился к двери. Когда он подбежал к коттеджу Гулида, там во всех комнатах, с лестницы и коридоров слышался топот ног людей Пэрана.

— Его нет! — доложил Джеймс Троп. — И не может быть! Мы вели наблюдение с трех сторон.

— Плохое наблюдение. Вы не должны были упускать его из вида, независимо со мной он или без! — Грачев злобно выругался и посмотрел на часы. Гулид опережал его минут на тридцать. Если он направлялся к периметру, то это незначительный отрыв.

— Свяжитесь с Пэраном. Передайте от меня: восьмой участок пятого сектора. Пусть держит наготове два вертолета. Без моей команды не взлетать.

Воспользовавшись авто Луи, он поехал к северо-восточной окраине. Гулид шел, конечно, пешком, и, мчась на предельной скорости, можно было отыграть минут двадцать. Возле леса, начинавшегося от старой бетонки, Андрей остановил машину и быстро зашагал по тропе к пятому сектору. Добравшись до северной отлогости, он уже не сомневался, что преследует Рона Гулида: его рослая фигура появилась метрах в двухстах впереди. Грачев, сохраняя дистанцию, бесшумно шел следом. Не доходя до мачты слежения, физик остановился. Путь преграждала лишенная растительности, ровная, как стол полоса периметра. Чуткие приборы мгновенно реагировали на изменения параметров в зоне, компьютер анализировал информацию и давал заключение на центральный пост.

Несколько минут Гулид стоял неподвижно, повернувшись к черной цепи холмов и лесу, за которыми скрывался ставший почти родным, поселок. Казалось, он прощался, застыв одиноким изваянием на пустоши, окруженный лишь лунным светом и грустью. Потом бросил взгляд на часы и переступил через запретную линию.

Под прерывистый вой сирены, снопы яркого света должны были обозначить участок между мачтами восьмого, но ничего подобного не случилось. Новая аппаратура, установленная по приказу Пэрана, действовала не лучше прежней.

— Хорошо, мистер Гулид, вы можете играть в прятки с техникой. Посмотрим, как выйдет со мной.

Лишь беглец скрылся из виду, Грачев тем же маршрутом пересек зону и спустился к ложу оврага. Он долго шел за ним, ориентируясь на шорох ветвей. Потом скалистый массив, который они огибали, заслонил восходящую Луну. Двигаясь в темноте, почти на ощупь, Андрей отпускал Гулида все дальше, опасаясь, что неосторожное движение, грохот камней, покатившихся из-под ног, выдаст его — тогда, обещавшая удачу охота, превратится в примитивное состязание мышц. Цена риска была слишком велика; он медлил, а Гулид тем временем уходил по широкой осыпи к морю.

Когда Грачев достиг прибрежной полосы, он с ужасом понял, что потерял беглеца. Снова появившаяся луна, освещала голое каменистое поле, рядом вставали острые пики скал. Прислонившись мокрой спиной к сосне, он вслушивался в ночь, но слышал лишь шелест окрепшего ветра и плеск близких волн. Ничто не выдавало присутствия Рона Гулида. С каждой минутой надежда угасала. Делая ставку на осторожность, он переиграл. Он просчитался. Оставалось дать пеленг вертолетам охраны. С крайним нежеланием Грачев повернул лимб на браслете связи и побрел к дыбившимся гигантскими ступенями базальтовым уступам. Он уже не верил, что может настичь Гулида вовремя, а главное — оставить за собой момент неожиданности, и лишь старался определить вероятные продвижения беглеца.

Вдруг слабый голубоватый всполох, точно отблеск далекой молнии, заставил свернуть Грачева вправо. Прерывистое свечение где-то над соседней возвышенностью, не могло принадлежать прожекторам поисковых вертолетов — до их подлета оставалось минут пять. Не раздумывая, будто к жертве зверь, он устремился в направлении странных световых сигналов. Многометровый, крутой подъем одолел на одном дыхании, перебрался через гребень скалы и увидел происходящее: мерцающий голубоватый конус вырастал из пустоты, словно огненный кристалл, питаемый дикими энергиями. Фантастическое явление от ночной тьмы казалось великолепным и настолько же пугающим.

Рон Гулид застыл в нескольких шагах. Взгляд его был прикован к часам.

— Без фокусов, мистер Гулид! — вскидывая парализатор, Андрей выступил вперед. Подавив страх, он весь превратился в холодный расчет и был готов к самым безумным действиям противника.

— Вы здесь?! — Гулид резко повернулся. Синие всполохи делали бледнеющее лицо похожим на мертвую маску. Голос стал горьким и сдавленным, — Не делайте этого, Андрей. Прощу. Вы повредите не только мне.

— Теперь мои действия всецело зависят от ваших. Не рискуйте, мистер Гулид — у вас нет шансов.

Бесшумно, точно черные призраки ночи, на радиопризыв Грачева мчались вертолеты. Мощные прожекторы ударили с высоты, с двух сторон. В то же время световой конус стал ярче и обрел плоть.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте, Андрей! Не двигайтесь! Только минуту! — сказав это, Гулид шагнул сквозь стелу густого света.

Прочувствовав, как чужая воля сковывает разум, Грачев едва сумел передвинуть напряженным пальцем дозатор и двинулся следом. Едва ослепительное нечто сомкнулось за ним, изумление и жестокий страх, словно высоковольтный ток, пронзили его существо. Задыхаясь, он как проклятие, выкрикивая имя Гулида. Грудь в лохмотья разрывал вакуум. Мерещились скрытые мглистым коконом, людские фигуры. Три. Потом одна. Нити, связывающие с реальностью, разорвались, и пришел ужас падения. Падения в бездонную бездну.

Глава третья

ЗЕМЛЯ АТТА

Власть ночи была на исходе. Звезды блекли. Только самые яркие: близкие или могучие кололи небо синими лучами. Океан катил тяжелые валы, и небольшой корабль был в его объятиях хрупкой скорлупкой. Опадал, то шумно вздувался парус, а надломана, залеченная сплетением канатов, мачта стонала, будто вновь переживая недавние штормы. Только гнев стихий оставался за кормой; затерянная среди вод земля чудесно являлась в сумраке уходящей ночи.

— Хвала Силам Земли! — воскликнул человек в черном плаще. Теперь он не сомневался: впереди, там, у горизонта была Аттина.

— Вечным хвала! — вторил ему другой, длинные волосы развивал ветер. Лицо его было счастливо, а глаза с восторгом наблюдали вздымающиеся из волн горы. — Вот наша земля, Нуарг! Не мог я ошибиться! Буря застала нас у Фидовых островов. Я узнал их ночью, страшные в кипящей пучине и все же милые, после стольких дней! Аттла близка! Ты помнишь дымящиеся алтари, молитвы, печальный хор Ины? Помнишь, как мы уходили?

— Да, Криди. Только тогда мы были врагами. Море соединило нас. Похоже, для того, чтобы вновь выплеснуть на возлюбленный берег. Многих, многих уже нет: Их могилы в темных глубинах и в плачущих лесах Леумы. Пепел других развеяли ветры. Но видят они сквозь грань рождения и смерти, видят и радуются с нами! Мы возвращаемся в родную гавань. Не во всем мысли наши похожи, но в наших жилах одна кровь.

Еще долго у левого борта, где находились оснастка последнего погибшего корабля, они стояли вдвоем: сутулый бородатый жрец в черном плаще и закаленный странствиями воин. Прекрасная гемма, свисавшая на золотой цепи, выдавала в нем человека знатного, возможно приближенного к роду правителя Аттлы. Волны качали и их влекли к берегу. За кормой оставалось два года путешествия, многие которое называли безумством. — Хвала Силам земли! — повторил один и спустился вниз. Кто-то коснулся его одежды, увлекая за собой, зашептал: — Время пришло, Нуарг! Эти воды хорошо известны матросам. Я ткну его кинжалом и скину за борт, — славная жертва Пее! — Он тихо хихикнул.

— Нет. Я уже сказал тебе.

— Сейчас, Нуарг! Позже будет труднее!

— Больше не думай об этом! Он вернется в Аттлу с должными почестями.

— Ты не исполнишь их волю?! Подумай, что станет тогда! Ты дашь новую жизнь Астовым россказням! Позволишь собираться толпам возле их Дома и снова, снова слушать эти опасные проповеди! Я перестаю понимать тебя, мудрый жрец!

— Ты сам видел города Леумы. Зачем же прятать истину?! Тем более прятать ее ценой грязного убийства?!

— Да! Я видел эти руины мягкого камня! Видел их обитателей, таких же черных и диких, как наунийцы! Нет — хуже, как грязные рабы с востока! Тарг будет недоволен. Он не простит твоей истины. И я не собираюсь гибнуть из-за нее!

— Мне есть, что ему сказать. Криди останется жить. Буди всех, можешь раздать остатки вида.

— Ты погубишь нас! Подумай еще раз, жрец! Вспомни алтарь и полезные речи тех, кому мы служим.

— Запомни: змея не заползет в мое сердце! Больше не думай о Криди и делай сказанное! — Нуарг предостерегающе упер посох в грудь заговорщика, потом повернулся и пошел в свои покои.

В каюте было душно, но уютно. Тусклая лампада, покачиваясь на бронзовых цепях, освещала влажные теплые стены, пахло пальмовым маслом, смолой туи. На столе по-прежнему стояли приборы: шкалы с числами, сосуды с темной тягучей жидкостью и хрустальные шары.

— Онши! — позвал он.

Из-за полога вышел юноша. Его кожа была, несомненно, темнее, чем у смуглых аттинцев, но он также не походил на людей дикой Гааны. Черты его лица были утонченны и правильны, волосы оплетала жемчужная нить. Молодой леумец остановился в двух шагах от жреца, с почтением, не умалявшим достоинства, склонил голову.

— Через пять-шесть дней мы войдем в гавань Аттлы. Долго твое путешествие, но велика и награда: ты увидишь великий город, единственно могучий на земле.

— Ты много говорил о своей родине — я всегда слушал. Теперь другие люди говорят, что я стану там не более чем зверь, пойманный для забавы. Говорят, я никогда не вернусь назад.

— Не верь злым языкам, Онши. Ты — свободный человек. Когда-нибудь Криди снова поплывет за океан. Он возьмет тебя с собой. Обещаю. А сейчас оставь меня: мне требуется отдых. Нуарг опустился на ложе и закрыл глаза. Радость конца пути, с которого казалось нет возврата, сменялась истомой, спал он или нет, — так могли делать немногие посвященные Атта, погружая тело в покой, словно в мертвую воду, а дух тогда осязал эфир и плыл в нем; в реальности и за ее туманным пределом.

Ему привиделось огромное святилище на холме, чье чрево было знакомо больше чем собственный голос: суровые изваяния, знаки на стенах и тяжкие гранитные своды. Какое-то время он блуждал там, удалясь, то снова возвращаясь в пустой зал с матово блестящей плитой прародителя, он искал Тарга, желал увидеть его лицо и угадать ожидавшую судьбу. Однако, верховный жрец был неуловим, как тень родового змея. Тогда он покинул святилище и просто отдался чувствам, словно свободному ветру. Сначала бестелое существо его окружал гладкий туман, но мгла расступалась, впереди возник Теокл — гигантская пирамида ступенями возвышалась к небу. Еще со времен Хатри путь к ней был проклят служителями Атта, и это видение для Нуарга стало неожиданным, даже пугающим, через миг он понял, что так бессознательно влекло его сюда: серебристый шар, одетый в огненное кольцо, зависал над вершиной горы. Он знал, что когда-нибудь это произойдет: люди со звезд, похожие на бледных демонов вернуться, но вместо возрадованной толпы, застанут у подножия своей святыни лишь выжженную землю и разрушенный Хатри храм.

В прошлые годы Нуарг познакомился с ни одним свидетельством о ходящих по небу: слышал, будто они мудры, во многом искусны, способны, как птицы перелетать от звезды к звезде и управлять незримыми силами, скрытыми в самых глубинах вещества. Возможно так. Но что они перед тайным могуществом Верхнего храма?! Словно чувствуя за собой тень прародителя. Нуарг смело взирал на витавшую в облаках сферу. Что же нужно им здесь, вдали от звезд? На земле им не принадлежащей, покой которой велел оберегать сам Атт?

Мысли текли медленно и трудно, вдруг новая тревога задела жреца. Отгоняя видения, он открыл глаза, нащупал ногами пол и, направился к двери. Соленые брызги несколько отрезвили его. Некоторое время он смотрел на восток, хватаясь за тугие веревки такелажа и упираясь в палубу, потом подозвал Криди. Аргур не мог похвастать таким же острым зрением, как жрец, но скоро и он разглядел два судна, идущих далеко от берега. Встреча у юго-западной оконечности Аттины могла быть опасной: в эти воды редко заходили патрульные корабли аттлийцев, а промышлявшие разбоем островитяне становились смелее.

— Кто бы это ни был, мы сумеем обойти их. Ветер позволит, — сказал подошедший Итех.

Теперь он тоже видел две пары косых парусов, едва различимых в янтарной полосе рассвета.

— Нам ли тревожиться?! Поднимем знак правителя, — предложил молодой помощник шкипера.

— Они и так заметили нас. Это галеры Соадама, — слова Криди мигом прервали ропот матросов, кто-то, шепча молитвы, схватился за амулет, другие, будто не веруя, взирали на приближающееся остроносые галеры.

— Что стоите?! — рявкнул Итех. — Ждете пока они пустят нас на забаву Пее?!

Матросы бросились по местам, полезли ставить второй парус. Аттлийский знак на надувшемся ветром полотнище только предал ярости гребцам враждебных кораблей, уже слышался гул отбивающих ритм барабанов.

— Нет, аргур, нам не уйти, — признал Нуарг. — На этот раз боги против, слишком часто мы просили, покупали их улыбку ценой никчемных жертв.

— Никчемных?! — Криди оглянулся на жреца.

— Вино, золото, кровь — для вечных только мелкая монета. Им то угодна душа. А кто из нас готов понести ее на алтарь, отбросив гордыню и всякие человеческие хитрости…

— Не время, Нуарг! Прости, но не время!..

— И все же ты надеешься на чудо.

— Да! Несправедливо вернуться с другого края земли и найти смерть у самого входа в гавань!

Галеры соадамян шли наперерез, опережая их и прижимая к рифам. Теперь ясно виделись ряды усердно пенящих воду весел, бронзовые щиты вдоль бортов. Повелевая остановиться, с ближнего судна протяжно запела труба. О, если б знали они, что преследуют славного аргура Криди! Того, чьи корабли, разбили у Керпа их многочисленную флотилию! Чье имя не раз внушало трепет противникам аттлийского порядка! Если бы только знали шкиперы крылатых галер, какой триумф их ожидает, захвати они это потрепанное штормом судно с бычьей головой ростры.

Нуарг стоял на возвышении, наблюдая, как воины облачались в доспехи. Не хуже, чем опытный в войне аргур жрец понимал: они слишком слабы против двух боевых галер. Возможно, разумнее было выполнить требование соадамян, сдаться на милость, ведь кто знает, что изменилось за два года в противостоянии давних соперников в море? Однако воины Криди, ведавшие славу у Керпа и Фид, заслужившие много других побед, не мыслили сложить оружие, тем потерять честь. Вместо отчаянья, человеческого страха жрец видел в их лицах почти божественную решимость.

Снова взвыла труба, но песня эта звучала иначе: прерывисто и раздраженно. Метательные машины на носовых надстройках заряжались глиняными ядрами, и лучники готовили огромные, в пять локтей луки, укрепляя их за щитами красной брони. На палубах была суета и ругань. Похоже, преследователей пробирала злоба на невесть откуда взявшееся судно, смевшее поднять аттлийский лучистый знак и готовящееся к совсем безнадежному сражению.

— Ступай вниз, — сказал Криди жрецу. — Если нам суждено погибнуть, то они не посмеют причинить вред слуге чтимого всеми Атта. Рано или поздно ты донесешь весть о Леуме. Расскажешь правду о нашем путешествии. Твое свидетельство значительнее моего, и будет глупо, если стрела злых южан пробьет твою грудь. Ступай! А мы еще поспорим! Океан окрасится не только нашей кровью.

— Не спеши меня гнать. Много раз и ты, и я молчаливо встречали улыбку Цио — жестокий бог отпускал нас, может потому, что мы крепко держались за руки. Незачем нам расставаться теперь. Я не воин, но попробую помочь, чем умею.

— Тогда проси ветер и чудо! — Криди надел шлем, султан пышных белых перьев вздрогнул в порыве налетевшего ветра.

Жрец, закрыв глаза, обращал свой дух к вездесущему духу Атта. Он молил о помощи и счастливом исходе, как проделывал много раз, и может это спасало. Беззвучные слова были пылки, неистовы и верно достигали небес. В лице, похожем на бронзовую маску, застыла боль, ибо слишком долго он ждал день, когда бесконечные воды прервутся взгорьями благодатной Аттины. Он даже не думал о сокровищах укрытых в трюме, собранных на землях столь далеких, что многие сомневались, земле ли они принадлежат. Сокровищах, бесценных образцах и редких вещах, которым, увы, уже не быть в Аттле, как истинный посвященный высокого Дома он не боялся смерти, но до горестного стона не хотел уйти в этот счастливый день. Изменяя себе и уподобляясь Астовым жрецам, Нуарг обращался к могучим духам планет, чьи невидимые токи пронизывали сушу и море, рождая то, что люди называют случаем, реже — чудом.

Парус хлопнул и обвис. Следуя команде аргура, судно совершало разворот. Натягивая шкоты, матросы снова ловили ветер. Такой маневр для жреца был полной неожиданностью: они проскочили в двух десятках корпусов перед носом ближней галеры и теперь шли к дуге подводных скал. Над их острыми выступами дико пенились волны.

— Мы одолеем этот хребет Эрхега! Сам Океан поможет! — твердо заверил Криди. — Южане не такие же безумцы, чтобы пойти следом.

Наконец Нуарг понял отчаянный замысел аргура; он собирался, седлая водяной вал, преодолеть полосу рифов, достаточно узкую в этом месте. Разумеется, соадамяне не так безумны, чтобы следовать его примеру, а поиски безопасного прохода отнимут у них много времени и сил гребцов. Маневр Криди казался одинаково спасительным и опасным. На галерах быстро разгадали его, но смогли воспрепятствовать лишь дружным залпом метательных машин. В воздухе засвистели тяжелые снаряды. Одно из ядер достигло цели: на палубу брызнула смола. Теперь любая искра могла превратить судно в пылающий факел.

— Помоги нам, многоопытный жрец! Ты можешь! — услышал Нуарг голос кормчего. Он повернулся и встретился с решительным взглядом Криди.

— Пришла пора, — глухо сказал аргур. Совсем рядом вода вскипала, дробясь о скалы. Огненные стрелы нетерпеливых соадамян ложились ближе.

— Не спешите, дети Атта! — предостерег жрец. — Пусть волна наберет силу.

Он вонзил посох из кости нарвала в доску и вытянул руки, подражая движениями волн, при этом все увеличивая амплитуду. Со стороны казалось: служитель Верхнего храма качает море, а сила его растет. Возможно, так оно и было.

Криди что-то крикнул кормчему, матросы натянули шкоты и корабль, поднимаясь на гребень волны, двинулся к берегу. Это походило на бросок под занесенный меч Цио. Нуарг вскинул руки, великим усилием изливая волю и силу, словно не Океан, а он сам нес судно. И в тот же миг снаряд катапульты угодил в корму. Камень пробил обшивку и повредил рулевое весло. Зря кормчий вопил молитвы и проклятия, налегал на рычаг: судно неумолимо влекло к скалам. Новый страшный удар расколол корпус, как ореховую скорлупу, лопнули толстые канаты такелажа, и люди посыпались в клокочущую пучину. Жестоким богам или многоруким демонам моря так было угодно: вода заливала хрипящие молитвы рты, твердыня скал да необузданная сила волн восстали против дерзких аттлийцев. Суждено погибнуть было почти всем.

Ослепнув от боли в разбитом плече, Нуарг пытался ухватить обломок мачты. Пальцы его скользили, а мокрая одежда тянула на дно. Когда он совсем смирился и видел уже золотую дорогу по ту сторону жизни, чьи-то руки пришли на помощь.

Жрец был мертв. Криди рывками сжимал его грудь: надежда вернуть друга еще долго не покидала аттлийца. Иногда он взбирался на выступ скалы, потрясая кулаками, громогласно выкрикивал проклятия в сторону удалявшихся галер. Потом сбегал вниз и, став на колени, прижимал ухо к груди жреца, желая услышать шевеление сердца. Когда солнце поднялось высоко, он обошел зажатый утесами берег, разыскивая кого-нибудь из команды. Напрасно бродил аргур, призывая товарищей: никто не отозвался, не было даже их мертвых тел. Утомленный, подавленный горем, он устроился у подножия скалы, наблюдая, как волны трепят останки корабля, прошедшего через океан, сносившего десятки бурь и обратившегося в жалкие щепки.

Не менее тяжкое испытание ожидало его впереди. Аттлиец не мог представить, как он — потомок героев, чье имя повторяли на людных пристанях, произносили с почтением во дворцах, вернется в город без корабля и команды… Легче было сгинуть со всеми, отдать свою душу в плен бессердечной Пее и там забыться. Как он докажет?! Да кто поверит ему теперь, что Леума — не плод фантазии Норна?! Что за Океаном земли населяют не только дикие племена, а есть города, пусть не такие великие, как Наон или Аттла; существуют другие законы и боги, есть тайные знания, пользу которых постиг его погибший друг?! Он не сумеет даже говорить об этом, не столько опасаясь гнева Верхнего храма, сколько не имея самих слов. Свидетельства слуг Асты о Леуме так и останутся вымыслом, вредным в глазах апологетов древних догм. Теперь его появление перед правителем выглядело смешным и в чем-то бесчестным. Единственным, что заставляло обращать взор на север, была мысль об Ардее. О, если бы ему довелось увидеть ее! Может тогда терзания не были так мучительны! Пока он жив, он не нарушит данную ей клятву. Ведь сейчас их разделяли только высокие южные горы!

Отстранившись от горьких размышлений, Криди поднялся на утес. Над волнами реяли длиннокрылые альбатросы. Ветер почти стих, и солнце согревало землю мокрую от вчерашнего ливня. Странно, но лишь сейчас аттлиец в полную силу ощутил, что он действительно стоит на родной земле, снившейся два года в грустных снах. Невзирая на многочисленные злоключения, последнюю трагедию, которая, казалось, убьет его самого, он должен был благодарить богов, позволивших продолжить земной путь, — так учили адепты дома Асты. Вспоминая негромкие и ясные слова Норна, аргур попытался вернуть себе твердость духа и снова посмотрел на тело жреца, распростертое на берегу.

Из сучьев смолистого кедра он сложил кострище, должное стать погребальным ложем Нуарга. Устлал его душистыми травами, украсил цветами ириса и побегами руты. С большим трудом он втащил тело умершего на вершину, бережно возложил на подстилку и, повернувшись к востоку, зашептал памятные слова. Криди был воин, не ведавший правил обряда, может поэтому имена предавших богов срывались с его губ, грохотали, как падающие камни. Вместо благоговения на лице была печать скорби.

Потом он поднес огонь. Запахло смолой и дымом, хвоя с треском корчилась в пламени. Когда огонь вырос, лизнул гирлянду синих цветов, жрец вдруг шевельнулся, застонал и вскочил.

— Криди — в тот же миг раздался возглас сзади.

— Криди! Криди! — повторили голоса еще. Аргур оторопело обернулся: четверо матросов из команды его судна взбирались на кручу, вопя и размахивая руками. Пронзительный ужас затопил его существо, сорвав тунику, Криди метнулся к Нуаргу, гася тлеющие обрывки одежды и приговаривая: — Неужели ты жив?! О, небо! Ты жив или я схожу с ума?! Четверо, подбежавших к ним, что-то кричали тоже, и глаза их блестели от безумия, то ли слез. В первые минуты жрец не мог уразуметь случившегося, он помнил, как душа его, прощаясь с настоящим миром, носилась, порвав со временем и пространством, и одинаково явны были яркие грезы детства, шепот Прародителя и тяжелые водяные валы. Он не знал случившегося потом… Земля Атта вернула его к себе — значит, в этом присутствовал высокий, таинственный смысл.

Едва первые лучи окрасили пики далеких гор. Тимора покинул сон. Редко кто в Лантийском дворце вставал так же рано. Наверное, виной тому была старость, а может он, всевластный правитель Аттлы, потерял покой. Отослав нетерпеливым жестом стражей он направился к башне Двух Лун.

Прежде он любил бродить в одиночестве песчаными дорожками сада среди благоухающих роз и причудливо остриженных кустов, задерживаться у мраморных статуй и наблюдать, как их белые тела розовеют с восходом. Теперь он угрюмо шел по аллее, длившейся до самого Океана. В сухой шелест пальм, хриплое бормотание попугаев вплетался плеск диковинных рыб в прудах. Иногда слышались крики павлинов, то звон цепей и рычание пантер. У беседки Тимор свернул на мощеную дорожку и вышел к башне, стоявшей здесь, как грубый гранитный пест еще с темных времен Гартхи. Окованная толстым железом дверь не запиралась много дней, и он неторопливо поднялся наверх. Славный город, зачатый в споре Атта и вечных, был перед ним: от северных плодородных взгорий, побережья Океана до начала затерянных в сизом тумане дорог. Но помнил правитель время, когда могущество Аттлы распространялось дальше чем пространства зримые: ее железные легионы властвовали на суше, корабли бороздили море, усмиряя недругов и оберегая давний порядок. И от Сиахии, богатой золотом Фивы, за южные горы до Соадама не было воли другой, как воля правителя величайшего из городов. Тимор еще помнил пристань, тесную от сотен больших кораблей, нескончаемые караваны и толпы покорных рабов, гонимых с соленых пустынь или доставляемых из-за моря.

Завернувшись в плащ, он глядел на юг, вынашивая планы возмездия Соадаму. Последний год стал худшим в затянувшейся войне. Теперь даже за Жемчужной грядой появлялись быстрые галеры врагов, они становились смелее, словно Океан полюбил их пресную подать больше чем богатые дары аттлийских храмов. Союзные города были недовольны, требовали защиты и слали посольства. Доходили вести, будто многие не против заключить хитрую сделку с южанами, а кое-кто открыто переметнуться на их сторону, это бы означало уже войну, верно, самую большую за последние пять столетий.

Перебирая узловатыми пальцами звенья цепи, Тимор смотрел на горы. Он слышал, как по ступеням поднялся Тарг и остановился рядом. Они молчали, ожидая пока полноводную Ланту ослепит солнечный свет, и звук гонга обозначит второй шаг Солнца — время Радостной Гекры и брошенных зернами слов.

— Соадам. Я тоже чаще думаю о нем, — сказал верховный жрец. — Когда-то тот город зачали наши предки. Он рос на южном берегу как жемчужина, утверждая их славу. Они приходили сюда поклониться дому Атта и Великой Матери. А мы помогали им возводить прочные стены против наунийцев.

— Теперь под этими стенами кости моих воинов. Рано или поздно я разрушу их с моря, что станет законом вперед. Да, этот город основали мы, растили и оберегали, как любимое дитя. Но будь проклят тот день: дитя выросло, забыв о родстве и долге. Они обратили против нас наунийцев; ведут разбой на море, подкупом и угрозами посевают смуту в союзных городах. Войско гиены — Тубха высадилось на Керпе, перебив весь наш гарнизон. Не было пощады никому: семьдесят знатных иорцев они увели заложниками, остальных посадили на ветхие корабли без парусов и весел вывели в море. Мои подобрали немногих живых. Я узнал только вечером.

— Понимаю тебя. Ты разгневан настолько, что не спрашиваешь об Аруме.

Тимор, нервно теребя цепь, опустился на скамью, потом проговорил: — что-то донесли торговцы?

— Нет. Они по-прежнему утверждают: за страной Единорога его след теряется. А там говорят самое разное… Слишком много чтобы сложить истину. Мне было видение — вот в чем дело. — Жрец сел напротив и, собираясь мыслями, с минуту молчал. — Знаю — он вернется. К дням Торжества Лои или немногим позже, еще до дождей. Ты должен быть готовым к этому.

— Вернется… Он все-таки достиг Земли Облаков?

— Этого боги мне не открыли. Ответь, если это не будет для меня тайной: ждешь ли ты его, как пропавшего сына или как того, что было дитя, но стало «Соадамом»?

— Он — мой противник, Тарг. И ты знаешь: либо он приклонит колени и обретет отца, либо двери всех домов перед ним останутся закрыты.

— Кроме ворот Асты. Справедливо ли? Норн будет рад ему с опасными тайнами аоттов и без них.

Верховный жрец помнил тот день, когда сын Тимора прилюдно усомнился в могуществе древних аттлийских богов. Он пытался оспорить вечную мудрость, само начало их земли и народа, указывая на святилище Асты, хранящее чуждый Звездный Огонь да ложные мысли. Тогда Арум — еще дитя разумом, получил должный ответ, и многие смеялись над ним, однако он не извлек урока, а ушел пилигримом к Земле Облаков. Он надеялся вынести оттуда иные сакральные истины: осколки их якобы пылились в храме Асты. Много отпрысков знатных семей последовало за ним, и многое переменилось в самой Аттле, будто в сад, где правили чистота и порядок, ветер занес семена неистребимого сорняка. Реже упоминалось имя прародителя; Дом Чисел в Тарах потерял почет… Или то началось раньше? Прежде, чем Криди, исповедуя вздорные измышления Норна, отплыл на поиски городов черных людей, история которых якобы древнее первых аттлийских святынь?! Нет, высокий посвященный понимал: тот ветер дул с неба, из глубины веков, и бездумные дети — уже плоды некогда брошенных зерен. Адепт верхнего храма знал многие непроизносимые тайны ушедших эпох, силу сфер аоттов и свидетельства о ходящих по небу — он был достаточно опытен в знании, чтобы не возлагать вину на Арума, Норна или сотен подобных им. Новые, замешанные на людских пороках нравы, угождение чуждым богам, полчища диких наунийцев на юго-западных границах — все это было легкой зыбью перед настоящей бурей. И, чтобы выстоять в ней, Аттла должна была держаться корней, глубже пустить их в землю освященную Прародителем.

— Сейчас преждевременно и опасно закрывать ворота Асты. Норн — влиятельный жрец, — прервал его мысли Тимор.

— Ветер не всегда умеет потушить огонь. А огонь не всегда во вред. Прародитель когда-то постиг, как любую вещь мира сделать неопасной или заставить служить. Ему было известно шаткое равновесие законов, череда причин и следствий. Он отдал нам в наследство свое сознание и силу числа, но многое позабыли. Даже что имеем — редко усердствуем приложить. Огонь не всегда во вред — повторил Тарг. — Не думай: это не проповедь, попросту я говорю, что нельзя бросать в него то, что должно украсить наши храмы. Недопустимо отдавать наши души и кровь, суть — надежду.

— Понимаю, ты говоришь об Ардее.

— После того, как ты лишился Арума…

— Сейчас о ней! — нетерпеливо прервал Тимор. — С началом одиннадцатого дня она войдет в Верхний храм. Перед всеми душа ее станет принадлежать Атту. Мне тяжело было решиться, Тарг… Сделай, чтобы она приняла посвящение скорее.

— Насколько это возможно. Она твоя дочь, — хмуро заметил жрец. — Выбор через сознание это всегда угодная жертва и всегда боль.

— Пусть сначала будет боль. Мне многое придется начинать с нее. И когда моя дочь станет у камня прародителя, никто не посмеет упрекнуть меня словами Темра. Аргуры и совет перестанут даже шептаться. Я призову легионы и начну снаряжать корабли. — Правитель вновь обратил взгляд к Соадаму, глаза его заблестели. — Потребую гарантий от Сиахии и вольнодумных наонцев, возьму с них золотом, воинами, лошадьми. Иора и Пале уплатят нам галерами. Я многое начну сегодня — к следующей Луне, никто не усомнится в могущество великого города и хранящих его богов.

Жрец Атта, сжимая серебряный жезл, слушая правителя. Сердцу те речи были близки, ибо и он знал прежнюю славу Аттлы. И в то же время он был удивлен, что этот человек, от которого зависит уже не много, решился на войну, по крайней мере, на большие перемены, когда дни его сочтены. Тарг не мог и не хотел объяснять ему что — либо. Да разве был в этом смысл, если сами боги не угадывают счет камней ими же брошенных.

— Я не все успел рассказать об Аруме, — напомнил он, когда Тимор замолчал, и они уже собирались покинуть башню. — В том, что он вернется у меня мало сомнений: в доме Атта реальны даже сны, хотя мы умеем им противиться.

— Продолжай.

— Я видел его в облике льва, сидящего во дворце, с черной косматой гривой и неутолимой печалью в глазах. Означает это: он будет править в Аттле, с твоей помощью или против твоей воли. Над этим стоит подумать.

— Вздор! Он всегда был скитальцем. Он слышать не хотел, что когда-нибудь ему придется сесть рядом со мной и решать нечто большее, чем собственная судьба. Арум подобен Криди, и моему безумному деду, а разум ему повредил Норн!

— Все может перемениться. Я говорю к тому, чтобы ты был готов: лев — Арум во дворце, на стенах трещины, вино или кровь текут по ступеням… Еще запомнилась та, что возлежала возле него: гибкая пантера, с зелеными, как изумруды глазами. Ее имя нет среди известных, и это опасно вдвойне.

Гвардейцы, построенные у колоннады, в приветствии ударяли в щиты. Эги шел мимо. Белый султан шлема вздрагивал от быстрой нервной поступи. Было ясно, что вышел он от правителя с недоброй вестью. Сам день по знакам планет сулил потрясения: небесные токи рождали страсть и гибельное нетерпение. С утра дворец стал непривычно оживлен: гладкий мрамор отражал движение фигур, шорох одежд и обрывки фраз; от южных ступеней доносился топот коней, разносящих всадников в разных направлениях. Высокие аргуры, даже те из них, что в прошлом держали жезлы легионов или ныне заседали в совете, гадали над таинственными приготовлениями властного старика. В густой тени портиков и у мечущего струи фонтана было жарко от их слов.

Эги поспешно свернул с аллеи и пошел вдоль чащи огромных папоротников, замедляя шаг и вытирая плащом вспотевшее лицо. Здесь он мог не опасаться нежелательной встречи с кем-нибудь из людей Этархи или своих возмущенных легионеров и немного обдумать внезапные перемены во дворце. Однако он так и не успел собраться мыслями: за спиной послышались быстрые шаги. Начальник стражей повернулся навстречу бегущей к нему девушке. Темные волосы выбились из-под украшенной жемчугом сетки, а лицо ее пылало от волнения.

— Эги! Не молчи же! Говори всю правду!

— Твой отец пожелал этого. Жрецы ни при чем.

— Отец?! — она отвернулась и заплакала тихими всхлипами.

Эги стоял потрясенный и подавленный. Еще вчера он не мог представить, что ее прелестное лицо зальют слезы! Но чем он, новоназначенный глава гарнизона гвардейцев мог помочь ей, если того пожелал сам Тимор. Он был только солдатом, безропотно исполнявшим свой долг, и всякий раз проклинал себя, когда приходилось влезать в интриги спесивых аргуров или хитрых жрецов. Конечно, в этот раз было все иначе: перед ним рыдала сама Ардея — слезы ее мучили сильнее, чем любая земная пытка.

— Уйдем отсюда, — спохватился он. — Нас не должны видеть.

— Если бы был Арум! Если бы вернулся Криди! — причитала она, вздрагивая при каждом шаге.

— Арум, Криди… Неизвестно, что было бы при них. Я никогда не видел правителя таким! Разгром у Керпа, ложь и предательство — все бурей в один день! Неизвестно почему он свой гнев излил на тебя. Только сейчас с ним говорить бесполезно: он неумолим, как Океан в Торжество Начала. Заклинаю, Ардея: не спорь с ним сейчас! Впереди еще семь дней, и мы сможем что-нибудь изменить.

— Ты способен что-нибудь изменить?! Никогда! Слышишь? Никогда я не соглашусь уйти в Верхний храм! Скорее я убью себя перед их алтарем! Да! Я убью себя! Вот тогда он поймет, что сделал со мной! А Криди вернется, и его месть будет страшной! Верно, после этого и ты не останешься ему служить и дня! — она вскинула голову, размазывая синюю краску, поплывшую с мокрых глаз.

Черная пантера лениво приподнялась, звеня цепью и играя хвостом, беззлобно пропустила их в беседку.

— Я поклялся Криди, и всегда был рядом с тобой. Шла ли ты тайком в святилище Асты, сбегала на берег Океана или шалила против воли отца — я не покидал тебя. Не покину и в этот раз. Потребуется моя жизнь — я отдам ее не колеблясь. Только прошу, Ардея, будь разумной: не губи себя! Еще не случилось ничего, чтобы ты впадала в последний круг отчаяния.

— Милый железный воин. — Она взяла его руку и мягко сжала. — Ты не понимаешь, что происходит. Это не каприз моего старого отца. Он то знает: я все равно не стану жрицей. Верхний храм для меня просто тюрьма — для него начало суда над остальными. Мрачное святилище на холме снова обретает власть; как во времена Хатри будут гореть люди и святыни, названные чужими. Мне страшно, Эги! Все утро я на коленях стояла перед изваянием Атта, просила, чтобы его слуги одумались. Я умоляла Прародителя, но он всегда молчит со мной, кажется, даже презирает меня за мое неумение терпеть и молчать. Я ушла в слезах, потом просила Великую Мать и Гекру, но видела только Звездный Огонь. Понимаешь?! Я боюсь, Эги! нужно бежать отсюда. Я все обдумала. Увези меня, спрячь у Норна. Это единственное спасение: отец не посмеет требовать моей выдачи, даже в гневе он почитает законы.

— Возможно, ты права. Если бы ты была воином, я бы советовал просто исчезнуть. — Он встал, в раздумье глядя поверх нефритовых фигур у входа в беседку. — Мы мало знаем о хитростях слуг Верхнего храма, у Норна прятаться небезопасно: они умеют достать то, что скрыто под землей.

— Я все равно убегу, Эги! — она в раздражении вскочила, повернула начальника стражей к себе. — Поможешь ты мне или нет?!

— Я уже ответил: моя жизнь для того, чтобы ты была в безопасности. Сегодня Тимор объявит свою волю, и оставшиеся дни с тебя не спустят глаз. Ты будешь жить в золотой клетке, от которой у меня нет ключа.

— Тогда нужно спешить! Только уведи меня из дворца. Эги долго молчал, перебирая в памяти верных людей, тайные пути и размышляя, как устроить все без риска для девушки, да и самого себя. Чтобы подготовить побег оставалось совсем мало времени, к тому же он не сомневался: даже если все пройдет гладко и она исчезнет незамеченной, обезумевший старик жестоко накажет виновных.

— Хорошо, — сказал он. — Есть одна хитрость. Выходи к пятому шагу солнца к Белым воротам. Выходи будто на прогулку, никому не говори ни слова. Если помогут боги, я увезу тебя и смогу прятать, пока что-то не изменится нам на пользу.

Направляясь во дворец, Ардея старалась держаться беспечно, даже улыбаться, словно была в неведении о намерениях отца, а остальная суета мало касалась ее. Когда она вошла в верхние покои, Тимор ожидал ее, сжигая в серебряной курильне тертые листья со смолой босвелии, возбуждающе-сладкий запах плыл меж лабрадоритовых фигур, державших свод.

— Где ты была? — спросил он, глядя на дочь сквозь струи сизого дыма. — Тебя искали, Ардея.

— Гуляла в саду, — голос ее дрогнул, и она, будто оправдываясь, добавила: — там, за прудами. Я не слышала, чтобы меня кто-нибудь звал.

— Кто сопровождал тебя на этот раз?

— Я отослала слуг. Утром был сон: я не хотела его ни с кем делить.

— Кто был с тобой, Ардея? — Тимор бросил остаток смолы, в курильню и строго посмотрел на дочь.

— Боги! мне снова снился Арум! мне всегда тревожно после этого, я не хотела видеть никого! я сидела возле пруда, где он учил меня ездить верхом, и просто вспоминала.

— Снова Арум?! С тех пор, как я запретил ходить к Норну, твои мысли стали еще невыносимее. Снова Арум! Забудь о нем! Не произноси больше его имя!

Щеки ее окрасил румянец. Она воинственно шагнула к окну и задернула штору, отгораживаясь от присутствия стражей на террасе.

— Что это значит, отец?!

— Ты должна о нем забыть, Ардея! Сделанное им — дурная память. Ты слишком молода и доверчива, чтобы испытывать себя чую ми мыслями. Я больше не могу смотреть на то, что происходит с тобой! меня предают: аргуры, бывшие друзья, вся Аттла! Еще и ты! Отцы достойных домов указывают на тебя, как на рожденную временем плача! Злой шепот вокруг!.. все решено, Ардея: с началом одиннадцатого дня я провожаю тебя в Верхний храм. А для Криди у меня слова найдутся. Святой дом ответит ему за меня.

— Теперь я понимаю!.. Тарг — хмурый, коварный жрец совсем подчинил тебя! После всех несметных даров ему угодна моя душа! А ты рад услужить, что может быть проще: бросить единственную дочь на алтарь на глазах у всех, излить скупую слезу, взамен же взять право!..

— Замолчи! — Тимор, пронзительно глядя, сдавал до боли ее плечо. Ардея хотела сказать что-то еще, но страх залил в ней едва зачавшееся пламя мятежа.

— Слушай меня, Ардея! Ты действительно живешь снами! но пора просыпаться! Вспомни, кто ты! вспомни Начало и век Эрди, о котором ты знаешь наизусть! я сделал верный выбор и потребуется только терпение. Когда твои глаза откроются, ты будешь благодарить строгого отца и прародителя. Все мои мысли: спасти от позора тебя и наш род.

— О, Гекра! Я все понимаю — ты решил убить меня! Выходит, я утром слышала не ложь, начатую злыми языками, а всю правду! Ты решил убить меня. Если бы была жива мать, она ответила бы тебе!.. Я не пойду в верхний храм!

— Выбор сделан, дитя. — Рука Тимора ослабла, и он заговорил тише: — Ты очень похожа на мать. Верю, к ее красоте в тебе прибавится терпение и силы. Ты должна спасти Аттлу и вернуть презревших нас богов. Запомни, дочь моя, ступаешь туда ты не жертвой, а освященной душой, которая призвана вновь обратить взор вечных. Я слишком люблю тебя, чтобы желать хоть малого вреда. Плачь. Плачь до вечера, потом я приду и высушу слезы.

— Я не проживу там и дня!

— После первой ступени посвящения ты сможешь вернуться сюда.

— Я ненавижу тебя!

Тимор ушел. Ардея, обомлев, стояла посреди зала, судорожно вдыхая дымный воздух, потом отдернула занавес и, шатаясь, вышла в спальню. Она упала на постель, убранную мягкими как морские волны подушками, но не находила покоя: казалось, ее оплетает, душит драконье тело Эрхега или упомянутые отцом слова из «Века Эрди», звучащие проклятием ревнивых богов. Пытаясь вернуться в последний сон, она представляла несущегося во весь опор Арума, на могучем коне и верного Тиохора, но виделся ей дом Атта, где, если не спасет Эги, ей суждено медленно умирать, подчиняясь суровым древним, как сама святыня, законам.

Серебряный дельфин в клепсидре приближался к метке: истекал четвертый шаг Солнца. Ардея встала, открыла дверцу в стене. Из множества нарядов она выбрала бирюзовое, прошитое пурпурными нитями сари, и легкую накидку. Сбросив прежнюю одежду, она подошла к зеркалу и разглядывала свое отражение, отмечая, что груди ее стали полнее, а бедра округлы, словно плавные линии Аилии — иорской богини танца и вечерних грез. Ардея берегла ее статуэтку, вырезанную из розового камня и чудно светящуюся при луне. Когда-то ее привез Криди… Криди! при воспоминании о нем сердце девушки учащенно забилось. Она вскинула руки и распушила длинные волосы, представляя, как такой, совсем взрослой, отбросившей вуаль, за которой желания, потомок героя будет любить ее еще сильнее. Словно испытав прикосновение его ласковых рук, она томно вздохнула и чуть покраснела. Кто посмеет разлучить их?! Нет! Она никогда не войдет в святилище Атта. Как бы не принуждал Тарг и отец! Никогда! Там вечная тишина и холод; там равная пропасти тайна, власть Чисел; и нет ни радости, ни светлых красок дня. Оттуда нет возврата к любви.

Облачившись в новое платье, Ардея присела в углу у очага. Прощаясь со всем родным и памятным в огромном доме, она вспоминала роспись стен со сценами волновавших ее легенд; птиц в саду и любимых лошадей, перебирала украшения с редкими камнями со дна моря и далеких стран. Потом вдруг спохватилась, достала вещицу, без которой не могла уйти: диадему из странного, легкого, как воздух металла. Давно царственный предок добыл ее в стране аоттов, одолев бескрайние просторы Ильгодо населенные чудовищами и демонами, долго скитаясь в лабиринте северных гор. То тоже была легенда, самая чудесная среди известных.

Ардея убрала украшением волосы и взглянула в зеркало: искрящийся венок — листья и саламандра, гибкая, будто молодая ветвь среди них.

Молоточек в клепсидре обозначил пятый шаг Солнца. Не задерживаясь ни мгновения, Ардея поспешила из дворца.

Еще на полпути она с неудовольствием отметила скопление народа у пирамид пилонов. В этот час там всегда было людно: стражи едва успевали пропускать колесницы и всадников, прибывших ко двору. На площади между блестящих на солнце гранитных львов, заметных еще с Илодовой дороги, наверняка толпились соглядатаи Совета и всякий, любящий интриги, сброд. Ардея недоумевала: зачем Эги избрал для встречи именно Белые Ворота? Это был не похоже на осмотрительного и надежного хранителя. Скрывая лицо флером, будто защищаясь от пыли поднятой лошадьми, она прошла мимо свиты Темра, совсем оробела, когда увидела впереди лиловые плащи воинов Верхнего храма. В довершение всему десятник узнал ее, и легионеры, ударяя в щиты, трижды приветствовали великородную дочь. В этот момент всадники в одеждах портовых смотрителей остановились у ворот и дружно огласили:

— Криди возвращается! Радуйтесь! Криди! Корабли у Острого мыса!

— Криди возвращается! Криди! — подхватили солдаты Лантийского гарнизона, рядом возликовали другие, верховые бросились разносить весть по округе.

— О, боги! — Ардея слышала, как воздух сотрясается сотней голосов, в унисон им вздрагивало ее сердце. Она почти упала в руки подскочившего Эги.

— Бери колесницу! Немедля в порт! — прошептал он. — Я догоню! Не раздумывая, девушка подбежала к экипажу и тронула тройку коней к распахнутым воротам. Стражи покорно расступились, а толпа тише, но с прежним волнением роптала о прибытии высочайшего аргура и возможных переменах в Лантийских хорах.

— Остановите ее! — крикнул Эги, когда колесница вылетала на дорогу и понеслась по ту сторону стены. — Нельзя ее было выпускать?! — с досадой бросил он растерянному караулу. — Неизвестно еще: Криди то или нет! Вы что — с ума посходили?! Отпустить дочь правителя без охраны! Закрыть ворота! Я — за ней, а вы направьте всадников Акуба следом!

Управляя тройкой длинногривых буланых коней, Ардея была на верху блаженства. Ветер развивал ее волосы, трепетал серебристо-синий флер; глаза смотрели в сторону Океана, волны которого несли корабли Криди. Не сдерживая резвых скакунов, она свернула к домам Таны: углы их украшали исполинские сказочные фигуры, а дорога вдоль шпалеры кипарисов казалась золотой от устилавшего ее песка. За аркой колеса снова зазвенели по мостовой, и она уже мчалась, огибая чашу Арены Роз, где в дни празднеств прекрасное сочеталось с безумным, а искусству сотен восторгались тысячи. Избегая столпотворения в центральных кварталах, Ардея направлялась дорогой к маяку и все больше распалялась ездой и мечтами о близкой встрече с Криди. Эги нагнал ее лишь у обелисков перед холмом Ины.

— Сворачивай! — крикнул он. — Сворачивай налево и остановись. Ардея пыталась что-то возразить, но начальник стражей сам придержал коней и, перебравшись в колесницу, направил ее к кварталам Нолла.

— Нас преследуют, — пояснил он. — Ты хорошая возница, только здесь разумнее довериться мне.

— Кто преследует, Эги?!

Оглянувшись, Ардея тоже увидела стремительных всадников появившихся со стороны реки. Эги не отвечал: кони мчались по закрытой днем для верховой езды улице, и все силы он тратил на удержание громыхающего экипажа на рытвинах и виражах и на выкрики: «Остерегись!» Избитая дорога была на пользу преследователям. Они быстро настигали.

— Скорее! Скорее! — молила Ардея, вцепившись в поручни летящей колесницы. Теперь ей казалось: эти великолепные наонские жеребцы не так хороши, а ее друг — неумелый возница. Она помнила азартные состязания, которые товарищи устраивали на Илодовой дороге: сердце ее не раз замирало от волнения, радости, страха, но сейчас было совершенно другое! Эти невесть откуда взявшиеся демоны приблизились настолько, что топот их коней сливался со стуком колес. Дочь правителя ощущала их горячее дыхание и боялась уже оглянуться. Было ясно, что посланы они не отцом, а, скорее, тайно служат Верхнему храму или каким-нибудь злым врагам. От таких мыслей Ардея пришла в ужас. Она более не упрекала Эги — лишь сжав побелевшие губы, призывала Великую Мать.

Когда ловкач из первых, обгоняя их, попытался выхватить вожжи, они уже выехали к овощному рынку. Как ни странно гужевая дорога перед торговыми рядами оказалась полупуста: последние зазевавшиеся разбегались, заслышав топот и ржание. Перед толпой у ярких палат Эги что было сил выкрикнул: — Остановите их! Остановите! Это наемники Соадама!

От этих слов площадь всколыхнулась и взревела. Всадники совсем не ожидали такого поворота дел: быстро сообразив, что их сейчас разорвут на части, осадили коней. К ним уже ринулись смельчаки, вооруженные палками, камнями, просто растопыривая мускулистые руки и глася угрозы. Эги, не сбавляя хода, проскочил рынок, и за следующим проулком свернул к реке. Скоро они достигли берега Ланты и остановились на пустыре. Слева чернели выщербленные башни Заннской цитадели, поросшие до половины плющом и облюбованные птицами. Несколько рабов тянули грязные, как их рубища, тюки к навесу. У воды бородатый старик возился над опрокинутой лодкой.

— Отсюда нет дороги в гавань! — воскликнула Ардея.

Им было нужно снова обогнуть шумные кварталы Нолла, пересечь мост и еще долго ехать по набережной. В желании скорее бросится навстречу Криди, она была готова забыть страх веред едва не погубившими их всадниками.

— Скорее, милый Эги, уедем отсюда!

— Увы, дальше твой путь без меня. Спускайся, — он спрыгнул на землю и подал ей руку. — Я не успею объяснить… Мой друг позаботится о тебе. — Эги ударом рукояти меча сбил крепление колеса. — Укройся за той стеной! — Он указал на полуразрушенную кладку, примыкавшую некогда к крепости.

— Зачем?! Что ты делаешь, Эги?!

— Скорее! У нас нет времени! Аорг! — громко призвал он. Вместо ответа издали донеслись звуки погони.

— Скорее, Ардея! Аорг объяснит! Беги! — Он вскочил в колесницу. Всадники, отступившие перед хитростью на рыночной площади, вновь показались за изгородями рыбачьих дворов. При их приближении и виде безумных действий начальника стражей девушку объял еще больший страх. Она метнулась к укрытию и, вся дрожа, затаилась за глыбами камней. Эги окриком тронул лошадей, не одолев подъема, колесница накренилась, теряя колесо, с грохотом врезалась в землю. Возница ловко выпрыгнул и скатился на обочину. Только встать на ноги, выхватить меч он не успел: семеро разъяренных преследователей налетели, распиная его в пыли и дико вопя. Даже жуткий страх не мог удержать Ардею на месте. Она слабо вскрикнула, было бросилась вцепиться ногтями в их лица, рвать одежды и шипеть злые проклятия, однако чья-то рука перехватила ее и с силой прижала к стене.

— Тише, Ардея. Так надо. Несколько добрых синяков хитрецу не повредят. В конце концов, он сам это затеял. Все должно быть совсем правдиво.

Не прекращая попыток вырваться, Ардея с ужасом смотрела на старого солдата, которого как будто встречала во дворце.

— Тише, тише! Уже скачет воинство Акуба! Вон, смотри, — он позволил немного подняться и взглянуть через стену. Туда действительно влетели гвардейцы с красными гребнями на шлемах; обидчики исчезли, чуть раньше, а Эги силился встать на ноги, по его лицу текла кровь.

— Людей Акуба нам стоит опасаться, — тихо сказал Аорг. — Ты же не желаешь сейчас на Лантийский двор? Вижу, нет. Неизвестно когда по настоящему вернется Криди, да и поможет ли тебе… Все это придумано хитрецом Эги — хвала и удача ему! Удача! она очень потребуется! А пара синяков воину не повредит, — повторял он. — Идем тихонько отсюда. Надеюсь, ему удалось перехитрить правителя и замазать глаза Таргу — пусть гадают, куда ты пропала. А Эги, я верю, выкрутится. Он славно затеял, весь город будет говорить о нем, как о герое, но уж никак о заговорщике или твоем бесчестном похитителе, — продолжал бормотать легионер, спускаясь сквозь заросли к реке. Постепенно смысл его слов доходил до Ардеи, она чувствовала мягкое тепло его рук и даже доверие к человеку, которого Эги успел назвать своим другом. Одновременно сила разочарования была велика — ведь тот, о ком она молила Океан, задабривала дарами богов на самом деле не вернулся. Все оказалось устроенным представлением. Восхищение и благодарность в ее душе мешались с подлинным негодованием и обидой. Как мог он держать ее в неведении и будто на Арене разыгрывать жестокое действие, не щадя ее чувств!

— Значит все выдумки?! Криди нет, и все знали, кроме меня?!

— Она капризно вырвала руку и остановилась.

— Знали очень немногие. Радость и страх перед лицом свидетелей должны быть настоящими. Еще неизвестно чем твое бегство обернется для Эги, — строго ответил Аорг. — Идем. Скоро тебя бросится разыскивать вся Аттла. Мы должны успеть укрыться надежно.

— Прости, я не думаю, что говорю. Я обязана благодарить вас или, по крайней мере — молчать.

У покосившегося деревянного причала Аорг помог перейти ей в лодку. Они продолжили путь вниз по течению. Старый воин умело справлялся с веслом, зубчатые стоны Заннской крепости исчезли за поворотом реки.

— Я напишу отцу, — после некоторого раздумья сказала Ардея. — напишу, что Эги зря пытался остановить меня и получил раны в схватке с моими освободителями: пусть благодарит богов, если они не убили его. Напишу, что никогда не вернусь во дворец — в дом, где меня пытались лишить свободы — равный Верхнему храму и проклятым законам Хатри! Я напишу ему, что убью себя, если Тарг попытается меня вернуть — он получит только мертвое тело.

— Это будет очень лживым посланием. К тому же ты больше навредишь Эги. Давай-ка позже, вместе подумаем, что стоит сообщить твоему отцу.

Аорг направлял лодку к левому берегу, за руинами Занна низкому, заросшему тростником. На мелководье они не рисковали встретить галеру с каким-нибудь вхожим во дворец мантом или приближенным Тимора и быть узнанными. Справа возвышались новая набережная: с беломраморными храмами, колоннадами, общественными зданиями, длившаяся до причалов вдававшихся в залив.

— Выходит, ты бросила вызов самому Таргу? Даже вольные наонцы остерегаются злословить в сторону Дома Атта.

— Да. Я ненавижу его и их Дом.

— Твой брат тоже спешил превращать неясные чувства в поступки. Он ушел, думая, что уходит в раздоре с богами. Но боги и жрецы — это ни одно и то же. Между ними пропасть, как между мгновением и вечностью. Надеюсь, у старика Тиохора хватит терпения ему это объяснить. — Аорта слабо улыбнулся и тряхнул бородой, словно указывая на затопленные рекой дворец Гартхи. — за каждый шаг в этом мире нам воздается, Ардея. Сейчас или потом. Воздастся! А мы по-прежнему вольны в своем пути. Мы не приемлем чужую волю, даже когда становимся ее рабами: спешим удовлетворить желания, выдумать новые. Однако никто не знает, где тот берег, что отделяет свободу от штормового моря безумия, увы, коварным богам хорошо известна наша слабость.

— Ты говоришь, как жрецы Огня Звезд, — прошептала Ардея, провожая глазами статую, торчавшую из речных наносов, будто окаменелый демон. Она почти не слушала мыслей своего проводника, просто его голос был чем-то похож на голос Норна.

— Иногда я думаю, как они, хотя родился и вырос в Тарах. Наш дом стоял по соседству с известным святилищем чисел. Каждый день я видел вереницы паломников из близких и далеких городов Аттины. Одни желали знать предначертанное или, изменив счет меченых камней, обрести власть и богатство. Другие мыслили вступить в сговор с вечными, а может похитить тайну их ремесла, что в общем одно и то же. Я многое увидел там еще юнцом и научился разбираться в знаках, да и других вещах, о которых не любят говорить сведущие. Мое имя — Аорг, если тебе не успел сообщить его Эги.

— Я слышала твое имя. Что станет с нами, Аорг?

— Вот этого мне знать не дано. Я призван заботиться о тебе пока не умру или твой путь не станет безопасным. Пусть не тревожит тебя, что я стар: моих сил еще хватит сразиться с героем. К тому же я не так глуп, хотя много болтаю. — Рассмеявшись, он вызвал улыбку у дочери Тимора.

Возле гранитных ступеней лодка уткнулась в берег, укрывшись потертым солдатским плащом и приняв часть поклажи, Ардея вряд ли походила на девушку знатную родом. Опустив голову, отягощенная кожаной сумой она семенила за гордо шествующим стариком, будто стыдливая служанка. От района дымящего гончарными мастерскими они вышли к ветхой стене, стоявшей со времен Мемфийской войны или уж никак не меньше полутора тысяч лет. Здесь прочную кладку пока не успели разобрать на строительный камень, и им пришлось подниматься в гору. Дальше была совсем другая Аттла: за дворами пришлых из Кемма уже не встречалось ровных мощеных улиц или богатых домов с мраморными портиками и ухоженными садами; по склонам оврага паслись стада пушистых овец, крепкие от солнца и ветров дети резвились у ручья. От быстрой ходьбы, привычной старому легионеру, Ардея скоро устала, вид ее стал еще более жалкий. Она еле успевала за ним, спотыкаясь на камнях, перекладывая с руки в руку тяжелую ношу. Но когда Аорг оглядывался, ей удавалось встретить его улыбкой и чуть ускорить шаг.

Минуя миртовую рощицу, они вышли к какому-то жилищу, темневшему в сени высоких деревьев. Стены, сложенные из грубых порфировых глыб замшели, местами поросли бурой травой, но дочь Тимора почему-то ощутила себя здесь вполне уютно. Она остановилась у арки с толстыми, как лесные дубы колоннами и признала:

— Мне нравится здесь, Аорг. Вокруг чудный покой, шелест листьев и только небо среди них.

— По крайней мере, за этими стенами ты не будешь несчастна и одинока, как в святилище Атта.

Они вошли, поднялись по скрипящим ступеням наверх. Заходящее солнце проникало сквозь узкие окна, и роспись стен казалась свежей, почти живой. Ардея, сбросив душный плащ, опустилась на ложе, потом спохватилась, достала сверток и развернула шелк. Венок из голубого металла с пылью разноцветных камней засиял в ее ладонях.

— Голубая Саламандра аоттов… Все-таки ты не рассталась с ней, — Аорг взял украшение, любуясь дивностью форм и разглядывая с разных сторон. — Твоя мать боялась даже дотрагиваться до нее. А ты, как я слышал, в эту вещь влюблена.

— Жрецы Атта тогда нашептали ей будто в диадеме колдовство аоттов. Она слишком верила им и, если бы не Арум, непременно избавилась от нее. Только я не допускаю, чтобы аотты, тем более все семь домов Ланатона могли желать зла моим предкам. Смотри, она похожа на волшебный цветок. А так, — Ардея повернула диадему ловя на грани солнечный блик, — будто Звездный Огонь на алтаре.

— В ней возможно сила звезд, Ардея: сила нам неведомая и, конечно, могучая. Одно то, что диадема принадлежала тайным Сферам аоттов и с ней связаны истории очень странные, заставляет видеть в ней большую ценность и справедливо опасаться. Не смейся, — заметив веселые искры в глазах девушки, он укоризненно качнул головой.

— Я не смеюсь. Я радуюсь, что ты понимаешь меня. Не знаю какие в ней силы, но иногда она шепчет легенды. Я их пересказывала Криди, может смогу доверить и тебе.

— У нас будет много времени. Ты отдохни, пока я управлюсь внизу.

Когда он вышел, дочь Тимора одела диадему и легла, раскинув руки на мягкие овечьи шкуры. Иногда ей удавалось «говорить» с Голубой саламандрой и она догадывалась, что на этом волшебство не кончалось, закрыв глаза, Ардея вспомнила свое последнее видение: горы, возвышавшиеся отвесной стеной и грохочущий с высоты водопад. Где-то левее чернел вход в пещеру. В ее памяти ожили знакомые с детства легенды: по стенам поплыли тени, свет факелов мерцал на оплавленном камне, словно на красной меди. Потом появились изваяния: три лица, принадлежавшие одному человеку и все же разные, будто между ними была бездна. Туннель вед дальше, снова и снова встречались эти лики, хмуро взиравшие со стены. Порой Ардее казалось: видит она Арума, а может то были только мечты…

Еще она попыталась увидеть Эги, или хоть что-нибудь узнать о судьбе своего отважного избавителя, анфилады проплывали мимо, не давая ответа…

Вдруг мысль о Криди затмила все остальное. Это случилось так неожиданно и ясно, что она вскрикнула и вскочила с постели.

— Он здесь! — выпалила она, вся дрожа и протягивая в пустоту руки.

Аорг напугано взбежал по лестнице.

— О чем ты, Ардея?! — он встряхнул девушку, потом догадался сорвать диадему.

— Здесь! Криди! Ты слышишь?! за теми горами на юге!

— Ты слишком много думаешь о нем. Тебе, верно, привиделось, милая, — он попытался усадить ее в постель, но она еще злее рванулась и подбежала к окну.

— Я говорю, он там, Аорг! За теми горами! Ему угрожает смерть!

Глава четвертая

ДЕНЬ И НОЧЬ ЛЕТЯЩИХ РЫБ

Стволы деревьев, мокрые от дождя и черные, обступали аллею хмурыми стражам. Холодный ветер срывал остатки листвы, бросал ее наземь пригоршнями, и она липла к ногам, засыпала подмерзавшие лужицы. Эвис Русс не чувствовала холода. Шаги ее были бодры, плащ распахнут, вопреки совету Нила Кована.

— Нил! — снова не сдержалась она, — осталось четыре дня! Всего четыре! Возрадуйся же! Это лучше, чем одиннадцать месяцев заточения, обещанных ВН-10! «БЕЛАКСИКА» — истинное чудо!

— Чудо в том, что дали ее вам. Она должна была достаться Совету по Астронавтике. И Олдан Корп мечет в нас молнии.

— Нил, признайся, ты добился этого? — Эвис сбавила шаг, пытаясь разгадать улыбку старика. — Вижу — ты. Ты всегда умел изменить решение в нашу пользу.

— С чего ты взяла, что я смею предоставить привилегии вашему Центру? Новейшие вычислители нужны всем. А член Общего Согласия всегда беспристрастен. Да, да! И его прошлая деятельность не имеет никакого значения.

Наверное, говоря так, он не был во всем откровенен, Эвис, прочувствовав это, рассмеялась.

Они приближались к дому. Бревенчатый двухэтажный коттедж — милое, уютное строение на берегу озябшего залива. Возле беседки, увитой плющом, виднелась вторая полусфера дримера, еще недавно здесь находилась только одна желто-голубая машина Нила Кована.

— Гости. Кто-то скучает по тебе.

— Берлз Райн, — догадалась Эвис. — Пыталась связаться с ним еще вчера, — он хитро отделался молчанием. Теперь сам прибежал.

— Он улетал на Ио к сыну. Я рад, что ты уходишь именно с ним. Он опытный хронавт, хотя и со своими причудами.

— А последних в нем ой как много… Я в дружбе с ним давно. С того, неудавшегося проекта — «Дети Прозерпины», — она наклонилась, подняла опавший лист и укрепила на груди, рядом со значком Академии Фактической Истории, на что старик рассмеялся задорно и молодо.

— Этот лист — ровесник твоего то знака! Ты закончила в мае? Май! В любое время года мне не достает его с нежной зеленью и сиренью. И именно здесь, среди этих гор и лесов. Май, будто исток. Начало всего, что тебе предстоит, дорогая моя, — объявил он, не торопясь ступить на порог.

Дверь распахнулась. Сразу дохнуло теплом, легким запахом дыма и хвои. Эвис, освободившись от намокшей одежды, задержалась у зеркала. Поправила брошь-застежку с зеленым, подобным ее глазам, искристым камнем, взлохматила волосы и поймала на себе взгляд Нила. Старик снова откровенно любовался ею. Ему до восторга нравились ее губы, лицо чистое и светлое. Фигура словно излучала таинственный магнетизм, ощутимый издалека.

— Очаровательная фея покидает нас. Без твоего волшебства многим станет совсем грустно.

— Ты говоришь, будто меня посылают в А-47. Год, полтора — небольшой срок.

— Но по-другому это звучит как 16 тысяч лет. Иногда мне страшно думать о времени…

— Для современной хронавтики это рядовой переход.

— Не совсем так — я знаю степень риска. И для меня ты по-прежнему ребенок, как двадцать три года назад.

— Когда удачливый Ник Кован вернулся с важным открытием?

— Тогда попросту не ожидали результата, а может и меня самого. Даже теперь, с новой техникой, разумной сверхбыстрой «БЕЛАКСИКОЙ» фактическая история только начинается. Ведь эффективных переходов менее полусотни. А Аттина?! Подводные раскопки становятся бесплодными. Мой визит туда родил сенсацию. Да! Но и бесконечное число вопросов. Именно тебе с Берлзом суждено приоткрыть завесу над тем удивительным прошлым. Через двадцать три года после меня.

— И вот еще загадка: где наш новоявленный аттлиец?

— Вероятно, спит. Как давняя подруга ты должна знать: сон — его второе увлечение после цитирования «Века Эрди», — что всегда не к месту. Поднимусь, его потревожу, — Кован направился к спирали лестницы. — Хозяйничай. Горячее вино не помешает никому.

— Горячее вино?! Что за дивная мысль! — вместе с голосом Берлза в холл ворвался сырой ветер. — Но непременно о крамилом и с корицей, — он был почти обнажен, лишь узкий пояс синей полосой охватывал бедра.

— Вода в заливе прозрачная и холодная, как всегда, — доложил Берлз, извлекая из ноздрей аэрогенераторы. — Однако погода… Нил, я подметил странную вещь: как я попадаю к тебе, служба погоды мигом высылает всю небесную хлябь.

— Места здесь заповедные — осадки регламентированы. Как Ио?

— Там не так мокро — это плюс. А остальное… Дайте же что-нибудь надеть! — он бесцеремонно прошлепал босыми ногами к нише скрытой сьюимитирующим пологом и выудил оттуда пушистый халат. — Вы попали в черную полосу? Даже не знакомы с этим занятным явлением? Нет!? — Казалось, Берлз доволен недоумением, которое вызвал его вопрос. — Черная полоса — это цепь неприятнейших, непрогнозируемых событий. Начну с последнего: коварные волны залива лишили меня новенького костюма и обуви, — можно сказать, всего.

— Сходи немедленно в душевую! Ты весь измазан глиной, лохматый и безобразный дикарь! — Эвис подтолкнула его, принуждая к указанным действиям — Иди! Я же исправлю столь черное звено цепи твоих злоключений.

— Милая, ты слишком мало знаешь об этой тяжкой цепи. Она опутывает и тебя. Наш бросок сквозь века отменяется. Да, — он легко отстранился от подруги и, кутаясь в халат, сел в кресло возле камина. — Я не шучу, — Берлз перевел серьезный взгляд на Кована. — Думал, вы оповещены… Вчера неожиданно вышел на связь Рон Гулид. Его сообщение перестроило все планы, в том числе и утвержденные Советом.

— Кто такой Гулид? — Нил никак не мог вспомнить, казалось бы, знакомую личность.

— Рон Гулид — наш хронавт, работающий в XXI веке. Типологический индекс «О». «О»! — подчеркнул Райн, — их время сопредельно. Потому он там. Он реализовал один из немногих генеральных планов. Улавливаешь?

— Середина XXI-го — фундаментальные исследования «Пространство — Время». Лаборатория Грега Мюррея.

— Верно. Вкратце ситуация такова: Рон должен передать контейнер с развернутой информационной картой, капсулы хронопроб, и затем, мы навсегда обезопасим себя от неприятных сопредельных наложений технического могущества предков.

— Но «БЕЛАКСИКА»… — пыталась возразить Эвис.

— Но «БЕЛАКСИКА» — новое чудо, якобы умеющее считать, выдала единственно возможный коридор перехода, единственный и слишком совпадающий с нашей дорожкой в Аттину. Возник вопрос: мы или Рон с бесценным контейнером. Совет отдал предпочтение последнему… Понять их можно: 17 процентов сбоев — эхо деятельности Мюррея. Разумеется, очень полезно скорее отгородиться от них.

— И это говоришь ты?! 17 процентов! — Эвис Русс возмущенно встала. — Хронавтика родилась в сопредельных наложениях и кое-как мирится с этим. Почему такая срочность, Берлз?! Я не пойму, почему они так спешат вернуть Гулида! Неужели наше задача менее важна?! Решение загадки Голубой Саламандры не терпит отлагательства! Ведь я делала доклад в Совет! Всем ясно — мы столкнулись с проблемой первой величины. Пророчества древней Аттины слишком точно вписывается в этапы их — нашей истории. Мы еще сами не осознаем, с какими силами имеем дело! Как можно закрыть на это глаза?!

— Лаборатория не подтвердила необычных свойств Голубой Саламандры. Состав вещества конечно невероятен для древних технологий — но это слабый довод, чтобы Совет ставил нашу миссию в ранг особо важных. Желаешь — обсуди это с Эспр Хиком. Только что ты скажешь ему? Ланатон есть где-то там, в мифах?! Но материально его то нет. Ни одного камешка не найдено. И дело даже не в донных отложениях, — сканеры не подтверждают.

— Там магматическая порода с высоким содержанием железа! Сотни метров! Я же говорила: раскопки дальше бесперспективны!

— Вот именно. И аргументов в доказательство нашей особой полезности, увы, нет. Я сожалею, моя дорогая, но такова реальность сегодня. Нам нечего противопоставить вполне логичным доводам Совета. Тем более не следует распространяться о неких запредельных умениях аттлийских жрецов, всякой магии и Черном Огне, якобы грозящем человечеству. Поверь — они не поймут тебя. Результат деятельности Гулида более осязаем. Его ждут уже очень давно.

— Хорошо, я очень не хочу ни с кем ссориться, Берлз. Почему Гулид не воспользуется каналом экстренного возвращения?

— С какой стати они должны использовать резервы? В отделе планирования на этот счет весьма жесткая позиция.

— Это окончательно?

— Одиннадцать месяцев на круги своя.

Эвис Русс подошла к окну. В струи дождя вплетались стежки начинающегося снега. Ветер крепче и резче гнул озябшие деревья. Разбитые надежды тоже рождали в душе хронавта бурю.

— Мы же были уже почти там! — не сдержалась она. — Берлз, тебе нравится так просто ждать, зная, что эта отсрочка чревата бедой? Да! Я не преувеличиваю, Нил! Исследования дна в Атлантике придется приостановить, отчего свертываются и другие программы. Мы просто остались не у дел. О, Нил, ну скажи хотя бы ты что-нибудь!

— Дитя, ты всегда была переполнена желанием и нетерпением, — Кован неспеша разлил остывшее вино, — Покой для тебя — вещь будто неведомая, понимаю. Однако я видел, когда рассудок властвовал над страстью в тебе, как не умеют многие. Ведь в твои годы стать ведущим специалистом по Аттине, шутка ли! — Он взял ее за руку и повернул к себе, вкладывая в ладонь одну из полных чаш. — Вино еще теплое с корицей и крамилом. Я знаю, ты хотела безумствовать эти четыре дня, носясь на дримере по планете.

— Да. Я мечтала кое о чем, зная, что у меня всего четыре дня… Мечтала, выплеснуть разом радость и грусть, расставаясь с друзьями. Я мысленно уже стояла среди светлых колонн аттлийского храма. Видела Теокл, видела пропавший Ланатон!

— Ну и что? Фальстарт? Не так плохо, моя Эвис. Впереди масса времени и возможностей, — Берлз Райн вытянулся в кресле, крошечными глотками поглощая напиток, смакуя терпкий вкус. Взгляд его стал флегматичен. — Во-первых, твой любимчик Осни может вычислить для нас коридор, прежде чем откроется известный. «БЕЛАКСИКА» — хорошая машина, а он хороший специалист. Думаю, нам не придется ждать одиннадцать месяцев. А если нет, то наступит во-вторых… Могу предложить нечто. Например, восьмимесячный вояж к Тау Циклопа. Ее планеты открыты недавно, еще не имеют названий. К тому, — он закатил рукав, обнажая ИР-браслет. В воздухе появилось изображение одной из планет. Голубой, с розовым отсветом диск, приблизился, плавая в ореоле атмосферы. Затем появились пейзажи, умело подобранные, чтобы донести до зрителя великолепие далекой планеты. Побережье океана, воды которого гладкие, как застывшее стекло, отражали малиновый закат, из них поднимались горы, подобные гигантским витым раковинам. Бархатный лес, расцветавший крупными причудливыми цветами, чередовался искрящимися пространствами озер и рек. Снова показались горы, уже другие; острые как лезвия кинжалов, разделенные огромными пропастями, потом долины, в контраст черным склонам, заросшие ярко-зеленой травой.

— К тому же, — продолжил Берлз, — условия максимально приближены к земным. Знаю: ты не выносишь скафандров и защитной одежды вообще. Там тело будет свободно. Воздух свеж, воды чисты. Все полно жизни! Движения! Тайн! А?! Нравится же?

— Славно, — отозвался Нил Кован, — мне часто приходится жалеть, что я член Общего Согласия. Увы… принадлежу себе недолго, — он перевел взгляд на Эвис и, помолчав, продолжил. — Восемь месяцев вынужденных каникул действительно неплохо провести там. Прелестный, девственный мир. Неведанные сильные впечатления, много работы и полноценный отдых — есть все. Разве плохая тренировка для духа и тела? Скорее, вы нужны там — говорят, группа освоения пока малочисленна.

— Я землянка. Слишком землянка! То, что нужно мне, о чем я смею мечтать — рядом, Нил. Только взять не всегда удаётся, — Эвис грустно улыбнулась. — Однако выбирать придется. Берлз, одолжи мне свой дример, — неожиданно попросила она.

— Что ты задумала?

— Уныло взирать на дождь со снегом. Хочу все обдумать, может развлечься. Я дам знать о себе завтра.

После недолгих сборов Кован и Берлз вышли ее проводить.

— Раз так, пусть боги Аттины помогут нам в споре с Советом! — шутя, пожелала она и исчезла под прозрачным куполом.

— Да хранит тебя щит могучего Атта! — отозвался старый хронавт.

Дример бесшумно воспарил над садом.

«Вперед»! — мысленно приказала Эвис. Машина метнулась к плотному покрову туч. Дождевые струи яростно хлестали пластик, потом все стихло, наплыла белесая мгла. Она хотела лететь прямо к Эспр Хику, заявить свой протест и пытаться изменить решение Совета. На ее вооружение были абсолютно новые факты, подтверждающие причастность Голубой Саламандры к той самой великой катастрофе древности. Только позже она подумала, что председатель Совета снова не пожелает зреть что-либо рациональное в аттлийских хрониках. И хуже, что этого не хотел делать Берлз Райн. Ей самой было трудно разобраться в сложном языке аллегорий аттлийцев и премудрых счислениях тарян. Трудно, но истина проступала. Даже интуитивно она чувствовала, что прикоснулась к чему-то невыразимо важному, важному по сей день. Переживая решение Совета, Эвис вдруг вспомнила об Осни Таки. Возможно математик, работая с «БЕЛАКСИКОЙ», мог найти новый хронокоридор, и она начинала тешить себя такой надеждой.

Хмурое холодное небо Шотландии вскоре осталось позади. Вокруг лежала гладь океана, полная синевы и солнца. Серебряной стрелой ее пересекал лайнер «Атлантик транс», левее сверкали конусы подводной станции, виднелись платформы причалов и вспомогательных сооружений. «На Азорские острова» — решила Эвис. Дример, теряя высоту, заложил плавный вираж. Изумрудные холмы суши словно вынырнули из пучины. Показались мачты корректировки погоды, белоснежная чаша ДЭЗ — рефлектора. Машина резко сбросила скорость. В воздухе все чаще мелькали полусферы дримеров, большие и малые диоксиды. Пестрой от многоцветных парусов казалась акватория порта Делады.

После посадки, машина, опекаемая шустрыми анероидами, исчезла в жерле шахты, освобождая площадку другим, зависшим над розовой гигантской дугой вокзала. Здесь было многолюдно и жарко, струился легкий цветочный запах. Эвис быстрым шагом пересекла площадь, запрыгнула в транспортную капсулу. Она желала скорее избавиться от плаща и несуразной душной одежды, еще утром казавшейся достаточно милой. «К сервис-кабинам!» — подумала хронавт. Свет померк, на миг возникло ощущение падения.

— Прямо, после фонтана — сто метров. Удачных приобретений! — мягким баритоном пропел автомат.

Фонтан являл собой чарующее зрелище: струи воды били ниоткуда. Незримой силой они сворачивались в жгуты, расходились и замирали, то вновь чертили сложные узоры. В воздухе, подчиняясь невнятной мелодии, витавшей над островками карликовых пальм и голубых лилий, вибрировала водяная пыль. По песчаной дорожке Эвис вышла из павильона к многоярусной громаде «Делада Центр». Террасы, нависшие высоко над головой, сливались с небом лазурью перекрытий. Выше и ниже, из прозрачных раструбов коммуникаций, словно мыльные пузыри, появлялись площадки обзора и отдыха.

В кабине сервиса Эвис рассталась с ненавистным одеянием. Ревностно следящий за модой автомат, предлагал эшелон возможных облачений, начиная от строгих моногамных костюмов до облачений фантастических расцветок и свойств. Эвис скоро остановила вертящийся калейдоскоп, вызвала свою голограмму и сама смоделировала легкий, подобно ветру, хитон. Уж через минуту она смогла примерить его, оставшись довольной, поспешила к выходу. Менять прическу, цвет ногтей и вообще что-либо она отказалась, как не умолял навязчивый автомат.

— Сегодня двадцать шестое — День и Ночь Летящих Рыб, — в голосе машины послышались нотки обиды, — Подумайте! Праздничные шоу в Европолисе и на Мадагаскаре! Вечером Большой Карнавал во Флориде!

— Спасибо! — Эвис на миг задержалась, сделав благодарный жест рукой. Тут она подумала, что это действительно важно. В День Летящих Рыб двести семнадцать лет назад вернулась Первая Звездная. С тех пор праздник торжественно отмечали астронавты и вся Земля. Значит, Флорида. Побережье. Сад Обнятых Звезд. Там она наверняка увидит Болида Рош, Рэга Клу, Ноэль Фаин, наверное, многих, кого даже не ждала здесь, на Земле. Как могла она забыть об этой дате!

В ее распоряжении было не менее шести часов. Можно было успеть на рейс «Атлантик транс» или погулять по бесчисленным, полным интриг и блеска террасам «Делада Центр», а затем воспользоваться «Иглой». Еще не приняв решение, Эвис поднялась в сквер и пошла по аллее, к белевшей невдалеке скульптурной группе. Ее внимание привлекла тихая мелодия, доносившаяся из грота возле пруда. Сочинение какого-то древнего композитора не было ей знакомо. Звуки музыки тихо струились над подернутой легкой рябью водой, рождая оттенки ностальгии и странное необъяснимое волнение. Наверное, это была забытая песня прощания. Хронавт остановилась у мостика на берегу. Неожиданно ей овладело предчувствие, что эта мелодия звучит именно для нее, и что все обстояло не так, как утверждал Берлз Райн — быть ей в этом возлюбленном и уютном мире осталось недолго. Отчего ее посетили такие мысли, она не могла понять, только вдруг невыразимо сильно захотелось подняться над родной планетой, с высоты полета заглянуть, впитать в себя память о каждом уголке огромной и такой маленькой Земли. «Дример!» — решилась она.

Солнце тонуло в океане. Отсветы заката пятились и пряталась во тьму. Вскоре исчезли последние багровые блики, словно угли кострища, смытые темной водой. Впереди ждала ночь да, едва скрашенные меркнущим светом, рыхлые тела облаков. Машина нырнула в них. Эвис будто физически ощутила тугую струю сырого воздуха… «Выше!» — пожелала она, — небо взорвалось несметными россыпями звезд. Невесомый щербатый шар Луны парил где-то рядом. Огни орбитальных станций, свод небес без которых уже трудно представить, лениво плыли над головой, завершая магическую геометрию космоса. Одиноко на юго-востоке висела жемчужная гроздь базы «Гагарин — III» — одной из пяти околоземных гигантов, с которых уходят в дальний космос. Отсюда, за тысячи километров угадывались детали конструкций: диски волноводов, антенны гиперволновой связи, платформы с роем орбитальных транспортеров. Та космическая база стала для Эвис Русс прежде всего воспоминанием. Двадцать два года назад Земля провожала «Луч». Эвис была еще девчонкой, ребенком, едва вставшим на Первый Круг Познания. И казалось, как это было давно!

…Гладкое, огромное, как море, поле отражателя перед ней и слепящие звезды вокруг пирамид нового сверхдальнего корабля. Отец смеялся, шутил с друзьями, подхватывал ее на руки, играл ей, разделяя ее же восторг. Мать, напротив, казалась печальной. Она стояла, облокотившись о поручень, рядом с Нилом и говорила лишь о разлуке на 37 месяцев. Предстоял старт в необозримую даль — один из первых полетов к другим галактикам. В назначенный срок «Луч» не вернулся. Не вернулся он и через двадцать два года. Где-то в космосе за гранью тепла и света остались ее мать и отец.

Дример едва уловимо вздрогнул и изменил курс. Сквозь разрывы облаков внизу мерцал океан огней. Острова радужного сияния и искры скользящие вверх, в стороны, тающие, замирающие. На три сотни километров вокруг, от взгорий восточных Альп, за берега Дуная, возлежал Европолис. Эвис провожала взглядом свой родной город. Город, который менялся с каждым днем, как многое на Земле. Старые кварталы из металла и бетона, сравнимые высотой с горами, сооруженные еще в XXI–XXII веках, исчезали, уступая место паркам и новым постройкам, рожденным словно эфиром и светом. Промелькнули венские дворцы, одетые голубым сиянием, где-то далеко справа, меж набережных Будапешта, звездное небо искрилось в тихих волнах. А дример стремился на восток. Темная, расшитая стежками и соцветиями огней равнина, подернулась рябью горных гряд, вновь легла широко, бесконечно. На горизонте, в дымке, рождался розовый рассвет. Быстрый полет приближал его во много раз. И солнце выкатилось, воспарило над тайгой. Вспыхнули горячей медью воды сибирских рек. Редкий туман заструился белесыми языками. Эвис сбавила скорость, опустилась, почти касаясь верхушек сосен, и краски осени стали теперь ближе; ощутимые, осязаемые. Она чувствовала запахи хвои, листвы и пожухлых трав, вкус зрелых, сладких ягод. Остановив машину возле сопки, хронавт вдыхала холодный пьянящий воздух. Побродив среди замшелых стволов деревьев, она успела озябнуть от морозца, однако возвращаться не спешила, зная, что в любой миг может перенестись далеко на юг. Броситься в воды теплого океана, радуясь садам кораллов и пестрым стаям проворных рыб. Упасть там, где-нибудь на берегу, зарыться в горячий соленый песок и слушать, слушать мерный плеск волн. Вся прелесть, величие и многообразие Земли были доступны ей, а мысль, что она может насыщаться этим, пронизывала радостью.

Совсем внезапно зазудел браслет. Эвис Русс медлила. Кто-то продолжал настойчиво ее вызывать. Она коснулась пластины — объем под колпаком дримера заняло изображение Рэга Клу.

— Чарующий, жемчужный свет Земли и ты — одно и тоже.

Зелень лесов, весенние луга — твои глаза — одно и тоже, — негромко и торжественно произнес он. Оливковое лицо африканца расплылось в улыбке. Огромные глаза были веселы, но непроницаемо глубоки, как пройденный им космос.

— Два года! Целых два года я ждал встречи!

— Я знала! Ты прибыл вчера на «Эллипсе»?

— И я, и Болид. Мы вместе, как два года назад.

— А Ноэль Файн?

— Ноэль? Говорят, она здесь уже третьи сутки!

— О, Атт! Тогда представляю: она успела устать от Земли! Я спешу к вам! Слышишь? Оставь на ИРе свой маяк. Сады Обнятых Звезд? Я догадалась. Все!

Пылающий диск светила лежал на острых вершинах обелисков. Их длинные тени ясно чеканились на белом покрытии широченной аллеи. Издалека теплый ветер приносил звуки стройной симфонии, он купал сады в запахе цветов, то мягко струился в густой листве и ажурных конструкциях левитирующих беседок. Иногда воздух над колоннадой Первых Ступеней взрывался водяной пылью и сиял радугой — тогда веяло прохладой. В этой части Садов паломников в феерию осталось немного, все стремились к центральным площадям, что за голубыми куполами храма, воздвигнутого, когда Земля вступила в Звездное Содружество. Там начинались главные «таинства», а неофиты грядущего торжества уже испытывали свои таланты, находчивость и везение. Скоро вблизи колоннады не осталось никого, кроме невеликой, шумной компании молодых людей. Больше среди них был заметен смеющийся африканец в светлом костюме астролетчика. Рэг Клу в первые минуты встречи выплеснул свою радость на Эвис, жарко обнимая ее и вещая о том, что истязало его и радовало за сотни парсек от Земли. Потом он снова и снова возвращался к Ноэль Файн, ласкал взглядом ее гладкую кожу, налитую энергией далеких Синих Звезд, ее волосы, в контраст телу, земные, мягкие и золотые. Наверное, он, как прежде, начал бы рождать звучные дифирамбы, но порыв сдерживала Уаниа Луо. Примула С являлась родиной возлюбленной космолетчика. Цивилизация Примулы, многим похожая на истоки самого человечества, была открыта не так давно. Рэг сопровождал туда шестую исследовательскую группу, и знакомство его с Уаниой состоялось при не совсем обычных обстоятельствах. Присоединившись к контактерам, он стал очевидцем жестокого ритуала аборигенов. Тогда он просто не смог удержаться от вмешательства, нарушая известный всем запрещающий кодекс; усыпил поклонников злого бога, выкрал обреченную и бежал с ней в джунгли. Много дней скрывались они от воинов прогневанного племени и поисковиков со звездолета, пока друзья не выследили и не выловили их в дремучих примулянских лесах. Тогда ему все сошло с рук, вероятно благодаря Болиду. А с Уаниой Луо, пережив так много бед и радостей, он стал неразлучен.

Эвис не знала этой истории и, в отличие от остальных, впервые видела женщину с Примулы С. Хронавт поглядывала на нее словно отстранено — на самом деле, едва боря любопытство. Уаниа совсем не выглядела дикаркой, какими представлялись примуляне в информационных обзорах. Но что-то сильное и хищное сквозило в ее фигуре, или в движениях, во взгляде и жестах. Она была, безусловно, красива, мила в откровенной растерянности перед прелестью Земли, то вдруг насторожена. Эвис чувствовала, как безобидные шутки Ноэль или стажеров из экипажа Болида сжимают ее в некую эмоциональную пружину, тугую, непредсказуемую в своих выпадах.

— Пора подумать о вечере, — заметил Болид Рош.

Страсти будто поутихли, а косые лучи светила огненным веером легли на белый камень Ступеней. Вечер был совсем близко.

— За три дня я не видела заката здесь, на Земле! — воскликнула Ноэль Фаин. — Покажите же мне чудо: солнце тонет в заливе!

— Мысль достойная внимания, — поддержал Болид, — это намного лучше, чем сразу спешить в торжество. Мы вернемся, когда стемнеет, и Карнавал будет в разгаре.

— Даже не так — феерия сама отыщет нас. Ночью начинается представление в бухте, — Эвис радовалась, что им на несколько часов удастся миновать великолепное безумство царящее на центральных площадях. Ей хотелось еще немного побыть среди друзей, услышать каждого.

Молодые астронавты из команды Болида с готовностью приняли почин: «начать веселье с бегства от него».

— Мы найдем вас на берегу. С нас же легкий ужин, вино и фрукты, — пообещал Эмонт Хол.

— Составь нам компанию, прекрасная дочь Земли, — шутя, и с ощутимым вкусом желания попросил второй космолетчик Эвис. Многие называли его Альфа-из-Лебедя, чаще просто — Альфа. Сам Болид Рош, возможно, не ведал истинного имени.

— Обещаю: уж в нашем обществе прогулка будет похожа на путешествие к светилам Дуги Дальнего.

— По продолжительности? — взгляд Эвис, игривый и насмешливый, смутил астронавта.

— Клянусь, моя леди, по увлекательности!

— Возьмите меня, Альфа! — попросила Уаниа. Внезапное устремление примулянки было неожиданным для нее же самой.

— Обязательно, да! Если не взбунтуется Рэг.

Африканец, широко рассмеявшись, что-то нашептал на ухо растерянной Уание. После этого в ее темных, как терновые плоды глазах тоже мелькнули веселые искры.

Стажеры и рожденная на Примуле зашагали по аллее к парку дискоидов. Остальные последовали за Болидом через зеркальную площадь к транспортной площадке.

Место для пикника оказалось удачным. Свернув с дорожки к бухте, Болид Рош уверенно направился вниз сквозь лощину, густо поросшую кассией. И астронавт не ошибся: заросли обрывались коротким спуском, дальше, за полосой крупного, хрустящего песка, плескалась волны залива. Справа виделась Бухта Счастливых Глаз, полукольцом охватившая залитые солнцем тихие воды. Там, где возвышались постройки порта, намечалось нечто геометрически вычурное, словно множество островов соединялись, росли ярусами, или расходились, таяли в невесть откуда взявшихся облаках. Вокруг кружил рой дискоидов, шныряли разноцветные яхты — но все это находилось далеко. Здесь же была радость встречи друзей, вода и солнце.

Рэг закончил рассказ о Примуле С и обо всем, что связано с Уаниой Луо. Опустившись на песок, Ноэль мечтательно подытожила:

— И там ты нашел любовь. Она любит тебя… безумно. Сгорает от ревности по пустякам… Даже короткие разлуки сводят ее с ума. Так случается только в старых романах.

— Случается… Но, вопреки моим стараниям, ей трудно войти в наш мир; мне — привыкнуть к тому, что осталось в ней от Примулы. Порой она плачет по неведомым причинам. Знаешь, это ужасно! Едва не каждый месяц она регенерирует свою девственность, думая, что это может понравиться мне!

Ноэль рассмеялась, Рэг Клу кисло улыбнулся и взмахнул руками, отстраняясь от сказанного.

— Я не в силах ей многого объяснить. Я не могу говорить с ней, как с вами. И многие вещи, привычные здесь, она не поймет никогда. Верьте: я тоже люблю ее, но иногда чувствую ее и себя несчастными.

— Только два года. Хватит жалеть себя, — остановила его Эвис. — Ты желал любви неземной — ты ее получил. Уаниа — чудесная женщина. И я благодарна ей — теперь ты не сможешь так хитро и откровенно льстить ни Ноэль, ни мне.

— Вот огромный плюс! — подхватила Файн. — Воистину звездные чувства! И звездное наказание! Только я все равно люблю тебя, Рэг! Даже больше чем серьезного Болида! — она расхохоталась, вскочила, отбрасывая одежду и увлекая остальных в сияющие волны залива. Только Эвис задержал писк браслета связи. Она снова накинула хитон, повернувшись к бухте, коснулась управляющей пластины. Раскосые глаза Осни Таки выдавали возбуждение, и волосы, всегда беспорядочно спутанные, сейчас напоминали ком черных водорослей плейгаса. Хронавт совсем не ожидала увидеть именно его — второго математика обеспечения «БЕЛАКСИКИ».

— Нам нужно встретиться. Оставь координаты — я быстро найду тебя. — Осни, понизив голос, словно опасаясь быть услышанным, добавил: — Разговор слишком личный.

— Ты в Центре? — Она угадывала за щуплой фигурой математика знакомые стены южного корпуса. — Виделся с Берлзом?

— Мне необходима ты… — теперь его лицо казалось загадочным. — История с Роном Гулидом может получить некоторое продолжение.

— Продолжение для кого, Осни? Эта история сильно меня расстроила. Даже не представляешь, как. Печальная история… Говори, каково продолжение?

— Похоже, печальное для меня…, — 0сни улыбнулся застенчиво, по-детски. Изображение исчезло. Будто на смену ему, сквозь еще нерастворившуюся дымку ИР — экрана возник Рэг. Вода струилась по черному, словно мрамор телу, грудь вздымалась высоко, и лицо озарял восторг.

— А вот это тебе, первая фея Земли! — сказал он, протягивая огромную розовую раковину. — Болид поклялся не являться на глаза, пока не разыщет подобную.

— О, Рэг, она чудесна! И такая большая! — воскликнула Эвис. — Боюсь Болиду, в споре с тобой, весь вечер придется провести в море. Не будем жестоки — поможем ему!

Она взяла его руку, приглашая за собой.

С неба, кружась, как осенний лист, опускался дискоид. Машина зависла над волнами, рядом со счастливыми ныряльщиками. Зеркальное поле обтекателя рассеялось, и кто-то, совершая головокружительный прыжок, шлепнулся в воду.

— Альфа из Лебедя, — заверил Болид Рош. — У него во всем сумасшедший почерк.

Машина качнулась, заскользила к берегу. Ноэль жалобно застонала, моля доставить ее на твердую землю, но тщетно. Она действительно выбилась из сил. Лишь Эвис и Рэг чувствовали себя легко, казалось, море питало необузданной энергией, и ребячья шалость роднила их. Болид, сжимая крупную палевую раковину, только лениво наблюдал за их быстрыми дельфиньими движениями. С появлением же Альфы все заторопились на берег. Было видно, что компания существенно увеличилась, из диоксида высыпали шесть или семь бронзовых в закате фигур.

С первыми звездами запылал костер. Уаниа преобразилась, словно подогреваемая теплом горящих поленьев. Она стала смела, даже необычно разговорчива в обществе новых поклонников. Клу радовала перемена. Он украдкой, боясь смутить ее, смотрел, как всполохи пламени освещали лицо примулянки, окрашенное тремя цветами контрастной краски, и смеющиеся желанные глаза. Еще африканец слушал рассказ о событиях совсем новых, глубоко его разволновавших. В системе Дельта Хвоста экспедицией дальней разведки была открыта планета, где некогда существовала высокоразвитая цивилизация. Более пятнадцати тысячелетий прошло, как разум там погиб. Унылое, страшное зрелище рисовал молодой звездолетчик: обратившиеся в руины, в пыль города, нелепые и пугающе конструкции из стойких сплавов и пластиков торчащие над кронами вековых деревьев. Океаны, моря были полны рыб, других существ, а в чащах, по зеленым лугам бродили дикие звери — планета жила, но не было на ней разумных хозяев. Какая-то совершенно невероятная, таинственная катастрофа вмиг уничтожала древнюю цивилизацию. Под слоем почвы земляне находили останки людей, застигнутых нежданной смертью, иногда лежавших на улицах, под обвалившимися от времени зданиями. На высокой орбите ещё вращались космические станции. Тысячелетия меньше тронули их, чем сооружения на поверхности планеты. Только метеориты изувечили не защищенные уже ничем оболочки. Давно выработали ресурс энергоустановки. В темных, немых, как склепы, помещениях плавали тела астронавтов, открытые ледяным объятиям космоса и обратившиеся в ссохшихся мумий.

После сложного ремонта исследователям удалось восстановить некоторые системы одного орбитального блока. Расшифровав устройство искусственного мозга, они кое-что узнали и о его хозяевах — исчезнувшей цивилизации Соар.

— Что же поведал мозг? — опросил Эмонт Хол.

— Они были, как мы. Похожи. Слишком похожи. Только светлее кожа. Тонкие тубы. Такие живые и выразительные глаза, — ответил незнакомец. — Простите, я говорю о внешности, но это слишком тронуло меня. До сих пор перед взором их голограммы, их жизнь… Ясно — там была высокая культура, может, не так технически совершенна, как теперь наша. Последнее роковое столетие, какие-то причины заметно сдерживали их прогресс. Это все там… Предстоит разбираться.

— Чудовищно! Как может быть такое?! Цивилизация, вышедшая в космос, погибла без следа?! Может ли быть загадка непостижимее и страшнее?!

— Но повторю: то случилось пятнадцать с лишним тысячелетий назад! — продолжил космолетчик. — Вот еще любопытное: один из отделов мозга хранил информацию о межзвездных полетах. По неясным причинам соаряне совершали их нечасто, но из девяти экспедиций четыре имели цель — планету Атна. Из девяти — четыре! Что-то слишком их влекло туда. Каково же было удивление, когда мы выяснили, что Атна — есть Земля!

— Атна — Аттина — Аттла! О, боги! — воскликнула Эвис. Никто не услышал ее во всеобщих возгласах удивления.

— Пятнадцать с лишним тысячелетий назад?! Насколько это верно? — переспросила хронавт.

— Насколько верны данные анализа. Я уверен — не может быть ошибки. Точнее ответит только следующая экспедиция. Она состоится уже скоро. Загадка Соар не может быть нам безразлична.

— Друг мой, здесь сенсация. Высшей степени! — возбужденно заметил Болид Рош. — Сообщение передавали сегодня?

— Вчера, в двадцать три.

— Я не слежу за новостями, наверное — молодею. Однако… делали запрос в Галактическое Содружество?

— Почти сразу. Я — Чидо Шехи из службы Координации, — ответил маленький, до сих пор молчавший тибетец. Его бесстрастное лицо внезапно оживилось. — Все ответы отрицательны. Пимоняне и посланцы Дуги, несомненно, что-то знают. Но их ответ: «Вы встретите еще большое число загадок. Не спешите. Считайте. Время будет менять число».

— 0, эти запредельные культуры! Их изречения напоминают строки Екклесиаста.

«… сердце мудрого знает и время, и устав; потому для всякой вещи есть свое время и устав… человек,… он не знает, что будет и как это будет…» — Ноэль встала и налила призрачно светящейся бокал розовым вином. Казалось, она злится. — Может пимонянам претит, что мы наступаем им на пятки? А где мы уже опередили их. Ведь мы первые обхитрили старика — Хроноса!

— Не совсем так. Наша диэвристика за три сотни лет вознесла цивилизацию на высоту, куда разум Дуги крался многие десятки тысячелетий. Их прогресс медлителен, шаг за шагом. Нет — ползком. Остерегись пропустить хоть пядь пути, которой не оценили статисты! Не просчитали аналитики! Они ввинчиваются в суть вещей, как штопор. Все еще вынюхивают запахи завядших цветов, и не спешат склониться над свежими. Мы же азартно бежим все за новыми явлениями истины. И что? Собирая, теряем? Это опасное и чарующее свойство нашего, будто бы детского, разума. Известно: в прошлом, на краю Великой Спирали мы не раз были одной ногой в Аду. Увы, мы теряем, многое теряем! О свойствах легких запредельных энергий, их удивительных влияниях человечество ныне знает еще меньше, чем прежде.

— Словно барьер. Нечто будто нам мешает вникнуть в эту область.

— Клубок извечных проблем сопутствовал не только землянам. — Чидо Шехи расстегнул ворот комбинезона (он случайно очутился на жарком побережье Флориды). Он мельком оглядел людей, собравшихся возле костра, и продолжил. — Где-то на высоком витке разум Соар сорвался с Великой Спирали… Их больше нет. Но очень важно знать, как и почему. Загадка этой катастрофы требует скорейшего разрешения для Земли — Атны.

Возможно ли?! Эвис, опираясь на плечо Болида, слушала человека из службы Координации и одновременно с жаром рассуждала о сенсационной новости, уж слишком касающейся ее самой. Открытие погибшей инопланетной цивилизации проливало иной свет на глубокую историю Земли, а так же ставило вопросы, важность которых трудно было оценить. В голове хронавта возникали образы из аттлийских пророчеств, сказаний аоттов, то от записей более поздних, шедших через много поколений от жрецов Атта. Незримые силы… Голубая Саламандра — предтеча беды… Но почему и как?! Сплав, составлявший основу диадемы — гипербонзид могли сотворить пришельцы. Нет, быть может, еще таинственные слуги Ланатона, которых нельзя отождествлять с соарянами — но в это она не верила. Могучая цивилизация, проложившая путь к звездам, невероятным образом погибла! Мысли Эвис метались. Она уже не сомневалась: услышанное ею сенсационное известие должно кардинально изменить задачу перед ней и Берлзом.

— Пятнадцать с лишним тысячелетий… Не исключено — тайну соарян нужно искать на Земле, — сказал кто-то созвучно ее размышлениям. — Группа Ллойда занимается проектом подъема части Атлантиды. Тектоника плит, метод сбалансированного силового воздействия.

— Подъема части Аттины, — поправила Эвис. — Проект Ллойда будет закрыт — их замысел становится скорее опасным, чем полезным. Но существуют другие способы исследования нашей истории.

— Ты специализируешься в этой области? — юноша разглядывал ее с разраставшимся любопытством. — Возвращенная легенда Платона, Аттла?..

— Я скоро буду там.

— Так я узнал! Эвис Русс из отряда хронавтов! — он сказал это громко, почти восторженно. Компания, вдруг обратив внимание в их сторону, разразилась смехом и аплодисментами. Эвис, приняв шутку, встала и откланялась.

Она направилась к дискоиду, уткнувшемуся в берег возле саговых пальм, желая уединиться, связаться с Эспр Хиком или Нилом Кованом. Эвис не сомневалась, что известие о Соар будет принято с должным интересом. И все же, перебирая звенья ИР-браслета, она напряженно думала, как убедительнее объясниться с главой Совета, и какую помощь при этом может оказать Кован. В последнюю минуту она отказалась от сеанса связи, решив, что это пока преждевременно. Нужно было дождаться Осни. Услышать, что же он собирался предложить ей, а остальное, касающееся соарян и их более чем вероятной связи с Аттиной, она могла скрупулезно проработать завтра, вернувшись в Центр хронавтики. Не часто Эвис, энергичная, возлюбившая добиваться результатов быстро, поступала в отношениях с Советом так неторопливо и расчетливо. Но теперь она даже была уверена, что сам Эспр Хик, выслушав ее потрясающий доклад, настоит на выделении резервных мощностей, чтобы выслать экспедицию до срока схлопывания хронокоридора.

— О, Берлз, тебе не удастся заманить меня экзотикой далекой Тау Циклопа! Нас ждет Земля, но совершенно другая, величественная и незнакомая! — выразила она вслух, направляясь к морю.

Волны с тихим плеском наползали на берег. Остановившись у кромки воды, Эвис с блаженством ощущала влажный шелковистый песок под ногами и теплый ветер, шевеливший хитон. Постепенно мысли, мучившие ее, уходили. Обретая покой, она снова почувствовала себя в этой чудесной ночи. Почувствовала тайную власть моря и магию вечных звезд. Казалось, будто руки некого возлюбленного бога нежно ласкают ее тело и распущенные длинные волосы, от чего становилось сладко и томно.

— Выходит, мы оба гости в этом мире, — Альфа остановился рядом. Его темный силуэт угадывался на фоне недалекого костра, и вода, отражая луну, чуть серебрила его лицо.

— На этой земле… Звездолетчики обожают ощущать себя пилигримами? — Эвис не ждала ответа, просто ей становилось приятно наблюдать за новым знакомым.

— А ты очаровала меня с первой минуты, — произнес он, когда, казалось, уже не заговорит. — Да, да! Не думай, что такое случается часто. Мне так хотелось бы ждать от тебя поцелуя. Хотя бы одного, робкого… Мне он очень нужен от тебя.

— А потом? — Эвис глядела на него, как на него существо милое и странное. Она тут же подумала, что этот молодой астролетчик начинает нравиться ей больше, чем нравилось чувство сладкого покоя. Еще не много — и мог возникнуть роман, совсем недолгий, как жизнь сорванного цветка. Но желала ли этого она? Эвис приблизилась, взяла его руки.

— Мне приятно твое откровение. И ночь так хороша… — она погладила его всклокоченные волосы и прижалась его губам. — Только что будет потом?

— Любовь… — Грудь Альфы вздрагивала пойманной птицей. Смелые зеленые глаза и вздох, обжегший лицо, ввели его в смятение.

— Среди звезд желание означает любовь? Опасайся, Альфа, Земля по-прежнему полна женщин, не терпящих лукавства космических капитанов. Лучше проси поцелуев. Их легче дать, чем фальшивую любовь.

Дример тенью скользнул по небу, развернулся и лег на берег.

— Прости, — сказала Эвис. — Может, я попрошу, чтобы в праздничную ночь опекал меня ты. Но сейчас мен нужно идти. — Она улыбнулась растерянному астролетчику и заспешила к машине.

Прибыл Осни Таки. Математик спрыгнул на песок, разулся и присел, опираясь о борт. Эвис устроилась рядом.

— Разговор слишком личный… — попыталась начать она.

— Да, слишком, — он усмехнулся, по всему виду не спеша углубляться в суть.

— Ты испытываешь или мучаешь меня. Осни?! Продолжение истории с Роном чрезвычайно интересно мне!

— Я знаю. Я представляю силу твоего разочарования после разговора с Берлзом. Так к делу… Мы ждем Гулида и необходимую хронавтике информацию. Подчеркиваю — необходимую! Его возвращение, по некоторым причинам, стало спешным, и, увы, его коридор совпал с рассчитанным для вас. — Осни повторил все известное с небольшими дополнениями, и она в нетерпении ждала главного — обещанного продолжения.

— Рон пока обитает в мире с индексом «О» — сопредельном, завязанным с нами вектором Ненсана, а значит, фиксированном. Надеюсь, ты не забыла этой арифметики? Так. Но ведь из любой точки фиксированного континуума можно начать и продолжить хронокоридор в согласии с принципом сопредельных влияний!

— Осни! Мы можем идти по одному каналу с Роном?! — От неожиданного великолепного решения Эвис просияла. Она взяла голову математика и вникала взглядом в его раскосые безумные глаза.

— Говори! Можем?! — нетерпеливо настаивала хронавт. Осни молчал и смеялся.

— Можете, — наконец ответил он и предостерегающе поднял палец, — вы проникните на две-три минуты в XXI век. Проникните непроявлено, почти встретитесь и, словно передав эстафету, дальше каждый пойдет своим путем. Переходом будет управлять «БЕЛАКСИКА». Я уже провел расчеты. Машина анализирует и стыкует графики. Похоже, выйдет экономия на метатемпоральных накопителях. Но! — Осни поймал ее руки и сложил у себя на коленях, — теперь о личном. Подобный переход связан с риском. Случайный объект: птица, кошка, собака — любая случайная масса в зоне вхождения Гулида нарушит равновесие системы. Тогда или ошибка по абсолютному времени при выходе, или перегруппировка масс. Я моделировал — увы, машина реагирует по-разному, совсем непредсказуемо. Возможно даже смещение в пространстве. Повторю — риск слишком велик, чтобы пренебречь такой штукой, как «случайность».

— К чертикам случайности! Я прошу, я настаиваю — сделай это! Знаю, Берлз поддержит меня! Даже неумолимый Совет будет «за», возрадованный метатемпоральной экономией! Это еще не все…

— Не все, — прервал математик, — к тебе меня послал Эспр Хик.

Вынужденная замолчать, Эвис удивленно вскинула брови.

— Эспр Хик! От астронавтиков поступила любопытная информация… По этому поводу нас тревожили из Общего Согласия… Словом, ваше задание может сильно осложниться.

— Наконец до них дошло! Соар! — догадалась Эвис.

— Ты уже знаешь?

— Разумеется, случайно. Успокой нервного Хика. Завтра я буду в Центре и включусь в работу. Пусть приготовят всю информацию о соарянах. У меня есть интересные соображения. Ведь я не зря вникала в то, что многие называли мифом. И скажи им, что я рада, рада, что все так повернулось!

— Я долго думал, как предостеречь тебя. В играх со временем отвага недопустима. Но я знал слова твоего ответа, и слова теперь стынут. Есть еще день.

— Осни, почему ты назвал эту замечательную историю грустной для тебя?

— Осни боится. Если что-нибудь случится не так, он не сможет помочь. Он беспомощен перед прошлым, даже настоящее не в его руках. — Математик несколько минут молчал, смотрел на костер, вокруг которого веселились друзья Эвис. — Наш Центр опустеет надолго с твоим уходом, — добавил он. — Некому будет мешать Осни работать с вычислителями, никто не подсунет абсурдную, стирающую квантовые мозги идею…

— Осни необходим отпуск. Он устал, — Эвис ласково пригладила его растрепанные волосы. Сейчас она думала, что еще не раз вспомнит этот вечер. Ее полнила искренняя благодарность к сотворившему ЧУДО математику, к славной Ночи Летящих Рыб. — Отпуск, Осни! Поверь, это неплохо. Недавно мне навязывали то же самое. Вот послушай, — она быстро воскресила в памяти, показанное Берлзом. — Там дремучие, неведомые людям леса, с другой жизнью. Сверкающие, непохожие на земные, моря, ослепляют взор. Горы удивительных форм. Сам воздух пропитан сказкой и жаждой приключений. Все это Тау Циклопа. Тебе нравится? Новые впечатления и никаких цифр, никаких скучных формул! Скажи: «да», говорящий с умной машиной! Не молчи!

— Нет. Я дождусь твоего возвращения. Может ты и Берлз сопроводите меня туда?

— Я обещаю!

Он словно только и ждал этих слов. Ссылаясь на неотложны дела, быстро простившись, запрыгнул в дример, еще раз сделал привычный им двоим прощальный жест, и машина понесла его на восток.

Когда Эвис, окрыленная надеждами, вернулась к друзьям, пространство над бухтой разительно переменилось. Колонны света лились с небес под волнующие аккорды, звучащие с трех сторон. Ночь вдруг разорвалась в клочья, рассыпалась бисером. И цвета яростные, будто грозящие ослепить весь мир, то вдруг тихие нежные, заструились между звездами и зеркалом залива. Воздух рождал бессмертные образы, знакомые всем людям и величественные. Каждый вновь переживал космическую эпопею человечества, сердца сжимала горечь разлук, боль потерь, то наполняла безудержная радость встреч открытий и бесконечной вселенской любви. Звуки выровнялись, потекли торжественной рекой — это Земля вновь встречала первых звездных посланцев. Фантастическую, головокружительную феерию несла на крыльях Ночь Летящих Рыб. Настало время позабыть себя прежнего, чтобы броситься в пучину шалостей и страстей. В костер была сложена последняя обильная пища, словно там торопливо сжигали остатки условностей. С суетой друзья окружили дискоид, выкладывая, вышвыривая припасенные праздничные атрибуты и примеряя разный камуфляж, — через несколько минут вряд ли кто узнавал друг друга.

— На штурм веселых бастионов! — призвал рослый дикарь. Его тело будто являло часть джунглей Примулы С. Кто знает, возможно, это был Рэг Клу. Призыв исполнился — летающая машина вместила команду и двинулась к центру бухты. Воздушные и водные флотилии скользили вокруг. Порой их обманывали и увлекали вдруг возникающие иллюзии многомерных пространств. Все же дискоид принял один из парящих островов, тот, что купался в россыпях жемчужного света.

— Эй! Да нас здесь уже поджидали! — воскликнул серебряный галактический скиталец. Щит старомодного шлема, небрежно вздернутый, обнажал молодое лицо, звездная пыль икрилась на нем. Он восторженно принял на руки чудесную орхидею. Какой магический ветер принес ее сюда? С садов Лои? С берегов Амазонки? Конечно, в этом обличии скрывалась Эвис — не мог серебряный капитан перепутать ее глаз! А она теперь сама была рада идти навстречу его страсти.

Четыре дня перед разлукой. Много ли? Перед дорогой длиной в тысячелетия! Никто из живущих не ведает действительную меру времени. Время — вздрогнувшие стрелки. Поток шуршащего в стекле песка… Оно же — монолит, неделимый твердейшим резцом. Четыре дня прошло так быстро.

Безоблачное густо-синее небо и пылающее солнце в нем. За полторы сотни километров стена леса обрамляла желтое пятно некогда огромной пустыни. Но изумрудные заросли были далеко. Здесь же, среди нетронутого царства песка, раскаленного, как само светило, находился Центр Хронавтики. К западу от вечных пирамид, застывшего в странном покое Сфинкса, за грядами безжизненных дюн возвышались белые, купола и ряд сложнейших сооружений, которыми по праву гордилось человечество.

Сегодня на площади и в галереи было многолюдно: не так часто отправлялись посланцы сквозь Хронос, — величину, сакральным истинам которого не существовало предела. Сегодня день наступил особый: вслед за уходом двоих исследователей, о миссии которых столько говорили последние дни, должен был появиться Рон Гулид. А с ним новые горизонты проникновений во времени.

Осни Таки, атакованный нескончаемыми вопросами и вконец изжарившись на солнце, скоро бежал в покой родных стен, и любопытные с удвоенной энергией наседали на Берлза Райна и Эвис Русс. Но удар гонга известил, что минуты прощания истекли. Провожавшие расступились. Хронавты направились к широкой лестнице, исчезающей в теле главного купола. Только Альфа не повиновался протяжному повелительному звуку. В несколько длинных шагов он догнал Эвис, задержал ее руку.

— Ты будешь помнить обо мне там?! — хрипло вырвалось у него. Синие глаза жарко сверкали.

— Нет, Альфа, нет, — освобождаясь, ответила она. — И ты забудь. Думай о тех, кто рядом. Хочешь — о звездах. Я же смогу вспомнить, когда вернусь. — Она слабо улыбнулась и пошла за Берлзом. Тонкий аттлийских хитон цвета лаванды исчез в густой тени. Минуя лабиринт проходов, стол транспортера медленно и торжественно возносил их. Вокруг проплывали флуоресцирующие призраки энергосистем, строгий линии метатемпоральных трансформаторов, снова дуги экранов, и вот транспортер остановился.

Они вошли в сердце Центра, святая святых — зал «Н».

— Берлз, Эвис — удачи вам! — Эспр Хик не смог вдавить улыбку. — Все готово. Жаль… как мало времени! — Бросив раздраженный взгляд на часы, он несколько мгновений вглядывался в каждого хронавта. — Удачи! — повторил Эспр и вышел, за ним покинули зал немногие из Совета, позволившие себе быть здесь.

Они остались одни. Пока беззвучно сходились стены, Эвис видела за перегородкой нервное, даже испуганное лицо Осни Таки. Потом сомкнувшиеся плиты отсекли и его. Эвис знала, что следующего звука гонга она уже не услышит. Внезапно ее объял трепет, может, его наслал сам вид математика, вздрогнувшего, как от боли. Ей почудилось, будто она больше никогда не выйдет из-под непроницаемого свода, а эти короткие, ускользающие минуты — прощание с отчим миром навсегда. Берлз Райн заметил, как побледнело ее лицо, а только что сиявшие глаза скрыла тень. Обняв подругу, он помог подняться на зеркальный металлический диск, где уже левитировал контейнер со снаряжением.

— Боюсь, Берлз… — прошептала она, тесно прижимаясь к его груди.

— И я боялся первый раз. Страх — чудесное чувство. Он хранит нас от бед. — Райн поправил голубую диадему в ее волосах и весело подмигнул.

— Это другой страх. Что-то иное… Как неизбежность… Как неотвратимый удар…

Нил Кован стоял в стороне от многочисленной группы Совета по Хронавтике. К его молчаливому ожиданию присоединился Болид Рош. У звездолетчика нашлась уйма вопросов к старику, но задать их он пока не спешил. Наконец прозвучал долгий звенящий удар. Нил представил, как там, за тяжелыми стенами, разверзлась бездна — черная, рвущая душу пустота, и ему стало не по себе. Он подумал, как двое отважных стремятся через бесконечность миров, и сердце его возгордилось.

— Почему меня нет с ними?! — произнес он. — Кто сказал, что мы победили Время?! Увы, это только сладкий обман.

Глава пятая

БЕЛОЕ ПЛАМЯ АСТЫ

Тьму сменил день. В один миг, будто взмах чудотворного крыла, возникло небо и зеленое, залитое солнцем взморье. Наградой за великие муки воздух врывался в легкие, насыщая их, как влага иссушенное зноем существо. Грачев очнулся. Впрочем, он, готовый умереть, сознание не терял. По-прежнему сжимая в ладони парализатор, он твердо стоял на ногах. Все объяснения случившемуся отходили на второй план. Он заставил себя не изумляться, а попросту холодно отслеживать перемены. Ведь то невероятное, к чему он готовился, чего тихо боялся, произошло. Гулид сыграл с ним свою нечеловеческую шутку, и теперь оставалось плыть по течению, стать самому водой и в нужный момент найти силы сделать шаг против.

Раньше, чем траву, раньше, чем высокие деревья и солнце, слепящее с вершины утеса, он увидел даму, стоявшую совсем рядом. Но прошла не одна минута, пока он повернулся к ней и как бы невзначай сказал:

— Грачев. Андрей. МСОСБ.

Она безразлично кивнула, отошла и опустилась наземь среди голубых цветов.

Чувствуя себя неуютно, Грачев сунул в карман парализатор и решился на возможно глупый вопрос:

— Вы видели Рона Гулида?

— Давно. Еще в Академии. Вы знакомы с ним?

— Моя работа обязывала узнать его до каждого винтика. Да, мисс. Эта роскошь — истина — становится мне не по зубам. А кто, собственно, вы? И о какой Академии речь?

Она молчала, взволнованно сминая пальцами ярко-синий ирис. Грачев разглядывал ее глазами художника, сотворившего мазок по полотну, неожиданный для самого себя и великолепный.

— Кто вы, мисс? — повторил он, подойдя на шаг.

— Собиратель фактов.

Получив неопределенный ответ, Андрей усмехнулся. Облик неожиданной собеседницы был совсем не под стать взятой ей роли. Подобного рода одежда — тонкий открытый хитон — была в моде на ночных разгульных улицах Рима, Петербурга, Лас-Вегаса. Но нет, он сразу отстранился от этой мысли: взгляд незнакомки, ее лицо чистое, будто незнакомое со многими, отнюдь не телесными болезнями людей, были исполнены неподдельного достоинства. А диадема, странная, как отголосок легенд, стягивала темные вьющиеся волосы, и, казалось, теперь в этом мире возможно присутствие феи.

— Вы слишком обольстительны, чтобы копаться в фактах, — заключил он.

— Гулид… когда он появлялся последний раз?

— Минут двадцать назад, — Грачев взглянул на часы, щурясь от яркого солнца, иронично подчеркнул:

— Двадцать две минуты, если сейчас полночь.

— Грачев Андрей, идемте. — Эвис решительно встала. — Мне предстоит кое-что выяснить.

— И, разумеется, кое-что объяснить.

Они поднялись по ложбине.

Когда за зарослями тиса открылся вид на побережье с небольшим рыбачьим поселком и пестом маяка вдали, для Эвис стало все ясно: «БЕЛАКСИКА» не подвела ни в одной из координат. Однако не было ни Берлза, ни контейнера со снаряжением, средствами связи и экранообеспечения; она осталась одинока, нага и беззащитна в чужом мире. Перед ней была неведомая земля Атта, а за спиной почти 16 тысячелетий относительного времени. Еще рядом был человек. Человек из XXI века, появление которого она уже могла объяснить: он просто шагнул в зону за Гулидом, расстроив равновесие системы, даже не догадываясь, какие беды несет.

Остановившись на краю обрыва, Эвис думала, что пускатель возвращения у нее лишь один. Один на двоих. А значит одному — то есть ей — здесь придется остаться навсегда. Ибо никто не вырвет ее из мира, который, увы, несопределен, подобных которому; одинаковых и совсем непохожих, нет числа, как нет числа песчинкам на берегу неспокойного океана Времени. Даже «БЕЛАКСИКА», активированная до сумасшествия многоразрядной программой, в поисках ее бессильна: число ответов не сможет передать даже гибкий язык Эспр Хика.

Словно желая сильнее ощутить боль, Эвис живо представила, как ее «вернуться невозможно» воспримет Нил; какую муку за тот роковой промах испытает Осни Таки! И Альфа, стремясь со звезд через год, узнает, что она для него давным-давно мертва. Она просила его забыть ее до встречи, но сейчас сама вспомнила прощальное прикосновение, от которого еще горела ладонь, и его мальчишеские, полные синей надежды глаза.

О себе она почти не думала: если потребуется, у нее хватит сил выбрать перед унижением и рабством смерть.

— Андрей Грачев. МСОСБ. Нет, вы не виноваты, — прошептала она, прислонившись щекой к шершавому стволу сосны.

— Причем здесь вы, если безумцы вторглись в ваше время?! Я заплачу за все…

В ее глазах заблестели слезы. Скрывая свою слабость от незнакомца, Эвис повернулась к печальной скале, похожей на страдающего у границы вод юношу. Где-то там, над соленым источником, скрывался маленький храмик. Она вспомнила слова из легенды о жестокой дочери Океана и обращенном в камень Анхи.

Грачев не расслышал ее тихих слов, он ждал пояснений и тоже смотрел на причудливую человекоподобную скалу и на поселок внизу, странный, архаичный, каких не могло быть на земле. Неровные глинобитные домики, крытые тростником, за сохнущими на распорках сетями, опрокинутые лодки и ялик у покосившегося причала. Но нигде не было гидраэра или утлого моторного катера, способного хоть как-то соотнести эту глушь с остальным миром. Не было видно даже фонарных столбов — вообще ничего, убеждающего, что здесь знаком обычный мир обычных людей.

На возвышении, куда вели выложенные сланцем ступени, стояла внушительная каменная фигура, и полтора десятка селян толпились возле огня, дымящего из чаши. Ветер слабо доносил их голоса. Все это представлялось сценой диковатого спектакля.

Для Грачева, знавшего столицы и последние захолустья пяти континентов, это зрелище казалось невозможным.

— Какого черта там происходит?! — не скрывая раздражения, спросил он. — Это декорации зеленых человечков? Стараниями Гулида, какая-нибудь Альфа Дохлых Рыб?

При слове «Альфа» Эвис повернулась и недоуменно посмотрела на Грачева.

— Я спрашиваю, это Земля?

— Да. Одна из бесконечного типологического ряда…

— Знаю, мисс, вы кое-что смыслите в настоящих событиях, так просветите меня. Прошу. Я тоже страдаю любовью к фактам.

Эвис достала горошину хронопускателя. Отправить незнакомца назад прямо сейчас, и возложить затруднительные объяснения на специалистов центра было бы лучшим выходом. Хронавт еще не пришла в себя после расшатывающего психику эффекта перехода, да и осознание того, что она заживо погребена в веках, без надежды, без всякого смысла, и, главное, без малейшей возможности исполнить свою миссию, лежали таким тяжким грузом. Ей хотелось скорее остаться одной. Совсем одной. Упасть в густую траву и лить бесконечные слезы. Но тут она подумала, что ее спутник может не выполнить даже простых правил возвращения или вообще отказаться от собственного спасения, если он склонен к авантюризму и достаточно безрассуден. Она не имела права рисковать его жизнью, а вернуть его невредимым был ее долг, последний и святой перед теми, кто потерян навсегда.

— Вы будете отвечать? Я представляю МСОСБ. — Недовольный затянувшимся молчанием Андрей обнажил служебный жетон.

— МСОСБ? — Эвис слабо улыбнулась. — Да, я знаю. Здесь это не имеет смысла.

— А что здесь имеет смысл?

— Я поясню, что смогу. Отойдемте отсюда.

— Вы встревожены? Опасаетесь тех людей? — Грачев мотнул головой в сторону поселка. На дороге, огибавшей прибрежные скалы, показалось несколько всадников в блестящих медью доспехах. Следом въехала звенящая на камнях квадрига. Грачев бесстрастно взирал на происходящее, казалось, его не могла бы удивить вдруг явившаяся армия Ганнибала. — Говорите всю истину, мисс. Я достаточно понятливый человек, и самое лучшее, что вы можете сделать, — это полностью довериться мне.

Они двинулись по ложбине, тянувшейся куда-то на запад, где меж утесов жарко пылало солнце.

Рассказывая о Роне Гулиде, хронавт с трудом подбирала слова, и частые каверзные вопросы Грачева стали для нее сущим испытанием. Его упрямая настойчивость в деталях, полный подозрения взгляд истощили даже ее завидное терпение. Под конец она сказала:

— Это все, Андрей Грачев. Вы можете мне не верить и ставить под сомнения не только намерения Гулида, но само мое присутствие здесь. Мы находимся в 14 тысячелетии до новой эры — этот факт мне не придется доказывать. А про Гулида и все, связанное с ним, лучше забыть. Он так же далеко, как другая вселенная. Если вы будете благоразумны, вы непременно увидитесь с ним и выясните интересующее. О, боги! Но имеет ли смысл говорить об этом сейчас?! Умоляю, не пытайте меня больше! Я виновата перед вами, но поймите: я уже наказана на всю жизнь вперед!

— Успокойтесь, Эвис Русс. Я совсем не ставлю цели обвинить вас. Но, как любой нормальный человек, хочу распутать клубок противоречий. Здесь я просто обязан сомневаться, чтобы не быть одураченным.

— Да вы издеваетесь! Из того, что я сказала…

— Из того, что вы сказали, мне ясно почти все. Я боюсь быть одураченным самим случаем. Наконец, все это для общей пользы. Если какие-то моменты мне не дано пощупать, я желаю привести их в согласие со здравым смыслом. Да! Со здравым смыслом, хотя бы исходя из ваших же слов. Итак, мы находимся за 140 веков до Рождения Христова. Так? Разумеется, я не специалист в культуре палеолита, но со школы знаю: названное время — эра пещерного медведя, мамонтов и совершенно диких людей, не способных связать двух слов. Неандертальцев рычащих от голода в обледенелых пещерах. Вопреки всему эти палеоантропы как будто успели неплохо освоить парус и познакомиться с достоинствами колеса.

— Это единственное, что смущает вас теперь?

— А как вы думаете, сколько должно возникнуть вопросов у человека, оступившегося на полтораста веков? Объясните, хотя бы, откуда в это время обработанный металл?

— Вы плохо представляете генезис нашей культуры. Древние египтяне в тайне держали записи о погибшем континенте, впоследствии названном Атлантидой. В той легенде, значительно измененной слугами Тота и по-своему толкованной Платоном, как видите, была доля истины. Верное название этой земли Аттина.

— Вот как?! А знаете, мне ваша версия начинает нравиться. Как ни странно, она упруга против критики. Если принять ее, без оглядки на многие углы, возникает даже захватывающая дух эйфория: в добропорядочном Роне Гулиде нет личины пришельца, больше нет проблем для МСОСБ, все это не декорация, и вы сама не есть просто обольстительная подставка. О, не надо этого! Не делайте вид разбуженной боровом львицы. Я сказал — все логично. Возьму смелость обобщить: Гулид в лаборатории Мюррея должен был добыть трижды известную вам информацию и какие-то там пробы, чтобы наша несовершенная техника не мешала вам червоточить Время. Он даже не поленился возникнуть раньше на два десятилетия, навязал прогрессивную идею по циклоиду и торсионным пикам, а потом просто собрал на нашей ниве урожай. Ладно. Для потомков не жалко, и пока забудем об этом. Далее, из соображений экономии вы идете со лжеаналитиком Гулидом по одному хронокоридору: он — домой, а вы транзитом в эту платоновскую легенду. Но кто вы, Эвис Русс? Не обижайтесь. Просто ответьте: как дальновидные мужи эры звездных кораблей и хрономашин отпустили вас? А? Как?! Такую милую леди! Одну, беззащитную и явно неспособную унести отсюда ничего, кроме обиды и унижения от первого встречного мерзавца?! Что в этом пакете? — Грачев взял из ее рук тяжелый сафьяновый мешочек.

— Деньги и биорегенератор, — быстро сказала Эвис.

Он все же осмотрел содержимое: горсть равной величины монет, чеканенных непонятными знаками, и пластину, похожую на плитку шоколада с матовым оконцем и рядом углублений. При прикосновении к оранжевой кнопке устройство запульсировало бледно-зеленым светом.

— Оружие? — настороженно спросил Грачев.

— Нет. Биорегенератор. Это из области медицины.

В голове Грачева почему-то возникла аналогия с магическим щупом Гулида. Монеты он аккуратно ссыпал в мешочек и протянул хронавту.

— Мне необходима эта вещь, — запротестовала Эвис. — Какое вы имеете право?!

— Имею. Если все верно — здесь я единственный, кто наделен особыми правами. Итак, вы одна, без возможности защитить себя. Любой шаг в древнем мире — наверняка, мире насилия, рабства и беззакония — есть шаг босой пятой по углям. На что вы рассчитываете? Не могу поверить: потомки так беспечны!

— Андрей Грачев, вы совершенно не знаете меня. Я готовилась отнюдь не для прогулки в парке панорам Клио. Меня выбрали из многих…

— А я не ставлю под сомнение ваш профессионализм. Спрашиваю только о проблемах более очевидных.

— Со мной был Берлз Райн. Контейнер с… со всем необходимым. — Эвис остановилась. Учиненный допрос был непривычен и слишком неприятен ей. Она села на глыбу камня, упертую в дерево, и с горьким сожалением посмотрела на своего мучителя. — Все теперь в XXIV веке. Там. Очень прошу, оставьте меня в покое. Мне нужно многое обдумать. Я больше не могу отвечать на ваши нелепые вопросы. Вы не понимаете и, как бы я ни объясняла, никогда не поймете, что стоит за теми сухими для вас фактами, которые вы с математической точностью пытаетесь разложить. Вы не знаете ни моей прежней жизни, ни целей, ни надежд, — она сняла диадему, сокрушенно качнула головой, и Грачев увидел в ее глазах слезы.

— Простите меня. Я понимаю, что вам претит эта настойчивость. Но нас только двое, и жизнь, и надежды здесь.

— Теперь послушайте внимательно. Сейчас я подготовлю устройство возвращения. И хватит! Хватит играть в невозмутимого апологета истины! — Шарик хронопускателя матово блеснул в ее пальцах. Она смотрела на Грачева строго, даже повелительно. — Вы должны выполнить, что я скажу, в точности. Эта процедура не причинит никакого вреда. Только внимание…

— Уберите эту штуку, мисс. Поскольку она одна, приберегите ее для себя. А я никуда не тороплюсь.

— Но вы не можете больше оставаться здесь!

— Отчего же?

— Андрей Грачев, вы представляете МСОСБ! Я уже достаточно объяснила, и вы должны понять меня лучше, чем любой другой. Преследуя Рона Гулида, вы исходили из обязательств и долга. Так вот, в не меньшей степени эти нормы знакомы и мне. Каждый должен быть на своем месте. Я обязана вернуть вас, а вы обязаны уйти. Мы не можем ставить во главу личный интерес или какие-то соблазны. Будьте разумны и ответственны!

— Вот именно. Неужели вы, милая леди, оставшись здесь, как я уяснил — навсегда, будете ощущать себя на своем месте?! Это что, черный юмор?! А теперь поговорим о долге. Вам не приходило в голову, что исполнить миссию: передать факты, за которыми вы здесь охотитесь, возможно, только имея их? Как вы собираетесь осуществить это, отдав хронопускатель мне?

— Здесь я уже бессильна. Будут готовить группу еще.

— Не спешите ставить крест ни на себе, ни на этой истории. К счастью, мое понятие жертвы и долга несколько отлично от вашего: я ни при каких обстоятельствах не оставлю вас, Эвис Русс. Нравится вам это или нет. Теперь я буду считать ваше задание своим и, в силу этого, оставляю вам очень узкий выбор: или вы сейчас воспользуетесь пускателем, за что я вас не возбраню, либо решитесь выполнять работу вместе со мной и вздохнете легко. Думайте! Я терпеть не могу тупиковые ситуации, но до сих пор выпутывался из них с честью.

— Что происходит?! Совсем недавно вы не верили ни одному моему слову, устроили этот унизительный допрос, а теперь еще пытаетесь решать мои проблемы за меня?!

— Допрос?! Всего-то я пояснял некоторые смутные вещи, актуальные для меня и, может, безразличные вам. Я поверил вам сразу. Куда было деваться, если вы явились, как Пресвятая Дева?! Сама харизма, светлая и в тихой грусти! Я поверил вам, но оставляю при себе свой последний квант скепсиса.

— Какая милость! Представляю, что с вами пережил Рон! Вы что же, периодически поглощая свой квант, будете снова и снова видеть во мне манекена зеленых человечков?! Какие вам нужны доказательства?! — Эвис порывисто встала. — Умоляю. Вот хронопускатель. От вас потребуется совсем немного: капля доверия и миг покоя. Через четверть часа вы сможете терзать подозрениями Гулида, как вам заблагорассудится. Вы увидите XXIV век: совсем другую реальность с фантастическими возможностями, перспективами. Узнаете, как глубже раскрыть себя, изберете свой путь и станете счастливы. Это будет достойная плата! Прошу вас!

— Какого рода привет передать вашим близким? — Андрей взял ее руки и проницательно посмотрел в глаза. — Нет, Эвис Русс, меня мало это соблазняет. Скажите искренне: вам будет легче, если я исчезну?

— Я не строю никаких иллюзий. Вас не должно быть здесь!

— Но я уже здесь. Ситуация… И поставим жирную точку на этом! Давайте лучше обсудим проблему выживания, все насущное в текущий момент. Который сейчас час? — Засучив рукав, Грачев посмотрел на часы. — Четыре тридцать, а дело к вечеру.

— Шестой шаг Солнца.

— Доступнее, пожалуйста.

— Не знаю. Выставьте 17 часов.

— Как же все относительно! — Он нажал кнопку, отслеживая бегущие цифры. — Итак, чем бы вы занялись, оставшись без своего мучителя?

— Я бы не тратила время и, может, успела до наступления темноты в Аттлу.

Спустившись по расселине, они вышли к дороге, тянувшейся от оловянных рудников. Из-за скудности те шахты теперь не использовались, и дорога была почти забыта, размыта дождями и тронута оползнями. Погрузившись в свои мысли, хронавт молчала большую часть пути. По просьбе Грачева она неохотно рассказала что-то из аттлийских хроник, привела общие сведения о крупнейшем полисе Аттины. Теперь представляла, насколько все это бессмысленно, особенно присутствие человека, самонадеянно взявшего роль ее опекуна. Она упрекала себя за нелепые откровения о единственном хронопускателе и об остальных бедах. Разумеется, неуместно и глупо было драматизировать перед ним итог перехода. Если бы не ее развязавшийся язык, ей бы давно удалось отправить незнакомца назад, тем известить Эспр Хика, что миссия провалена. Теперь же дело принимало непредсказуемо опасный оборот: в центре, ничего не зная о ее судьбе, будут терпеливо ожидать возвращения, и совершенно неясно, когда там начнут готовить новую группу — в такое же время, в такую же Аттину. Теперь Грачев Андрей будет идти за ней следом, и делать из себя разумного героя, пока действительность не отрезвит его или пока внезапный удар судьбы не уничтожит их двоих сразу. В любом случае она была жертвой Цио и больше всего на свете не желала видеть рядом с собой на алтаре своего нежданного «благодетеля». Впервые в жизни, так сильно, продолжительно липко ее одолевало мрачное чувство, будто пристальный взгляд того ветхого бога с сердцем из глаз довлел над ней с минуты, когда сомкнулись стены зала «Н». Эвис не помнила себя такой: в одночасье ее энтузиазм, неутомимое горение стали пеплом. Она уже не надеялась, что нить, ведущую к диадеме, удастся найти в огромной Аттле. Еще призрачнее была надежда на контакт с соарянами. Ведь вместо могучего арсенала: приборов, способных обнаружить звездолет, восстановить с ним связь, легкой стремительной платформы антиграва и десятка незаменимых устройств, вычисляющих, прогнозирующих, наконец, оберегающих жизнь, она могла рассчитывать лишь на саму себя. Она была травинкой в вихрящемся потоке Времени, но убеждала себя, что отчаяние — только малая слабость, а злой ветер скоро вернет ей дерзкую волю.

Когда они одолели затяжной подъем и вышли к Иорской дороге, исполнился седьмой шаг Солнца.

Внизу виднелись приаттлийские поселения, рощи и поля по отлогим склонам. Слева можно было различить внешнюю гавань, белевшую причалами у границы золотистых вод.

В этот час дорога была пуста: какой-то обоз лениво полз впереди, да дважды их обгоняли спешащие в город до сумерек всадники.

— Нам нет нужды торопиться, — сказал Грачев. — Разумнее подумать о ночлеге, а утром я раздобуду одежду у пастухов: ведь я не могу появиться таким вот ряженым клоуном.

— Разве проблема только в одежде? — Эвис остановилась и оценивающе посмотрела на него. — Светлые волосы, серые, как ледяные моря, глаза… Я тоже не похожа на рожденную в Средней Аттине. Не знаю, насколько это плохо. Впрочем, Аттла — пестрый город.

— И нет смысла туда торопиться. Ночь лучше провести в стороне от жилья и дороги. Обещаю, мисс, без всяких дурных мыслей с моей стороны. Со мной вы можете чувствовать себя в безопасности.

— Разумеется: вы представляете МСОСБ. Наверное, это очень надежно. Зачем нам отклоняться от дороги? Там, ниже — Эвис указала на рощицу возле серых развалин, — мы разведем костер и будем ждать рассвета. Вы можете поспать, если последний квант вашего скепсиса не родит волну подозрений ко мне.

Выложенный порфировыми плитами квадрат в прошлом служил основанием святилищу. Рядом еще стояли колонны, похожие на стволы пальм с распустившимися верхушками, но перекрытие обрушилось, глыбы камня заросли травой, другие откатились к излучине ручья. Эвис так и не сумела прочитать надписи на постаменте: уже смеркалось, рельеф старого письма был кем-то выщерблен. Возможно, здесь было место Покровительницы дорог или какого-то малого божества источника, бившего из-под земли.

Хронавт не стала гадать и поспешила разложить костер; Грачев с самого начала устроился внизу в апатичном бездействии.

— Обойдемся без огня, мисс, — сказал он, когда она появилась с охапкой хвороста. — Оставьте эти ветки, они сгорят за пять минут, не отгонят даже гнус, но привлекут внимание каких-нибудь негодяев. Поверьте, я знаю, когда от огня польза, а когда ждать неприятности.

— Да вы трус!

— Ничуть. Я просто разумен и пока не знаю, где мы и на что похожа ночь под чужим небом. Сядьте, Эвис. Давайте расследование по факту внеземной диадемы начнем с взаимного согласия.

— Не означает ли это, что я должна соглашаться даже когда вы говорите абсурд? — Эвис сняла сандалии и вошла в ручей. Недолго побродив по гладким камням, она присела на парапет, ограждавший источник.

На небе появлялись звезды, все те же, земные через тысячи лет. Хронавт знала аттлийское небо наизусть и без труда вспоминала названия созвездий, пришедшие на ум людям в древности. Холодная чистая вода омывала ноги, усталость проходила, вместе с тем исчезало беспокоившее присутствие Цио. Поглядывая на Грачева, она подумала, что все же была несправедлива к нему. Его атака вопросами выглядела теперь не таким великим злом, и, конечно, была обоснованна. Любого другого, ввергнутого без соответствующей подготовки в такой оборот событий, верно бы, постиг крайний психоз. Нет, она могла только удивляться его способности сохранять самообладание, да еще настойчивым попыткам все осмыслить и оценить. Несомненно, он был сильный, уравновешенный человек с небольшим комплексом причуд.

Еще было трудно вообразить ожидавшее их впереди, но она всерьез задумалась, что содействие Грачева полезно, скорее, необходимо.

— Андрей, идите сюда, — позвала она. — Я почти ничего не успела рассказать о соарянах.

— Извините, мисс, я смертельно устал. Нынешний день для меня начался 27 часов назад. Прямо скажу, сумасшедший день. И начался он с вездесущих пришельцев. Сей факт может подтвердить сам Рон Гулид. Тогда, на борту сверкающей тарелочки, мне еще мерещились его друзья… Хватит на сегодня об этом. Как я понял, у нас нет дефицита времени; любуйтесь реликтовыми созвездиями. А мне, может, удастся провалиться в сон.

— Тогда, приятных сновидений. И не думайте обо мне плохо.

Сомкнув глаза, Грачев долго лежал, зарывшись в густой траве. Сон не приходил. Его разум, словно насыщенная углями печь, сохранял жар размышлений. Сначала он думал о переполохе в МСОСБ. Представлял взбешенного Филипса, перевернутый с ног на голову центр и всю шумиху вокруг оставленных «под ключ» записей. Он никак не мог убедить себя, что все это настолько далеко, настолько некасаемо его, что полезнее рассуждать о склоках при дворе фараона Хуфу. Потом он снова вспомнил о единственном хронопускателе — крохотной штучке, державшей, оказывается, судьбу одного из них, и, не сдержавшись, спросил:

— Скажите-ка, Эвис, а действительно все безнадежно? Никаким способом ваши коллеги не смогут нас достать?

Хронавт повторила прошлое пояснение, слушая ее, Андрей неожиданно уже сам пустился в отвлеченную философию о том, как нелепо устроен мир с его сопределенностью, путаной причинно-следственной цепью, существующей опять в той же сопределенности, почему-то скрученными векторами и непреодолимыми прерывистостями. Еще день назад целостный однозначный мир вдруг предстал дьявольским способом расколотым, разбросанным осколками — если можно так сказать, для простоты, — осколками функциональной голограммы, распылившейся на бесконечное число частиц. Каждая частица по-прежнему Вселенная, возможно, эволюционирующая по своим законам. Вселенная, путь в которую вероятен единожды, как единожды вероятна возможность вытянуть в лотерее билет, число коих бесконечно; билет можно взять и положить назад, но, уже не мечтая отыскать его в ворохе остальных. Впрочем, — вспомнил он, — его можно пометить; только непростая техника маркировки не была предусмотрена в багаже столкнувшихся с ним хронавтов.

Теперь-то Грачев понимал, какую незавидную роль довелось ему сыграть, преследуя в ночи Гулида. Конечно, его вел долг, и вряд ли бы он остановился — пусть Гулид тысячу раз пытался бы разжевать ему истину. Это была судьба, которая властнее и старше всех богов, старше самого Мира, лопнувшего мириадами зеркальных частиц.

Наверное, эта мысль удовлетворила его, и он тихо погрузился в сон.

Грачева разбудили далекие звуки: скрип колес или неровное пение. Часы показывали 4.45. Над западным отрогом бледно светила луна.

Он поднялся по ступеням к развалинам и пристально вглядывался в растворявшуюся темноту. Скоро стала различима процессия на дороге от Иоры: десятка три упряжек и много людей, бредущих разрозненной толпой. Грачев уже слышал отдельные голоса, бряцанье струн неладных кифар. Пока он не представлял, что это сулит, и поспешил разбудить хронавта.

— Просыпайтесь. — Он легко потряс ее. Едва открыв глаза, Эвис вскочила на ноги.

— Сюда направляется какой-то сброд. Думаю, нам не стоит встречаться с ними.

В сумерках было видно появление первой повозки, ведомой парой черных быков. Деревянная статуя в гирляндах увядших цветов жутко скрипела и шаталась, казалось, она опрокинется на следующей кочке. Идущая за ней толпа будто не замечала этого, голося куплеты, пританцовывая, вскрикивая: все они походили на буйных демонов, покушавшихся на зачавшийся день.

— Скорее, мисс, — Грачев потянул ее к темным кустам олеандра. — Что за веселье в такую рань? Они безумны от вина или травного пойла?

— Возвращаются с торжеств Тиомах, — определила хронавт, вслушиваясь в пение раскрашенных жриц и узнав известные атрибуты: чучела сов на шестах и изображения лошадей. — Они одурманены после ночных мистерий. Лучше не попадаться им на глаза.

Шествие спускалось по Иорской дороге. Звон металла и выкрики становились глуше, им отвечал лай собак, то рев разбуженного в ближнем селении скота. Когда исчезли за подлеском факела, и статуя богини растаяла в утренней мгле, Эвис решилась покинуть укрытие, но одна из отставших повозок неожиданно свернула к развалинам храма, и десятка три буйствующих паломников последовали за ней.

Грачеву теперь оставалось только выругаться да отползти в гущу зарослей.

Словно воинство неистовых ведьм, к чаше источника сбежали молодые жрицы. Завидев струящуюся по мраморным плитам воду, они завизжали от восторга. На их призыв с повозки стали стаскивать всякую утварь: тяжелые корзины, булькающие амфоры и завернутые в полотнища атрибуты Тиомах. Грачев с отвращением смотрел на суету людей в разодранных, пропитанных вином и кровью одеждах. Приютившая их на ночь поляна обречена была стать лоном безумной оргии.

Удары по струнам засевших среди порфировых глыб музыкантов стали чаще, и снова гимн подхватили голоса.

— Приди из земли! Скорее, дочь Великой! Ослепи светом возлюбленных Лун! Люби меня дико и ешь мое сердце! О, Тиомах!

От этого пения кровь вскипела в жилах даже тех, кто, изнуренный ночью, еле волочил ноги.

— Ешь сердце! Люби дико! — вторили начавшие танец вакханки. Движения обнаженных по пояс тел стали быстры и страстны. Несколько примкнувших к празднеству легионеров сначала устроились на ступенях у амфор, изрекая скабрезности, поили друг друга вином, потом веселье проняло и их. Побросав щиты и оружие, скинув кожаные безрукавки, они бросились к жрицам, громче прочих призывая дух разгульной богини.

Над поляной поплыл горький дым. Продолжая ритуальный танец, некоторые еще метались между вонзенных в землю шестов, вскидывая руки, будто хватая витавший в дыму призрак Тиомах. Мужчин сильнее дразнил хохот обнаженных жриц, пурпурная краска на вздрагивающих сосках и их разметавшиеся шелковым пленом волосы. Кто-то уже предался утехам любви или, повалившись в траву, хватал сухими губами воздух и забывался в грезах. Длиннобородый мемфиец долго таращился на дымящиеся в жаровне угли, потом вскочил и бросился к ручью. Не одолев полпути, он рухнул на колени перед статуэткой на обломке колонны и тут же подавился рвотой.

— О, горе! — возопила служительница Тиомах. — Грязный скот! Смотрите! Он осквернил ее! Горе нам! Накажем нечестивца! Бейте, бейте его! — Она замахнулась жезлом. На помощь подоспели подруги. Словно стая злобных фурий, они вцепились в его волосы и избивали его, брызгая кровью далеко на траву.

— О, Гекра! — Эвис, потрясенная происходящим, вскочила.

— Спокойно, мисс, — Грачев схватил ее за локоть. — Понимаю, вам не по вкусу такие мерзости, но очень глупо лезть туда. Нас не должны касаться их разборки.

— Они убьют его!

— Возможно. При необходимости, я могу перестрелять их всех. Но повторяю: нам нет до них дела. Нет! Пусть они хоть пожирают друг у друга сердца! Зачем вам потребовалось подсматривать игры этих ублюдин?! Мы потеряли возможность вовремя уйти, а теперь придется выжидать очень долго. Они могли осесть по всей округе, их прошло больше тысячи; Содом и Гоморра может твориться на каждом шагу.

— Мы тихо пройдем рощей. Празднества Тиомах вне стен храма запрещены Тарским эдиктом — они не должны творить беспорядки вблизи Аттлы.

— Не совсем понимаю, о чем вы. Мне думается: им плевать на ваш эдикт. Стойте здесь. Я разведаю путь и скоро вернусь.

Прячась в густой листве, он обогнул поляну и вышел к дороге. За подлеском Андрей смог оглядеть долину до разбросанных по южным склонам селений. Шествие давно исчезло впереди и здесь все казалось идиллически мирным. Пастухи гнали на пастбища стада; от разлива ручья доносился задиристый собачий лай и низкий рев быков; солнце уже окрасило вершины гор. Пройдя дальше к знаковому столбу, он заметил распростертую в пыли фигуру. Вид этого человека, оставленного на обочине, был жалкий, но не столь отталкивающий, как у отребья, прошедшего перед глазами менее часа назад. В тонких чертах лица, пожалуй, было что-то благородное. Его даже не слишком портили ссадины на щеке и подсохший кровоподтек. Забывшись в ядовитом сне, бедняга дышал хрипло, вздрагивал, переживая кошмары да прелести ночи. Грачев, не испытывая добрых чувств к этой жертве Тиомах, все же распутал впившуюся в шею цепь и хотел уйти. Потом подумал, что еще чистая туника аттлийца, прочный ремень с пряжкой, подойдут и ему. Он оттащил его в заросли и без особых церемоний раздел. Растревоженный, тот продирал глаза, бормотал, понося или восхваляя богиню и, уже оставшись совсем нагим, наконец понял, что над ним творят бесчинство. Осмысленно взглянув на своего оскорбителя, он попытался встать, снова рухнул и разразился неведомого смысла бранью.

— Тише, друг мой! — Грачев придавил его коленом к земле. — Я не кошмар, я — только твой добрый ангел. Тише. — Забрав из кармана жетон МСОСБ, он наткнулся на смятую двадцатидолларовую купюру и, усмехнувшись потехе, вложил ее в судорожно сжавшуюся ладонь. — Возьми. Эти деньги когда-нибудь будут в цене. А в этом, — он бросил рядом свой сталисто-синий костюм, — в этом ты станешь здесь первым щеголем. Прости уж, — несильным хлестким ударом он вернул его в забытье и поспешил назад.

Хронавта на условленном месте не оказалось. Сначала Андрей подумал, что она не узнала его в новом облачении и скрылась дальше в чаще. Но когда он, негромко окликая ее, обошел соседние заросли и снова не получил ответа, его начало пробирать беспокойство. Он поднялся к подножью скал, спугнув птиц, прошел по лощине, заросшей папоротниками, — хронавта не было нигде. То, что она попала в руки поклонников Тиомах, у него не укладывалось в голове. Было невероятно, чтобы Эвис, проворная, как молодая лань, не сумела скрыться от отягощенных дурманом безумцев; также он не мог поверить, чтобы она в испуге бежала слишком далеко. Грачев дважды возвращался к кусту белого олеандра, где она должна была ждать, и все настойчивее ему мерещился ее голос среди хохочущих жриц. Уже почти не таясь, он оглядывал лоно агонизирующей оргии: избитый до полусмерти мемфиец лакал из ручья, оставляя в текущей воде кровавый след; обессиленные тела сгрудились под вонзенными в землю шестами; танцовщицы превратили чашу источника в купальню и сладким хором завлекали пересытившихся солдат. Хронавта здесь не могло быть, только возбужденные возгласы и чей-то стон у развалин святилища заставили Грачева насторожиться. Отстегнув парализатор, он направился прямо к ступеням. На него внимания никто не обращал, и он громогласно призвал:

— Эвис Русс! Где вы, черт возьми?!

Ответа не было, только тише стало бормотание старух, сидевших у атрибутов дочери Ины и вперивших в чужака мутные взгляды. Он прошел мимо. Кто-то протянул руки и немощно запел, но большинство было неподвижно, как тени каменных фигур. Косые лучи солнца уже упали на траву и отразились в ручье, но вокруг все по-прежнему походило на мрачное царство Гекаты.

— Эвис Русс! — повторил он, озираясь по сторонам.

Приникшая к обломку колонны жрица встала и, покачиваясь, двинулась к нему. Андрей взбежал по ступеням наверх. В святилище он нашел только разомлевших от вина легионеров и обласканных дев. Он свернул к жертвенному камню, желая осмотреть западный склон, где стояла повозка и суетились какие-то люди, и там столкнулся с преследовавшей его жрицей. Отстранившись от нее, он остановился на выступе порфировой плиты и гневно взирал на ненавистных слуг Тиомах.

Хронавта не было нигде. Он не представлял, как это объяснить: она не могла бесследно исчезнуть, не могла просто так сбежать.

Подошедшая сзади жрица обвила его гибкими руками, что-то заговорила: в блестящих глазах, вздрагивающих губах было все откровение развратной богини.

— Не утруждай себя, любезная. — Грачев убрал ее влажную ладонь с груди и тверже сказал: — Уходи. Ступай к своим.

Он спиной почувствовал опасное оживление среди легионеров, теряя терпение, выкрикнул: — Эвис Русс! Отзовитесь же!

В наступившей на миг тишине Андрей вдруг ясно услышал ее далекий голос, тут же увидел мелькнувший у придорожных олив синий хитон. Оттолкнув жрицу, сопровождаемый сердитыми возгласами, Грачев бросился вниз по склону холма. Эвис уже бежала навстречу.

— Что это значит, мисс?! Вам взбрело играть в прятки?! — Дыша, как разъяренный бык, он остановился в двух шагах.

— Я ждала. Долго. Потом пошла следом. Опустилась почти…

— Я же сказал: оставаться на месте! Вы такая же сумасшедшая, как эти! — Он мотнул головой в сторону всполошившегося лагеря. — Я уже думал, что вы плюнули на все и ушли в свой хронокоридор.

— Они идут сюда.

— Теперь пусть идут! — Грачев угрюмо наблюдал приближение отвергнутой женщины и троих воинов, за ними следовало еще несколько из числа любопытных.

— Бежим отсюда! — Эвис потянула его за рукав. — Я бегаю быстро! Пожалуйста!

— О, нет! Сначала я отобью у них желание охотиться за мной! — Грачев шагнул им навстречу, и аттлийка, протянув руки, что-то запричитала.

— Что говорит эта ведьма?

— Идемте! Идемте же скорее! — взмолилась хронавт.

— Что она говорит?!

— Она прощает тебя и просит поклониться богине. Вместе с ней, — быстро обобщила Эвис.

— Скажи тем защитникам чести, пусть оставят оружие и поворачивают назад! Немедленно! Если они перейдут ручей, то увидят молнии бога! — Грачев вскинул парализатор и прицелился.

— Именем Гарта, остановитесь! Стойте! — вскрикнула Эвис.

Ее слова подействовали обратным образом: дико взревев, воители Тиомах бросились вперед. Не раздумывая, Грачев встретил их сухим треском разрядника — несколько тел повалились в траву.

— Ты убил их?! — Эвис с ужасом смотрела на скорчившегося, потом затихшего легионера.

— Спокойно, мисс. Через час-другой очнутся. — Он по-прежнему держал на прицеле оставшихся на ногах. Все остальные замерли на правом берегу и с изумлением, священным страхом смотрели на сеющий смерть блестящий предмет. Предсказать их дальнейшие действия было невозможно, Грачев опасался, что другие безумцы, засуетившиеся у подножья холма, ринутся сюда, тогда ему придется истратить больше драгоценных зарядов или спасаться бегством.

— Скажите им, пусть убираются! — раздраженно бросил он. Несколько долгих мгновений хронавт пристально смотрела на аттлийку, потом произнесла:

— Ступай к своим. Здесь уже день и гнев Гарта в солнечных лучах. Уходи.

Та поднялась и зашагала по склону, путаясь в траве, что-то уныло напевая.

Перейдя ручей, Грачев разыскал выроненный легионером меч, отстегнул ножны и скоро нагнал Эвис.

— Не смотрите так, мисс. Что вас смутило? Эта железяка? Парализатор — вещь не вечная, а с их бесхитростным оружием я буду силен, как местные боги. И идемте, идемте отсюда. — Не дожидаясь ответа, он направился к Иорской дороге.

— Ты готов был убить их!

— Повторяю: вот парализатор — ИПС-100, доза на отметке 35 %. Такой заряд вряд ли губительнее принятого ими зелья.

— В твоих глазах не было ни капли жалости! Ты расстреливал их, как бездушные цели!

— Эвис Русс, когда встает вопрос о безопасности, главным образом вашей, я не буду рассуждать о душевных свойствах угрожающих нам людей. Вы верно заметили: они превратились для меня в цели, из девяти я убрал четыре наиболее опасные, что одновременно стало уроком остальным. Я исключительно миролюбивый человек; всегда я стремился обойти опасность или уже ликвидировать ее с минимальным ущербом.

— Да о чем речь! За тридцать семь лет хронавтики еще не пострадал ни один сторонний человек. Ни один! Напротив, в мирах, открытых проникновению, мы всегда стремились взвешенно уменьшить сумму страданий, расплачиваясь, порою своими жизнями!

— Не надо этой демагогии. Поскольку ваша теория несопредельностей не воспрещает давить бабочек по Бредбери, я спрошу по-другому: а что мучительнее, щадящая доза ИПС, пусть даже тяжкая рана от меча или ломка в умах после подброшенной вами идеи? А может, разбитые сердца? Я имею в виду Рона Гулида, возмутившего в одной милой леди любовь и, затем, преспокойно скрывшегося, так сказать, в иных мирах. Разумеется, вы не знаете истории несчастной Люси Белью, но наверняка знакомы с десятком других слезных драм. Возможно, вы сами станете причиной чьих-нибудь мук. Нет, я вас не упрекаю и уж тем более не спрашиваю, что вы понимаете под пресловутой суммой страданий, слагаемые которой до сих пор никто не определил.

— Ты всего лишь нескладно оправдываешь жестокие действия.

— Вынужденные действия. Пусть будет так. Женщины просто обожают чувствовать себя искушенными в смутной области смутных страданий.

Аттлы они достигли после полудня, преодолев остаток пути на повозке. Эвис о чем-то говорила с хозяином, погонявшим престарелую лошадь. Грачев, утомленный жарой и тряской, возлежал на горке плодов, прикрытых ботвой, и безразлично наблюдал спины земледельцев на полях, проплывавшие мимо сады и пальмовые рощи. Лишь когда их обгонял какой-нибудь экипаж или всадники, он настораживался, пальцы сами трогали горячий металл парализатора. Вряд ли стоило опасаться, что злополучные жертвы у истока ручья скоро придут в чувства да поспешат мстить. Но он уже нажил себе врагов, и это нельзя было сбрасывать со счетов при архаичных порядках. Короткий и удобный меч, ставший трофеем, еще раз напоминал о хрупкости местных благих устоев. Андрей со знанием эксперта исследовал сколы, царапины на остром лезвии и не оставил без внимания следы крови, въевшейся в глубокий рельеф эфеса. Он просил хронавта расшифровать несколько знаков, выгравированных на клинке, но она отшатнулась от него, как от чумы.

Они миновали разлом в Ветхой стене, ставший с некоторых пор удобным проездом к кварталам Нолла. Знаменитое святилище Ины было заметно отсюда, как могучая твердыня на быкогорбом холме. Сиял мрамором правый берег Ланты с великолепными дворцами, новыми храмами. Грачев еще не видел скрытые за возвышенностью древние циклопические постройки у Ступеней и площадь Океана, но уже мог представить, насколько огромен и велик этот город.

Перед гранитными обелисками, начинавшими аллею, они свернули к овощному рынку. С приближением к торговым площадям, тянувшимся от темных стен Занна до моста Нарда, движение становилось плотнее, скоро тонуло в потоке повозок, людской толчее. Здесь Эвис решилась оставить старика облегчившего их путь, и дальше они следовали пешком. Грачев не успел еще свыкнуться с любопытными, часто надменными взглядами аттлийцев, возможность раствориться в шумящей толпе только радовала его. Расплатившись с хозяином повозки, они отправились к кварталам Нолла, надеясь устроиться на постоялом дворе или подходящем доходном доме. Они долго бродили по путаным переулкам. Помимо приезжих, разного рода торговцев, здесь свили гнезда мошенники, воры и люд прочих неблагородных занятий. Ясная аттлийская речь здесь мешалась с западным говором, нередко слышалось наречие враждебных южан. В этот мирок, сложившийся вокруг малопользуемой внутренней гавани, не имели привычки заглядывать манты закона, и все в нем происходило будто само собой. Обычно сюда стекались будоражащие Аттину вести; отсюда ползли слухи, и вряд ли здесь можно было кого-нибудь чем-то удивить: наверно, если бы в город вошли воины Тубха или разом рухнули высокие аттлийские храмы, и тогда б ничто не изменилось в прочных, запутанных узлом традициях Нолла.

Грачев очень быстро усвоил это. Исходя из пояснений хронавта или, скорее, безошибочно уловив витавший здесь дух, подобия которому он знал в разных концах земли через тысячи лет, он сообразил, что странным иноземцам выгоднее начинать с многоликого Нолла. По крайней мере, нравы неспокойного места представлялись ему более естественными и предсказуемыми, чем интриги знатных домов и окружающих их святынь.

По настоянию Эвис он сменил разорванную тунику на одежду, выбранную ей, отказавшись расстаться лишь с прочным ремнем, удобным для ношения парализатора. Они утолили голод в трактире, обошли еще несколько лавок и участок старой набережной; обрели пристанище, когда на город опустились густые сумерки.

Две комнаты с видом на Ланту были достаточно чисты и уютны, чтобы, как выразился Грачев, закрывшись в них, не чувствовать себя костью для собак. За оставшиеся до Рождения Ины многие дни Эвис заплатила не торгуясь, что вызвало доброе расположение хозяина и, наверняка, избавило от лишних вопросов. По ее внешности, изысканным манерам ее вполне могли принять за знатную особу, скрывавшуюся под защитой раба, а может, уединившуюся, чтобы самой стать рабой на ночь. Эвис не задумывалась, какие толки пойдут после того, как она, в свете факелов похожая на ослепительную Гекру, прошествовала через нижний зал в обществе человека, вооруженного мечом и жестким взглядом, по происхождению, конечно, варвара.

Когда Абах — владелец дома, убедившись, что новым постояльцам больше ничего не требуется, удалился, Грачев задвинул засов и, устало расположившись на покрытом овчиной ложе, сказал:

— Большую часть жизни я провел в подобных передрягах. Но эта, пожалуй, самая крупная. Я все еще задаю себе глупый вопрос: а реальны ли эти стены, город за окном, реальна ли сама Эвис Русс. Еще при знакомстве с Гулидом я впервые ощутил, как меня покидает здравый смысл. Знаете, необъяснимое, волнующее чувство. Оказывается, чтобы с ним расстаться, всего-то нужно взять смелость поставить жирные точки на многих тезисах прошлого. Всего-то! Но я — осторожный человек, и мне непривычно делать это так быстро.

— Я реальна, Андрей Грачев. Сейчас — больше, чем твоя прошлая жизнь, — Эвис улыбнулась и, взяв светильник, удалилась в другую комнату. Распустив волосы, она хотела снять хитон, но тут же подумала, что Грачев, впитавший противоречивую мораль прошлых веков, осудит ее вольность. Вдыхая душный воздух, она подошла к окну. Ночной город, таинственный и волнующий, был перед ней. В садах Лои горели огни; медным отблеском светился портал далекого храма; топот коней стражей у черных пилонов моста и плеск волн о гранитные плиты ясно слышались в густом воздухе. И все это, недавно смутное и чужое, идущее от воли древних богов, становилось тем ближе, чем глубже она осознавала непреодолимую пропасть между собой и родившим ее временем.

Грачев почти уснул, когда она вернулась в его комнату, неся тусклый бронзовый светильник. Чувствуя ее близость, он не открывал глаз, пока она, наклонившись, не коснулась его плеча.

— Я не сплю, мисс. Стало трудно проводить эту грань: сон — явь.

— Я долго размышляла. Это безумие на рассвете… — Эвис тронула фитиль, свет стал ярче. — Я испугалась за тебя.

— А что, собственно, случилось на рассвете?

— Андрей! Я должна была исправить ошибку «БЕЛАКСИКИ»! Это ты понимаешь?! Но тогда все зря! Я не знаю, какое решение примет Эспр Хик. Не совсем согласный с моими расчетами, он может вообще закрыть программу по Аттине.

— Иными словами, теперь в расчет попадаю и я.

— Если ты действительно готов помочь мне.

— Милая, я на 300 лет старше ваших мыслей. Неужели сей почетный возраст позволяет сомневаться в моей искренности?! Здесь я сделаю все возможное, а доказывать справедливость фактов по Голубой Саламандре перед Эспр Хиком, увы, придется вам самой. Стоит обсуждать еще это?!

— Я не имею права сомневаться. К тому же Андрей Грачев на удивление сильный человек. — Эвис с чувством сжала его ладонь.

— Весьма лестно. — Он приподнялся и оперся на стену. Ее глаза были близки. В их глубинах, словно в чистых изумрудах, согретых свечой, таилось магическое сияние. — Хорошо, что мы начинаем нравиться друг другу. Мне до сих пор не доводилось собирать колючие факты с женщиной. Романтично и опасно. Опасно, Эвис Русс, но выбора для меня нет.

— Что же смущает? Берлз и я были подготовлены для визита сюда лучше других.

— О, недалекие заседатели! Ведь я сказал сразу: вы слишком прекрасны для такой миссии. Разумеется, я смогу заменить исчезнувшего Берлза, но мне потребуется очень много усилий, чтобы красота не стала проклятием для нас обоих. Не обижайтесь, Эвис Русс, вы еще не знаете, что это значит. Все же я рад остаться без какого-либо выбора.

— Оказывается, Андрей Грачев — странный человек, — Эвис тихо рассмеялась и, скрестив ноги, пересела напротив. — Если мы решили быть вместе, — я хочу кое-что сделать с тобой. Отбрось сейчас свою осторожность. Это необходимо.

— Отбросить осторожность?

— Да. Я хочу кое-что сделать с твоей памятью. Просто передать часть знаний. Систематизированных знаний об Аттине. Историю, слой культуры. И еще обучить языку.

— Меня, уставшего, одуревшего, ожидает лекторий?

— Лекторий во сне. Это древний метод, с новой техникой, очень эффективный. Уже завтра ты отчасти будешь понимать, о чем говорят вокруг, а через несколько дней сможешь сносно объясняться. Не упрямься. — Эвис легко толкнула его в грудь. Когда он устроился удобнее, ее голос стал тихим и повелительным: — Если ты целиком доверишься мне, то скоро не будешь чувствовать себя здесь чужим. Сними напряжение мышц. Слушай не сопротивляясь, спокойно и безучастно. Между нами возникнет мост образов, понятий, иногда ощущений. Твой мозг сам будет контролировать и распределять информационный поток. Звуки и образы войдут и останутся в памяти стройной живой системой, всегда готовой помочь. Я не скажу ничего, что может повредить. Я начинаю.

Андрей повиновался. Дальше ему снился шепот и теплый внимательный взгляд.

Эвис просидела далеко за полночь, пока усталость совсем не одолела ее. С мыслью, что в содружестве с этим человеком ей предстоит многое пережить, она легла на самый край и в тусклом свете лампады разглядывала спящего Грачева. Несмотря на все беды, случившиеся с его вторжением, он становился приятен ей. Если бы она осталась совсем одна, в ней бы ожили иные силы: она смогла бы быть непреклонной в диком ветре, сумела бы ярко светить в ночи другим или, отвергнув человеческие радости, крепя волю, слыть дочерью Гекры. Но все это было бы путем отчаянья, участью бессмысленной жертвы. Сейчас в ее сердце снова вернулась надежда, которая, возможно, никуда и не уходила. Рядом с Грачевым ей стало спокойно. Глядя на него, она с удовольствием ощущала его силу и воображала, будто его хищническая настороженность скоро расплавится в ее мягком огне.

Первоначальный план, детально разработанный Берлзом Райн, теперь был неосуществим даже в самом жалком подобии. После некоторых размышлений Эвис пришла к выводу, что поиск лучше начинать со святилища Асты. Этот храм не входил в круг древнейших аттлийских святынь, связанных прочными узами и неизменных в своих традициях тысячи лет. В Доме Асты она надеялась получить иную оценку событий при Хатри. Воззрения жрецов Звездного Огня, их, будто бы выросший на пустом месте, космополитизм, совершенно не свойственный истинным последователям Атта, наталкивали на мысль, что именно они имели в прошлом тайные связи с соарянами, и у них нужно было искать сведения о Голубой Саламандре. По расчетам Эвис, катастрофы у далекой звезды еще не случилось, как не сложили еще легенд либо волновавших ее пророчеств, но это время было близко, и, возможно, она станет его свидетелем.

К святилищу Асты они отправились до полудня, однако у школы Шахи Эвис свернула в хранилище книг. Грачеву, бродя в сумрачных залах среди свитков, тяжелых кожаных переплетов и унылого скрипа перьев, пришлось запасаться терпением. Потом им предстоял долгий путь от Нарда, мимо древних гробниц с длинными стенами, блестящими изразцами и колоссами толстотелых колонн, где якобы покоились сыновья Хифа. Хотя солнце давно миновало зенит, и ветер поднимал пыль на пустынных улицах, было невыносимо жарко. Грачев с завистью поглядывал на осевший в тени люд и при каждой возможности поливал себя мутной водой из разогретых чанов. Вдобавок к этому испытанию они заблудились в лабиринте одинаковых улиц, а когда, по указке злоумышленника, дорога снова вывела к колоссам старых гробниц, Грачев начал откровенно злиться и обвинять во всей маете свою спутницу.

Храм Асты предстал неожиданно, едва они поднялись от владений скромного Дома Кфии. Бледно-голубые колонны в свете низкого солнца казались столбами фонтана, верхние ярусы розового камня были островами изящных и строгих геометрий. У входа уже собралось большое число паломников, но к площади прибывали экипажи еще: низкие повозки на тяжелых колесах, сверкающие бронзой, серебром колесницы. Под портиком у пальмовой рощи рабы разносили горькие померанцы и кувшины с водой, подкисленной вином. Все были полны ожидания, даже чопорные манты, обмениваясь сонливыми фразами, не покидали своих паланкинов. Наступил седьмой шаг Солнца — известное время бездействия. Время, когда змея кусает свой хвост, а небесные энергии жизни пронизывают холодный ток смерти. В этот миг Всегда и Никогда соединены в одном слове, и переступить порог святого Дома означало опасное непочтение перед Матерью Первых Чисел. Эвис этого канона не знала или не успела вспомнить. Она первая поднялась к порталу и вошла в просторный зал.

Свет лился в широкие окна, рассыпаясь с грани колонн. Золотистые, голубые отблески лежали мозаикой на полу. Вокруг была тишина с какой-то синей, небесной нотой. Только стены жили рельефом мифических образов: старик на вершине горы, девушки с гибкими, как у ящериц, телами во вдохновенном танце и плывущие в пенных волнах дельфины. Дальше ряд колонн прерывался, там стоял угольно-черный куб, из углубления в нем бил язык белого пламени. В таинстве Асты, названном Звездным Огнем, присутствовало нечто необъяснимое. Взгляд искал его снова и снова. Пламя пленило внимание, притягивало мысли. Но та странность не имела свойства магического воровства: скорее, там душа, опускаясь в покой, питалась силами вечных звезд. Еще казалось, что сей огонь не есть клочок обжигающей вечно текущей стихии, а природу его исполняет стойкий кристалл. Он светил неизменно ровно, не вздрагивая, не мерцая, хотя из глубины святилища немного сквозило.

Изучая знаки на пьедестале, Эвис не сразу ощутила на себе взгляд. Жрец появился из темной анфилады и в свою очередь изучал нежданных пришельцев. Его темное морщинистое лицо в обрамлении седых волос было маской старости, только ровная осанка да взгляд оставались памятью прежних лет.

— Я — Норн, стерегущий Огонь, — сказал он и подступил ближе. — На исходе седьмой шаг Солнца. Вы не покорны мигу покоя? Числа управляют случаем: еще не рожденные в этом круге, они завистливы и злы на дерзнувших выйти вперед. Зачем вы здесь сейчас?

После его слов хронавт поняла: ей нарушен древний закон круга дня.

— Прости. Я не думала, будто вы так же подчинены циклам времени, обозначенных Прародителем. Мы можем ждать сколько потребуется. — Она раскрыла сафьяновый сверток и достала диадему.

— Сумасшедшая, — не сдержался Грачев, он видел смятение, все же проявившееся под внешним безразличием аттлийца. Несомненно, он был знаком с украшением, и эта удача из-за поспешности Эвис могла обернуться непредсказуемыми осложнениями.

— Теперь бессмысленно ждать. Идемте. — Жрец жестом пригласил за собой.

На верхней террасе было просторно и отчего-то неуютно: призмы стены и линии колонн с их гранями, глубокими тенями коннелюров утверждали ошеломляющее чувство геометрической непогрешимости. Но стоило выйти из круга стекловидных плит, все становилось на свои места: косые лучи солнца золотили крыши внизу, теплый ветер перебирал жесткие листья пальм.

Норн остановился в конце террасы и молча ожидал гостей. Голубая Саламандра будто не интересовала его, он слушал щебет птиц и пропускал сквозь пальцы нить с кусочками гематита.

— Слава вашего храма далеко за пределами Аттлы, — начала Эвис. — Верно, Норн? Даже с северных областей сюда стремятся многие, получить совет или расположить выгодно незримые силы. Мы тоже пришли просителями.

— Почему же не в Верхний храм? Власть Дома Атта неоспорима. И твои похвалы сообразней направить туда.

— В Дом Атта спешит те, кто желает власти и привилегий. Те, кто слишком верен старым догмам. Мы же, мудрый жрец, ищем только знаний, которые вы не скрываете. И зачем же иноземцам идти на поклон к слугам Прародителя?! Они презирают не родную им кровь, а за желание знать запретное карают смертью. Я надеюсь, храм Асты будет благосклонен к нам. Ведь перед Звездным Огнем все равны: и рожденные на этой земле, и за пределами, пусть даже в Леуме.

— Это так. Но вы, конечно, не можете знать земли черных людей, ни их древних городов. Зачем ты упомянула о них? — Норн улыбнулся и перевел взгляд на диадему, сверкавшую в ее руке.

— Многие в городе говорят теперь о плаванье великого аргура и о его открытиях. И все знают, что Дом Асты указал путь тем кораблям. Я хотела поговорить об этом. Еще, если ты уделишь в достатке время, о Ланатоне… Ты смотришь на эту вещь, будто она давно тебе знакома.

— А ты будто случайно выставила ее передо мной и не желаешь сказать ничего! — Норн с трудом поборол вскипевшее возмущение. Взгляд этой странной иноземки, явившейся, как Вторая Луна, выражал лишь неподдельное изумление. Похоже, она не собиралась испытывать его; не была посланницей Верхнего храма, ни Аорга и действительно многого не знала. — Эта драгоценная вещь принадлежит дочери правителя. Имя ее Ардея. Неужели ты этого не знаешь?! — Не сдержавшись, он отвел глаза и воскликнул: — Зачем же вы пришли в час нерожденных Чисел?! Откуда у вас Голубая Саламандра?!

— Принадлежит Ардее…, — повторила Эвис. — Тогда попробую объяснить, — она вдруг подумала, что жрец может обвинить ее в воровстве или еще каких-то низких способах присвоения. От такой мысли ее бросило в жар. Она даже не представляла, как доказать, что в руках ее всего-то структурная копия. Оставалось надеяться на доверие жреца к словам.

— Эта вещь, Норн, совершенная копия, сделанная нашими мастерами в другое время, ведь только неразумный явился бы сюда с дорогим украшением, принадлежащим дочери Тимора. Мы пришли только вчера и очень мало знаем об этом венке, названном Голубая Саламандра. Мало, если не считать, что диадема могла быть изготовлена людьми со звезд и, вместе с красотой, сочетать в себе некоторые опасные свойства. Я буду откровенна во всем и надеюсь, ты не усомнишься в моей искренности.

— Теперь ты похожа на жрицу неведомых богов. То будто не знаешь всем известного, то посвящена в удивительно многое. Хорошо, незнакомка, пока я не вижу причин не доверять тебе. Я выслушаю внимательно. Ответ Асты будет так же ясен, как твои вопросы. Почему молчит твой спутник? Даже аоттам не чужда аттлийская речь.

— Там, где он родился, аттлийскую речь никто не слышал.

После лингвистической прививки, полученной накануне, Грачев различал отдельные слова, однако ему скоро надоело разгадывать смысл затянувшейся беседы. Он отошел к балюстраде, повернувшись на запад.

Солнце тонуло в малиновой дымке гор. Редкие облака вобрали тона горячей гаммы, их вершины сверкали в золотых лучах. Грачеву захотелось отречься от суеты и просто внимать краскам заката. Он позволил себе забыть диадему старого жреца, вещавшего о людях со звезд, и видел только гаснущее в последнем шаге солнце. Вдруг откуда-то из глубины родился звук. Он ширился, рос подобно водяному валу, мчащемуся на утес, на миг спал, и все святилище под ногами Грачева вздохнуло единым множеством голосов. В обращенном окнами на запад зале пели. Словно зов неба или песнь моря перед грозой звучал могучий хор. Проникнувшись им, Андрей был очарован, будто сам вознесен стройными голосами. Он видел торжественно гибнущий солнечный диск, медные, багряные всполохи над ним, остывающие облака и явление звезд. Лишь с последним аккордом, с последним колдовским отблеском за горами, он очнулся и услышал голос Эвис:

— Змея не станет поедать свой хвост. Круг бытия повторится.

— Эффектное пение. Несомненно, его слышали вечные. Им ничего не остается, как дозволить приход ночи и нового дня. — Оглядев террасу, он убедился, что они одни. — Ты весела, будто тебя мог порадовать жрец. Не верь священникам. Они лживы и до бессовестного практичны. Ваш разговор был пустым.

— Здесь счет иной. Оставь свои сентенции. Он сказал все, что знал.

— Так много?! Милая, ты до инфантильности доверчива. Люди во все времена не любили прямых вопросов. Если за Голубой Саламандрой кроется тайна, — а, похоже, это так, — очень глупо добиваться ее твоими методами. Меня прямо покоробило, когда ты выставила перед ним диадему. Хотя я не в ладах с местным диалектом, хватило видеть его физиономию.

— Да, он был удивлен. Диадема принадлежит дочери правителя Аттлы, и я не совсем поняла, чего он ждал от меня сначала.

— Поздравляю! Это очень похоже на наш первый провал! — В голове Грачева пронеслись самые неприятные из возможных последствий.

— Уходим отсюда! — Не дожидаясь согласия, он направился к тускло освещенной лестнице.

— Ты еще ничего не знаешь! — запротестовала Эвис. — Я должна продолжить разговор с ним.

— Нет, Эвис Русс! Я не собираюсь вступать ни в какие отношения с семьей местного цезаря и вам желаю проснуться в своем теле! Идемте! Все, что имеет смысл, вы расскажете по дороге!

Эвис пришлось последовать за ним. Беспрепятственно они спустились в зал, и вышли на улицу. В чашах у портала горели огни, там еще толпились некоторые из паломников. Колесницы покидали площадь, а рабы в белых одеждах мыли ступени и скамьи.

Когда они свернули на пустынную аллею, Эвис решительно остановилась и сказала:

— Теперь послушай меня! В святилище Асты нам ничего не угрожает, и я могу поручиться. Скажу даже наоборот: не нарушая всеми чтимых законов, мы можем здесь получить убежище, если по каким-то причинам нас станут преследовать сателлиты других храмов! Твои опасения напрасны! Что ты такого подумал?! Да! Он сначала опешил, увидев известную диадему! Но, клянусь, мне удалось убедить его, что эта вещь и украшение Ардеи совсем не одно и то же! Самое глупое, что мы можем сделать, — пуститься в беспричинное бегство. Вот тогда у Норна будет повод усомниться в моей искренности!

— Да ты сумасшедшая! Исповедалась ему как отцу родному, а теперь заявляешь, мол, извини, все пути к отступлению отрезаны! — Грачев вернулся к скамье, и устало опустился на теплый камень. — Ну-ка, расскажи, о чем вы там беседовали.

— Наконец к тебе возвращается твой неизменный здравый смысл! — Она села рядом и изложила разговор с Норном.

Глава шестая

ТАНЕЦ МЕЧА И НАЧАЛО ТАЛИИ

Прошло двенадцать дней — срок ничтожный, но многое изменилось в Аттле, словно опала пыльная штора и в мир, где был меримый шагами небесных светил порядок, ворвалась суета, даже движение другого времени. Порою казалось, в воздухе пахнет грозой, столь редкой в дни Радостной Гекры, что подобного не помнили озиравшие свою молодость старики. Город будоражили слухи о нападении соадамян на Иору, отказе Иста и Наона подчиниться Тимору и изгнании посольств. Еще мрачнее была весть, будто дикие племена наунийцев большим числом осадили Сиахию, жгли селения и угоняли в рабство тех, кто прежде был им господами. В те дни говорили о войне и о бедах, идущих от чужих богов, ужившихся в Аттле. Скучно, уныло стало вечерами в разгульных кварталах Нолла; пустынно на ристалищах и игорных площадях. Как путник при встрече с демоном, город сперва обомлел. Даже в святилище Огня Звезд вечерний хор звучал тише. Зато народ толпился на площади Океана, бросал меченые камешки перед изваянием Гарта и шел к Великим Ступеням, к Верхнему храму, где жертвенник был полон даров. Дух Атта утверждался, как сотни лет назад. Чаще, громче срывалось с губ имя Прародителя, вспоминались победные войны и слава прошлых вождей. Будто грозный зверь, очнувшийся от сытого сна, город начинал реветь о своем величии. И каждый желал, чтобы этот рев был услышан далеко на юге.

Еще ревели быки у мокрых от крови алтарей, вокруг веяло смрадным дымом, и доносился тяжкий бой барабанов. У Столпов победоносного бога, мужчины обращались в воинов с желанием и за деньги, облачаясь в броню, подчиняясь стальным порядкам легионов. Часть их в семь с небольшим тысяч, несколько сот всадников и два десятка боевых слонов направились по дороге к Сиахии. Колонну возглавил аргур Темр. Не избранный в Совет в прошлое Торжество Начала, он мечтал ославить свое имя в войне. Он думал вновь поставить племена наунийцев на колени, отомстить им за некогда разрушенный Кемм или хотя бы отвернуть их от Сиахии. Жадно схвативший жезл легиона, аргур предвкушал богатую добычу: годных для рудников и галер рабов, выносливых южных коней и много золота. Однако не ведал заносчивый стратег, как слабо его спешно набранное войско, какая могучая буря таится на границе гор и безводных пустынь. Эта дикая буря, зачатая в хитром союзе с Соадамом, метила в самое сердце Аттины. Да и кто знал тогда молодого наунийца Унга, сына вождя невеликого племени, осевшего на развалинах Кемма, который, оглядывая стены Сиахии и сжимая копье, говорил: «Словно слепок глины в твердой руке, рухнет этот город. Город, что века нес нам беды, заточив среди огненных полей песка. И тем приятнее нам будет терзать лишенную стен Аттлу, где отцы наши гибли в каменоломнях, избивались кнутами, как скот; где матери наши позорно мыли ноги ленивым мерзавцам. Город, где женщины белы и податливы, где так недопустимо много вина и еды. Много всего…». Его речи слушали племена, подвластные ему и еще нет.

За эти дни Эвис рассталась с намерением посетить Верхний храм. Норн и последние перемены в городе убедили ее в опасности о чем-либо дознаваться в могущественном Доме.

Сосредоточившись на изучении сведений о ходящих по небу, хронавт скоро сложила довольно точную картину событий, начавшихся около 130 лет назад, когда два корабля соарян посетили Землю, и завершившихся погромами жестокого Хатри. После этого пришельцы якобы не появлялись на Земле; память о них осталась разве в некоторых хрониках да руинах у подножия Теокла. С тех пор минуло чуть больше столетия. Хронавт знала, что несовершенные релятивистские звездолеты Соар должны появиться еще. И, похоже, тогда наступит время мрачных пророчеств, где будет «Черный Огонь, порожденный Силами Земли», будет «гнев Ины и неистовый, жаждущий мести дух». Эвис так и не разобралась, что стоит за мудреными аллегориями и, вопреки ожиданиям, ей никак не удавалось связать появление гипербонзидового венка с пришельцами. Диадему, по утверждению адептов Асты, принес предок Тимора, и тайна ее исходит из Сфер Ланатона — далекой Земли Облаков. На некоторые вопросы, касаемые мистического Черного Огня, знали ответ посвященные Верхнего храма, но допытываться у них непроизносимых истин было так же опасно, как пытаться отнять пищу у льва. Жрецы Асты говорили, что только аотты, живущие на Земле Облаков, обладают полным знанием, ибо они начали мир людей, и только у них, возможно, получить ответ на все.

Для хронавта это было первое разочарование. Вместе с Грачевым она по-прежнему ждала откровения у аттлийских святынь, расспрашивала жрецов и, используя свои немалые познания в семиотике, преобразованиях лингвистических систем, изучала старые свитки, знаки и смутные образы на камнях. Размышляя, запоминая, она делала огромную работу для Академии фактической истории, но это никак не приближало к первой цели.

Грачев, наверное, не хуже ее понимал: расследование зашло в тупик. Возможно, к сумме фактов, скопившихся за эти дни, какие-нибудь подробности мог добавить разговор с нынешней обладательницей диадемы — Ардеей, но в любом случае след вел к вернувшимся в свой звездный дом соарянам либо к мифической Земле Облаков.

Однажды под вечер, когда они задержались в храмовом саду, ожидая Норна, он прекратил послушно повторять тягучие строфы памятной книги. Эвис повернулась к нему и удивленно вскинула брови.

— Да, бунт. Мне надоело, — ответил Андрей. — Вчера ты признала мой аттлийский сносным. А я не собираюсь сыскать здесь славу великого декламатора. Тебя что-то удивляет? Нет? Так это не мальчишеская непоседливость…

— Нет, продолжай.

— Все, что мы могли получить здесь, мы получили много дней назад. А теперь мы попросту топчемся на месте. Знаешь ли, хронология рождений и смертей великих, всякие покрытые пылью передряги меня мало занимают. Впрочем, как и фольклор. — Он потряс свитком и, небрежно отбросив его, встал.

— Чего же ты хочешь?

— Хочу сказать, что у нас осталось два пути: полагаясь на счастливый случай, искать лазейку в Дом Атта либо поставить на Аттле крест.

— И?..

— И, может, такая крайность, как искать ответа у аоттов. Только непонятно, зачем о последнем так прозрачно намекает Норн. Какая ему в том корысть? Я слышал, он уже отправил этой дорогой сына Тимора. Он что-то не договаривает об исчезнувшей Ардее и их раздоре с Верхним храмом. А здесь, милая, начинается политика — вещь такая же гадкая и древняя, как и проституция. Я хочу сказать, что мы, сами того не заметив, можем оказаться втянутыми в игры, в которых ничего не смыслим. Это становится как бы побочным продуктом более бесперспективных исканий. Наш интерес к диадеме, ходящим по небу, имя которых для многих звучит как проклятие, могут понять превратно. Здесь по-прежнему сильны изуверские настроения Хатри, и мы слишком заметны, чтобы так спокойно разгуливать между Нувх и настоящим Домом, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Опасения Грачева оправдались уже следующим утром. Вернувшись от Норна, он заподозрил неладное, войдя в сходный зал: постояльцы, болтавшие за столом, мгновенно притихли, и даже любезный наонец в этот раз не обмолвился с Эвис очередной глуповатой шуткой.

Поднявшись на второй этаж, Грачев мельком оглядел комнату, потом уверенно заключил:

— Здесь побывали. Я скажу тебе, почерк отнюдь не воровской.

У них почти не было вещей. Все свое богатство Эвис умещала в мешочке цветного сафьяна и носила всегда с собой. Здесь оставалось кое-что из одежды, скромные предметы туалета. По оценке Грачева, незваный гость пробыл довольно долго. Все это не походило на торопливую ревизию с оглядкой на дверь.

Андрей прошел в комнату Эвис, поправил занавес, сразу обратил внимание на примятую постель и огарок свечи.

— Поджидали ночью. Неприятная история, Эвис Русс. Один стоял у окна, наблюдая за выходом, двое или трое устроились по-хозяйски. Даже позволили себе вздремнуть.

— Я вижу. Зеркало и заколка лежали на краю стола. Накидку, свернув, я оставляла у изголовья. Спрошу Абаха…

— Не надо, — прервал ее Андрей. Он услышал шаркающие шаги на лестнице и тише добавил. — Я сам изъяснюсь с ним.

Лицо хозяина дома казалось серым, как вымытая дождями погребальная маска. Сутулясь под тяжелым взглядом Грачева, он проковылял к выдвинутому из ниши тисовому столу и положил со стуком монеты.

— Твои деньги, госпожа. За оставшиеся дни. Клянусь Аттом, ты не можешь оставаться здесь. Уж извини меня… Подыщите что-нибудь другое; там, у бычьего рынка, у Нувх… Везде сейчас пусто. Или думай сама, как вам быть. Я тебя не возбраняю и не лезу в твои дела…

— Да что случилось, Абах?! Мы только пришли, а нас все сторонятся, словно идущих от Нании!

— То, что говорили о вас, меня не касается, и нет у меня языка пересказывать. Но ты сама должна знать, что не так. Я, конечно, не верю, будто ты беглая из Лантийского Дома или кто-либо еще, — есть у меня свои глаза и разум. Сначала я сказал им, что ты забрала вещи и больше не появишься… Абах никого не предает. Просто прошу — уходи отсюда.

— Я — Ардея?!

— Кто здесь был ночью? Говори правду, аттлиец! — Грачев грозно подступил к нему.

— Я не знаю, кто они. Может, тайно служат властному манту, может, продались южанам, — я ничего не знаю. Вели они себя слишком дерзко для простых людей. Расспрашивали о вас. А когда я сказал, что позову гвардейцев правителя, они только рассмеялись. Я не боюсь их угроз, но мой дом всегда был славен покоем. Поэтому прошу: скорее отсюда уходите!

— Опиши их мне, Абах. И расскажи в точности, что они делали здесь! Смелее! Говори, и мы сразу уйдем!

Слушая аттлийца, Грачев остановился у отодвинутой шторы и не спускал глаз с улицы. Он не заметил никого подозрительного — обычные в этом районе лица: невольники с корзинами и тюками, мелкие торговцы в цветных одеждах да слоняющийся без дела люд. Однако это не означало, что за домом не присматривали опытные соглядатаи. Задав хозяину несколько вопросов, Андрей указал на монеты на столе и сказал:

— Забери эти деньги, Абах. Госпожа щедро платит за покой. Эти люди, кто бы они ни были, скоро вернутся, и ты скажешь им, что мы заходили утром, но не заметили ничего странного. Еще скажешь, что мы обязательно придем вечером за вещами, так как завтра исчезнем из Аттлы уже навсегда. Если сделаешь все правильно, тебе ничего не грозит: я найду способ избавить тебя от этих мерзавцев. Но если нет, Абах, — я переломаю твои кости. Советую опасаться меня, а не тех, кто страшен с виду.

— Даже раб истинной дочери Тимора не посмел бы так мне говорить! Еще недавно от тебя никто не слышал двух слов!..

— Если я груб — ты простишь. Дело касается госпожи — защищая ее, я не стану отягощать себя выбором слов. Сделай, как я сказал. Идемте, мисс. — Ощущая тяжесть парализатора на ремне, он направился к двери.

Когда они покинули владение Абаха, Эвис оглянулась и недовольно спросила:

— Что ты затеял? Почему он должен врать по твоей прихоти?

— Сейчас идем в святилище Асты. Там обдумаем, как нам быть. Я не верю, будто кому-то взбрело разыскивать дочь Тимора по этим притонам. Причем, таким безыскусным способом! Здесь, Эвис Русс, кроется нечто другое. Не верю, что эти люди сумасшедшие. Первое, что я могу утверждать: виной всему диадема, которую ты светила не один раз. Но мы разберемся. На счет Абаха тоже будь спокойна.

Грачев подумал, что его простая хитрость может сработать. Чтобы ни передал незнакомцам Абах, они угодят в собственную ловушку, а он-то сможет припереть кого-нибудь из них к стене и заставит выложить все. Планами на вечер Грачев предпочел не делиться и, отводя подозрения, сказал:

— Пусть этот боров поступает, как хочет, я пустил ему в глаза щепотку пыли. И, надеюсь, нас будут разыскивать не там, где мы будем. Так идем под защиту старика Норна?

— Я собиралась закончить с хроникой Энхи. К тому же ты обещал отвести к морю. Первый раз за столько дней я думала позволить маленькую слабость! Слышишь?! Мне нужен хотя бы один час на берегу, без волнений, маеты! Один вид морских просторов!

— Когда я тебе обещал, не было паники вокруг дома Абаха.

— Грачев Андрей! — Эвис решительно остановилась у поворота к мосту. — Пожалуйста, не будем предаваться беспричинным страхам!

— Хорошо. Но сначала давай вычеркнем все, не являющееся необходимым.

— О, Атт! Неужели я должна выпрашивать то, о чем ты мечтал только вчера?!

— В хранилище мы не пойдем. Меня воротит от мумифицированных историй. Историй, совершенно бесполезных. А если тебя по-прежнему влекут морские просторы, нам придется топтать ноги по жаре туда, далеко, еще дальше. — Он указал за гавань на одинокую верхушку маяка. — Стоит ли твой каприз таких усилий? Или нас удовлетворят мраморные бассейны по соседству?

— С душными испарениями и видом на множество ленивых тел?! Нет — море!

За мостом, избегая суетной набережной и столпотворения у Гарта, они направились к садам Лои. Почти каждый вечер Эвис видела почитаемое святилище из окон дома Абаха, но проходила рядом впервые. Ночами, освещенное множеством светильников крашеного стекла и тихо дремлющее днем, оно не соперничало могуществом с храмом Великой Матери, высившимся на холме близ Нолла, конечно, не равнялось и пяди сакральной основы Атта, но сады вокруг были прекрасны. Посыпанные коралловой крошкой аллеи среди высоких перистых пальм, цветущих акаций вели в волшебный мирок, оживающий лишь с наступлением темноты. Лужайки, пруды и причудливые беседки из пластин оникса и живых лиан были сущим пленом, воспетым поэтами. Здесь давно забылись строгие традиции от «Начала». Да и что осталось от озабоченных знанием Атта предков? Несколько простых и таких же откровенных скульптур у грота, еще высеченная на постаменте ветхой постройки хвалебная песнь. Сюда давно проник дух молодой Аттлы с мемфийскими сладкими хитростями, чувственными играми иорцев и даже вкусом оргий Тиомах. Но сейчас, под сенью увитых гирляндами деревьев было тихо, как в заповедной роще. Только девы, в расшитых серебром эксомидах, собирали мзду с прохожих, решивших сократить путь храмовыми владениями.

Они прошли колоннаду и задержались у пруда перед восточным крылом святилища. Слабый ветер гладил ветви роскошных папоротников, приносил аромат не остывших с ночи курений. На витых пьедесталах розовели статуи жемчужной богини. И в их дневном сне из глубины мраморных тел истекала сладкая нега, и слышалось колдовское пение софистов.

— Здесь настолько веет похотью и обманом, что время задуматься: так ли благочестив Прародитель. — Поглядывая на Эвис, произнес Грачев. — Тебе нравится такая эфемерная святость?

— Чего же ты ожидал у дверей многоликой Лои? Богиня — звезда, что возгорается раньше и светит ярче других. Изменчивая, дерзкая, то вдруг покорная и ласковая, как молодая жена. Танцуя в токах планет, она посылает наслаждение и боль. Ведь ты читал об обманутом Цио. Сумасшествие, безразличие, самая дикая страсть всегда вокруг нее. И принять от нее муки невыносимее, чем обнять того прогневанного бога. Да ты уже дрожишь! — Эвис лукаво рассмеялась.

— Милая, я слеплен не из той глины, что их боги. Как ты заметила, мои побуждения до сих пор текли мимо сетей нескромной богини. — Грачев хотел уже пойти дальше, но увидел приближавшихся по аллее четверых мужчин. Одеты они были с достоинством чопорных мантов, но их утомленные лица, замутненный взор свидетельствовали, что эти мужи заседали в делах не должностных. Грачев еще издалека узнал знатного аргура с красно-золотым медальоном на груди. Он видел его в цирке Меча Шахи, когда, ожидая Эвис, наблюдал бескровные поединки фехтовальщиков. Бойцы, по мнению Грачева, были бездарны даже для слабой аттлийской школы, и этот аргур заслуженно поносил их. Но в конце боя зачем-то забрал шестерых, заплатив немалую цену. Встречал он его и потом, в хранилище рукописей, что напротив известного ристалища Шахи. В некотором смысле теперь они были знакомы. Трое, постояв недолго на берегу пруда, свернули к арке, за которой их ждали рабы и лошади, он же подошел к Эвис и сказал:

— Мне привычнее видеть тебя увлеченной писаниями древних мудрецов. Но если Дом Лои тоже не чужд твоему сердцу, то я скажу: ты сочетаешь природу Гекры и страсть жемчужной в одном прекрасном теле.

— Нет, аргур. Путь к южному маяку многим ближе через сады. Хотя жемчужная богиня внушает мне страх, я вынуждена поклониться ей, чтобы не идти шумными переулками правобережья. А ты, как я помню, переписывал «Наставления Ови», прилежно вникая в «Книги Порядка», и вдруг решил опровергнуть разом старания аскетов — так скоро припал к клейменному ими алтарю! В твоем крепком теле воистину бунтующий дух нетерпеливого Илода!

Они вместе рассмеялись.

— Что ж, я вполне заслужил такой приговор. Меня еще ждет заслуженное наказание, тогда я вспомню наставления стариков. Но больше — как ты шелестела пергаментами и так мило шептала губами. Мое имя — Этархи. — Он, было, пошел дальше, но повернулся и сказал:

— До Южного маяка не близко. Не знаю, зачем вам за край города, но колесница доставит туда скорее.

— Тогда нам повезло, — обрадовалась Эвис. — Я не ошиблась, поклоняясь Лое.

Андрей ее радости не разделил, однако последовал к стоявшей под навесом квадриге. Отослав возницу, Этархи занял место впереди рядом с Эвис, Грачеву же пришлось почти повиснуть на низкой ступеньке легкого экипажа. Он угрюмо глядел в затылок аттлийца и, выражая неприязнь, морщился от тяжкого запаха душистых масел и винных паров, разящих, когда тот оглядывался на него.

Четверка наонских жеребцов мигом достигла конца аллеи, вылетела на верховую дорогу. Звон колес по мостовой, твердый стук копыт звучали возбужденной песней. Ветер развивал седые гривы коней, трепал одежду, и можно было забыть о донимавшей с утра жаре.

После Столпов Гарта, промелькнувших слева, улица ширилась, там Этархи позволил Эвис взять вожжи и только помогал ей советом, да в случае, если она пыталась обогнать нерасторопные повозки, чаще встречавшиеся на пути. Эвис и без того умело управлялась с лошадьми, чувствуя их порыв и мощенную светлыми плитами дорогу. Быстрая езда сразу увлекла ее, забыв даже о неудобствах Грачева, она весело прикрикивала на коней, называя их звездные имена, в глазах ее был счастливый блеск.

— Ты прекрасная возница! — восклицал аттлиец. — Несколько моих уроков, и с этими лошадьми ты можешь соперничать с известными любимцами ристалищ!

— Ты шутишь! Три достоинства — слишком много для одного тела.

Грачев с раздражением взирал, как аргур, удерживая Эвис на крутых виражах, неоправданно тесно прижимал ее к себе. Он начал молча поругивать храм Лои, поездку и этого самодовольного хлыща, в помощи которого нуждался меньше всего. Его положение — стоящего на узкой ступени, вцепившегося в поручни прислужника, уже слишком покоробили мужскую гордость. Он понимал, что Эвис вряд ли могла это заметить, но ее легкомыслие задевало его так же глубоко, как и аттлийская непосредственность. В конце концов, он предпочел интересоваться сооружениями близкого порта, входящими в бухту галерами и рыжешерстыми слонами, волокущими грузы к складам.

Они свернули на дорогу к Тарам. Скоро гавань скрылась из виду, остались позади городские постройки, только справа еще далеко тянулись поселения, размежеванные полями и рощами.

Эвис остановила квадригу, едва окончился спуск, и передала вожжи хозяину.

— Благодарю тебя, преданный Лое, — сказала она. — Мы сойдем здесь. Чудесное место: не так далеко до города и песчаный берег. С тобой, может, свидимся, если ты снова явишь интерес к старым книгам. Скажи напоследок — ты, верно, вхож в Лантийский дворец, — слишком ли я похожа на дочь Тимора?

— На Ардею?! Нет, не думаю. — Он рассмеялся. — Не думаю, чтобы темные, как ночь, глаза могли превратиться в дорогие изумруды; чтобы ее тело так наполнила жизнь Алии! И все то, чему завидуют даже боги! К тому же ты — не аттлийка.

— Теперь я узнала о себе почти все. Еще раз благодарю.

— Если потребуется помощь, аргур Этархи не откажет ни в чем. Имя свое можешь не называть — я смогу разыскать тебя не только среди скучных писаний. — Он дернул вожжи, и колесница понеслась, поднимая клубы пыли.

— Умение обольщать — тоже оружие. Но твой выстрел вхолостую. Не думаю, что ты обзавелась полезным знакомым, — мрачно заметил Грачев.

— О, боги! Я не собиралась ни в кого стрелять. Ты опасался, будто от дома Абаха за нами следят? Так вот, благодаря Этархи, мы оторвались даже от самых коварных преследователей. Развеселись же! Здесь чудный берег и ни души вокруг!

Сбежав по откосу, Эвис остановилась по колени в воде. Тихие волны плескались у ее ног. Вскинув голову, распростерши руки, она стояла словно в молении, охватывая синие просторы и внимая, внимая волновавшему сердце зову. У гряды островов, замыкавших аттлийскую бухту, реяли длиннокрылые фрегаты, в светлом воздухе их полет был величественен и прекрасен. С минуту Эвис наблюдала за движением птиц, затем скинула хитон и бросилась в волны.

Грачев вошел следом. Подставляя разгоряченное тело морю, он поплыл, загребая размеренно и сильно. Время, казалось, остановилось. Желтая полоса берега была далеко позади, впереди вставали причудливые выросты скал. Эвис манила дальше. Она надолго, вызывая его беспокойство, скрывалась в глубине, где янтарный свет дня сменял таинственный сумрак, то неожиданно приближалась, скользя в волнах, как радостная сестра Пеи. Это походил на увлекательную игру, и поначалу дразнило Грачева. Он бросался за ней, искал ее среди подводных уступов, слушая устрашающий голос Океана. Но скоро Грачев, считавший себя неплохим пловцом, признал, что больше не в силах тягаться с ней.

— Сюда! — позвала Эвис. Она поплыла к линии рифов, где вода была спокойнее и чище. В светлых струях метались стрелы золотистых рыб. А ниже взору ныряльщика открывался подводный сад с гибкими зарослями водорослей, розовыми кораллами и хрустальными чашами медуз. Эвис желала, чтобы Грачев тоже разделил ее радость, и снова призвала:

— Скорее сюда, отважный МСОСБ! Меня или моря боишься ты?!

— Нет, нет, сдаюсь, мисс. Такое состязание уже не по мне. — Не принимая возражений, он повернул назад.

Он устало опустился на песок и предался расслаблению. Лениво наблюдая за хронавтом, видневшейся точкой в белой пене, он вспоминал рассказы о счастливом XXIV веке и тихо радовался, что человечество, оградив себя от тотальных угроз, покончив, наконец, с распрями, могло быть так открыто перед собственным естеством. Ему грезились звездные корабли и легкий парус, несущий доску навстречу волне, белый купол пронзающей Время машины или свежий ветер, играющий листьями самого земного сада.

Выйдя на берег, Эвис заняла прежнюю позу: разведя руки, вскинув голову, нагая и прекрасная в дыхании голубых пространств. Она предстала святой жрицей, вершащей обряд Небу, пылавшему Солнцу и Океану. Она была их вдохновенным продолжением, а те, три изначальные величины равно принимали ее: волны покорно плескались у ног, их плеск был гимном, солнце отражалось, светилось в теле, и небо будто блекло вокруг, вознося упругую грацию ее фигуры. Чистое подлинное восхищение овладело Грачевым. Этот вид был истинным совершенством, к воспроизведению которого извечно стремились мастера, и лишь немногим счастливцам удалось запечатлеть подобие.

Вдруг она изогнулась дугой и взвилась в легком прыжке; едва касаясь земли, обошла круг некой дикарской пляской в сплаве с первоклассной гимнастикой. Перед взором Грачева промелькнул целый каскад пламенных образов. Ее гибкие движения источали тайную силу, восторг. И когда танец прервался, токи жизни еще долго вихрились в незримых волнах, разбуженных ее телом.

— Эти упражнения — синтез древних учений о внутренней и внешней природе человека, — заметив его внимание, сказала Эвис. — Исполненную часть называют Началом Талии. Я могла бы научить тебя танцу, полезному мужчине.

— Для ученика я слишком ленив. — Он усмехнулся и подумал, что его искусство быстрых движений, приобретенное годами неустанных тренировок, вполне достаточно воину, но и полезно лишь одному воину. Все его существо было нацелено на удар, на неотвратимый выпад и защиту. В свое время он был принужден превратиться в хищника с коварным умом человека и все, что он умел, выглядело жалко перед культурой истинного человеческого естества. Впрочем, могло ли быть иначе, если их разделяло три столетия глубоких перемен, если в ее время человек в человеке давно перестал видеть соперника, и однобокие гипертрофированные школы потеряли смысл.

Встряхнув волосы, Эвис опустилась рядом, касаясь его упругой плотью бедра. Новая стихия, подобная шипящему вину, обуяла его. Борясь со смущением, он повернулся и встретил взгляд ясных, чуть насмешливых глаз, а через секунду ощутил, как они волшебным способом гасят зачавшееся пламя.

— Ты боишься открытого тела? Ответь мне! — она, шутя, повалила его на песок.

— Я опасаюсь сумасшедших женщин.

— Ты?! Такой могучий, полный жизни мужчина?! — Она расхохоталась, встала, убрав волосы диадемой, накинула хитон. — Мы пришли к морю и солнцу — их ты и должен видеть во мне. Неужели они, помимо радости, вселяют безумие?!

— Но я вижу, ты тоже не холодная Пея. Я все вижу, Эвис Русс! И эта безумная скачка с Этархи! Все! Хватит! Насладившись танцем хариты, иду к морю.

— Поторопись! Я надеюсь еще попасть в хранилище.

Андрей поплыл к тем далеким выступам скал. Когда он погружал голову в изумрудные волны, ему чудились ее глаза, иногда фантазия вырисовывала танцующее пламенное тело. Он нырял глубоко, почти достигая дна, и сжимавшие до боли грудь объятия Океана только помогали ощутить собственную силу. Вопреки прежним стараниям, Эвис открылась ему, как желанная женщина, во всей магнетической обезоруживающей красоте. Он почувствовал, что непреодолимое влечение будет расти день ото дня, и, если она ответит взаимностью, это станет бедой для них двоих. Подумал, что эта губительная страсть может стать значительно сильнее пережитого им с Кристиной, — она как золотая цепь опутает его, лишив необходимой свободы и разумного выбора. Он и в прошлые дни боялся и ждал минуты, когда ночь оставляла их наедине; боялся и заставлял себя повторять: «Нет, нет! Я готов желать любую! Любую в этом огромном мире! Но уберегите меня, боги, от нее! Она не нужна мне! Она далека, как лик несбывшегося мира! Кто угодно, но не она!».

Однако ее образ, еще с самого первого дня, когда она, сжав хронопускатель в ладони, смотрела с молитвой в небо над вершинами обступивших их деревьев, тайно проник в него и внес опасное смятение.

Заплыв далеко, Грачев не слышал топота коней и вскрика. Только случайно оглянувшись, он увидел удалявшуюся квадригу и следовавших за ней всадников. Эвис на берегу не было, а трое воинов, оставив коней, похоже, ожидали его. Проклиная свою неосторожность, волны Океана и всех известных богов, Андрей рвался к берегу. Когда он выплыл на отмель, восстанавливая дыхание, остановился по колени в воде, кавалькада уже исчезла за поворотом к Аттле. Ожидавшие его люди, судя по внешности, были наемники из бойцовой школы, подрабатывающие помимо ристалища всякими грязными делами. В серьезности их намерений он не сомневался: они собирались пленить его или попросту убить.

— Опасно играть чужими вещами. Брось эту штуку сюда! — сказал он человеку, разглядывавшему парализатор.

— Я думаю, тебе, как преступившему закон рабу, подобает просить пощады на коленях. Хотя ты заслуживаешь смерть, оденься! — он брезгливо швырнул тунику. Она упала в нанос слизких водорослей.

— Мне принадлежат и другие вещи. — Выигрывая время, Андрей указал на сандалии и ножны с блестящей рукоятью меча.

— Ты говоришь об оружии солдата морского гарнизона? Да, этот меч годится, чтобы вскрыть твои внутренности.

— Кто же нанял вас, таких самоуверенных ублюдков?! — Перекинув через плечо намокшую тунику, Грачев медленно двинулся вперед.

— Ни шагу! — обнажив клинок, предостерег аттлиец. — Ты будешь связан и доставлен к площади.

— Связан?! Это уже вряд ли, — одним прыжком Андрей подскочил к нему и, увернувшись от блеснувшего перед глазами лезвия, нанес сокрушительный удар в челюсть. Атака была столь откровенна и в то же время стремительна, что двое остальных не успели осознать случившегося. Их товарищ, неловко взмахнув руками, уткнулся в песок, а варвар уже шел на них, выхватив меч. Тот боец, что обязался связать его, все еще мял кожаный жгут и с широко открытыми глазами пятился к храпевшим у откоса лошадям. Когда он вспомнил о своем оружии, было поздно: Грачев упер острие ему в грудь, другой противник стоял на коленях, с ужасом взирая на рассеченные до кости руки.

— Где она?!

— Там, где ее ждут. — Перед лицом смерти в аттлийце откуда-то взялась дерзость, и он с усмешкой продолжил:

— Там, где ей укажет быть Атт. А твою душу вот-вот начнут терзать демоны. Я скажу им свое слово. Скорее же! Я не дрожал бы перед выбором, убить ли тебя!

Андрей лишил его чувств ударом эфеса, схватил парализатор, ремень и поспешил к коню. Он был плохим наездником, знавшим лошадей для прогулок еще в юности, и только кипевшая ярость заставила его броситься в погоню, избрав первого из трех жеребцов, неспокойных от запаха крови. Уже с первого знакового столба Тарской дороги он понял, что не сможет даже приблизительно вычислить путь похитителей. Квадрига, везущая Эвис, давно исчезла из виду. Он испытывал мучительные неудобства от седла и, грубо погоняя коня, теперь сожалел, что не принудил тех троих сказать больше.

В первую очередь в похищении хронавта он заподозрил Этархи. Именно этот самодовольный хлыщ, возрастом далеко не юнец, навязался прокатить их до злополучного места. Он помнил, как Этархи нанимал людей в школе Шахи — таких же головорезов, которые только что пытались расправиться с ним. Еще яснее он помнил его хвалебные речи и ничем не скрываемое вожделение к Эвис. Конечно, нельзя было сбрасывать со счетов ночных гостей Абаха. Но, если здесь не было никакого сговора, то неизвестные вряд ли могли поспеть за быстро исчезнувшей колесницей аргура. В поиске настоящих похитителей он мог рассчитывать только на слабую помощь слуг Асты и решил, что будет разумнее выйти по свежим следам сперва на Этархи.

На чужом коне, с приметным мечом легионера и при всей своей кричащей внешности варвара он был вне закона в этом городе. Любой разъезд Лантийского гарнизона мог схватить его и без всяких разбирательств приковать цепями на асповой площади. Андрей успел узнать многие неудобные законы, правящие здесь, и возможная стычка с гвардейцами, которых он всегда старательно избегал, представлялась лишь малым злом. К тому же он не мог слишком рассчитывать на парализатор — его ресурс был ограничен.

О месте дома Этархи он узнал, расспросив портовых рабочих, долго насмехавшихся над его нескладной манерой держаться на коне. Он поехал к Столпам Гарта и уже за площадью отыскал владение аргура.

Обширный, даже по аттлийским меркам, сад ограждала стена с родовыми знаками на столбах. Ее верх оплетали густые побеги ипомеи и лианы, выросшие с внутренней стороны. Редко где к высокой кладке примыкали ветви деревьев. Перелезть через стену незамеченным оказалось не так просто: в большинстве она была частью людных улиц, а пытаться войти через ворота, обращенные к святыням справедливого бога, в его положении мог рискнуть только слабоумный. До наступления темноты оставалось часов пять — слишком много, чтобы ожидать в бездействии.

Грачев объехал имение еще раз и после недолгих раздумий вернулся к ручью, где кладка туфа была выше, зато листва кое-как скрывала его от посторонних глаз. Там он срубил твердые стебли энтады, укрепил их разрезанной лошадиной сбруей и, выждав момент, вскарабкался наверх стены. После того, как он пробрался в сад, приспособление так и осталось стоять под разорванными побегами ипомеи, ясно обозначая место незаконного вторжения.

Тихо продвигаясь вдоль зарослей, он добрался до маленького пруда и смог рассмотреть особенности имения. За серебристой хвоей лейкодендрон и тонкими стволами лотосовых деревьев проступали стены родового дома. Светлая колоннада ограждала дугой часть сада, ее обрамляли пирамиды остриженных кустов и мраморные фигуры, начинавшие лучи дорожек. Грачев просидел недвижимо минут пятнадцать, но так и не обнаружил какой-либо охраны. Где-то в дальнем конце у конюшен суетились рабы, из беседки у фонтана слышался беззаботный смех девушек. По-прежнему осторожно он направился к правому крылу здания и вдруг, резко отпрянув к дереву, замер. В нескольких десятках шагов перед ним лежала пантера. Через миг он заметил другую, поднявшую оскалившуюся морду с газона. Он и раньше слышал, будто своенравных кошек держали в знатных домах, переняв тайны их приручения у фиванцев. Все же видеть бархатисто-черных свирепых бестий возле человеческого жилища было диковато. Тогда Грачев еще не заметил стальные цепочки, ограничивающие их свободу, и изрядно перетрусил, когда сторожа вскочили, угрожающе рыча в его сторону. Вскинув парализатор, он нажал спуск. Ближняя кошка, взвизгнув, затихла, но следующий выстрел был неудачным и зверь, безумно взревев, катался по траве, пока он снова не поймал его в прицел. Этот рев привлек внимание проходивших мимо людей. Подойдя ближе, они увидели странно распростертые тела животных и стояли с недоумением и страхом, пока один смельчак не отважился пошевелить палкой жертву парализующего заряда. Решив, что оба зверя чудом мертвы, они вспомнили богов и поспешили на задний двор. Их крики могли всполошить прислугу огромного дома. Больше не задерживаясь, Грачев перебежал до конца колоннады и влез в окно. Он опасался, что маневр его был слишком заметен и, прислушиваясь, сжимая парализатор, какое-то время стоял, налегая мокрой спиной на выступ стены. Напротив, во врезанных в стеатит эдикулах молчаливо покоились мраморные статуи, на зеленовато-черном фоне они казались бесплотными существами времен Эрди; по мозаике пробегали тени трепетавшей за окном листвы.

Грачев прошел к двери. Полутемный проход вел вглубь роскошно убранных покоев. Найти аргура в таком огромном доме помогло бы разве чудо. Он подумал, что для начала следует отыскать удобного человека и, возможно, устрашая его мечом, выпытать все полезное. В случае неудачи он мог лишить того чувств и попытать удачи со следующим.

Слушая голоса в дальних залах, Андрей прошел по коридору, заглянул в щель неплотно закрытых дверей. Какой-то мужчина стоял к нему спиной, держа в руке прозрачную чашу, изредка отпивая из нее, отходя в сторону, снова возвращаясь к столу. Тонкая дорогая туника, золотые застежки и знак судебного манта свидетельствовали, что он мог быть посвящен в тайны дома больше ограниченной прислуги. Как будто он находился в небольшой комнате один, возможно, это было везение.

— Ни звука! — повелительно и негромко произнес Грачев. Незнакомец растерянно смотрел то на него, то на тускло блестящий меч.

— Посмеешь закричать — я проткну тебя, как соломенное чучело! Ясно?!

— Какая в этом польза? — Он поставил чашу на столешницу, попятился к окну.

— Не надо уходить далеко. — Грачев предостерегающе качнул клинком и подступил ближе: — Мне всего-то хотелось знать, где Этархи. Этархи!

— Но я не знаю, где он! Нужно спросить управителя Нувхора! — Он сделал еще шаг к окну.

В тот же миг Грачев почувствовал шевеление за занавесом и, метнувшись к аттлийцу, прижал оружие к его шее.

— Я знаю, где Этархи! — Из смежной комнаты с гордым видом вышла высокая молодая женщина. Раздражение, сквозившее в ее лице, быстро сменилось любопытством. Остановившись у стола, она изучала Грачева глубокими черными глазами, а вид напыжившегося под острием меча манта вызвал на ее губах ироничную улыбку. Вбежавшая за ней служанка что-то запричитала на непонятном языке и в страхе отступила в угол.

— Волей богов, я жена аргура. Только зачем угрожать моему дорогому гостю? Отпусти его, варвар. Этархи — не сердце Пеи, чтобы искать его с обнаженным мечом.

— Да, но иначе добраться до него труднее. Мне нужен только твой муж, госпожа, — твердо повторил Грачев, хотя кровь его пенилась от волнения. Он не мог предвидеть, что влезет в столь глупую ситуацию: проявить великодушие в угоду аттлийке было бы гибельным безумием; использовать же парализатор против двух женщин оказалось выше его сил.

— Прошу, Мемфия, сходи за ним, — проговорил мант. — Сходи, милая, иначе он в нетерпении перережет мне горло! О, боги! Мне завтра держать речь в совете!

— Мы вместе отправимся на его поиски. И спокойно. Вы впереди. А я с ним — следом. Если случится что-то не так, он умрет.

— Недоверчивый северянин, я сама отведу тебя! — Аттлийка подошла и медленно отклонила его меч. — Если так угодно — я стану твоей пленницей. Это не понравится Этархи, зато забавит меня. Так идем?

— Надеюсь, ты так же разумна, как и смела. Скажи им, ради тебя пусть остаются здесь и не издают ни звука! — Андрей оттолкнул мужчину и остановил испытывающий взгляд на хозяйке дома.

— Дожидайтесь меня здесь! — строго сказала она. — А ты следуй за мной и убери свой меч. Это для твоей же пользы.

Едва они вошли в анфиладу, блестящую лазуритом и серебром, Мемфия снова свернула в боковой ход, на этот раз ведущий вниз.

— Стой, — сказал Грачев. — Не думаю, чтобы твой высокородный супруг таился в темном углу, как пугливая мышь. Куда ты ведешь?

— Мне лучше знать, где он! И я исполню твое желание: не попадаться многим на глаза. — Она презрительно улыбнулась и пошла дальше быстрее.

— Тише, тише, Мемфия! Мы не на бегах! — почувствовав неладное, он хотел остановить ее. Но она вдруг споткнулась и, будто теряя равновесие, уперлась на выступавшую из стены консоль. Он среагировал мгновенно, но все же на миг позже: две решетки обрушились сверху, отрезая отступление и путь вперед. В диком порыве он успел схватить соскользнувшее заграждение и хрипло произнес:

— Сука! Следовало поступить с тобой, как с твоими кошками!

Изо всех сил Андрей пытался поднять железное заграждение на уровень груди, чтобы вырваться из ловушки. Мемфия не поняла его слов. Рассмеявшись, она вытащила маленький стилет и провела лезвием по побелевшим от тяжести пальцам. Грачев отскочил, решетка с грохотом опустилась на пол.

— Вот так, глупый варвар. Ты смел угрожать мне? Я позабочусь о твоем наказании. Кровь грубых иетсинцев смешивают с молоком и ставят у норы родового змея. Говорят, если лошадям в воду добавить кровь наунийцев и каплю вина, даже самые ленивые из них побегут быстрее. Любопытно, для чего пригодна кровь твоя?

Грачев вытирал краем одежды порезанную руку и лишь метал в нее гневные взгляды. Он еле поборол желание всадить в нее дозу ИПС. Стараясь не слышать ядовитых речей, он горячечно обращал свои мысли к моменту, когда за ним придут вооруженные слуги аргура, надеясь легко расправиться с ним или сопроводить куда-либо для потехи. Разумеется, они и не подозревают: едва поднимется решетка, никто не сможет удержать его здесь. Внезапно ему пришла в голову идея, которая могла сработать или окончательно прояснить причастность Этархи к похищению Эвис.

— Помолчи со своими фантазиями, — сказал он, подойдя к решетке и положив на землю меч. — Вот мое оружие. Мне было с ним спокойнее, поскольку я воин и привык добиваться своего быстро и, может, грубо, на твой взгляд. Возьми его, но скорее позови хозяина. Как видишь, теперь я не опасен. Позови Этархи! Клянусь Гартом, у меня к нему дело, в котором заинтересован он сам! Я имел с ним разговор еще утром. Не стой же! Пойди и скажи, что я здесь!

— Проникший как грабитель! Угрожавший мне! О нет! Не Этархи — я сама придумаю тебе наказание! — Она подняла оружие и, чуть охладев, произнесла:

— У низкого раба не может быть дела к аргуру. Чем ты способен заинтересовать его?

— Скажи, что неким образом это касается дочери Тимора. И поторопись!

— Ты сумасшедший грязный лжец! — бросила она, но все-таки, поигрывая его мечом, удалилась.

Шаги стихли. Андрей опустился на пол и безразлично взирал на столпившихся в конце коридора людей. Сначала он пытался вникнуть в смысл их болтовни, но это занятие скоро надоело. Он повернулся к кариатидам, держащим дымящие факела, и с растущим нетерпением отсчитывал минуты, прошедшие после исчезновения хитроумной аттлийки.

Этархи появился в сопровождении рабов-гаанцев, чернокожих и мускулистых, как быки Ины. Рабы с недобрым видом следовали за ним, положив на плечи острые лабрисы, сжимая их, будто в нетерпении пустить оружие в ход.

— Никак не ожидал. — Аргур с усмешкой прислонился к прутьям. — Там, где ты, происходят странные вещи. Что ты сделал с моими зверями?

— Если ты имеешь в виду тех пантер — я их усыпил.

— Усыпил?! Да… Но Нарна, проснувшись, оторвала моему человеку руку. Едва не загрызла другого. Прежде она слыла очень смирной кошкой.

— Не знаю, наверное, ей приснился дурной сон. Я торопился найти тебя… Ну и вот что из этого вышло. — Грачев обвел взглядом стены своей тюрьмы. — Я упомянул об Ардее… Чтобы это неверно не истолковала твоя супруга, отошли своих гаанцев.

Этархи повелел рабам удалиться и, понизив голос, произнес:

— Причем здесь дочь Тимора? Что ты несешь, северянин?!

— Дело, разумеется, не в ней, а в женщине, будто похожей на нее. Ты понимаешь, о ком я говорю? — Грачев пытливо смотрел на него, надеясь угадать тайные мысли.

— Разве я похож на недалекого варвара? Так расскажи, что тебя привело! Ревность?! Месть?! Или низкая просьба?! Всю дорогу ты взирал на меня багровыми глазами Эрхега!

— Пусть будет — низкая просьба. Ты предлагал ей свою помощь? Я пришел сказать, что время настало. Настало неожиданно быстро. — Грачев поморщился и отошел к стене.

— И что же? В чем просьба?

— Мы так и будем говорить через решетку? Я в заточении — она в беде! Может, ей угрожает смерть!..

— Говори! Не тяни время! — прервал Этархи.

— Мне неведомо, что произошло… Скоро там, где ты нас оставил, появились какие-то люди. Много всадников. Они схватили ее и увезли в город. Я с трудом добрался сюда, следуя ее повелению. Дальше ты знаешь: за то, что я напористо рвался к тебе, меня заманили в клетку.

— Ты пришел тайно и угрожал мечом почетному манту. Он будет прав, если потребует твоей смерти. И вряд ли его удовлетворит выкуп.

— Я — всего иноземец, от случая к случаю нарушающий аттлийский порядок. Сейчас мне все равно, что он потребует — я забочусь о ее спасении.

— Мои боги! Кем же ты ей приходишься, странный иноземец?! Только не убеждай, будто она твоя женщина — вы слишком разной крови.

— Я служу ей по причинам, которые тебе не понять. Это тебя не касается. Если ты способен помочь — сделай это! Если нет — выпусти меня, и я справлюсь сам!

— Нет, варвар. Сначала я проверю все твои слова. Опиши тех людей. И расскажи, что ты сам думаешь о них.

Грачев видел квадригу и сопровождающих ее всадников издалека. Все же его тренированная на детали память помогла сложить достаточный рассказ. О личной расправе над дожидавшимися его головорезами он благоразумно умолчал. Аргур, выслушав его, только сказал:

— Ни слова Мемфии! — и не спеша, удалился.

Теперь Андрей был почти уверен, что Этархи не причастен к похищению: ему не было никакого смысла хитрить перед заточенным за решетку варваром, которого он мог, по своим убеждениям, легко убить. Однако это открытие мало меняло. Положение Эвис не становилось легче, и он всерьез задумался: не стоит ли за случившимся сам Лантийский Дом либо его могущественные соперники. Еще его одолевала мысль, что он сам загнан в угол и теперь просто вынужден заискивать перед этим человеком, лениво удалившимся с видом сытого льва. Он жаждал только свободы, одновременно опасаясь, что аргур, не ведая ничего о копии диадемы, только туже затянет узел неясных интриг.

Часы показывали 17.03. Не так много оставалось до седьмого шага Солнца — этого тягучего времени покоя, дурное свойство которого он ощутил, войдя в святилище Асты. Он вспомнил менторские изречения Норна и тут же подметил, что всего за двенадцать скоротечных дней успел так проникнуться древними суевериями.

Он просидел в ожидании больше часа и, окончательно потеряв терпение, призвал:

— Этархи! Иди же сюда, сукин сын! Выпусти меня, наконец!

Ответа не было. Даже слонявшиеся по дому слуги не проявили к нему никакого интереса. Прошло еще много времени, когда появился аргур и заявил:

— Описанная тобой квадрига направлялась к Верхнему храму. Их видели на мосту и у Великих Ступеней. Похоже, все совпадает… Ее увезли в дом Атта. Только зачем жрецам потребовалась твоя госпожа? И почему ее сопровождал столь многочисленный эскорт?

— Ее могли перепутать с Ардеей, — предположил Грачев.

— Тогда это будет самая смешная ошибка святого Дома! Говори мне, какая связь между ней и дочерью Тимора?

— Диадема, — неохотно ответил он. — Названная Голубая Саламандра. Она несколько похожа на ту, что принадлежит Ардее, в которой она имела неосторожность сбежать. Достаточно похожа.

— Какая еще диадема?! Ты, видно, совсем глуп! Если бы она надела все украшения Лантийского дворца — ее бы могли обвинить не более чем в воровстве. Дом Атта не станет по пустякам устраивать такие шумные бега. И Тарг не мог заинтересоваться ею беспричинно, — размышлял Этархи, прислонившись к решетке и глядя мимо своего пленника. — Ее будет нелегко вытащить, даже если это невинная случайность. Ты что-то не договариваешь? Признайся, варвар!

— Из-за этой проклятой диадемы слуги Атта могли подумать, будто она в чем-то связана с дочерью Тимора. Я могу только обещать, что это не так.

— Твои обещания меня только настораживают. Хорошо. Я попробую подкупить известных людей и узнать больше. Как бы то ни было, ты занял меня очень интересной историей. Вот я смеюсь и думаю: теперь она для меня стоит многим больше, чем при встрече в садах Лои.

— Побереги свои деньги. Я сам вытащу ее оттуда.

— Сам?! Каким же образом?!

— Подними решетку и верни мой меч.

— Мои боги! Разве я сказал, что не имею сил помочь этой прекрасной женщине?! Ее глаза, линии Алии да речи, достойные Мудрой, легко бы пленили даже женоненавистника Ови. Ей был нужен разумный и надежный защитник.

— Остынь, аттлиец. Чтобы вернуть ее, мне достаточно знать, где ее прячут. Подними решетку, и я ухожу.

— И, конечно, для разговоров в стенах Прародителя тебе потребуется меч! — Он рассмеялся. Отодвинув плиту, начал вращать скрытое колесо. Заграждение медленно поползло вверх. — Мне безразлично, когда на тебя укажет Цио, но в этот раз я попробую отсрочить твою смерть. К Верхнему храму вместе поедем. Там будет видно, что делать.

Спустившись к колоннаде в сопровождении чернокожих невольников, провожавших его или стерегущих, Грачев решил все-таки дождаться колесницы. Как ни неприятно было ему участие Этархи в судьбе Эвис, он не мог не признать: власть аргура и искушенность в скрытой жизни Аттлы, вероятно, были велики. Рассуждая о плюсах и минусах вмешательство Этархи, он увидел, как из дома вышла Мемфия и две знатные аттлийки. В расшитых серебром и жемчугами эксомидах с голубыми цветами в волосах они весьма походили на дев Лои, сошедших фресок святилища. Указывая на Грачева взмахом веера, Мемфия что-то нашептала подругам и те, рассмеявшись, подошли ближе.

— Не сердись, варвар, — сказала она, сходя по ступеням. — Может, в твоей холодной стране так принято, врываться в дом благодетеля; или твоя, привычная ледяным ветрам, кровь закипает под нашим солнцем, — как бы то ни было, ты развеселил меня. Буду рада видеть тебя снова.

— Моя страна далека, и ее обычаи здесь не имеют значения. Я тоже рад, что мне удалось тебя развлечь, — ответил Грачев.

— Посмотрите, его глаза так светлы и печальны, — тихо произнесла ее подруга. — Если бы он не был так строг с нами, я бы взялась его утешить.

При этих словах молодые женщины прыснули смехом. Грачев же под лукавым взглядом, брошенным из-под густо подведенных индиго бровей, ощутил непонятное смятение. Разве мог он знать, что из-за этой высокородной аттлийки когда-то между ним и Эвис ляжет глубокая пропасть и будет в ней страдание, чары жемчужной богини и сама черная гибель! Избегая взгляда больших черных глаз, он отошел к аллее. От конюшен, наконец, послышался звон быстрых колес. Скоро перед колоннадой остановились две квадриги.

Этархи не повернул у Нарда и поехал дальше, к Илодову мосту. Оттуда дорога сразу выходила к площади Океана, и они могли попасть в святилище к последнему шагу Солнца. Наонские жеребцы резво несли вдоль древних гробниц. От отблеска на изразцах стены Хифа было больно глазам. Возница второй квадриги, с которым ехал Андрей, вряд ли уступал в умении самому Этархи; нередко его кони, хрипя, разметав длинные огненно-красные гривы, вырывались вперед. Эта опасная даже на широкой дороге игра была по душе аттлийцам. Грачев же, вцепившись в поручни, проклинал бессмысленную удаль; они чуть не столкнулись со встречной упряжкой, потом едва не наскочили на лоточника, и уже за поворотом аргур круто взял вправо, остановив лошадей перед въездом на мост. Впереди образовался затор. За многолюдной толпой не было видно происходящего; судя по разговорам, тем перевернулась грузовая повозка, и напуганные быки успели покалечить несколько человек, пока с ними не расправились подоспевшие стражи. Попытка аргура проехать вдоль ограждения не имела успеха: он скоро увяз в разразившейся руганью толпе и, едва сумев выбраться назад, сказал:

— Дурная примета. Отец говорил: если дорогу пересекла тень Цио, вернись и выпори раба, снаряжавшего в путь. Разумеется, я редко иду советами старика. К тому же свою колесницу я запрягал сам. — Он коротко рассмеялся. — Нам придется возвращаться к Нарду либо ждать, пока лентяи разгребут рассыпавшийся скарб и соизволят нас пропустить.

— Я не верю в капризы вечных. Однако кто-то снова напоминает: не следует спешить на седьмом шаге Солнца. — Стоя на колеснице, Грачев хмуро взирал на столпившихся на мосту. Неожиданно он увидел Ари — пробиравшегося к нему юного служителя Асты.

Вырвавшись из толпы, юноша подбежал и с чувством воскликнул:

— Увидел тебя еще с той стороны! Я прошел по всему Ноллу, ждал в хранилище, где для вас оставили записи!

— Слушаю тебя, мой друг. — Грачев наклонился к нему с растущим волнением.

— Норн ждет в храме! Это очень важно! — негромко и быстро заговорил он, оглядываясь на стоявшего рядом Этархи.

— В чем дело, Ари?!

— Этого я сказать не могу. Прошу, поспеши туда! Норн все объяснит, а я бегу к дому Ины! И еще, — прерывисто дыша в лицо Грачеву, он прошептал:

— Остерегись аргура Этархи!

— Что нужно этому носителю Огня? — спросил аргур, когда юноша торопливо скрылся в толпе.

— Я еду к храму Асты, — сказал Грачев. — Похоже, жрецы желают открыть мне полезное.

— Я же сказал: она в Доме Атта. Перед Таргом Звездный Огонь так же немощен, как блеск звезд во мглистом небе. А ты, северянин, хитро утаил, что знаешься со стариком Норном.

— Мы как-то не заводили об этом разговор.

— Иногда тот жрец способен на разумные речи. Если ты действительно дружен с ним — поезжай. Поезжай! Я буду ждать у холма Прародителя или оставлю там с вестью возницу.

Остановив квадригу за пальмовой рощей, Андрей прошел в святилище со двора. В нижнем зале уже собрался обычный здесь люд, и он опасался, что поиски Норна займут много времени. Он оповестил жрецов о своем прибытии и, в нетерпении заглядывая в темный проход, сел на скамью. Норн появился мрачный лицом и в совсем не привычной порывистости.

— Ты один? — спросил он издалека.

— Если ты еще не знаешь, — Эвис схватили слуги Верхнего храма. По пути я встретил Ари, и он направил сюда, чтобы Дом Асты мне нечто объяснил.

Известием о случившемся с Эвис жрец был ошеломлен. Пробормотав похожие на молитву слова, он отошел к колонне, нервно постукивая по ней рукой, с минуту молчал. Грачев коротко изложил ему события в доме Абаха, рассказал о нагрянувших на берег людях.

— Виной всему ее диадема, — произнес жрец.

— Увы, да. О ней знали очень немногие. Конечно, перепутать Эвис с Ардеей, насколько я понял, можно только в пьяном бреду. Но не надо быть слишком проницательным, чтобы решить: та, у которой Голубая Саламандра, вероятно, знает, куда исчезла дочь Тимора. Сейчас у меня нет времени размышлять, какую пользу извлекут из этой ошибки разыскивающие беглянку жрецы — я должен скорее вызволить ее. Поможешь ты или нет?! Зачем меня торопил сюда Ари?!

— Ардея здесь, — едва слышно произнес Норн. — Ее принесли только сегодня, на четвертом шаге Солнца. Ступай за мной. Я надеялся на вас. — Пропустив Грачева вперед, он повел его вглубь святилища. — Надеялся, все еще надеюсь, что вы поможете. На ней проклятие мстительных слуг Атта. Не получив ее в назначенный срок, они наслали Черный Огонь. Ты ведь знаешь, что тогда бывает?!

— Нет. В подобные чары частью посвящена Эвис.

— Идем, идем. Она умирает. А ты, я знаю, имеешь достоинство вникнувшего в высокие знания народа.

— Ты напрасно меня отождествляешь с моей многоумной спутницей. Здесь, Норн, я не более чем опекающий ее воин.

Грачев вошел в полусферический зал. На треногах у гранитных консолей горели огни. Дым курений першил в горле, и мысли при этом становились четче, даже хрупкими, как стекло. Ардея лежала на ложе, устроенном на удлиненном пьедестале, бледная, тонкая, будто стебель сломленного цветка. И диадема, покоившаяся в ее пальцах, казалась иной — холодной, бесцветной. Сидевший рядом аттинец с лицом печального проповедника поднял на вошедших взгляд.

— Попытайся что-нибудь сделать, — повторил Норн. — Ее имя так созвучно твоему…

Склонившись над девушкой, Андрей осторожно взял ее руку, стал считать пульс, при этом лишь глубже осознавая свою беспомощность. Ему слишком нелегко было разбить надежды жреца, возомнившего, будто он — иноземец — знает тайные способы исцеления. Рука ее была совершенно холодна и, если бы не слабы вздрагивания артерии, он бы решил, что аттлийка мертва. По его представлениям она была в коме, а может, терминальной фазе.

— Сожалею. Я ничего не могу сделать, — признал Грачев. — Я не знаком с природой этой напасти.

— Только один человек может ее спасти. — Аорг встал и приложил ладонь к щеке Ардеи. — Только он — верховный жрец Атта. Если мы вернем ее.

— Нет! О, нет! — Ардея вдруг шевельнулась и приоткрыла глаза. — Умоляю. Не отдавайте меня. Я хочу умереть здесь. Только бы пришел Криди. Ведь я знаю — он рядом. Почему он не вспоминает обо мне?

Жрец подал Аоргу какой-то знак, тот понял его и сказал: — Ты не должна думать о смерти, Ардея. Одна твоя воля к жизни способна противиться их заклятию. А Криди скоро придет. Я обещаю!

Дочь Тимора чуть приподнялась и сквозь плотную пелену в глазах различила Грачева.

— Милый воин, — прошептала она. — Ты пришел спасти меня?.. Где же моя сестра? — она начала бредить и снова потеряла сознание.

— Я не верил, до последнего мгновения не верил, что их высокий Дом решится на это! — Аорг сокрушенно качнул головой. — Неужели они зашли так далеко, что попирают закон самого Атта! А Тимору они скажут: это гнев Прародителя. Это воля богов и ненавистного им Дома Асты. Они обвинят во всем нас! Мы не можем дать ей умереть, Норн!

— Ее способна спасти Эвис, — сказал Грачев. Он вспомнил о чудесах биорегенератора, и слабая надежда переросла в уверенность. — Да, она легко вернет ее к жизни. У нее есть средство.

— Нет могущества выше тайных Сил Земли, — скорбно произнес Аорг. — Ты ничего об этом не знаешь! В них то, что было еще до богов — тяжелая первоприрода, без мыслей и чувств. Если их пробуждает злая воля, они пылают Черным Огнем и выжигают само то, что есть человеческая жизнь. О, Атт! Зачем ты указал эти силы людям?!

— Жить ей осталось день или два, Аорг. Мы должны решиться: либо против ее воли и нарушив клятву отнести ее в Верхний храм, либо, продолжая верить в чудо, все же готовить ее к смерти, самим готовиться к несправедливой мести Тимора. — Норн взял нож с лезвием из черного камня и помешал им густое питье в чаше. — А смерть — это страшно, — продолжил он. — Душа ее уйдет в вечный холод, растворится там, более не рождаясь. Так будет, если раньше я не освобожу ее. Ответь же, Аорг! Мы должны решиться уже сегодня!

— О, как же я был глуп! Я так верил в магию древних Тар! Верил в волшебство, как мальчишка! Или все это вымысел?! — Аорг поднял диадему, в его глазах появился недобрый блеск. — Я думал, она могущественна, как щит Прародителя! Но оказалось, в ней только беда!

— Земля Облаков хранит истину об этом венке. Ты был обманут, добрый мечтатель, — сказал Норн. — Обманут… Но жизнь продолжает длиться по цепи великих превращений — в ней смерть лишь малое пространство между звеньями. Только бы неразумные, кичась сакральным знанием Атта, не прервали ее. Мы должны сделать верный выбор, быть может, пересмотрев канон. — Жрец положил нож у изголовья Ардеи и повернулся к Грачеву. — У нас есть пока время. Еще ночь и день. Я не думаю, что Тарг посмеет желать большего, чем то определяет его разум и честь.

— Иначе, ты решил заключить с ним сделку.

— Я хочу найти согласие с ним. А ты, конечно, не пожелаешь ждать даже до утра… Если так, то я дам тебе несколько советов.

— К ночи мне больше нужен сведущий проводник. — Андрей подумал, что ожидавшая колесница давно укатила навстречу аргуру. И уже потом, когда он шел к выходу, его занозила одна неприятная мысль: будто Этархи сумел освободить Эвис и без него, а ему придется лишь униженно постукивать в двери дома у Гартовых Столпов.

Глава седьмая

В ОБЪЯТИЯХ АТТА

Солнечный диск коснулся чашеподобного верха башни, и весь колосс стал подобен величественному факелу. Мраморные и нефритовые фигуры, стоявшие по углам лужаек, сверкали в золотых лучах, словно живые тела богов.

Еще недавно Криди казалось, будто он никогда не покидал этих мест — лишь закрыл глаза и вновь увидел красные колонны дворца за стволами пальм. Вокруг будто по-прежнему звучали проповедующие хитрости мира голоса учителей, то знакомый смех под переливы флейт или звон несущихся вихрем колесниц. Он хотел, чтобы все было по-прежнему, но рассказ Эги вмиг развеял грезы. Теперь они долго молчали, словно после тепла встречи их разделила глубокая трещина чувств.

— Сейчас тебе ничто не угрожает, — сказал начальник Лантийского легиона. — Кому, а Тимору чужда коварная хитрость. Ты же не противься, прими южную эскадру. Корабли подготовят не раньше торжества Гарта — до похода времени много, можно многое обдумать и устроить. К тому же, аргур, этот флот — большая сила. Это без малого двадцать тысяч воинов, которые станут верны тебе. Разумеешь? Такой случай нельзя упустить, чтобы вновь утвердиться в Аттле! Во всей Аттине!

— Да мне предлагают просто низкую сделку! И почему так сразу? Я еще не вспомнил свой дом, а уже слышу речи о Соадаме! Без устали напоминают мне о брошенных нам обидах! И каждый готов читать свой список жертв, в котором видно только бесчестие! Неужели здесь думают, что я так увлечен войной, что даже забуду об Ардее?!

— Нет, друг мой! Напротив, мне видится в этом добрый знак. Стало бы многим хуже, если бы Тимор не заметил тебя. Но старика истинно потрясло твое появление. Невзирая на скупые слова, я видел слезы на его глазах. Советую: не противься ему. Его гнев на дочь тогда был подобен буре, но ты знаешь — самые страшные бури стихают в свой срок. Видишь, я сам остался жив. Даже, как не стыдно признать, из устроенного моими труда бегства Ардеи, я извлек некоторую пользу. Правитель стал больше доверять мне. Все уладится скоро. Если ты станешь его верной опорой в войне с Югом, он сам заговорит с тобой о дочери. Клянусь, будет так!

— А ты всегда умел хитрить, Эги. По-доброму, не предав чести.

— Умей и ты. Народ любит тебя. Если дарует небо, победа над Тубхом умножит эту любовь. Она станет равной власти. Ведь власть в любви и славе сильнее власти в страхе. Иди в Совет, произноси там речи нравящиеся многим, мечи молнии на Юг, вспоминай героев и богов. Наконец, не досаждая Таргу, рассказывай о золотых реках Леумы, превозноси деяния Нуарга — жреца Верхнего храма, дружного с тобой. Ведь твои слова не будут ложью и, если им знать время и меру, ты станешь первым среди смертных. Первым, пока не вернется Арум.

— Да, я готов хитрить, чтобы не обмануть поверивших мне. Но как же все изменилось! Я грезил, что возвращаюсь домой, где меня ждет любимая и круг добрых друзей. А что я вижу?! Дым пожаров, ползущий от Сиахии! Бесславно павший Керп! Ложь и предательство вокруг! — Криди остановился у фигурных столбов балюстрады и смотрел в сторону бухты, где терлись крутыми бортами боевые корабли. — Мне нужно видеть Ардею! Сегодня же! Сколько я моту ждать?!

— Нет, не сегодня. Во-первых, я не знаю, где она. Не знаю для ее блага. Жрецы Атта умеют читать даже мысли мертвых. Перед ними, пожалуй, удобнее быть самым непосвященным из живых. Об Ардее пока не думай. Пока правитель не убедится, что сила вверенных тебе легионов полезнее туманных советов жрецов. Ардею хранит Аорг. Ты ведь знаешь его: умелый воин и мудрец из Тар. Он с ней — и я спокоен.

— Так ее может не быть в городе? Скитания теперь небезопасны.

— Доверься мне и Аоргу. И не настаивай на встрече! Оберегать Ардею от тебя уже выше моих сил!

Рассуждая о постигших Аттлу переменах и интригах во дворце, они спустились к лошадям, ожидавшим у беседки. После нового круга разочарований Криди спешил вернуться домой. Горячие мысли будоражили его не меньше, чем в первый день, когда они вдевятером добрались до родных мест. Теперь, предстоящее по случаю возвращения пиршество, представлялось ему церемонней неуместной и даже скверной. Он отвязал упряжь, с недовольством взирал на бегущего к ним человека, и уже по виду Эги догадался, что сейчас узнает еще одну безрадостную весть.

Гвардеец отвлек своего начальника, быстро и тихо заговорил ему на ухо. По мере того, как он вникал в речь посыльного, лицо его вытягивалось и беднело.

Что еще? Не тяни, Эги! — теряя терпение, вопросил аргур.

— Но невозможно! — вскричал тот. — Люди Тарга разыскали Ардею! Увезли ее в святилище!

— Это так, — смущенно подтвердил легионер. — Всадники Акуба и караул на мосту вдели… Об этом говорят все вокруг!

— Да нет же! Нет! Аорг сообщил бы мне сразу!

— Значит, его уже нет в живых. — Мореход уничтожающе глянул на легата, вскочил на коня и понесся к воротам.

Эги остолбенело стоял еще минуту, потом в его лицо будто ударила кровь, и он бросился в погоню. Он нагнал друга на выезде из огромных владений Первого Дома. Аргур, не обращая внимания на отчаянный призыв, выскочил на плиты Илодовой дороги и повернул к храму Атта. Тогда Эги грубо схватил его коня за узду, осадил с дерзкой силой; оба они едва не повалились наземь.

— В безумной ярости ты готов погубить все! — выкрикнул он. — Чего ты добьешься?! Ответ Тарга готов — правитель назначил ее в жрицы! Тебя не пустят на порог! Ты слышишь?! Твой бунт смешон и опасен! А я предлагаю найти достойный выход!

— Что ты можешь предложить?! Я слишком долго ждал! Уж не дожидаться ли теперь дня ее посвящения?! Или, упав перед камнем Прародителя, вдыхать дым и жить жалостливыми молитвами?!

— Уймись! У тебя есть разум и немалая власть! У тебя есть Нуарг! Достаточно верных друзей! Неужели все, на что ты способен — это уподобиться взбешенному быку и бить головой в стену, за которой твоя смерть?!

Вороной жеребец Криди пританцовывал, норовя пуститься вскачь, всадник медлил, допуская, что друг его где-то прав. В этом городе, ведущем начало еще от времен хитрых игр богов, никто и никогда не двигался напролом — прямота здесь равнялась глупости варваров. Да и Криди не была чужда жестокая игра: просто он стал забывать ее правила, так долго сражаясь с открытой стихией волн.

— Начнем с того, что направимся в другую сторону, — продолжил Эги.

Аргур недоуменно взглянул на него.

— Поедем туда, за город. Время раздумий рождает мудрость. — Он направил коня прочь от Лантийских садов.

Миновав арку Эстраора, они ехали рядом в долгом молчании. Илодова дорога была пуста до начала гор. Справа на возвышении виделась Нания — город мертвых, такой же древний и огромный, как и обозначенная Ветхой стеной Аттла. Исполинские изваяния, красно-черные мавзолеи прошлых эпох на фоне бледного неба были торжественны и печальны. Само Время будто обратилось там в темный монолит. Лишь погребальная процессия, тянувшаяся по ответвлению дороги, привносила какое — то движение вблизи молчаливых стен.

— Зачем мы едем сюда? — не выдерживая больше гнетущей тишины, произнес Криди.

— Глядя на эти гробницы, приходят мысли Норна и поначалу странный покой. В дни гнева правителя я часто гнал коня к ним, думая услышать беззвучный голос предков. Здесь все — один храм и едины немые боги. Вон последний дом Эстраора, принесшего славу Аттле и столько страданий Мемфе и Исту. Он был почти богом, как Хиф или Эрди, но всех их породила Великая мать, породила и быстро забрала назад. Рождение и смерть соединены здесь крепко. Начинаешь думать, есть ли в них смысл. Не обманул ли нас когда-то Атт, призвав к такому неясному существованию?

— К чему сейчас пустые мысли? Ты можешь в любое время делиться ими с Аоргом — он ответит яснее и разумнее.

— Нет, аргур. Они пустые только с виду. Следом приходит прозрение и всякие хитрости, которые помогают жить. Вот и сейчас я подумал: рождение и смерть… Рождение поможет нам. — Эги свернул под тень оливы и остановился.

— Сперва тебе моя затея не понравится. Но ты хорошо размысли. Это дело безвредное для других и, похоже, самое верное.

— Говори!

— Посвятить в жрицы Атта возможно лишь деву, не имевшую дитя, ибо всякая мать уже отмечена печатью Ины: путь ее разветвленная дорога. Этот закон свят, даже верховный жрец не способен это обойти.

— Не имевшую дитя?!

— Все просто: без упрямства и лишней суеты займись делами, которые от тебя ждут. Говори полезные вещи у Гарта, управляйся в порту и собирай силы против Тубха — делай все как должно. Но помоги Ардее зачать ребенка.

Во взгляде аргура появился диковатый блеск, однако Эги не смутился и продолжил: — Полагаю, устраивать с ней тайные встречи в стенах святилища волне по силам Нуаргу. И даже я знаю много предлогов отсрочить обряд посвящения. Наконец образумь ее: пусть она сменит гордыню на полезную покорность, пусть сам Тарг уверует, будто она смирилась. Она возымеет под сердцем ребенка, а после торжества Гарта они сами приведут ее к тебе.

— Безумные, безумные мысли!

— Пока единственно верные мысли, любящий честь! Стать тайным любовником девушки, которая так долго ждет тебя — невеликое зло. Разве не так? Ведь ты мог делить с ней свою страсть и раньше, например, вчера. Да кто будет разбираться в этом!

— Безумные мысли! — повторил Криди. — Гнев правителя, смерть — ничтожная плата за них!

— Так сумей остаться жив! Чтобы быть ей мужем и защитником всем нам. Времени будет в достатке, чтобы подготовить старика к такому повороту. Думаю, тихими словами не трудно его убедить, что внук — истинный дар богов при таких вот непокорных детях. А, аргур? Он даже возрадуется возможности противопоставить чадо Аруму и быстро примет в объятия дочь. — Эги легко толкнул друга и рассмеялся.

— Мои боги! Ты скользкий и коварный змей! Ты самый изворотливый в нашем роде! — аргур слабо улыбнулся в ответ. — Я поеду к Нуаргу. Может мне удастся видеть ее сегодня.

— А ты нетерпелив, как молодой лев! Встретимся у Дома Атта. На втором шаге Луны — лучшее время. Но не вздумай открыть Нуаргу свои планы раньше.

Несколько всадников вырвалось вперед, поспешили к центральному порталу; остальные обогнули Дом Атта следом за колесницей и остановились у малоприметного входа. Человек в тарской трехцветной накидке спрыгнул на землю, приложив к груди бронзовый жезл, протянул руку Эвис. Несмотря на то, что они так дерзко налетели на берегу, весь путь до стен храма эти люди обращались с ней, как угодливые слуги. И когда человек с жезлом повторил приглашение словами: «Прошу Ардея!», — хронавт без всякого удивления сказала:

— Вы ошиблись, дети Атта. Я — не Ардея. Ваш господин будет сильно разочарован. Проводите меня скорее к нему!

— Не мне решать, кто ты. А быть названной таким именем, льстило бы любой.

Эбеновая дверь открыла проход между изваяний крылатых львов. Эвис пришлось войти. Ее долго вели по полутемным коридорам гнетущего величиной сооружения. Она старательно отслеживала повороты, запоминала знаки на стволах колонн, расположение залов и лестниц. Такое знание могло бы помочь ей бежать отсюда, и она искренне надеялась, что подходящий момент наступит не слишком поздно.

Провожатый жрец остановил их жестом, сам исчез за закрывшееся дверью. В эту часть святилища, конечно, не имели доступ посторонние. Здесь было пустынно и тихо, словно в глубокой крипте. Если они по-прежнему находились на первом ярусе, то над ними, будто гигантский саркофаг, более чем на полсотни метров возвышалась твердь великого Дома, и неизвестно никому насколько глубоко опускались путаные ходы и вырезанные в базальте галереи. Некоторое время Эвис расхаживала у подножия упиравших свод фигур, потом ее внимание привлекли проступавшие на стенах знаки. Он взяла у стража факел и подошла к плите, возможно служившей заслоном тайному ходу. Криптограмме покрывавшей монолит, было не менее двух тысяч лет. Эвис с трудом смогла разобрать начало письма. Но, углубившись в его прочтение, она увлеклась и совсем забыла, что находится здесь пленницей. Она не видела, что за ней пристально следят из глубоких прорезей чьи-то глаза, и даже не заметила вышедшей жрицы.

— Ступай за мной! — потеряв терпение, сказала женщина в светлой одежде, опадавшей как саван до пят.

— «…число невольников было мною раз по семь. И было назначено им, стать жертвой печальной Ине либо узнать прозрение Гекры и в муках обрести свет», — произнесла Эвис вслух несколько строк и повернулась к жрице. — Это случилось до Гартхи. Почти 2600 лет назад. Вы до сих пор верны традиции? Заточаете пленников под землю?

Аттлийка не ответила, в ее глубоких глазах появились недобрые искры.

— То, что записано здесь, было перед Гартхи. И возможно не ссора легендарного правителя с Океаном сотрясала землю, а души заточенных здесь несчастных. Передай мои слова Таргу. Надеюсь, высший посвященный достаточно мудр, чтобы их верно истолковать. — Эвис не собиралась таким образом запугать служителей Атта: давние события, которые едва связывало время, показались ей, чем-то ассоциативны с настоящим.

— Ступай за мной! — строго повторила женщина. — Многие любопытные к старым письменам быстро становятся слепы.

Она не стала спорить и последовала к ступеням. Теперь их сопровождал только один копьеносец. Эвис снова подумала о побеге. Она могла ловко избавиться от приставленного к ней воина, убежать от жрицы, но до выхода было слишком далеко. Даже если ей не преградят путь в бесчисленных коридорах, она не могла рассчитывать, будто дверь у грифонов открыта. Да вряд ли было разумным пускаться в отчаянное бегство, не узнав истинных намерений Тарга. Эвис, вспоминала, как несколько дней назад сама стремилась сюда, пока ее не разубедил Норн.

Они поднялись к просторной анфиладе уходящей куда-то далеко. Лазуритовые стены и светлый оникс дышали холодным покоем. Здесь не было и тени от мрачного духа преследовавшего внизу. Теперь казалось, они ступили в покои богатого северного дворца.

На полпути жрица остановилась и, достав отмычку из складок одежды, открыла дверь.

— Позовите скорее Тарга! — напомнила Эвис.

Провожавшая, ничего не ответив, сердито щелкнула замком.

Изысканное убранство комнат могло задеть даже знакомых с роскошью Лантийского дворца. Чарующей была роспись стен, изображавшая морские сады и купание Лои. Справа были покрытые резьбой статуэтки, табуреты и стол слоновой кости. Только восторг мог вызвать легкий балдахин с павлинами и розовыми цветами, что нависал над ложем в другой комнате; в ярких лучах рассвета Диоб мчался на золотой колеснице, смех Гарта был почти осязаем. На полках занимавших часть стены, Эвис обнаружила приготовленные к чтению свитки, множество вещиц из металла, хрусталя и разноцветных камней, назначения которых она еще не представляла. Войдя в дверь с рельефом печального Анхи, хронавт увидела небольшой бассейн, врезанный в нефритовый пол подобно морской раковине.

Эти покои, совсем не похожие на тюрьму, разумеется, достались ей по нелепой случайности. Она ни на миг не сомневалась, что стать их хозяйкой должна была дочь Тимора. И уже в подтверждение, вернувшись в первую комнату, Эвис увидела послание на подносе. Она не рискнула сломать печать с известным картушем и все еще держала свиток в руке, когда дверь распахнулась, и на пороге появился жрец. По синей эмалевой пекторале хронавт догадалась, что он и есть Тарг. В волосы его, аккуратно подстриженную бороду чуть вплеталась седина, он был многим моложе Норна. Его лицо улыбалось нарочито и неуловимо, как обращавший в священный трепет лик Атта.

— Вижу, ты не успела вскрыть письмо, — он взял свиток из ее рук, еще раз оглядев печать.

— Не думала этого делать. Я — не Ардея. Послание ей.

— Нет, ты не Ардея. Кто же ты, гостья?

— По известным причинам, твоя пленница, — ответила она, но прежде они долго смотрели друг другу в глаза. Тогда Эвис подумала, вернее, будто заглядывая вперед, прочувствовала, что этот властный жрец, вошедший в самые глубокие тайны Аттины, может стать ее жестоким противником, что не раз она будет испытана его волей и именно от него теперь зависит ее судьба. Да и Тарг, удивленный смелым вызовом ее глаз, сразу понял: эта, тысячу раз странная чужеземка появилась здесь не случайно. Волей Атта? Замыслом вечных? Нет. В ней было излияние сил чужих и могучих. Он ясно прочувствовал угрозу, исходящую от нее, словно в молодом, достойном богини теле жил дракон, и его глаза были ее глазами. Он слышал упругие токи ее воли, глубины невыразимых мыслей — все то могущество неведомого мира, породившего незнакомку. Но когда он спросил себя: не далекие ли звезды стоят за ней, — ответом ему был образ земли, пришедший неожиданно и тут же растаявший; образ Земли — но совершенно другой, в его понятии невозможной.

Он снял с нее диадему и разглядывал ее над языком дрожащего пламени. Наблюдая за ним, Эвис едва подавила тревогу. Предстоящее объяснение пугало больше, чем простые вопросы слуг Асты. Однако, к удивлению, Тарг сказал:

— Повторить Голубую Саламандру по силам лишь очень искусным мастерам. Вот только кто они? И зачем?

— Повторить форму — легко согласилась хронавт. — Мастера не ставили цели повторять содержание. Ты прав: эта диадема — малоценная подделка, поэтому меня ничто не соединяет с дочерью Тимора.

— С Ардей — нет. И ничто не соединяет тебя с аоттами. Тогда кто же ты? Зачем пришла в Аттлу в Голубой Саламандре?

Эвис в смятении молчала. Адепт не торопил. Он отложил диадему и ударил молоточком в бронзовый диск. Почти сразу слуги внесли фрукты, лепешки и два керамических сосуда. Он плеснул вино в чашу и продолжил:

— Знаешь ли, Дом Атта умеет видеть далеко за пределы стен. Раньше, чем ты стала пленницей, здесь был известен каждый твой шаг.

— Тем лучше. Меня это освободит от непростых объяснений.

— Разве я сказал, что интерес к тебе невелик? До сих пор я не знал чужеземцев так настойчиво и открыто ищущих знаний, цена которым — смерть. Ты спрашивала о Силах Земли, дознавалась всякого следа ходящих по небу? Напуганные слуги Ины по недоумению решили, будто ты сама послана чужими звездами и только изменила свой облик. Но я научился видеть чуть глубже. Так же я ясно вижу, что ты необычно проницательна для отпрыска варварских народов. Читать знаки, мертвые даже в памяти жрецов, доступно не многим в этом Доме. А за его пределом уж точно никому.

— Высокий жрец снова прав. У меня были хорошие учителя. И я была внимательна к науке Числа и Слова. Если ты окажешься справедлив ко мне. Если, как истинный адепт, помнящий прошлое, мудро глядящий вперед, не потребуешь от меня невозможного — от этого будет польза всем. Но сейчас бы ты лучше отпустил свою пленницу. Потом я приду гостьей, и у меня не будет секретов. Обещаю.

— Отпустить тебя?! — Тарг усмехнулся и неторопливо приблизился к ней. — Взять и так просто выпустить волшебную птицу?! Которая шепчет губами сакральные знаки! Которая знает так много! Разумеется — нет! Только не пытайся убедить меня, что ты, при всем этом, так наивна. Твои стремления почти ясны. Кто бы ты ни была, сначала хочу тебя отрезвить: здесь ты не получишь ничего. Этот мир со всеми его законами, тайнами принадлежит Атту. Те, кто послал тебя, пусть не надеются что-нибудь вынести отсюда или что-либо изменить. Когда-то Хатри сказал свое слово чужакам. Кто-то его славит…

— Кто-то! Но глупость его и нетерпение порочны для жреца!

— Возможно. А теперь, так случилось, я стою у камня Прародителя. И я призван вершить его волю.

Тарг пронзительно смотрел на Эвис. Она ощутила в себе пытливое и глубокое присутствие его духа. Сделав шаг к столу, она чуть отстранилась от оцепенения и налила в чашу немного вина.

— Если бы ты действительно был способен понять мои намеренья, тебя бы не тронули темные мысли. Я снова убеждаюсь — Дом Атта одна великая догма. Еще раз прошу: отпусти меня! Зло, причиненное Хатри — дурная память для всех! А ты ведь куда более благоразумен!

— Я — да. Того желаю и тебе. Пока ты имеешь возможность обрести здесь свободу. Даже большее достоинство. Но там, внизу есть то, от чего содрогаются не только люди. Не спеши узнать то, что внизу. — Он сжал ее руки и посмотрел в глаза.

— Ты переоцениваешь себя, жрец! — негодуя, Эвис попыталась вырваться.

— Гибкая пантера с изумрудными глазами. А ты знаешь, что я видел твою судьбу? — Стиснув ее крепче, Тарг улыбнулся. — Чтобы не пророчили сны, я могу много изменить. И только спрашиваю: «зачем?»

— Ты совершенно не знаешь, кто я!

— Волей богов, ты отдана нашей земле. Не пытайся вырваться, завтра из храма Асты принесут умирающую Ардею — я приму ее, но тебя не отдам никому.

Покинув пленницу, верховный жрец собирался разыскать Нуарга и, наконец, дослушать рассказ о Леуме. Однако далекая земля за покрытой лесами Гааной, сегодня не так волновала его. Да много ли пользы было в мертвых богах, чудовищах, подобных порождениям Ильгодо или забывших свою историю людях? Он спустился в зал Четырех Чисел. Долго расхаживал в тишине. Сквозь толщу гранитных перекрытий иногда доносилось движение качающегося в чреве святилища маятника; свет факелов на стенах был похож на мазки дрожащей кисти. Тарг снова вспомнил сон накануне бегства Ардеи и теперь только недоумевал, почему жизнь иноземки обещала тесно переплестись с возвращением Арума.

То видение было лишь отблеском мутных и зыбких вод, текущих от сестры Нании. Он мог посмеяться над тихой богиней, порвать цепь незачатых следствий. Однако он давно перестал вмешиваться в движение тех мутных здесь вод — ведь ему назначалось быть первым стражем порядков Атта, и он все чаще убеждался, что человеческая мудрость заключена лишь в разумном созерцании.

Шаги в проходе прервали мысли. Адепт обернулся и хотел отослать нежданного приспешника Лои, но вдруг передумал и, глядя на него снисходительно, спросил:

— Ты видел ее, Ассхи?

— Еще утром в садах. Не кровь, а магнетические токи в ней! Я подумал: счастливец Этархи — тебе улыбается Лоя!

— Аргур знает, что она здесь?

— Вряд ли. Все болтают вокруг, будто Дом Атта вернул Ардею. Но я то знаю, что это не так.

— Но ты будешь молчать. Будешь нем даже для своего друга Этархи. Мне незачем объясняться с ним. И тебя я тоже не ждал.

— Не уж то ты решил оставить ее здесь? Это не слишком справедливо. — Жрец Лои шагнул навстречу. Его пурпурная одежда казалась языком пламени среди гранитных стволов, глаза хищно блестели под изогнутыми бровями.

— Как вы преданы демонам желаний! Может, ты станешь убеждать, что она создана Лоей и ей должна служить? Что мы дерзко похитили ее из священного сада? Что еще? Этот плачь мне известен, Ассхи, — оставь его для других, для оскверненных тобой алтарей. Разумеется, твой трепет велик и тебе стоило много, чтобы вот так прийти сюда. Но не вздумай спорить со мной! Эта женщина останется здесь!

— Давно ушло время, когда Верхний храм правил безраздельно. А ты, Тарг все думаешь, что Аттла по-прежнему продолжение этих стен! Нет, все изменилось. Людям наплевать на мрачных богов, и те сами с завистью смотрят на блеск настоящей жизни. Ведь ты знаешь, откуда он идет… Подумай, зачем тебе эта женщина? В ней красота и пламя Лои. Ее место в более светлых хорах.

— Глупец. Что ты в этом смыслишь! И что ты умеешь, кроме как завлекать ослепленных жемчугом дев! Ты можешь отбеливать и умащать их кожу, добавлять в вино травы, потом с вожделением искать в их мутных глазах синий блеск и мнить себя богом! Нет, Ассхи, забудь о ней! Ее красота всего то оправа. Истинную ценность тебе не понять. Даже если бы я захотел так щедро одарить тебя — Дом Лои сгорел бы в ее огне. Она не возвысит — она погубит тебя. Ступай-ка за мной. Сейчас Кефра подтвердит, что ты слеп. Ведь с некоторых пор вы внимательны к ее словам.

Он снял факел, вдавив каменный брус, открыл проход в стене. Они спустились по крутым ступеням. Из глубины сквозило, а доносившиеся звуки сжали холодом грудь вдруг присмиревшего Ассхи. Он уже сожалел, что ввязался в заведомо бессмысленный спор.

— Я жду тебя! — донесся голос из тьмы. Стены качнули воздух долгим эхо.

Дальше проход обступали черные стеатитовые колоссы. Когда Ассхи поднимал голову, ему мерещилось, будто их взгляды остро и опасно упираются в его мягкое сердце. Волна страха нарастала. Он мигом припомнил свою кощунственную речь и, весь сжавшись, семенил за адептом, словно тщедушный пес за хозяином. Скоро они свернули в подземный зал; множество факелов здесь едва освещало высокие своды; впереди тускло блестела чешуя Родового Змея и в чащу перед его огромной приоткрытой пастью, капала вода, то ли изменившая цвет кровь.

— Я жду тебя, Тарг! — повторила нагая жрица. Она быстрыми шагами прошла зигзаги орнамента на полу, остановилась перед ними.

Тарг огляделся. Хрустальные шары, помеченные знаками, и снятый с цепи маятник лежали по краю плиты; в углублении еще тлели угли древесины алоэ. Он шумно вдохнул дым и спросил:

— Кто она, Кефра? Ты то не станешь убеждать, будто она дочь наших богов?

— Не шути так! — жрица отшатнулась, потом наклонилась к нему и проникновенно произнесла:

— Ее имя чужое, чужая душа.

— Имя мне известно. А вот душа — тайна, которую предстоит раскрыть и которой нужно мудро распорядиться.

— В ней сила противная тебе, великий жрец! И мудрость здесь проста: скорее избавиться от нее! В волнении Дом Ины — письмо от Финии лежит в зале прошений!

— Я знаю. Видишь, пожаловал еще один проситель, — Тарг с улыбкой оглянулся на Ассхи. — Не слишком ли много пустого шума, Кефра? Зачем ты известила Финию? Прежде ты не была так расторопна, всегда советовалась со мной.

— Прежде, любимый Аттом! Со времен Хатри не было подобных гостей!

— Люди со звезд здесь не при чем. Ведь на ней Знак Земли, и ты разглядела это также хорошо как я. Откуда она, Кефра? Посмотри еще раз: сейчас и при мне.

Жрица поднялась по ступеням, скрестив ноги, села возле чаши с водой. Несколько минут отрешенно глядя вдаль, она ритмично повторяла слова, начертанные на дне сосуда. Скоро ее взгляд замутимся, будто из черных пронзительных глаз стала истекать мгла.

— Это не ясный знак, Тарг, — произнесла она. — Мир небыли за ее спиной, такой, что меня саму пробирает страх! Я только вижу вышедшей ее из бездны. Из самой черной бездны, где ледяные токи и нет ничего, но выжившей там во плоти! Ты слышишь!? Хранимая неведомой силой, она все же вышла оттуда, где гибнут даже боги! Она противна тебе, Тарг!

— Желанная, бесценная пленница! — жрец качнул головой и скупо улыбнулся.

— Опасная пленница!

— Тише, Кефра. Зачем она здесь? Чего желает?

— О, Атт! Зачем ты снова испытываешь меня?! Ты знаешь все сам! Ходящие по небу ей братья! Черный Огонь ее цель! И Голубая Саламандра вокруг.

— В ее понятии диадема имеет силу?

— Стремление из бездны не бывает пустым! Хватит! Хватит, Тарг! Ее мертвое тело откроет угодные тайны!

— О, да, в твоих жилах дико смешалась кровь лунной девы и Хатри! Но заметь, моя Кефра, этот Родовой Змей тысячи лет славился мудростью, а не ядовитым жалом. Напротив — великое везение, что иноземка здесь.

— Прошу, не оставляй ее в живых. — Кефра еще миг пристально глядела в рубиновые глаза покрытого золотой чешуей изваяния, потом встала и подошла к верховному жрецу. Ее красивое, немного суровое лицо стало мягче, она тише произнесла:

— Она не боится твоего плена и использует его, чтобы соединить запретное. Послушай меня.

— Я дам ей лишь то, что пожелаю сам. К тому же я видел ее судьбу.

— Не оставляй ее. Иной заклинаю! Убей! Или ты задумал погубить нас всех?!

— Нет. Она нужна мне. — Повернувшись чтобы уйти, адепт добавил: — Сними проклятие с Ардеи.

— Слишком поздно! — злобно ответила Кефра и толкнула ногой хрустальный шар.

Близился последний шаг Солнца. Остановившись у полки, Эвис бессмысленно перебирала обтянутые сафьяном свитки, читала тесненные названия книг. После ухода Тарга, будто душная пелена спала вокруг. Поглядывая на дверь, за которой слышались шаги стража, она размышляла над словами жреца, и все больше в ее душе вскипал мятеж. Еще никто и никогда не посягал на ее свободу, не угрожал и не пытался так грубо подчинить ее волю. Для Эвис это было неведомое чувство, похожее на медленно проникающее в грудь острие; оно порождало возмущение, гнев, жажду борьбы, то было готово вылиться слезами отчаянья.

Она снова вернулась к окну и осмотрела поверхность стены: два десятка метров гадкой кладки с узким карнизом и плавными обводами нижних этажей не оставляли никаких шансов на успех. Разрезав простыни, шелковый балдахин, превратив их в длинную веревку, она бы могла воспользоваться и этим путем. Но, даже если она достигнет земли, то верно искалечится. У нее не будет возможности уйти незамеченной из огражденного стеной храмового двора. Нет, путь через окно казался настоящим безумием.

Она легла на постель, снова подумала об Андрее. К счастью, ей не пришлось видеть людей, оставленных его убить: она была уверена, что Грачев сумел добраться до святилища Асты и рассказать о случившемся Норну. Но чем больше она размышляла над его вероятными действиями, тем сильнее ее пронимала тревога. Она знала: он ни на минуту не смирится с тем, что произошло. Вопреки своей, часто провозглашаемой стратегии «разумной осторожности», он был склонен к рискованным и непредсказуемым действиям, — в этом она убедилась еще в первый день, при мистериях Тиомах; убеждалась и потом, когда Андрей, вспылив на подвыпивших аттлийцев, снова был готов пустить в ход оружие. Наконец, он мог начать ее поиски отнюдь не из дома Асты, а ворвавшись к Абаху и требуя от того невозможного.

«Вестница — Гекра!» — произнесла Эвис. — «Пусть он лучше не знает, где я! Остуди его пыл! Пошли терпение! И дай мне силы скорее вырваться отсюда!»

Уже стемнело. Она не стала зажигать свечей, уткнувшись лицом в подушку на широком, покрытым холодным атласом ложе, Эвис еще глубже прочувствовала одиночество. Единственным близким существом на тысячи лет был ей Грачев. Поначалу сама удивляясь себе, она ощутила это во всей волнующей гамме. До горячего томления в груди ей хотелось его сильных рук, хотелось заглянуть в его строгие серые глаза, слиться с ним в жадном поцелуе и благодарить его за то, что он есть. Но его рядом не было, она не представляла, где он теперь и какие муки одолевают его самого.

Эвис встала, заломив руки, подошла к окну. Свет звезд, соленый ветер вольных просторов моря струились за стеной. Над холмом уже всходила Луна, и ее серебряный отблеск лежал на белом камне зданий, водах реки. Недосягаемо далеко казалось святилище Асты, заметное тусклым огоньком на другом берегу. Постояв еще немного, хронавт зажгла свечи и ударила в повисший на цепочках бронзовый диск.

Она не предполагала, что ее судьбу в этот час пытаются определить многие. Верховный жрец, засидевшись дольше обычного на террасе, смотрел на звездное небо и рассуждал над словами жрицы. Он не разделял опасений Кефры, ибо знал круг тех страстей, — были ли они человеческими или навеяны изменчивой волей богов. Он успел убедиться, что вечные научились лгать еще раньше людей, и, может, поэтому никогда не спешил, а чаще бездействовал вовсе. Вряд ли были правы утверждавшие, что хитрец Тарг своей тайной властью повелевает миром наравне с богами, — его воля, словно Камень Прародителя, оставалась покойной и безучастной даже в дни потрясений; все будто происходило само собой, но почему-то вокруг нее.

Кефра же, расставшись в сговоре со служителем Лои, нервно расхаживала среди красных колонн и повторяла: «О, боги! Избавьте нас от нее! Атт! Неужели ты потерпишь на своей земле нерожденную? Разве мы не страшимся времени, когда числа не зачаты?! Покарай ее, Цио! Твое сердце из глаз — приметь и уведи ее! Уведи за собой! Скорее!».

В то время Грачев, распрощавшись с Этархи до утра, таился в зарослях с южной стороны великого Дома и вслушивался в разговор двух аттлийцев, к которым позже присоединился сутулый, хромоватый жрец. Поначалу он был раздосадован, что эти люди появились здесь так некстати. Но когда он прослышал, что подошедший жрец должен тайком проводить заговорщиков к Ардее, по их убеждению заточенной в этих стенах, он едва сдержал возглас и, весь обратившись в слух, подкрался ближе.

Звон гонга растаял. Через минуту дверь отворилась. Эвис узнала сторожившего ее воина: он находился в числе кавалькады, сопровождавшей от берега моря, а это означало, что Тарг старался не посвящать в свою маленькую тайну других.

— Ты один? — спросила хронавт. Она держала серебряную чашу с вином, глаза ее игриво блестели.

Оглянувшись, тюремщик кивнул.

— Войди. Не бойся меня.

— Ты же не тень Атта… — он настороженно вошел, — … тебя бояться мне ни к чему.

— Тень? Разве бесплотная тень опаснее женщины? Я не Ардея. Верно?

— Не знаю.

— Посмотри на меня. — Эвис шагнула навстречу. — Думаю, строгая дочь Тимора не стала бы с тобою шутить.

— Чего ты желаешь, госпожа? — Предчувствие опасности не покидало его, он покосился на открытую дверь.

— Кругом ночь и сон. Славный воин, мы одни в огромном доме. Смотри: серебро луны, серебро на столе.

Она рассмеялась и плеснула вино на пол. Страж недоумевал, взирая на растекающееся по белому камню пятно, похожее на кровь.

— Чего ты желаешь? — механически повторил он, разум мутило непонятное колдовство.

— Уйти отсюда!

Ее слова пронзили, как острое железо. Он качнулся, шевельнул губами, но то был последний всплеск его побежденной воли.

— Ты должен проводить меня к двери у крылатых львов. К выходу! — приказала Эвис. — Отвечай всем, что меня ждет Тарг!

Они долго шли по наклонному ходу, иногда прерывавшемуся крутыми ступенчатыми спусками. Спиральное устройство основных коридоров было довольно сложным для быстрого запоминания, и Эвис оставалось надеяться на своего провожатого. Встретившиеся копьеносцы безмолвно пропустили их к началу лестницы, соединявшей галереи, и Эвис совсем успокоилась, когда они миновали второй кордон.

Пустые бесконечные проходы вдоль сумрачных залов разносили эхо их шагов. Иногда там было неторопливое движение несущих факела жрецов или доносились слова какой-нибудь ночной молитвы. Блеклые фески на стенах чередовались с изваяниями богов, застывших, остолбеневших в мертвом потоке времени. Теперь святилище напоминало безлюдные пределы Нании, и Эвис даже позволяла себе на миг задержаться у того или другого колосса, взглянуть на древние надписи у их подножий. В такие минуты она напрочь забывала об опасности, наверное, по привычке ощущая себя сторонним наблюдателем да воображая, будто беды чужого мира не могут коснуться ее. Лишь редкий звук: треск факела, чьи-то шаги напоминали, что явления инферно здесь сполна реальны, и за такую неслыханную дерзость жрецы непременно накажут ее самой страшной мукой.

Поддавшийся гипнозу воин все еще полностью повиновался ей. Проверяя глубину его транса, Эвис заглядывала ему в глаза и говорила:

— Все хорошо. Велением Тарга ты провожаешь меня к выходу.

— Велением Тарга… — тупо повторял он и как сомнамбула брел по избранному хронавтом пути.

Когда они достигли освещенной галереи, навстречу вышло двое стражей, вооруженных тяжелыми лабрисами. Удивление в их лицах было плохим знаком, и Эвис хотела свернуть в боковой ход, но, опережая ее, один из воинов спросил:

— Куда ее ведешь, Теурх?

— Его велением… — пробормотал тюремщик. Тряхнув головой, он начал смутно осознавать себя.

— Верховный жрец ждет! — встревожилась Эвис.

— В это-то время?! Что с тобой, Теурх? Уж не увлекся ли ты запретным?

— Не знаю… — Теурх озирался, словно очутившийся перед лицом чудной фата-морганы.

— Стойте здесь! Я позову старшего!

— Тарг ждет! Покоритесь, дети Атта! — стараясь подчинить их, воскликнула Эвис. — Тарг! — строго взирая на сторожей, она двинулась вперед.

— Змея! О, Атт! Сама ядовитая триора! — прошептал опешивший воин. Внезапно его охватил мистический страх, он поднял взгляд к огромным ребристым бивням, угрожающе нависшим над изваянием Нувх, и попятился к стене.

— Держи ее! — вскричал другой аттлиец. Опустив лабрис, он выступил навстречу, но Эвис легко увернулась, скользнула меж ним и колонной и со всех ног бросилась по проходу к лестнице.

Перепрыгивая через ступени, она неслась вниз, не задумываясь, что ее ждет впереди. Скорее всего, дверь у когтистых лап грифонов была заперта, а путаную сеть проходов охраняло много людей. Ее неминуемо должны были схватить, на этот раз упрятать туда, где уже нет выхода. Ее вело только одно стремление: любой ценой вырваться отсюда, и лишь самые смелые отчаянные действия могли открыть путь к свободе.

Опомнившиеся стражи поспешили в погоню, выкрикивая чьи-то имена, ударами в щиты оглашая тревогу. Когда Эвис добежала до нижней галереи, она увидела поднимавшихся навстречу копьеносцев и привлеченных шумом жрецов. Они еще не заметили ее, и теперь ей предстояло сделать выбор: скрыться в ведущем неизвестно куда ходе либо быстро перелезть через балюстраду и спрыгнуть вниз. Задержавшись на мгновение, она подбежала к ограждению и решилась на рискованный прыжок в темноту. Встреча с землей оказалось ужасающе жесткой. Не устояв на ногах, едва подавив вскрик боли, она отскочила и ударилась головой о постамент колонны. Диадема значительно смягчила удар, который мог ее убить. Чувствуя дикую пульсацию в висках, ломоту и дрожь в теле, Эвис попыталась встать, цепляясь за постамент, но пальцы скользили по камню, как по гладкому льду. Шок был слишком сильным, и когда она увидела приближающегося человека, она поняла, что в ближайшие минуты не сможет оказать ему никакого сопротивления. Распростершись на полу, Эвис лежала перед ним, как пронзенная стрелой птица, приподнявшись на предплечье, прерывисто глотая воздух, но не желая признавать свое поражение. Мужчина поднял диадему, потом вернулся к ней и, склонившись, произнес:

— Ты вся в крови. Самоубийцы прыгают головой вниз, а ты просто безумная дикая кошка.

— Умоляю! — Эвис встрепенулась в его руках и, пощупав на поясе сафьяновый мешочек, протянула ему. — Вот деньги! Их много! Возьми еще диадему! Только отпусти меня!

Он стер кровь с ее щеки и несколько мгновений смотрел во влажные глаза.

— К чему мне твое золото? И, если быть честным, драгоценности аоттов меня пугают. — Он вложил диадему ей в ладонь и осторожно поднял ее на ноги.

— Иди, лже-Ардея! Попытайся скрыться, пока они ищут наверху! Будет смешно, если ты вырвешься из объятий седого Атта!

Прошептав невнятную благодарность, Эвис встала и тихо направилась по коридору. Надежда будто возвращалась, придала новые силы, и она все ускоряла шаги, не воспользовавшись даже эффективной поддержкой биорегенератора. Скоро показалась запомнившаяся статуя Гарта у двери Первого Числа. Выход был близок, однако впереди, прислонив копья к стене, снова стояли храмовые стражи. К ее удаче, они не слышали шума на верхних этажах или уж слишком увлеклись своим разговором. Эвис тихо подошла ближе. Когда яркое пламя осветило ее фигуру, она бросилась вперед. Столь внезапное появление незнакомки застало воинов врасплох. Пока они опомнились и схватились за копья, Эвис успела добежать до поворота, попутно столкнув с постамента осветительную чашу. Масло разлилось и вспыхнуло, охватив пламенем узкий проход. Она слышала проклятия вслед и бежала, бежала, воскрешая в памяти остаток пути.

— Ардея! — вскрикнул кто-то, вдруг возникший из темноты. Он оказался неожиданно близко и успел крепко обхватить ее руками. Хронавт, тут же готовая к борьбе, извернулась, как гибкая ящерица и резко ткнула его в нервный узел. Обидчик судорожно дернулся, отскочил к стене и сполз наземь.

— Это не она! О, Атт! — Эги был изумлен не меньше, чем сраженный неведомым приемом Криди. Он ожидал встретить в жилище мистерий нечто необычное, но это, пожалуй, началось слишком рано. Первый легат Аттлы с изумлением глядел на незнакомку, пятившуюся к ступеням, видел блеск Голубой Саламандры и темные потоки крови на ее лице, и трудно сказать, что происходило в его мыслях.

— Нуарг, кто она?! — вымолвил он.

— Она — не дочь Тимора. Уходите отсюда, — ответил из-за его спины жрец.

— Не бойся нас. Ты ранена? — успокаивающе протянув руки, Эги подошел ближе. — Мы только ищем Ардею. Откуда у тебя ее диадема?

— О, боги! Да кто вы такие?! — Эвис заметила под его плащом знак Лантийского легиона, и, хотя за выступом пилястры стоял хмурый жрец Атта, осмелев, она сказала:

— Ардеи здесь нет. Пропустите меня!

— Ардеи здесь не может быть, потому что она в храме Асты, — раздался голос Грачева.

Не ожидая появления человека сзади, Эги отскочил к стене и обнажил меч. Грачев же, хладнокровно приблизившись, произнес:

— Давай, воин, без драки. Люди Тарга так же, как и вы, приняли эту милую даму за дочь Тимора, как раз из-за диадемы. Объяснения потом. Нужно выбираться отсюда.

Увидев следы крови на лице и руках Эвис, он убедиться, что раны ее не опасны. Сейчас его больше заботил распростертый на плитах человек, имя которого он знал от Норна и самой Ардеи. Тянувшийся из глубины святилища дым и чья-то перебранка лишний раз напомнили, что Дом Атта вот-вот превратится в растревоженный улей. Грачев не стал дознаваться, каким образом Эвис очутилась у выхода, и только сказал:

— Что ты с ним сделала? Это очень не вовремя, мисс. Мы не можем бросить его. Этот человек — Криди. Помнишь рассказы Норна и ту болтовню в городе? Он может стать нам полезен. — Грачев озабоченно приподнял аргура, и тот будто начал приходить в себя.

— Что происходит, Эги? — пробормотал он, едва поворачивая языком, напрягся и постарался оторвать непослушное тело от каменных плит.

Эвис склонилась и прошептала:

— Прости, славный аргур! Но набросился на меня ты, как душащий добычу питон, — я только защищалась. — Она улыбнулась, покалывая ногтями акупунктурные точки, быстро привела его в чувство. Приподнявшись, Криди лучше разглядел Грачева, коротко переговаривавшегося с Лантийским легатом и, отстранившись от помощи, встал на ноги.

— Нужно скорее уходить, — сказал Эги. — Твой Нуарг трусливо бежал. Пора последовать его примеру. Сам то ты можешь идти?

— Не говори так! Нуарг отважен перед любой бедой, — отверг аргур. — Что происходит, Эги?

Вдалеке послышался топот множества ног, лязг оружия. Слугам храма, наконец, удалось сбить пламя у залов Первого Числа. Другие, выломав двери, бежали смежным проходом; доносился шум с лестниц, ведущих наверх.

— Уходи, аргур! Если верить этому человеку, — Эги мотнул головой в сторону Грачева, — Ардея в доме Асты. Он говорит от имени Аорга и Норна. Остается узнать, кто эта прекрасная воительница, да что желает от нее свора Тарга!

В конце коридора показались факела и растущее число вооруженных людей. Они вытекали шумным потоком, затопляя пространство между колоссами, упирающимися в свод. Уже отчетливо слышались возгласы и угрозы жрецов.

— Да здесь все воинство Атта! — воскликнул начальник Лантийского легиона. — Спеши, мой аргур! Тебя не должны узнать! — Он поднял меч, стал посреди прохода, потом, словно опомнившись, повернулся к Эвис и сказал:

— После того, как я увидел тебя, будет нелегко умереть!

— Все к выходу! — Грачев грубо оттолкнул аттлийца и вскинул парализатор.

Голубые разряды вырвались из ствола, одновременно несколько слуг храма повалились на пол. Кто-то метнул тяжелое копье, но расстояние было еще велико и орудие, царапая камень, упало у ног Грачева. Отступив за выступ пилястры, он холодно и методично проредил первые ряды нападавших. Через минуту более трех десятков скрюченных тел осталось лежать между гранитных постаментов. Остальных, при виде молний, разящих, словно стрелы Цио, падающих с искаженными лицами товарищей, обуял суеверный страх.

Теперь Грачева беспокоило лишь одно: расторопные стражи святого Дома могли обойти их и снова занять место у выхода, которое он предусмотрительно зачистил еще раньше. Держа оружие наготове, он вырвался вперед и побежал к двери. В смежных проходах тоже слышался топот и вскрики, казалось, взбудоражен весь Дом Атта.

Эги, да и пришедший в чувство мореход, сразу уяснили, что в руках этого человека сосредоточена неведомая сила, пока берегущая их и, возможно, способная вывести отсюда невредимыми. Оба аттлийца безропотно подчинились ему. Едва они достигли выхода, Андрей с успокоением увидел, что крепкая эбеновая дверь приоткрыта, а на полу недвижимо лежат четыре тела. Они выбежали наружу и скрылись в зарослях храмовой рощи.

Когда они перелезли через изгородь и вышли на тихую улочку, прошло довольно много времени; люди с факелами, бросившиеся на поиски, уже возвращались назад; Верхний храм и окрестности священного холма погружались в привычный покой. Не обмолвившись ни словом, переживая каждый свою долю приключения, они спустились до колоннады возле маленькой площади. Здесь была обычная, тихая в поздний час Аттла. За плоскими крышами соседних домов вырисовывались силуэты скульптур у Ступеней. Рядом, в теплом ветре шелестели длинные листы атталей, то беззвучно вздрагивали крылья сов. Остановившись у мраморной чаши источника, Эвис только сейчас подумала, насколько непригляден должен был быть ее вид. Она опустилась на парапет, умыла лицо и кое-как убрала волосы. Раны чуть выше виска и на плече уже не кровоточили, только неприятно лип к телу впитавший кровь хитон.

— Вырваться из объятий самого Атта! Не правда ли, забавно?! — произнесла она и, глядя на свое отражение, рассмеялась.

— Похоже, твои чары сильнее оков Прародителя. Я успел убедиться — тебя очень трудно удержать в руках, — Криди улыбнулся. Синяк и отголосок электрической боли еще напоминали, что с ног его свалила незнакомка, которую он в темноте принял за дочь Тимора. От такой мысли становилось смешно и неловко.

— Чудес этой ночи мне хватит надолго. И некоторые были приятны, — сказал легат, не отводя взгляда от Эвис. — Я до сих пор жив. Дочь Тимора по-прежнему под защитой Аорга. И Верхний храм получил урок, который должен запомниться. Будет завтра сплетен!

— Эта ночь еще далека от благого конца, — заметил Грачев и, обратившись к хронавту, спросил:

— Биорегенератор, надеюсь, при тебе? Тогда идем. Норн ждет тебя с особым нетерпением.

— Постой, северянин, — Эги поднялся на ступень, как бы преграждая выход из колоннады. — Ты славно помог нам. Но все это слишком странно… О том, что мы будем у Верхнего храма, знали только мы вдвоем с Криди. Как ты разыскал нас?

— Я искал не вас, аттлиец. Надо думать, что кто-то из нас четверых близок богам. Считай, что так, а на остальное тебе ответит Дом Асты.

— Аорг не может прятать дочь правителя в святилище. И если бы она была там, то я узнал бы первым. — Теперь, когда Эги мог все спокойно осмыслить, его начали одолевать серьезные сомнения. Он быстро вспомнил события предшествующих дней, тайные послания Аорга, угрозы, метаемые Тимором в Дом Асты, слонявшихся там соглядатаев, и упрямо повторил:

— Ардеи не должно быть там. Как ты докажешь нам обратное?

— Как докажу?! Может, мне поклясться на Камне Прародителя?! Нет? В таком случае, разыскивай ее по своему разумению. Идемте, Эвис Русс! — Андрей нетерпеливо взял ее руку и, обернувшись к аргуру, сказал:

— Твое имя, Криди она произносила в бреду. Не знаю, кто ты для нее, но мой совет: поспеши — жрецы считают ее недуг опасным.

Через минуту Грачев пожалел, что сказал об этом: теперь для двоих ополчившихся аттлийцев пришлось пояснять много большее. Он умолчал о Черном Огне и скорбных речах Аорга, но само то, что Норн решился обратиться за помощью к посвященным Ины, произвело ошеломляющее впечатление. Под конец, когда они подошли к пропилеям, начинавшим путь от Илодовой дороги к Ступеням, он не выдержал более сумасбродных домыслов Эги и сказал:

— Не донимай меня больше этим! Подумайте, как быстрее достигнуть святилища и избежать всяких нежелательных встреч.

— Наши кони у владения Сорга. Там, — Криди указал в сторону заслонявших звезды исполинских пилонов. Там слышались чья-то пьяная ругань и топот коней ночного разъезда.

— Тогда нам придется двигаться через Илодов мост: стражи не всегда продаются за золото. Хотя вы, верно, богатые люди. — Андрей мрачно улыбнулся.

— А у тебя злой язык, — Эги тоже усмехнулся. — Ты не догадываешься, кто я? — Он откинул плащ и показал знак на нагруднике.

— Наверное, не в пример мне, лицо серьезное.

— Под моим началом Лантийский легион: гвардейцы правителя и те самые городские стражи. И высочайшего аргура Криди никто из смертных здесь не способен остановить.

— О, да! Признаю знакомство полезным, — Грачев хотел сказать что-то язвительное, упомянув Этархи, но передумал.

Скоро они вышли к дому какого-то вельможи. Эги еще с улицы подал знак коротким свистом, и расторопный юноша вывел со двора лошадей.

— Смелее, северянин, — пригласил Криди. — Этот конь вполне выдержит нас двоих.

Эвис устроилась на коне легата, и они пустились в стремительную скачку по улицам ночного города.

Хотя истекал третий шаг Луны, в святилище не знали покоя многие. Даже в нижнем зале горели огни, словно служба не окончилась, на террасе была заметна суета жрецов.

Узнав Эвис издали, Ари выбежал навстречу, но когда за хронавтом появилась могучая фигура Криди, юноша истинно растерялся и, провожая их в жилище Асты, то и дело оглядывался на аргура и повторял имена богов.

Под серебристыми звездами свода все так же витал горьковатый дым. На постаментах горели огни, бросая отблески на светлые плиты пола. Аорг сидел у ложа, словно навеки простившись со сном. Увидев первыми Эги и Грачева, он устало поднял голову. Только появление Криди оживило его, и он вскочил навстречу мореходу.

— Ты пришел! Не верю глазам, Криди! Прошло то сколько!..

Оба мужчины обнялись, но вид умиравшей быстро охладил их. Аргур, легко отстранившись, подошел к застланному шерстью постаменту, склонился над возлюбленной и робко поцеловал ее. Свитки с заклятиями, отводящие беду каменья, разбросанные рядом с ее телом, наполнили его сердце ужасом.

— Да, аргур. Проклятие Верхнего храма, — подтвердил его догадку Норн. — После захода солнца она не приходила в себя.

— Она так ждала тебя! — Губы Аорга сжались, по морщинистой щеке потекла слеза. — Кфилия, сделай же что-нибудь! Неужели Силы Земли не подвластны Великой Матери — самой земле?! Верни ее!

— Великая Мать не управляет излияниями первой природы. Все вы ищете сходство в словах, — жрица Ины качнула головой, отступила к стене. — Быть может, на рассвете…

Взгляд Норна был обращен к Эвис. В его глазах хронавт читала мольбу и страх, она также испытывала страх, уяснив у дверей, что дочь Тимора поражена таинственной силой древнего Дома.

— Действуйте, Эвис Русс. — Грачев подтолкнул ее вперед.

Подойдя к Ардее, хронавт сняла с нее тонкое покрывало и остатки одежды. Еще не прикоснувшись, она ощутила странный холод вокруг. Нет, это было не присутствие Цио, а скорее лишенная всякого выражения пустота, беззвучно и бесследно уносящая мысль о жизни, пожалуй, растворявшая саму смерть. Подбирая по привычке аналогию, Эвис представила индийскую пракрити, вдруг лишенную двух первых гун и явившуюся лишь безразличной Тамас. Ощущая гибельное влияние на себе, она с ужасом подумала, что темная искра может коснуться ее самой, в любой миг порвать зыбкую границу и вырасти до невообразимых пределов, и только полный надежды взгляд Норна отрезвил ее.

Несколько минут хронавт настороженно ощупывала ее тело, приподняв веки, смотрела в зрачки. Затем она достала биорегенератор. Сосредоточенно исследуя поле, Эвис водила пластиной сверху вниз, прижимала ее к запястьям, точкам шеи, груди и живота, но цвет экрана оставался багряным: ни одна из зон не вступала во взаимодействие с прибором. Она снова и снова искала малейший ответный всплеск на всем широком спектре живых полей, но цвет индикатора не менялся, словно девушка, не умирая, давно была мертва. Не в силах объявить приговор перед аттлийцами, Эвис сказала на понятном одному Грачеву языке:

— Это смерть, Андрей. Я не знаю, что происходит. Ее токи еще не иссякли, но они в плену у неизвестных мне сил. Они будто уходят в никуда. Биорегенератор эффективнее реанимационных комплексов XXI века, — я бы могла бороться против любого недуга, но здесь я бессильна!

Без всякой надежды, механически манипулируя пластиной, она обратила взгляд на Голубую Саламандру, лежавшую у изголовья. Теперь ей казалось, что льдистые искры на кристалликах инкрустации имеют оттенок, совсем не схожий с блеском безукоризненно точной копии; как будто и здесь довлела бездушная власть Тамас.

— Что же это за Черный Огонь? — негодуя, воскликнула она. Вдруг биорегенератор пискнул, индикатор померк, цвет его стал меняться к зелено-желтому. Эвис повернула пластину и, выдвинув острие, быстро вживила его в четвертый акупунктурный узел — вздох Ардеи, словно живородный ветер, передался остальным. Теперь прибор вступил в тонкое взаимодействие с организмом девушки; точно рассчитанные импульсы делали эту связь все более устойчивой. Прошло еще около получаса, когда Эвис смогла уверенно объявить:

— Несите жертвы на алтарь! Радуйтесь! Она вне опасности!

— Хвала тебе, дочь великого народа! — воскликнул Норн. — Мы надеялись!.. И ты сотворила чудо!

— Чудо, перед которым меркнут любые волшебства Аттины! — вторил Аорг, глядя на нее полными огня глазами.

— Возможно, в чуде повинна не я, — ответила она. — Завтра я повторю процедуру. А пока не тревожьте ее. Сон должен быть крепким.

Поднявшись в маленькую келью, оставленную ей по обыкновению Норном, Эвис отдернула штору и остановилась у окна. На востоке звезды блекли, яснее проступали черные свечи кипарисов. Бурная радость аттлийцев, выплеснутая на нее, будто смыла великое безумие этой ночи, в которой было так много случайных Чисел и ликов разных богов — все будто возникло, вскружилось и исчезло, но хронавт не могла забыть мертвый покой пустоты у изголовья обреченной, скорбного шепота жрицы Ины.

Она слышала, как вошел Грачев и разжег старый коптящий светильник. Он долго дожидался, пока она повернется к нему, потом сказал:

— Ты мрачна, как дождливая туча. Будто с Ардеей обошлось… Ты здесь, а Дом Атта, в некотором смысле, получил урок. Объясни мне. Может, я поступил неразумно?

— Глупый. Я бы погибла без тебя. Я думаю о другом, Андрей. Как я уже сказала, биор был бессилен. Нечто другое спасло дочь Тимора. И меня это очень пугает. Ты не понял?

— Не совсем.

— Верхний храм обладает силами, неизвестными через шестнадцать тысячелетий. Как и Эспр Хик, да почти весь Совет, ты не принимал мои выводы всерьез. Но теперь ясно: Черный Огонь не миф. Я видела его настоящую искру!

Она оказалась права. Не техника далекого времени, а Тарг, сам верховный жрец высокого дома, защитил дочь Тимора от неминуемой гибели. Усилия Эвис лишь стимулировали ее возвращение к жизни.

— Темные силы Земли, — продолжила хронавт, — часть их, некое звено, что уносит в никуда энергетику живого — это нечто, не вписывающееся в известные нам законы. Какой-то энергоинформационный коллапс на самом верхнем уровне. Нужно найти истоки сакральных знаний Аттины.

— Хорошо. Рано или поздно мы докопаемся до основного «колдовства». Если слуги Атта стали твоими врагами, мы найдем способ добраться до аоттов. Ты удовлетворена?

— Я не знаю, что ответит Земля Облаков.

— Верно. Это — дело следующих дней. А сейчас ни к чему углубляться в мистику. — Андрей подошел и легко обнял ее. — Есть более реальные чудеса, Эвис Русс. К тому же они приятны. — Он с удовольствием ощущал ее гибкое тело и не хотел думать ни о чем другом. Глядя в ее широко открытые глаза, он нашел вздрогнувшие губы, потом подхватил ее и повалил на подушки.

— Оставь! — задыхаясь от поцелуев, Эвис отстранилась. — Прошу, не сейчас! Я мечтала о тебе там, когда всходила Луна. Теперь я — уставшее, измученное существо. Пожалуйста, оставь меня!

— Ты — лучшее из существ. Сегодня я убедился в этом сполна. Сегодня так много было всего… — Грачев разжал руки, близко разглядывая ее лицо, — … много, что я потерял привычное равновесие. Когда они увезли тебя, я подумал, что это затея Этархи. Помчался к нему и был готов вспороть мерзавцу брюхо.

— Этархи?

— Да. Ведь он опустился до извозчика. Разумеется, не из благих побуждений, а из вожделения к тебе. Я был почти в бешенстве; ночные гости Абаха, Ардея и Верхний храм — все это отступило для меня на задний план.

— Мой хранитель, ты тоже пережил непростые приключения! Как странно от такого сдержанного мужчины слышать подобное откровение! — Перебирая в пальцах жесткие волосы, Эвис приблизила его лицо и поцеловала. — Что же спасло аргура?

— Поскольку ты меня изгоняешь, самое интересное узнаешь нескоро.

— Прости, но я действительно устала.

— Тогда, прежде чем я уйду, хочу оставить несколько слов…

— Говори же скорее. Первый шаг Солнца — начало, но и память Ины.

— Я безмерно счастлив, что «БЕЛАКСИКА» соединила меня с Эвис Русс — желанной из всех существ в двух мирах.

— О, боги! Какие речи на рассвете! Если твой пресловутый здравый смысл не вернется к тебе, ты еще сможешь повторить это много раз. Иди с покоем!

На следующий день невероятно искаженная вымыслом история погрома в Верхнем храме передавалась на рынках и площадях. Там можно было услышать о злом волшебстве аоттов, сошедших богах и о святотатстве соадамян. Все это было настолько бредово, что молва о пожаре, будто едва не погубившем великий Дом, сотнях убитых и раненых, казалась мелочной, совсем недостойной внимания. Грачев-то знал, что живописуемый пожар заключался в недолгом горении пролитого масла, вряд ли вредного твердокаменной цитадели, а слуги святилища были больше напуганы внешним эффектом разрядов ИПС, чем пострадали в действительности. Однако он знал еще, что руки Тарга достаточно длинны и гибки, и вряд ли благодарный аргур Криди да начальник Лантийского легиона были способны уберечь их от мести самого могущественного святилища Аттины.

Возможно, Грачев излишне перестраховывался, превратив Эвис на этот раз в узницу Дома Асты и всячески распространяя слух, будто она отплыла первым же кораблем в Иору, но была в том и кое-какая польза: сам Этархи поверил ему и послал своих людей в порт. А Эвис в этот день окончательно утвердилась, что единственный разумный выход — как можно скорее отправиться к Земле Облаков. Для Норна ее решение не было неожиданностью, но оно весьма удивило Криди. Он внимательно выслушал ее пояснение и доводы Грачева, потом сказал:

— Если ваши непростые вопросы могут решить лишь аотты, и это настолько необходимо, что вы не цените свою жизнь, я обещаю помочь всем возможным. Только подумайте еще раз, зачем так спешить с отъездом?! Я не хуже других знаю, что такое дорога на край света, и нет большой разницы — совершать ее по морю или по суше, если впереди туманная неизвестность. Вам лучше подождать Арума и расспросить обо всем его, чем полагаться на рассказы людей, чьи дороги туда давно забыты. Еще вы доверяете книгам, но не думаете, что они могут быть лживы. В таком деле необходима уверенность — дождитесь Арума.

— Нет, Криди. Никто не знает, когда вернется Арум. И еще я думаю: не стоит сравнивать неспокойное море с твердой землей. Все это время мы только и делали, что готовились уйти отсюда. Пусть не обидят тебя мои слова, но задержаться в Аттле я предпочел бы в другое время.

— Пусть так. Но, полагаясь на эту старую карту, вы решили ехать через Ильгодо?

— Почти той же дорогой, что ушел Арум, — подтвердила Эвис. — Это единственно возможный путь для двух скитальцев, желающих держаться подальше от людских поселений.

— Вы могли бы отправиться в Мемфу и с началом сезона дождей подняться с торговцами до Страны Единорога. Наконец, я могу снарядить корабль, который доставит морем к любой бухте северо-восточной оконечности.

— И оттуда не менее опасный путь через земли злых иетсинцев, с которыми меня объединяет только цвет волос, — усмехнувшись, Грачев повернул пергамент. — А горы, не обозначенные на карте? Нет, аргур. Благодарю за заботу. С мемфийцами нам тоже не улыбается. Это большой крюк на запад, и, насколько мне известно, до разлива Рустма еще более двухсот дней. За это время мы легко достигнем страны аоттов и трижды обойдем все семь Сфер Ланатона.

— Если вас не приметят демоны и не лишат разума злые токи, — сказал до сих пор молчавший легат. — Ты знаешь, как мало стоит человеческая жизнь в тех диких пределах. Даже великий Эрди рассказывал о постигших его бедах словами, похожими на слезы.

— Мне известны старые легенды. Как ты видел, против демонов у меня есть оружие, легко поражающее крупного слона или самого Эрхега. Кроме того, у меня имеется опыт жизни в таких вот диких местах. Думаю, наши проблемы начнутся многим позже: когда мы достигнем земли обитаемой и, разумеется, перед дверью сторожа Хорв.

— Похоже, вы все обдумали, и нет смысла вас отговаривать, если это дело действительно важное, — сказал Криди. — В любое время вы получите лучших коней, надежных воинов в спутники и все, что потребуется.

Еще через два дня в канун Рождения Ины они были готовы распрощаться с Аттлой, даже не дождавшись пышных торжеств Великой Матери. С дружественными аттлийцами Грачев и Эвис прощались, как со старыми друзьями, устроив по обычаю небольшое пиршество в храмовом саду. При свете звезд они просидели особо долго, пробуя вино северных виноградников Криди и слушая наставления Аорга, возомнившего, будто истории о стране аоттов ему известны лучше, чем старожилу — Норну.

В тот вечер Ардея была как никогда молчалива. Укутавшись в шерстяной плащ, она сидела, прижавшись к Криди и с затаенной грустью глядя на свою спасительницу. Уже потом, когда все собирались подняться в святилище, она отвела Эвис к дальней беседке и сказала:

— Прости, если моя речь покажется тебе бредовой… Ты встретишь там Арума, так должно случиться — я знаю. Тогда скажи, что ему нужно быть здесь. Проси его от меня, чтобы он скорее вернулся! Я боюсь за отца! Боюсь за наш Дом! Не пойму, что происходит. Может, все это сны Голубой Саламандры, которые так странно толкует Аорг. Но я знаю: если он не вернется до Торжества Начала, то вместо него придет беда! И даже Криди не сможет помочь! Скажи ему, что в опасности наш Дом!

— Понимаю, — сказала Эвис. — Тебя сильно пугают мысли об отце и эти события, похожие на несбывшуюся бурю. Если только наши с Арумом пути пересекутся, я найду, что ему сказать.

— Ты можешь подумать, что я безумна, что болезнь еще мутит мой разум… Что бы ни случилось, я всегда буду называть тебя сестрой и ждать, даже если придет самое печальное время. Время, которое я, кажется, видела. — Ардея взволнованно сжала ее руки, потом спохватилась, сняла диадему и протянула ее Эвис. — Возьми. Она должна быть с тобой, раз уж ты поставила ее тайну выше, чем покой и человеческое счастье.

— О, нет! Я знаю, как она дорога тебе! Пожалуйста, не настаивай на таком подарке! — Эвис обняла ее, как сестру, но принять дар отказалась, хотя потом пожалела об этом тысячи раз.

Рано утром три десятка всадников исчезли в пыли мемфийской дороги. Вернувшись в город, Криди принес обильные жертвы, отдавая путников под защиту вечных. При этом самый богатый дар он возложил на высокий алтарь Атта. Стоя рядом с ним, Нуарг шептал заклятия, а Эги, ослепленный блеском изумрудных глаз, молил, чтобы дорога в неизвестные пределы имела обратный конец.

— Что откроешь мне, входящая в сны? — спросил Тарг, заслышав тихие шаги.

— Открою… — жрица поднялась на последнюю ступень, и теперь они стояли вдвоем на узкой площадке, парящей в густом воздухе среди звезд. — Перед нею длинная тропа на краю пропасти, где Нания. Как легко упасть туда. Один, Три, Семь — всего почему-то двенадцать. Двенадцать знаков стихий. Двенадцать демонов — непризнанных сынов вечных. Потому что всходит Солнце и есть Земля. Потому что звезды глядят на тебя из тьмы, эта мудрость хорошо известна тебе. Прибавь еще, великий жрец, и ты обретешь новое число. Но оттолкни ее, и ты восстановишь желанный всем покой. — Кефра обвила его шею горячими руками. Грудной волнительный голос продолжил:

— Не играй с ней, прошу! Ты ведь знаешь, эти кости не мечены! Они даже неизвестны нам! Ты держишь судьбу мира, пока счет Чисел неверен. Но вот пришла чужая со своим проклятым порядком! Прошу, не играй с ней, разумный! Есть игры попроще: святилище в Тарах, близкая покорная Аттла… Есть Ардея, которая, похоже, не нужна никому.

— Мне нужна ее диадема, — неожиданно сказал Тарг, и жрица увидела, что его глаза следят за плывущей над горами звездой.

— Да, поэтому! — подтвердил адепт, чувствуя, как заметалось в груди ее сердце. — Один, Три, Семь могут стать другим, но и это не полный ряд превращений. Магия оттенков всегда возвышалась над ремеслом цвета. Те, посвященные в начала ремесла, наивно полагают, что Лед и Пламя наполняют пространства жизни. Но в третьем растворены они, ему принадлежат. Их бесконечная непредсказуемая пропорция — только один из рисунков сущего. Лишь глупцы ищут смысл в абсолютном, тужатся объять его, но хватают лишь пустоту. Мне нужна диадема, Кефра! Смотри, смотри, как летит та звезда среди мириад, неподвижных в своем великом созерцании! Думаешь, она спешит за ответом? Нет, она стремится к краю пропасти.

— А ты спешишь сказать ей?

— Я просто смотрю.

Когда жрица отвела взгляд, жрец беззвучно смеялся. Отныне они оба знали, зачем нужна диадема.

Глава восьмая

КОЛДОВСТВО НЕБА

Старая дорога на Ист осталась позади. Теперь они двигались на север по узкой тропе над пропастью. Впереди вздымалась серозубая линия Аргиева хребта, и близился спуск в долину, где находилось последнее из селений, все реже встречавшихся на пути. Далее были горы, а где-то там, за ними, раскинувшиеся почти на пол Аттины, просторы Ильгодо.

У ручья, звенящего среди огромных валунов, отряд остановился напоить лошадей. Разминая отекшие ноги, Грачев взобрался на уступ и оттуда долго оглядывал склоны, поросшие кедровыми лесами и лугами высоких трав.

— Боишься преследователей? — Итех, поглаживая бороду, смотрел в том же направлении. — Те люди попросту ехали в Ист. Выброси их из головы.

— В Ист? И так просто потом прятались в ущелье, стоило нам остановиться.

— Мало ли кому неохота попадаться на глаза. Вид у нас отнюдь не мирный, — аттлиец хрипло рассмеялся, скаля желтые зубы и морща нос. — Ты сказал сам: их с десяток. Так что нам от этого? Если они и посланы Верхним храмом — клянусь, струсят приблизиться, пока мы с вами. Заночуем у пастухов, а там, тьфу, Теокл — место страшное особо для них.

Грачев рассуждал иначе. Десяток всадников, которых он приметил утром, вполне мог быть авангардом отряда большего. Чтобы захватить их или каким-либо образом вершить месть, Верхний храм вряд ли будет скупиться послать достаточную силу. И если слугам Тарга удастся выйти к перевалу раньше, то внезапное нападение не смогут отразить ни воины, нанятые Криди, ни его чудо-оружие. Грачев не стал спорить с разборчивым лишь в морских ветрах Итехом и молча спустился к лошадям.

Еще засветло они подъехали к небольшому селению. Вооруженные всадники всполошили пастухов, тут же похватавших палки и поспешивших к кривой стене святилища. Итех выступил навстречу, скоро объяснив им свои незлые намерения. Родовой герб Криди произвел на горцев мало впечатления. Они, не забывая осторожности, приняли гостей дальше от своих жилищ. Однако с сумерками разгорелись костры, появилось вино, запах жареного мяса напомнил о голоде. Все сели вместе на пустыре перед украшенной статуей Ины. Аттлийцы охотно делились новостями и, в свою очередь, слушали всякую небывальщину из уст охмелевшего старика. В том кругу Эвис засиделась недолго: сказав что-то Итеху, она удалилась в палатку. Грачев в беспокойстве бродил меж догоравших костров, проверял посты и прислушивался к далеким звукам; потом поднялся выше, устроившись на копне сена, уснул обычным чутким сном.

Под утро его разбудили негромкие возгласы и движение у крайних жилищ. Сняв парализатор с предохранителя, Грачев поднялся, оглядел стойбище. Наплывшие за ночь тучи заслонили звезды. Было темно, он едва различил стоявших у тлевшего кострища людей; узнав среди них Итеха, несколько успокоился и подошел к ним.

— Там! — сказал аттлиец, вытягивая руку к черному излому гор. — Гора гневается, — прошептал седой пастух. — Звезда снова пришла к Теоклу. Еще дед мне говорил: будет большая беда. Вот и ждите теперь!..

— Что ты мелешь? — Грачев не совсем понял его шелестящую речь.

— Постой и посмотри сам, северянин, — ответил один из спутников Итеха. — Вы хотите ехать мимо Теокла, но боги шлют ясный знак: туда не ходить.

Поднявшись на насыпь, Андрей несколько минут вглядывался в указанном направлении. Поначалу он не мог понять, что напугало аттинцев, когда он собирался обратиться за пояснением, где-то на северо-востоке полыхнул зеленоватый отблеск. Это было похоже на вспышку неведомой молнии. Свечение мелькнуло несколько раз и теперь металось из стороны в сторону, будто кто-то поигрывал прожектором огромной мощности.

— Гора гневается, — повторил пастух.

— Теокл!

— Огни демонов там! В священном месте! Он прав: быть беде!

Разбуженные возгласами, из соседних лачуг выбегали люди и собирались у стен святилища, взирая на сполохи за Аргиевым хребтом. Свечение вздрагивало и блуждало в слоях туч зеленовато-серыми оттенками. Казалось, за черными пиками гор мечется осколок чужого солнца. Жрец Ины, застывший у изваяния богини, вскинул руки и заголосил молитву похожим на скрип дерева сухим голосом. Его подхватили другие набожные, а когда завыли сторожевые псы, зрелище стало жутким даже для Грачева. Он видел краем глаза, как Эвис выскочила из палатки, взбежав на насыпь, остановилась рядом с ним.

— Что за чертовщина? Объяснишь? — Он поглядывал на хронавта, ее длинные волосы были распущены, взволнованное лицо в неровных отблесках казалось неземным.

— Так есть рациональное объяснение? — переспросил Андрей. — Не будем же мы опускаться до моления Великой Матери?

— Похоже на эффект ИКД-генератора. — Эвис коснулась его ладони и вдруг, сжав пальцы, уверенно объявила: — ИКД большой мощности! Там корабль соарян! Слышишь?! Нужно скорее к Теоклу!

Грачев хотел что-то сказать, но проглотил слово: земля ощутимо вздрогнула, горы ответили долгим могучим гулом. Возвопив громче, служители Ины упали ниц, только наемники Криди стояли, задрав головы, скрывая свой ужас молчанием. Свечение быстро угасало, как залитое дождем пламя.

— А как тебе этот эффект? Не ликвидировалась ли их тарелочка?

— Нет. Похоже, они сканируют слой земной коры. Направленное ИКД-поле способно вызвать сейсмические волны.

— И такое легонькое землетрясение… Насколько это безопасно, Эвис Русс? Я никогда не испытывал симпатии к пришельцам… Насколько безопасно сейчас идти к ним навстречу? Ты-то представляешь степень их лояльности к таким, как мы?

— Цивилизация, развившаяся до космических масштабов, теряет доминанту агрессивности. Пока мы не знали исключений из этого закона. Нам нужно скорее к ним, Андрей! Они здесь! Всего в нескольких десятках километров!

— Ты возрадована, будто речь о встрече с близкими родственниками! Итех! — окликнул он аттлийца.

Тот подошел, сминая в руке шерстяной плащ, все еще с опаской поглядывая на северо-восток.

Итех, мы решили отправиться к Теоклу пораньше. Вот любопытно, что в этом случае предложишь ты? — предвидя ответ, Грачев усмехнулся.

— Разве вы не видели, что там?!

— Именно поэтому. Мы хотим знать, что там!

— Не советую, — хмуро сказал мореход. — Боги или демоны жгли костер — суть одна: мешать им глупо и опасно. Давно жрец — Хатри повел к Теоклу войско одержимых, они разрушили храм и поселение у горы. Убили всех. То место проклято. Может, теперь настал день отмщения. Говорят, ходящие по небу вернулись в свое гнездо, но оно разорено… Зачем идти навстречу их гневу?

— Нам известна печальная история Хатри. Но мы не принадлежим к его сообщникам. Ведь сколько лет прошло… Как ты слышал от Норна, мы кое-что смыслим в явлениях неба и в кознях демонов. Чего здесь бояться, Итех? Кто осмелится пойти с нами, может не беспокоиться за жизнь. Госпожа обещает. Ощутив возмущенный взгляд Эвис, Грачев рассмеялся.

— Я поговорю с людьми. Только… — аттлиец, не договорив, мотнул головой и направился к разожженному на пустыре костру. Видно, решимость иноземцев и похожие на насмешку слова его задели. Он с руганью спорил с воинами и вмешавшимися в разговор селянами, потом они удалились к святилищу и расспрашивали о чем-то жрецов. Ответ был готов, когда уже рассвело. К тому времени Грачев успел собрать поклажу и проверить упряжь коней.

— Нет, — сказал Итех. — Никто не согласен ехать туда сегодня. Да и потом… Все они люди Меча, но не умеют сражаться с гневом Неба. Прежде чем принять обиду, подумай сам, северянин…

— Разумеется, все они люди Меча и чувствуют себя уютно лишь на ристалище, когда противник с тупым оружием и выпад его больше похож на ласку девы. Я не виню тебя, Итех. Хотя бы потому, что смелость твою подтвердил Криди. А на них мне наплевать — можешь это довести до их слуха.

— Есть другой выход, — заметив подошедшую Эвис, мореход продолжил уверенней: — Направимся к перевалу Уруги. Это тоже путь в Ильгодо. Мы готовы сопровождать вас, хотя та дорога длиннее.

— В три раза длиннее, — подчеркнул Грачев, вспоминая карту.

— Отсюда в Ильгодо много дорог. Прости, Итех, но нам нужно сегодня достигнуть Теокла, — сказала Эвис и, глядя на Грачева, добавила:

— Разве нельзя поехать вдвоем? Если те всадники, которых ты опасался, посланы Верхним храмом, — они не осмелятся последовать к священной горе. Я не права?

— Возможно. Думаю, теперь нет разницы, где нам расстаться, — Андрей повернулся к аттлийцу, тот, ежась под холодным дыханием рассвета, запахнул плащ.

— Ты плохой наездник. Тяжко придется, — пробормотал он, косясь на воинов, доедавших разогретое мясо. — Криди щедро заплатил им. Но, как известно, власть денег для людей разумных все же не больше страха. Мне-то аргур наказал словами… Пожелаете — поеду с вами. Поеду. А иначе, как я ему все объясню?

— Как-нибудь объяснишь… Сделаем так: стойте здесь еще два дня. Следите за дорогой, — Грачев кивнул в сторону перевала и прищурился. — Разумеешь? Чтобы никто за нами!.. А потом наш след остынет в Ильгодо.

— Я не труслив, аргур знает меня давно. Хорошо подумайте. И если так угодно, Итех прикроет ваши следы вполне надежно. Поблизости других дорог к Теоклу нет.

— Вот и договорились. Охраняйте перевал и выдумывайте, складывайте приглядную для Криди легенду. Без всяких обид, аттлиец. — Грачев ушел за лошадьми. Похоже, он был даже рад расстаться с отрядом аттлийцев.

— Жалко тебя, госпожа, — тихо признал мореход. — Хотя ты чужая, могла бы найти у нас другую жизнь. Тебе под стать богатые дворцы и самый знатный муж. А ты ищешь такое,… чего не подобает такой женщине.

— Так они тебе сказали? — Эвис обернулась к хмуро взиравшим на нее воинам.

— Нет. С утра они говорят о тебе совсем плохо. И, возможно, сами боги вступились за тебя, внушив им страх ехать дальше.

Извилистое ложе долины скрывалось за склоном. Подъем к перевалу был утомительным. Ко второму шагу Солнца лошади устали, медленно плелись, ступая по зыбким откосам. Потом пришлось спешиться и тянуть их за собой, карабкаясь на кручи, отыскивая проходы среди обломков скал.

Восточный ветер, сильный и ровный, унес клочья облаков. В густо-синем небе великолепно чеканились пики гор. Слева сверкала снежной короной высочайшая Арги, и три сестры, три статные твердыни, окружавшие ее, также были высоки и прекрасны.

За огромными порфировыми воротами, где холодный воздух шуршал в редкой листве, подъем стал пологим и скоро прервался. Северные отроги хребта сходили в долину, заросшую лесом. Среди зеленых массивов серебрилась нить горной реки. Разглядывая противолежащий край долины, Грачев долго не мог определить верное направление к Теоклу. Одинаково крутые склоны, одетые темными лесами, и скалы служили неважным ориентиром, чтобы найти проход к плоскогорью, обозначенному на карте как острый треугольник.

— Нам туда, — разрешая сомнения, Эвис указала на скалу, приметную вкраплениями кварца. — Кинжальная гора. От нее кратчайший путь. Но у ее подножия нам следует принести жертву — так сказали пастухи.

Они начали осторожный спуск по осыпям между порфировых глыб. Третья лошадь, названная Реной, на которую Грачев безжалостно возложил всю массу второстепенного груза, здесь совсем вышла из повиновения. Он и раньше недолюбливал ее, но теперь кобылица будто испытывала его терпение. Напуганная высотой, она оскользалась на камнях, упиралась, то храпела и рвала повод на опасных спусках. Он уже всерьез желал избавиться от нее, а заодно от всей лишней поклажи, навязанной Криди.

— При своей заячьей душе, она упрямее ослицы! — ревел он. — Если я и дотяну ее до упомянутого жертвенника, будет жертва горным божкам!

— Мы должны ее сохранить, — возразила Эвис. — Рена родом с фиванских равнин — в Ильгодо она будет незаменима. Перережь веревку, я поведу ее сама.

Норовистая фиванка действительно подчинилась Эвис куда лучше, чем грубой силе Грачева. Они пошли быстрее, потом нашли приемлемую тропу, и кони понеслись вниз сумасшедшим галопом. Лес нахлынул волной, поглотил их, простираясь далеко вперед. Только ненадолго задерживаясь на полянах, они избирали путь по расположению горных вершин и пронизывающему листву солнцу. Достигнув ревущей реки, они, наконец, нашли переправу и к четвертому шагу светила приблизились к Кинжальной горе.

Острый пик, словно клинок Гарта, сиял над кронами высоких деревьев. У его подножья выступали ребра скал, разделенных пластинами кварца: золотистый отблеск делал их похожими на пропилеи великого поднебесного Дома.

— Я могла бы поверить легендам пастухов: «Начало» было написано именно здесь, а аттлийцы лишь перенесли древние литограммы на холм Атта. — Эвис свернула к алтарю, спешившись, поднялась по истертым ступеням.

— Будет разумным, если мы оставим лишние вещи в освященном месте, — сказала она. — Наша бескровная жертва вполне устроит вечных. Вторая палатка, теплые одежды и серебряная посуда — это все ни к чему. К тому же мы облегчим Рену.

— Да, главное снять ношу с задницы твоей подруги. О чем ты думала раньше? Если так дорога эта лошадь, мы могли бы избавить ее от лишнего еще до перевала.

— Неблагодарно выбросить подаренное Криди?! Нет. Мы оставим вещи у алтаря, и аргур не сочтет это за обиду.

— Чудная мысль. Вот только кто ему донесет, что Эвис Русс так набожна, благочестива? — Грачев отвязал тюки и кожаные сумы и сложил их у столообразного камня, пронизанного рисунком кварцевых жил. Подойдя к изваянию Ины, он оглядел черепа оленей, длиннорогих туров, потом бросил взгляд на черневшее в траве кострище.

— А эти места не слишком обезлюдели. — Ковырнув палкой угли, он заметил разбросанные у корней дуба объедки и следы лошадиных копыт. — Здесь останавливался кто-то не ранее, чем день назад. Тебя это не настораживает?

— Пастухи приносят здесь жертвы. А многие из Горфу и Илода до сих пор поклоняются древним святыням у Арги.

— Поэтому не стоит задерживаться в столь памятном месте. Великая Мать и Меченосец Гарт итак довольны щедрой податью.

После ущелья пейзаж начал меняться. По обе стороны тянулись складчатые возвышенности с редкой порослью и одинокими соснами. Одолев подъем, они выехали к плоскогорью. На рыхлой почве копыта коней поднимали клубы бурой пыли. Ветер дул злее, и солнце сквозь пыльную завесу смотрело в спину кровавым глазом Эрхега. За грядой холмов показалась сама гора: словно высеченная могучим резцом ровная пирамида возвышалась более чем на три сотни метров над голым пространством. Еще издалека можно было разглядеть террасы, восходящие к площадке на вершине. Ожидая увидеть звездолет, Грачев привстал, задерживая коня и всем своим видом излучая тревогу да нетерпение.

— Корабля нет, — разгадав его мысли, ответила Эвис. — Я знакома с информационными отчетами о Соар. В частности, имею представление об их технике межзвездных перелетов.

— И что же? Здесь должна быть особая метка?

— Соаряне не знали принципов надпространственного проникновения, а релятивистские корабли — всегда сооружения внушительных размеров. — Грачев молчал, и она пояснила: — Чтобы сохранить шесть необходимых степеней свободы, активное тело не может быть меньше ста шестнадцати метров. Сфера их звездолета еще больше.

— О, да! Тогда бы над Теоклом высилась эффектная надстройка, сверкающая металлом и иллюминацией. Ее нет, но это ничего не значит: нам следует быть готовыми встретить их десант или какую-нибудь там шлюпку.

— Признайся, ты боишься их?

— Не знаю. Хотя холодок пробирает мои внутренности. Я слишком запомнил лицо Гулида, перед тем, как шагнуть в пропасть… И на само слово «пришелец» у меня не лучший рефлекс.

— У тебя обычная экзофобия. Если позволишь заглянуть в твое прошлое, я избавлю от нее.

— И на самых нечеловеческих существ я смогу смотреть без замирания сердца… Нет, Эвис Русс. Мое равновесие покоилось на других винтиках — к счастью или нет, часть из них я растерял. А вот потерять оставшуюся, я не спешу — слишком похоже на смерть личности.

Они выехали на дорогу, линией стремившуюся к пирамиде среди бурых дюн. Ближе к подножью торчали руины поселения, уничтоженного ревностными служителями Атта.

Эвис лишь ненадолго задержалась у мрачных стен, ставших почти неотличимыми от безжизненного ландшафта.

— Здесь все мертво, как на Луне, — пробормотал Грачев. — Гадкое ощущение, будто отсутствует воздух. Это ты тоже назовешь экзофобией?

— Если угодно — проклятием Хатри. Поспешим подняться на гору. Надеюсь, до темноты мы осмотрим святилище.

Путь по опоясывающим Теокл террасам оказался отнюдь не простым. Уже на второй ступени они наткнулись на груды камней, заполнявших священную дорогу во всю ширину. Спешившись, Грачев смог провести лошадей до огражденного столбами поворота, но и дальше, возвращаясь к западной грани, они останавливались перед следами обвала и, рискуя сорваться вниз, с трудом преодолевали заторы. Затея Эвис достигнуть верха горы, когда исход дня был близок, казалась неосуществима. Грачев беспокоился, что им придется ночевать в неуютной каменной ловушке или того хуже: застряв на краю пропасти и опасаясь в любой миг быть сметенными новым камнепадом. Он уже хотел взбунтоваться и повернуть назад, но следующая ступень оказалась цела; обогнув гору, они вышли на площадку перед святилищем.

Зияющий высоким треугольником вход и ряды щелевидных окон, вырубленных в теле скалы, смотрели на путников глазами неведомого существа. Искусная резьба, охватывавшая сооружение семью поясами, кое-где сохранились нефритовые плиты облицовки и остатки позолоты. Наверное, до разрушения этот Дом, сияющий в лучах солнца, паломники примечали от начала дороги. Теперь его вид был жалким и в чем-то отвратным, словно вид оскверненного мавзолея. Внутри стены почернели от пожара. Птичьи перья, останки гнезд и мелкие кости устилали пол.

Андрей вернулся с импровизированным факелом, и они направились в залы, скрывавшиеся в глубине горы. Одержимое жаждой разрушения воинство Хатри уничтожило все, имевшее цену; у пьедесталов валялись обломки статуй, крашеная алебастровая лепка; даже рельефы на твердом камне были изуродованы ударами тяжелых орудий. Только редко где среди черных полей сажи выделялись фрагменты фресок. У одного уцелевшего чудом изображения Эвис остановилась. Грачев отдал факел и принялся стирать смолянистый налет со стены. Он увидел бледное, почти белое лицо с тонкой линией губ и ровным носом, начинавшимся выше слабо выделенных бровей. Образ соарянина почти не отличался от человеческого, однако нечто хрупкое и непривычное было в существе, рожденном под чужим солнцем. Глядя на него, Грачев не испытывал ожидаемой неприязни, и Эвис, заметив это, произнесла:

— Вот так, мой осторожный служитель МСОСБ, никакой угрозы Земле они не несут. Куда более опасны наша ограниченность и собственные страхи, зачатые еще до пещер, когда человек мыслил лишь узкими категориями аналогий и интуитивно сторонился каждой неведомой сущности. С тех пор мы поднялись по спирали познания достаточно высоко. Достаточно, чтобы не воспринимать Мир, как в основе враждебное Нечто. Тем более нелепо считать, что нам угрожает такая редкая жемчужина мироздания — высокий разум! Вглядись в его светлые и добрые глаза!

— Да. Аттлийский иконописец, похоже, долго не спал, чтобы увидеть в нем святого. К несчастью, твоя пацифистская философия рассыплется крошкой, подобно низвергнутым статуям, если ты пожелаешь вспомнить: разум устроен на стремлении, верх которого — собственная безоговорочная гегемония. Ни к чему пояснять — самоутверждение по Хатри здесь всего лишь бледная середина.

— Высокий разум естественным образом отвергает гибельный эгоцентризм…

— Собственное достоинство, не умаляя того же у соседей. Достаточно. Об этой шаткой формуле я уже слышал.

Следуя за Эвис, Грачев обошел другие залы, осматривая изображения торжеств и ритуалов у подножия горы. Когда прогорел второй факел и они вернулись к площадке перед порталом, уже опустилась ночь. Грачев проверил привязь лошадей и разложил костер.

— Посланцы Дуги, пимоняне да и энхо, чья культура несравнимо старше, посещали Землю, когда человека еще нельзя было считать разумным, — сказала хронавт, отрешенно взирая на трепещущий в камнях огонь. — Однако их влияние едва касательно, словно дыхание шепчущих губ. Они наблюдали и, если вмешивались, то вряд ли делали нашу историю, потому что они совсем другие. Когда пытаешься представить вехи становления столь древних космических рас, то не можешь даже сказать, в каком месте нашей истории их истинный след. Здесь же память о контакте в Прямом Диалоге. Ты понимаешь?

— А что я должен понять, не имея представления о контактах другого рода?

— Соар, как старшая сестра, протянула руку Земле — такого не случалось и больше не случится в нашей истории. Трудно предвидеть, какими путями развивалась наша цивилизация, каких мы достигли высот, если бы сношения с посланцами Дельты Хвоста были прочны и продолжительны. Если бы стало так, думаю, мы избежали темных веков невежества и опустошительных войн, избежали многих негативных потрясений, неизбежно сопровождающих становление цивилизации. Конечно, наш путь к высоким виткам Великой Спирали стал бы намного короче.

— Или, связав свою судьбу с ними, исчезли и мы. Оставив пустые дворцы и храмы, погибли бы, как скоро гибнут они… — Напоминание о грядущей катастрофе из уст Грачева прозвучало тихо и грозно. Он заметил, как Эвис изменилась в лице, и сказал: — Прости, я снова неловко разрушил твои грезы. Во мне просыпается демон злого противоречия. Иногда я не успеваю заткнуть ему глотку.

— Будем считать, ты только отрезвил меня. — Она отставила чашу с вином и, подняв полу плаща, придвинулась ближе. — Наверное, здесь мы слишком зависимы от игр бессмертных. Мне, увы, неведомы их правила.

— Вот это и странно, Эвис Русс, — проговорил он после некоторого молчания. — Ты родилась во время, когда весь Мир на ладони. Люди способны пощупать, осмыслить составляющие его вещи; вроде бы сорвана пелена всяких там мистификаций. И поэтому мне странно видеть тебя преклоненной в стенах аттлийских храмов, будто бы искренно шепчущей молитвы. Ты, словно восторженная жрица, произносишь имена богов, а потом с обескураживающей рациональностью смеешь рассуждать о путях Разума во Вселенной!

— Разве ты сам не вспоминал имя Прародителя у Ступеней, стоя перед заслонившим полнеба изваянием? Тогда ты признал, что не творение древнего ваятеля — сам Атт упирает взор в твое сердце!

— Всего-то следствие сеансов твоей гипнопедии. В нашептанных тобой снах я действительно проникся некоторыми моментами их мировоззрения.

— Проникнулся достаточно глубоко. Поскольку того желают люди, боги живы под этим небом. Воля и идеи поколений создают слой культуры и поле реальности над ним. И оно не мертво, оно эволюционирует вместе со своими создателями, в свою очередь влияет на них. Не подумай, что нашептанные по ночам образы сколько-нибудь повредили тебе: восприняв мировоззрение аттлийцев, ты только расширил свое сознание. А если ты спрашиваешь о ставших справа и слева богах, то отвечу: ступив на эту землю, ты не имеешь права не чтить ее древнюю культуру, ее святыни, хотя бы из здравого смысла.

— Браво. Тебе бы с радостью аплодировали заступники сомнительных истин. Дышать пьяным воздухом мифов с таким наслаждением доступно только тебе!

— А когда — ночь? Подняв голову, ты видишь лишь безликие искры?! Не отвечай сейчас. Идем наверх, — Эвис лукаво улыбнулась, увлекая его за собой. — Может, став к ним ближе, ты сможешь быть честнее со мной.

Они долго поднимались по лестнице в недвижимом воздухе. С приближением вершины, казалось, сходило Небо. За последней ступенью мир звезд распахнулся широко и блистательно.

Повернувшись на восток, Эвис с таинственным видом шептала навстречу возлюбленной аттлийцами лучистой богине.

— Мой ответ готов, — напомнил Грачев.

Она прижала палец к его губам и беззвучно рассмеялась.

Тишина была прекрасна. Если бы не густая трава под ногами, можно было подумать, что они медленно плывут в пространстве, где нет ни низа, ни верха, а только звезды, голубые, жемчужные, то сияющие неистово, то вскруженные искрящейся пылью. Легкий ветер лишь углублял чарующее чувство, и когда показалось, будто земля потеряна для них, из-за вершин на востоке взошла Луна. Призрачный свет упал на ландшафт внизу: застывшим морем предстало плоскогорье; где-то на юге вздымался вал могучих гор.

— Теперь-то я знаю, боги слышат тебя яснее, чем зов опытных жриц, — произнес Андрей. — Ты вся в жемчужном свете… Это похоже на новое явление Лои.

— Власти, которой ты усердно сторонился… — Эвис подошла, сплетая руки на его плечах, заглянула в глаза. — Мы вдвоем. Ты и я!.. И лишь вселенная пополам…

Он привлек ее, ощущая, как желание вздрогнуло в пламенном женском теле. Темные распущенные волосы легко шевельнул ветер, она гладила пальцами его мышцы, налившиеся силой. За тенью прикрытых век таились блики мутящей разум звезды. Встретив ее влажные губы, Грачев отдался их ласке, потом подхватил ее на руки и опустил в траву.

— Да, я остерегался, — прошептал он. — В твоих объятьях станет пеплом даже воля бессмертных. Я чувствую… Чувствую самое могучее, самое прекрасное колдовство.

— И я желаю делить его с тобой, — Эвис в нетерпении извилась, прижимаясь к его твердому телу. — Пусть будет пламя и пепел — утро подарит нам новую жизнь.

Нежная сила Грачева еще больше опьянила ее, она видела лишь сладкий туман, ощущая кипящую сотрясающую волну, проникавшую все глубже. Скоро она поднялась к порогу безумия. Он устремлялся за ней.

В надежде на прилет корабля соарян они провели следующий день в разрушенном святилище. Очищая от сажи настенные росписи, воображая их прежний вид, Эвис была вполне довольна таким занятием и, наверное, согласилась бы задержаться здесь дольше. Однако запас воды заканчивался, а лошади почему-то не притронулись к траве, которую Грачев нарезал на вершине горы, хотя их должен был мучить голод. Посоветовавшись, они решили искать удобную стоянку, отъехав на север, но и не слишком удаляясь, чтобы не упускать из виду посещаемое соарянами место.

К середине третьего дня они покинули Теокл и направились на северо-запад, к отмеченному на карте проходу в Ильгодо. Пустынное плоскогорье, вселявшее в суеверных страх, дышало им в спины горячей пылью: впереди лежали лесистые отроги, похожие на замки скалы и сплетавшиеся в реки ручьи. Даже небо над ними было другим: чистым и синим, как сапфир.

После короткого спуска в долину они ехали молча, и Эвис погрузилась в размышления о происхождении странных цветов с горьковатым запахом и жесткими лепестками, похожими на крылья радужного жука. Их обнаружил Грачев в трещинах у вершины. Изображение таких же цветов она видела на одной из фресок: возможно, растения не были земными, а остались как память с далекой планеты. Хронавт трогала пальцами шершавый стебель, и перед ее глазами вставали угрюмые пейзажи Соар, въевшиеся в память из кристалликов с информационными обзорами. Она едва заметила, как конь под Грачевым заржал и рванулся в сторону. Он сам что-то хотел крикнуть ей, но жгучая боль выбросила его из седла, словно пущенная пружина. Осадив своего жеребца, Эвис подбежала к нему. Она повернула Грачева к себе, подняла голову: его дыхание было прерывистым и хриплым, на губах выступила кровь. Не слыша возгласов обступивших ее всадников, Эвис с ужасом взирала на оперенную совьими перьями стрелу и быстро расползавшееся пятно на его груди.

— Меарг, ты промахнулся и чуть не испортил наше дело. Скажешь, целил в коня? — первый всадник рассмеялся, тряся редкой бородкой и подняв победным жестом лук.

По виду все четверо были охотниками приаттлийских взгорий или мест, близких к Илоду. На их кожаных рубахах, отороченных длинной бахромой, темнели крестообразные знаки Диоба; коней покрывали мохнатые попоны.

— Ты молод, чтобы винить меня! Клянусь Гартом, я взял бы их без вас! Не забывай, Релг, все вы здесь благодаря моим стараниям, — седой наездник спешился, не выпуская копье, подошел к своей жертве.

— Эй, осторожнее! Ведь сказано: они демоны! — шутя предупредил воитель, усмирявший рвавшуюся Рену. — Осторожнее! — повторил он. — Гляди, очнется и перегрызет тебе горло!

— Низкие убийцы! Не смейте прикасаться к нему! — Вне себя от ярости Эвис вскочила и бросилась на подошедшего человека. Ее порыв был подобен дикой буре, и только двое других, подоспевших старику на помощь, остановили ее, схватив за волосы и заломив руки.

— Свяжите ее! Руки — скользким узлом, впереди! В ней действительно демон! — воскликнул Меарг, глубокие царапины на лице и груди воспалили в нем хищный дух, и он с довольной улыбкой смотрел на неистово бьющуюся пленницу в объятиях сильных мужчин.

Грачев медленно приходил в сознание. Во рту был вкус крови и меди, боль сковывала самые осторожные движения. Чуть приподняв веки, беспомощно наблюдая за двумя мерзавцами, стягивавшими запястья Эвис, он попытался дотянуться до парализатора. Когда это удалось, Андрей схватил металл скрюченными пальцами и потянул на себя. Его положение не оставляло никакой надежды на удачный выстрел, все же он нащупал лимб дозатора, повернул до упора и, морщась от боли, нажал спуск. Почти со звериным визгом заряды вырвались из ствола. Но на этот раз умение стрелять вслепую его подвело: он даже не задел маячившие в десяти шагах цели. Стоявший рядом охотник в ответ жестоко пнул его ногой и поднял отлетевший в траву предмет.

— Наки! Жрецы предупредили: не трогать этих вещей!

— Потому, что они желают забрать их себе. А я не глупее лиловых, — ответил Наки. Необычная вещица из стали, чего-то еще ему сразу понравилась и, чувствуя в ней полезную силу, он не собирался бросать ее здесь или отдавать слугам храма.

— Если ты такой смелый, — сказал Меарг, — отволоки его к дереву и крепко привяжи. Мало ли что он может сотворить еще.

Это распоряжение охотник решил исполнить, и Грачев пережил новую пытку. Пока его тащили в сторону от тропы, боль разрывала тело на части. Он дважды проваливался в багровую бездну и думал, что нашел смерть; то, зверея, плевался кровью и натягивал прочные веревки, изумляя мучителей своим демоническим рвением.

— Боги покарают вас! — вскричала Эвис. — Само Небо станет мстить!

— Ты слишком дорого стоишь, чтобы я убоялся любой кары, — произнес Меарг. — Да, да, столько, что я не отказался бы искать тебя по всему Ильгодо. А боги, о которых толкуешь ты, услышали мои молитвы и отдали тебя раньше. Эй, садите ее на коня!

— Стойте! — Эвис оттолкнула подступившего к ней воителя и повернулась к старику: — Что вы хотите с ним сделать?!

— Он нам не нужен, думаю… — Бросив взгляд на обреченного, Меарг поднял бороду и добавил: — Останется жертвой направленного Диобом зверя.

— Тогда развяжите его! Его рана и без того смертельна!

— Я могу прервать его муки. — Он качнул копьем, его взгляд был темным и непримиримым.

— Нет! Пожалуйста, не убивай его! — Она схватилась за край плаща. — Дай мне проститься, и мы уедем, вручив его вечным!

Ее взгляд смягчил сердце старого охотника, согласно кивнув, он отошел к лошадям.

Неловко опустившись возле Грачева, Эвис прижала связанные руки к его ладони и быстро зашептала: — Ты не умрешь! Клянусь Гекрой, все спасение здесь! Возьми! У нас мало времени! Смотри на меня и запоминай код!

— Пускатель? — Почувствовав прикосновение крохотного металлического шарика, он отдернул ладонь. — Не глупи. Для тебя он полезнее.

— В нем твой последний шанс! Если ты не вынесешь перехода…

— Я сказал — хватит об этом! — Глядя в близкие и мокрые глаза, он видел всю глубину ее страданий и, отвернувшись, тише произнес: — Прости, но хронопускатель — это то единственное… Единственное, чего я не могу принять от тебя. И смирись. На этом точка. Я терпелив и привык выигрывать… Иногда пускался в бегство… но только не такой немыслимой ценой.

— О, боги! Я не верю, что это на самом деле! Не верю! — Она уронила голову на его плечо и в последнем отчаянии разрыдалась. Эвис знала, что он теперь будет нем ко всем уговорам и больше она ничем не может помочь. Оставалось вручить ему биор, способный лишь отсрочить смерть до ночи, до идущих на запах крови хищников. Незаметно хронавт расстегнула серебряную пряжку, и ремень с кожистым мешочком сполз к его ногам. Еще она попыталась ослабить зубами узел, вжатый в ствол сосны, и это почти удалось.

— Все зря… — хрипло произнес Грачев. — Коснись лучше меня щекой. Вот так… Она нежна, как лепесток розового цветка. Если бы по ней не текли слезы, я стал бы самым счастливым из обреченных.

— Путь не близкий! Торопите ее! — крикнул Меарг.

Наки схватил ее за хитон и потянул за собой. Не в силах вымолвить слова, она только смогла обратить на Грачева долгий взгляд.

Оставшись один, Андрей обнаружил, что он более не испытывает прежней разрушающей сознание боли. Возможно, это было следствием таинственного гипнотизма Эвис, так ясно сквозившего в последнем взгляде, а может, мысли о ее судьбе звучали в нем значительно громче физических страданий. Он не скоро вспомнил о брошенном биорегенераторе. И когда глаза отыскали блестящий в траве предмет, он безразлично взирал на него, снова и снова отпускал проклятия ушедшим головорезам. Все-таки решившись, он напряг мышцы и, скрипнув зубами, просунул руку между веревок. Драгоценная вещица хронавта была близка. Сделав движение еще, Грачев коснулся ее, подгреб к себе и осторожно поднял. В это время он услышал стук копыт за высокими стеблями чертополоха. В долго длившейся тишине этот звук был неожиданным, даже неправдоподобным. Повернув туго охваченную веревкой шею, он увидел своего коня, задетого стрелой и бежавшего в испуге. Теперь к темногривому наонцу вернулась смелость, и он решил приблизиться к хозяину.

Ладонь Грачева дрогнула, — прибор выскользнул и откатился далеко в траву. Ясно осознав, что он совершил последнюю глупость в своей жизни, он опустил голову на ствол сосны.

В синем небе тихо качались мохнатые ветви. Он чувствовал, как медленно и неумолимо истекает кровь, как меркнет свет дня и на веки накатывается свинцовая тяжесть.

Весь затяжной подъем к голым возвышенностям Эвис настойчиво пыталась освободить запястья. После выплаканных слез ее лицо стало горестно-серым от осевшей пыли, вместе с тем к ней пришла глубокая решимость. Она надеялась, если ей удастся развязать руки, то могучий наонский жеребец в ее власти, станет многим проворней лошадей охотников. Меарг только ухмылялся, искоса наблюдая за бессмысленными стараниями пленницы: каждое ее усилие крепче стягивало кожаные ремни, они впивались в тело и скоро боль в отекших руках обещала стать невыносимой. Не желая испытывать иноземку, гордый вид которой и совсем не женская стойкость заслуживали уважения, он сказал: — Дай слово не помышлять о побеге, и я развяжу тебя за Теоклом. А пока терпи.

Он почему-то отождествлял ее с пирамидой демонов и опасался предоставить ей свободу вблизи этого места.

— Ты не дождешься от меня обещаний! — не скрывая презрения, ответила хронавт. — Каждое мгновение я буду помнить о вашем вероломстве и желать расстаться с вами, пусть даже ценой жизни! Запомните мои слова: вам достанется не золото жрецов, а возмездие берегущего меня Неба!

Ее голос в приближении к ступеням горы приобрел металлический отзвук пророчества, и в неробкие души охотников проникла тревога. Перед глазами будто снова вспыхнул всепроникающий свет, едва не уничтоживший их у Кинжальной горы три дня назад. Каждый желал объехать проклятое место удобной дорогой с запада, но тогда они могли не успеть к стоянке слуг храма.

— На невольничьем рынке и сотня рабынь редких кровей не стоит, сколько платят за тебя. Напрасно ты так злишься, ведь Аттла совсем не дурной город, и Верхний храм в нем — не последний дом. Чтобы ты ни говорила, я доставлю тебя, ясноглазая колдунья. Ни боги, ни демоны, ставшие впереди, мне не помешают, — бормотал Меарг будто для успокоения.

Обогнув складчатую возвышенность, они выехали на плоскогорье. Теокл предстал в шлейфе гонимой ветром пыли.

— Меарг, — окликнул Наки, придерживая коня и равняясь со стариком. — Ты-то уверен, что жрецы выложат обещанное? Ведь они могут взять ее, а вместо платы показать жала копий. Такое, верно, бывает с дураками.

— Нет. Пока не получим деньги, я ее не отдам.

— Но с ними много воинов. Они хитры и вполне способны устроить западню.

— Хитры, но не опытны перед ликом гор. Я не зря назначил ждать там, — старый охотник подумал о неприметной пещере, имевшей три выхода, но, утаив свой замысел, сказал: — Если они обойдут нас — она не достанется никому. Меарг отважен и справедлив.

— К чему твоя справедливость, если они обойдут нас? — Релг хмурился, прикрывая лицо от клубившейся пыли плащом. Он думал, что эта темная сделка может иметь гибельный конец. Жрецы, которых он никогда не боялся, — не боялся ни их могущества, ни злых заклятий, — относились к бродягам гор, подобным ему, не лучше, чем к низким варварам. Вряд ли они пожелают так щедро платить презренному люду. К чему отвлекать псов податью, если проще вырвать добычу? Аттлиец долго взирал на ступени близкой горы с рядом обелисков, потом на зубья Аргиева хребта, у склонов которого ждали слуги святого Дома, потом сказал: — Меарг, я могу добыть белопятнистого аксиса, взять живыми пантеру и черного льва. При нужде мы убивали людей и угоняли их быков, делали много недобрых дел, но всякий раз знали, что нас ждет. А теперь?! Мы отважны, а не глупы, Меарг! Я не верю жрецам, когда они обещают неразумную цену!

— Что же ты предлагаешь, брюзжащая гиена? Я начал эту охоту, и если кому что-то не по душе, может убираться с моего пути прямо сейчас!

— Пока не поздно, повернем и поедем отсюда. Лучше в Ист. Я знаю, кому продать. Скажем, что она дочь аоттов. Клянусь Гартом, так вернее! По пути сами насытимся ею. А? Или ты уже настолько стар, что не желаешь испытать достоинство ее крови?

— Оставьте свои грязные мысли! — вскричала Эвис. — Прежде чем делить меня, вы бы позаботились о собственных жизнях! — Сжимая коленями бока коня, она привстала, глядя за южную грань Теокла. Там зарождался багровый отблеск. — Я сказала: я не достанусь вам! Вот уже близка справедливая плата!

Она торжествовала. Невероятно, однако случилось чудо, которое могло стать ее избавлением или смертью.

Наки осадил коня и дико вскрикнул: — Будь ты проклята! — Лицо его исказилось от ярости и страха.

— Поворачивайте! Поворачивайте! — возвопил Релг. — Я отобью у ней охоту так шутить! — Он выхватил кнут из толстых полос кожи и набросился на хронавта. Хлесткие удары разрывали одежду в клочья; защищая лицо руками, она даже не пыталась уклониться от свистящего в воздухе бича и лишь обращала молитвы в сторону горы. Вдруг конь под ней заржал и взвился на дыбы. Свалившись наземь, Эвис тут же поднялась и во весь голос призвала: — Братья звездные! Я здесь! Летите отомстить убийцам! Пронзительно взирая на всадников, она заставила себя засмеяться, сея еще больший ужас в их сердцах, то подняв к небу связанные руки, страстно взывала к звездолету соарян, выплывавшему из-за скалы.

— О, Атт, Ина! Заступитесь! Гоните демонов от слуг ваших! — запричитал старый охотник.

— Они далеко! Я убью ее, Меарг! Убью, и мы поскачем быстрее ветра! — Релг поднял копье, его конь, напуганный появлением огромного шара, выплясывал неистовый танец, уже не повинуясь седоку, храпя, когда тот пытался направить его к женщине, на одежде которой была кровь, а в лице священный гнев Гекры.

— Скорее, Релг! Лучше оставь ее! — взмолился Наки. Аттлиец все же метнул копье, доказывая отвагу или в неугасшем порыве злобы, разразившись громовыми проклятиями, повернул коня к трусливым спутникам.

Поравнявшись с развалинами поселка, звездолет пошел на снижение. Теперь Эвис убедилась: соаряне заметили их и, возможно, их вмешательство сохранит ей жизнь. Если на корабле имелся чуткий акустический приемник, они могли услышать ее даже с такого расстояния, и она что было сил призвала: — Посланцы Соар! Помогите мне! Защитите от диких убийц!

Свечение, возбуждаемое фи-полем вокруг космического странника, померкло. Под его блестящим телом, словно от дыхания могучего дракона, взвились пылевые вихри. Хронавт знала, что такое случалось на звездолетах с устаревшими силовыми установками при переходе на другой энергетический цикл.

Стоя на столбе пыли, как на великом огненном пьедестале, корабль приближался. Теокл и вся мертвая окрестность отвечали низким гулом.

Эвис уже не слышала вопля ужаса своих врагов, она упала наземь, онемевшими от тугих пут руками заслонила голову и лежала так, пока не унялась буря.

Когда она приподнялась, с трудом выбравшись из слоя нанесенного песка, всадники были далеко, у западных границ плоскогорья. Некоторое время их преследовал звездолет, потом он набрал высоту и исчез, словно растворившись в ярких лучах солнца.

Для Эвис маневр соарян выглядел более чем странным, но размышлять над произошедшим было бесполезным: ведь пришельцы с Дельты Хвоста могли не заметить упавшей с коня наездницы и преследовать головорезов Меарга по другим причинам. Сейчас ее целиком занимала судьба Грачева: пока билось его сердце, она могла ему помочь, и жизнь его зависела от того, насколько быстро она одолеет обратный путь.

Страдая от разъедаемых песком ран и прижав к груди отекшие руки, она побрела в сторону долины. Потом побежала, задыхаясь повисшей в воздухе пылью. Солнце сходило к закату, но лучи его жгли нещадно. Перед глазами проплывали темные круги, распухший язык прилипал к гортани и больше всего ее донимали стянутые узлом руки. Уже после спуска в долину Эвис не выдержала этой пытки и, обессилев, повалилась в траву. Позволив себе отдышаться, она подползла к обломку скалы и принялась терзать путы об острый край. Едва удалось освободиться, она встала и побежала дальше.

У ручья, где Эвис остановилась выпить глоток воды, ей почудился стук копыт. Она бросилась в сторону и затаилась, вжавшись в землю у редколистных кустов. Скоро она увидела одинокую кобылицу, волочившую оборванный повод, и чуть не вскрикнула от радости, узнав Рену. Выждав еще миг, Эвис побежала навстречу верной фиванке, обнимая ее за шею, вдохновенно произнесла: — Ты тоже вырвалась от них! Моя спасительница! Теперь мы должны успеть! Мы успеем спасти его!

Когда она достигла печального места, солнце скрылось за горами, но было еще светло. Грачев сидел в прежней позе, привязанный к стволу сосны, бессильно запрокинув голову. Тело его было холодным и пульс почти не прощупывался. Сделав микромедикаментозный впрыск, вживив иглу биора, Эвис сняла мокрую от крови тунику и уложила его на шерстяной плащ. Теперь перед ней стояла непростая задача: извлечь обломок стрелы, прошедший сквозь его грудь почти навылет. Не без содроганий она представила, что ей придется вскрыть внутренности человека, жизнь которого стала дороже собственной. Она знала, что он ничего не почувствует и что эта непростая операция, даже при ее нулевом опыте, под контролем прибора будет иметь успешный конец, — все равно пальцы ее подрагивали, а в глазах была та боль, которую мог бы испытать Грачев, приди он в себя в эти минуты.

Сканируя в режиме «инородное тело», Эвис рассекла мышцы на его спине и углубилась под лопатку, пока не обнаружила жало, застрявшее в промежности ребер. Она осторожно потянула его, закусив губу, всем сердцем воздавая молитву Гекре. Когда обломок стрелы оказался в ее руках, она облегченно вздохнула, быстро омыла раны и наложила чистые повязки. Теперь за его жизнь боролись сверхчуткие системы прибора. Прочитав индикацию, она узнала, что Грачев придет в сознание через 12–13 часов и, может быть, у него хватит сил держаться в седле, чтобы они могли убраться подальше от опасной тропы.

Обойдя в густевших сумерках поляну, Эвис разыскала меч с золотым гербом Криди, потом вернулась к полуживому другу и опустилась возле него, укрывшись плащом и положив на колени то самое, древнее оружие, которого раньше избегала даже касаться.

Открыв глаза, Грачев жмурился от слепившего сквозь разрывы листвы солнца и с недоумением ощущал ватное неподвижное тело. Зудящая в груди рана быстро напомнила события прошлого дня, и тогда его удивление сменилось острой тревогой. Приподнявшись на непослушных руках, он услышал знакомый писк биорегенератора и сразу увидел спешившую к нему Эвис.

— Мисс?! — Грачев выдавил страдальческую улыбку, вглядываясь в нее, словно в расплывчатое обличие призрака. — Я в раю? Или мне ниспослано искушение Черного Князя? Коснись же меня! Развей это наваждение!

Она опустилась на колени и прижала ладонь к его бесцветному, как высохший пергамент, лицу. Он ухитрился поймать ее руку и хотел поднести к губам. Хотел глубже прочувствовать живое тепло; однако повязки сковывали движения, и он едва удержался, чтобы снова не опрокинуться на жесткое ложе.

— Не утруждай себя, — предостерегла она. — Прибор только перешел к режиму стимуляции.

— Если добавить головную боль, я бы подумал, что возрождаюсь от жуткого похмелья.

— Ты потерял много крови… И рана серьезна, — Эвис показала обломок стрелы, еще липкий от кровяных сгустков.

— Значит, пользуясь моей слабостью, ты потрошила меня, как подопытную мышь. О, бессердечная! — Грачев хрипло рассмеялся, потом его пронял долгий хриплый кашель.

Эвис поднесла чашу подогретого вина, и он тут же выпил ее, почувствовав облегчение.

— А теперь поведай. Только без всяких недомолвок, как ты избавилась от мерзавцев? — Его взгляд скользнул по следам ударов кнута, и Эвис поежилась, сожалея, что предпочла открытый хитон другим одеждам.

— Какому чуду мы обязаны на этот раз? — мрачно переспросил он.

Свернув шерстяной покров, хронавт устроилась удобнее у его ног и пересказала в подробностях случившееся у Теокла. Он слушал, воображая безжизненное, как лунная поверхность, плоскогорье и полет исполинского звездолета, потом сказал: — Выходит, братья по разуму не признали твоего родства?

— Я же сказала: они вполне могли не услышать меня.

— Возможно, даже не пожелать увидеть. Принеси-ка вина. Добротный напиток аргура как будто приводит в чувство.

— Я понимаю, — продолжил он, отпивая из чаши, — ты разочарована их исчезновением. Но скоро мы проясним этот вопрос: с чем у них проблемы — с акустикой или нормами морали.

— Грачев! Едва вернувшись к жизни, ты снова полон подозрений!

— Нет. Наверно, нет. К чертям ходящих по небу! Чего я полон, так это восхищения тобой! — Он взял ее руки, чувствуя, как магнетическое тепло истекает к нему, и будто заменяет недостаток крови. — Я слишком заблуждался, утверждая, что серьезные дела не вершатся с женщиной. При всей своей небесной природе, ты надежна, как истинный человек.

— «Истинным человеком» в твоем понятии может считаться только мужчина?

— В моем понятии женщина подобна изменчивому ветру, приносящему долгий осенний дождь. По крайней мере, так уже было в моей жизни… Но ты возродила меня, подобно весне. — Он привлек ее к себе, и их губы соединились. Длинные волосы, пахнувшие свежими травами, упали на грудь, и он с наслаждением ласкал их. Потом его руки скользнули по бедрам под шелковым хитоном, он поднял ее и повалил на себя. Боясь причинить ему боль, Эвис попыталась освободиться.

— Разве мы не вдвоем? Ты и я! — прошептал он.

— Мои боги! О чем ты думаешь?! — Ощутив его неожиданное и страстное желание, она извилась, как ящерица, и безжалостно вцепилась ногтями в плечи. — Немедленно пусти меня! Мне не нужен полуживой любовник!

— От твоих слов пробирает озноб.

— Меня тоже! Когда я вспоминаю твои раны! Вчера я, как гаруспик, ковырялась в чьих-то внутренностях, а теперь ты возомнил себя совсем ожившим!

— Разве ты еще сомневаешься, что я жив?

— Две чаши крепкого вина влились в твои пустые вены, стали пламенем Тиомах! Твои силы едва поддерживает биор! Ты почти мумия! Я не хочу такой любви!

— Иначе говоря, дела плохи… — поморщившись от усилившейся боли, он отпустил ее. — Каковы же мои шансы? Я имею в виду, обрести прежний статус.

— Они очень низкие. Даже ничтожные, если ты не будешь послушен, — склонившись, прошептала она. — Но боюсь, через 5–6 дней они возрастут до величины, с которой я не могу не считаться. — Наблюдая за тенями в его серых глазах, Эвис подавила смешок.

— И тогда?

— Тогда я напомню: вселенная пополам. Я не устану напоминать, что я совсем не холодная Пея.

— Уж в этом тебя трудно упрекнуть. Я очень хорошо все помню. Теокл удивительно вознесен над ее подводным Домом.

— Вот так. Я иду готовить лошадей. — Она встала, стряхивая сухие травинки с коленей. — Ты выдержишь час-другой в седле?

— А что ты, собственно, задумала?

— Скрыться отсюда, на случай, если наемники Верхнего Храма пожелают вернуться. И еще, я не хочу упускать из виду Теокл.

В тот же день на отроге горы, покрытой хвойным лесом, они отыскали пригодное для стоянки место. Неглубокая ложбина вела к гроту, защищенному с трех сторон высокой стеной скал. Там можно было спрятать лошадей и укрыться от ненастья, а поднявшись по проходу на гребень трахитовой породы, они могли наблюдать часть долины и плоскогорье, памятное Хатри.

Не позже названного хронавтом срока к Грачеву вернулись прежние силы. Ежедневные процедуры с биорегенератором заживили раны, и на его теле не осталось сколько-нибудь заметного шрама. С тяжелым копьем, расчетливой быстротой движений он мог не опасаться встречи с любым зверем на этих тропах. Однако, лишившись парализатора, он осознал, что они стали многим уязвимее перед людьми, и откровенно негодовал, когда Эвис увлекалась дальними прогулками или самовольно уходила к реке. Порицая ее легкомыслие, он говорил: — Я не умею видеть и чувствовать лучше зверя. И нельзя исключить, что здесь скитается всякий сброд вроде Меарга. Даже если не так — здесь дикие горы. Любая неприятность — нелепая плата за твои забавы.

Эвис, в свою очередь, не терпела, когда он, внезапно отлучившись, возвращался, взвалив на плечо тушу дикой козы или молодую лань с большими, подернутыми пеленой смерти глазами. Она не могла смотреть без содроганий, как он расчленял только что живых животных, брызгая кровью на камни, и запах жареного мяса стал казаться ей отвратительным.

Лес был обилен другими плодами, и ей было не понять причин такого разбоя.

Шли дни. Много времени хронавт проводила на уютной площадке над стеной скал, ожидая звездолета соарян. Бывало, всю ночь она не смыкала глаз, глядя на посеребренный луной Теокл, то опускала голову на грудь дремлющему Грачеву и смотрела в небо, не явится ли быстрая звезда среди неподвижных. Однажды они ездили к горе-пирамиде и, побродив там, вновь обойдя разрушенный храм, нашли все без изменений. Ходящие по небу не оставили новых следов и не спешили явиться сами. Время ожиданий становилось мучительным, особенно для не привыкшей сидеть без дела Эвис. Еще ей казалось, что с каждым ушедшим днем уходит и надежда.

— Земля достаточно огромна и для инопланетного корабля, — сказал как-то Грачев. — Ни ты, ни я толком не знали, чем их привлекает Теокл. Да и явится ли когда-нибудь птица, если ее гнездо разорено? Еще раз подумай: если и было у них какое-то дело у этой проклятой горы, они могли решить его прошлый раз. Ведь мы уже говорили: из всех народов нынешней Земли вероятнее всего их контакт с аоттами: для средней Аттины они вредоносные демоны с бледным лицом. Наконец, они имели право просто улететь. Тебе не надоело бесплодное созерцание?

— Бесплодное!.. — Эвис вскочила и подошла к краю уступа, потом резко обернулась. — Для меня нет пытки мучительнее, думать, что это так! Когда же я научусь ждать?! Когда научусь идти вперед твердо и верно?!

— Не ври. Ты терпелива, более того — упряма.

— Да! Как Рена в твоих руках! Еще сравни меня с ослицей, упершейся на перепутье с грузом тяжких иллюзий! Завтра едем отсюда! Но нет мне прощения, если я ошиблась!

На девятнадцатый день Рождения Ины они направились на поиски откровения, скрытого на далекой земле.

Глава девятая

ПРОСТОРЫ ИЛЬГОДО

За отлогими лесистыми взгорьями, за речкой, текущей далеко на запад, чтобы слиться с Рустмом, простиралась необозримая степь. Поля диких злаков, шафрановые от обилия желтых маков просторы, чередовались с высокими травами, вставшими в человеческий рост. Здесь часто встречались стада полосатых антилоп с витыми рогами или множество длинношерстных быков. При всем своем грозном виде великаны оказались пугливы: с приближением всадников пускались наутек, тогда от их тяжелой поступи дрожала земля. Видели путники и стаи сытых волков, лениво возлежавших у останков убитых животных. Грачев вполне осознавал опасность подобных встреч: ни кони, ни легкий лук, неумело смастеренный им, не могли защитить от быстрых бестий, нападавших большим числом. С понятной тревогой он ожидал наступления ночи, запасаясь ворохами сухой травы, и удача, если удавалось заночевать в редкой рощице, где были сучья для костра и пригодные для укрытия деревья. Слушая хохот гиен во тьме или голоса зверей неизвестных, Грачев вспоминал об утраченном чудо-оружии и о предостережениях аттлийцев. Он слишком поздно понял, сто девственные просторы Аттины, полные жизни, о которой он не имел малейшего представления, совсем не похожи на полуобжитую саванну Африки XXI века, где он прожил несколько месяцев. Недавнюю уверенность и рвение проложить свою дорогу через дикий край теперь сменила растущая тревога за жизнь Эвис и свою собственную. Он стал раздражителен, зол на себя, что уж слишком переоценил свой ничтожный опыт и силы.

Иногда, с приходом багряной зари, Андрей слушал ветер, шевелящий метелки трав, приносящий незнакомые запахи, звуки, и в его сердце закрадывалось сомнение: на настоящей ли земле он стоит. Но наступал новый день. Седлая лошадей, они двигались дальше, долгие часы объезжая дебри высоких трав, где легко натолкнуться на льва или пробудить ярость носорога.

В этом скитании без точных ориентиров, определяя направление по положению Солнца и немногим признакам, карта стала неважной помощью. Да и была ли точна старая карта, где Ильгодо изображалось огромным одноцветным пятном с зыбким контуром болот, несколькими обозначенными озерами и извилиной Рустма, который они решили принять за путеводную нить на сотни километров?

На двенадцатый день ландшафт начал меняться. Показались холмы. Ширококронные акации краснели гроздьями сладких цветов. Встречались рощицы тыквенных деревьев и причудливо изогнутые панданы. Ежечасно останавливаясь, Эвис взбиралась на холмы и смотрела на северо-запад в надежде увидеть блеск вод Рустма. Но искомая река не появлялась. Еще большее разочарование постигло их через день: к западу вместо густеющего леса снова гладко и небрежно стелилась степь.

Не доверяя более аттлийским картографам, Грачев настоял не тратить времени на поиски реки, а двигаться пока удобным путем вдоль границы леса. По его расчетам болотные топи, занимавшие центральную часть Ильгодо, должны были рано или поздно прижать их к водной дороге мемфийцев. Эвис неохотно согласилась, опасаясь, что отклонение от намеченного маршрута может запутать и осложнить путь. Так ехали несколько дней: хронавт с надеждой взирала на запад, Грачев же вел на север и иногда, следуя границе разраставшегося леса, уводил на северо-восток.

Как-то под вечер небо заслонили тучи. Ночлег пришлось искать раньше обычного. Они направились к чаще с огромными ветвистыми деревьями. Их кроны были плотным шатром, и даже в лучах еще не поглощенного тучами солнца здесь царил полумрак. Грачев, избрав за правило обследовать места стоянок, бродил среди сплетения узловатых корней, собирал валежник для костра и старался распознать следы опасных зверей. Он уже повернул назад, когда наткнулся на остатки сернобыка и некоторое время удивленно разглядывал их. Реберные кости, даже прочные берцовые были перекушены, словно хищник имел дело с тщедушным зверьком. В его понятии ни лев, ни большеголовая гиена не обладали столь мощными челюстями, чтобы так вот расправиться с жертвой. На твердой от засухи почве Андрей не нашел следов и стал пробираться дальше, пока за стволами пальм не увидел растерзанного молодого слона.

— Мы попали в дурное место, — сообщил он, мрачно наблюдая за приготовлениями Эвис к вечеру. — Поблизости поселилась странная бестия. Исходя из того, что я видел, это не лев, а нечто крупнее и страшнее. — Он в нескольких словах рассказал о находке и поспешил запастись топливом для костра. Менять место стоянки было уже поздно, да и опаснее, чем тихо отсидеться, уповая на магию огня и аттлийских богов, власть которых сюда вряд ли достигала.

Темнело быстро. Раскаты грома напоминали о проливном дожде, полоскавшем южную степь. Пламя трепетало за сложенными стенкой камнями, и на прутьях шипели сладкие маслянистые клубни, которые Эвис выкапывала на берегах ручьев, считая их лакомством, всегда запасала вдоволь. Грачева весь вечер не покидала тревога, а с приближением грозы он забеспокоился больше. Удаляясь во тьму, он возвращался, бросал в огонь охапки сушняка и оглядывал заросли лихорадочно блестящими глазами.

— Уймись наконец, — сказала Эвис. — Ты рискуешь остаться голодным. И, конечно, тогда будешь злее того таинственного зверя.

— Не время думать о желудке. Я сказал тебе: здесь дурное место. Пожалуй, самое дурное из всех пройденных.

Упали первые капли дождя. Свежий ветер подул, срывая трепетавшее пламя.

— Дождь зальет костер. Его шелест скрадет остальные звуки, — размышлял Грачев. — Ты понимаешь, что нас ожидает совсем скоро? Мы будем плавать по уши в грязи и видеть друг друга лишь при вспышках молний! Прекращай-ка с этим! — Концом копья он столкнул обжаренные плоды в огонь.

— Андрей! — Эвис вскочила и подступила к нему. — Как мы пришли в Ильгодо, ты стал нетерпим ко всему вокруг! Ты деспотичен! Груб, как не ведающий человеческого достоинства дикарь! Даже во сне вместо меня ты обнимаешь это копье! Опусти его! Что ты молчишь?!

— А ты беспечна, как на воскресной прогулке. Живешь своими благими фантазиями. Я не желаю пугать, но все же напомню: каждое мгновение в проклятом Ильгодо может стать для кого-то последним. Твои же действия будто намеренно нацелены снизить наши и без того не великие шансы.

— Мои боги! Да ты только и занят поиском врага: в недвижимом камне, в тени куста! Во мне, наконец! Ты спешишь их выдумывать!..

— Не будь дурой!

— Мне становится страшно с тобой!

— Замолчи! — Видя беспокойство лошадей, Грачев поднял горящую ветвь и приблизился к свисавшим пологом лианам. Дождь хлестал во всю силу. Плотные кроны деревьев больше не сдерживали натиска стихии. Вспышки молний синими отблесками освещали разветвленные стволы и дрожащие на ветру заросли у подножья холма. Там, за кустами, приникшими к земле мокрыми кистями цветов, Грачев различил движение двух могучих тел.

— Лезь на дерево! — скомандовал он, обернувшись; в глазах его тоже сверкали молнии.

— Я не собираюсь исполнять твои прихоти!

Не подозревая об опасности, Эвис выскочила из укрытия под дождевые струи и хотела сказать что-то еще. Тогда Грачев схватил ее и почти швырнул к развилке ветвей. В тот миг словно громовое эхо раздался голос зверя. Лошади храпели, отчаянно били копытами землю. Повергая в ужас округу, где-то рядом вопил неведомый зверь.

— Моя Рена! — вскрикнула Эвис.

— Мне хватает заботы о тебе! Скорее!

Подталкивая ее вперед, Грачев карабкался по скользкому стволу, стараясь в пляске молний разглядеть пригодные для подъема ответвления. Лошади внизу уже замолчали. Сквозь шум проливного дождя слышалась возня и лязг челюстей.

— Теперь моли своих богов, чтобы чудовища не оказались обезьяноподобными, как мы! — произнес он со зловещим оттенком. — Знаю только — это очень необычные твари.

Он сел на раздвоенный сук и прижал Эвис к стволу.

— Я, наверное, сошла с ума, — отозвалась она. — Зачем я позволяю себе спорить с тобой, если эта земля так жестоко спорит с нами?! Ты видел их?

— Нет. Нечто смутное в зарослях. Похожее на рельефы древних могильников Нании.

Дождь кончался. Гроза лишь краем задела их и уходила на северо-запад, сверкая змеистыми разрядами, глухо ворча в ночной степи. Небо очистилось от туч, но когда появилась луна, внизу по-прежнему густо лежала тьма. Грачев все надеялся высмотреть хищных тварей. Еще он вспомнил, как задолго до их появления его охватил необъяснимый страх. Неужто только от вида раздробленных костей длиннорогого орикса, да растерзанной туши слона? А может, его покой возмутил запах смерти, таинственной и непохожей на ту, что неотступно следовала с начала Ильгодо? В тихом свете полной луны произошедшее казалось наваждением, темным таинством ушедшей грозы. Раздвинув ветви, он настойчиво и терпеливо вглядывался в мертвую чащу.

Вдруг где-то справа за границей леса раздался тот же протяжный глас. Грачев быстро взобрался на верхушку дерева. На холме, выступавшем под круглой луной, чернело два силуэта: горботелых, как вепри, но ростом больше огромного быка, с массивными головами на удлиненных шеях. Невиданные монстры еще раз обернулись, издали вопль и двинулись по высокой траве легкой, даже грациозной поступью. Глядя им вслед, Андрей прошептал пришедшие на ум строки из «Века Эрди»: «Там нет богов. Там мутен разум. И токи звезд рождают демонов и небыль». Зябкий после ливня рассвет начался крикливой суетой птиц и ветром, шевелящим на макушках холмов метелки сорго. Грачев спустился до нижних ветвей и угрюмо оглядывал место дикого пиршества: почва была изрыта следами огромных когтистых лап; в лужицах дождевой воды и крови валялась их поклажа. У останков коня он заметил небольших зверьков, глодавших кости, и тогда, совсем осмелев, спрыгнул вниз.

Отогнав крысомордых хищников, он стоял некоторое время, тяжело глотая сырой воздух, потом пошел по следам, ведущим из леса. Жертвой тандема таинственных чудовищ пал только его конь — лошадь Эвис оборвала привязь и, возможно, сумела спастись бегством.

Когда Эвис услышала от Грачева предположение о спасении Рены, она возрадовалась, как ребенок, и умоляла его не торопиться с уходом. Взбираясь на вершины холмов, она то призывала возлюбленную кобылицу, то с молчаливой надеждой смотрела в степь. Однако ко второму шагу Солнца Грачев стал неумолим, он утвердился, что пугливая фиванка никогда не вернется к гиблому месту и ждать ее бессмысленно. Собрав немногие необходимые вещи в две кожаных сумы, они тронулись в путь. Утратив верную опору — лошадей, путники ощущали себя словно последние из команды, потерпевшей крушение корабля. Вместо течений и волн им навязывали волю изгибы путаных звериных троп и заболоченные низины, все чаще преграждавшие путь, заставлявшие часами искать безопасного прохода, даже возвращаться назад.

Пытаясь продвигаться на север, они будто увязли в болотистом крае, граничившим с узким клином дремучих лесов. Уже много дней вокруг был неизменный пейзаж: редкие холмы и озера стоячей воды, подернутые сизой дымкой удушливых испарений. Об этой серединной области Ильгодо, которую Эвис надеялась обойти правым берегом Рустма, но куда они, не зная истинного пути и потеряв доверие к карте, внедрялись все глубже, не существовало свидетельства ни в аттлийских книгах, ни в повествованиях охотливых до странствий мемфийцев. Здесь не встречалось свирепых бестий, властвующих над жизнью в южной степи, но уже в первые дни Эвис поняла, почему эти места считались так гибельны для людей. Тучи гнуса, роившегося в гнилом воздухе, стали самым жестоким испытанием. Особо опасны были укусы небольших желтоватых мух, заражавших кровь трепосомозом или похожей, не менее убийственной инфекцией. Хотя мемфийцы и знали притирания и тайные снадобья против лихорадки, здесь их средства вряд ли имели бы успех. Теперь ни Грачев, ни Эвис не сомневались, что идут они по земле, неизвестной человеку, ибо все, кто мог сюда забрести, узнали лишь несколько часов мучительной смерти. Их самих пока надежно хранил биорегенератор и соки ядовитых трав, которыми они натирали одежду и открытые части тела.

Глухие болотные топи принуждали все больше отклоняться на восток, а значит, от русла искомой реки. К тому времени Грачев признал свою ошибку: ведь вопреки доводам Эвис, убеждавшей двигаться дальше жаркой степью, он медленно, но с неумолимостью рока увлекал в ином направлении, и теперь они вынуждены искать свой путь из забытого богами края. Путь, которого, может, не существует. Эвис не упрекала его, но ее лицо реже посещала улыбка. Даже когда они выбрались к линии протяженных возвышенностей, где был чистый воздух и по зеленым склонам сбегали чистые ручьи, она не разделила его радости, предвидя, что и эта дорога ведет в тупик.

Обычно под конец дня, остановившись у тихой заводи, Грачев сбрасывал тяготившую плечи суму и, раскинув руки, отдыхал на влажной траве, потом брал лук со стрелами и уходил в тростники. Эвис сидела на берегу, любуясь дивно окрашенными ибисами или величественными фламинго, охаживавшими мелководье среди лотосов и игольчатых сальвиний. Эти пейзажи были приятны ей, но когда она заглядывала дальше, представляя, что они совсем не приблизились к цели, а скорее движутся в неведомые пределы, откуда нет возврата, на ее сердце ложилась мучительная тяжесть. Ей казалось, что она обречена, утрачивая надежду и не зная конца, вот так вот скитаться, всего-то деля пищу и ложе с мужчиной. Блуждать, не зная пути, не видя больше цели и ждать, когда удача совсем отвернется от них. А ведь это когда-нибудь случится! Она думала, что ее бессмысленная гибель была бы обычной смертью обычного существа, однако она успела узнать чуть больше равных ей и теперь не имела права так покорно принимать судьбу. Вновь и вновь она размышляла о секрете жрецов Атта, странном пророчестве и роли Голубой Саламандры. Тогда вся прелесть мира казалась непрочной, пошатнувшейся и уже тонущей в таинственной черной сети.

Иногда ей безумно хотелось совершить последнюю хитрость: среди ночи вручить Грачеву активированный функциональным ходом хронопускатель и спасти хотя бы то, что можно еще спасти. Несомненно, ее бы понял Нил Кован: не мог не услышать этот последний крик Эспр Хик, да сам Грачев когда-нибудь простил бы ее. Однако хронавт не могла бы опуститься до такого малодушия сама перед собой.

Вспоминая свой мир, без боли и страха, полный истинной жизни и более невозвратимый никогда, она бросилась в чистые воды озерка, словно находя там желанное забвение. В такие вечера Эвис становилась молчалива, будто собственное печальное отражение, старалась уйти от тепла костра в темноту. Речи Грачева доходили эхом чужого времени — она отвечала что-то невпопад. Андрей замечал, как блестят в ее глазах слезы, но не понимал ту грусть, он не мог ее утешить. Он-то знал, что придет утро — воля и желание снова поведут ее.

На двадцать шестой день Торжества Гарта Могучего возвышенность, по краю которой они шли, прервалась, вдаваясь острым углом в море трав, растущих из вязких иловых отложений. Кое-где еще виднелись холмики, поросшие кустарником и одинокими деревцами, но все большее пространство занимали поля бурой грязи. Опираясь на копье, Грачев уныло смотрел на то, от чего они так долго и безуспешно стремились уйти. Справа, слева, впереди был один, давно известный пейзаж.

— Этот гадкий край! Проклятье богам сотворившим такой мир! — провозгласил он и зло сплюнул под ноги. — Любая другая дорога была бы предпочтительнее! Чтобы выбраться из этого дерьма, нам придется возвращаться до мест, где логово пожирателей слонов и кости моего коня! Только там мы сможем начать все сначала, похоже, лишь за тем, чтобы найти еще менее уютную могилу!

— Нет. Туда мы не пойдем, — твердо сказала Эвис. — У нас есть две возможности. Попытаться обойти Ильгодо с востока — путем Арума…

— По краю земли иетсинцев?! О, да! Ты предлагаешь самую короткую дорогу в могилу! Насколько я посвящен, наследник Тимора, хотя и был помешанным, он направился туда с немалым войском. И неизвестно, жив ли он до сих пор. А кто такие мы, чтобы испытывать милость славных жестоким разбоем варваров?!

— Я тоже не желаю испытывать их милость. Без быстрых лошадей нам не проскользнуть. Возможно, есть другой путь — прямо на запад.

— Лучше скажи — прямо в болото! — Грачев снял мешок и небрежно отбросил его в траву.

— Там, где мы проходили два дня назад, — продолжила Эвис. — Я видела стадо быков, идущих через низину. Животные не так глупы, чтобы пересекать опасные топи дорогой, им неизвестной.

— Разумеется. В этой ситуации дураком выгляжу только я. А ты — леди с высоким потенциалом ума. Почему же ты не сказала об этом сразу, если та бычья тропа могла нам хоть чем-то помочь?

— Она поможет нам. Ты слишком упрям, а я не хотела с тобой ссориться. С тех пор, как мы отклонились от верного маршрута, я вообще старалась не вступать с тобой в споры.

— Милая, на моем месте мог очутиться любой. Выбирая дорогу, я руководствовался расчетами исключительно на предмет выживания: не кануть в трясине и не быть сожратым.

— На твоем месте мог быть только ты. Только ты из «здравого смысла» пошел за Роном Гулидом.

— Но что ты предлагаешь взамен? Идти стезей, проторенной рогатой скотиной?! Не важно как, не важно зачем — лишь бы следы вели на запад!

— Грачев Андрей! Я по крайней мере знаю, где мы находимся! Пожалуйста, не упрямься и на этот раз доверься мне!

— Потрудись объяснить… Ведь я не теленок, чтобы следовать за телкой, довольствуясь запахом молока. — Он мрачно улыбнулся и, не сводя с нее глаз, опустился на кочку. — Ты чего-то не договариваешь, Эвис Русс. С каких пор между нами тайны?

— Двумя днями раньше мы проходили мимо Сурмских гор. Я видела их вершины, розовые в закате. Только в одном месте они подступают так близко — я хорошо помню карту. Если мы вернемся туда и повернем на запад, мы скоро выйдем к Миет-Мет.

— Я тоже помню карту — настолько, что мне претит ее разворачивать. Миет-Мет — крошечная желтая точка посреди болот. Вот и все. Что ты знаешь о ней?

— Оттуда есть проход к Рустму.

— Обозначенный бледным пунктиром, о котором в действительности никто не может сказать ничего вразумительного. Что есть Миет-Мет?

Эвис неопределенно пожала плечами.

— Какова же тогда цена твоей идеи, если ты даже не представляешь, куда она заведет?

— Я убеждена, что это единственная возможность выбраться, наконец, к Рустму.

Они все же вернулись к месту прежней стоянки. На берегу ручья чернели угли костра, валялась шкурка зверя, убитого Грачевым, и осколки халцедона, уже не пригодные для наконечников стрел. Поднявшись на возвышенность, можно было различить силуэты далеких гор, как утверждала хронавт, являвшихся ответвлением Сурмского хребта. А позже, часа через три ходьбы, Эвис указала малоприметную тропу, сходящую в низину и отмеченную следами копыт вилорогов — быков, встречавшихся здесь редко.

Солнце стояло высоко, и путешественники решили двинуться по заболоченной равнине. До удобного для ночлега островка они добрались почти не промочив ног. Однако скептический настрой Грачева имел основания; уже на следующий день их встретили болота во всем своем гибельном естестве. С рассвета до вечерних сумерек они одолевали менее четверти обычного дневного перехода. Идя порою по колени в липкой грязи, прощупывая шестами каждый шаг или продираясь сквозь заросли высоких тростников, они жестоко страдали от туч москитов и удушливых испарений. Трава вокруг шевелилась от скользкого движения змей то рептилий неизвестного вида. Обессилев, едва унимая дрожь в теле, они с трудом отыскивали под вечер островок и сохли у огня из шипящих от сырости прутьев. По ночам из трясины доносилось клокотание вырывавшегося на поверхность газа или всплески тел каких-то огромных гадов.

И все же бычья тропа существовала. Давно потеряв ее след, они однажды наткнулись на ясные отпечатки копыт.

В глазах Эвис была радость.

— Скорее поверю, что здесь прошли черти! — воскликнул Грачев. — С какой стати рогатая скотина удачливее нас?!

Вдохновленные открытием, они пошли по следам на юго-запад. Почва уже не сочилась грязью; зловонные трясины уступали лужицам и озеркам прозрачной воды. А к вечеру показались склоны лесистых холмов, которых они так и не успели достичь до темноты.

С первыми лучами солнца Грачев был на ногах. Раздув тлеющие угли, он бросил охапку травы, чтобы отогнать гнус, и стал собирать дорожный мешок. Он надеялся, что часы мучений сочтены, а бледное светило в пелене тяжких испарений — последнее напоминание об этих местах. Холмы были довольно высоки, и Андрей ожидал с вершины одного из них разглядеть серебристую ленту Рустма или обширные леса речной долины.

Ко второму шагу Солнца они вышли к основанию возвышенностей и углубились по делившей их ложбине. По обе стороны вставал густой лес. Стволы деревьев обросли побегами амелии; в сплетениях лиан суетились небольшие крючконосые птицы.

Пользуясь проходом, вымытом дождями в рыхлой породе, они поднялись до разлома, открывавшего путь дальше на северо-запад. Но тут Грачев взмахом руки остановил Эвис и замер, вперив взгляд в просвет в листве. Там, в полусотне шагов, угадывалось огромное ящероподобное существо. Задняя часть его тела таилась где-то в зарослях, но выше ясно виделась чуть склоненная набок голова и прижатые к груди передние лапы.

— Это лишь изваяние, мой храбрый воин. — Эвис едва подавила смех и, раздвинув ветви, шагнула вперед. — Грубое изваяние, — повторила она. — Глыба камня.

Перед ними действительно был каменный колосс, созданный руками человека. Тени качавшихся ветвей пробегали по сглаженному ветром и дождями телу, вызывая иллюзию жизни. Вблизи были заметны пронизавшие его трещины, даже проросшая в них трава.

Не доходя несколько шагов, Грачев обернулся: за дымчатыми ветвями пиний проступали еще подобные фигуры. Образованная ими аллея вела к близкой границе леса. Хронавт уже поспешила туда, и Андрей, не рискнув остановить ее окриком, был вынужден бежать следом. Когда он догнал ее, им открылся вид на руины города, зажатого лесом и крутыми склонами. Из развалин зданий торчали стволы вековых деревьев; поверженных идолов туго оплетали побеги ипомеи; все кругом густо поросло травой, а по останкам древних стен змеились лианы с гроздями темных цветов.

— Это и есть Миет-Мет, — тихо произнесла хронавт.

— Ты знала, куда мы идем! Теперь я понимаю: компасом сюда стало твое маниакальное стремление к такого рода могильникам! Ты с блаженством будешь перебирать сгнившие косточки, выдумывать мифы, и тебе станет наплевать, что вокруг по-прежнему болота! Теперь даже мертвая карта говорит — мы в самом его сердце!

— Но я действительно не знала, что представляет Миет-Мет. Только отрывок легенды из тех испорченных рукописей. Мы читали их вместе. Не сердись же! — Эвис обвила его шею руками и заглянула в беспокойные глаза.

— Отрывок!.. Тебе было достаточно, чтобы увлечь меня этой авантюрой!

— Не забывай: проход к Рустму должен существовать. Реальность Миет-Мет тому подтверждение. Да разве у нас был другой выбор?! А здесь мы можем отдохнуть несколько дней. Посмотри сам: после наших мучений — чудное место. Вокруг богатый плодами лес. Любой дом легко превратить в уютное и безопасное гнездо. По ночам ты сможешь обнимать меня, а не холодное копье.

— Нет, ты не лукавая — ты коварная дева! — Грачев сдержанно улыбнулся. — Уютное гнездо… Вокруг на сотни миль топи, змеи и гнус! Кому взбрело возводить здесь городок?!

Миет-Мет расскажет много любопытного. Если тебе это не безразлично — я только рада. — Эвис проворно взбежала по обломкам плит. Волнующая ее сердце тайна была перед ней. Она обозревала стены затерянного города, и дух неугомонного исследователя возгорался, будто огонь на алтаре. Наблюдая за ней, Грачев улыбался: разумеется, история Миет-Мет не была безразлична и ему.

Город был невелик, по крайней мере его центральная часть, окруженная едва уцелевшей стеной. Вне ее пределов, между деревьев и высоких папоротников тоже белели остовы зданий; деревянные строения, если существовали таковые, давно обратились в прах. Словно ископаемые чудища, восставшие из земли, на пришедших смотрели жабоподобные фигуры; на стелах глинисто-желтого известняка проступали лики, черты которых определить стало трудно.

Благоразумно сдерживая порыв хронавта, Грачев шел впереди, подняв копье и слушая тишину, иногда срывавшуюся криком птицы или движением коротконогого опоссума. Как и Эвис, он был уверен: город покинут людьми сотни лет назад, однако ожидание внезапной угрозы за время скитаний по Ильгодо утвердилось в нем с силой рефлекса.

Прежде чем выйти на площадь, он сделал знак остановиться. Перед ними возвышалось главное здание Миет-Мет — дворец или, скорее, некогда могущественное святилище. С двух сторон к нему поднимались протяженные пандусы, сложенные из массивных блоков, и сами по себе бывшие сооружениями довольно внушительными. Фигуры зверобогов и темная колоннада делали этот Дом явлением грозным, пожалуй, неправдоподобным на фоне живописного леса. К тому же выгодное расположение — прочное скальное основание, приподнимавшее святилище на несколько метров, — стало причиной, сохранившей его от разрушения, постигшего остальные постройки.

Некоторое время они стояли у начала лестницы, оглядывая рельефы толстотелых колонн, оскалившихся идолов, стерегущих вход, только потом решились войти и обследовать ближние залы, холодные и неуютные, словно мертвые пещеры.

Для осмотра глубин святилища требовались факела, и Грачев скоро ушел в лес искать древесную смолу и лубяное волокно. Эвис еще раз обошла комнаты с тыльной стороны здания, избрала одну из них, чтобы обустроиться там на дни, которые она надеялась провести в Миет-Мет. Остерегаясь змей, она проверила темные углы и щели. Потом разобрала обломки стены, заложила часть хода, а пол устлала гибкими ветвями и слоем травы. Соорудив из оставшихся камней очаг, она развела огонь и сожгла в нем листья босвелии, наполняя жилище душистым дымом; у окна повесила гирлянду синих и красных цветов.

Прошло еще около получаса. Грачев не возвращался, и тогда она решила обойти освещенные солнцем западные галереи.

Возраст святилища превышал две с половиной тысячи лет. Такой вывод был вполне ожидаем. Зная составы некоторых красок, применявшихся для настенной росписи, хронавт видела, какую разрушительную работу совершали над ними время и влажный воздух. Наверное, до тектонической катастрофы, коснувшейся даже далекой Аттлы и известной как «время Гартхи», эта часть Ильгодо находилась значительно выше нынешнего уровня и не была так заболочена. С живописных взгорий, покрытых реликтовыми лесами, чистые реки стекали прямо в долину Рустма; стояли между них другие города, и весь край был густо заселен человеком.

Пытаясь разобрать письмена, высеченные на стенах, Эвис не добилась успеха: знаковая система древнего народа не имела общего с пиктографическим письмом людей Единорога, ни с корнями настоящей цивилизации, утвердившейся в центральной Аттине — тем более аоттами. Хронавт предполагала, что здесь сложился и угас очаг культуры предков иетсинцев, после постигших их бед, мигрировавших на северо-восток и расселившихся по побережью Океана. И если сравнивать племена, населяющие приморские земли от Иорского мыса до северных оконечностей Аттины теперь, описуемые мореходами, как орды жестоких людей, влачащих существование в дикости, без закона и слова, было видно, что 25 веков легли могильным камнем на некогда развитую культуру. Это был яркий и довольно редкий пример глубокого регресса в истории народов Земли. Размышляя над своим немаловажным открытием, Эвис направилась по центральному проходу.

Заходящее солнце словно золотой факел Гарта освещало просторную анфиладу. Темные базальтовые колонны поблескивали в его лучах подобно стволам влажных деревьев; иногда они казались похожи на чешуйчатые лапы дракона; золотистые и медные блики восполняли увядшие цвета древних фресок.

Чтобы во всей полноте постичь происходившее на этой земле тысячелетия назад, потребовались бы месяцы, а может, годы кропотливой работы. Эвис не имела возможности задерживаться здесь на такой срок, однако надеялась, что ей удастся раскрыть феномен Миет-Мет хотя бы в общих чертах. Еще оставалась надежда расшифровать молчаливые письмена. Ведь она обладала методом «ключа» и превосходным опытом в этой области. Величина предстоящей работы радовала ее.

Заметив в полумраке блеск огромных желтых глаз, она остановилась и повернулась к проходу в ритуальный зал. Заслоненный ветвями световой колодец сквозил рассеянным светом. Она не сразу разглядела каменное чудище, возвышавшееся до свода, поднятого призматическими опорами. Нечто подобное уже встречалось на фресках и рельефе у портала. Похоже, этому грозному существу жители Миет-Мет придавали особое значение — оно могло быть главным божеством звероликого сонма.

Хронавт безбоязненно подошла ближе, но вдруг пол дрогнул и ушел из-под ног. Она метнулась в сторону, но так и не успела схватиться за угол пьедестала. Через миг она падала в провал между накренившихся плит. Безупречно владея телом, Эвис перевернулась и приземлилась, пружиня на ступни ног. Вокруг зияла тьма. Соразмерно ударам сердца сверху срывались капли и булькали в скрытый мраком бассейн. Ухищрения древних строителей или случайное разрушение пола бросило ее в глубокое подземелье. И вряд ли без света и посторонней помощи выход отсюда был возможен.

Вытянув руки, она сделала несколько шагов, пока не уперлась в стену. Поверхность была гладкой, как ровное основание скалы.

— Грачев! Вытащи скорее меня! — призвала она и сразу поняла, что он не мог услышать ее. Даже если он вернулся, самый отчаянный ее крик достигал бы южного крыла святилища не громче, чем шепот утопленницы. В спертом воздухе чувствовалась примесь сероводорода и каких-то газов еще. Это опасное открытие ее насторожило. Тут же вспомнив про биорегенератор, она с ужасом обнаружила, что прибора при ней нет. Не было и самого пояса, куда крепился футляр. А запах ядовитых газов больше напоминал запах смерти. Эвис наклонилась и, шаря руками по земле, стала передвигаться наугад. Прибора, от которого зависела ее жизнь, не было. Она ощупывала трещины и камни, встречавшиеся на пути, и понимала: поиски во тьме лишь дальше уведут от места падения. Дышать становилось тяжелей: кружилась голова и сохло во тру. Ей захотелось закричать, но возбужденное вдыхание удушливых газов только бы приблизило гибель. Обняв колени, Эвис опустилась на землю, ожидая услышать твердые шаги Грачева и, одновременно, рефлексиуя, сосредоточенно стараясь замедлить сердечный ритм. Она растягивала мгновения в минуты, погружаясь в себя и смутно надеясь, что Грачев разыщет ее раньше, чем сердце вздрогнет последний раз. Даже шумный всплеск в водоеме, обдавший холодными брызгами, казалось, остался ею не замечен.

Не найдя Эвис на месте, Грачев пришел в обычное раздражение и направился на ее поиски. Он обошел здание вокруг, высматривая свет зажженного факела и изготовляя нелестную триаду. Однако все окна были темны — это начинало его беспокоить.

Уже опустились густые сумерки. Среди темных стволов деревьев призрачно белели камни мертвого города. В сложенном Эвис очаге он развел огонь и, вооружившись факелом, снова пустился на ее поиски по длинным храмовым коридорам. Потом он обошел близлежащие руины, выкрикивая ее имя, повернувшись к лесу. Возвращаясь к лижущему камни огню, то обходя галереи среди изваяний свирепых божеств, Андрей лихорадочно выдумывал версии ее исчезновения. Пойти ему навстречу в лес Эвис не могла, так как она даже не соизволила разобрать походную утварь. Значит, ей не терпелось заняться реликвиями Миет-Мет, а, вероятнее, самим святилищем. Она должна была находиться здесь, если не произошло нечто слишком уж непредвиденное.

«Только здесь», — повторил Грачев. Внезапно ему на ум пришло, что в храме был еще нижний уровень с разветвленной сетью ходов. Эвис, со свойственной ей увлеченностью за границей риска, вполне могла зайти далеко и, оставшись без света, не найти обратного пути. Он почему-то сразу утвердился в близкой к истине мысли и, схватив копье и факел, бросился по коридорам. Не выпуская из внимания всякую мелочь на своем пути, он надеялся отыскать какой-нибудь след хронавта.

Осветив высокий зал, Андрей оглядел ящероподобное изваяние, сверкавшее топазовыми глазами, придирчиво осмотрел стены, выискивая неприметную дверцу или что-либо, указывающее на тайный ход. Вдруг ему почудился блеск на полу. Он подошел. Это был нож Эвис. Тот самый, которым она отковыривала штукатурку или сцарапывала краску, определяя характер распада органических соединений.

Он шагнул к высокому постаменту и тут же замер: перед ним открылся сквозной разлом в полу, не заметный раньше за основанием огромного идола.

Страхуясь копьем, Андрей подобрался к краю опасно накренившейся плиты, крикнул в темноту — ответа не последовало, хотя какой-то миг ему показалось, будто в подземелье кто-то был. Он призвал Эвис еще, затем бросил вниз обломок перекрытия. Судя по раздавшемуся почти сразу стуку, глубина провала не превышала метров шести. Грачев надеялся, что Эвис не пострадала, угодив в хитрую ловушку миет-метян, и не отвечала только потому, что не слышала его, направившись на поиски выхода. Помимо биорегенератора хронавт всегда носила с собой крохотную коробочку плазморазрядного устройства. Удобное для разведения костров, оно вполне могло служить источником света. Стараясь избавиться от тревожных мыслей, Андрей представил, как она брела, высекая яркие вспышки где-то в глубинах подземелья.

Он вернулся с мотком веревки, обвязав ее конец за основания опоры, начал осторожный спуск. Сначала факел осветил блестящие влагой стены и черную воду продолговатого бассейна, а через миг он увидел распростертую на камнях Эвис. Еще не достигнув дна, Грачев догадался о причинах случившегося: ядовитая атмосфера успела подействовать и на него. Но гораздо больше потери сознания от удушья он испугался, что газы воспламенятся: тогда случится великий взрыв, который, без сомнения, погребет их под руинами проклятого храма. Несколько секунд Андрей раздумывал, убеждая себя, что концентрация горючей смеси далека от критической, потом укрепил факел в трещине повыше и рискнул соскользнуть вниз.

Когда он поднял Эвис на поверхность, ее редкое дыхание почти затихло. Не найдя биорегенератора и переживая минуты последнего страха, он сжимал ее грудь, ритмично вталкивая в легкие порции воздуха. Хронавт пришла в себя через несколько часов, после того как Грачев перенес ее на травное ложе и влил ей в рот немного воды.

— Легко умереть от глупости, — произнес он, наблюдая за ее блуждающим взором, постепенно сосредотачивающимся на его лице.

— Там. Внизу. Я потеряла биор, — прошептала она и тут же попыталась встать.

— Нет, милая, биор я пойду искать завтра, сам. Если ты не утопила его в бассейне, я потружусь найти его. Я переберу по камешкам всю пещеру — иначе наша жизнь под большим вопросом. Нетерпение и неуемное любопытство, поселившееся в тебе, приобретают размах катастрофы.

— Я ожидала, что по этому случаю ты впадешь в бешенство.

— Какой в этом смысл? Я был готов взорваться, когда не нашел тебя на месте. Но теперь на тебя жалко смотреть. — Он саркастически рассмеялся.

К утру состояние Эвис улучшилось. Однако она все еще страдала от болезненных спазм и головокружения. Последствия отравления быстро мог снять биор, и она была вынуждена только наблюдать за спуском Грачева в разлом пола.

Благодаря образовавшейся отдушине концентрация опасных газов снизилась. Грачев почувствовал это, ступив на дно пещеры, и уже без прежнего страха осветил место предполагаемого падения Эвис.

Пояс с прибором лежал в глубокой трещине, протянувшейся к подземному водоему. Пожалуй, везение, что вещи хронавта попались ему на глаза сразу — он намеревался начать поиски с другой стороны базальтового уступа или где-нибудь ближе к воде. Подцепив концом палки серебряную пряжку, он еще подумал: «Чтобы так уронить бесценную вещицу, нужно было сильно изловчиться в падении с шестиметровой высоты». Следом пришла нелепая мысль, будто некто, но не Эвис, сыграл с ним злую шутку. Ведь эту трещину заслонял выступ, и она находилась довольно далеко от образовавшегося в своде просвета. Озираясь на длинные тени на стенах, он рассмеялся над столь бредовым предположением — никто физически не мог существовать в этой тухлой атмосфере. Видимо, Эвис случайно и неосознанно отбросила лопнувший на ее теле ремень. Мало ли что способен сотворить человек в пиковой ситуации!

Грачев опустился по пологому спуску к бассейну, освещая ступени скальной породы и пристально вглядываясь в нечто, все яснее проступавшее из темноты. Перебравшись через нагромождения глыб, он увидел скелет ящера. Хвост исчезал в черной воде, но, несомненно, величина рептилии достигала метров восьми. Лежавший на выступе череп был чуть повернут, отвисшая челюсть обнажала часть острых зубов. Ниже, на той же лестнице, покоились останки ящера поменьше: самки или незрелой особи, свернувшейся кольцом и взиравшей пустыми глазницами на дрожавший в руках человека огонь.

Это открытие вполне подтверждало прежнюю догадку о природе миет-метских богов. Изваяния и фрески на стенах святилища выглядели реалистично, даже с некоторыми анатомическими подробностями, изображенных там чудовищ трудно было принять за чистую фантасмагорию. Перед Грачевым вновь возникли оскаленные морды «божественных», кости которых давно должны каменеть в недрах земли; проступили благоговейные лики жрецов, державших пальмовые ветви — и воины, погонявшие ударами палок назначенных в жертву. Он глядел на отблеск огня в воде и представлял происходившее тысячи лет назад. Вдруг поверхность озерка вспенилась и зашипела, словно клубок змей. Откуда-то из глубины приблизилась бесформенная тень. Прежде чем вода лопнула пузырем зловонного газа, Грачев успел промерзнуть страхом насквозь. Даже когда он невнятно повторил себе: «Здесь не может быть никого»! и усмехнулся, стирая брызги с лица, он все еще ждал, что над успокоившейся водой вот-вот появится уродливая голова с блестящей кожей и гипнотическим взглядом топазовых глаз. Разумеется, ничего подобного не могло быть: скопившиеся в подземных пустотах газы вышли наружу, а древний ящер был только его воображением, пробужденным мыслями о нем и неуютной тьмой.

Эвис окликнула второй раз, и он ответил, что прибор найден.

Дышать становилось тяжелее. Кружилась голова, к горлу подступала отвратительная тошнота. Поспешив осмотреть другие углы пещеры, он включил биор и прижал его к переносице, ощущая легкое пощипывание, а следом облегчение.

Через несколько десятков шагов стало ясно, что подземелье значительно превосходит размерами надстроенное над ним святилище. Извилистые ходы имели много направлений, возможно, уводили за пределы города. Следовать ими было равно самоубийству. Да и вряд ли здесь находилось что-либо привлекательное: может, кости других ящеров, обломки сорвавшихся при землетрясении глыб. Осмотрев несколько залов со стенами, изможденными трещинами, Грачев свернул к каким-то ступеням. Лестница вывела к спиральному ограждению, и там он увидел внушительную груду костей, но уже человеческих. Хотя возраст делал их только скоплением ископаемых останков, это зрелище отдавало чем-то демонически-жутким. Недалеко, у желоба, соединенного с каналом в толще стены, Андрей заметил высокую горку металлических предметов. Сейчас он не мог оценить бессмысленность или пользу этой находки: горло сдавливал спазм, а биор, мерцая ядовито-желтым, подавал тревожный писк. Он сгреб пригоршню разных вещей и, связав их узлом в тунике, поспешил назад.

— Где твоя «разумная осторожность», Грачев! — вскричала Эвис, едва он выполз на поверхность. Она подскочила к нему и еще больше встревожилась, разглядев лицо. — Да ты бледный, как смерть! Ты снова неверно активировал биор!

Отстранившись от ее помощи, он прошествовал к галерее и там, жадно вдыхая воздух леса, опустился на парапет. Не отступая, хронавт выхватила прибор и заставила его впрыснуть каплю антидота.

— Любопытство исключительно человеческий порок, — сказал он. — Как видишь, я перенял часть твоей глупости. Но ты-то пробыла там часа два с лишним. Объясни, Эвис Русс, мы из разной глины?

— Нет. Я, как лягушка, впала в оцепенение.

— Понимаю. Ты только притворялась мертвой. Притворялась, чтобы самой не уподобиться теням, блуждающим в этом склепе.

— Что ты там видел?

— А ты не догадываешься? Все прозаично: горы сокровищ, призраки и, к радости грабителя, дохлые драконы.

— Говори. Не надо ломать комедию.

— А я не приврал. Помимо останков человекоподобных, там два скелета каких-то диплодоков. Имеются основания предположить, что чудовища вымирать не собирались. Ты права: рисунки на стенах весьма натуралистичны. И мне это не нравится, Эвис Русс. В один момент я тоже оцепенел, как лягушка в замерзшей луже. Я долго ожидал следующего удара сердца и вспоминал «Моление Хифа». Блеснуть перед тобой аттлийской образованностью?

Она молча кивнула. Грачев усмехнулся и, устроившись в позе чтеца, продекламировал: «… А впереди лежала земля, где властвовали над человеком драконы да демоны ужасного вида. Племя, живущее в страхе, давало чудовищам золото и жен своих лучших — все, чем хвалились они и чего стало мало. Каждый с нами пришедший видал скорбную цену тех подношений. Видел и плакал слезами тяжелыми, лил их к подножью Черного Камня. Однако же, в Дни Хии-Хеф жадные боги не помнили данной им жертвы…»

— «…Ни твердые стены, ни заклятья огнем не сберегали род чужих человеков от ярости гороподобных чудовищ…», — добавив несколько строк, Эвис повернулась к пандусу, начало которого сторожили высокие диоритовые фигуры. Даже тысячи лет не изменили их облик. В линиях глубокого рельефа еще поблескивала позолота красного и фиолетового отлива; когтистые лапы подминали землю под могучее и по-змеиному гибкое тело.

— Некоторые виды ископаемых ящеров исчезли не так давно, — сказала хронавт. — Их останки, возрастом не старше Человека Разумного, находили в Индокитае, во влажных лесах восточной Африки. Аттина, тем более Ильгодо для нас совсем белое пятно. Мы практически ничего не знаем о составляющих устоявшегося здесь биоценоза.

— По-твоему, даже высокая наука не отрицает, что мы в объятиях чудовищно затерянного мира.

— Когда предки аттлийцев мигрировали в поисках земли, где будет милость, на их пути было много препятствий. Вокруг бесились демоны, сотрясая землю, разрушая горы. С неба обрушивались реки воды и огонь. Когда же явились драконы с железными головами и стали пожирать слуг Прародителя, и, казалось, всех их ждет смерть, они упали со страстной молитвой. Представь себе, тогда вмешался Атт. Он молвил слова тайной силы, и гороподобные твари стали меньше малого камня; пугливо и прытко расползлись они в травы, канули в мутную воду.

— Любопытная версия происхождения ящериц… Все же есть опасения, что колдовство Прародителя подействовало не на всех рослых рептилий.

— Если повезет, мы ее увидим живого экнеозавра.

— Если повезет? Отсутствие инстинкта самосохранения только твоя болезнь или квинтэссенция далекого времени?

Эвис подняла погашенный факел и шагнула к проходу в зал с изваянием миет-метского бога.

— Я должна спуститься туда сейчас.

— Нет. — Грачев властно остановил ее. — Может быть, завтра вместе. Все, что ты увидишь там, я могу описать двумя словами и даже кое-что показать. — Он потряс тяжелый узел, звякнувший металлом.

— Что это?

— Золото. Ты же просвещена: древние прикармливали им драконов, и дыхание последних горячело до температур сталеплавильного горна.

Андрей зашагал к восточной части галереи, куда падали лучи утреннего солнца. Смахнув сор с парапета, он принялся неторопливо выкладывать добытое им в подземелье: фигурки людей и животных. Большей частью это были грубые отливки, но некоторые, инкрустированные бериллами, густо-синими аметистами, казались не лишены красоты.

— Похоже, предки иетсинцев слыли очень богатыми людьми. — Грачев торжественно поставил перед фигуркой слона, яйцеобразный хризолит и с улыбкой взглянул на Эвис. — Тебе нравится? Если взять тысячную часть драконьих сокровищ — это будет приличным состоянием.

— Ты собираешься забрать жертвенное золото?

— Твой кошелек худоват, а блестящие вещицы — приятный груз.

— Бесполезный груз. Для аоттов золото — просто металл. А в стране Единорога нам требуется купить только лошадей. Вполне достаточно моего худого кошелька. Разумнее — не трогать мертвые сокровища.

— Да. Разумеется, в большом количестве золото для нас бесполезно, — согласился Грачев.

Он разглядывал миниатюрную статуэтку женщины, то переводил взгляд к привораживающе огромному хризолиту, потом сгреб все одним движением на пол.

— Если желаешь, мы возьмем по одной статуэтке на память, — предложила хронавт.

— Выбери сама. Или подожди: в той куче наверняка найдутся вещи занимательнее.

Они пробыли в Миет-Мет еще шесть дней, исследуя руины и холмы вокруг.

Грачев не торопил Эвис с уходом. После изнурительного пути по болотам, смертельных бед, сопровождавших их от южных степей, оседая жизнь стала ему приятна. Утром он отлучался проверить силки, устроенные за бамбуковой рощей, набрать плодов и ягод, остальное время сопровождал Эвис, сам воспаляясь энтузиазмом исследователя. Его наблюдательность, умение по незначительным деталям восстанавливать картины прошлых событий стали значительной помощью в постижении тайны Миет-Мет. Однако истинно вникнуть в основу древней культуры, понять причины ее падения возможно было, лишь расшифровав неведомые письмена. Они встречались на каждом шагу: на фресках, стволах колонн, испещряли плитки обожженной глины. Хранившиеся тысячами во внутренних залах, они были высечены твердым резцом на тяжелых базальтовых плитах и по-прежнему дразнили молчанием.

— А ты упряма, — говорил Грачев, застав Эвис перебирающей обломки старых керамических книг. — Все еще надеешься отыскать свой розеттский камень? Так ли важно прочитать, сколько быков было в стаде какого-нибудь царька, да сколько пожертвовал скряга вечным?

— Я надеюсь, что скоро прочту истории, интересные даже тебе, — отвечала она. — Представь, я близка к этому.

Иногда она, скрестив ноги, садилась напротив стены, разрисованной фрагментами ритуала, и оставалась там часами, что-то шепча, сравнивая в памяти, выводя на пыльном полу забытые знаки. Грачев лишь смутно мог представить, какую непростую работу творит ее разум, вооруженный глубоким знанием, опытом эры звездных кораблей и фантастических машин. Он видел ее сосредоточенное лицо, изогнутые дуги бровей и ясные, принявшие бесконечность глаза. В такие минуты казалось, будто перед ним не его милая и близкая спутница, с чертами, незабвенными уже никогда, а существо недостижимое и лишь столько же прекрасное. Опасаясь выдать себя, он беззвучно удалялся, желая ей удачи: потом еще больше не терпя заключить ее в объятия, убедиться, что она, это все она, в мир вокруг в свои лучшие мгновения ослепителен и равен ей.

Когда упорство Эвис вознаградилось, они вдвоем до глубокой ночи бродили по темным залам. Как сон при свете факелов оживали картины жизни предков иетсинцев. Эвис вещала о могущественном Миет-Мет и шести соседних городах, бывших основой государства Навгет-Ош, упомянутого Хифом, в то время как Аттла еще не обросла Ветхой стеной, а страну Единорога и берега Рустма заселяли первобытные народы. Многое хронавт узнала и о грозных богах, принимавших облик чудовищ, сотрясавших землю и поедавших горы, когда жертвы миет-метян были скудны. Дикие подробности драконьего культа потрясали даже хранящего спокойствие Грачева: у священной скалы, бывшей за пределом, городских стен, ежедневно в жертву приносились десятки людей. Грачев воображал ночи полной луны, когда жуткое шествие несло в пищу звероликим кровящую человеческую печень, а чтобы земля плодоносила, жрецы складывали на алтарь отрезанные женские груди числом 366. В сравнении с этим, невинным выглядел ритуал избрания жен властелину подземелья — только несколько юных дев.

На керамических плитках, украшенных позолотой и сложенных отдельно в небольшом зале, Эвис нашла фрагменты важной миет-метской хроники. Здесь были записаны многословные похвалы царям и высокородным вельможам, сведения о войнах: величина добычи в них казалась необыкновенно огромна для небольшой страны навгетов. Позже Эвис обнаружила свидетельства о строительстве некого Великого пути через край озер на запад: строительстве, длившемся без малого два века и занявшем тысячи рабов, множество прирученных слонов и быков. Хронавт сразу вспомнила о прерывистой линии на карте.

— Если это даже не миф, дорога вряд ли уцелела, — скептически заметил Грачев. — Навегет-Ош — несуществующая страна. Шесть ее городов давно лежат на дне болота. Почему ты думаешь, сто при столь серьезном катаклизме уцелела какая-то дорога?

— Аттлийская карта составлялась многим позже и тот пунктир, который ты отказываешься брать во внимание — есть Великий путь, начатый 2700 лет назад.

— Хотелось бы верить, что почитатели диплодоков хотели оказать нам добрую услугу. Как долго мы останемся здесь?

— Пока я не прочту остальные таблицы. Еще немного, — с улыбкой добавила она.

Через два дня они покинули Миет-Мет.

После нескольких часов пути взору вновь открылись заросли тростников: над озерками стоячей воды качались зонтики розового веха, а к горизонту тянулись зеленовато-бурые пространства тех же проклятых болот.

Великий путь навгетов был прямой линией, уходящей в туманную область на западе. Наверное, в эпоху расцвета древнего города эта дорога представлялась действительно великой. Глядя на широченную насыпь, обросшую по откосам вековыми деревьями и ровно ведущую вдаль, оставалось недоумевать, как люди с примитивными приспособлениями могли сотворить ее. И было непонятно, почему правители Миет-Мет, будучи людьми неодинаковых целей воззрений, из поколения в поколение оставались верны нелепой затее. Зачем потребовалось переворачивать горы земли и камня, вырубать леса, если, — свидетельства тому, — места эти были вполне проходимы, и миет-метяне свободно достигали берегов Рустма?! Пройдя Великий путь до конца, Эвис надеялась узнать истинный замысел владык навгетов. Однако она так и не получила ответа.

На второй день они более не встречали следов погибшей культуры, заметных прежде кладкой из тяжелых блоков, да алтарями под звероликими образами в темном базальте. Лишь огромная земляная насыпь уводила к неизвестной цели. А потом Грачев натолкнулся на некий факт, который обрадовал и не на шутку встревожил его.

Это случилось под вечер, в нескольких стах метров от узкой полосы леса. Спускаясь, чтобы набрать воды, Грачев наступил на округлый камень, странно хрустнувший под ногой. Он было пошел дальше, но догадка, что им раздавлен человеческий череп, заставила его вернуться. Теперь он ясно видел кости, белевшие в редкой траве. Вряд ли они могли лежать на поверхности в таком виде от самого падения страны Навгет-Ош. Вряд ли… Но человек в Ильгодо?! В краю болот?! Находка весьма встряхнула его. Очистив от земли и окислов бронзовый нагрудник, он не смог прочесть строки с его внутренней стороны, хотя был уверен, что все буквы аттлийские. Он поспешил к Эвис.

«Многоумная, светлая Гекра, веди меня! Атт за спиной! Цер Трехликий! Обильны дарами алтари!..» — без труда разобрала она. — Здесь известное заклятие мемфийцев. Где ты взял его?

— Мемфийцев? Значит, я не ошибся. Милая, я не вижу должной радости на твоем лице. Не смотри так. Этот нагрудник — вещь подлинная. — Расхохотавшись, он поднял Эвис на руки. — Если сюда знают дорогу какие-то мемфийцы, то, вне сомнений, она открыта для нас! Я впервые испытываю удовольствие от вида человеческих косточек.

Спустившись за Грачевым, Эвис осмотрела останки мемфийца и согласилась, что их возраст относительно невелик, хотя одежда и прочие вещи сгнили в насыщенном влагой воздухе. Несколько бронзовых застежек, цепочка и эбонитовая рукоять кинжала не могли рассказать его историю. Эвис домышляла ее сама, слушая шелест тростника, глядя на стаю гусей, летящих в сторону, где медленно погибало закатное солнце.

— Эвис Русс! — привлек ее внимание Грачев. — Там что-то есть. Ну-ка взгляни туда! — Он указал на продолжение отлогого склона.

Не дождавшись ее ответа, Грачев быстро пошел вперед. Догнав его на подъеме, Эвис тоже увидела нечто блестящее среди осколков сланца.

— Это золото, мисс, — констатировал он. — А именно — золото Миет-Мет. Которое пытались они унести. — Он ковырнул концом копья скелет и с усмешкой взглянул на хронавта.

Она склонилась над кучкой золотых отливок, высыпавшихся из сумы. В нескольких шагах лежало еще две сумы с подобным грузом. И чуть дальше еще.

— Да. Здесь жертвенное золото Миет-Мет, — признала она. — Трудно поверить, что они могли знать о затерянном городе!

— Ну… Знать — громко сказано. Они могли наткнуться на него, обнаружив такое странное явление, как Великий путь. Меня занимает другое… Грачев вскарабкался на глыбу камня и несколько минут оглядывал откос, кое-где поросший низким кустарником. Шесть скелетов лежали в разных местах, в самых нелепых позах. Рядом валялись расслоившиеся ржавчиной мечи, черные древки копий, какая-то походная утварь.

— Меня занимает и весьма тревожит это, — повторил он. — Надеюсь, ты не допускаешь, что все разом испустили дух от старости или, скажем, простуды?

— Смерть к ним пришла неожиданно. На них кто-то напал.

— Кто-то, но не люди. Люди не оставили бы здесь всеми почитаемый металл. Посмотри на эти раздробленные кости! Впечатление такое, будто они попали под гигантскую машину смерти. И я знаю ее имя: бог-ящер Миет-Мет! Если кто-либо и остался в живых, то ужас его до конца жизни был выше искушения вернуться за брошенным золотом.

— Не драматизируй, МСОСБ, — Эвис выпустила из ладони золотую фигурку, приподнявшись, повернулась к окруженной тростником заводи. — Исполинский ящер — существо неуклюжее. Я не верю, что сильные, закаленные странствиями мужчины не смогли спастись бегством. По крайней мере, он не мог убить сразу шесть, даже семь человек. У этой трагедии должны быть другие причины.

— Он или они напали ночью… Хорошо. Выдумывай свою версию. Мы уже не узнаем истины. И какова бы ни была причина — демоны или злые боги, — я не хотел бы разделить участь искателей сокровищ.

— Мы знаем, что эти люди побывали в Миет-Мет. Значит, отсюда есть проход к Рустму. Мы должны выбраться отсюда.

К полудню следующего дня дорога навгетов прервалась. Могучая насыпь, основавшая ее, постепенно сходила вниз; между каменных глыб были глубокие рытвины, заполненные водой и раскисшей глиной; кое-где грунт скрепляли разветвленные корни деревьев, немногим дальше насыпи не существовало вовсе.

Остановившись у обрыва, Грачев оглядывал горизонт в надежде увидеть продолговатое возвышение, но был вынужден признать, что продолжения Великого пути не существует. Впереди простиралась равнина с бесконечными зарослями тростника и явными признаками заболоченности, хотя воды, разлившиеся здесь, были заметно чище. В воздухе не чувствовалось удушливых испарений. То и дело из камышей взлетали гуси и стаи крикливых куликов. Влажную почву изрыли копыта диких свиней, а в гуще широколистных зарослей виднелись лиловые спины бегемотов, возможно, река, текущая с предгорий Имьях, была близка. И Эвис, ободряя Грачева, не уставала напоминать об этом. Однако болотный край не выпускал так просто несущих тайны Миет-Мет.

Едва они миновали перешеек между двух озер, появились темные тучи. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: скоро разразится редкая в это время года и дикая гроза.

Напрасно они спешили, сокращая путь по узкой тропе полями жестколистной осоки — они надеялись достичь гряды холмов и найти там убежище, но вместо этого увязли еще на полпути. Потом хлынул дождь. Сытая влагой почва мгновенно обратилась в грязь, ползущую из-под ног, булькающую. Ливень набирал силу, и вся округа утонула во мраке, словно сверху упало черное покрывало Ины. Небо раздирали зигзаги молний. Затопляя редкие участки суши, болота выходили из берегов. Если бы такой ливень застал их на бычьей тропе по пути в Миет-Мет, их бы постигла неминуемая гибель. Но и теперь шансы были немногим выше. Они уже не видели спасительной цепи холмов, а брели наугад, зная, что неверный шаг может увлечь в трясину. Шли, ибо оставаться на месте затопления был худший выбор.

Опираясь на копье, отплевываясь от хлещущих струй, Грачев пытался обойти полегшие под напором воды заросли. Эвис безропотно следовала за ним, осознавая весь ужас их положения. Около часа они брели, утопая в кипящей грязи, содрогаясь от ударов близких молний.

Показавшийся впереди островок был для них такой же радостью, как для тонущих внезапное появление судна. Одолев последние десятки метров вплавь, они упали под полог пронизанной струями листвы и лежали так долго без движений, ощущая изнеможение и блаженство от прикосновения друг к другу.

Грозовой фронт отодвинулся к северо-западу, а дождь еще лил ночь и даже следующий день. Когда стихия унялась, их положение продолжало оставаться бедственным. Кругом было одно огромное непролазное болото. Кое-где из густой воды торчали метелки тростника; в буро-зеленом месиве плавали коряги, трупы животных и птиц; среди водорослей вились многометровые змеи, то всплывали круглые пучеглазые лягушки и, раздувая ярко-оранжевые мешки, издавали отвратительный воющий звук.

К вечеру Грачев отметил: вопреки ожидаемому, уровень воды продолжает расти. Еще задолго до появления луны крохотный островок подвергался затоплению: теперь из воды выступало лишь несколько травяных кочек да скрюченные стволы сандры.

Поджав ноги, прислонившись к Грачеву, Эвис могла лишь вспомнить проведенное в Миет-Мет, тепло костра и сухое ложе душистых трав. Она смотрела на звезды в разрывах туч, и Ильгодо снова представлялось безбрежным, затерянным миром, полным тайн и ловчих ям, грозящих неопытным скитальцам на каждом шагу.

Внезапно могучий всплеск нарушил тишину. Они оба вскочили, вглядываясь в темноту. Сначала были видны только волны в слое водорослей. Но вот дальше поверхность вспучилась и пошла кругами. Следующий всплеск был виден в свете луны, затененной рыхлыми облаками. Затем все повторилось.

— Что это? — прошептала хронавт.

Грачев молчал. В его лице проступили жесткие черты, мышцы застыли в напряжении.

Лунная дорожка еще дрожала в волнах, пробужденных могучим телом, а вокруг снова была тишина, длившаяся невыносимо долго.

— Спрашиваешь, что?! — обернувшись, произнес он. — Если ты так осторожна в признании очевидного, то я осмелюсь: родич экнеозавра, о встрече с которым ты мечтала! Помнишь, там, в зверобогом храме?! Теперь мы не под защитой крепких стен. Мы в западне. Если тварь обнаружит нас, наша участь незавиднее тех, что жрецы привязывали у жертвенного камня 25 веков назад.

— Непонятно, почему ты злишься на меня. Посмотри лучше сюда. — Эвис шагнула к зарослям сандры. — Вода спадает. Возможно, завтра мы сможем уйти.

Ночь Грачев провел почти без сна. Слабые всплески, шорохи мгновенно пробуждали его. Он поднимал голову, с тревогой вглядывался во тьму, потом закрывал глаза, погружаясь в какую-то хмельную дремоту, ощущая древко копья в руке и болотную сырость, будто пропитавшую его самого насквозь.

С рассветом уровень воды значительно понизился. Взошедшее солнце согревало клочки проступившей суши, и воздух полнили теплые душные испарения. Множество стрекоз трещали раздвоенными крыльями среди золотистых свечей плауна.

Сойдя к пластам ила, Грачев смотрел на цепь холмов, тянувшихся к северо-западу, и после ночных кошмаров слишком напоминавших тело увязшего в грязи дракона. Дальше, в растворявшихся языках тумана, мерещился лес с чащами ветвистых черных дубов и огромными папоротниками. Однако пытаться достигнуть возвышенностей было пока невозможно. Если вода будет спадать с прежней скоростью, Грачев рассчитывал совершить переход после полудня или к вечеру.

— Андрей!

На возглас Эвис он повернулся и в несколько прыжков очутился рядом.

— Он здесь! — Хронавт взволнованно указывала на существо, ползущее через камыши.

Темно-серое туловище было едва различимо в затопленных зарослях. Но вот ящер, хлюпая ластообразными ногами, выбрался на отмель. Теперь они смогли оценить его великие размеры. Подняв шею, он остановился, повернул тяжелую голову к людям. Долгие минуты, в жуткой тишине они неотрывно смотрели друг на друга.

— Не шевелись! — Прошептал Грачев.

— Это не экнеозавр. Вид совсем неизвестный! — в голосе Эвис смешался страх и восторг. — Он слишком медлительный. Я говорила тебе: мы успеем скрыться.

— Куда, безумная?! В болото?! Заклинаю — не шевелись! И молчи!

В тот момент рептилия ударила толстым хвостом, разбрасывая грязевые фонтаны, и двинулась к ним.

Кусты сандры служили плохим укрытием. Грачев без слов повалил Эвис и грубо прижал к земле. Оба они, полулежа, чувствуя дикое волнение и кристаллизующийся во всех частях тела страх, ожидали появления чудовища.

В эти минуты Грачев невольно вспоминал переломанные кости мемфийцев и мешки с золотом, ставшие для них проклятием мертвых стен Миет-Мет. На дне его сумки тоже хранилось несколько статуэток, украшенных редкими камнями, которые пленили его не безусловной ценностью, а некой таинственной экзотической красотой. Он был далек от суеверий, и все же золотой груз начал ощутимо его жечь. Слушая тяжелое шлепанье лап, Грачев сжимал копье — в настоящем случае оружие абсолютно бесполезное. Конечно, прежде чем быть раздавленным или растерзанным, он успел бы нанести неповоротливому исполину множество ран, но даже вошедшее во всю длину древко копья не убило бы и не остановило его. На маленьком островке суши люди были беззащитны против древнего властелина болот.

Когда над кустом нависла бугристая голова ящера, Грачеву казалось: неподвижные глаза щелями зрачков смотрят прямо на него. В приоткрытой пасти трепетал тонкий розовый язык. За двадцать — тридцать шагов ощущалось могучее дыхание твари.

— Достань хронопускатель, — негромко и твердо скомандовал Андрей. Он приготовился выскочить из тени листвы и в решающий миг дать возможность хронавту спастись.

Но и в этот раз удача была на их стороне: не найдя ничего привлекательного, ящер удалился, волоча ребристый хвост.

Только следующим утром они рискнули переправиться к гряде возвышенностей, значительно облегчивших продвижение на запад.

Дальше дорога лежала в обход обширных заводей и тростников, пересеченных звериными тропами. Стада быков и антилоп бродили по заливным лугам, а обилие разных видов птиц поражало даже много раз искушенное воображение.

В день пятьдесят шестой от Торжества Гарта они вышли к широким водам, золотисто блестящим на солнце и странно волнующим еще издали. Высокий противоположный берег одевали леса. Их вид обрадовал Эвис и немного огорчил.

— Нам не обойти эту заводь до вечера, — сказала она, останавливаясь у медленно плывущих волн. — А жаль. Я тоскую по настоящему жаркому костру; по запаху смолы и деревьев.

— Мисс, нам не придется обходить эту заводь. Более того — это невозможно, — глядя на влекомое течением бревно, Грачев рассмеялся. — Перед тобою Рустм!

Тем же вечером, соорудив простенький плот, они переправились на правый берег величественной реки. Первый, пожалуй, самый мучительный этап путешествия был счастливо завершен. Теперь оставалось следовать путем мемфийцев все время по течению вверх, пока не появятся синие вершины Анхо.

Если судить по карте, к которой Грачев отныне был вынужден проявлять уважение, то от параллели, проведенной под Миет-Мет до границ страны Единорога оставалось дней девять пути. Этот берег был несравнимо привлекательнее своей заболоченной противоположности, тянувшейся еще на многие десятки километров. Но и здесь они не могли не думать о неприятных сюрпризах дикого мира. В неведомых дебрях восточных лесов обитали оин-лохо — дикие люди. Торговцы из Мемфы доносили о них мрачные легенды.

На пятый день продвижения к верховьям Рустма произошел случай, значительно повлиявший на их судьбу и, в некотором смысле, ставший причиной потрясений для целого народа.

Во время короткого привала Грачев оставил Эвис у родника, бившего под сенью старых чинаров. Желая разведать дальнейший путь, он направился к утесу, срезанному наполовину рекой, но достаточно высокому, чтобы с его вершины обозреть близлежащее пространство. С утра он пребывал в благом настроении: следы оин-лохо не встречались, а каждый день все заметнее приближал их к цели. Не успел он подняться к первому уступу, как услышал призывный крик Эвис.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы достигнуть стоянки. Однако, Эвис на месте не было. Их вещи лежали в прежнем порядке; нетронутый обед ожидал на куске холста, птицы беззаботно суетились в листве — ничто не могло объяснить внезапное исчезновение хронавта. Услышав во второй раз ее крик, он бросился к берегу и лишь успел заметить, как она уплывает по течению вниз. Он помчался сквозь заросли, перепрыгивая ручьи, то выскакивая на открытых местах, чтобы обозреть реку. Не видя Эвис, он просто бежал дальше, соизмеряя небольшую скорость течения и расстояние, разделявшее их в начале.

Не в силах объяснить, как Эвис оказалась в воде и почему она, дружная с этой стихией, будто вторая дочь Океана, была теперь беспомощна, его начали пробирать серьезные опасения.

Там, где Рустм делился на несколько рукавов, омывая длинные острова, Грачев остановился. Он не сомневался, что в быстром беге опередил ленивое течение, и, если Эвис не выбралась на берег раньше, рассчитывал перехватить ее, бросившись с невысокой кручи. Река не была опасна в этих местах: здесь не встречалось шипоголовых хищных рыб, обитавших в южных озерах, а крокодилы, выраставшие едва более метра, не проявляли агрессивности к человеку. И все же Эвис звала на помощь, чего не делала никогда без веской причины.

Постояв несколько минут, он повернул назад. Ее одежду он увидел вывешенной на коряге, упершейся в отмель у противоположного берега. И, поспешив туда, спрыгнул в воду с края сланцевых плит. Загадка разрешилась скоро: подобно речной нимфе, не убрав еще гирлянды водорослей, Эвис сидела возле тела мальчика лет 12–13. Его ноги, запястья рук были истерты веревками; на бледном лице синим пятном выделялись искусанные губы.

— Он жив, — опередив вопрос, сказала хронавт. — Конечно же, мы спасем его.

— Только о людях Единорога ты станешь думать не совсем хорошо… Он был привязан к этому плоту? — Андрей обошел вокруг связки кедровых бревен. Между куском воловьей кожи и подстилкой, приколотой сверху, топырилась травяная подушка, служившая для удобства лежащего. Сам плот был сделан прочно и аккуратно.

— А знаешь, моя наяда, все это не похоже на злостное убийство. Он — жертва обряда. И еще неизвестно, скажет ли он тебе «благодарю», оставшись на этой земле.

Эвис отложила биорегенератор и изумленно взглянула на него.

— Нет, я не спорю. Спасти его мы обязаны, чтобы он потом ни думал о нас. Просто это судно — странное орудие убийства. Давай-ка перенесем его, пока мой обед не сожрали оин-лохо.

Оенгинар очнулся к вечеру и лежал без движений, широко открыв глаза, не понимая, жив он или омывающий его воздух есть эфир, который понесет к Дому Рэдо. Заметив светловолосого воина, извлекавшего из ладони ослепительный огонь, и склонившуюся к нему женщину, чьи руки словно дыхание добрых богов касались его груди, глаза же были ясны, как малахитовые зерна в амулетах первых жриц, Оенгинар утвердился — он уже мертв. Стало легко, даже радостно. Ложе из сухого мха казалось небесным облаком, а дым костра щекотал ноздри сладким летучим нектаром. Он улыбнулся, попытался встать, но женщина удержала его и заговорила сначала на языке аттлийцев. Выросший при Доме Обнаикона, он понимал почти все слова. Когда же она повторила на его родном языке, юный аттлиец снова уронил голову, с ужасом осознал, что он всего лишь жив. Эти странные люди спасли его; рядом, в нескольких шагах, катил свои воды Рустм.

Как он, рожденный Днем Белого Единорога, оказался привязанным к плоту в страшной дремучей глуши, Оенгинар говорить не стал, хотя вопрос незнакомцев нельзя было не понять. Он ответил, что Держатель Рода умер, кровь его светлого родича еще не засохла на алтаре, а больше ему не известно ничего. Он просто не помнит произошедшего потом. В последнем Оенгинар солгал: если перед ним действительно люди, пусть благие спасители, то они есть люди, и им ни к чему объяснять, кто и почему готовил ему смерть: им не надо знать, кто теперь молит богов о уже невозможном.

Сидя на мягкой подстилке, он с великим удовольствием ел жареную рыбу — пищу для него непристойную и молча присматривался к слишком уж необычным незнакомцам. Когда он насытился и несколько свыкся со свой судьбой, любопытство взяло верх над тайными страхами, и он сказал: — Если вы сумели выйти из тех мест, которые стерегут демоны, в вас должно быть мало человеческого. Но зачем вы тогда спасли меня?! Разве незрячие Рэдо могут пускать из рук огонь и быть добры к его сыновьям?

— Видишь ли, мой друг, мы несколько волшебные люди, — шутя ответил Грачев. Серьезный вид и горделивые манеры мальчишки забавляли его. — Считай, что мы посланы Рэдо, чтобы оберечь тебя. А огонь против демонов — это просто. — Он щелкнул, высекая из плазморазрядника ослепительную в ночи вспышку.

— Я так и знал!.. — восторженно прошептал Оенгинар. А Эвис, затронутая порцией такого вранья, возмущенно качнула головой.

До предгорий Имьях у них была одна дорога, через леса, бамбуковые рощи, встававшие по берегам уже не столь полноводной реки. За два дневных перехода они вышли к устью главного притока Рустма. Отсюда виднелись вершины хребта Анхо. Страна Единорога была перед ними: ее неизвестные боги, люди, правители, а вместе с тем новые проблемы, которых Грачев справедливо опасался. Вдобавок с ними был Оенгинар, за именем которого скрывалась какая-то неприятная интрига. Однако, как ни старался Грачев выведать что-либо полезное, мальчишка либо лукаво умалчивал суть, либо действительно не помнил того, «что им должно быть известно как истинным посланникам Рэдо». Возможно, Грачев позже разговорил бы его, только неожиданная встреча разрушила эти планы.

На одной из переправ через быструю протоку их настиг отряд всадников. В грохоте спадавшей с порога воды Андрей не слышал топота коней и увидел их, едва очутившись на другом берегу. Выхватив меч, не успев произнести ни слова, он стоял против двух десятков крепкотелых воинов, загораживая тропу и в то же время понимая свою беспомощность. Он впервые видел сыновей Имьях: волосы, собранные в пучки на макушке или сплетенные в тугие косы, и знаки на груди, выведенные жертвенной кровью, смешанной с соком трав, придавали им вид свирепых разбойников. Вооружением служили короткие тяжелые копья и щиты толстой кожи, покрытые пластинами бронзы.

— Оенгинар! — негромко воскликнул тот, шею которого украшало ожерелье из кусочков хрусталя и черного агата. Остальные, пропуская его, расступились.

— Оенгинар, ты ли это? — осторожно спросил имьяхиец, оставаясь с другой стороны бурлящей стремнины.

— Это я, Истргдор. Я жив! Клянусь Крилохом! Клянусь ослепительным Рэдо — я жив! Они спасли меня, наверно уже мертвого, когда Рустм уносил мое тело в страну гадов и чудовищ! Они люди, поверь! Немного волшебные люди! Не бойтесь же вы, они идут от добрых богов! — мальчишка вошел в воду.

Истргдор, спрыгнув с коня, шагнул навстречу и, помедлив еще секунду, подхватил его на руки. Только тогда озабоченное лицо воина озарила улыбка.

— Рожденный Днем Единорога жив! — потрясая Оенгинаром, как бесценным обретением, вскричал он. Эта радость вмиг передалась остальным. Вопя благодарение богам, имьяхийцы пересекли протоку и окружили принесших счастливый день незнакомцев.

По совету Истргдора, Оенгинар сам отобрал лучших лошадей для своих спасителей. И оба воина, к пущему удивлению Грачева, были лишь признательны, что выбор пал на их жеребцов.

Еще один день они ехали вместе с учтивым к ним и, вместе с тем, разнузданным до дикости воинством Имьях, пересекая малые притоки Рустма и отклоняясь на восток.

Когда впереди показались первые селения, Истргдор сказал: — Мы здесь расстанемся. Только знайте: о том, что Оенгинар жив, стоит умолчать. Не говорите о Рожденном ни с кем. Впереди Бамбуковый город — объедьте его и не ищите встречи с людьми Ниесхиока. Теперь у вас хорошие кони, а люди гор, если вы упомянете мое имя, не откажут в любой помощи. Думаю, для прошедших Ильгодо достигнуть Ворот Земли Облаков — пустяк. Если боги так близки вам, зачем мне вас поучать?!

Аттлиец громко гортанно крикнул, и отряд устремился за ним.

— Если действительно боги нам так близки… — с усмешкой повторил Грачев.

Неожиданное бегство имьяхийцев казалось ему странным, а раскинувшиеся впереди поля и рощи хотелось объехать самой дальней дорогой.

Часть вторая

Глава первая

СТРАНА ЕДИНОРОГА

Бамбуковый город готовился к торжеству. Из леса доставляли, указанные жрецами, породы деревьев — огромные, лишенные ветвей. За воротами их распиливали на кругляки, тесали под доски и волокли к площади. Туда подвозили бочонки с маслами, амфоры с винами да душистыми смолами и сборы трав для курений, упакованные в тюки. Второй день город был встревожен приготовлениями. Ведь следовало торопиться; даже жрецы Оканона не знали, когда наступит время, помеченное божеством, и новый Держатель Рода займет свое место. Давно умчались гонцы в провинции; ответом в город стекались обозы с овощами, кореньями, корзинами спелых плодов; через южные ворота гнали овец, туда же проводили повозки с грудами битой дичи: жирных антилоп и молодых пятнистых свиней, огромных белоснежных гусей, золотистых фазанов. Отдельными кучками, источавшими неприятный запах, лежали еноты. Для особо пикантных блюд припасли живых ежей и черепах. В закрытых корзинах с травой чабреца и ореховых листьев, свою участь ожидали тонкие изумрудные змейки. В жажде веселья, неистовых развлечений, предвкушая обилие еды, питья, сюда тянулся народ из окрестных селений, малых городов, разодетых роскошно и нище: кто в потертых кожаных рубахах с медными бляхами старых воителей или грубых туниках, серых, как пыльная дорога, плащах. Некоторые в легких аттлийских одеждах сказочно красивых и очень редких, въезжали верхом или на колесницах. За стенами пылали костры, и пьяные голоса под звуки свирелей затягивали пение. Дальше, удары в тугую кожу барабанов соединялись с криками куплетов ритуальных гимнов, сразу их подхватывала разгулявшаяся местная беднота. Если вчера нельзя было понять радость или горе после двух великих смертей стучится в сердцах преданных Единорогу, то сегодня на окраине у полуразрушенных бамбуковых хижин, все ждали пира, а уж заодно и Слова нового Держателя.

Входя в Дом Рода, Ваамкан оставил сопровождавших у дверей и в залу прошествовал один. Сквозь прорези в высоком вводе проникал свет, приглушенный красноватыми пластинами обсидиана. Казалось, над головой зачиналось багровое зарево. Ниже было привычнее и уютнее. Меж массивных колонн в чашах на треногах догорал огонь. Запах масла напоминал дом, а легкая примесь благовоний — внутренности святилища Крилоха. Ваамкан стоял в нерешительности, озираясь на затворенные двери черного дерева, обитые рисунком серебра, на посеребренные копьеподобные рога, торчавшие из стены, белые и кроваво-красные знаки пола — в сути законы из начала дней, но читаемые уже не так. Он прошел сквозь древние письмена до последнего ряда колонн. Теперь только семь ступеней отделяли от площадки с троном, ныне пустым. Идти дальше жрец не решился. Еще несколько дней назад он и думать не мог, что с подобными мыслями окажется здесь, перед этим грубым и царственным табуретом, вырезанный из странного камня, так просто и неправдоподобно. Крупные голубые сапфиры украшали его углы, топазы бесцветные, едва желтые, как ядовитый взгляд, привораживали.

Лицо Ваамкана выглядело бледным, углы губ дрожали, собирая капли пота, словно его тело лизнуло жало триоры. Он откинул полог одежды, извлек амулет — мешочек из кожи змеи и тогда даже улыбнулся. Сжимая рукой плод могучего колдовства, жрец повернулся к чаще с огнем.

— Ты сгоришь. Обратишься в пламя, смрад. Я жертвую тобой, хранивший меня! — произнес Ваамкан. — Жертвую… Но пусть твоя сила передастся мне! Не надолго, как вспышка молнии в потоке лет. Мне нужен этот миг или я погибну! Помоги последний раз!

Он разжал ладонь и развел руки, будто распятый, жадно вдыхая едкий дым, закрыв глаза, шепча молитвы. Вдруг осознание собственного величия нахлынуло волной, утвердилось.

— Я буду сидеть там! — глядя на трон, вдохновенно решил он. — В назначенный день я войду сюда с моим Обнаиконом. Не пеленки грудного, как символ присутствия, лягут на трон — я, держа моего сына, сяду на него…

— Ваамкан, — кто-то окликнул его.

Он увидел: Ниесхиок появился из сумрака бокового хода.

— Послушай меня, Ваамкан, — верховный жрец Рэдо вышел на свет: — То, что я скажу останется известным только нам… — Он пытливо глядел на Ваамкана и долго молчал, думая, как же быстро изменился этот неприметный жрец никчемного, всеми забытого святилища: — Мы пожелали, чтобы сын твой вошел сюда Держателем, Мы молим богов — они услышали, Обнаикон станет главой Рода, станет по праву Рожденного. Желаешь — идем, я открою твоим глазам его божественного ровесника. Ему четыре месяца и рог тверд, как аттлийское железо. Он не по возрасту крепок. Он бел, бел как снега гор. Верю, он вырастит великолепным, могучим — великий дух воплотится в это чудное животное! Грядут счастливые дни для нашего народа: благоденствие, сила, власть. По воле ослепительного Рэдо происходит все на земле: зреет зерно, плоды, рождаются животные и люди. Все идет так пока наша воля в согласии с высшей.

— Значит, но воле Рэдо исчез Оенгинар?

— Оенгинар не был в согласии с богами. Но что ты хочешь этим сказать?

— Богами или людьми? Впрочем — все равно. Я еще увижу детеныша Единорога, Ниесхиок. А сейчас ответь: как ускорить приход моего Обнаикона в Дом Рода.

Дерзость Ваамкана поразила верховного служителя. Но он сумел упрятать гнев. Случались минуты — старик дорожил незначительным жестом, слова, казалось, срывались с уст случайно, будто вещал не он — дух, осенивший его.

— Лишь Оканону известен этот час, — спокойно и отрешенно ответил Ниесхиок, думая совсем о другом и невзначай добавил: — В молитвах очищая сердце, неся клятвы верности, ты ускоришь его приход.

— Я ускорю! Нет сомнений, — Ваамкан подошел вплотную к посвященному, упирая взгляд в его гордое, чуть морщинистое лицо, продолжил: — Ты поможешь мне. Должен помочь! Кто сказал, что Оенгинар погиб? С утра в городе слухи, будто он жив. Слухи? Как знать, может мальчишка появится. Неизвестно, как он, тоже по праву Рожденный, истолкует волю богов и заодно все произошедшее с ним. Подумай, Ниесхиок! — Ваамкан чувствовал раздражение от неразумной несговорчивости и еще вкус ненависти к человеку стоявшему напротив. Человеку, чье слово почти равнялась знакам, начертанным на полу, шаги которого совсем недавно вызывали трепет. Ему захотелось мстить за прошедшие годы. Втаптывать верховного жреца в грязь и сечь хлесткой речью. Приступ скоро прошел, он продолжал лениво, растягивая фразы, упиваясь близостью своего величия: — Подумай… Возможно ли откладывать ритуал, если Оенгинар действительно жив. Я больше забочусь о тебе. Ведь за волю богов обычно страдают люди… Даже высокие жрецы… Хочу помочь тебе, но для этого ты должен быть разумен, мудрый Ниесхиок. Единорог, явившийся на свет вместе с Оенгинаром, тоже до сих пор жив — это недопустимо. Знай — если к завтра не будет определенности, в городе возможна смута. Ты должен все исправить. Подумай, великий жрец! Я же не забуду, что ты первый пришел ко мне и клятва, о которой ты говорил, пусть свяжет нас — но потом…

— Ты путаешь, достойный Ваамкан. Спешишь, надеясь на то, чего не будет. За волю богов действительно страдают люди, однако мудрые в молении умеют влиять на ту волю. Всему ли ты научился? Все ли правила жизни ты можешь прочесть, чтобы путь Нового Держателя, пока еще младенца, был справедлив и светел? Подумай… Не забудь: душу вдохнули в него не твои содрогания на женщине, а удержать ее в теле тем более ты не способен, — сказал жрец и, шагнув в темноту, исчез, раньше, чем губы Ваамкана зашептали проклятия. Прилив ярости сменился ощущением страха, стоило служителю Крилоха усомниться в силе сожженного амулета, как это ощущение охватило все его существо. Он метался меж горящих чаш, теней колонн, вздымая руки и, запрокинув голову, обращался с молитвой, то поносил неразумного, не внявшего его величию Ниесхиока. Подойдя к стене у пирамиды алтаря, где ряд рогов обрывался, и пустая черномраморная стена, требовала, словно открытая пасть требовала продолжения ряда ушедших, он подумал, как не достает здесь рога Рожденного вместе с Оенгинаром! Да! Да!! Он должен заставить заколоть Единорога мальчишки сегодня же. Пусть даже не на алтаре. Пусть вопреки законам. Рассудив так, Ваамкан направился к ожидавшим его воинам.

Тем временем Ниесхиок вернулся в святилище возле усыпальницы Первого. Послав за Иенхоном, он поднялся на террасу, врезавшуюся углом в кроны платанов, и опустился на скамью. Старея, он все чаще приходил сюда и находился подолгу. Отвернувшись от стен храма, видел небо; простиравшуюся от стоп его ног, листву деревьев. Зелень и, пронизанная ослепительным богом, синева… В иные часы этого казалось достаточно. Тогда он услаждался покоем да рассуждал о будущем Рода или сочинял гимны богам. От свежих рифм на душе становилось легко и приятно. Теперь Ниесхиока одолевали другие мысли. В ожидании Иенхона он достал припрятанный кинжал с рукоятью из слоновой кости, изящно инкрустированной золотом и нефритом и начал царапать на камне какие-то знаки. Потом рассмеялся. Его веселило, что жалкий червь — Ваамкан так обошелся с ним. Он даже не предполагал, будто тот тщедушный жрец, заручившись поддержкой горстки глупцов, способен возомнить себя хоть как-нибудь властным.

— Червь! — повторил Ниесхиок, оглянувшись, увидел Иенхона.

— Ответь мне, хорошо подумав, может ли Оенгинар остаться жив? — спросил он. — Вспомни, как все произошло.

— Я ничего не забыл. Но в том, что он умер, не могу быть уверен… Как не могу поручиться, не обратится ли день вдруг ночью. Наш мир не прочен, хотя я из числа тех, кто его укрепляет, — Иенхон сел напротив. Нелепым, даже смешным выглядел он в длинном белом одеянии служителей Рэдо. Ткань морщилась на мощном бугристом торсе, а голова, с заросшими темными волосами лицом, словно принадлежала хозяину горных троп — черному медведю: — Никто не посмел убить Рожденного. Мы привязали его к плоту и отправили вниз по реке — Пусть Рустм отнимет жизнь. Люди не должны решать за богов.

— Вот что?! Значит, отдали реке… Ваши заячьи сердца сжались перед священной душой Оенгинара?! Вы обрекли дитя на нескорую смерть в страданиях, вместо быстрой и легкой! Теперь на вас будто бы нет крови?! Тебе хотелось бы думать так, Иенхон?

— Ты не понял меня…

— Что скажешь ты, если Оенгинар, пройдя через муки, явится вновь?!

— Я напоил его соком винной травы — конец для него не был мучителен. Но ты не понял меня, Ниесхиок. Я не был трусом ни перед зверем, ни перед человеком. Я не трус! И поэтому запретил убить его, — Иенхон встал, полный достоинства, как истинный человек Голубого Леса, где коварные сплетения слов, обещания и страсти города всегда казались не громче шороха ветвей. На миг его чуткое ухо уловило, будто где-то далеко выкрикивают имя Рожденного — в приступе горя, то ли приветствуя, как живущего.

— Пусть боги руками судьбы вынесут свой приговор, — продолжил он. — Тогда не будет сомнений в содеянном благе ни для вас — растящих белых единорогов, ни для нас — поедающих серых. И если Оенгинар вернется, значит его душа во истину свята. Я упаду к нему в ноги, чтобы он распорядился мной.

— Если бы лучи Рэдо были только ласковы, а не сжигали в пепел повинных, если бы жажда добра не изливалась бурными реками зла — все было бы просто. Не нужны стали жрецы, чтобы понять, выразить определенное высшей волей. Ведь так, Иенхон? Все слишком сложно, даже ясное слово не все принимают одинаково.

— Много лет в тебе звучит голос Рэдо. Но скажи… Существуют другие страны: от поднебесной земли аоттов на восток и юг, за земли Аттлы, Мемфы, дальше — везде живут люди, у них другие имена богов и жрецы им говорят иначе, однако трудно усомниться в мудрости народов, живущих там. Почему так, Ниесхиок?

— Ты слишком много болтаешь с мемфийцами… Хорошо. Я отвечу: там ложь или другие законы. Наш же Рэдо для того, чтобы жить на этой земле. Только на этой, избранной Белым Единорогом. Обетованной, щедрой, пока хранимо священное животное. Пока мы верны законам от начала дней и послушны своим богам. Бойтесь, чтобы хитрые речи иноземцев не погубили вас! Я сам не чуждаюсь слушать мудрых из них, хотя таких встречается очень мало. Слушать и размышлять, но никто не заглушит голос Рэдо во мне. А ты, Иенхон, должен трижды опасаться речей пришельцев, думать о печати светлого бога, — ответил он, сам искренне веруя в это.

— Верховный жрец не справедлив к мемфийцам. Они редко говорят о богах. Они дают нам красивые драгоценные вещи, а сами увозят только шкуры, свинец да камни, которых у нас много. — Иенхон не слышал возражений жреца. Он думал, нужно ли делиться вестью, принесенной утром или лучше промолчать. За двадцать с лишним лет он так и не смог разобраться: добрый ли попечитель, друг ему этот человек или тайный враг.

— Иноземцы опять появились в наших краях, — решившись, доложил он.

— В это время?! — Ниесхиок знал, что верховье Рустма сейчас слишком мелководно и тяжелые корабли не могли приплыть до начала сезона дождей. Он вспомнил об аттлиеце Аруме с отрядом всадников, пришедших через восточные границы Ильгодо. Этот аттлиец уж слишком возмутил его покой, и жрец, ожидая дальнейшего повествования Иенхона, сделался суров лицом. Сжимая кинжал, он процарапал новый знак на плитке, смысл которого человек леса уяснить не мог.

— Кто они?

— Я их не видел. Расскажу то, что сообщили охотники на слонов, — Иенхон вернулся к скамье, распахнув неудобную одежду, сел: — Говорят, что вышли они из Аттлы и желают достичь Земли Облаков.

— Еще одни безумцы. Может, они ищут Арума?

— Не знаю. Их всего то двое… Опытные говорят: не на аттлийской земле они рождены и не известно люди ли вообще. Подумай сам: возможно двоим без слуг, без множества смелых воинов пройти невредимыми через Ильгодо?! Скорее поверю, что они выползли из царства гадов, идя к нам со злой силой. Всего- то двое, Ниесхиок! Не с востока, а прямо из болот! Иенхон замолчал, пытаясь распознать мысли служителя Рэдо. Он искоса заглядывал в его морщинистое лицо, нетерпеливо ерзал на скамье.

— Что еще рассказывали о них? — невозмутимо спросил жрец.

— Двое… Мужчина и женщина. Мужчина возможно сам сын Грома — но я им мало верю. На стоянке, когда Иох, ведущий охотников, шутил с той женщиной и желал обласкать ее, пришелец ударил его. Даже, говорят, не ударил — а так, ловко отмахнулся, и могучий Иох упал с промятым панцирем. Из горла его текла кровь. Все испугались. А женщина положила руку на убитого — кровь скоро течь перестала. Я видел его — он здоров. Еще слышали: имьяхийцы чтут их и называют спасителями. Сам Истргдор дал им коней, будто те шли до этого пешком. Что скажешь, Ниесхиок? Странно? Я хорошо знаю Иоха и он не веселый выдумщик.

Жрец ненадолго задумался или просто смотрел поверх листвы в небо, где ходили боги. История, изложенная верным слугой, несколько отвлекла от размышлений о Ваамкане. Он спрятал кинжал и, тихо улыбнувшись, произнес:

— Доставь их ко мне. Приведи как гостей, но будь хитер и настойчив. Обещай им что-нибудь. Ведь я — могущественный жрец.

За зубьями крепкой черной стены, окружавшей город, вершины гор казались голубыми. Белесые легкие облака наплывали с севера, почти касаясь их. В воздухе, недавно недвижимом, как пустота, чудилось далекое веянье.

— К вечеру пойдет дождь, — определил Ваамкан, радуясь. Он держал небольшой сосуд с приготовленным им ядом, несущим болезнь и скорую смерть. Он нашел способ умертвить Единорога Оенгинара без помощи ненавистного Ниесхиока, без церемоний обряда неуместного сейчас. К тому же, такую смерть священного можно истолковать очень выгодно для себя. Скоро Ваамкан встретил человека должного выполнить его замысел и, уплатив ему золотом, угрозами и мольбами, отправил к святилищу Миофы. Тот, зная тайный лаз, поздней ночью пробрался в храм незамеченный и сделал свое дело. Немного не совсем так, как наставлял жрец Крилоха. В потемках, а может подгоняемый страхом, он вылил яд в чан с питьем, общим для всех животных. После этого злая затея Ваамкана да невежество отравителя должны были обернуться невиданной бедой. Ничего не заподозрившие жрецы, вошли в святой Дом и, совершив обыденный обряд, поили отравленным питьем взрослых единорогов вместе с их телятами.

Иенхон вернулся в город в то же утро. Выполняя волю Ниесхиока, он вел за собой двух иноземцев. Хотя въехали они на рассвете через старые ворота, где дорогу размыла река, видели их многие. От мысли, что прибытие утаить не удалось, Иенхон хмурился. Опять болтуны начнут разносить всякие небылицы, марая во лжи его имя. Впрочем, это может к лучшему — сгладится, забудется его причастность к исчезновению Оенгинара. Они следовали изгибами улиц, мимо ссохшихся, местами поваленных бамбуковых изгородей, за которыми угадывались заброшенные лачуги ремесленников, покинувших город после бунта. Кое-где виднелись следы пожара, да среди пепелищ мерещились очертания обугленных тел. Иенхон понял, как неприятен этот город. А ведь раньше он считал его центром мира, столпом порядка и кузней благ. Человеку Голубого Леса все омерзительнее становились скопища попрошаек и лицемеров, заполняющих площади, ненавистны воинствующие банды за башнями, где начинались обелиски Города Мертвых. С недавних пор безразличны стали святыни, да и сам верховный жрец Рэдо. Исполнив последнюю прихоть Ниесхиока, он мог уйти навсегда, хотя бы надолго, как подскажет желание и нужда.

Иноземцы, которых он разыскал у селения на речке Змей, согласились следовать за ним почти сразу, едва он передал им благоволение жреца, описал предстоящее торжество и обещал показать Белых Единорогов. В мужчине аттинец не признал сына Грома, а лук его и стрелы, смастеренные неумелой рукой, только вызывали смех. Женщина была хороша. Он мог даже допустить, что под ее гладкой кожей существо не совсем человеческое, но больше Иенхона интересовало украшение в ее волосах. В тот день он не спросил о диадеме. Только нечто знакомое мучительное, как необходимость затлело в его памяти.

Они втроем приближались к святилищу Рэдо. Храм, окруженный негустыми рощами, в розовых утренних лучах, был великолепен. Белый камень светился изнутри, отчего плавные изгибы аркад, лучистые линии верхних ярусов выглядели призрачно, то божественно. Грачев не ожидал подобного среди лесов, да так далеко от Аттлы. А дикий край представал в другой ипостаси. Теперь и ведущий их аттинец не казался жителем диких чащ. Площадь, устланную белыми мраморными плитами, в центре украшал массивный бронзовый диск, чуть выпуклый, исчертанный множеством знаков. От него концентрическими кругами расходились ряды колонн разной величины с прорезями, соответствующими метками наверху и внизу. Эвис остановила коня. Пересчитав колонны, прибавляя, отнимая какие-то числа, она спрыгнула наземь.

— Зачем считать то, что было и будет здесь всегда?! — не скрыл удивления Иенхон.

— Колонны с бронзовыми метками расположены в соответствии с большими и малыми шагами Рэдо. Эти же, — хронавт вернулась к одному из светлых треугольников за внешней чертой и видела теперь сквозь прорезь в каменном столбе бледную Луну: — Эти — согласно циклам и небесному пути Миофы.

Грачев, заинтересованный ее размышлениями, тоже вошел в обозначенный круг.

— Через четыре дня будет затмение, — после некоторого раздумья объявила хронавт.

— Ты уверена? Для этих солнцепоклонников событие весьма серьезное. — Грачев скептически смотрел на блеклое пятнышко луны в синем небе, потом повернулся к хронавту. — Если ты уверена… Если они этого не знают — боюсь, такое событие нам повредит. Нужно убираться отсюда, пока на нас не списали гнев богов. Поняла?

— Что увидели там? — аттинец, не выдержав, тоже спрыгнул с коня.

— Через четыре дня Рэдо соединится с Миофой и день превратится в ночь. Но это продлится недолго.

— Светлая богиня и светлый бог вместе породят тьму?! Даже Ниесхиок не может сказать такого! — Иенхон не был знаком с законами движения небесных тел, однако странное пророчество его разволновало: — Так ты утверждаешь, что вместо дня наступит ночь?!

— Не совсем так. Небо потемнеет… Знаешь, как бывает в ненастье? Потом все встанет на свои места.

— Такое изредка случается, — подтвердил Андрей с улыбкой, — Ваша Миофа — женщина. Уж поверь, богиня тоже нуждается в пламенной ласке мужчин. Рэдо в ее объятиях забудет о долге…

— Не святотатствуй, чужестранец! — Иенхон вдруг вспыхнул гневом, сжал рукоять меча: — Смеясь над деяниями небесных душ, ты губишь себя и нас!

— Прости. Я шутил, не помышляя об обиде.

Под портиком несколько воинов в кожаных панцирях внимательно наблюдали за ними. Вряд ли было известно им о пришедших через Ильгодо, но, сразу признав в спутниках Иенхона иноземцев, взирали они с изумлением и шумно переговаривались. Раньше, чем человек Голубого Леса успел подойти к ступеням, выбежал длинноволосый юноша, шустрый, как встревоженная птаха, что-то быстро зашептал проводнику на ухо. Стражи, образуя коридор, расступились, и путешественники прошествовали вглубь храма, где ожидал верховный жрец.

— Ясный бог благоволит вам. И здесь его вы милостью, — Ниесхиок встал, внимательно оглядывая вошедших.

Следуя обычаю, Эвис склонила голову, сложила руки на груди. Аттинец подошел медленным шагом, коснулся лба каждого и продолжил: — Слышал: путешествие было долгим и очень непростым. Я уже распорядился, подготовить все для вашего удобства и отдыха.

— Мы благодарны такому гостеприимству, — ответила хронавт, — Дорога действительно была не простой.

— А удовлетворение? Есть ли удовлетворение, после всего пережитого? Любопытно, что может желать человек, вышедший из земель аттлийских? Которые, если верить рассказам, богаты как Дом на небесах? Что может он желать, отважившийся идти так далеко, через области чудовищ и недобрых духов? Или лгут говорящие, будто вы от Аттлы?

— Тебя не обманули. Мы скитались по безлюдным просторам много дней. Иногда уже расставались с надеждой выбраться из тех болот, снова увидеть мир людей. Но, видишь сам — боги добры и берегли просящих. Только путь еще не окончен. И кто ведает, не прервется ли он раньше, чем мы того желаем?

— А ты говоришь разумно. В собственном доме грядущий день для нас скрыт пеленой — в чужих краях пелена обращается непроглядным пологом. Истина в том, что человек слаб, беспомощен перед волей небесных. Лишь в согласии с богами его путь становится прямым и безопасным. Хорошо если вы понимаете. Даже прозревшие, даже священные души, посланные нам, чтобы чинить закон, живя среди людей, порой забывают об этом. Пустая суета, невежество есть зло, полог мрака способный окутать любого не укрепившего себя терпением Оканона. Тогда голос Рэдо не досягает сердца, возможно так случилось с Оенгинаром.

— С Оенгинаром? Что с ним случилось?

— Ты знала его? — жрец следил за хронавтом, словно за идущим по зыбкому краю пропасти.

— Мы слышали о нем, бесстрастно ответил Грачев: — Он будто бы должен стать царем, но умер. Не уж то от не угоды богам?

— Богов должен почитать каждый. Почему же вас так удивила смерть Оенгинара?

— Нас трудно чем либо удивить. Хотя в чужой стране все непонятно. Остается надеяться на милость бессмертных да царей.

— Служители Рэдо позаботятся о вас, — Ниесхиок еще раз внимательно оглядел иноземцев и направился к выходу.

— Я обещал им показать Белых Единорогов, — окликнул его Иенхон.

— Ступай за мной, — приказал жрец.

Скоро их шаги стихли в глубине святилища.

— Научись не болтать своим языком невпопад! — тихо и грозно произнес Грачев: — Неужели не ясно; спасение мальчишки здесь кому-то не на руку. Ты вчера показывала эту дурацкую диадему. Вдобавок расспрашивала всех об Аруме. Мы уже в их черном списке. Интриги, психоз вокруг власти да всяких солнцеликих божков погубят нас, вернее челюстей экнеозавров. Нужно убираться отсюда. Сложи миет-метские статуэтки на алтарь Рэдо, умилостивь священников словами, как ты умеешь и идем!

— Я не сказала ничего лишнего. Он же не может действительно думать, что по невероятной случайности мы спасли Рожденного.

— Может! Запомни: мы для них не совсем люди. Понимаешь?! Мы полудухи или хуже того. Уж я то слышал, не одну версию твоего и своего происхождения! Представь себе, не очень лесную! Жрец может уличить нас в самых небывалых грехах.

— Ты хочешь уйти, не увидев единорогов?

— Да, опасаюсь, билет в зоосад обойдется слишком дорого. Тебя предупреждали: Бамбуковый город в эти дни — дурное место. Не строй приятных иллюзий — нам никто здесь не окажет сердечный прием и не отведет потом за руку в страну аоттов.

Эвис молча отошла к ажурной решетке окна. Грачев рассаживал вдоль красных гранитных колонн, составляя приемлемый план бегства. В конце концов, он решил, что им лучше безропотно принимать предложения Ниесхиока и делать при этом счастливые лица. А распрощаться с Бамбуковым городом нужно неожиданно, выждав благоприятный момент.

Перед полуднем вернулся Иенхон с позволением посетить храм Миофы, где содержались избранные по известным признакам животные. Тут же они собрались в путь. На ступенях к провожатому присоединилось шесть воинов из стражей Рэдо, рослых, одетых в сверкающую броню, белые плащи и островерхие шлемы. Без лишних слов Грачев понял, что их свобода теперь ущемлена. И все же, если дозволялись прогулки по городу, значит не так все плохо.

Дорога лежала через площадь перед Домом Оканона — громадного здания с тремя рядами террас, выкрашенных синим и черным. Колонны, одетые в красный оникс и гранитный алтарь с медной чашей для кровопусканий тоже были заметной достопримечательностью. А дальше, на площади заканчивались приготовления к торжеству: загоны были полны жертвенных быков, на помостах, прямо на земле резвился полупьяный люд, состязаясь в сквернословии, свистя, утверждая взмахами рук и ног свою доблесть. Кто-то под звуки лютни оплакивал несчастную жизнь, а почитатели рыдающего таланта рукоплескали, щедро лили вино, отбитое у стражей, в разинутые рты. За повозками с бочками и корзинами, охраняемых плотным кордоном воинов, расположились те, кого здесь боялись и старались держаться стороной. Ибо свежа в памяти война с племенами предгорьев Имьях. Заключив мир и союз, они были дружны с умершим держателем — теперь молча ожидали слова нового правителя, затаив недоверие и угрозу. Глядя на них, Грачев вспомнил воинов во главе с Истргдором с мужественными строгими лицами, крепкими полуобнаженными телами, раскрашенными кровавой краской. Теперь он замедлил шаг, рассматривая их, в призрачной надежде встретить знакомого из свиты вождя. Иенхон же стремился скорее миновать площадь. Иногда слышались обращенные к нему выкрики, взывающие к ответу: как мол он разделался с Оенгинаром?! Но чаще человека Голубого Леса приветствовали. Можно было заключить, что он знаком многим и уважаем. Путешественников также не обделили вниманием. Не успели дойти они до колоннады, как их стала обступать толпа любопытных, сыпля суждениями разного толка. Расчищая дорогу сопровождавшие стражи опустили копья, а Иенхон, хватаясь за рукоять меча, раздраженно покрикивал на наглецов, преследовавших до самых садов Миофы. От арки к святилищу вела аллея, окаймленная кустами олеандра и двумя рядами деревянных крашенных фигур. За мостом через речку сады, посвященные Луне, были значительно реже. Справа, слева большие площади занимали зеленные лужайки, пруды с водяными лилиями. Отсюда уже виделся храм: высокий серебряный купол и два крыла, расходящиеся полукольцом. Иенхон свернул на одно из ответвлений аллеи, но скоро, перед мостом через глубокий канал им копьями преградили путь служительницы той самой ночной богини. Лица дев, от отбеливающих мазей, казались неестественно бледны. Тонкие изогнутые крутыми дугами брови и темные холодные глаза придавали им неземную строгость. Даже маленькие копья в хрупких руках сверкали, как грозные молнии. Иенхон, одетый в плащ служителя Рэдо — а он действительно, заботой Ниесхиока принял первую степень посвящения, — протянул золотой жетон и коротко сообщил о цели визита. После этого одна из лунных дев удалилась в храм за советом. Она вернулась быстро, следом по пандусу от восточного крыла здания спускались жрицы, ведающие обрядами в честь обожествленных животных. Четыре фигуры в черных бархатистых одеждах, словно вышедшие из ночи, величаво скользили по белым мраморным плитам. Они остановились на почтительном расстоянии от паломников и молча разглядывали их недвижимыми, широко открытыми глазами.

— Чужеземцы желают знать сокровенное? — спросила та, чью грудь украшало ожерелье опалов и серебро. Эвис утвердительно кивнула.

— Разве слуги Рэдо забыл заповеди Оканона? Была холодная ночь. Может войти, только женщина. Остальные не шагнут на мост.

— Ниесхиок велел провести их двоих, — вмешался Иенхон, он хотел сказать что-то еще, но жрица твердо прервала: — Может войти только женщина!

— Иди одна, — согласился Грачев: — Я не ребенок, чтобы рваться на обозрение однорогих коров. Он легко подтолкнул Эвис. Она перешагнула через мост и в окружении черных жриц поднялась по пандусу к храму. В зале, освещенном сквозь прорези у свода, ей наказали ждать. Хронавт неторопливо осматривала картины с мифическими образами, украшенные изображения Миофы удивительно многоликой здесь и пантеон священных животных. Потом из-за занавеса появилась жрица и две невольницы. В серебреной чаше ей предложили омыть лицо и руки, повели по широкому проходу. Перед воротами, кованными изгибами лилий, жрица остановилась. Выбеленное лицо было спокойным и торжественным.

— Не часто, человек безучастный в горе и радости Миофы ступает сюда, — произнесла она, открывая небольшую дверцу: — Может, твоя душа, коснувшись сокровенного, прозреет. Может быть, ей скоро станет тяжко в мире людей и ты, глядя на звезды, вдруг услышишь голос. Та, что дает нам совет, приносит тьму, возможно, когда-нибудь откроется тебе. Проси, чтобы это случилось до смерти.

Дверца скрипнула, отворилась во внутрь.

— Войди, — пригласила аттинка: — Разговаривай с ними молча.

За дверью пахло травами, молоком. Серебреные цепочки свисали с высокого свода волшебным дождем, каждая оканчивалась каплей сапфира или фиолетово-красным гранатом. Решетки, разделявшие животных, в искусной резьбе, подражали формам зверей и птиц, а колонны вокруг были подобны стволам деревьев причудливого сада.

Едва переступив порог, жрица почувствовала беду. Обходя быстрыми шагами единорогов, она задержалась возле двух серебристо-седых животных, Что-то проговорив. Тут и Эвис заметила, что тревога овладела хозяйкой святилища. Аттинка подскочила к могучему белому зверю, шею которого охватывало украшение с надписями по золотым пластинам. Среди фрагментов заклятий хронавт успела прочитать, что этот зверь был рожден в час появления на свет Оенгинара и путь их, избранных богами душ, был един. Он стоял, опустив тяжелую голову, из ноздрей вырывалось дыхание, звучащее стоном, взгляд туманился от страданий. Жрица метнулась к решетке напротив, затем к другой: здесь лежал совсем молоденький теленок, дрожащий в лихорадке от неведомой болезни. На розовых губах хлопьями выступала пена. В глазах, красных от боли, застыли слезы. Жрица дико вскрикнула и бросилась к выходу.

Животные были тяжело больны или отравлены. Эвис, достаточно знакомая с религиозными воззрениями этой страны, вмиг представила последствия смерти Рожденных, всех из племени обожествленных альбиносов. В умах народа Единорога произошедшее равнялось кончине Мира. Она склонилась, разделяя страдание, гладила малыша по мокрой теплой мордочке. Увы, целительное действие биорегенератора распространялось только на людей. Хронавт здесь ничем не могла помочь. Оставалось уповать на искусство врачевания жриц. Их громкие голоса, вскрики слышались со всех сторон. Храм всколыхнула трагическая весть. Топот множества ног вскоре заполнил глубины, окрестности Дома. Вопящая толпа скоро нахлынула в зал, где обитала главная святыня Рода. Женщины рвали на себе волосы, одежды, другие, падая ниц, воздавали молитвы. Сюда перенесли изображения Миофы, подожгли чаши с куреньями, изгонявшими злых духов. Везде была горестная суета, воздух дрожал от вскриков, порывистых движений. На Эвис никто не обращал внимания, и она направилась к выходу.

Грачев и Иенхон к ее возвращению уже знали о случившемся. Рядом с ними стоял какой-то жрец, опираясь словно в обмороке, на пьедестал изваяния. На синей, подшитой мехом одежде виднелись знаки Крилоха — стрела и ветвь папоротника. Смуглая кожа его побледнела, словно у ведомого на плаху, в глазах зарождались отблески шального пламени.

— Они все умрут… О, горе! Горе! — еле слышно причитал он.

— И вместе с ними ты. Или ты опять зароешься в нору, поднявший голову глупец?! — Иенхон глядел на жреца с презрением.

— Нет! — тот, от вдруг закипевшей крови, встрепенулся: — Каяться придется тебе! Ты пожиратель запретной пищи и убийца! Боги разгневаны! Я объявлю перед всеми со ступеней Дома Рода! Пусть знают правду о делах Ниесхиока и его пса!

Иенхон обнажил меч, направляясь к жрецу. Ему мигом преградили путь воины охранявшие Ваамкана. Человек Голубого Леса остановился, почти натолкнувшись на них. Широко расставив ноги, выпятив грудь, он гневно взирал на Ваамкана, потрясая клинком. Неся на теле множество шрамов, Иенхон был неустрашим, он знал, что по одному знаку его воины вмиг разделаются с шайкой Магиора. Хотя противников было намного больше, он сумел бы собственными руками выбить спесь из одуревшего жреца, который недавно гнусно заискивал перед ним, а за ту роковую тайную услугу готов был целовать руки.

— Я пощажу тебя, зловонный гад! — убрав оружие, Иенхон только плюнул под ноги Магиору и, сделав жест ожидавшим стражникам, направился к аллее.

Ваамкан с ненавистью смотрел им вслед. Самообладание постепенно возвращалось к нему. Он начал осознавать себя в прежнем величии, словно легкие насыщал дым сожженного амулета. Сердце стучало ровно и сильно. Одновременно он подумал, что беды никакой не случилось. Если погибнут священные животные, то Род всего лишь предстанет перед необходимостью жить по новым законам. Заповеди Обнаикона уйдут, как вчерашний день. Тогда он, Ваамкан, давно готовый к этому, скажет новое Слово. Неся обильные жертвы, опираясь на верных воинов и жрецов боковых святилищ, он быстро умножит свою силу. А главное он знал с чего начинать. Смерть Рожденных можно было истолковать очень выгодно, опорочив и погубив Ниесхиока. Ведь по приказу жреца Рэдо привел охотник иноземцев. Конечно та женщина — ведьма темных лесов. Ее небесный облик — коварный обман. Она в сговоре с Ниесхиоком принесла колдовство в их город. Да, да! Легко убедить народ в этом. Теперь-то Ваамкан знал, что говорить со ступеней Дома Рода.

— Магиор! — крикнул он, а потом зашептал помощнику, облаченному в бронзовый панцирь. — Возьми людей, и следите за ними. Они не должны покинуть город. Но будьте осторожны — они таят злое колдовство.

— Но иноземцев опекают слуги Рэдо. Мы не готовы бросить им вызов.

— Многое изменилось, Магиор. Разве не видишь сам? Лишь огненный бог сойдет с небосклона, слуги Рэдо потеряют былую власть. В сговоре с иноземцами или в слепой глупости они опорочили себя, пустили в наш город великую беду. Делай сказанное осторожно и разумно, — ответил он и направился искать встречи со жрицей, в помощи которой особо нуждался.

За Домом Оканона Иенхон выслал двоих стражей со спешным донесением к Ниесхиоку. Хотя, до храма было не так далеко, он решил, что в столь важном деле многое могут решить и минуты. Грачев не расслышал тихих коротких фраз, но предчувствие беды все больше его беспокоило. Он, замедляя шаг, рассчитывал придумать некий безопасный способ бегства, но по-прежнему видел лишь одно — сражение с конвоем, а там — по обстановке. Хотя, четыре рослых аттинца и явно не слабый в смертельных играх Иенхон было слишком… Вдобавок Грачев был без оружия, рядом шла Эвис, которой рисковать, он не смел даже в малой степени. В безлюдном переулке он хотел оттолкнуть ее в проем бамбуковой изгороди, сильным ударом обезвредить матерого охотника и завладеть его мечом. Но, Иенхон, словно что-то почуяв, оглянулся. Момент был упущен. Они молчаливо следовали дальше.

— История неприятная, — сказал Грачев, отвлекая Эвис: — В недуге однорогих быков могут обвинить тебя. Надеюсь, ты тоже думаешь над этим?

— Они болели до моего прихода! Жрица свидетель! — удивленно возразила хронавт.

— Пора бы освоить нехитрое искусство: не верить людям. Я видел лицо этого стрельца по папоротникам. Смысл его слов вполне ясен. К тому же, наш друг Иенхон вряд ли собирается дружить до конца.

При упоминании своего имени аттинец обернулся. Андрей улыбнулся улыбкой провокатора и продолжил: — Ситуация такова, что нам следует скорее исчезнуть. Нужно бежать сейчас — из храма придется сложнее. Ты слушаешь меня?! Коней и багаж оставим им. Биорегенератор при тебе?

— Диадема!.. Ты хочешь все бросить?! Это выглядит слишком подозрительно. Они не отпустят нас!

— А я не собираюсь спрашивать. Ясно?! — Грачев взял ее руку, грубо притянул к себе. — Слушай внимательно, пока мы не прошли квартала лачуг — здесь последний шанс. По моей команде нырнешь за изгородь. Не высовывай носа, пока я не закончу с ними. А сейчас незаметно передай мне нож.

— Ты станешь драться?! Ты убьешь их?!

— Если потребуется — да!

— Иенхон! — окликнула Эвис.

— Дура! — гневно процедил Грачев, отпуская ее. — Когда начнут жарить на костре, не забудь хотя бы про хронопускатель.

— Иенхон, жрец Крилоха утверждал, будто мы принесли беду в Дом Миофы. Могу я быть виновна в происшедшем? Ты веришь в это?

— Я не умею зреть невидимое. Известно другое… Что Ваамкан, гад брызжущий ядом, желает очернить Ниесхиока и всех кто около него. Если вы чисты перед богом — бессмертные защитят. Идемте скорее.

— Но опасность грозит нам не от богов — от людей. Если тот жрец, поссорившись с тобой, станет говорить, будто мы, иноземцы погубили священных животных, многие могут поверить ему. Не всякий раз боги заступаются. Мы итак часто испытываем их милость. Помоги нам, Иенхон, выведи из города, как привел и мы тебе щедро заплатим. Быть может тебе самому лучше не быть здесь!

— Истина ли, что ты остановила кровь и вернула к здоровью Иоха, которого твой муж едва не убил?

— Ты говоришь о том безмозглом вепре, которого мне пришлось слегка поколотить? — Грачев еще не расстался с мыслью устроить потасовку. Взгляд его стал вызывающе пронзительным: — Запомни, заманивший сюда, если нас ждут неприятности — тебе никто не остановит кровь! Я убью тебя раньше, чем мольбы твои достигнут неба! Задавлю голыми руками!

Человек Голубого Леса, взбешенный столь дерзкой угрозой, схватился за меч. Тугие мышцы под светлой одеждой напряглись, а густая борода всклокочилась, словно шерсть свирепого зверя.

— Меня?! Голыми руками?! — внезапно его бешенство сменилось изумлением: — Нет, ты не сын Грома, — разглядывая Грачева, он рассмеялся: — Я не верю даже Иоху.

— Ты боишься ему верить!

— Голыми руками… Бросьте ему меч и расступитесь, — приказал Иенхон послушным стражам.

Клинок звякнул о камни у ног Андрея. Он не спешил его поднять, радуясь, что задетое достоинство охотника, обратилось существенной выгодой. Грачев сразу наметил точку на теле аттинца, колющий удар в нее не будет смертелен, но обезвредит противника на долгий срок. Спиной он чувствовал каждое движение четверки стражей, ждущих кровавой развязки и предвкушавших ее исход, а краем глаза неотрывно следил за Эвис. За нее он волновался больше всего, ибо после выяснения отношений с Иенхоном, действия конвоя могли быть непредсказуемы.

— Остановитесь! — крикнула Эвис, бросаясь между мужчинами: — В том, что мы пошли в храм Миофы, стоит винить только меня! — резко сказала она Грачеву и повернулась к Иенхону, глядя на него безмолвно и строго.

— В тебе действительно волшебство, иноземка, — пробормотал аттинец. Его рука с мечом безвольно повисла: — Не думаю, чтобы оно было злым. Вы гости в Доме Рэдо. Ты напомнила вовремя — Иенхон сумеет стерпеть обиду. Но никто не вправе считать его трусом!

— Магиор! — оповестил один из стражей. Со стороны площади Оканона показалось несколько десятков воинов Ваамкана. Их предводитель являлся личностью вполне известной с последней войны с имьяхийцами.

— Вот наши враги. Идемте к храму. Ваамкан что-то затевает, — сказал Иенхон, руша последние сомнения Грачева.

Ниесхиок уже прознал о событиях в святилище ночной богини и ожидал Иенхона. Сейчас он меньше всего думал о мятежном Ваамкане, а рассуждал о странных иноземцах и внезапной болезни Белых единорогов. Он даже не догадывался, какова была подлинная причина беды, не догадывался и какие сети плетет ему Ваамкан, отравляя ложью умы бушующей толпы на площади. Приказав приготовить необходимое для жертвоприношения, Ниесхиок устроился на медном табурете напротив алтаря и смотрел на языки пламени, трепещущего над огромной жаровней. Теперь он снова вспомнил, что пришельцев, особенно женщину, заметно разволновало весть о гибели Оенгинара и жрецу в последних событиях начало мерещиться тайная связь. Он крепче сжимал костяную рукоять излюбленного стилета, глядя на огонь, бормотал что-то бессвязное. Скоро слуги доложили о возвращении Иенхона.

Обменявшись с охотником несколькими тихими фразами, жрец подошел к хронавту.

— Расскажи мне, как все было. Не упусти ничего.

Эвис начала с того, как в святилище жрицы провели лишь ее одну. Ниесхиок слушал ее внимательно, почти не прерывая, потом сделал знак Иенхону и они ушли.

— Давно мы не плавали в таком дерьме, — Грачев взгромоздился на высокий табурет, угрюмо глядя на огонь. — Запомни, милая, на случай, если вдруг нам повезет и мы выберемся из проклятого города… Если твое неуемное любопытство снова толкнет тебя куда то — то понимай это, как «нужно бежать в другую сторону». И еще: если я пытаюсь выкарабкаться — ты хотя бы не мешай.

— Но ты ведь хотел убить их! Вполне мог погибнуть сам!

— Не твоя забота. Возможно теперь, чтобы расчистить путь, мне придется обильней измазаться кровью. И но смотри на меня так — я не убийца. Я просто вынужден решать выстроенную тобой же проблему, по-прежнему искренне желая жизни — здоровья всем.

— Ниесхиок знает, что мы не виноваты. Я поговорю с ним.

— Хватит наивной дипломатии! Жрец не отпустит нас. Это не в его интересах. Придется, делая беспечный вид, ждать ночи. Если не возникнет других продуктивных идей, то будем действовать по плану. У меня уже есть кое-какие соображения.

— Какие? Ты хочешь…

— Не хочу пугать тебя досрочно. Расслабься, соберись мыслями. Ведь порой ты бываешь очень неглупа.

Эвис отвернулась к стене и закрыла ладонями лицо. Она ясно осознавала, что Грачев подавляюще прав. Из-за нее они очутились в безвыходном, таком губительном положении. Еще тяжелее становилось на душе, когда она начинала представлять, нарисованную жесткими словами Грачева, перспективу. Для нее, рожденной тысячелетия спустя, воспитанной на любви и безоговорочном доверии друг другу, облик древнего мира казался ужасен. Ложь, злобные интриги, ревностный религиозный психоз ее существо отказывалось принимать за реальность. Даже годы подготовки в Академии, скрупулезное изучение моральных и этических норм прошлого оказались слишком слабым зарядом, чтобы она ощутила здесь себя не чуждой. Ей до боли не хватало Берлза, Нила, кого-нибудь из старых друзей, способных дать совет, созвучный движению ее сердца. Но, увы, их не могло быть рядом. Да и был ли тот совет. Её подозревали в колдовстве, считали предтечей беды, пришедшей в город, самой ее причиной! Эти мысли мучительно ранили. Возмущение, бессилие, стыд терзали тем больше, чем она размышляла над сказанным ее спутником. Проницательность же Грачева в отвратительных интригах, столько раз хранившая их, почему-то представлялась отнюдь не лучшим, скорее неприятным его качеством. Вопреки здравому смыслу, она иногда не испытывала к нему никакой благодарности, полагая, будто мир не может быть таким жестоким. Хронавт словно все еще продолжала жить в своем времени, принимая действительность как иллюзорность, как полноконтактный фильм в стенах родного дома.

Занавес отдернулся и в зал вошел Ниесхиок. Нечто изменилось в спокойном отрешенном лице служителя Рэдо.

— Какая из жриц провожала тебя в храм? — спросил он. Эвис без труда вспомнила аттинку с округлым выбеленным лицом, брошью с двумя лунными символами на бархатистом наряде.

— Она мертва, — сухо сказал жрец. — Священные звери, на которых держалась наша земля, тоже мертва. Теперь жизнь людей Единорога бессмысленна, мы не нужны на земле, от которой отвернулись боги.

— Что это значит? — Грачев поглядывал в коридор, ведущий к выходу. Здесь не было суеты, нервных метаний, как в храме Миофы, воины статуями стояли вдоль ряда колонн.

— Завтра с рассветом весть Рэдо откроется мне, — Ниесхиок склонился над алтарем.

Эвис видела, как подлинная, глубокая печаль отразилась в его глазах. И не грозный, несущий высшую волю, жрец был перед нею, а кроткий старик; потупив взгляд, сжав тонкие губы, прощался с чем-то бесконечно дорогим. Аттинец и думать не мог, что так неожиданно придет всему конец. На земле, согретой богом, все переменится. Святые души покинут ее, обрекая Род на жизнь другую, которую он принять ни за что не сможет. Старый служитель Рэдо, умудренный длинным рядом заповедей Оканона, знаниями, побеждающими всякую случайность, чувствовал себя беспомощной травинкой в лютых ветрах. Он клял Иенхона и иноземцев, беспечных жриц Миофы, но более всего себя. Трогая рукоять кинжала под пологом одежды, Ниесхиок пытался успокоиться, что завтра этим лезвием он аккуратно разрежет себе мышцы живота, затем, чтобы смерть пришла не сразу — после долгих мучений. Он то знал, агония позволит слышать голос пылающего бога яснее. Он знал, что еще передаст последнюю весть.

— Через четыре дня, пути Миофы и Рэдо соединятся, — прервала его мысли хронавт.

Ниесхиок вспомнил о гостях, приподнялся. И тут смысл слов странной женщины открылся ему. Круто повернувшись, жрец вышел.

— Ты слышала, что он сказал? Теперь меньше тумана, но наши перспективы еще мрачнее, — Грачев остановился под окном — узкой прорезью высоко под потолком. Багровый отблеск на белом камне подтверждал, что день на исходе. Со двора доносилось множество голосов, ругань, будто звон металла.

— Там что-то происходит, — прислушиваясь, заметил он. — Так вот: какая то умная сволочь убила единственного свидетеля, сопровождавшего тебя к единорогам. Не слишком хитрый, но эффектный ход — теперь тебя оправдывать некому. Могу предположить: животных кто-то накануне отравил. Кому это выгодно? Если бы мне развязали руки и дали время! Клянусь, я бы нашел мерзавца!

Он рассуждал о возможной связи гибели животных и с попыткой убить Оенгинара. Расспрашивая Эвис о принципах утверждения Держателя на престоле, других традициях Рода — о чем она знала мало сама. Потом вышел за дверь, за которой исчез Ниесхиок. Стражи тут же ощетинились копьями, их вид не сулил ничего доброго.

— Позовите верховного жреца, — сказал им Грачев, — Думаю, это важно для него.

Один из служителей лениво удалился, и он снова вернулся к Эвис. Шло время, Ниесхиок не появлялся. Закат давно отгорел. В темные щели под сводом виделось звездное небо. Небольшой зал освещал только огонь возле круглого позолоченного алтаря.

— Поспи немного, — Андрей встал, уступая место хронавту на неудобной каменной скамье. — И прости мне все эти слова. Ты измучена, нужно бы отдохнуть. Скоро не до сна нам будет.

Он хотел снова напомнить стражам о себе. В тот миг дверь распахнулась, в зал вошел Иенхон. Охотник казался встревожен, его глаза блестели.

— Следуйте за мной. Скорее, — сказал он.

Воины пропустили их беспрепятственно. От галереи, выходящей к усыпальнице Первого, доносились возгласы разъяренной толпы, звуки падающих камней. Хриплым шепотом, понося Ваамкана, Иенхон свернул в тускло освещенный проход. Он шел быстро, что-то бормоча, не заботясь, поспевают ли за ним иноземцы.

— Дай нож! Нож! — повелел Грачев, останавливая хронавта.

— Нет! — догоняя Иенхона, Эвис почти побежала; — Помоги нам уйти, Иенхон! Ты же не желаешь нам зла! Ты знаешь: мы не делали ничего дурного! Думаешь я обладаю волшебством? Да. Лишь малым. Я умею исцелять, прогонять боль. Но, свидетели боги! Никогда от моей руки не страдали ни человек, ни животное. Помоги! Мы дадим тебе золото! — уговаривала она, поднимаясь по ступеням.

— Расправиться с вами стало искушением многих, — человек Голубого леса ударом ноги распахнул дверь. Они очутились в темной комнате с узким окном. Внизу шелестела листва сада. Кое-где факела высвечивали группы вооруженных людей.

— Вот ваши вещи, — охотник указал на мешок в углу. — Оденьте плащи. Спуститесь по веревке в сад, а дальше крадитесь, как мыши, дорогой, которой мы пришли. Старые ворота могут быть открыты. Если нет — затаитесь до утра. И остерегайтесь людей Ваамкана! Бойтесь его имени!

— Меч здесь? — спросил Грачев, ощупывая мешок.

— В храме нет воров. Эвис высыпала монеты, что остались у нее и протянула Иенхону.

— Ты мне ничем не обязана, — охотник не сильно сжал ее теплую ладонь. — Я исправляю сделанное мной же. Лучше покажи диадему — этой платы Иенхону достаточно.

— Она знакома тебе? — оживилась хронавт, роясь в сумке.

— Нет. — Иенхон поднес украшение к свету, долго разглядывал. — Когда-то мне приснилась такая… Такая или нет. Может, просто так сверкали звезды… В детстве, когда я был безгрешен. Уходите. И молите небесных…

Через сад до ограды, обозначавшей владения храма, им удалось прокрасться незамеченными. Грачев не зря считал этот участок самым опасным; дважды им приходилось таиться, прижимаясь к стволам деревьев, боясь выдать себя шорохом при приближении людей с факелами. Лишь когда они вышли к речке, он облегченно вздохнул и повел Эвис к мельнице уверенным шагом. Ночь была безлунной, только яркие звезды кололи голубыми лучами тьму. Постройки перед кварталами, сожженными пожаром, в ночи казались одинаковыми черными массивами, кое-где в окнах дрожали огоньки светильников или рдели угли в очагах. Отыскать дорогу к воротам без проводника было совсем не просто. Даже хронавт, обладая незаурядной памятью, терялась, озираясь по сторонам на пересечении темных улиц, пахнущих дымом и похлебкой. Тогда они двигались наугад, не упуская из вида силуэты башен возле Города Мертвых. Когда они миновали сожженный район, у Андрея возникло ощущение, будто за ними кто-то идет. Пытаясь выследить преследователя, он останавливался, вглядывался, не мелькнет ли чья фигура, пытался распознать звук шагов. Не выявив никого, они шли дальше. За холмом с невеликим святилищем начинался, собственно, новый город, выстроенный на старых развалинах три-четыре поколения назад и длящийся до крепостной стены. Здесь тоже царило веселье, не столь многолюдное, как у Дома Оканона и садов Миофы, но более яростное, бесшабашное, где мерой для каждого служили пьяный обморок, зачастую полуслучайная смерть.

Едва беглецы обошли, погруженные в ночь пустынные кварталы, обогнули холм, как им предстала иная картина: пылающие костры и дико резвящиеся толпы. В отблеске огней уже виднелись зубья стены, окружавшей город. Эвис указала на широкую улицу, ведущую к воротам. Они пошли быстрее, вдохновленные близостью свободы, даже крикливое пение и кривлянье грязно одетых людей не вызывало у путешественников должного отвращения. Но на площади перед воротами их ожидало серьезное разочарование: огромные дубовые створы были наглухо закрыты. Сверкая доспехами между башен, выход охраняли полтора десятка стражей. Там же, на небольшой площадке, освещенной кострами, остались повозки, не успевшие покинуть город до темноты. Прямо на земле или охапках сена лежали поваленные вином тела. Другие кутили, еще не нашедшие покой, ссорились из-за добычи с брошенной без присмотра телеги.

— Дело плохо, — сказал Грачев, отводя Эвис за ряд повозок, подальше от света костра. — Нас начнут искать именно здесь. Будет трудно спрятаться в этом городе, тем более выбраться из него. Если бы нам удалось перелезть через стену.

— Можно предложить золото Стражам.

— Попросту лишиться его и свободы. Нет, я не верю в честные сделки, — завидев троих аттинцев, появившихся с темного проулка, Грачев приложил палец к губам.

Они остановились неподалеку, и их негромкий разговор был вполне слышен.

— … обнаглели вонючие меченосцы!

— Кто думал, что сегодня закроют?!

— Это ты, безмозглый, увлек нас! Я не хочу стать жертвенной овцой! Ты придумал — ты и плати! Иди к Иодепу — пусть он сдерет с тебя три шкуры! Пусть выпотрошит тебя, но я после всего не останусь здесь! Нужно выбираться! Исчезать отсюда, пока не рассвело.

— Вон он! Зови!

— Иодеп! — вполголоса позвал человек в серой тунике, потом повторил громче. От навеса, устроенного под стойлом, отделилась чуть сгорбленная фигура. Дальше Грачев слышал, как шел торг. Зазвенели монеты, и трое, ведомые названым Иодепом, направились к строению, примыкавшему к башне. Теперь стало ясно, где и через кого лежит путь на ту сторону стены.

— Ты все поняла? — спросил Андрей с улыбкой хронавта. Эвис согласно кивнула.

— Тогда приготовь денежки и вежливо поговори с ним. Думаю, он сейчас выйдет.

— Я?

— Ты. У тебя язык подвешен, словно ты родилась здесь. У меня жуткий акцент. Да и с красивой женщины возьмут меньше.

Когда из-за башни появилась знакомая фигура, Эвис пересекла площадь, направляясь к ней. После недолгих переговоров хронавт подала Грачеву условленный знак.

Иодеп молча пропустил их в темный проход, звеня ключами, зажег светильник и повел по ступеням вниз.

— Сюда, — пригласил он, открывая тяжелую, окованную металлом, дверь. — Сюда. Я много не беру — на хлеб и вино. На хлеб и вино…

Мигом позже, чем захлопнулась дверь и лязгнул засов, Андрей понял, что эти стены стали тюрьмой.

Глава вторая

ЗАТМЕНИЕ

Они спустились со склона по высокой, седой от росы траве, оставляя темные следы. Коней, еще перед рассветом, Тиохор отвел в стойбище горцев Имьях. Арум хотел побыть один, ему предстояло многое обдумать, держа путь в долину. Но вездесущий пастух, данный в проводники, оказался не в меру болтлив, докучая россказнями или назойливо вопрошая о разном — земном, небесном по ту сторону Ильгодо, пока аттлиец грубым словом не заставил его замолчать. Наступила благодатная тишина, красный диск солнца показался из мглы, клубившейся над хребтом. Он напоминал о прощальном огромном кострище, сооруженном под телом Лонкэ. Отшельник умер, и дух его, отныне свободный словно ветер, летел в неведомые дали вселенной. Для Арума то было горькой потерей. За истекший год он полюбил старика, как успел полюбить не многих за свои тридцать лет. Встретились они, когда полуживой аттлиец выполз из Лабиринта, изнемогая от голода, жажды, дико взирая на разверзнувшуюся пропасть. В глазах его все еще скалились уродливые и прекрасные лики Ликора.

— Небо, оберегая, указало дорогу назад! Ты не готов пока. Пока! — подчеркнул старик, давая глоток кислого молока. — Однако найти выход оттуда, истратив запас огня, пищи, воды, ползти много дней в темноте, отпущено не каждому. Видно ты помечен. Ты, пришедший издалека, кому-то сильно нужен здесь! — он ткнул рукой в черное жерло пещеры, — Или там! — обводя растопыренными пальцами землю внизу, Лонкэ смеялся.

Многие дни с тех пор сын Тимора сидел на вершине утеса, наблюдая течение реки, мерцание звезд, слушая жизнь камней и шелест дождя. Он ждал обещанного прозрения, чтобы видеть вещи и себя в некой связи непонятной, таинственной, но так реально описанной Лонкэ. Всякий раз старик, пустив по ветру золу из очага, говорил:

— Ты не готов. С тобой люди, много людей. Они не идут с тобой, но они ждут тебя живым. Ты не готов пока!

И Арум покорно пребывал в ожидании. Желание скорее идти сквозь Лабиринт сменила жажда слушать отшельника. Он понял сам, что расшифровать знаки Ликора, пройти запутанными коридорами, точащими гору, ему еще не по силам, только чувствовал, как с днями приближается время, когда он, наконец, уяснит необъяснимый язык каменных лиц. Ночами он видел их. Слышал их шепот — отвечал. То мерещился невыносимый взгляд Тога, тогда Арум пятился и прятался глубже в сон. Он узнал многое, постиг простые науки, забытые то ли неизвестные Аттле и был уже не тем мятежным, восторженным безумцем, всего лишь бегущим от дома. Но вдруг Лонкэ умер… Внезапно, тихим вечером, сказав несколько фраз, над которыми аттлиец ломал голову до сих пор. Лонкэ был аоттом — рожденным на Земле Облаков; наверно поэтому сын Тимора поверил и подчинился ему, вопреки недовольству многих сопровождавших его долгий путь. Отныне он считал себя свободным в выборе, но, помня науку «не спешить», нося источник твердой силы, быть мягким, он спускался в долину, куда его призывал Истргдор.

В стойбище горцев догорали костры. Лишь утреннее солнце рассеяло языки тумана, лагерь проснулся. Пастухи под переливы дудок и похожие на пение вскрики, погнали стада на луга. Воины, а их было много, сели вокруг остатков вчерашнего пира. Даже аттлийских аргуров можно было встретить среди них. Еще недавно держась в стороне, молчаливо презирая полудикие выходки жителей Имьях, теперь они словно забыли о полнящей их благородной крови и предавались нехитрым забавам с немалым азартом. Арум не приветствовал той слабости товарищей и недовольно хмурился в ответ на восторженные взмахи их рук. Его проводник окончательно отстал, напуганный огромными, как медведи, свирепыми псами, и Арум шел к хижине Истргдора наугад, ни о чем не спрашивая, надеясь, что большее из врытых в землю жилищ, есть искомое. Там он увидел своего черного с белой отметиной жеребца и коня Тиохора, как всегда ухоженных, ждущих жаркого бега. Ускорил шаг. Истргдор вышел навстречу, широко расставив руки. За ним из-за полога высунулся мальчик лет двенадцати, в котором аттлиец признал Оенгинара — он слышал его историю накануне.

— Мы ждем тебя, счастливый наследник царей! Выступаем сразу же! Ты с нами! — хозяин говорил тоном, не терпящим возражений.

— Нет, Истргдор, тридцать моих воинов небольшая подмога. И есть цели выше войны.

— И выше справедливости?! Войны не будет. Оенгинара город встретит, как подобает встречать Держателя! И еще… — имьяхиец рассмеялся, хлебнул из глиняной посудины воды, полоская рот, умывая лицо и мятую бороду. — Твои воины — крупная сила. Я помню стычку с капдскими всадниками. Вы были — меч Грома в их рыхлом теле!

— Просто — хороший маневр Тиохора. Мы не давали им обойти вас, да только защищались.

— Сильным должна быть постыдна лишняя скромность. Но постой… Вот почему я уверен, что ты поедешь… — имьяхиец повернулся к Тиохору, и тот, помедлив, открыл: — Слух будто в городе твоя сестра.

— Ардея?! — Арум подступил к старому стратегу, вдруг грозно приказал: — Говори!

— Спасшая Оенгинара, по рассказам, слишком похожа на Ардею. Она многих расспрашивала о тебе. Откуда-то с ней светловолосый воин, могучий словно наонский бык и отважный даже перед целым войском. Не знаю, чему верить, сын Тимора. Пусть говорят знакомые с ней.

— Я не мог думать будто она — твоя сестра! Да, идут из Аттлы к Земле Облаков… Сейчас они в городе — отчего я их ограждал. Мы спешили тогда укрыть Оенгинара и не могли вести их за собой, — оправдался Истргдор.

— Вздор! — Арум улыбнулся и опустился на камень возле тлеющих углей. Вороша хворостиной золу, он представил, как робкая нежная как лепестки цветка, Ардея бросается в реку несравненно более быструю, коварную, чем Ланта, да еще находит силы спасти человека. — Вздор! — твердо повторил он: — Тиохор, может ли Ардея идти с незнакомым никому воинам через степи, болота, леса?! Будь разумен!

— На ней Голубая Саламандра, — ответил его друг. — Даже если пришедшая тебе не сестра — мы должны быть там и знать правду. Может наказать самозванку или успокоить свои сердца. Пусть Истргдор перескажет все в точности — я же утверждать пока ничего не смею.

— Опиши ее имьяхиец! Истинно! Пусть Рожденный тоже не молчит!

— Это она и не она! — восклицал Арум, слушая воина и взволнованные отступления мальчишки.

— Здесь какое-то наваждение, — думал он. — Не слуг ли Верхнего храма это дело?! И если так, то даже они, как сумели достать до меня в такой дали?! Чего хотят?!

— Они люди не совсем, — воспалил его разум Оенгинар. — Я видел, как огонь появлялся из маленькой штучки в его руке. Видел — она заживляла кровавую рану своей ладонью, не призывая богов, не твердя заклятья! Только рукой! И скоро та рана становилась обычным, настоящим телом! Она в пути не знала усталости, вместо отдыха вечерами плавала в реке, а потом рассказывала про звезды и называла их другими именами. Когда она садилась со мной рядом, становилось хорошо, уютно, как в присутствии матери.

Арум решил верить не всему. Но лишь горцы вскочили на коней, он был среди них первый. Сначала медленно, произнося молитву грозному богу, они прошествовали мимо дымящего смрадом алтаря, выехали за изгородь стойбища и молчаливо смотрели в небо — раскрашенные соком трав и кровью воители Имьях, рядом небольшой отряд аттлийцев, сверкающих золотом и твердейшей сталью.

— Вот! Там! — наконец крикнул кто-то. Все обернулись в указанном направлении. Вдалеке, у склона лесистой с просединами горы парили два орла. Плавно кружа, они двигались на восток.

— Гей! — радостно крикнул Истргдор. Войско тронулось по долине вниз.

До полудня они обогнули рощи Миофы, крохотный городишко у Гусиных озер и стремительно понеслись к Бамбуковому городу. При виде их жители селений прятались в свои лачуги, бросая повозки и скот, бежали в поля. Но некоторые, встречая всадников орали:

— Задайте им! Бейте и жгите!

— С нами Оенгинар! — гордо отвечали воины.

— Накажите проклятых! Мстите за святотатство!

— Бейте! Бейте их!

С высоких стен заметили имьяхийцев, лишь облако пыли зазмеилось меж ждущих жатвы полей. По чьему-то указу все ворота оставались закрыты с ночи. Когда авангард войска, влетев на мост, остановился у западной башни, и всадники хором закричали: — Открывайте! С нами Оенгинар! Со стены в них полетели стрелы и камни. Никто из воинственного отряда не предвидел такой враждебной встречи. В первых рядах возникла суматоха. Кони метались с диким ржанием, ломая ограждения моста и падая в ров. Хотя горцы быстро отступили, перед воротами осталось много распростертых тел.

— Подходи еще! Смелей!

— Есть огонь и смола! Вам нравится пекло?!

— Езжайте к южным воротам! Может там угощают другим! — слышался хохот с чернокаменных укреплений.

Растерянность имьяхийцев вмиг излилась в ярость. Вопя ужасные проклятия, они разъезжали вблизи рва, потрясали копьями и пускали стрелы, вряд ли достигавшие цели; другие же благоразумно последовали за Истргдором.

Поднявшись на пологий холм, где как скрюченные пальцы топырились из земли пять обожженных идолов, Истргдор долго неистово ругался. Его самого едва не ранил камень, потрясший щит. Теперь, когда внезапный предательский выпад горожан был исполнен, и он мог посчитать убитых, в его душе гнев сменяла другая буря, более темная и злобная. Шепча имена богов, он клялся, что такого обмана не простит.

— Нас слишком мало, имьяхиец, — сказал Арум, твердо глядя в его лицо. — Твоя голова должна быть трезвой. Нас мало. Если станет и втрое больше, города штурмом не взять.

— Станет вчетверо больше уже завтра! — заверил Гунакан. Его коня сразил дротик и аттинец чувствовал себя героем, напуская вид воина весьма опытного.

— Земляные крысы! Они ведь не знают истории Оенгинара!

— Они много не знают!

— Мы это исправим! Будем жечь и резать виновных! Карать за незнание!

Выкрикивали горцы, столпившись вокруг предводителей плотным кольцом. Многие давали советы: разумные и сумасшедшие. Нашлись добровольцы проникнуть ночью за стену, убить стражу и открыть ворота, наивно пологая, будто случившееся — бесконтрольный приказ наглеца Магиора. Большая часть настаивала проехаться по окрестностям в поисках вина, провизии и потом просто ждать. Оенгинар не слышал их. Взгляд его выражал недоумение — неужели Род мог не возрадоваться ему живому?! Отвергнуть Его?! Такого не могло быть! Мальчишка думал, что нужно подойти к воротам, да только докричаться. Убедить глупцов, что он — это Он. Истргдор ничего не ведал о последних событиях в Бамбуковом городе, вызванных хитрой интригой Ваамкана. Однако он быстро понял: за черными стенами произошли серьезные потрясения. Допуская даже, что в Дом Рода, Держателем уже внесли младенца — Обнаикона, а значит, пока там нераздельно правит Ниесхиок — заклятый враг свободных имьяхийцев. Он допускал самые неприятные перемены, не подозревая, как скоро ему откроется куда более страшная правда. Предвидя серьезное противостояние, Истргдор послал гонцов в горы и в дружественные западные селения с вестью, которая должна была задеть многих:

— Оенгинар — истинный Рожденный, отвергнут! Бамбуковый город против богов! Шлите воинов! Именем Рожденного мы восстановим справедливость и высшую волю!

Запретив грабить крестьян, дабы не нажить лишних врагов, он все же обязал их немедля доставить определенное количество провианта и выделить людей рубить лес для укрепления лагеря, как настояли знакомые с наукой войны аттлийцы.

Прошло два дня. И с каждым шагом Солнца, появлением звезд, надежды на мирный исход таяли. Ваамкан с башни обозревал лагерь осаждавших, кляня себя за трусость, удержавшую от удара бунтарям сразу, когда воины его превосходили числом и были еще пьяны победой в городе. Зарево множества костров у холма за стеной наводило на жреца ужас, словно блеск глаз хищной стаи. Он видел, как по, тонувшей в сумерках, дороге стекались десятки, сотни мятежных горцев, люда, разделившего их настроения. Но больше всего его пугал Оенгинар. Это был страх мистический, необъяснимый разумом, горячий, преследовавший всюду. Навсегда ему запомнилась щуплая фигурка мальчишки в белой тунике, со вздернутой головой, глядящего прямо на него. Ваамкан туже закутался в мантию, расшитую мехом и золотом, но ощущал себя как никогда нагим и уязвленным. За последние дни произошли действительно катастрофические потрясения — равных не было века. Не в пролитой крови, даже не в поруганных святынях, виделись те перемены, а в великом перевороте в умах. Прошлое Рода, все что объединяло людей и делало их народом этой земли, теперь резалось по живому, через боль, слезы, тысячи смертей. Прошлое корчевалось, сохло. Будущее? После гибели священных животных, души которых есть сам свет Рэдо, после погрома в доме богов и убийства Ниесхиока разъяренной, направленной Ваамканом толпой, после сожжения семи срединных храмов, насилия над жрецами и жестокой казни имьяхийцев, обманутых воинами Магиора — всего безумного, пронизанного демоническим духом ненависти и разрушений, страна Единорога уже не могла оставаться прежней. Это одинаково ясно понимали и, поклонившиеся самозванному Держателю жрецы, городская знать, и воины, и каждый нищий оборванец. Одни, принимая происшедшее, как Конец Дней, предсказанный Оканоном, запирались в дворцах, лачугах, усердно молили богов и ожидали последнего страшного всплеска воли бессмертных. Другие, в большинстве не веруя более в благие помыслы жрецов, их чистоту и связь с небесными силами, видели в развернувшейся драме поворот к новой жизни, устраивать которую приходилось каждому по-своему: пьянствуя, грабя, пресмыкаясь перед Ваамканом или в открытой вражде бесчестному узурпатору. Толпы недовольных были загнаны в старую крепость и заточены там без пищи и воды, или казнены, убиты на улицах, в своих домах. Несмотря на жестокие расправы, на хитрые, услаждающие речи Ваамкана, слушаемые уже без прежнего восторга, Бамбуковый город бился в судорогах взаимных распрей. И теперь, когда появился Оенгинар, легкая победа жреца грозила обернуться сокрушительным поражением.

Впрочем, много воинов присягнули Ваамкану, слишком много людей под его именем творили бесчинства, и удел их оставался: в страхе, в ненависти, в вере или безверии пройти избранный путь до конца. Лишь к вечеру второго дня удалось утихомирить большую часть недовольных, угрожая им вторжением имьяхийцев. Даже недруги нового держателя вряд ли решились бы отрицать полную опасность, а тем более вступить в союз с горцами, кто из призрения, кто из-за праведных опасений. Другое дело истинно Рожденный! Увы, он оказался по ту сторону стены. Да и он ли? А если и он, то почему там?! Боги бросали кости — демоны, не знающих света лесов, нашептывали их счет.

Магиор, бодро поднявшись по ступеням, остановился рядом с Ваамканом и также, опираясь на стену, глядел вниз. Выражение лица его было иным: на губах будто бы проступала улыбка. Казалось, свет множества костров у холма заботил его меньше.

— Народ требует чужакам казни мучительнее, — заметил он.

— Но не сейчас же! — Ваамкан порывисто повернулся, раздраженный, что мысли его посмели прервать.

— Разумеется, завтра. В городе станет спокойнее, когда с ними покончат.

— И, наверное, не завтра. Ходят слухи, будто пленница — сестра Арума…

— Еще говорят — она спасла Рожденного. Но, известно всем — проклятые иноземцы в сговоре с Ниесхиоком умертвили Единорогов! Ниесхиок мертв, почему же живы они?

— Я не глуп, Магиор! И мысли у меня о другом… Арум — сын правителя Аттлы. Аттла далека, но несказанно могущественна. За горсткой железноголовых могут последовать тысячи. Как бы жизнь аттлийки не оказалась бесценной!

— Дочь великого правителя не может путешествовать одна через Ильгодо! Мне видится — они вовсе не аттлийцы. Подумай сам! Спроси Крилоха!

— Усиль стражу, стерегущую их. Или лучше спрячь иноземцев. Спрячь, чтобы никто не узнал, где они.

— Ее — да. А светловолосого мужа я бы скорее убил. Иногда пол дела выгоднее целого. Он необычно силен. Не по-человечески! Пятерых, пришедших за ними, порубил мечом — перепуганная стража едва успела захлопнуть дверь, иначе, казалось, он вырежет всех! Так чужаки и сидят там… Не пьют, не едят… С пятью убитыми. Я больше верю, что они — не люди. Они опасны, славный Держатель, послушай меня! Она ведьма, в теле которой черви — ведь не бывают женщины такими! А он — воплощение духа нечистого.

— Возможно. Но ее пока не троньте. Грозному мужу отрубите руки: запах и цвет крови покажет, кто он.

Они некоторое время молчали. Со стены было видно, как догорают останки неугодных храмов — красиво и трагично. В городе почему-то стало тихо так, что слышалось веселье в лагере имьяхийцев.

— Их перевалило за три тысячи. Думаю, утром станут нас испытывать, — сказал Магиор. — Но они еще слабы.

— Их силы растут. Грязные псы! Они будут бросаться все яростней, а мы слабеть. Почему мы их не раздавили в первый же день! — сокрушался Ваамкан. Он давно уже послал своих людей, переодетых крестьянами, заручиться поддержкой в малых городах; вложил им в уста слова хитрых обещаний. Только мало было надежды на какую-нибудь помощь. Да и кому он был нужен, с кем знаком новоявленный Держатель — недавно маленький безызвестный жрец.

— Мы одолеем их, — вдруг сказал Магиор. — Я долго думал и нашел выход. Нам поможет один человек — твой враг, которого ты разыскиваешь… Я уже нашел его.

— Кто?!

— Иенхон.

— Иенхон! Схватили его?! Я знал, что он не вышел из города. Где он?! — известие, что найден охотник, исчезнувший в ночь погрома в святилище Рэдо безумно обрадовало Ваамкана. Он ненавидел человека Голубого Леса едва не больше, чем Оенгинара. Ненавидел и боялся за его дерзость, гордый вид, за злой язык и еще за то, что тот был знаком со многими тайнами.

— Город, не лесные дебри, здесь трудно путать следы. Он скрывается у одной блудницы. Я намеренно не стал его тревожить.

— Чем он будет полезен?

— Я долго думал, как ловчее обмануть имьяхийцев… — Магиор огляделся, убеждаясь, что их никто не слышит: — Под восточной стеной от рощи, что по берегу реки, есть подземный ход. Ты не знаешь о нем. И вряд ли кто знает, кроме немых слуг Оканона. Пусть нечестивец Иенхон узнает о тайном ходе. Пусть воспользуется им для бегства.

— Отпустить его?! Дать уйти этому псу через тайный ход?!

— Истинно так… Он не уйдет далеко! Он, полный ненависти, зло обиженный дикарь, укажет путь вражьему войску. Путь в могилу — мы засыплем оба конца прохода!

— Ты сын лисы, Магиор! — Ваамкан глядел на него странным немигающим взглядом, потом, словно опомнившись, рассмеялся:

— И к тому же глупец! Иенхон не пойдет на встречу смерти. Ему незачем идти в лагерь горцев, где увы не убитый им же Оенгинар. Он не сумасшедший, он просто сбежит!

— Нет, — Магиор упрямо покачал головой: — Я еще раз утверждаю — Иенхон ради мести пойдет и на смерть. Мне ли его не знать! Он изведется, лишь бы на гибель тебе протащить войско Истргдора тем ходом. Поверь, я все обдумал много раз. Нам не найти лучшего орудие для этого замысла! Лучшего, чем горящий местью, Иенхон. Любой другой посланец вызовет у опытного Истргдора подозрения. Любой, но не пришедший каяться Иенхон — человек Голубого Леса, служивший Ниесхиоку!

— Хорошо… — Ваамкан неторопливо взвешивал доводы начальника войска, понимая насколько привлекателен и опасен неожиданный план. Ему никак не хотелось отпустить бывшего уже в руках Иенхона, без особой уверенности в том, что расправится с ним позже. Однако, возможность так легко покончить с осаждавшими, брала вверх. Спустившись с башни, они направились к Дому Рода, и до глубокой ночи обсуждали детали в уже пущенной в действие затее Магиора. Устроившись в ярко освещенном зале, глотали вино из золотых сосудов, подносимых бледнотелыми невольницами из капдских гор и даже позволяли себе шутить.

Как и предвидел Магиор, имьяхийцы утром предприняли атаку. Конечно, это не был подлинный, яростный штурм, которых за века Бамбуковый город пережил множество, сгорая дотла, возрождаясь по-прежнему сердцем страны Единорога. Истргдор просто испытывал защитников города, познавая их боевой дух, разведывая слабые места. Горцы, вопя угрозы, пуская стрелы, налетали на стены и, встреченные равным ответом, откатывались назад. Это малополезная игра, стоившая раненых и убитых, окончилась, как только солнце припекло жарче. Воины направились, кто к реке обмыть пыль и пот, другие, строго подчиненные старейшинам, в городившийся частоколом лагерь. Еще вчера там появилось несколько молодых слонов с длинной редкой шерстью, с устрашающими, как косы смерти, бивнями. На них притянули бревна для тарана и предполагали использовать в битве, если только враги посмеют выступить. На ровной площадке у подножия холма начали сооружать сразу две штурмовые башни, рассчитывая довести их вровень с городскими укреплениями и доставить по дощатым настилам к участкам засыпанного рва. Усердно стучали топоры. Полунагие люди рыли землю, точили мечи, штопали одежду, кромсали мясо для похлебки и бранились. Таким, полным работы, пустой суеты, увидел лагерь Иенхон. Он шел через скошенный луг и, предвкушая великую месть, радовался. Еще думал об Оенгинаре, выжившем волей богов, при этом в его груди что-то металось, вздрагивало — но и то, похоже, была радость.

— Ведите меня к Истргдору! — крикнул он, подскочившим всадникам: — Я — Иенхон, известен всем!

— Как вонючий раб Ниесхиока?! — рассмеялись горцы. Человек Голубого Леса по привычке вздернул руку к ремню, где раньше носил меч и если бы он имел его, насмешники, возможно, поплатились за те слова.

— Ведите! Кто я — скоро вы узнаете лучше!

Горцы переглянулись и, не переставая хохотать, направили коней к воротам, заставляя охотника успевать за ними бегом. Несущий великолепное открытие, Иенхон взошел на холм. Меж идолов был натянут тент, под которым собрались некоторые начальствующие войска имьяхийцев и люди близкие Истргдору. Когда же охотник увидел живого Оенгинара, сидящего на грубом табурете, украшенном кусочками хрусталя и блестящего обсидиана, он вдруг повалился на землю с громким восклицанием: — Вспомни и прости священный Рожденный! Это я — твой убийца! Я, слепой, неразумный отдал тебя реке! Вспомни и прости! Заклинаю именами всех богов! Вспомни и прости!

Оенгинар разглядывал его словно диковинного зверя, распростершегося у ног, с опасением и любопытством. В памяти, опьяненной в день покушения дурманящим настоем, теперь всплывали забытые туманные образы.

— Не помню, — тихо произнес Оенгинар.

От этих слов Иенхон взвыл, как от раны, потом поднял голову, глаза его слезились, и начал пересказ сути заговора и о своей недоброй воли в нем.

— И ты осмелился придти сюда?! Искать пощады?! — удивился молодой воин.

— Смерть ему! Сейчас же смерть! — зароптали горцы.

— Он сам пришел — не будем мучить!

— Топором по шее!

Вдруг все по оклику Истргдора замолчали. Оенгинар встал, подошел ближе к Иенхону, с улыбкой глядя на его косматое лицо, красные мясистые губы, горестные глаза.

— Я прощаю тебя! — сказал Рожденный, касаясь его ладонью: — Ты был ослеплен. Боги вернули зрение — ты снова с нами!

Охотник встал. Теперь вид его был спокойным, торжественным.

— Я не боюсь смерти, — отчетливо произнес он, чтобы слышали всадники, шептавшиеся за спиной, — даже просил бы о ней. Однако есть в моей жизни еще одно дело… Я знаю, как проникнуть в город!

Сообщение о тайном ходе под стеной Истргдор принял, словно послание неба. Собравшиеся на совет были так же воодушевлены полезнейшими открытием охотника. Только о способе его использования мнения значительно разделились. Имьяхийцы долго спорили, каждый желал навязать свою правду. Еще, не все безоговорочно верили в искренность человека Голубого Леса и, ожидая какой-нибудь подвох, высказывали болезненные для Иенхона сомнения.

— Эх, вы! — наконец не стерпел он. — Дайте мне сотню воинов и сегодня Ваамкан, связанный как жертвенная скотина, будет здесь! Дайте триста — и я пробьюсь к воротам и открою их! Пусть мне это будет стоить жизни, но я сделаю это! Клянусь именами богов! А вы можете рассуждать ни один день, пока не найдется другой счастливец, но служащий не вам. Говорю вам: храм Оканона разрушен и его тайны быстро перестают быть тайнами!

Пламенная речь Иенхона зажгла воителей с Имьях итак не страдающих робостью, жаждущих скорее ворваться на городские улицы. Они решили — как стемнеет проверить подземный коридор, а уже перед рассветом, учинив ложный штурм у западных ворот, тихонько направить основные силы по пути, указанному Иенхоном.

— Завтра перед тобой распахнутся эти ворота! — сказал Истргдор, кладя тяжелую руку на плечо Оенгинара. — Это по праву твой город.

За черными стенами тем временем готовились совсем к иному исходу. Магиор набирал отряд из крепких и опытных воинов. Им назначалось: лишь враги до последнего исчезнут под землю, засыпать вход у реки, затем, соединившись с другой частью войска у восточных ворот, стремительно напасть на лагерь имьяхийцев. Среди могильников Города Мертвых, где начинался, губительный лаз, подкопали несколько тяжелых плит, чтобы в свой срок обрушить их на головы доверчивых детей Имьях. Как только все было закончено, там больше никто не появлялся, кроме безразличных к закону бродяг, дабы не отпугнуть возможных лазутчиков. А вокруг, от вытоптанных садов Миофы и разоренного святилища Оканона до Дома Рода и самых дальних бамбуковых хижин, до храма Рэдо, опаленного огнем рассерженного Крилоха, все было спокойно. Спокойно, как в ожидании звука рвущихся нервов. Собираться на площадях, говорить что-либо о богах или смертном Оенгинаре, запрещалось. Тихий стон из старой крепости служил тому подтверждением. Кровь на улицах еще не смыли дожди. Едва небо усеяли звезды, Магиору доложили:

— Два десятка горцев двинулись к реке.

— Не замечайте их, — спокойно сказал он. За разведчиками, расчитывал стратег, скоро пойдет все вражье войско. Туннель был длинный, и места там бы хватило всем.

— Завтра мы раздавим их как гнусов! — заверил он Ваамкана: — Ловушка начинает работать. Благодари Иенхона. Пусть беглец сдохнет позже других, рыдая, захлебываясь подземным смрадом!

— О, нет! Его разорвут на куски, сожрут живого и выпьют кровь! — торжествовал Держатель.

В эту ночь сон не приходил к ним двоим. Поднявшись на верхнюю террасу Дома Рода, они смотрели на россыпи вечных звезд, что в умах предков рождали легенды. Ваамкан рассуждал о времени, когда вся страна Единорога будет покорна новым законам. Потом, в своих мечтаниях он пустился дальше, покоряя пределы гор на севере и земли береговых людей. Голос его дрожал, сузившиеся глаза блестели. Магиору казалось, что Держатель не в себе, проведя целый день в святилище Крилоха, непрерывно молясь, пересытившись тяжким дымом курений. Слушая бредовые речи, начальник войска, он вдруг усомнился: нужен ли этот, случаем возвеличившийся, жрец? Ведь вся власть в городе по существу принадлежала ему. Ваамкан умел только бунтовать толпу, лить яд лжи. Сумел разрушить храмы и уничтожить вечный закон. Но что дальше? Эти мысли еще не окрепли, Магиор отстранился от них, желая додумывать, когда станет ясен исход сражения с имьяхийцами. Оставив держателя, он спустился проверить посты и узнать о перемещениях во вражеском лагере. Ваамкан, потерявший в лице Магиора благодарного слушателя, стал придумывать каким казням он подвергнет пленных горцев, которых завтра обещало быть много. От кровавых сцен его самого пронимал озноб. Кутаясь в плащ, он скрежетал зубами, ухмылялся и сожалел только, что может уже никогда не встретится с Иенхоном. Потом вдохновение внезапно покинуло его. Жрец ощутил себя одиноким среди людей, безразличных к его стремлениям. Была ли это минута отрезвления или миг грусти перед порой желчного отчаяния?

— Они идут! — голос стратега за спиной вырвал его из забытья.

Держатель поспешил к лестнице. Внизу ждали кони, и они быстро достигли укреплений у восточных ворот. Со стены жрец вглядывался во тьму. По берегу реки, где черным безмолвным сном спала роща, он не мог разглядеть ничего.

— Идут! — развеял сомнения Магиор. — Тихо, будто тени. В тени и обратятся!

Имьяхийцы, подобно ночным хищникам, крались через заросли орешника. С ними шел и Арум. Мысли о сестре или будь то незнакомке, завладевшей Голубой Саламандрой, мучили все дни. Иенхон, следующий рядом, солгал аттлийцу, будто в городе ничего о ней не слышал, но сейчас готов был признаться, как сам, исполнял прихоть верховного жреца, заманил путников в город.

— Я должен тебе сказать, — шепнул он аттлийцу. — Ты возненавидишь меня, захочешь убить… Не спеши — я жажду погибнуть, круша врагов, Может меч дарует мне каплю прощения! Не думай также, великородный пришелец, будто Иенхон просит прощения у тебя. Нет! Судьи мне боги! Перед смертными деяния Иенхона без ответа. Но, наверно, боги раскрыли мне рот. Им угодно, чтобы ты знал…

— Говори же! — не вытерпел Арум. — Я не трону тебя.

— Та, которую ты ищешь — в городе. Ее имя не Ардея, хотя человек волен иметь много имен. Кто она и зачем здесь — не распознал даже мертвый Ниесхиок. Да и я не думал бы, что она аттлийка. Только диадема… Диадема на ней в точности описанная тобой. Я трогал, держал ее и не перепутал бы ни с чем другим…

— Дальше! — торопил аттлиец. Они остановились у входа в подземелье, расчищенного от сплетения ветвей и Истргдор ждал, когда охотник поведет их в глубь.

— Её обвинили в сговоре со жрецами Рэдо и колдовском убийстве Единорогов. Но это ложь! — сказал недопустимо громко Иенхон и, приняв факел, спустился в тайный лаз.

— Что ты умалчиваешь?! — вопросил Арум, нагоняя человека Голубого Леса.

— Умалчиваю?! Другой бы просто молчал. Я повинен в ее пленении, хотя я же пытался вызволить ее. Если люди Ваамкана успели расправиться с ней, пусть самые жестокие муки падут на меня. Но, боги! Я не хотел ей зла!

— Никакие муки не искупят твою вину, если в руках Ваамкана Ардея! — Арум заставил себя не верить, что в этой дикой, истекающей кровью, сгорающей в пожарах, стране могла оказаться сестра. Он отторгал это разумом, но ноги несли все быстрее, а темному коридору казалось нет предела.

Они, по убеждению Иенхона, прошли большую часть пути, когда сзади послышались тревожные, поначалу далекие крики. Истргдор дал команду остановиться.

— Это ловушка! Кто-то засыпает вход! — донеслась страшная весть.

Вмиг все подземелье пришло в движение от множества голосов, звона металла и топота ног. Спотыкаясь, падая, вопя проклятия имьяхийцы бросились вперед. Только раньше, чем первые достигли выхода, стало ясно — там тоже тупик. Адовым эхом грохотали плиты с разоренных надгробий, создавая могилу непомерно более величественную. Иенхон налетел на холодный мрамор и в сумасшествии крошил его мечом, выл от злобы, бил кулаками. То казалось действием зверя в ловчей яме, бессмысленным, трагичным. Из щелей, меж глыбами, быстро засыпаемых землей и щебнем, еще слышался восторженный хохот могильщиков.

— Ты знал об этом?! — Истргдор осветил лицо охотника факелом в поисках истинного ответа.

— Клянусь всем, что осталось святым! Нет!!! — он весь дрожал, не от страха — от потрясения, обратившегося в нервный озноб. Еще несколько минут он судорожно глотал воздух, будто отравленную воду и повторял: — Клянусь! — думая, что делаемое им, пусть даже с искренним желанием угодить богам ли, людям, неминуемо обращается великим злом. Потом человек Голубого леса принял сверкающие взгляды имьяхийцев, издал звериный вопль и вонзил в себя зазубренный меч.

— Гасите факела! Огонь поедает воздух! — предостерег Арум — Мы попробуем вырыть новый проход.

Он подал надежду. Но врядли кто верил, что можно выбраться на поверхность раньше, чем умереть — слишком много земли и камней было над ними. А наверху, южнее отрогов Имьях, уже занимался рассвет — желто-оранжевый, как цветы винной травы, поглощая звезды, окрашивая вершины гор. Отряд, посланный Магиором, легко расправился с охранявшими лаз у реки, завалив его стволами деревьев, камнями и трупами. Выставив свой дозор, поспешил соединиться с остальным войском. Теперь все они мчались на штурм лагеря горцев. Всадники знали — их там не более нескольких сот, измученных недавней ложной атакой ворот, беспечных и отнюдь не ведавших настоящей беды.

Заметив приближение вражеского войска, Тиохор был изумлен: ведь по его расчетам бой начинался на городских улицах, но никак не здесь. Поднимая тревогу, он заколотил в щит. Лишь немногие, хватая оружие, высыпали на вал, возле непрочного бамбукового частокола. Незнакомые с военной дисциплиной имьяхийцы еще долго уясняли, откуда и как грозит беда. А всадники неслись на них, делясь на две щетинящиеся копьями лавины, вопя боевой клич. Видя много превосходящие силы врага, Тиохор сообразил, что весь периметр укреплений удержать не удастся. Войско горожан станет нападать с разных сторон и очень скоро найдет брешь в редкой цепи горцев. Аттлиец с негодованием взирал на пустые метания, бесцельную ругань внутри крепостной стены, потом скомандовал. — Лучников на башни!

В его голове рождался отчаянный, но единственно возможный план.

— На башни! — орал он, и часть имьяхийцев подчинилась. Запасаясь стрелами, камнями, они полезли на шаткую конструкцию из сколоченных бревен.

— Ставьте повозки в ряд! Сюда! Сюда тяните! — указывал Тиохор, выводя новую оборонительную линию в средине крепости. А один из вожаков, подстрекаемый Гуанканом, с пеной у рта поносил иноземца и послушных ему земляков. Отчаянный бой кипел у южной и восточной стороны, где стены оказались ниже и даже сломлены яростным напором врага. Защитников там оставалось едва ли с полсотни, забрызганных кровью, озверело секущихся с огромным числом воинов Магиора. Рядом загорелись копны с подсохшим сеном. Ревели быки, ржали, кони.

— Открыть ворота! — приказал Тиохор.

— Откройте же ворота, глупцы! — согласился Гуанкан. Он еще не осмыслил суть замысла аттлийца, но, видя, как на склон холма охотники гонят слонов, смекнул: этот неожиданный ход может спасти от верного поражения. То же поняли другие имьяхийцы, теперь команды Тиохора исполнялись быстро и безропотно.

Нападающие хлынули в лагерь, разом затопив отведенную им непросторную площадь — дальше сдерживали стены и ряд сомкнутых повозок. Порыв окрыленных легкой победой всадников угасал, тем быстрее, чем чаще сражали их стрелы, и дротики с башен. Но еще они не ощутили себя в западне и ожесточенно бросались на горцев, удерживающих неогороженный проход. Вдруг на холме появились слоны. Большинство всадников не могли видеть этого и лишь бессмысленно топтались между повозок и стеной и рвом. А животные двинулись вниз, подгоняемые опытными охотниками и все ускоряя шаг. Бивнями, словно плугами эти темные гиганты врезались в войско горожан, давили могучими ногами, трубя от ярости, мотали гороподобными головами. Тогда ужас объял слуг Ваамкана. Они возопили молитвы забытым богам, в безумстве сметая друг друга, искали выхода. Кони храпели, били копытами сброшенных наездников. А со штурмовых башен обильно сыпались стрелы, камни и комья горящей соломы. Исход сражения решился быстро и неожиданно; воины Магиора постыдно бежали в город, вырываясь через проломы в бамбуковой изгороди, вылетая в панике через распахнутые ворота. Другие были пленены или лежали мертвыми да покалеченными рядом с телами истекающих кровью слонов, лошадей, полыхающих жарким пламенем повозок. Имьяхийцы торжествовали в своем разоренном лагере и славили мудрого аттлийского аргура. Только когда победители опросили пленных о судьбе войска Истргдора, многие выросшие в битвах мужи взревели слезами, как дети. Горцы рыдали, избивая до смерти схваченных врагов, и то лишь усиливало их горе. Тиохор сам находился в небывалом отчаянья. Он не мог смириться с подобной кончиной Арума и милых ему друзей. Опустившись у подножия изваяния, он смотрел пустыми глазами на восток, где у изгиба реки зеленела роща, и задавал безответный вопрос: чем же можно помочь погребенным? Разрыть подземелье, отбивая атаки превосходящего числом противника, представлялось невозможным. Да и вряд ли они, истерзанные битвой победители, сами находились в безопасности среди сожженных, разрушенных укреплений. Следующая вылазка горожан обещала стать последней. Горцы послали гонцов в селения Имьях и дружным северным охотникам, прося помощи. А Тиохор призвал наиболее отважных воинов и сказал. — Мы в беде немалой. Но хватит предаваться горю! Поедимте к роще и посмотрим, как спасти гибнущее войско Истргдора. Возможно, нас всех там убьют, но это честнее, чем дожидаться смерти здесь! Вскочив на быстроногих коней, они поскакали к реке.

Весть о хитроумной победе Ваамкана глашатаи разносили по улицам, выкрикивая под мерные удары барабанов. Слова без ответа застревали в пустых окнах, эхом оставались в местах недавних пожарищ, где ветер кружил золу и трепал одежды убитых. Бамбуковый город был глух и будто мертв, казалось уже ничто не может потревожить тот угрюмый покой. Только ближе к полудню, когда Грачева, закованного в цепи, повели на площадь, улицы по пути следования процессии лениво зашевелились. С любопытством и страхом люди Единорога наблюдали за светловолосым иноземцем, бредущим в окружении стражей и жрецов Крилоха. Некоторые осмеливались приблизиться, разглядывая ногу под разодранной туникой, которую пронзили вчера копьем. Но сегодня — о Чудо! — рана почти затянулась, алея лишь небольшим рубцом. Кто мог усомниться, что сын он не человеческий?! Толпа ротозеев росла и гремела злым ропотом. Появлялись смельчаки, отважившееся даже бросить в приговоренного камень. Стражи смыкали строй и опускали копья, выкрикивая угрозы. Жрецы, звеня серебреными амулетами, говорили что-то о суде бога. Порой голос возвысившихся служителей Крилоха звучал громче сотен других, и толпа суетно, но покорно следовала за ними. Часто останавливаясь, Андрей вглядывался в провожавшие его лица с некой странной улыбкой прощения, то вдруг поднимал голову к солнцу. Стражи не торопили и он не спешил, ожидая, когда же Луна заслонит сверкающий диск, а суеверные аттинцы содрогнуться перед ужасным знамением. Ведь это могло стать его последней потехой на этой земле. Почему-то он думал, что как у Теокла появление звездолета соарян спасло Эвис от посланцев Верхнего храма, так сейчас был шанс, что небо спасет его от мучительной казни, назначенной вероломным Держателем. В каком-то глубоком, потайном слое разума, куда обычно не обращается человек, он начинал верить в чудо. Изо всех сил стараясь забыть глаза своей подруги, полные слез, шарик хронопускателя в ее дрожащих пальцах и рвущие сердца слова, Грачев теперь немо, но страстно взывал к Небу, убежденно повторял, что умирать ему еще недопустимо рано. Одновременно он готовился к последнему, яростному акту воли и тела, в котором решалось все. Когда они подошли к Дому Оканона с разбитыми воротами и языками сажи из окон, до глубокое безоблачное небо вдруг потемнело. Вокруг протяжно завыли собаки, встревоженные птицы выпорхнули из гнезд и заметались над крышами зданий. Сам воздух вибрировал в неведомом жутком токе, похожем на беззвучный но гневный голос, звучащий отовсюду. Хотелось закрыть глаза, сильнее зажать уши и сломя голову бежать.

— Дрожите! — воскликнул Грачев и рассмеялся навстречу перепуганным жрецам. — Дрожите в свой последний миг! Вы, творящие несправедливый суд! Вот близка рука бога, идущего раздавить вас за обман! За святотатство, все ваши непомерные грехи!

Сумерки среди дня объяли страну Единорога, а Солнце было над ней черными, как жерло бездны. Только корона венчала его колючим отблеском.

— Рэдо проклял нас! — закричали в толпе. Кони под стражами храпели и рвали с места. Воины, принужденные опекать чужеземца, сдерживали животных с трудом и больше сами помышляли о бегстве, забыв об угрозах Ваамкана.

— Смерть принесшему беду! Убийце святых душ!

— Молчать!

— Молитесь же! Молитесь!

— Это Ниесхиок из Дома богов льет праведный гнев! — ревели горожане. А Грачев, потрясая цепями, уже не удерживаемыми стражами, утверждал будто Рэдо низвергнет Ваамкана и всех услуживающих ему. Жрецы пятились, немея от страха, готовые предаться всеобщей панике.

— Копьем его! Убейте! Убейте или он погубит всех! — завизжал в исступленье служитель Крилоха и нырнул за спины воинов Магиора. В тот момент земля содрогнулась, разметая, стряхивая оравшую толпу. В диссонанс с могучим подземным эхом, загрохотали каменные блоки рассеченного трещинами Дома Оканона, рухнули стены соседнего здания. Сверженная бронзовая статуя подпрыгивала на ступенях крошащейся лестницы. И хотя сквозь клубы пыли снова являлось солнце, ужас наставшего конца Мира отражался в глазах людей Единорога. Они бежали по улицам, а вокруг рассыпались богатые дома, храмы и жалкие хижины. Грачев отполз от глыб, едва не убившей его колоны. Превозмогая боль от сильного удара в живот, он сел. Переводя дыхание, быстро пришел в себя и начал рубить бронзовую цепь тяжелым осколком гранита. В голове еще стоял, звенел гул подземного катаклизма. Рядом слышались стоны, мольбы раненых. Не меньше, чем суеверные аттлийцы, он был ошеломлен землетрясением, совпавшим столь точно с редким небесным явлением. Он не мог уразуметь, почему совокупление распутной Миофы и Рэдо так ревностно приняла старушка Земля? Великое совпадение?! Или действительно здесь правят боги! Пусть же разъяснит всезнающая Эвис. Эвис!

Грачев вдруг подумал, что землетрясение, спасшее от гибели его, могло погубить хронавта. Да и мало ли что могло произойти с ней за все это время, не знающей хитрости, ни простой осторожности, беззащитной, во власти грубых слуг Ваамкана! Он стал рубить прочные цепи с большим ожесточением, непрерывно убеждая себя, что стены башни, в которую заточили их, крепки, как скала и должны выдержать подземные толчки любой силы. Наконец освободившись от оков, Андрей раздобыл меч у придавленного гранитной глыбой стражника и побежал обратно по направлению к восточным воротам.

Последствия бедствия на всем пути оказались значительны, хотя не так ужасающи, как возле Дома Оканона, где рухнули высокие здания. Стены были надсечены извилистыми трещинами, многие портики, перекрытия обвалились. Воздух насыщала пыль и людской плач. Несчастные, потерявшие кров, родных и близких толпились в садах, на перекрестках улиц, простирая руки к небу и вторя невнятные мольбы; другие рыскали в руинах жилищ, собирая утварь и вытаскивая из под обломков уцелевших. Не добегая моста, Андрей пересек речку вплавь и спешил теперь, огибая подножие холма с маленьким храмиком. Здесь было малолюдно. Редкие горожане сторонились его, бегущего с мечом в руке, в мокрой рваной тунике и тяжелыми браслетами оков, словно то был разъяренный клыкастый вепрь. Достигнув башни, он остановился, оглядывал пустующую площадь и почему-то распахнутые ворота. Потом тенью скользнул по ступеням, выбил ногой медный запор из скобы. Эвис за дверью не было. Все оставалось в том же порядке, как день назад: соломенная подстилка, надколотый кувшин с водой и два черепка нетронутой вязкой похлебки. В углу валялась повязка из лоскута плаща, которой хронавт стягивала рану на его ноге, перед процедурой с биорегенератором. На полу темнели пятна крови убитых стражей. Не было только Эвис и кожаного мешка с их вещами.

Грачев обследовал соседние помещения и вернулся в полумрак прохода, сходящего крутой лестницей. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел несколько скрюченных трупов, ещё исходящих теплой кровью. По переломленному копью с широким ножевидным наконечником, подвязанному собачьим хвостом, он определил: здесь побывали, горцы Имьях. Хорошо это или плохо он не знал, как не знал многого произошедшего за последние четыре дня. Отягощенный думами, он медленно взошел наверх башни, стал напротив щели окна, делившего стену от пола до бревенчатого свода. Не видевший Бамбуковый город прежде, с высоты мог только домысливать его былые очертания. Большая часть города полегла руинами. Ветер разносил по улицам бурую пыль, порошил седым пеплом. Там, где клубились дымы пожара, скопилось множество людей и, похоже, назревала битва. Туда же тянулись колонны пеших воинов, стремились отряды всадников. Вооруженные стычки начались и в других местах: у холма за рекой, в садах Миофы и у святилища Крилоха. Но главное действие, несомненно, вершилось перед объятым пламенем Домом Рода. Откуда взялись имьяхийцы и что означало их появление, Грачев попытался выяснить у крестьян, задержав их в проулке и добиваясь признания блеском меча. Перепуганная женщина отвечала:

— Гнев богов… Земля раскололась и выпустила много злых имьяхийцев. Они рыщут повсюду и убивают, кто встречает их с оружием.

— Других сгоняют к святилищу Рэдо. Рэдо наверное отныне их бог, — добавил старик глухим голосом, отер рукавом вспотевшее испачканное лицо. — Наверное, так должно быть. Боги не прощают измены людям.

Дальше седовласый аттинец стал изливать теологические предположения и Андрей поспешил дальше. Прислушиваясь к фразам, роняемым беглецами, все больше которых стремилось к восточным воротам, то грубо останавливая шарахавшихся от него людей, Грачев уловил, что помимо землетрясения, произошло невероятное мистическое чудо: будто войско Истргдора вышло прямо из под земли. Толи встало из могил Города Мертвых, и город живых, обуянный суеверным страхом, был теперь в его власти. Много говорили о воскресшем Оенгинаре, кознях Ниесхиока и тенях, что есть духи из сердца Ильгодо, ждущие наступления ночи. Прагматичный ум Грачева отказывался принимать на веру бред многоголосых толп. Но то, что здесь Истргдор и именно он руководит горцами или был одним из их вождей, несомненно, являлось утешением. У речки, притаившись за деревянной аркой заросшей высокой травой, он метнул увесистый камень и сбил всадника — горца. Ему сейчас было все равно: добро чинят воины с Имьях или разбой да насилие, которого было сполна. Завладев конем, он желал лишь скорее разыскать Эвис. Сперва Андрей направился по аллее к могильникам, где якобы земля испустила войско Истргдора, надеясь напасть на след старого воителя, нагнать его и напомнить о себе. Жеребец оказался непокорным, то и дело вертелся, взбрыкивал. Грачеву приходилось с силой сдавливать его бока и усмирять ударами. Заблудившись среди бамбуковых хижин, извилистых оврагов, резавших старую дорогу, он блуждал, пока не столкнулся с пешим отрядом имьяхийцев. Те, наверняка наслышанные о иноземце, указали путь к Дому Рода. Там он и встретил Истргдора, стоящего на краю черно-мраморного пандуса, сурово взиравшего на вереницы пленных прислужников низвергнутого Держателя. По чьему-то знаку Грачева пропустили на оцепленную площадь, забрав коня и меч.

— Ты не забыл меня?! — вопросил он, представ перед важным имьяхийцем.

— Я не забываю ни друзей, ни врагов! Весь народ Единорога запомнит тебя, будь ты сын Грома или человек! — Истргдор улыбнулся и, опережая терзавший Андрея вопрос, заявил: — Она вне опасности, как и ты! Отныне здесь правит справедливость и честь!

Грачев облегченно вздохнул. Только теперь, позволив ощутить себе великую усталость да боль. Он перевел взгляд на воинов в аттлийских одеждах и гривастых шлемах с гербами далекой страны. Разглядывая их, он пытался определить, кто же сын Тимора. Аттлийцы смотрели на него с равным любопытством.

— Арум? Где он? — Андрей поднялся по ступеням. В ответ Тиохор мрачно покачал головой.

Без особого сопротивления к утру весь город был в руках имьяхийцев. Истргдор освободил всех заточенных Ваамканом в крепости у могильников и запер там виновных прямо или косвенно в смуте. Казнить даже самых ярых недругов он не решился, разумно полагаясь на суд Оенгинара. Этот факт и возвращение истинно Рожденного внесли некое примирение. Народ приветствовал будущего Держателя, въезжавшего в ворота на колеснице из слоновой кости и серебра, как священного посланца богов. Перед ним сыпали цветы белых лилий и крылья бабочек, несли курения и пели гимны. Но восторг встречавших стал большим, когда перед свитой жрецов повели молодого единорога. Он, добытый в дар северными охотниками, был совсем белый, с крепкими как удар молота ногами, могуч телом. Глаза дикого зверя, еще не ведавшего ритуальных премудростей Миофы, светились разумом. Тихая радость и великая грусть постепенно сживались за твердью чернокаменных стен.

Тело Ваамкана, убитого ядом, нашли в глубоких покоях Дома Рода. Его вынесли за город и сожгли на возвышенности за рекой той же ночью, что неприятно изумило аттлийцев, убежденных, будто огонь освободит дух и злая воля жреца, витая над страной, еще сумеет принести огромные беды. Возможно так, но преданные Единорогу рассудили иначе, не желая иметь ни могилы, ни какой-либо памяти о человеке, прогневавшим богов и подвергшим Род столь жестоким испытаниям. Во всей трагической истории, начавшейся с покушения на Оенгинара и бросившей страну в хаос, теперь винили только Ваамкана, забыв растерзанного Ниесхиока, бежавшего Магиора и многих его прислужников. Сожженного жреца проклинали на площадях, во всех святых Домах, уцелевших и разрушенных. Приписывали ему деяния еще более омерзительные, чем он успел совершить. Это был плач, призванный облегчить горюющую душу. Наряду с тем слагали истории полные вымысла о подвигах Истргдора, божественной сущности милого всем Оенгинара и о волшебстве иноземцев.

Грачев торопился покинуть Бамбуковый город и продолжить путь к Земле Облаков. Ему претило видеть безумствующие, несущие восторженный бред сборища у ступеней Дома Рода. А при утверждениях, будто он — сын Грома потряс землю и, расколов свод подземелья, вызволил войско справедливых мстителей, в нем вскипала ярость. Говорили то полные благодарности люди или его ненавистники — он не желал даже в глазах глупцов быть ответственным за страшное бедствие, унесшее многие жизни. Эвис понимала его и также стремилась уехать отсюда, но путешествие откладывалось, так как она взялась врачевать раненых вместе со жрицами Миофы. Нуждающихся в ее чудодейственной помощи не было числа, вот только сил хватало лишь на тяжко пострадавших. Среди таких оказался Арум. Глубокие раны от мечей телохранителей Магиора не оставляли ему надежды на жизнь и аттлийцы скорбя думали, что доставят на родину лишь его прах. Однако, на их глазах иноземка сотворила славное волшебство — смерть отпустила обреченного. Здоровье быстро возвращалось в его молодое тело. Несколько вечеров Эвис провела у его ложа, изгоняя боль, рассказывая об Аттле и с трудом уклоняясь от просьб рассказать о себе. Он полюбил прикосновения ее ласковых рук, ее простое присутствие и ждал ее с необъяснимым волнением. А, как только окреп и мог выходить в сад, стал искать встречи с ней. Но скоро им была судьба расстаться. Арум узнал об опасности угрожавшей Ардее, других нерадостных переменах в Аттле и обострившимся противостоянии с Соадамом. Не легко далось ему отказаться от путешествия в страну аоттов. Но он принял достойное решение и ни один из высокородных аргуров не осудил его.

Покинув Бамбуковый город незадолго до дней Торжества Лои, аттлийский отряд проводил Грачева и Эвис до озер, что между Имьях и границей Капдских гор, затем златошлемые всадники направились на восток. Арум останавливался, подолгу смотрел на тающие в дымке горы. Велико оказалось искушение идти за прекрасной чужеземкой, быть может, самую малость похожей на Ардею. Он часто вспоминал ее изумрудные глаза, ее голос и мысли, порой неясные, но так приятные ему. Он испытывал тоску, — и даже его воля, укрепленная днями с отшельником Лонкэ, казалась слаба в этом испытании.

Глава третья

ДВЕРИ СТОРОЖА ХОРВ

Они поднимались дорогой, которой недавно шел Арум. Сотни, может тысячи до него — кто жаждущих величия, другие в поисках великого откровения. Но было ли то сокровенное знание под облаками? Неужели за века не стекло оно ручьем с гор?! Не разнеслось по всей Аттине дыханием ветра? Или действительно слова истины звучали не раз, а слышали люди лишь их обрывки. Шептали потом дрожащими губами в храмах. Однако эхо не принадлежит верно истоку, как и брызги потока, что сохнут на камнях. Наверное прав был Тарг, говоря: «… есть знания, обладать которыми дозволено только мертвым». Прав был и Грачев, утверждавший: «…посвященный не опешит открыться, пусть даже доверяя».

Горы вставали вокруг, упирались вершинами в небо. По ночам острые пики обнимали синие звезды, и ветра с севера пахли не соснами, но их ветви они качали. Здесь земля соединялась с вселенной. Прекрасным и незыблемым казался этот союз, полный величия, чистоты и холода. Эвис жалась к Грачеву телом на ночлегах, в разломах скал или гроте. Он старался согреть ее лаской, словами. Хотя она редко слушала шепот его губ на своей щеке. Чаще она размышляла, как снова они далеки от мира людей и как мелочна мимолетна человеческая суета перед гордым забвением гор, воздвигнутым к звездам. Впрочем, люди: …Эти вершины когда-то уйдут под воду. Океан сомкнется над ними, а люди по-прежнему будут. Будут славить и убивать великих, будут жить. Только единицы вопросят: куда ведет эта цепь превращений, где мертвое и живое в сущности равно. Мнящие себя мудрецами ответят…, каждый по-разному. Так будет еще многие тысячи лет.

Ей снились знаки в чертогах Атта. Миет-Мет, то вдруг отец и мать, которые когда-нибудь родятся. Тогда она плакала во сне.

Днями путешественники двигались к перевалу, уже заметному с трехкилометровой высоты, как тело поверженного гиганта, черного в бурых подтеках расселин. Проводники давно оставили их, ибо горцам был дурной знак: орел, наткнувшийся на скалу, упал замертво. Каждый знал — такое лишь от бога. С имьяхийцами пришлось оставить и лошадей, они становились обузой на крутых узких тропах. Дальше шли обученные приметам и по карте, что, расставаясь, старик вывел крашенным воском на лоскуте кожи. Когда под вечер показалась хижина умершего отшельника — они были у цели. Жилище Лонкэ из стволов молодых сосен, камней с глиной сейчас представлялось дворцом. Эвис разожгла очаг и начала готовить факела, наматывая пропитанный жиром и смолой волокна на тесаные палки. Андрей бродил по округе, надеясь добыть свежее мясо. Следующий день обещал стать трудным, возможно последним для кого-то из них. Но ночь опустилась быстро, как всегда в горах: охотник вернулся ни с чем. Они ели соленый сыр, черствые лепешки с медом, запивали водой из ручья и вспоминали рассказ о Лонкэ. В этот час над высотой, где Арум предал тело отшельника огню, светила Луна. Казалось над соснами в серебряном потоке парит дух аорта, что голос его напутствует души идущих. И было тихо. Слышалось, как звенит водопад у начала страны аоттов. Они долго не сими, а уже с рассветом двинулись по ущелью. Едва край Солнца сверкнул меж зубьев хребта, предстала Земля Облаков. После отлогого подъема, загроможденного каменными пестами, вставала неприступная стена скал. На северо-востоке она будто смыкалась с горами, чьи вершины венчали снега. На западе терялась в розовой мгле. Еще от ворот ущелья было видно крохотное пятнышко пещеры, которая должна принять или отвергнуть. Правее с сатанинским грохотом срывалась река, и бурлило, вымытое в тверди горы, озеро. Зрелище представлялось красивым и страшным, как и все необъяснимое могущество природы в глазах человека.

Путники подошли к основанию стены, задрав головы, долго смотрели вверх. Вскарабкавшись на базальтовую плиту, Грачев изучал путь к пещере. Он оценивал выступы, крутизну подъема и лицо его мрачнело.

— Ты понимаешь, что эта затея практически неосуществима? — спросил он строго глядя на хронавта. — Перед нами совсем другая скала. Те отвесные с виду препятствия, что мы одолевали на склонах Маангок, в сравнении с этим, просто удобные лестницы.

Взобраться сюда и с альпинистским снаряжением нелегкий труд.

У нас нет даже веревки! — Андрей выругался, вспоминая, как переправляясь через реку, они потеряли добротный жгут из прочной кожи, унаследованный от имьяхийцев, — Умнее остановиться здесь на день — другой и что-нибудь придумать.

— Мы зря потратили время. Вокруг нет ничего подходящего, чтобы нам помогло. ТЫ же знаешь, скала гладкая и отвесная кажется с низу, но когда начинаешь на нее лезть, руки и ноги сами находят опору. Арум поднимался сюда без каких-либо хитростей, полагаясь на себя. Почему нам не сравниться с алтайцем? Ты ловок и силен.

— А ты смела и безрассудна. Посмотри на эти переломанные кости. Их тоже вела вера в силы. Дай руку! Грачев втянул ее на плиту. Теперь она тоже видела раздробленные скелеты погибших на первой ступени к Земле Облаков. Их было много. брошенных на века без погребения. Эвис с ужасом зрела трогательную и непривычную панораму. Рев водопада слышался ей словно стенанья обезумевшего от горя Хифа. Держа за руку Грачева, она прочитала печальные строки из известного аттлийского эпоса.

— Подумай еще раз, — сказал Грачев, — Силы следует оценивать верно. Через несколько шагов вверх, я тебе не смогу помочь. Уставшее тело становится непослушным, одна ошибка и даже всемогущий биорегенератор не реанимирует тебя.

— Хочешь напугать меня? Не надо. Лучше ответь: ты сможешь подняться к пещере путем Арума?

— Да, — глухо ответил Грачев.

— Тогда идем. Зачем чего-то ждать среди мертвых камней, скорбить рядом с останками несчастных? Я никогда но отставала от тебя. На горных кручах, где ноги уже не шли… По краю пропасти, ползком в снегах на том высоком перевале… Разве я не достойная спутница сильному духом и телом?!

— Ты смела и неутомима. На земле не найдется мужчины не готового к подвигам ради тебя. Я тоже готов. Беда в том, что тебе придется играть со смертью вместе со мной. Ну, так идем Если решение принято — поздно взвешивать шансы. Требуется верить.

Они направились к скале. Между огромных глыб мертво желтели человеческие кости. Их укрывали истлевшие лохмотья. На черепах, зарывшихся в осколки камней, паутиной шевелились клочья волос.

— Вот начало этапов к заповедной стране. Печальное начало. Каков конец? Что нужно было идущим сюда? Среди людей есть существа, которым противен покой. За миг сумасшедшей жизни они платят любую цену, — размышлял Грачев. Внезапно он остановился и повернул к трещине редко поросшей травой. Там лежала еще одна жертва скалы. Необычно, что ей оказалась женщина, погибшая наверное немногим более года назад… Шитая золотом ткань укрывала ее голову. Истлевшие руки окольцовывали браслеты с хризолитами.

— Откуда она? — Грачев трогал палкой останки. — Смотри же! У тебя интерес к свежей истории равен отвращению? На ней мемфийский наряд. Похоже она при жизни была богата и одержима. Ведь здесь не место нормальным женщинам. Откуда же она?

— Не знаю! Не тронь ее! — Эвис отступила назад, сжав губы, отвернулась, — Может она шла за возлюбленным… Этого уже никто не узнает.

— Пусть ее тайна будет погребена с ней, — он срубил ветви с кустов и укрыл ими незнакомку. Ветви засыпал камнями и щебнем.

Потом они подошли к острым выступам, обозначавшим начало подъема. Андрей укрепил мешок с факелами на спине, проверил надежность ремней. Некоторое время путешественники молча смотрели друг на друга. Для Грачева эта пауза стала похожа на прощание и он сказал: — Иди только следом за мной. Главное, помни — для тебя всегда есть еще один выход: хронопускатель. Не смей забывать о нем! Лучше не помни меня.

Андрей видел, как по ее лицу скользнула тень милой детской обиды, тогда подчеркнуто сухо, словно изгоняя всякие сожаления, он поцеловал ее и начал подъем. Эвис ползла следом в метрах пяти — шести, как было условленно, не отставая и не приближаясь. Внимательно наблюдая, как он одолевал опасные участки и слушая его советы.

Первая ступень, самая протяженная, далась им к четвертому шагу Солнца. Светило приближалось к зениту и жгло немилосердно. Взбираться выше уже казалось сумасшествием. Грачев раздумывал не прекратить ли смертельно опасное восхождение, спуститься назад и завтра, пользуясь тяжким опытом, пойти на новый штурм. Но оглядываясь, на терпеливо принимающую муки, женщину, он устыдился своих мыслей. Он лез выше, с трудом находя опору ногам. Дыша тяжело, надрывно, в ленивом ритме одолевая бесконечные сантиметры скалы. Иногда он протягивал руку, пытаясь помочь Эвис — она обычно отказывалась. Обессилив, они остановились на узком, как след змеи, уступе и стояли там вжавшись в камень. Полуденный зной сжигал измученные тела, неосту жал и внезапно подувший восточный ветер. Он завывал, гудел в трещинах будто стонала огромная грубая флейта. Вместе с шумом водопада эта песня волновала, терзала сердце. Под эти звуки Эвис ощутило коварное свойство их кратко-точного отдыха; мышцы безвольно обмякли, голова кружилась. Она рисковала потерять равновесие.

— Вперед. Пещера близка, — сказала она. — Знаю, ты еще полон сил. Мы скоро будем смеяться над этой скалой!

Полуприкрыв глаза, Андрей смотрел на ее изодранные колени, кривящую ладонь, лежащую рядом с его плечом и думая, что не может сейчас даже поцеловать ее. 3 тот миг наверное он отдал бы душу, чтобы скорее перенести ее к дели, дать уют и покой, но мог только одеревеневшими пальцами сжимать горячий камень. Услышав повторный призыв, он двинулся дальше, не сомневаясь, — что цель близка.

Скоро в нем начала пробуждаться злоба на палящее солнце, на твердый камень и большей частью на самого себя, раскисшего на этом препятствии, давно изведанном Арумом и другими. Арумом! Грачев не выносил, когда Эвис восхваляла деяния сына Тимора и еще считала его своим избавителем из плена Ваамкана. С этими чувствами движения Грачева стали смелее и быстрее. Откуда-то появились новые силы, стало легче дышать. Он лез вверх вгрызаясь в скалу едва ли не зубами и камень на его яростный порыв отвечал скрежетом. Андрей забыл даже об Эвис, уже не успевавшей за ним. «Вверх! Только вверх!» — твердил он, как при отчаянной схватке, где либо победа, либо позор и смерть. Тогда и случилось, что Он отклонился от жилы разлома, ведущей к входу в Лабиринт, настойчиво карабкаясь к карнизу несколько левее.

Эвис давно потеряла его из виду. Замирая над пропастью, она безуспешно окликала его, глазами полными надежды оглядывала нависшую скалу, с прежним усердием ползла дальше, оставляя кровавые следы на камне. Когда наконец она выбралась на площадку перед пещерой, то с ужасом обнаружила: Андрея здесь не было. Хронавт знала, что опередить его не могла. Сорвался ли он со скалы или метался где-нибудь, ожидая ее помощи? Поднявшись на ноги, Эвис в исступлении принялась звать его. Ответа не было. Она вдруг подумала, что Грачев разыгрывает ее, спрятавшись в глубине томных коридоров. Держась за стену, направилась туда, бродила в темноте, повторяя его имя. Все было безрезультатно. Конечно, Андрей не мог так зло шутить с ней. Вернувшись Эвис опустилась на краю пропасти. Ветер трепал ее волосы, по щекам текли слезы.

Грачев же полз вверх. Когда мышцы совсем ослабли, а перед глазами появились багровые круги, он распластался на пологом уступе, словно оглушенная рыба на горячем песке. Не в силах одолеть более дюйма он лежал, тяжело дыша. Сердце билось набатом. Казалось со следующим рвущим грудь ударом, гора просто сбросит его. Отдышавшись, он поднял голову, оглядывая поверхность скалы и вдруг услышал голос Эвис. Далеко внизу она звала его громче ветра и грохота реки.

— Я здесь! — ответил он. Втиснув ступню в трещину, подтянулся и сел. Узнав, что хронавт достигла пещеры, он не удивился. Их разделяло около ста метров, но опуститься к пещере тем же путем он ни за что бы не смог. Мешок за его плечами был тяжелой ношей и неминуемо бы нарушил баланс при обратном движении, там где приходилось вжиматься в выступы скалы. Андрей поднялся еще немного. Над головой нависал неопреодолимый широкий карниз. Справа и слева стена казалась гладкой, даже для лап паука. Он закрепился в трещине, размял онемевшие члены.

— Жди меня! Жди до темноты! — крикнул он Эвис, — Здесь неуютно, и я попытаюсь спуститься!

Ответа Грачев не расслышал. Он сменил позу, положил голову на камень, глядя в синее небо и на парящего там орла. Его обветренное лицо улыбалось, может от осознания, что поднялся он выше легендарных ворот в Лабиринт или смеялся он над собственной глупостью. После недолгого покоя Андрей принялся искать хотя бы какую-нибудь опору, чтобы выбраться из ловушки. Однако волна оптимизма быстро спадала. Становилось понятным, что шаг в любую сторону означает падение. Он висел над бездной, как распятый.

— Жалкий пленник горы! Глупец, ползущий в жилище богов! О, пожалуй это малая кара из возможных! — клял он себя и пил из фляжки большими булькающими глотками. Вода слегка освежила его, прояснила разум. Шум ветра и водопада теперь не сливались в эхо, гудящее больно в голове. Постепенно Андрей различил какие-то звуки еще доносящиеся сверху. Он повернул голову и увидел фигурку зверя, не то странного человека, спускавшегося на скальный карниз. Это походило на галлюцинацию. Мохнатая голова высунулась под ним метрах в двенадцати и произнесла: — Я видел. Грачев разобрал два простых слова с трудом, в известной ему Аттике так не говорили. Существо мычало что-то еще повторяя неясную короткую фразу. «Бред. Обычный бред», — убеждал себя Андрей, бездейственно наблюдая за свесившейся веревкой, которую раскачивал ветер, относя в сторону, то швыряя к нему достаточно близко. Протянуть руку и взять ее он не решался в страже, что невозможная иллюзия тут же растает, а боги и черти диким хором станут смеяться над ним. Все же в один момент он схватил брошенный конец, с удивлением ощупывал узловатую тугую реальность, потянул на себя сильнее, сильнее и, собравшись силами, полез по спасательной нити вверх.

Взобравшись на карниз, он прислонился к стене, жадно вдыхая воздух, дрожа от великого физического напряжения, волнения, радости, неизвестно каких еще чувств, ощущений штормивших его.

— Юр, — назвался спаситель, ткнув себя пальцем в грудь.

— Грачев, МСОСБ, — шумно выдохнул Андрей и рассмеялся. От горцев он слышал о нутах, будто рожденных в помощь аоттам колдовством Ликора, другие говорили, что эти существа произошли от волка и полюбившей его женщины. В двух шагах от Грачева стояло существо поросшее редкой рыжей шерстью с длинными, словно неловкими руками, выпуклой грудью и крупной головой. Нижняя челюсть была массивная скулы широки, но от этого вид его не был свирепым, казалось даже в минуты гнева мягкие губы будут изображать улыбку. В круглых желтых глазах читалась собачья преданность. Нут повернулся и полез по скале откуда пришел. Андрей наблюдал за его грубыми размашистыми движениями, затем поспешил следом. Там подъем оказался проще, как по рифленому крутому пандусу. Скоро они достигли вершины гигантской плиты. Впереди простиралась неведомая страна аоттов. С трех сторон вставали высокие горы. Их склоны одевали густые леса. Клонящееся к закату солнце золотило руины города на северо-востоке или то были причудливые выросты скал. Над ними кружили стаи больших медлительных птиц, и будто слышались сладкие медные звуки. Тихая река, извиваясь между холмов, разливалась цепью голубых озер и здесь уже, разрезая неприступную границу заповедной земли, срывалась вниз. Гонимый любопытством, Грачев направился к месту исхода водопада. Он взошел на один из утесов, с восторгом зрел, как неистовый поток несся по глубокому каменному желобу, пенясь, дробясь радужной пылью и рушился, сотрясая могуществом горы. Подавшись искушению Андрей спустился на самое дно, вымытое водой, пропасти, вдоволь напился и основательно вымок сам, потом расслабился на покатой глыбе под фонтанами брызг.

Нут потревожил его нетерпеливо расхаживая вокруг и бормоча. «Аотты любят…» — только, и было понятно из членораздельных фраз, говорил ли он о водопаде или чем- то другом.

— Хорошо, что любят, — подражая интонациям Юра, передразнил Андрей. Наполнив фляжку свежей водой, он поднялся на возвышенность. Закат отражался в озерах, мягким золотом лежал на лесах и холмах. Земля Облаков была перед Грачевым. Но он по-прежнему имел право войти сюда лишь через Лабиринт. Эвис ждала его, с каждой минутой ее волнение возрастало, и Андрей заторопился назад.

— Ты друг мне? — спросил он вездесущего нута. — Ответь, добрый Юр, ты друг? Вижу — друг. Тогда дай веревку. Я иду вниз. Нут не понял смысла хитрых слов. Он остановился, молча, с торжеством дитя ожидающего похвалы, взирал на Грачева и хлопал рыжими густыми ресницами.

— Дай, — повторил Андрей, указывая на прочно оплетенную пеньковую снасть. — Я иду в лабиринт. Я в Лабиринт, — он еще раз жестами пояснил намерения.

И тогда Юр отчаянно замахал руками, словно отстраняясь от налетевших пчел.

— Тог! Смерть!

— Да хоть легион рогатых демонов! Мне нужно! — возмутился Грачев и зашагал по краю обрыва, пытаясь определить, где находится пещера и насколько реален спуск туда. Юр уныло плелся за ним, наклоняясь, срывал мелкие сизые ягоды, с показным удовольствием разжевывал их. Подойдя к началу расселины, он остановился, засуетился, заглядывая в пропасть и промямлил: «Лабиринт». Изогнутый палец указывал левее от хода расселины, где глыбы соединялись в трапецию, закрывая путь с любой их сторон.

— Лабиринт — хорошо, — заверил Грачев. — Я очень любит. Теперь он точно знал, что попасть туда возможно лишь страхуясь пеньковым приспособлением нута, и был готов забрать его силой.

— Дай веревку! — сказал он грозно. — Дай! Потом я сделаю такую же или сверну тебе башку!

Юр наконец понял: этот странный человек не боится слов «Тог» и «Смерть» или самонадеянно счел себя равным Хетти. Он развязал узел на поясе и протянул ценную вещь упрямцу, называвшему его «другом». В глазах застыло сожаление. Когда Андрей начал спуск, нут некоторое время полз за ним, но перед пугающе узким уступом отстал, притаился во впадинке, да жалостливо следил за скалолазом. Над стыком глыб Грачев снова окликнул Эвис. Она отозвалась совсем рядом внизу. Он обвязал конец веревки вокруг выступа твердой породы, проверил прочность крепления и совершил последний рискованный бросок. Через несколько мгновений они были вместе. Эвис страстно обнимала его, шепча о часах страданий, которые ей пришлось пережить, ожидая его. Андрей рассказывал о своем чудесном спасении. На вопросы о Земле Облаков он отвечал загадками, разжигая любопытство хронавта, напоил лишь холодной речной водой и вынул из сумки букет желтых лилий. Потом под действием биорегенератора он уснул.

Когда небо наполнили звезды, а Луна бросила в зов пещеры призрачный свет, путешественники поделили остатки пищи и двинулись в путь. Извилистый ход в глубь горы длился метров сорок. Дальше, за рядом ступеней начинался сам Лабиринт. Он сразу делился на три рукава. Над началом каждого факел высвечивал изваяние лица. Суженные, словно от долгой бессонницы глаза, опухшие веки и впалые щеки, изогнутая, жесткая линия губ. Отблеск огня уплывал тенью, то золотом, возгорался на шлифованной до блеска плоти. В ликах было значительное сходство, по существу они принадлежали одному человеку, но все же вечность лежала между ними, вдруг выхваченными гением- ваятелем из мертвого камня. Разница в образах казалась велика и непостижима. У очарованного созерцателя не находилось слов, чтобы описать ее. «Как на кончике иглы рождается вселенная… Как вдруг прозревает слепой…» — только и приходило на ум.

Грачев, державший факел, отступил к черте обозначенной на полу. Теперь свет падал ровнее, вскрывая всю полноту форм переданных Ликором. Никогда Андрей не ведал подобного — чтобы застывшие линии могли так ранить или возвысить! Эвис стояла в глубокой сосредоточенности, пытаясь сделать первый важный выбор: куда идти? Средняя маска манила изначально, с первых секунд немого знакомства. Однако хронавт помнила мудрость: недостаток воли в решительный миг есть шаг в пропасть. Нет, пропасть не осталась за спиной. Они по-прежнему были на шатком узком мосту, конец его терялся в неизвестности.

— Знаки Ликора… О них рассказывал Норн. Я мало понял в тот вечер. Повтори все, что ты знаешь, — попросил Грачев.

— Разве тебя удовлетворит легенда?

«Вещай. Только без аттлийский поэтики — она размазывает суть. — После череды некоторых событий аотты поняли, что нижний мир несет им все большую угрозу. Вместо малочисленных диких людей, почитавших их как богов, и никогда не досаждавших, в горах стали появляться другие люди, завистливые, хитрые, как гиены и бесстрашные, воинственные, как черные львы. Аотты держали долгий совет и решили призвать в помощь тайную силу из Сферы, чтобы закрыть проходы к священной земле. Такому решению возрадовались не все. Но слово было оказано: дрогнули поднебесные горы, расступились образуя глубокие пропасти, обрушились, снова родились твердые скалы, могучие быстрые реки изменили своим вековечным течениям. Мир изменился в согласии со словом».

— Геологические катаклизмы сейчас неинтересны. Дальше, — торопил Грачев.

— Одним из владеющих тайною силой был Ликор. Аотты, несогласные о произошедшими переменами обратились к нему, спрашивая — «Как же братья наюи и сестры, те что должно быть родятся с душами нашими, но не на нашей земле?!» Мудрец пообещал исправить эту ошибку. Он отправился к Пирамиде и в поисках лучшего решения пробыл там все время Скеры. Когда же он вернулся, аотты едва узнали его — так непохоже он стал на себя прежнего ни лицом, ни мыслями. Ликор вошел в Дом Тога и начиная оттуда, изменил гору огнем и железом, создавая Лабиринт. Тысячи запутанных ходов оставил за собой славный аотт и каждый ход пометил знаком. «Он смотрел в камень — камень, обретая душу, обращался в его лицо. Он много думал об идущих — камень до сих пор хранит те мысли». Говорят знаки — маски могут свести су ума, наоборот образумить, разбудить в человеке еще спящие чувства. Эти лица единственная подсказка идущим. Для непринявшего их Лабиринт непреодолим.

— Камень действительно оплавлен. Смотри, будто над ним потрудились плазмой, — Грачев провел по стене ладонью. Он с удивлением осматривал ровные, местами словно покрытые глазурью, стволы туннелей, потом вернулся к изваяниям и осветил первый лик совсем близко. На мертвых серых губах появилась улыбка. Улыбка демона.

— Ты чувствуешь их? Эти взгляды? Слова из скованных ртов? Что мог рассказать Норн, не бывавший здесь, кроме ветхой легенды… Каков принцип?

— Принцип тоже стар: индивидуальность и единство. К цели множество путей, каждый вправе избрать из них любой. Но, чтобы двигаться к цели, ее необходимо ясно представлять. Причем здест не существует мысли об анализе. Восприятие, внутреннее отражение этих образов — критерий истинности, избранного пути. Поэтому секрет Лабиринта непередаваем из уст в уста. Непередаваем, как невозможно в точности описать средствами языка высокие образцы изобразительного искусства. Заложенный здесь принцип вне логики — подвержен открытию лишь личностью идущего. Тысячи образов и огромное число их комбинаций представляют довольно широкие ворота. Однако человек случайный, не принявший зрение Ликора, окажется. слеп перед выбором. Он обречен.

— Сначала скала заставляет задуматься: а нужен ли ты здесь? Теперь смертельно хитрый тест, — Грачев заметил, что факел догадает, но предпочитал пока не спешить. — Хорошо. Только откуда уверенность, будто однажды побывавший здесь не проведет за собой других? Назовем их неугодными. Ведь тогда эти славные двери — двери без замка!

— Наверное способный на предательство не выходит отсюда. Число знаков Ликора огромно — там хватит места для могил наиболее отвратительных человеческих пороков, но я не думаю, что суд здесь происходит над обычными человеческими слабостями.

— Я говорю не об атом. Представь, что я самый мерзкий тип из живущих, умело скрывая личину, пойду за тобой. Я — лжец, буду согласен с тобой на каждом повороте. Веди меня. Кто же раскроет обман?

— Тог.

— О, да! Третья ступень! Даже здесь отголоски подземелий Миет-Мет. Оказывается, критяне склонны к плагиату.

Эвис не отвечала, сосредоточено размышляя о знаках на стене. Будто снова проживая их тайную жизнь, хронавт ожидала, что вот-вот где-то в глубинном слое души зазвучит тихий голос и один из образов отзовется. Средний лик не манил ее уже с прежней силой. Восприятие двух соседних с ним знаков было смутным, отрывочным, словно воспоминания детства.

— Идем, — сказала хронавт. — Пока мы имеем право на ошибки.

— Только не в левый, — предупредил Грачев. Первый переход в двести-триста шагов вывел в изогнутый серпом зал. Там путь снова растраивался и дальше после каждого короткого отрезка расходился множеством коридоров. В одном из них путешественники наткнулись на скелеты. В мерцании коптящего пламени желтые кости казалось еще ползли, гонимые ужасом, оставив надежду и пловчих покрывали обрывки сгнившей одежды, рядом валялся зеленоватый бронзовый кинжал, какие-то предметы из, обратившейся. в прах, сумы. Лабиринт только начинался! В извилистых проходах таилась душная тьма. Тусклый свет факела едва освещал иератичные творения Ликора, являвшиеся повсюду. В них не читалось ни сострадания, ни злобы. На идущих они смотрели как небо смотрит на землю, то вдруг во всплеске пламени тени обретали движение. Чудился шорох или шаги. Такой момент словно предвещал шествие мертвых. Коридоры оплетались в узлы, расходились еще более путанной сетью. Чем дальше путешественники углублялись в Лабиринт, тем сильнее их шокировал масштаб и невероятная сложность древнего сооружения. Они проходили залы с семью и тринадцатью направлениями в стороны, вверх, вниз. Чадящий факел освещал там высокие оводы не более, чем свеча большую темную комнату. Но когда Андрей останавливался в обозначенном круге и поднимал факел над головой — все знаки легендарного аотта становились отчетливо видны. Маски твердого камня. Маски — миражи. Они отталкивали, угрожали, но манили за собой, околдовывали, похищая миг привычных мыслей. Войдя в эту галерею нескончаемых образов, Грачев и Эвис забыли время, самих себя. Они шли друг за другом, все ускоряя шаг, замирали перед изваяниями, глядящими со стен и пускались на поиски новых. Все повторялось.

— Стой! — вдруг сказал Грачев. От долгой, быстрой ходьбы сердце учащенно билось, по шее и щекам стекал грязный пот.

— Стой. С нами какой-то психоз. Куда мы бежим? Мы прошли уже много. Слишком много! Но где разгадка?! Мы попросту блуждаем вправо, то влево, ходим хвостом друг за другом. Так милая, не пойдет, — он снял из-за плеч мешок, наполовину полегчавший, устало прислонился к стене. Ее хладная сырость приятно остужала спину, с тем казалось остывает и сознание.

Впереди опять встречало семь ликов. На этот раз все они выглядели одинаково скорбно. Эвис, будто не услышав слов Грачева, взяв факел, расхаживала в вычерченном круге. Ее длинная тень плясала на полу.

— А знаешь, в них ритм, — заметил Андрей. — Клянусь, после оставшихся позади, в них есть странный ритм, наверное его можно назвать: ритм склонностей к чему-либо. Далекого от страстей, такого тихого магнетизма привязанностей. Боюсь я даже видел стремление в пустоту. Ну скажи! Ты же умница. Ты все держишь в голове. Не удивлюсь, если ты запомнила здесь каждый поворот.

— Нет. Я шла за тобой, а ты за мной.

— Тогда здесь еще война. Война с тенью и в самом себе. Я был не плохим бойцом, но уже выдыхаюсь. Казалось, один миг и я наконец пойму куда клонит хитрец — Ликор. Но миг ускользает.(как сновидение…Остановить его так же трудно, как заставить себя не дышать.

— Мне знакомо это чувство. Нетерпеливых оно может вывести из себя, — спокойный глубокий взгляд зеленых глаз был гипнотическим. Хронавт вернулась к Грачеву и вручила ему факел.

— Неужели ты думаешь, что мы слепо блуждаем? — продолжала она. — Вспомни надпись, высеченную на портале.

— И что там? «Добро пожаловать»?

— Я упустила: ты не знаком с древним письмом аоттов. Там написано «Идите куда хочется». Или лучше каллиграмму толковать, как «идите, как течет вода». То есть: по течению собственных чувств, куда влекут знаки. Повторю тебе знакомое. В каждом из нас есть глубокое, ставшее бессознательным, стремление к гармонии, красоте, совершенству. Бессознательное неприятие отвратительного. Без лишних размышлений человек знает, что боль — это больно, а запахи многих цветов — приятны. Нет смысла продолжать ряд этих, вдруг пришедших мне на ум, неравновесных категорий — ты понял. Существует подразумная платформа с которой личность воспринимает окружающий мир. Естественно она не незыблема — время и опыт вносят изменения, Мы шли не слепо. Попросту на другом уровне сознания, где не бывает лжи. Ты зря ждал откровения от Ликора; смысл его знаков слишком объемен. По замыслу аотта, образ быстрее и сильнее возможных рассуждений. Говорят, идущий или сразу находит свой дуть, или не находит никогда.

— То есть следует отбросить здравый смысл, довериться интуиции? Предстать перед духом древнего мудреца нагим, без спасительной оболочки демагогии, в момент, когда кости брошены, а учиться каяться поздно. Жестокий тест. И возможно даже справедливый. Только я не хочу оказаться в шкуре с ним не справившегося. Смотри, — Андрей обратил внимание на свод, освещая причудливые каменные наросты, гроздьями свисавшие сверху. — Это сталактиты.

— Мне известно.

— А теперь ты не поняла. Это означает — зал сей нерукотворен. Мы в русло естественной пещеры, существовавшей задолго до премудрых деяний аоттов. Вряд ли это единичная случайная полость среди гор. Скорее мы на верном пути — выход близок, — Грачев довольно улыбнулся и привлек Эвис к себе, разглядывая ее лицо. — Признавайся, ты изначально знала дорогу? Ты была уверена — Лабиринт нас не остановит?! Так?

— Нет.

— Если вести счет от Аттлы, ты соврала мне четыре раза. Теперь пятый. Не слишком ли много для красивой и честной женщины?

— Ты фантазер, весь пропитанный уксусом подозрений, — Эвис рассмеялась.

Голубая Саламандра оплетала ее волосы тонким венком света звезд. Свет жизни земной и небесной струили глаза. Как нелепо было видеть ее, равную весне, в мрачной, подобной гробнице, пещере! Долго с великим наслаждением Грачев зрел тайну в ее лице. Тайну, которую доступно лишь созерцать, а познать возможно наверное только малую каплю, сколько бы испито их не было. Как прост вдруг показался замысел Ликора!

— Да, да! Наш опыт за гранью сиюминутных размышлений и есть поводырь. Неосознанное влечение с самого первого взгляда, значит гораздо больше, чем мы думаем, — согласился Андрей.

— Если так — мой коридор четвертый.

— Зажги Факел еще. Я выбираю другой. Мы до сих пор повторяли ошибки друг друга.

Андрей медлил.

— Встретимся впереди…

— Или вернешься сюда.

Хронавт ушла. Он разглядывал избранный ею знак. Лицо выражавшее меньше аскетизма, чем соседнее. Язык линий тише, ровнее, без узлов напряжения. Но в сглаженных, даже мягких чертах скрывалась энергия неизвестная, непредсказуемая и пламенная в отрасти. Там же казалось поселился некий порок, или наоборот, при должном внимании, то становилось достоинством.

— Как пожелать принять, — заключил Грачев и зашагал своей дорогой. На поворотах он оставлял отметины огарком факела. А позже решил, что мазки сажей ему уже не пригодится. Им овладело чувство уверенности в себе и необычный душевный подъем, какой бывает у мастера, завершающего славный труд, да наверно еще от счастливого блаженства первой любви.

— Хитрец, я расшифровал твои письмена. Мудрые письмена формой и тенью: — шептал он под изваяниями, отныне воспринимая череду знаков, как забавную игру. Словно захваченный азартом игрок, он шел короткими и длинными ходами, предвкушая победу.

— Хитрец — Ликор, ты целил в самое сердце! Неужели души нерожденных были прозрачны для тебя?! И сколько же их погубил твой взгляд из камня за тысячи лет?! Скольким ты открыл новую жизнь?!

Пламя колыхнуло. Иссякло. Андрей вновь извлек огонь и тут вспомнил об Эвис. Она взяла два факела, сделанных в хижине Лонкэ из подручных материалов и недолго горящих. Если он не найдет хронавта достаточно скоро — она останется в темноте. Эта мысль была как потек ледяной воды внезапно обрушившейся на него. Круг влекущих образов мгновенно лопнул, разлетелся в небытье и Грачев содрогнулся, представив Эвис бредущую в душной липкой тьме наедине с немым проклятием аотта… Он хотел бежать назад, но с равным успехом хронавта можно искать впереди, в любой части бесконечной сети туннелей.

— О, глупец, ввязавшийся в бездумное соперничество! — воскликнул он. — Что со мной?! Или я — уже но я? Сумасшедший мальчишка, куражащийся перед собственной тенью! — Он повернулся к изваянию бывшему за спиной, закрыл глаза, мысленно воскрешая обратный путь и скоро понял, что то в короткий срок невозможно. Андрей многие годы тренировал выдержку, умению не делать опрометчивых шагов в минуты испытаний и в этом преуспел. Но сегодня будто бы кто-то зло разыгрывал его.

— Ты глумишься надо мной?! Укажи к ней путь или я успею изуродовать не одну твою маску! — воскликнул он, обращаясь к духу Ликора и хватая рукоять меча. Слова, как тяжелый камнепад прокатились по темным коридорам.

— … твою маску… — отозвалось неестественно запоздавшее эхо. Послышались какие-то звуки еще. Грачев насторожился, сильнее сжимая холодную сталь. Конечно, он не верил нелепым рассказам горцев, увещавших, будто души погибших в Лабиринте остаются там навеки и, являясь завистливыми, беспощадными от долгих лет одиночества призраками, губят удачливых. Однако Андрей допускал, что запутанные ходы не единственное ухищрение аоттов Он к тому же не представлял, где и в каком обличий подстерегает Тог. За дверями? Но за какими? Легче было думать, что мрачные рассказы имьяхийцев — вымысел. И все же: «а вдруг!»

— Меч тверже камня. Не шути Ликор! — громко произнес он, когда тишина стала невыносима.

— Ступай беззлобно. У тебя есть время… — послышалось из чрева горы. Тут Грачев узнал голос Эвис, как она не пыталась его изменить.

Он бросился в соседний проход, наткнулся на стену, избрал новый путь. И наконец золотистый отблеск факела хронавта замаячил впереди.

— Дурацкий эксперимент. Мы не имеем права разлучаться. Я пережил настоящий кошмара — признал Андрей.

— Неужели? Бесстрашный муж поверил, что говорит с создателем Лабиринта? — Эвис, смеясь, стирала сажу с его щетинистого подбородка.

— Я вспомнил, что ты скоро останешься без огня. Мы едва не потеряли друг друга.

— А я видела, как ты проходил коридором левее, хотела остановить. Но уже у следующего разветвления поняла: ты все равно вернешься. Посмотри, это место всего на три хода дальше от того, где мы расстались. Твой путь оказался длиннее, но он твой и также верный.

Грачев был несколько раздосадован. Он блуждал так долго, женщина в который раз опередила его. В голосе Эвис, как всегда не было назидательных нот, в глазах и тени насмешки.

— Я сегодня неудачлив, — он улыбнулся. — Главное мы от каменного компьютера получили два «да». Это слишком похоже на «Да» от Ликора. Мы у цели?

— Да.

Они пошли быстро, почти не задерживаясь перед изваяниями. Широкий проход, вбиравший в себя множество других, уже не был помечен знаками; он изгибался, круто уходил вниз. Через равные интервалы стен встречались неглубокие ниши с рельефами сказочных крылатых существ, купающихся детей, цветов, то чудовищ вытягивающих змееподобные тела, из воды. Андрей, несший факел, спешил по скату вниз и Эвис не успевала рассмотреть древние изображения, по сюжету не похожие ни на один из знакомых эпосов страны аоттов. В них не чувствовалось ничего от образов Ликора, одновременно сквозило что-то яркое и трогательное.

Скоро спуск прекратился. То, что было впереди могло повергнуть идущих в шок: путь преграждала стена, омываемая черной блестящей водой.

Грачев звучно выругался. Все еще не желая верить очевидному, он прошел по краю небольшого водоема, освещая темные углы, ощупывая стыки огромных базальтовых блоков.

— Тупик…

— О, бессердечные боги! Ее не должно быть здесь, этой стены! — Андрей повернулся к Эвис и видел, как присущая ей решимость тает в страхе, подобном тому, безысходному, что возник в ней, склонившейся над умиравшей Ардеей, когда Норн заговорил о таинственных энергиях жрецов Атта.

Сверху на них взирал лик премудрого аотта. Он несколько превосходил размерами те, которые метили проходы оставшиеся позади. И этот лик улыбался, как не мог улыбаться камень. Все же камень смеялся над ними беззвучно и жутко.

— Это еще не конец, — Андрей сбросил на пол мешок, пересчитал факела, — Клянусь нам хватит на обратный путь. Я уверен. Ты сумеешь найти обратный путь.

— И потом…

— Потом вниз. Без всяких глупостей мы спустимся. Поселимся в хижине Лонкэ. Нам нужно восстановить силы, еще раз вспомнить слова отшельника, переданные Арумом. Лабиринт не прост… Но у нас есть опыт, его глубокое осознание откроет двери. Поверь мне, милая. Нужно только выбраться отсюда. Скоро мы предпримем новый штурм.

— Не спеши. Почему мы оказались чужие? — Эвис взяла факел из его рук и укрепила в щели стены, с удивлением заметив налет сажи, чернивший свод. Кто-то и раньше останавливался здесь, может быть также топя надежду в недвижимой воде подземного бассейна.

«Знаки были вопросы» мы давали ответы. Мерили мир из себя. Вроде бы все верно, — Грачев устало опустился на выступ базальта. — Все верно, — повторил он, — Или мера изменилась. Ну, нет. Легче считать, что ошибся Ликор. Но Бог же он, и похоже зря причислен к сонму святых… Потуши факел. Мне не нравится наблюдать, как сгорают наши шансы.

— Я хочу осмотреть рельефы в нишах, может быть подсказка там. Каждая деталь может иметь значение.

— Или все вокруг быть бессмысленным. Тысячи лет этому музею из камня и костей. Где гарантия, что его создатель дышал тем же воздухом? Думал и видел также, как мы?

— Мера — простые законы, пришедшие раньше людей. Они незыблемы. Это мы идем по серпантину тысячелетий, восходя или падая…

— И вот достижение: перед нами стена! — Андрей порывисто встал, шагнул к краю водоема. В темной, но прозрачной воде он различил ступени, самые обычные, какие должны были продлить их путь под улыбку каменного лица. Путь к тайне Голубой Саламандры.

— Тогда что за стеной?! — вопросил он, улыбаясь словно сам Ликор.

— Поднырнуть под стену! — воскликнула хронавт, раньше чем Грачев оценил ее проницательность. — Посвети мне. Держи факел над водой, — попросила она, снимая одежду. Одним толчком Эвис доплыла до плит, исчезла в глубине. Несколько следующих минут Андрею показались вечностью. Он с напряжением вглядывался в воду, подернутую рябью от тела ныряльщицы и считал каждый удар сердца. Когда же Эвис появилась вновь, в глазах ее был счастливый блеск.

— Собирайся, — сказала она. — Там слишком темно, но я разглядела лестницу наверх. Откуда-то проникает свет.

Вдохновленный открытием хронавта, Грачев вытряхнул из кожаного мешка ненужные больше факела, сложил туда одежду Эвис и туго увязал скудный багаж шнурком.

— Здесь глубоко, — предупредила она. Всплыв по ту сторону стены, Андрей в первый миг не мог определиться: где он? Его окружала холодная черная, как небытье, вода. Он шумно ловил ртом такой же черный воздух, размахивал руками, но, оглушенный глубиной, не слышал плеска. Пространство словно свернулось, исчезло в никуда, пока не ощутил он теплого тела Эвис. Постепенно Андрей различил слабый свет, падающий от извилистого разлома вверху, грубые стены и крутые ступени, взбиравшиеся от водной ловушки к узкой террасе.

— Эти аотты жестокие и бесчестные люди, — выбравшись на парапет, Грачев принялся выжимать тунику. — Во всех свидетельствах упоминается только о трех этапах: Скала, Лабиринт, Тог. Если бы не счастливый случай, мы бы так и остались в неведении, что центральный проход может оказаться затоплен. Это не по правилам. Будет нехорошо, если в качестве непланового испытания нам еще на голову свалится многотонная плита.

— Мы сами виноваты. Стоило внимательно осмотреть те рельефы. Идем.

Хотя глаза привыкли к темноте, подниматься приходилось почти на ощупь. За изгибом террасы стало светлее. Там начинался ряд небольших прорезей, пронизывающих стену насквозь. Красноватый мерцающий свет, исходящий из них, рассекал тьму, как распростертые пальцы огненного демона. На площадке перед высоким порталом Эвис остановилась. Ворота из черной бронзы служили входом в Дом Тога со стороны Лабиринта. Они же являли изображения лица Ликора, судя по манере исполнения, отлитое многим позже его смерти. При огромных размерах линии изображения были подчеркнуто строги, даже схематичны.

«Слава текущим в русле от Хорв. Вы у другого берега. Так взойдите. Сердцем звонко стучитесь. Железо и камень отбросив, огнем сжигающим не пылайте. Станьте открыто, если нечего скрыть. Свое отражение смело отдайте взгляду из звезд. Берег счастливый рад лунам и пылким светилам…» — читала хронавт, с трудом разбирая древнюю каллиграмму, высеченную на дуге портала.

— Сердце слишком мягкий инструмент, чтобы отомкнуть эту дверь, — сказал Грачев, когда Эвис окончила чтение, но все еще глядела на замысловатые сплетения знаков, размышляя над смыслом послания. Андрей подошел к цепи, свисавшей из отверстия в стене, с силой потянул ее на себя. За воротами раздался мощный звон гонга. Тяжелый металлический звук растаял, и Грачев и Эвис еще долго стояли в ожидании дальнейших событий.

— Светает, — заметил Андрей.

Сквозь трещину в многометровой толще скалы проступали розовеющие клочки неба. Подняв голову, Эвис глубоко вздохнула. Казалось, нежные оттенки рассвета она видела так давно, будто даже отвыкла думать, что кроме мрачного подземного царства есть нечто легче, выше, светлее.

— Неизвестно сколько нас продержат здесь, — прервал ее мысли Грачев. — Я слышал. Тог страшен. Может следует вздремнуть перед грядущим кошмаром.

Он сел, опираясь на ствол колонны. Эвис устроилась рядом, положив голову ему на грудь. Их мысли постоянно обращались по ту сторону закрытых ворот. Волнение было велико и сон не приходил.

Видимое через узкую трещину небо стало ярко- синим, когда скрипнули неизвестные механизмы, металлическая плита поползла в сторону. Эвис и Грачев мгновенно встали и затаив дыхание, наблюдали как открывался огромный зал. Галереи, вырубленные в стене, опоясывали его в несколько ярусов. Ряд суровых изваяний, поднимавшихся по гранитной лестнице, расчерченные глубокими каннелюрами колонны и красно-черные фризы — все это создавало атмосферу скорбного торжества. На постаментах, возвышавшихся до второго яруса, в широких чашах горел огонь. Яркий свет бронзовые зеркала фокусировали на семь площадок внизу так точно, что остальная часть просторного зала лежало в полумраке. Поправив в волосах Голубую Саламандру, Эвис вошла за Грачевым в освещенный круг. После тьмы Лабиринта потоки света отраженного зеркалами ослепляли. Прошло некоторое время, пока хронавт разглядела, что с галерей на них смотрят люди. Собравшихся было немного: тридцать, может сорок. Несколько в длинных мантиях недвижимо стояли внизу за ограждением железных столбов, наверно являясь служителями храма. Другие, в легких одеждах, похожих на аттлийские, или в повязках скрывающих бедра, расположились над уровнем пылающих чаш, негромко переговариваясь. Может из-за обманчивого от мерцающих огней расстояния, необычной акустики зала, движения фигур и монотонный ропот были неестественными, как отражение сна. Эвис казалось будто она по-прежнему в мертвом подземелье, а вокруг декорация далекая от теплого мира людей. Грачев же испытывал другое чувство. Под прицелом внимательных взглядов он ощутил себя совершенно голым. Не потому что был в мокрой разорванной тунике; предстать перед толпой любопытных он не ожидал и теперь представлял себя жалким шутом на арене, где липа зрителей вот-вот исказятся гримасами смеха.

— Пришедшие! Разойдитесь! Станьте каждый на одну из площадок! — распорядился бородач в черном. Он появился на лестнице неожиданно. Проворно сбежал вниз, к железному ограждению. Когда Грачев и Эвис заняли указанные места, жрец огласил: — Тог идет!

Скоро из овала норы возле лестницы послышалось сиплое дыхание. Этот звук казался неземным. Неземной выглядела и выползшая тварь. Бугристое блестящее тело напоминало, ожившее из камня, уродливое червеподобное существо. Твердые роговидные пластины, покрывавшие туловище, неприятно скрипели на гладком полу. Подлинный облик чудовища оказался гораздо ужаснее, чем все его описания, которые довелось слышать путешественникам. Наверное, полная желтых подвижных выростов, пасть могла вместить человека целиком. Но самым странным, непостижимым был взгляд Тога. В нем сквозил разум! Да, да! Ледяной. Запредельный. В провалах бесцветных глаз соединились колючие лучи звезд и мутная вода. Там жила долгая память и нечто такое, чему не нашли бы объяснения великие мудрецы. Чем же был перед ним человек?

Чудовище склонилось над Эвис Совсем недолго они смотрели друг в друга. Хронавт вряд ли успела пережить и долю страха. Лишь изумление охватило ее, словно дитя перед неожиданно разверзнувшейся и тут же захлопнувшейся бездной. Потом некая сила отвергла Тога, он пружиной изогнулся к Грачеву. Теперь жадная пасть раскрылась над ним. Покатились волны затхлых вздохов. Гипнотический взгляд пронзал его мозг, что-то выискивая там. Это превратилось в выворачивающее душу наизнанку, отвратительное вторжение. Андрей почувствовал, как он беспомощен, будто брошенный в глубины перед могуществом которых ничтожен. Более выносить этого он не смог. Рука импульсивно сжала меч, словно последнюю твердую реальность. Ладонь взмокла от напряжения и глаза яростно блеснули. Всем видом Тог принял вызов человека. Приблизился. Его тело неровно пульсировало. Возможно последовал бы бросок и кровь. Грачев отскочил и обнажил меч. На галерее послышались возбужденные голоса, встрепенулись до сих пор неподвижные жрецы. Отступая шаг за шагом, держа наготове оружие, Андрей искал уязвимую точку в теле неведомого существа, одновременно понимая, что в этой битве у него нет шансов: если он причинит вред священной твари — аотты наверняка сами растерзают его. Но стать беззащитной жертвой на потеху толпе он также не собирался. Сзади по-прежнему оставались распахнуты ворота в Лабиринт. Не имея права оставить здесь Эвис, мысль о бегстве он отверг сразу. Он вскочил на соседнюю площадку, подняв меч, процедил: — Поберегись! Я проткну твои мерзкие глаза, прежде чем ты отведаешь моей крови! Тог, будто распознав угрозу, остановился и снова медленно двинулся вперед. Вдруг между ними возникла Эвис.

— Уходи! Прочь! Уходи обратно! — она вытянула руки перед мордой чудовища, бесстрашно пошла навстречу. Жрец в черной мантии, украшенной застежкой с камнем похожим на осколок пронизанного иглами звезд тумана, вышел за ограждение. Теперь он мог хорошо разглядеть диадему в волосах гостии. Он нервно теребил всколоченную бороду, наблюдая, как незнакомка гонит сторожа Хорв в нору, и тот вполне послушен ей.

— Ориест! — тихо сказал Аманхор, но от этого слова вздрогнул огонь в чашах.

Глава четвертая

ЖДУЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Накануне ветер нагнал тучи и солнце сочилось сквозь них тонким расплавом железа, хотя над пиками восточных гор господствовала синева. Чисто блистательно струили свет ледники.

Грачев не забыл величественные вершины, что несколько дней назад они обходили крутыми перевалами указанными имьяхицами. Теперь другая страна, другая природа были вокруг.

Он повернулся к Дому Тога. Фасад, высеченный в скале, выделялся пилястрами, все шире и массивнее расходящимися от портала с рядами суровых статуй, аркой уходящей, прочь аллеей. Когда Андрей оглядывался, он всякий раз ощущал себя вне закона, будто тело его по-прежнему было втиснуто в эти строгие торжественные формы резанного камня, а душа при этом грубо выдворена оттуда.

Зеленые холмы и лес, горы за границей плато не возвращали покой. Мерещилась открытая пасть чудовища и неотступное внимание бородатого жреца.

Теперь, когда испытание кончилось и он, к своему удивлению мог вдыхать свежий ветер, он задавался вопросом: почему же пещерная тварь не разделалась с ним? Небито ее откровенным намерениям помешала Эвис?

— Гостеприимство этой земли вызывает сомненье. Не знаю какие боги хранили меня, но не их, — пробормотал Грачев.

Туника на нем взмокла уже не от воды подземного бассейна от человеческого напряжения.

— Все позади, — Эвис села на траву, потом легла вдыхая запах белых цветов и трогая лепестки пальцами.

Аотты, созванные вестью об идущих, что принес Юр, быстро разошлись. Возможно так требовал обычай, либо поняли они: эти двое, истерзанных дорогой, хотят остаться наедине и в покое. Действительно было так: Грачева сейчас раздражало присутствие любого постороннего. Опустившись рядом с хронавтом, он вонзил меч в землю и смотрел в никуда, пока не заговорила Эвис:

— Я так много прожила жизни земной, что не знаю, выдержала бы прикосновение к отчему миру. Я стала взрослее, нет — старше на тысячи лет. Иногда даже начинаю злиться, откровенно — как ты. Забыла, что есть радость, круговерть желаний. Что можно не истязать себя, не мерить путь разочарованьями, а идти легко как девочка весной по лугу. Меня учили твердой воле учили владеть собой в миг беды. Но то были только уроки… Теперь не верю, что мои капризы могут исполниться. Грачев, мы здесь чуть больше полугода — я постарела.

— Ни на минуту. Это чары Лабиринта. Они лягут на дно. А мы как никогда близки к цели! В маленькой, стиснутой горами стране, где и жителей говорят меньше, чем честных торговцев на аттлийских рынках, без труда узнаем все, что нужно. Надеюсь разочарования позади. Милая, скоро ты сможешь исполнять свои капризы.

— Да! Но знаешь, что против?! — Эвис придвинулась к нему и разжала ладонь. Там лежала горошина хронопускателя.

— Против всего волшебства, что было и верю будет, есть еще одно оно в моей руке. Я готова рыдать: ведь он только один! Настанет день, когда правда о диадеме откроется. Я жду и боюсь его. Боюсь он близок. Мы достаточно говорили и об этом. Знай я возлюблю этот мир и без тебя. Я только твое орудие: нравится оно тебе или нет — сдашь его в музей истории. На этом точка. В твоей руке власть над временем, перед тобой долг — не тяготись — гордись этим.

— Ты видишь этого гордого человека? — Андрей указал на аотта, сидящего на камне, где аллея обрывалась и дальше вилась узкая тропа.

— Он ожидает нас? Не помню его среди других. Заметь! Он так похож на статуэтку из Тар. Да? Жизнь, которой дает ночь. Луна и сокровенное Число.

— Похож на человека действительно ждущего нас, — Грачев вынул меч и убрал его в поножи. Они спустились вниз.

— Мое имя — Хетти, — сказал аттинец. Одеждой ему служила повязка на бедрах и шерстяной плащ, скрученный, увязанный ремнем на плече. Он смотрел на Грачева, будто оценивая. Андрей же в свою очередь оценил его суховатые и крепкие, как слой меди, мышцы, глаза синие, словно ночной лес, лицо — воистину лицо ожившей статуи.

— Вы видели Лонкэ? — почти сразу спросил аотт.

— Нет. День назад мы останавливались в его хижине. Он сам умер, когда мы были еще далеко.

Эвис хотела рассказать известное об отшельнике от Арума, но Хетти прервал ее:

— Позже. Он умер — и все. Я живу один у начала лесов. Войдите в мой дом, его почитают не только нуты, — он чуть улыбнулся.

— И далеко он? — спросил Грачев.

— Далеко? Зачем пришедшим на край земли спрашивать о расстояниях? Он ближе любого дома, оставленного вами.

— Сейчас все равно куда идти, — согласилась Эвис. От скалистых возвышенностей тесно обнимавших Дом Тога они направились на юго-запад. Справа протекала Оеки, здесь тихая, то и дело разливающаяся в глубокие озера, где утесы приграждали ей путь. У края плато она преображалась, ревела, неистово несясь среди разломанных ее водной мощью скал.

Они прошли довольно много, но еще ничто но указывало, будто Земля Облаков обиталище человека. Будто не отсюда во времена, отмеченные легендами, сошли знания давшие людям ремесла, искусства, силу Числа и Слова. Позже, между холмами, по другому берегу реки показались прямоугольники возделанных полей и изгиб мощенной темным камнем дороги.

— Куда этот путь? — спросил Грачев.

— В Квери.

Андрей хотел спросить что-то еще, но аттинец вытянул руку в сторону леса.

— Вот мой дом, — сказал он, — отсюда недалеко до Ану. Если вам все равно, где жить, поживите у меня. Город сможете видеть каждый день. У меня же не будут тревожить расспросами. Что еще нужно путникам?

Жилище Хетти, сложенное из тесаных дубовых бревен, с террасой и большими распахнутыми ветром окнами, казалось частью леса. Густые кроны каштанов заслонили его ветвями, а вьющиеся побеги с малахитовой листвой оплетали ограду перед входом.

На пне возле аккуратно сложенных дров, сидел, склонившись нут. В том существе Грачев признал Юра и когда тот вскочил и сказал: — «Сделай веревку!», Андрей от души рассмеялся.

— Люди устали. Оставь их в покое, — вступился аотт. Кивнув тяжелой головой, нут побрел в чащу.

— Я сделаю ее! — крикнул вслед Грачев.

Юр на миг остановился и потряс руками.

Они вошли. С порога жилище Хетти несколько напоминало святилище имьяхицев, где пробыли путники дождливую ночь. С бруса под потолком свисали пучки сухих трав, небогатая глиняная посуда в нише стены, еще теплый очаг; выложенный грубым камнем, пах дымом.

Глубже покров длинношерстных шкур сулил уют. Над деревянными фигурами, окрашенными темной краской и вскрытыми слоем воска, висели рога великолепного аксиса и лук с виду тупой и грозный, стояло несколько копий различной величины.

Грачев взял одно, взвешивая в руке и оглядывая наконечник, имевший множество сколов, возможных при его частом употреблении. Он не ожидал увидеть в доме аотта столь значительный арсенал оружия; ведь было известно: этот народ никогда не воевал ни с кем, да будто и не знал внутренних распрей, неотступно следуя священным заповедям от времен Ликора, может более древним.

— Я охотник, — подтвердил догадку Грачева Хетти. — Говорят, там внизу люди любят пускать кровь себе и неразумным. Не знаю откуда этот порок во мне. Можно пасти на сочных лугах стада, растить зерно и плоды, но я ухожу в лес и собираю жатву там. Иногда спускаюсь к Тогу, думая Глядящий в Совесть покарает за разбой, но нет — земля еще терпит меня. Наверное я пока более полезен, чем опасен.

— Суд Тогом у вас в почете. Только насколько он справедлив? Это похоже на прыжки через пропасть с завязанными глазами, — воспоминание о пещерной твари были слишком свежи, но даже потом, если его заглушат дни, Грачев предпочел бы встречу с чудовищами из болот Ильгодо.

Тысячу раз он предпочел бы быть раздавленным, втоптанным в жидкую грязь гигантской рептилией, чем отдать себя ледяному гипнотическому взгляду, ковыряющему все внутри.

— Суд Тога справедлив, — ответил охотник.

Он выставил на стол посудину с медом тонко пахнущим цветами, набрал в чаши воды и развернул холст с черствыми лепешками.

— У меня больше ничего нет. Вы должны быть голодны. Весть Нута застала меня врасплох и я не думал будто вы согласитесь прийти ко мне.

— Не надо беспокоиться. После всего мучает только усталость, остальное кажется неважным, — сказала Эвис.

— Тогда я схожу в Ану и успею вернуться к вечеру. Никто не помешает вашему отдыху, — Хетти задержался у двери и добавил. — Может прийти Нейс — мой сын. Пусть дождется меня.

Когда аотт удалился, Эвис повалилась на ложе устланное мохнатыми медвежьими шкурами, издав тихий вздох.

Грачев расхаживал по комнате, почти без интереса поглядывая на выцветший гобелен с каким-то храмом, на пейзажи написанные на тонких деревянных спилах и развешанные по углам, то возвращался к столу за новой порцией лепешки, намазывая ее густым медом.

— Иди ко мне, — позвала Эвис. — Иди. Не могу уснуть без тебя.

— Суд Тога справедлив, — повторил он слова аотта, отстегнул ремень и устроился рядом с хронавтом.

— Объясни, откуда такая глупая уверенность?!

— Ты думаешь, что Тог хотел полакомиться тобой?

— Я думаю о диких законах и не верю в маленький рай среди гор.

— Мне мало известно о законах аоттов. Немногое, что мы слышали в Аттле и Стране Единорога похоже на вымысел. Их культура существует неизменно, тысячелетия. Очень странный необъяснимый консерватизм! С эпохи Ликора и отрицания прежних богов. Они живут вне связей с остальным миром, свято сохраняя уклад существовавший века. Разве не удивляет?

— А что меня должно удивить?

— Да, в нашей истории нет подобных примеров! Общество может развиваться или регрессировать, но не может стоять на месте. для цивилизации землян стагнация противоестественна.

— Но здесь чудно изолированный мирок. Тех одержимых, что добираются сюда или сбегают отсюда нельзя рассматривать как момент серьезного влияния. Сама мать — природа поставила этот мирок в условия, где он вынужден закостенеть. И вообще есть вещи, которые меня волнуют сильнее.

— Тебя волнует суд Тога. Почему он так напугал тебя?

— Я не из робких, но не напоминай мне о нем. Тошнит от уродливого червяка.

— Так вот: Глядящий-в-совесть одна, возможно главная из сил держащих Землю Облаков в удивительном, долгом равновесии.

По убеждению аоттов Тог забирает способных нарушить их канон покоя, забирает готовых унести запрещенные знания или принести сюда смуту — всех, кто преступил законы или собирается это сделать. В определенные жрецами дни достигших совершеннолетия подвергают испытанию Тогом, так же поступают и в некоторых других случаях. Я не знаю их законов. Еще недавно я думала, что это неведомое, безвременно живущее чудовище, которое называют Сторожем Хорв только выдумка. Ведь нигде и никогда подобные существа не жили на земле! Но и я, и ты видели его! Более; похоже он действительно читает. Я чувствовала, как он смотрит в меня, обнажает упрятанное глубоко.

Какой-то миг было страшно, пока не поняла, что мне не из-за чего быть в смятении.

— Бред! Он же чуть не сожрал меня! Я опасный элемент? Выходит я сорняк в их огороде?

— Но он пропустил тебя. Значит ты более полезен, чем опасен, — повторяя слова Хетти, Эвис рассмеялась и обняв Андрея за шею привлекла к себе.

Он подчинился ее ласкам, мучительные воспоминания отступили и скоро они уснули, сраженные сладкой истомой.

Услышав негромкий разговор, Грачев открыл глаза. По привычке он вытянул руку в поисках меча и вспомнил, что небрежно бросил оружие на пол. Стараясь не потревожить Эвис, он встал, задержался у окна.

Солнце опускалось за лес. В золотистых лучах звенел щебет птиц. Длинные тени деревьев лежали на траве.

Прислушиваясь к непонятному разговору за стеной. Грачев вдруг увидел Фигуру в темном плаще, удаляющуюся по тропе к холмам. Человек ненадолго остановился, и в липе обрамленном курчавой бородой Андрей признал жреца Тога.

Появление служителя мрачного Дома, его внимание к одинокому жилищу казалось странным. Захотелось бесшумно выскользнуть в соседнее окно, скрытое зеленью и проследить за подозрительным аоттом. Все же Андрей передумал, отодвинул драпировку и вышел в комнату с обеденным столом, ожидая найти охотника. Но его не было. Двое юношей изучали гостя с откровенным любопытством.

— Хетти еще не вернулся, — полуутвердительно прервал молчание Грачев, — Один. из вас его сын?

Молодой человек в холщовой тунике с выцветшей вышивкой кивнул и склонившись у очага принялся выгребать золу.

— Он — Нейс, ученик Мэя, — подтвердил другой аотт. Скрестив мускулистые руки на груди и подняв голову, юноша взирал на Грачева с улыбкой ожидания, даже неким вызовом.

— Кто же такой Мэй?

— Мастер Мэй. Почему не спрашиваешь кто я?

— Подумал, ты сам расскажешь об этом, — придвинув скамью, Андрей сел напротив. Его начинал смешить мальчишеский кураж.

— Ну? У тебя есть что сообщить кроме имени и заслуг твоего наставника?

— Я — Кор из Ланатона. Имя моего деда — Апи, он хранитель храма, Седьмой Сферы. Я не жалею, что не ушел вчера со всеми, многие за всю жизнь не видели приходящих снизу.

— Иначе говоря ты рад видеть меня.

— И тебя и ту женщину. Но еще я знаю, что Тог не должен был пропустить тебя. Об этом с утра говорят в Ану.

Хотя Аманхор утверждает, будто вы прошли не нарушая закон, не все думают так. Глядящий в Совесть сразу не принял тебя. Вспомни: разве ты не почувствовал этого? Встретившись с ним ты не захотел ли бежать назад, в темный Лабиринт?

— Юноша! — Грачев нервно и сильно сжал его запястье, подавил закипающий гнев. — Аотты предпочли не видеть меня в живых? Однако я здесь уже дважды, сначала поднявшись минуя вход в Лабиринт, недалеко от начала водопада. Нут — имя которого Юр, видел меня и доложил вам о знаменательном событии. Я уже был здесь! Понятно?! Но, почитая ваши порядки или по причине скромности, я спустился и прошел традиционным путем; прямо перед мордой Тога. То что чувствовал я и чего хотел — останется при мне. Так или иначе священный суд состоялся. Я оправдан за отсутствием самого состава преступления. Тог принял меня, слышишь, как родного брата.

— Не все думают так, — упрямо повторил Кор. — Говорят женщина, что была с тобой…

— Называй ее Эвис.

— Она защитила тебя, имея власть над Тогом. Может твоя спутница обладает тайным знанием или диадема в ее волосах дает силы? Я хотел спросить у нее. Завтра мне придется вернуться в Ланатон и все рассказать Апи, Наверное для хранителей ваша история интересна.

— Диадема…, — Грачев встал, зажег бронзовый светильник. Уже смеркалось. Он с трудом различал лица аоттов, скрытые синими тенями.

— Растопи очаг, — сказал он Нейсу. — Должен вернуться отец. Значит дело в диадеме? Кто тебе говорил о ней?

— Хетти. Мне нужно описать хранителям украшение в точности. Покажи ее.

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласился Грачев. Охотник что-то знал о Голубой Саламандре, следовательно у Дома Тога он дожидался их не случайно: было ли в том рядовое любопытство или интерес более значительный предстояло выяснить.

Главное диадема признана. Это сулило скорое разрешение ее загадки, а может и нет. Возможно наоборот: Голубая Саламандра втягивала в водоворот неприятных проблем и даже Факт ее наличия представлял угрозу для жизни. Предсказать какие отношения сложатся теперь с аоттами, после недвусмысленного обвинения брошенного Кором, Грачев пока не брался. Но стало очевидно, что он должен быть предельно осторожен в словах и поступках.

Отыскав в потемках дорожный мешок, Андрей осторожно. извлек диадему, завернутую в тонкий аттлийский шелк и почувствовал, как ладонь Эвис коснулась его щеки.

— Хетти пришел? — спросила она. — Уже ночь.

— Еще не пришел и уже ночь. Поэтому спи, — прошептал он, рассудив, что ее присутствие сейчас нежелательно.

— А ты не думаешь, что я тоже бываю голодна? Нужно разжечь огонь, вскипятить воду, — хронавт проворно соскользнула на пол, встряхнула, разгладила волосы и вышла, опережая Грачева.

— Нейс уже занят очагом. А это сам Кор из легендарного Ланатона, — пояснил Андрей, неторопливо освобождая диадему из расшитой золотом материи. — Я с ними давно толкую об этой вещице. Дело в том, что молодой человек решил: Голубая Саламандра — именно так ее называют в Аттле, — поймав пылкий взгляд внука Апи, подчеркнул он, — дала власть тебе над Тогом. Представь себе! Он думает, что пользуясь некой таинственной силой украшения, ты посмела помешать чудовищу разглядеть во мне злого демона. Однако он и не догадывается об одном маленьком секрете этой диадемы. Секрет, который сведет на «нет» все его вольные измышления. Только о нашей невеликой тайне я умолчу. Оставлю хранителям.

— Ее тайна слишком значительна, чтобы говорить вслух, — раздался голос Хетти.

Он появился настолько тихо, что и Грачев, увлеченный представлением сокровища хронавта, не услышал мягких шагов. Охотник поставил на лавку корзину, зажег свечи в искрящемся трахитовом подсвечнике, потом бережно взял диадему из рук Нейса.

— Если она та самая, — произнес Хетти поворачивая украшение над языками трепещущего пламени. При этом в движении его синих глаз Грачев не смог прочесть ничего.

— Странный металл. Похож на серебро, но легче, небесное… идеальный для чудесных изделий, — заключил он и принялся выкладывать из корзины овощи, шарики сыра, пахнущие горячим хлебом лепешки.

— Значит, то что говорят о ней в Ану — правда? — настоял Кор.

— В Ану никто не знает истины. И то что ты слышал там сегодня — пустая болтовня. Можешь еще расспрашивать Апи, но разве когда-нибудь старик говорил тебе достаточно много. Хватит пока об этом. Гости заждались, — Хетти сделал жест приглашающий к столу. — Потом, если пожелают, они сами расскажут, что заставило совершить их долгое и опасное путешествие.

Ужин длился в полном молчании, словно какой-то скорбный ритуал. Поглощая сладкие томаты и скрипящий на зубах сыр, Грачев наблюдал, как Кор бросает горячие взгляды на украшение, то на Эвис. Еще он чувствовал, как его подругу все больше одолевает волнительное нетерпение.

Когда хозяин отставил пустую посуду и пробормотал благодарение земле, хронавт осмелилась спросить: — Хетти, Голубая Саламандра до того, как попала в Аттлу, принадлежала Земле Облаков. Ты знаешь ее настоящих хозяев?

— Вы одолели бесконечные просторы Аттины из-за нее?

— Что ж, пожалуй она этого стоит, — по губам аотта скользнуло подобие улыбки. — Эта вещь так стара, что у нее уже нет настоящих хозяев. Ни я, ни кто в округе не расскажет о ней, кроме двух-трех легенд смутных, полных противоречий. Когда я увидел ее на тебе, утром в пещере Тога — это было как вспышка, как озарение. Не сдержавшись я сказал: «Вот она — Голубая Саламандра!» вспомнив изображения, что попадались на глаза еще при моей жизни в Ланатоне. Стоявшие на галерее рядом услышали мой возглас и тем я сослужил вам дурную службу. Суждения людей не знающих всю правду порой вредны и опасны, — заметив недоумение Эвис, уклончиво пояснил аотт.

— Чем же здесь знаменита Голубая Саламандра, если одно ее название внушает трепет и порождает немыслимые кривотолки? — спросил Грачев.

— Легендами…, которые, как мутная от времени вода скрывает, что на дне. Вам интересно, почему я разглядел ее еще издалека и сразу вспомнил?

— По меньшей мере непривычно узнавать с восторгом то, чего даже не доводилось держать в руках.

Хетти не различил едкой иронии в замечании Грачева. Он попросил Нейса разлить горячую настой трав и, попивая из тяжелой чаши маленькими глотками, продолжил: — Впервые я встретил ее изображение будучи мальчишкой лет десяти, непоседливым и любящим вникать во всякие пустяки до которых взрослым не было дела. Так раз, разглядывая роспись древних стен, мое внимание привлекла диадема, нарисованная тонко, неправдоподобно светлой краской будто вобравшей синее звездное пламя. Она так резко контрастировала с тусклыми тонами, заполнявшими остальное пространство картины, что казалось только одна она реальна — окружающий же мир — сон.

Было в этом образе нечто притягательное, влекущее, но еще более пугающее, схваченное моей детской фантазией и недоступное остальным. Что? Я уже не могу объяснить словами через двадцать лет. Меня потом перестали пускать в хоры того зала, но я отыскивал изображения Голубой Саламандры в других местах.

Новые, несравнимые с первой чарующей силой, но по-прежнему воспаляющие мой интерес. На многоцветных фесках или золоченных рельефах диадема изображалась всегда как-то отвлеченно, вне всякой связи с сюжетом, словно художник случайно забыл ее, Меня это удивляло и злило. Я расспрашивал опытных в знании — в ответ кто пожимал плечами, а кто указывал на Двери Хорв, вошедший в которые давал обет пожизненного самоотверженного служения, избравшей его Сферы.

Но я не хотел променять свободу на призрачное могущество Сфер. Я любил тайны, но больше любил лес, горы, да себя в них.

Я стал достаточно взрослым, чтобы ради одного желания дать заточить свою неприкаянную душу.

— Прошедший через Двери Хорв получает большую свободу, чем не стучавшийся в них. Как раз после этого его душа и воля становятся действительно свободны, — перебил его Кор.

— Ты сам еще не переступил эту черту. Хотя тебе уже шестнадцать — ты живешь подсказками Апи.

— Я должен сперва принять обряд Тога. Потом успею сделать правильный выбор. И дед здесь не при чем, — лицо юноши вспыхнуло от возмущения.

— Ты думаешь разум отягощенный сакральными знаниями легкий груз для души. Даже человеку железной воли, принявшего необходимость, стены условностей и Закона становятся тесны, Мне ближе философия Лонкэ — песнь движения от покоя, познания сущего из себя. Я не хотел видеть мир чужими глазами, хотя двух моих мне было мало.

Но оставим вечный спор аоттов. Я рассказываю о другом, — убрав пустую чашу Хетти занял обычную позу, сложив на груди руки, чуть подняв голову. Черные дуги бровей подчеркивали прямой строгий взгляд.

— Я уже прошел обряд Тога, когда однажды, пробираясь по ущелью на юго-западной окраине нашей земли, обнаружил изображение на огромном обломке порфира, несомненно обрушившегося вместе с частью карниза и застрявшего довольно высоко в разломе скал. Вырезанное изображение было настолько древним, что любой принял бы его за причудливое сплетение естественных трещин и неровностей камня — любой, только не я.

Я сразу узнал что там и меня с полной силой захватило то первое детское впечатление. Голубая Саламандра, замысловатый венок, оплетала небезызвестную Пирамиду.

Что за нелепый символ?! — спрашивал я себя. — Тонкое украшение, должное украшать женщин, радовать красотою глаз и вдруг в его хрупких объятиях великая святыня, о значении которой никогда не говорили хранители?!

Через несколько дней я уговорил Мэя, моего друга, ставшего к тому времени неплохим художником, посетить ущелье и постараться запечатлеть виденное мной.

После полудня мы были на месте, устроившись в благодатной тени кустов розмарина, прямо под обломком скалы, встрявшим в блестящие на солнце каменные ребра. Мэй выложил краски и выбеленную деревянную пластину, но как он не смотрел задирая голову, отходя в одну, то в другую сторону, он не мог увидеть, что видел я. Мы бы ушли ни с чем.

Но когда солнце опустилось ниже, почти скатившись в створ ущелья, косые лучи и игра теней сделали изображение поразительно четким. Художник вдохновенно принялся за свой труд и скоро под кистью появились чудные изгибы диадемы обнимавшие могучее тело Пирамиды. Не стану говорить на сколько удачен был рисунок пробужденный солнечными бликами и изощренной фантазией Мэя — можете сами увидеть его в галерее ныне славного художника.

Продолжу, что произошло дальше: мой друг уже заканчивал работу, как вдруг глыба качнулась без всякой видимой причины и с грохотом полетела вниз. Это случилось так неожиданно, что мы не успели подумать о собственном спасении и замерли разинув рты, испуганные и изумленные, глядя как скала рушится, увлекая многочисленные обломки. Может то была рука бога, некое мистическое предупреждение или просто невероятный случай. Ни один даже малый осколок не задел нас. Мы стояли почти в центре завала, дрожа от страха судорожно глотая клубившийся пылью воздух. Древнее изображение высеченное на глыбе порфира было погребено хотя при желании его не трудно отыскать.

Держа в руках рисунок рожденный вдохновением Мэя, я вернулся в Ланатон и сразу поделился случившимся со служителями Шестой Сферы. Никто из них не придал этой истории значения. Передавая друг другу творение молодого художника, они молча выслушали меня и пожелали только быть осторожнее в горах, а знаки прошлых эпох предоставить толковать людям сведущим в этом. Меня рассердил их ответ и я хотел идти домой, но заметил на мосту через канал одинокую фигуру Родэ, хранителя соседнего храма. Старик обычно был разговорчив более других и я решился подойти к нему.

— Что тебя удивляет? — спросил он, спокойно выслушав все, что я торопливо и бессвязно старался довести до него. Но его ровный голос и тусклая улыбка меня не обманули — я чувствовал, как наигранно то равнодушие. Тогда решил схитрить сам.

— Странно такое сочетание, — сказал я, — Вечная Пирамида, куда не смеешь даже приблизиться даже ты и вдруг эта диадема- безделушка вокруг нее! Почему же такая ничтожно малая вещь противопоставлена великой твердыне?! Смотри.

— Глупец! — в его глазах вспыхнули молнии. — Эта вещь!.. Эта вещь способна перевернуть мир! Да! Да! Перевернуть только куда?! Куда и как?! Этого уже никто не скажет!

Больше он об этом со мной не говорил никогда. Но внезапно прорвавшие его слова меня потрясли и звучат в ушах до сих пор… Вот и все. Скоро я ушел из Ланатона. Иногда возвращался туда, со склона холма смотрел на памятную детством долину, на непостижимую Пирамиду, вставшую из земли будто великий могильник уставших от вечной жизни богов.

Когда над ней загорались звезды, мое воображение соединяло их гибкими линиями. Голубая Саламандра… Больше о ней я ничего не знаю.

— И ты после ни разу не попытался приблизиться к волновавшей тайне? — изумился Кор.

— Я был достаточно взрослый и научился спрашивать себя «зачем?» Научись ты. Зачем спрашивать меня если я сказал все что хотел?

Последние слова Хетти остановили Грачева от потока вопросов. Он, с некоторыми оговорками, доверял истории изложенной охотником и еще предполагал, что это не единственная правда известная аотту. Со временем Андрей надеялся получить другие ценные свидетельства и даже заручиться поддержкой, если обстоятельства вынудят отудить в замкнутые сферы Ланатона. Эвис, склонив набок голову и поглядывая из-под длинный ресниц на блеск разноцветных камней, по своему переживала услышанное.

В комнате наступила тишина. Иногда потрескивали догоравшие сучья и Нейс, перетирая в ступке минералы для красок, поскрипывал каменным пестом.

— Наверняка внизу об этой штуке известно многим больше. Может там мир давно перевернулся с ног на голову, а мы ничего и не знаем? — нетерпеливый голос внука Апи вырвал хронавта из глубоких размышлений.

— Хетти, сколько же лет может быть тому изображению на обломке скалы? — спросила она.

— Должно быть очень древним, как самые древние Дома в священной долине. Каждый знает как медленно время истирает твердый камень.

— А первым каменным храмам Ланатона тысячи лет… Тогда это совсем неожиданно для меня! — Эвис растерянно глянула на Грачева — он мрачно улыбался.

Так тщательно разработанная, пригнанная к событиям прошлого столетия версия, будто диадема есть след соарян, терпела крах — свидетельство Хетти прямо указывало, что корни Голубой Саламандры несопоставимо старше контакта с «ходящими по небу». Теперь происхождение венка из гипербонзидового сплава стало совершенно необъяснимым.

— В Аттле о Голубой Саламандре вряд ли известно больше. Сожалею. — сказала Эвис, — Я не смогу развлечь вас интересным рассказом. Тайна ее действительно велика и слишком узок круг в нее посвященных. Если таковые есть в нижней Аттине — мы не встретили ни одного, готового что-либо объяснить. Скажу только: диадема каким-то образом представляет угрозу для жизни людей. Она в себе есть гибель сущего — так говорят, и слова Родэ похоже подтверждает страшную истину.

Мы безуспешно искали ответ в самых могущественных святилищах Аттлы. Жрецы там в неведении или полны противочеловеческой корысти. Мудрый человек указал путь к Земле Облаков — здесь ответ. Нужно узнать все о происхождении диадемы и скрытых в ней силах, чтобы противостоять беде. Люди моего мира достаточно опытны в знании и способны отвратить любое зло. Только бы отыскать его начало…

Эвис замолчала. В лицах аоттов смешалось удивление и восторженное преклонение, словно к страстному признанию вынудили они женщину, под обликом которой вдруг открылась любезная им богиня.

— Мы не аттлийцы, — подтвердила догадку Хетти хронавт, — Наш дом далеко за пределами Аттины. Простите: о некотором придется умолчать, до встречи с хранителями. Потом же у меня не будет секретов. Да и не секреты это вовсе! Каждый мой ответ будет рождать много новых вопросов. Я просто ничего не смогу объяснить сейчас.

Хетти понимающе кивнул.

— Я сообщу обо всем Апи! — воскликнул Кор, — Скоро хранители придут к вам, а может я сам через несколько дней разыщу вас и провожу в Ланатон. Но сначала нужно известить Апи!

— Хотелось бы верить, что нелегкий путь не напрасен.

— Трудно предположить ответ хранителей, — сказал Хетти. — И есть ли он? Говорят где-то там, куда никто не входит, может в самой Пирамиде под присмотром бессменных, не знающих усталости сторожей хранятся знания, которые потрясут умы людей. С того дня люди будут похожи на себя не более, чем сейчас на копошащихся в лесу муравьев. Но не грезьте — не стоит ждать тот день. Он дальше, чем дикое пламя звезд. Говорят, он случится много позже, чем Океан поглотит землю и люди с тем на века забудут Число и Слово.

Ни Кор, ни посланцы долины храмов не приходили. Хетти предупредил, что пылкие заверения юноши нельзя принимать всерьез, если то касается воли адептов Сфер. Никто не знает, что у них на уме и какой срок для встречи они сочтут удобным.

Эвис и Грачев тогда исследовали окрестности Ану, однажды выбрались в Квери. Несколько историй о Голубой Саламандре удалось собрать им. Аотты говорили, будто диадема явилась неведомым образом с Тогом и принадлежит чудовищу. Будто Ликор, одевая ее постигал законы, видел мир далеко вперед. Она служила источником его вдохновения, раскрывала суть вещей, а страна аоттов стала такой, как есть только благодаря Ликору, да следующим ему мудрецам; принявшим и воплотившим откровения через Голубую Саламандру.

Другие говорили: ей владел старший из хранителей и есть она символ власти в высоком знании. Рассказы были любопытны, но если и допустить, что они отголосок некогда реальных событий, то и это никак не приближало к решению конкретных задач, стоявших перед хронавтом.

Всякий раз, когда Эвис пыталась связать происхождение украшения с соарянами, аттинцы возмущенно отрицали ее предположение. «Голубая Саламандра была много раньше», — Отвечали они, — «а белые люди, прилетавшие на сверкающем шаре известны едва более века. Законы запрещают приходить на нашу землю иначе, как через Лабиринт и Дом Тога. За что хранители справедливо заставили их исчезнуть.

И впредь какая бы их цель не была, появляться только истинным путем. Больше о них мы ничего не знаем, хотя их шар раз или два видели над горами. Но причем здесь Голубая Саламандра?! Как бы тебе не хотелось, она относится к белым людям не больше, чем труды Ликора или статуи Ликса».

Как Мэй вернулся из Арви, путешественники не забыли посетить и его. Художник, уведомленный Нейсом, с чистой радостью принял гостей. Водил по освещенной утренним солнцем галерее, вдававшейся в сад, и не без гордости показывал наиболее милые ему работы, а так же рисунки Нейса.

Когда же Эвис, пресыщенная колоритными пейзажами, задала главный вопрос, он смутился, потом вдруг басовито расхохотался и взяв ее за руку отвел к задрапированной нише.

Там на постаменте из грубого осколка скалы стояла та самая дощечка с описанным Хетти изображением. Сомнений не было: изящный венок, окружавший знаменитое сооружение Ланатона, ничем не отличался от диадемы находившейся у Эвис. Только мелкие детали не обозначила кисть художника, да чуть измененные пропорции и волшебная игра света делали ее тайну мучительной, те ускользающей.

На постаменте кубического куска порфира виделся фрагмент какого-то узора: вырезанных в камне ромбических знаков, округлых выпуклостей, что по убеждению Мэя некогда соединялось в общем рельефе на стене ущелья. «Не менее восемнадцати столетий» констатировала хронавт, обследовав следы эрозии и отложений в трещинах.

— Восемнадцать столетий, — с усмешкой повторил Грачев, когда они попрощавшись с художником до вечера, вышли к дороге затененной густыми кронами каштанов, — В те темные времена соаряне вряд ли знали что такое велосипед. Тогда им было не до звездных кораблей. Ты разочаровываешь меня своим тупым упрямством! Снова и снова связываешь тот гипербонзид непременно с ними! Какого же черта?! Факты орут во все горло: Лабиринт! Это неземной червяк жрущий порчеными тухлыми идеями человечину! Кодекс дурацких законов! А Пирамида?! Даже на облезлой картинке она — строение совершенно ненормальное! Не логичнее ли допустить неких прасоарян двадцать, может сорок веков назад?! А?! С таким заурядным обменом сувенирами?!

— Слишком невероятно, — спокойно отвергла хронавт. — Помимо нашей земной истории есть история внеземных цивилизаций и сношений между ними. Объективная и точно документированная история, которую мы изучаем с поры выхода в дальний космос и вступления в Галактическое содружество.

Я достаточно просвещена, чтобы утверждать: Земля за этот период не имела прямого контакта с разумом других планет. Никто бы такого значительного события не стал скрывать! Есть норма этики внешних отношений, они всегда неукоснительно соблюдаются. Пимоняне, некоторые другие сверхдревние культуры ни в коем случае не оставили бы здесь материальных следов. Я не могу не считаться с известной мне наизусть картой ВВТ! Либо диадема продукт соарян, либо… — Эвис в нерешительности замолчала.

— Ну! Ну! Что еще?!

— … цивилизации, о которой неизвестно, потому, что ее уже давно нет.

— Ее. Уже нет…, — произнес Грачев будто пожевывая, каждый звук в странной фразе, — Так их по-твоему нет? Магелланы космоса, Эдисоны хитрых идей исчезли, забыв представиться?! Вымерли динозаврами?! Или лучше сказать — как скоро вымрут соаряне?! Пожалуй в этом что-то кроется… Либо твой рассудок снова ожил, либо ты свихнулась. Когда тебе пришло это в голову?

— Как только убедилась, что тысячелетняя история Голубой Саламандры не аттлийский вымысел. Но у меня есть другое предположение. Подлинная диадема существует давно и сделана аоттами из серебра или любого — доступного тогда сплава. А соаряне уже. скопировали ее в гипербонзиде, может быть не в одном экземпляре, как любопытный атрибут земных мистерий. После она попала Аттлу. Ведь время ее появления там почти совпадает с первыми паломничествами к Теоклу.

— Здравое, вполне реальное предположение. К тому же его легко проверить. Хвалю, — Грачев быстро расстался с ролью скептика.

Морщины над его левой бровью разгладились и взгляд стал по-прежнему строгим.

— Легкий эфирный гипербонзид ходоки с Ланатона не перепутают с серебром. Так значит подделка? Теперь мне понятна твоя настойчивость в разговорах о соарянах. Удивительно, что я не дошел до этого сам. Почему ты. молчала? Разве мы не одна команда?

— Мне не нравится, как ты разговариваешь с людьми. Тебя часто пробирает жестокий сарказм, то бываешь невыносимо надменен!

Да, этот меч… Он все время при тебе!

— Вот как?! Кроме Хетти, Мэя, может еще немногих — остальные видят во мне неудавшуюся жертву Тога. И, клянусь, каждый второй лелеет мысль повторить со мной тот опыт. На этот счет, твой новый приятель, Кени, которого верно называют придатком мотыги, не менее ироничен. А мне не из-за чего любезничать с ними. И еще, повторяю, не. переношу быть центром внимания. Мне удобнее наблюдать, чтобы быть готовым к неприятностям. Уж поверь — они где-то ожидают нас.

— Не злись. Я привыкла смотреть на мир иначе. Здесь слишком много работы влекущей меня, так что нет желания проводить грань между собой и остальными. Вокруг торжественная красота, как в садах Урании и свежее, чем где либо сквозит магнетический волнующий дух Эам. Все волшебно и в то же время каждый дом, ровная дорога, каждое дерево имеют свое место в этом непознанном порядке, похожем на стихи Од. Только оглядываясь на тебя, занятого поиском всяких противоречий и жаждущего все немедленно изменить, я боюсь. Боюсь твоих грубых слов и поступков.

— Боишься меня… Напрасно, — Андрей невесело усмехнулся. — Я исключительно безобидный человек. Прочный порядок от таких не страдает.

Они уже достигли стены предложений на развилке дорог из Ану, когда Грачев снова заметил Аманхора. Чернобородый жрец Тога стоял на краю откоса, прислонившись к стволу сосны и смотрел на них. Было в его взгляде нечто от самого сторожа Хорв. Это Грачев прочувствовал кожей, он тут же подумал, что до сих пор не видел на аоттах черных одежд, и фигура в плаще, наброшенном на плечи, как покрывало ночи, уж слишком выпадает из описанного хронавтом счастливого порядка.

Не один раз демонический образ из чрева горы молчаливо являлся на их пути. Грачев снова боролся с искушением оказаться вдруг рядом с ним и положить конец загадке. Эвис задержалась у стены разбирая нацарапанные кусочками известняка послания. — Идем отсюда, — поторопил Андрей.

Глава пятая

ГРОЗА ПЕРЕД СЕЗОНОМ ДОЖДЕЙ

Охотник должен был ждать их у источника Нидри рядом с главной площадью Ану, чтобы проводить к святилищу пикритов или «отвлеченных», как чаще называли трактовавших иначе начальные апокрифы и чтущих древних богов.

Если подняться на холмы у западной окраины города, то у подножия желтых скал виделся храм с коническими башнями и расколотые временем гигантские идолы. Порой оттуда доносился зов гонга и в небо поднимались сизые дымы жертвенных костров. Из жителей Ану мало кто общался с теми людьми, ведущими непонятную жизнь, даже в пещеру сторожа Хорв спускавшихся в ночи полной Луны, голося песни без слов. Впрочем служители Тога не возбраняли такого изменения обряда, говоря, что двери их Дома распахнуты всегда для всех.

Хетти часто появлялся в обители пикритов, не чуждаясь связи с ними. Даже, похоже, водил дружбу с некоторыми: Он как-то упомянул Эвис о них, думая, что услышать рассказы о давно ушедших днях от людей не подчиненных Ланатону хронавту будет более интересно, чем утомительное чтение в хранилище манускриптов.

Направляясь к мосту через речку, Грачев сожалел, что в Ану отсюда одна дорога, неминуемо ведущая мимо земельных угодий. Кени. Он испытывал к аттинцу неприязнь, величая его сквозь зубы наглым шутом, и едва сдерживался, когда Эвис вторила неприятному остроумию или, тем более, участвовала вечерами в играх на берегу пруда. Играх, по мнению Грачева, глупых и непристойных. Его возмущало, как она, будучи весь день на его глазах строгим исследователем, полным глубоких размышлений, вдруг неузнаваемо преображалась, предавалась легкомысленному веселью в компании подобных Кени, диковатым состязаниям, позволяя измазывать себя глиной и украшать гирляндами водорослей. Он не любил этих сцен, уязвлявших его мужское самолюбие, но старался не говорить ей ничего, зная: дитя другого времени не поймет его так, как он бы хотел. Земля аоттов по разному приняла их. Изо дня в день Андрей заставлял себя привыкать к этому. Привыкать даже к тому, что после длительного путешествия через горы и Ильгодо, сблизившего их тяжкими испытаниями, они отныне не часто оставались наедине, и мысли их в большинстве обращались уже не друг к другу, а к конечной цели, была ли она в Ланатоне или еще где-то, но рядом.

За мостом начинались виноградники и разделенные узкими каналами квадраты полей. Между кучками увядшей ботвы темнели спины нутов, тех, что пожелали оставить лесную жизнь в лишениях, и стали счастливы простым трудом для людей. Мыча односложный мотив, они рыхлили землю и провожали любопытными взглядами двух путников. Проходя здесь. Грачев всякий раз с жалостью смотрел на них. понося слепую природу, сотворившую существа способные, наверное, по-человечески чувствовать, страдать, но не обладающие достаточным разумом, чтобы порвать круг животного рабства.

Из листвы тутовых деревьев выступали белые стены хозяйской виллы. Андрей хотел скорее миновать участок ограниченный двумя столбами, однако Кени. возившийся с какой-то утварью под навесом, заметил их и вышел навстречу.

— Удачный день. Я управился рано и тоже собираюсь в Ану, — его большие черные глаза были веселы, улыбка кривила полные губы.

Со ступеней дома проворно сбежала Наир, приветствуя гостей серебристо-звонким голоском. Обаяние молодой женщины чуть развеяло мрачное настроение Грачева. Эвис же, заметив, что до встречи с Хетти еще уйма времени, убедила продолжить путь всем вместе.

Кени погрузил в повозку корзины с овощами, запряг пятнистых высокогорбых быков и они выехали на дорогу, что огибая подножие холма, гладкой лентой тянулась до городка. Аотты не знали лошадей, размерная поступь пары быков казалась хозяину довольно быстрым движением. Он о удивлением слушал Грачева, живописующего езду верхом на животных способных за день одолеть расстояние большее чем страна среди гор.

— Не знаю кому так было угодно: разломать мир на куски и меньший замкнуть замком Лабиринта? Не проще ли вырубить ступени в скале? — сказал Кени. — Возможно я хочу испытать что довелось вам. Я хочу не только слушать рассказы, как огромен и разнолик мир, но и сам видеть это. Видеть, но не рискуя потом не осилить обратного пути. Кому взбрело назвать Ликора мудрецом; чуть ли не богом?! Может он был бы. полезнее родившись нутом?

— Если хранители услышат твои слова!.. — вспыхнула Наир.

— Мне бы не проболтаться Тогу. Хранители?! Пора уметь обходиться без советов Ланатона, как делают «отвлеченные». Клянусь, Хетти разглядел в их мозгах толику здравого смысла. Мне кажется; что дымы костров вое чаще припахивают внутренностями антилоп, добытых нашим охотником. Ведь не зря же он бежал подальше от премудростей Сфер! И вы не ходите туда! Не обращайтесь к хранителям! — предостерег он, доверительно склонив голову к Эвис, — они вытрясут каждый миг вашей прошлой жизни, станут копаться в ней как в своей, придираясь и брюзжа. Не ходите в Ланатон! Это будут невыносимые томительные дни, вечера, ночи! Они изведут прежде чем дать хоть клочок мрачных тайн. Наберитесь терпения: Апи сам придет сюда, может волшебный блеск диадемы размягчит его неподвижный язык. А нет, доставьте старика ко мне — я сумею потрепать его жидкую бороду.

— Кени! Твои самые тихие слова раздаются громом В Ланатоне! — Наир сердито нахмурилась, хотя ее глаза довольно сверкали. — Вы видите черные тучи? Они зарождаются как раз там. Мы не вернемся домой сухими.

— Оказывается гнев священной долины не пустой звук. Над западными горами стали появляться тучи. Темнея, разрастаясь они грозили скорым дождем.

Повозка въехала под арку, постукивая окованными медью колесами, покатила по мостовой. В стекловидном камне, устилавшем дорогу, словно в течении тихой реки отражалось небо и высокие деревья, дома по обе стороны улицы почти скрывали густые сады, только храм Семи и дворец Оху, стоявшие на возвышенности, сверкали белым камнем и яркой глазурью на фасадах. Кени часто окликали знакомые. Здесь он привык встречать их много и, приветствуя приятелей, взмахом руки, обменивался шутками.

У фонтана, где начинался ряд общественных зданий, повозка свернула к многолюдной площади. Там, у одного из навесов Кени остановил быков, подозвал распорядителя, чтобы передать доставленный груз и оставить на его попечение животных. Рыло приятно продолжить путь своими ногами, после тряски в неудобном экипаже. Только Кени неоправданно долго объяснялся со служащими привоза. Эвис и Наир с сожалением смотрели на тяжелые валы дождевых туч, поглотивших пол-неба. Грачев устроился на лавке, наблюдая за работой кузнеца и тихо ругаясь, что Хетти уже наверняка ждет их, а планы на день расстроены.

Когда наконец они добрались до источника Нидри, охотник сидел у портала святилища, пожевывая кислые листья барбариса и ведя беседу с двумя женщинами в одинаковых синих одеждах.

— Сегодня мы не попадем к «отвлеченным», — будто извиняясь сказал он друзьям.

— Это было понятно раньше, — Грачев легко сжал его плечо и выдавил улыбку. — Слышал — в этой воде растворена сила древних меку, что слыли смертными родственниками богов до изгнания. Так? Как и Эвис я стал носить легенды с собой.

Он смотрел на паломников столпившихся у глубокого кратера из плит вулканического стекла. Люди, внимая проповеди далекой от учения Сфер, черпали кипящую пузырьками воду, отходя в сторону, устраиваясь на длинных каменных лавках, что-то шептали над чашами. Андрею, узнавшему специфический пантеизм аоттов, такое суеверие казалось нелепым.

— Очень может быть. Еще источник дарует женщинам красоту, мудрецам просветление, да отнимает последний проблеск мысли у глупых. Выбирай что тебе ближе! — рассмеялся Кени.

— Идемте же! — Напомнила Наир. — Вот-вот польет. Я не хочу ютиться здесь.

Упали, первые капли дождя, а воздух сгустился и застыл. Улицы опустели. Немногие запоздавшие спешили укрыться от надвигавшейся грозы. Строже и торжественнее, будто поле памяти, выглядела сейчас главная площадь. Лес молчаливых обелисков был справа. Слева длилась стена с черным, подобным траурной ленте фризом. От клумбы желтых крупных маков ступени вели наверх к площадке, увенчанной пирамидой, метров семи высотой. На ее гранях чеканилось одно и тоже лицо — маска Ликора. Здесь покоился его прах. Минуя мемориал, Грачев с почтением аотта склонил голову. Но он не любил это место, мимо которого случалось проходить почти каждый день.

— Я не хочу к Гаону. Это не кстати и глупо, — вдруг воспротивилась Наир. — Пойдемте к Данэ. Мы все равно вымокнем. Я давно не видела чудака.

— Дождь — повод постучать в запертую дверь, — Кени смахнул со лба крупные капли. — Не посмеет же он оставить нас раскисать за порогом?! Тогда скорее?

Данэ… Эвис уже слышала это имя. Она сразу вспомнила множество статуэток у Мэя. Но одна скульптурная группа особо очаровала хронавта: три девушки взявшись за руки как хариты кружились в вихре танца. В их лицах, грациозных и сильных движениях тел было неописуемое волшебство. Тогда художник сказал, что это работа Данэ.

— Воли он не ждет гостей, зачем тревожить его? — спросила Эвис у Кени и почувствовала, как что-то интуитивно все же влечет ее туда.

— Не ждет?! Он не выносит ни одно человеческое существо с тех пор, как разум ему попортила некая идея. Может его по ночам мучает дух создателя Лабиринта или призрак Ликса. — Хотя по-моему юн немного сумасшедший. Стал им! Но это не причина не впускать нас обсохнуть. О Хетти они давние друзья, а пришедших снизу он получает возможность узнать. Оловом: мы приятная компания для, забывшего о нормальных людях, отшельника! — объяснял Кени перепрыгивая через лужи.

— Грачев, и особенно Хетти, были недовольны затеей Наир, но им оставалось лишь подчиниться.

Проливной дождь жесткими струями хлестал по листве деревьев, гнул к земле кусты роз. Близкие вспышки молний сопровождались громовыми раскатами. По склону текли обильные потоки, соединялись. бурля быстрой рекой.

Как и все Наир промокла до нитки и, конечно, была рада этому. Сняв одежду, размахивая ею, она запела древний гимн. Звонкий голос слышался в раскатах грома и шелесте дождя колдовской песней. Словно дикую стихию пробудила эта дерзкая женщина. Эвис, а потом и Кени присоединились к ней, азартно, неистово кружась в серебряных струях. С веселым хохотом они подбежали к голубым колоннам дома намного опередив мужчин, не пожелавших разделить забаву. Ворвавшись под портик, все трое начали громко призывать хозяина. Когда отворилась дверь Эвис увидела ваятеля о искусстве которого, да и о странностях часто говорили в Ану. К ее удивлению он был намного моложе Мэя или таким его делали яркие, как цвет незабудок глаза и еще смущение проступившее на лице бледном, с тонкой линией губ. Сухой рукой Данэ смахнул мучнистый налет со складок туники, распахнув шире дверь отступил, отчего стало трудно понять: приглашает ли он гостей или наоборот сторонится.

— Встречай, истязатель камня! — настоял Кени и бесцеремонно прошествовал в дом, набросил вымокшую одежду на бронзовый жезл украшавший выступ стены. — Признайся: ты не знаешь этих людей? Конечно, они — те двое с далекой земли. Ну не стой же деревом — принеси теплые сухие плащи, хотя бы по куску грубого холста, коим ты укрываешь поделки. А я пока разведу очаг.

— Славный мастер, это я придумала навестить тебя, — стирая потеки синеватой краски с глаз, призналась Наир. — Дождь не остановил нас. Наверное получится нескучный вечер. Радуйся же! Может ты, очарованный моим телом, изобразишь когда-нибудь и. меня?

— Скоро дни слезливой Скеры — дожди холодны. А у меня есть хорошее вино: мы подогреем его и. всем станет теплее, — говоря так Данэ смотрел на Эвис, будто никого, не существовало вокруг и, когда хронавт, польщенная неожиданным вниманием улыбнулась, в нем осталось уже мало от прежнего человека, отрешенного от земных радостей.

Пока Хетти и Грачев возились с сырыми, поленьями, расцепляя их тупым, крепким ножом и укладывая в зев большой печи. Женщины убирали ужасно загрязненный стол, выбегая во двор, мыли посуду под потоками, дождевой воды.

Кени, разостлав мохнатые козьи шкуры ближе к огню создал достаточный уют. Скоро закипело вино, поплыл тонкий запах пряных трав и сладкий запах трещавших на жаровне каштанов.

Все устроились на полу за низким столиком, уставленным дымящимися чашками. Эвис пришлось снова пересказывать о путешествии от Аттлы. Впрочем, история, излагаемая хронавтом, каждый раз звучала по-новому, обогащенная теми или иными коллизиями в мире совершенно других понятий, передать которые во всей полноте за вечер было нельзя. Даже Хетти, знавший о тех приключениях больше других, слушал с прежним интересом. Снова предстали невообразимо огромные просторы с диковинными существами в непроходимых болотах, обилие различных зверей и птиц. Гигантские города и соперничающие между собой боги.

— Представь себе, Данэ, — сказал Кени, когда Эвис подвела итог и аотты молчаливо переживали услышанное, — далеко не все записано в книгах Ланатона. Земля и ее тайны не кончаются стенами Домов Сфер. К счастью, жизнь велика и отнюдь не прозрачна, как очищенный дождем воздух. Оставаясь так долго наедине с собой ты позабыл об этом? Ты, наверное, не помнишь, что вино появилось в кувшине не из пустоты — родят его лозы, которые мы сажали с тобой, отчищая почву от камней и сорных трав. Даже умному человеку легко потерять рассудок, если он перестанет ощущать под ногами землю и тянуться к солнцу. Мы все из семян одного дерева, расцветшего у начала времен. Мы навеки подобны ему. Разве не это старался передать Ликор?

— Кепи, ты знаешь, как зреют плоды, почему они становятся сладкими и от чего бывает их мало. А я тоже ничего не забыл. Теперь, как никогда раньше, я чувствую сок, текущий от корней того первородного дерева. Я ясно вижу краски его соцветий и только прикрываю глаза, чтобы меня не опьянил восторг. Нужно закончить работу — потом о еще большей радостью я смогу ощущать вкус живописуемых тобой вин.

— Потом… Значит я не ошибся: ты болен. Если бы я не знал, что ты мастер — я бы негодуя издевался над твоей глупостью. Я бы показал тебе, как легко и вдохновенно, творит Мэй. Однако та мастер или был им… Что это за работа, если она отвращает от жизни?! Покажи ее — зачем скрывать? Или она до сих пор глыба мрамора, а ты стыдишься своей немощи? Ты наверно заперся от людей, чтобы не выдать своего бессилия.

— Покажи ее сейчас же! — потребовала Наир. — Убеди нас, что Кени злой болтун!

— Нет, — на лице ваятеля отразился мимолетный испуг. Он смочил горло вином, словно ища защиты, обвел комнату растерянным взором. — Наберитесь терпения. Не просите об этом. В ней почти не осталось камня, и именно сейчас я должен быть осторожен и строг.

— Дане, оказывается ты умеешь истязать и людей! Что же за таинственное изваяние прячется в мастерской? Скажи ты превзошел Ликса? Объясни хотя бы словами, если ты боишься, что наши глаза осквернят его.

— Пора смириться, Кени, — заговорил охотник, — Существуют таинства, куда нам не следует вмешиваться. Взгляд, одно невежественное слово могут испортить священный ритуал созидания, тогда в накладе останутся все: мир не увидит рождения чуда. Никогда и ничем не мешай работе творца — это так же греховно, как прервать беременность женщины.

— О, небо! Ты сравниваешь совсем не равные вещи! Жалею, с нами нет Мэя — твой друг доступно бы объяснил, как полезен своевременный совет, да еще эмоциональное участие других людей.

Данэ безучастно смотрел на языки пламени за изгибами железной решетки, его не интересовал завязавшийся спор. На какое-то время он погружался в свои мечты — они не успокаивали, только обжигали. Пробуждаясь он с удивлением обнаруживал гостей сидящих вокруг и говорящих на прежнюю тему. Пытаясь понять суть длившейся беседа, скульптор схватывал отдельные фразы, хотя они слышались ему пустым бессмысленным звуком. Чаще его внимание привлекала женщина рядом с Наир. Он позволял себе вглядываться в красивое лицо, что-то искать в нем и когда ее изумрудные глаза вдруг проникали в него, Данэ чувствовал покой, но необычный, хрупкий, вот-вот готовый сломаться страстным волнением.

— Только тонкий слой камня остался на ней, — сказал он в диссонанс речи Кени. — Я боюсь его касаться. Одно неловкое движение может необратимо изувечить ее: убить! А она должна родиться во всей прелести! Ты прав, Кени, я болен и немощен. Живу в бреду. Каждый день отнимает силы. Однако я уверен: не лишусь их раньше, чем работа будет завершена. В мучении, мольбе я жду: вот-вот блеснет божественный огонь и тогда я смело и верно сорву с нее остатки. камня. Таинство свершится.

— Тогда мы прейдем радоваться вместе с тобой, — сказал Хетти. Я верю — это случится совсем скоро. Ты же испытал — мне удается иногда предрекать. Пусть не с точностью Хепра…

— Ты сбежал из Ланатона не без ничего, — рассмеялся Кени.

— Мы утомили Данэ. Дождь закончился — можно идти, — заметил охотник.

— Данэ, признайся, мы развлекли тебя? Разве тебе не понравился рассказ Эвис? Не можешь же ты, поэт волшебных форм не восхищаться ею? — спрашивала Наир, трогая локоны разбросанные по его плечам.

— Как жаль, я разучился выражать чувства словами, — Данэ снова был в смятении: от него требовали невозможного. — Я благодарен. Может сегодня я видел ту искру, зачинающую, небесное пламя. Я буду помнить этот день, ждать его продолжения, — поспешил ответить скульптор.

— О! Теперь мы смело покинем тебя, надеясь следующий раз застать в здравии!

Следом за Кени из-за стола поднялись остальные. Наир сокрушалась, что ее одежда, забытая вдали от очага почти не высохла и хозяин жертвовал тонкий шелковый плащ. Когда все собрались под портиком, он задержал Хетти на пороге и сказал: — Не сердись. Я действительно не в себе. Не позднее дня Тога я закончу свой труд. только нужен луч — камень. Знаешь, который мы находили у скал Ноафины? Самому мне трудно выбраться туда. Да и смогу ли я его добыть?

— Скоро он у тебя будет, — пообещал охотник.

По аттлийскому календарю /Эвис для удобства пользовалась им/ близилось к концу сорока двух дневное Торжество Лои за которым следовал сезон дождей. С северных морей, разлившихся между Гренландией и скованной льдами Европой холодные муссоны принесут тяжкие тучи, и небо будет течь дождями до самого Торжества Начала, когда Сверкающий Меч рассечет Время Океана, чтобы порядок повторился.

Но пока были теплые бархатистые ночи полные чар жемчужной богини стояли погожие дни. Солнце питало хрустальный воздух золоченным теплом. Нуты и люди собирали урожай последний в году, щедрый. Спешили завершить неотложные дела. Кругом царило мирное оживление, любовь и труд.

Приняв совет Кени и осторожную позицию Грачева, хронавт не спешила в Ланатон. Оставалось не так много времени до обряда сторожа Хорв, тогда здесь появятся посланцы священной долины и Эвис надеялась, что они не обойдут ее вниманием.

С посещением обители пикритов, Эвис не узнала нового о Голубой Саламандре, тем более о таинственных энергиях, природу и губительные свойства которых она тщетно пыталась понять. Люди, жившие в архаичном укладе, не желали говорить, что-либо касающееся сакральных знаний Сфер, зато они охотно поведали легенды незнакомые в Ану. Удивительным образом они, сохранили предания, берущие начало, наверное, еще до Лабиринта. Эвис внимательно разбирала их, толковала по своему очерчивая реальность. После общения с пикритами она уже иначе представляла раннюю историю Земли Облаков и сквозь затвердевшие постулаты Ланатона, видела: в жизни аоттов еще присутствует лиричная и наивная мифология прошлой эпохи с грозными богами стихий, волшебными человекоподобными существами и загадочными меку. Теперь хронавт начинала понимать, почему народ преуспевший в знании, развивший точные науки и искусства являет инфантильность в вопросах, казалось бы, более простых. Ей полюбились волнительные песни о ветрах, величии и могуществе гор, еще о тайнах звездного неба, памятные образами прежнего астрального культа. С доброй улыбкой хронавт забавлялась над незадачливыми исполнителями, порой не умеющими объяснить смысл того или иного стиха. Вызывая изумление, бралась толковать сама.

Вместе с Грачевым она обследовала почти все примечательные места вблизи Ану. Ее не переставали восхищать множество и разноликость скульптур в ухоженных садах, рациональная красота зданий. Затаив дыхание, она входила в храмы, выстроенные века назад, но не к чести глухих, к человеческим чаяниям, богов — скорее те, иератические формы служили сосудом вмещавшим дух, более высокий.

Иногда, стоя в беломраморном зале, разглядывая фрески или слушая приносимую ветром мелодию, ею овладевало оцепенение. Казалось, через тысячи лет слышится таинственное Слово. То самое, что застыло здесь в размерах стиха, что упало зерном, чтобы когда-то прорасти. «Облик сна» — говорила она. — Сна перед неизвестным «завтра»…

В отличии от Эвис, Грачев мало придавался подобным размышлениям. Разузнав возможное о иерархии Ланатона и его сложных внутренних законах определявших этапы посвящения, так и быт, он со все большей долей скептика допускал, будто строгие адепты пожелают пойти на. откровение. Пока Андрей не делился неутешительными выводами с Эвис. Он углубленно думал, какие шаги предпринять, чтобы не оказаться в решительный час в роли жалких безоружных просителей. Предполагая, что расследование придется проводить в самом Ланатоне, он в деталях изучил план священной долины, начал собирать всякие полезные сведения отдельно о каждом Доме и его служителях. Работу эту он совершал достаточно ловко. Никто, включая и Эвис, не замечал ничего особенного, если он интересовался какой-либо подробностью. Скоро у него сложилась полная картина, в которой вызывающе ярким пятном была пресловутая Пирамида. Большинство аоттов относились к ней с привычным безразличием; не более, как к причудливому сооружению, зреть которое можно всегда. Другие, считая ее величайшей святыней или нет, с улыбкой говорили: — «Да это тело бога, хранящего нас». «Тело бога…» — вынашивая дерзкий план, повторял Грачев. — «Бога! Хорошо. Придется проковыряться в его внутренностях!»

Теперь предстояло выяснить, где находится вход в Пирамиду и, если он существовал, был хотя бы теоретически доступен, Андреи надеялся извлечь из этого факта гораздо больше, чем из беседы со служителями Сфер.

Как-то вечером, возвращаясь с озера, что в котловине на окраине Ану, Грачев намеренно отстал от остальных и увлек Эвис в обход ореховой рощи, тянувшейся до Оеки.

— Я кое-что задумал, но пока тебе не открою, — сказал он.

— Сюрприз — это приятно.

— Весьма серьезный сюрприз. Во-первых решено идти в Ланатон. т Кем и когда?

— Решено мною. Почему так? Я не отвечу для твоего же спокойствия и ради общего успеха. Хетти знает каждый камень в долине, он проводит нас. В общем, дня через три — готовься. Ты довольна?

— Не знаю. — Эвис почему то насторожил прохладный тон ее спутника.

— Теперь, во-вторых: завтра я с Хетти иду на охоту. Наверное на ночь мы задержимся в горах. Визит к хранителям — дело ответственное. Я хочу перед ним взять маленький отпуск: полазить по скалам, напрячь мышцы, разгладить мозги. Мне нужно чуть животных страстей.

— Разумеется я не прошусь с вами. Как два голодных волка вы будите рыскать по лесу. Мне это скучно, непонятно. Я тоже взамен придумала. Навещу Дом Тога.

— Вот этого не надо, — Андрей остановился и. с силой сдавил ее руку. — Даже не приближайся туда!

— Я просто хочу. осмотреть святилище. Что испугало тебя? — она была удивлена внезапному возмущению Грачева.

— Ты упорно не желаешь замечать действительно касающегося тебя! Видишь несуществующее! Внимаешь историям пустого вымысла! Тогда я объясню: тот жрец, Аманхор, он призраком ходит за тобой. Я хотел схватить его горло и задать ему несколько вопросов. Увы, не сделал этого. Ему что-то нужно от тебя и вряд ли ваши желания совпадут. Если сами аотты сторонятся его, наверное на то есть причины? Ты хуже, чем глупая антилова: видишь западню и все равно стремишься туда!

— Оставь! Раз тебя не будет завтра — я возвращаюсь к Кени! С ним мы раскроем коварные замыслы черного жреца!

Грачев долго смотрел ей вслед. Он хотел остановить ее, потом передумал, зашагал к дому охотника.

Хетти разбудил на рассвете. После нехитрых сборов, взяв копье и дротики, немного пищи, они направились на юг от Ану, где за зелеными волнами леса топырились синевато-серые скалы.

Андрей плохо спал этой ночью. Допоздна он лежал открыв глаза, ожидая услышать легкие шаги Эвис и придумывал для нее слова, чтобы как-то сгладить грубость. Незаметно он забылся отвратительным сном. Снился Аманхор в освещенной факелами пещере. К нему по ступеням медленно спускалась Эвис. Жрец брал ее руку и с мрачным торжеством вел куда-то по длинным коридорам, Грачев предчувствуя ужасное, кричал предостережения. хронавт не слышала его. Они снова входили в зал с чадящими факелами, галереями, отражаясь в тусклом блеске бронзовых зеркал. Жрец, улыбаясь белыми зубами, брал вязкую бурую глину и мазал ею Эвис, лепил ее, как статую. Она же, покорно склонив голову, стояла. Страх и бессилие сковывали Грачева. Он рвался помешать чудовищной процедуре, но ноги врастали в пол, все тело было недвижимым камнем. Потом он чувствовал позади дыхание Тога — не мог оглянуться. Через зал тянулась процессия людей без лип, несущих маску Ликора. 3 глубоком молчании они прикладывали те слепки к лицу Эвис. Вот она вся была мертвым изваянием. Аманхор ломал ее на куски, бросал людям без лиц, разражаясь дьявольским хохотом.

Это был кошмарный, отвратительный сон. Под его впечатлением Андрей хотел отказаться от похода в горы и скорее разыскать Эвис. Только холодный утренний воздух, обмывание родниковой водой немного прояснили разум. Заставляя себя не возвращаться к ночным переживаниям он следовал за бодро шагавшим охотником и скоро даже начал посмеиваться над собой. Откуда то пришла уверенность; Кени, Наир легко отговорят хронавта от посещения мрачного Дома. Как ни раздражало Грачева глупое шутовство Кени, он отдавал должное здравому смыслу присущему этому человеку в вопросах однозначно серьезных.

Уже взошло солнце. Они долго поднимались по желобу, вымытому дождями в камнях. Кругом выселись исполинские черные дубы, увитые змееподобными лианами с желтыми цветами в малахитовой листве. Из перистых папоротников вспархивали длиннохвостые фазаны, то пичуги стайками щебетали в, пронизанных утренними лучами, ветвях. Хетти вел к источнику, который они/посещали, бродя в поисках добычи. Обходя одинокую скалу и непролазные заросли рододендрона, мужчины вышли на тропу изрытую копытами диких коз. Скоро Хетти подал предостерегающий знак, замер, вслушиваясь, втягивая ноздрями воздух.

— Вепрь, — прошептал он.

Беспокойство аотта было понятно. Грачев помнил безобразные шрамы на теле охотника, скрываемые плащом и знал, что от клыков зверя погибла мать Нейса. Разъяренный секач разодрал ее на глазах Хетти — тот, лишившись сил от тяжких ран, не смог ей ничем помочь. В противоположность ленивым родичам с юга Ильгодо, косматые вепри, обитавшие здесь, превосходили свирепостью голодного леопарда. Андрей наблюдал клыкастых бестий издалека, удивляясь их огромным размерам и отнюдь не миролюбивым повадкам, будто доверие, что в них вселились души поруганных меку, не далеко от правды.

— Идем так, — сказал Хетти, указывая через поляну бархатисто-лиловую от цветов ириса, длившуюся до буковой чащи. Он пояснил, что семейство кабанов, переночевавших сюда, опасно для посягающих на их территорию, и лучше обойти лежку.

У источника, возле остроугольного гранитного утеса, врезавшегося в лес, как гигантский плуг, охотник по обычаю разделся. Окропляя себя водой, заговорил:

— Эяда великого леса, я снова перед зелено-синим взором. Услышь мой зов. Позволь ходить твоими чистыми путями, не руша заповеди. Не мысля иначе, как ветер и вода, что в живом, что по земле… Ночью и днем согласие между нами, — понизив голос до шепота он говорил что-то еще. Аотт считал выдуманный им ритуал не менее важным, чем мистерии Ланатона, и Грачев не желая обидеть друга, в точности повторял его действия. Потом они долго стояли в молчании.

— Хетти слушал звуки леса. Ждал в них позволения перейти рубеж куда будто бы не распространялась воля человека. Иногда самому Грачеву, далекому от суеверий, чудилось в шелесте листвы глубокое значение. По крайней мере ему нравилась импровизированная игра охотника.

Рассыпав на камнях кругами соль, они зашагали между пепельно-серых стволов бука. До крутого подъема, покрытого пихтарником. оставалось метров восемьсот.

— Что же ответила Эяда? — поинтересовался Грачев.

— Будет большая опасность и страх. Не знаю почему, Если мы будем осмотрительны и тверды — впереди удачная охота.

— Опасность и страх. Осмотрительны и тверды. — повторил Грачев не смея улыбнуться.

Откуда-то справа доносился трубный рев оленя. На открытых участках почвы ясно печатались свежие следы серн. Но сейчас друзья стремились выше в горы, им не было дела до близкой, легкой добычи. Пробираясь среди замшелых гранитных глыб, толстых корневищ высоких пихт, еще до полудня они вышли на гребень скальной гряды, длившейся к западу и сопрягавшейся с темным силуэтом Ферты.

Острые пики горы, как выщербленные в битве клинки вонзились в синеву неба. Грачев с удовольствием зрел открывавшуюся панораму, наблюдал за полетом могучих орлов. Словно любимые сыновья ветра птицы парили над скалами, распростерши крылья в светлом воздухе. Внизу находилась долина нутов.

Их селение было не так далеко: можно было разглядеть курящие дымами шалаши и крохотные фигурки родственных человеку существ.

Оставляя справа отвесные скалы, охотники двинулись на запад к крутым отрогам Фетры.

Туда Грачев не добирался никогда.

Хетти обещал будто охота в тех местах на ловких туров, у края пропасти над холодными ручьями принесет небывалый подъем духа и удовлетворение. Конечно Андрей согласился с ним, но гораздо больше, чем жаркое из горных козлов его влекло желание видеть с высоты Ланатон и Ноафину, о секрете которой он как-то прослышал.

Следуя по скату, поросшему тучными травами, малиновыми свечами лаванды, лимонно-желтыми лилиями, качающимися на высоких стеблях, охотники добрались до широкого разлома, косо делившего поросший хвойными лесами склон. Одолевая крутой и долгий подъем, они потратили много сил, тяжело дыша ступили на карниз, образованный базальтовой плитой. Андрей, желая скорее расположиться на отдых, утолить мучивший голод, приметил удобный для этих целей грот, однако Хетти попросил набраться терпения и через несколько сотен шагов они вышли на площадку, отстоявшую от тела горы словно протянутая ладонь.

Здесь мы можем отдохнуть с пользой, — сказал аотт. — Отсюда видна часть нашей земли еще не знакомая тебе. Теперь можешь судить сам велика ли она в сравнении с миром или ничтожно мала.

— Как маковое зерно, — рассмеялся Андрей, — но и мир тогда не больше ореха.

Горы громоздившиеся с трех сторон образовали подобие гигантского цирка. Серебристой нитью вилась среди лесов и дугой Оеки. — К ней стекались многочисленные ручьи бегущие со склонов Ферты, гор поменьше хотя сама долина храмов начиналась, можно сказать, под ногами Грачева, до Ланатона было не близко по масштабам этой страны. Дома Сфер казались неприметными камешками брошенными на зеленый ворсистый ковер. Только Пирамида выделялась на фоне игрушечных построек величиной и каким-то неестественно желтоватым цветом. Потом Андрей повернулся на юго-запад. Там виднелись столпообразные скальные выросты во множестве и весьма прихотливых форм, как причудливые дома, как целый город духов. Белая пелена, покрывавшая край той земли, усиливала впечатление нереальности.

— Ноафина — Горячая земля, — подтвердил Хетти, — Сотни горячих источников согревают ее. Там горячие камни и нет травы. Дух Эяды не знает дороги туда. Там вообще ничего не растет. В некоторых местах почва красная, как пятна свежей крови, а пар поднимающийся над озерами светится и обретает Формы существ, живущих только в легендах. Неуютная, страшная земля. Зато там есть луч — камень, что я отдал Данэ.

— Если обидчивые меку не превратились в вепрей — они верно ушли туда. А некоторые возможно пошли и дальше. Я слышал через Ноафину есть дорога за пределы страны аоттов.

— Дорога меку, — Хетти рассмеялся, потом, опираясь на копье, некоторое время молчал. — да. Она существует. Через одно узкое ущелье, — он указал на едва различимую в дымке трехглавую/гору. — Вон там. Мало кто знает об этом пути и впряди кто-нибудь им ходил. Испарения из трещин в земле ядовиты. Мигом губят живое. Если интересно, мы можем побывать в Ноафине. На деле это не так опасно — я знаю способ, как защититься на некоторый срок от удушающих газов.

«И я знаю способ», — подумал Грачев, вспоминая, как биорегенератор Эвис успешно защищал их в болотах Ильгодо.

— Второй путь к Земле Облаков — это интересно, — признал он — 0 нем разве не знал Ликор.

— Может не знал. Когда-то дорог к аоттам было не меньше шести. Создав Лабиринт, Ликор их разрушил, расплавив камень, сделал неприступными стенами или пропастями. Да это действительно было. Я видел сам оплавленные огнем скалы. Покинув Ланатон, я немного унес их секретов, но и в малом, болтая о них будто нарушаю закон. Законы Сфер… Я им не обещал ничего. Я чист и Тог дружен со мной, как и нуты. Здесь я ничего не боюсь.

— Кроме ярости вепря?

— Кроме вепря, — обычно спокойное лицо Хетти дрогнуло. — Страх тела и страх души. — разные вещи.

Закончив трапезу, чуть отдохнув они вернулись на тропу ранее намеченную аоттом, направились вдоль каменистой осыпи к началу зубчатых скал, где редко зеленела трава и росли одинокие, изогнутые ветрами сосны.

Хетти скоро выследил стадо туров, пасшихся в ложбине, укрытой кустарником, и вел теперь Андрея по кромке уступа, чтобы подкрасться к чутким животным с подветренной стороны на бросок дротика. Совершить такое было трудно и. опасно: любой выскользнувший из под ноги камень сразу спугнул бы стадо или, того хуже. сам охотник рисковал сорваться с крутого обрыва вниз. В напряжении затаившись, то бесшумно ступая по узкой тропке, перебираясь почти ползком, они приближались, как две хищные кошки. У зарослей рододендрона Хетти дал знак, что им нужно разделиться. Он хотел пробраться глубже в ложбину и атаковать от туда, рассчитывая: если самому не повезет, то обладающий мощным броском Грачев, наверняка найдет цель в бегущем на него стаде. Тут Хетти услышал короткий свист самки — хорошо знакомый сигнал опасности. Животные подняв головы настороженно смотрели поверх гущи кожистой листвы. Длиннобородый самец мотнул головой, словно демонстрируя грозное великолепие тяжелых рогов, сердито и звонко ударил копытом, и все стадо понеслось вверх по крутому склону, легко поднявшись на недоступную высоту.

Грачев, встав в полный рост, вонзил в землю копье и зло сплюнул.

— Это действительно не простая охота! Как они могли заметить нас?!

— Не нас. За нами увязался Юр. Я думал он побоится подниматься сюда. Сказывается — нет. Ему удовольствие ходить за мной следом. Только мяуканье леопарда заставляет храброго нута пуститься наутек!

— Юр! Дурная голова! Иди сюда! Я мигом общипаю твой волосатый зад! — прокричал Грачев.

Кусты всколыхнулись и охотники со смехом смотрели, как быстро удалялась рыжая фигурка нута.

Потом они напали на след другого стада. Шли в обход по извилистому ущелью заваленному остроугольными глыбами. Долго таились за выступом скалы, наблюдая за игрой пятнистых косуль на лугу.

Солнце почти коснулось горизонта, когда Хетти напомнил предостережение Эяды и предложил спуститься в долину, убеждая, что лучше устроиться на ночлег том. Теперь аотт сожалел, что не взял не раз испытанный лук. Умело пущенная стрела давно обеспечила бы их сытным ужином. Однако, пока Грачев собирал сухие ветви для костра и сносил их под полог куста, охотник добыл дикую индейку.

— Взошла Луна. Друзья вдыхая дым костра и аромат жареного мяса рассуждали о предстоящем путешествии в Ланатон. По представлениям Грачева от Ану до священной долины было около сорока километров прямой дороги и, если не заходить в Арви, как советовал Хетти, они вполне могут одолеть это расстояние за один день.

Скоро утомленный аотт уснул. Андрей же еще долго не находил места, размышляя о тайнах Пирамиды, которую сегодня довелось зреть издалека, но в подлинном виде, вспоминал сон прошлой ночи и с беспокойством думал об Эвис. Все же усталость взяла свое, придвинувшись к костру, он уснул, сжимая копье.

Наутро, неожиданно для Хетти, Грачев высказал желание скорее вернуться в Ану. Он не стал объяснять подлинных причин такого намерения и охотник не расспрашивал. Напоследок, чтобы не остаться с пустыми руками они спустились к ручью, устроив засаду, где олени ходили на водопой. Аотт надеялся подстеречь молодого аксиса и, возвращаясь через селение лесных нутов, разделить с ними добычу.

Солнце едва рассеяло утреннюю прохладу. В камнях тихо журчал ручей. В густой высокой траве шуршали юркие зверьки, а из-за обступавших скалы кустов доносилось лаянье косуль и клекот орла. Хетти убеждал, что ждать не долго, олени непременно явятся по отмеченной тропе. Время от времени он вставал оглядывая местность, распознавая звуки и запахи приносимые ветерком, сквозившим из ущелья. В такие мгновенья смуглое лицо аотта напоминало сакраментальное изображение твердой бронзы. Лишь струи воздуха шевелили волосы, а в глазах, словно в темной воде отражалось небо. Быть может он говорил с божественной душой леса и гор?

Грачеву нравилось видеть таким Хетти. Наверное он мог бы вынести многие часы сосредоточенного молчания с не меньшим удовольствием, чем наблюдать за изменчивой, увлеченной работой Эвис или пишущим картину Мэем.

Вдруг беспокойство, потом сильная тревога тронули охотника. Он вскочил беззвучно, только Андрей чувствовал биение его сердца, напряжение мышц. Оставляя Грачева в недоумении, аотт исчез в гуще осоки и не появлялся долго. В ожидании Грачев отметил, что вокруг наступила тягостная тишина. Казалось даже не слышно мелодичных звуков ручья и шелеста трав. В раздражении он встал и готов был идти следом за другом, но увидел его бегущего от желтых камней.

— Вниз по ручью! — выкрикнул аотт. — Уходи!

— Уходить?!

— Вниз по ручью! И скорее! Сюда идет рох! Слышишь! Беги, или мы погибнем! — Хетти подтолкнул Грачева к действиям. Тот отвел руку, взирая с изумлением, жаждой понять происходящее.

— Идет рох! — неизменно твердо повторил аотт. — Я не знаю откуда он здесь!.. Глупый нут привлек его… Он близко — т против него бессильны! Я попробую задержать! Может спасу нута! Ты уходи к селению! Слушай меня!

Грачев молча смотрел, как за ручьем шевельнулась осока, пошла волнами, пропуская несущегося со всех ног нута.

— Сюда безумный Юр! — призвал Хетти.

Нут в несколько длинных прыжков подскочил к мужчинам, пал наземь. Жуя траву и червеподобные коренья, губы его бормотали несвязные слова раскаянья.

— Кто такой рох?! — вопросил Грачев.

Тихо и липко, словно объятия болотной топи мистический ужас начал передаваться а ему. Он сжимал копье, будто различая непонятные ползучие звуки справа, то слева. Видя как мышцы невозмутимого Хетти дернул страх, Андрей вдруг ощутил магию Лабиринта, взгляд сторожа Хорв, глядел с немым вопросом на аотта, застывшего статуей, теперь уже исполненной суровой решимости. Хетти не отвечал. Шагнув в сторону ущелья, сквозившего известными только ему запахами, он воткнул в землю нож. Сняв плащ, зашептал похожие на обрывки пикритской песни заклинания: «Огонь травы…, Огонь земли,… Лонкэ, отец — твои силы…, Рох нарушил закон! Пошел на людей! Отец помоги!..»

— Кто такой рох! — снова спросил Грачев, подняв, встряхнув перепуганного нута. Тот, тараща круглые глаза, мычал и тянул за край одежды к кустам.

Внезапно могучий рык грянул из зарослей. Перед людьми появился исполинский тигр.

— Махароид! — глухо произнес Андрей. 3 его голове мелькнули кровавые сцены из фильмов в музее палеозоологии, где саблезубые кошки разрывали даже непобедимых доисторических носорогов. Нет, это был не махароид, но зверь по виду не менее грозный. Верхние клыки чуть выступали, из щелей глаз он точил пламя и торжество. Огненное, как дикий закат тело лениво качнулось, тигр вышел к берегу ручья, остановившись в десятке шагов от людей.

Хетти стоял впереди, заслоняя Андрея и приникшего к земле нута.

— Я человек! Уходи! Уходи!.. — сжав зубы, повторял Хетти. Одновременно он целил жалом копья в чудовище и раскачивался в такт движениям его хвоста. Охотник понимал: даже самый удачный удар не убьет роха сразу и тот успеет в ярости разорвать их всех. Еще он думал: что же изменилось на тропах Эяды, если рох здесь, вдобавок угрожает смертью людям?! Он помнил предостережение, однако изменить что-либо было поздно. Рох пошел на людей — Хетти вскрикнул и выпал вперед. Тигр отпрянул, но стальное жало настигло, вонзилось в грудь. Там кость оказалась тверже камня, а удар человека слишком слаб.

— Прочь! — заорал Грачев судорожно искавшему дротик аотту. Зверь прыгнул сметая Хетти когтистой лапой. Он должен был уже подмять охотника под себя, растерзать одним махом клыков, когда Андрей нанес сокрушительный удар в бок, уповая только на прочность копья. Пользуясь этим, Хетти откатился к камням, полз на них, пытаясь встать. А зверь уже яростно хрипел, изливаясь краской, пенной слюной… Новый враг, пронзивший внутренности страшной болью, занял его внимание. Грачев же приближался снова, дразня выкриками, обходя пружинистым шагом похожим на танец. Он верил, что против силы и ярости раненой кошки у него есть воля человека и чудесное искусство воина.

Зверь атаковал несколько раз. Но Грачев уворачивался с холодным рассчетом, уводя его дальше от беспомощного друга и выбирая момент для последнего решающего удара. Видя каждой частью своего тела движения огненных лап, он понимал, какая вое еще сила в насмерть раненом чудовище: за любой свой промах он вмиг расплатится жизнью. Вот тигр остановился, рыча попятился, вдруг взвился в воздух. Припадая к земле, извернувшись Грачев вложил всю силу в новый удар; ломающий ребра, нацеленный в сердце. Долгие мгновения зверь бился в агонии, негромко ворча, терзая когтями землю. Выронив обломки копья, Андрей поднял кривой нож и подошел к поверженному.

— Ты его убил… — услышав бесцветный голос Хетти, он почувствовал, как мышцы слабеют, по телу льется пот и катится волна нервного онемения. Что-то мыча из кустов выглядывал потрясенный Нут. Грачев позвал его — тот нехотя покинул укрытие.

— Он мертв. Совсем, — для убедительности Грачев пнул тушу исполина ногой. Мертв — наконец он сам поверил в это, хрипло и коротко рассмеялся, повернулся к Хетти.

Аотт оказался серьезно ранен; сломанная в двух местах нога, вывихнутое запястье и опасно-глубокие раны на спине. Осмотрев друга Грачев долго опасался не сломан ли у него позвоночник; когда Хетти без его помощи смог сесть, Андрей успокоился с этой мыслью. Напоив охотника остатком вина и уложив на ворох травы, он послал Юра в селение лесных нутов за помощью, сам принялся мастерить носилки.

— Клянусь Скерой, — заговорил аттинец, — в тебе волшебная сила или дух возмездия за нарушенный закон выбрал твою руку!

То и другое велико. Теперь мне понятна весть от Эяды; через смертельную опасность мы славно поохотились! — он выдавал улыбку, попытался приподняться, чтобы видеть убитого зверя. — От роха аотты защищались магией Ланатона. Мы изгнали их на юг, создав закон. То было давно… Но наверное некогда человек не одерживал верх в открытом противоборстве с рохом. В тебе великое волшебство!

— Теперь нужна колдовская сила чтобы исцелить тебя.

— Я жив — а хранители знают способы исцеления. Жалею теперь в Ланатон не смогу проводить вас своими ногами.

— Сможешь, Эвис излечит за несколько дней. Ты испытаешь много более волшебную силу, чем убийство огромной кошки.

На обратном пути Грачев волновался, что из-за нерасторопных нутов они могут застрять на ночь в лесу. Для здоровья Хетти такая задержка была крайне опасна. Его уже начинало лихорадить. Глубокие неумело обработанные раны давали о себе знать. Охотник стонал, впадал в забытье. За перевалом Андрей раздраженно покрикивал на носильщиков, заставляя делать невозможное: двигаться по крутому извилистому спуску осторожнее и быстрее. Сгустившиеся сумерки еще замедлили их продвижение.

Все же глубокой ночью процессия с горящими факелами подошла к дому Хетти. Нейс, и Эвис выбежали навстречу. Видевшая шкуру гигантского хищника. перекинутую через плечо Грачева, хронавт ни о чем не спрашивая бросилась устраивать удобное ложе для раненого, стала греть воду и готовить чистые повязки. Нейс долго плакал, сжав отца и порывался бежать за помощью в Ану. Но Грачев решительно остановил его.

— Раны не опасны. Пустяк — верь. Эвис справится с ними лучше любого из Ану или Ланатона. Свари ка пока напиток из трав к цветов, что любит отец и утри слезы.

После воздействия биогенератором Хетти действительно стало лучше. Боль прошла совсем и он уснул.

— Как там в Доме Тога? — спросил Андрей, поняв, что за здоровье друга можно не беспокоиться.

— Кени меня удержал, — Эвис убрала прибор и, села у распахнутого окна. — Ты сам в порядке?

— О, да! Я размял мышцы, но отодвинул поход в Ланатон. Я много узнал любопытного. И еще я рад, что твоя встреча с Аманхором мне только приснилась. Отвратительная встреча…

— Я была у Данэ. Он увидел меня возле Оху и потянул за собой.

— Что за вздор?! Мастер покинул мастерскую?! разгуливает по городу и завлекает хорошеньких женщин?!

Эвис не приняла иронии Грачева. Она некоторое время смотрела в окно на собравшихся вокруг костра нутов.

— И что же у Данэ? — напомнил Грачев.

— Мне он решился показать свою работу. Да. Представь себе. Там… Там осталось несколько незавершенных линий, тонких штрихов. Они не удаются ему и он истязает себя мыслью о неодолимом. Весь смысл в тех невыполненных движениях резцом. В нескольких граммах камня. Если бы я могла помочь ему!.. Потом мы сидели в темноте, даже не зажигали свечи. Была Луна. Как прошлый раз пили горячее вино. Я видела как светится воздух рядом с ним…

Эвис встала, разгладила волосы спящего Хетти и вышла на порог. Казалось ее одолевает неясное волнение. Она вдыхала свет синих звезд, думала о них и о Данэ.

— Что же? Статуя? Она хороша?

— Ее найдут при подводных раскопках. Через тысячи лет! Время разрушительно к плодам человеческих рук. Но и тогда, через тысячи лет, гений этой статуи тронет людей!

Глава шестая

МОТИВ ЭАМ

К всеобщему удивлению Хетти поправился, начал передвигаться. опираясь на узловатый костыль уже через несколько дней. Из Ану по прежнему часто приходили знакомые, справляясь о здоровье пострадавшего. Разглядывали огненно-красную шкуру чудовища и о недоверием смотрели не следы от страшных ран, теперь едва заметных на теле охотника. Некоторые просили Эвис показать действие магического прибора, вспыхивающего разноцветными огоньками, снимающего боль и мгновенно заживляющего мелкие садины, ушибы. Все это для испытавших казалось настолько необычным, что молва разлетелась далеко за пределы Ану. Лишь строгий этический кодекс и присущая аоттам сдержанность оградили дом Хетти от паломничества многих.

Как-то под вечер, солнце только скрылось за гряду холмов, а вершины гор еще купались в розовом свете, к жилищу охотника пришли посланцы Ланатона. Впереди шагал Кор. Двое других в длинных одеждах адептов Сфер были в преклонном возрасте, хотя вряд ли бы кто отважился назвать их стариками.

Высокий и стройный напомнил Грачеву Норна: может походкой или жестами худых рук при тихом разговоре. Глаза его таили глубокий синий блеск и вникали дальше чем скрыта душа. Имя ему было Хепр. Другого строгого от низких густых бровей и резкой складки на щеке, чуть медлительного называли Апи. Седые волосы хранителя стягивал стальной обруч. Сходство в рельефе на нем с тонкими узорами Голубой Саламандры казалось значительным.

— Клянусь, не ожидал подобного! Могучий зверь! Могучий из всех! — воскликнул Кор у шкуры роха подвешенной на распорках между стволов каштанов. Он трогал густой мех, пробовал остроту кривых когтей и представляв исполина живым, на лесной тропе, полным грозной силы. — Как сумел ты убить его?! Говорят он свалил Хетти одним махом, а ты будто бы дрался потом сам. Все же убил, не получив и малой раны.

— Не все так просто. На могучего зверя нашлось могучее копье, юноша. Вдобавок подумалось: мы с Хетти стоим в этом мире больше, чем глупая кошка. Так-то. Я надеялся видеть тебя раньше, внук Апи, — насмешливо заметил Андрей и повернулся навстречу подходящий старшим.

Поравнявшись с ним, Хепр вдруг коснулся ладонью лба Грачева и сказал:

— В первом ты прав, хотя можешь смеяться.

Потом внимание аотта привлекла Эвис. Он разглядывал ее как-то осторожно, щурясь, то совсем опуская веки, пока на пороге не появился, прихрамывая, Хетти.

— Ты ходишь, — бесцветно изрек Апи. — Значит мы тебе не нужны. Хепр верно убеждал; не стоит спешить.

— Вы нужны как гости. Хранители долго избегали меня. Не могу поверить, что праведные стражи Ланатона умеют таить обиду. Да еще столько лет! А ведь я чист. Я отчищаюсь Тогом.

— Всем известно — слишком часто. Он знает тебя лучше самого Аманхора. Это не против законов. Но вода подмывает корни. Хетти, думаю ты видел деревья живущие в реке, в сезон дождей, когда воды слишком много.

— Нет, Апи, говори лучше об огне и ветре. Это не смерть — это другая жизнь, непонятная, никак неоцененная Ланатоном. Наверное сейчас нельзя спорить с тобой. Входите же! — охотник поклоном пригласил гостей в дом.

— Мы останемся до утра. Ты рад? — Хепр первым переступил порог, оглядывая убранные по другому покои знакомого жилища, задержался за распахнутой дверью. Он не был здесь со времени, ухода Лонкэ. Сильные понятные только ему чувства родились из глубины.

Он снова закрыл глаза, что бы ненадолго остановить редкий миг, вникнуть и унести с собой сложную вязь переживаний. Потом сказал.

— В Ану стало холодно для нас. У тебя уют и добрые лица пришедших. Пришедших… — с таинственной улыбкой он повернулся к Эвис. — … чтобы и здесь не найти покой. Пришедших откуда?

Хронавт хотела что-то ответить, но он в знак молчания коснулся пальцами ее губ.

— После того, как внук принес весть, мы ждали вас. А вы, значит, ждали нас, — Апи устроился на скамье, дальше от охотничьих: атрибутов, затем расположились вое остальные.

— До сих пор неизвестно, готов ли принять нас Ланатон, — сказал Грачев. — Мы бродили по Ану, вокруг, не смея приблизиться к священной долине.

— И неустанно собирали самые бредовые истории о меку, Ланатоне, всех нас. Слышали наивные сказания пикритов. Но больше вас интересовала память о Голубой Саламандре. Так? Дай — ка ее, — Апи взял диадему, взамен снял с себя тяжелый, медальон и протянул Эвис. Посмотри этот знак. Может он что-нибудь пояснит тебе.

На пластине из драгоценного сплава в треугольник был вписан рельефом лучистый круг, словно солнце ярко пылающее на грани пирамиды. Вершины фигуры обозначали три камня: рубин вверху, фиолетовый как сумерки аметист и искрящаяся капля топаза делали основание. Еще в центре медальона, среди сплетения замысловатых линий Эвис различила число «семь» Хронавт в достатке знала язык камней, его сложные метаморфозы в земных культах и тут же попыталась объяснить ребус: — Рубин — символ власти, начала воли над хаосом. Он же — Закон. Здесь он выше и крупнее двух других. Разум в чистом, холодном виде обозначает топаз…

— Нет, — прервал Апи. — На медальоне смысл камней другой. Для посвященного он ясен как смысл Числа «Семь». Не утруждайся: таких медальонов семь. Они знаки, Сфер. Сфер, что неразрывны меж собой и составляют основу мироздания. В них заключены все силы вселенной явные и скрытые.

— Без исключения? Даже энергии, которые умеют вызывать жрецы Верхнего храма; которые в Аттле называются темными Силами Земли? Зам известно о них?

— Силы Земли и вселенной едины. Они одновременно присутствуют в любой точке бесконечного космоса. Мера и пропорции — вот разница, она создает картину Мира и отдельных его частей.

— Этот закон справедлив для простых и третичных энергия, — согласилась хронавт. — Я хотела коснуться высших порядков, несущих жизнь или стирающих саму ее основу. Ланатон обладает этим знанием? Бы как то выражаете пронзительную и нежную волну Эам и медленно-мерный пульс Ины?

Апи некоторое время сурово молчал, думая над странными, но удачными, аллегориями и удивляясь глубине познаний незнакомки, ее необычной проницательности. В нескольких простых словах она живо изложила суть ключевых воззрений нижнего мира и Шестой Сферы.

— Твой вопрос на много значительнее, чтобы касаться его сейчас, — ответил он.

— Он слишком важен. Я не могла его не задать.

— Важнее истины о Голубой Саламандре?

Синие глаза Хепра смеялись. Она почувствовала как пылает ее лицо, будто этот человек приписывал ей какой-то постыдный грех. Тут же вспомнила несравненно иное, давящее воздействие Тарга и легким усилием воли отстранилась. Коротко взглянув на диадему, что как уже никчемная вещь покоилась в повисшей плетью руке хранителя, она сказала:

— Нам нечего скрывать. Мы пришли узнать историю и свойства Голубой Саламандры. Еще недавно я считала, что диадема попала к вам от соарян, или «белых людей со звезд» — как вы их называете. Теперь-то ясно: происхождение ее гораздо древнее и загадочнее.

Мы искали ответы в хранилище книг, в старых храмах и у пикритов. Услышали, осмыслили много легенд. Только ответов нет. Пока больше вопросов.

Тайна диадемы и природа энергий используемых жрецами Атта — все, что нужно мне, эти знания помогут отвратить катастрофу, которая может произойти. Как видите наш интерес — не бессмысленное любопытство. Мы пришли через пол — Аттины из-за острой необходимости. Помогите нам и мы тоже сумеем быть полезны вам.

— Вы смелые люди, раз желаете так много, придя с диадемой ненастоящей, — Хепр, поигрывая украшением, поймал удивленный взгляд служителя Седьмой Сферы. Металл выпал из руки, звякнув о призму трахитового подсвечника. Он коротко и визгливо рассмеялся. — О, слезы и хохот Скеры, как легко было нас провести! Ладно ты Апи, не видавши ее никогда. Но я! Ведь я принял ее образ еще до дверей Хорв. И я едва не ошибся! Нет, нет, я же утверждал: Голубая Саламандра не может вернуться! Я смеялся, когда твой внук говорил: «пришедшие принесли ее». Теперь это горький смех. Ясно: диадема по-прежнему в Аттле или еще где-то, но на Земле. Увы, Кеорт ошибся. Возможно ли исправить ошибку предков? Пирамида все молчит… Что скажешь ты?

— При них — ничего. Зачем вы хотели нас обмануть?

Эвис не ожидала подобного обвинения, ее мысли путались после эмоциональной, значительной и во многом непонятной речи хранителя.

Грачев ответил раньше: — Сожалею: почтенные посвященные наличие подделки сразу толкуют, как обман. Да увидит всевидящий сторож Хорв: ничего подобного не замышляли ни я, ни она, — он наклонился к внуку апи, сидевшему напротив и проникновенно произнес:

— Юноша, теперь вспомни: когда ты упрекал, будто Эвис помешала Тогу расправиться со мной, используя некие чудные свойства диадемы, я ответил тебе: «в этом украшении есть один секрет, который делает твои подозрения в корне неверными». Помнишь?

Кор угрюмо кивнул.

— Этот секрет я обещал раскрыть при хранителях. Хепр оказался быстрее моего признания и уличил в подлоге. Признаю: это так.

Но мы не собирались скрывать сей факт. Нудная, лишенная всякого колдовства вещь нужда лишь, чтобы разговор не получился беспредметным с людьми знакомыми с подлинником.

— Послушай Апи, не будь так строг. И я, и Мэй в свое время были оповещены, что это только копия Голубой Саламандры. А Кени затеял даже спор: мол догадаетесь ли вы? — вмешался охотник. — Здесь не обман и не розыгрыш — попросту временное, взаимно-полезное умолчание.

— Хорошую копию возможно сделать только с оригинала. Где он?

— У дочери правителя Аттлы, — Эвис, не вдаваясь в подробности, стала пересказывать аттлийские приключения, особо подчеркнув действие губительных энергий насланное слугами Атта, поделилась своими впечатлениями во время плена в Верхнем храме. Посланцы священной долины расспрашивали ее об Ардее и о том какие слухи ходят в нижнем мире касающиеся Голубой Саламандры. Вря дли ответ хронавта удовлетворил их.

— И вы пришли сюда… — Апи казался суровее прежнего, он пил мелкими глотками, огненно- горячий настой трав, стучал костяшками пальцев по столу и поглядывал на Хепра. — Диадема у аттлийцев. Получилось не так, как должно быть.

— В аттлийских писаниях Голубая Саламандра называется «знаком гибели мира», — сказала Эвис. — «Черный огонь, что рождается из нижней тяжелой природы», а в других источниках «неистовый, жаждущий мести дух» соединятся с диадемой неведомым образом «и будет Конец уже без Начала» Есть основания верить этим пророчествам. В отличии от Апи, Хепр почти не слушал выразительных аттлийских откровений, которые, кстати, еще даже не были записаны. Он вспомнил как преступно-неверно истолковали их предки голос Пирамиды: «диадема должна покинуть Землю Облаков…» Только позже стало ясно, что эта вещь должна исчезнуть с Земли! Ее более не должно быть на планете.

«Как жестоко просчитались хранители! Кеорт, кто ослепил тебя?! Кто усыпил твой разум?! Как мог ты истолковать голос именно так?! Пришедшие, пусть самые благочестивые из аттлийцев, вовсе не спешили передавать диадему людям со звезд!» — молча сокрушался хранитель Пятой Сферы. — «Источник великих сил сейчас на Земле, да еще в руках невеж. Они играют им, как дети восторженно, беззаботно, на глазах у жрецов Верхнего храма».

— Вы правы, иноземцы, беда может случиться. В том необычном украшении скрыты значительные силы. Теперь многое меняется.

Возможно в Ланатоне захотят дать часть истины. Вы разочаровали и озадачили нас, — Хепр вдруг улыбнулся и протянул диадему Эвис. — Эта подделка так точна. Я до сих пор ждал: не потекут ли в ней тихие токи.

— Подделка хороша, — согласился Андрей. — Я долго сравнивал ее с подлинником: не нашел и намека на различие. Вот только металл… — он стал нагревать обол над пламенем свечи, зная чрезвычайно низкую теплопроводность гипербонзида, держал пальцы довольно близко к огню и наблюдал за реакцией аоттов. — …странный какой-то. Легкий для известных сплавов и не греется. От чего?

— Этот металл вечен перед действием любой из земных стихий. Ни огонь, самый жаркий, ни твердые резцы или активные вещества над ним не властны. Диадему нельзя уничтожить — поэтому ее не должно быть на Земле.

Теперь Грачев знал точно: проклятый венок был именно из гипербонзида. Невероятно! Но седовласый аотт сам подтвердил это, описывая свойства фантастического сплава, как сами собой разумеющиеся. Итак: гипотеза Эвис о причастности соарян; будто бы диадема Ардеи только дубликат исполненный из подходящего статичного материала, летела к чертям. Кто-то опередил бледнотелых пришельцев на тысячи лет. Кто-то, преследуя непостижимые цели, произвел эту вещь, возможно еще и. многое другое, а потом — как утверждает хронавт — просто исчез, не оставив визитку в Галактическом сообществе и не освидетельствовавшись в каких-то там картах ВВТ. Так ли? Становилось жарко.

— Диадема неуничтожима…, — с нотой сомнения повторил за Апи Грачев. — Но кто-то же сделал ее? Сумел извлечь эту штуку из экзотических руд? Придать ей форму, сказочно-опасные свойства? А то, что можно создать — еще легче разрушить. Не будете же вы спорить с такой аксиомой.

— В определенном смысле все имеет начало и конец. Однако, можешь ли ты потушить звезду? Силы человека ограничены знанием и, главное, возможностью их применить.

Грачев поморщился от такого софизма. Было видно по всему: ему больше не удастся извлечь пользы из разговора с хранителями. Не удастся сегодня.

— Многое зависит от того, кто был творцом, — многозначительно заметил он. — Наверное знаний Ланатона недостаточно, чтобы исправить кусок металла. Заметьте, мудрые посвященные, подделка настолько точна, что от нее по-прежнему многие ждут волшебства. Наши мастера легко сделали ее, в идеале повторив каждую деталь и образующий сплав. У нас есть возможности делать не только такие вещи. Все чем мы располагаем нацелено на то, что бы отвратить беду. Доверьтесь нам и мы поможем вам.

— Хепр, ты сам сказал, что они излечили меня способом неизвестным, — добавил Хетти. — Зерно эти люди, теперь мои друзья, обладают опытом лежащим за пределами Сфер. Они не раз доказали это. Лам известно. Преодолевая огромные расстояния, не щадя себя они здесь, достойно пройдя Лабиринт и сторожа Хорв. Я верю им. Неужели вы будите по-прежнему жадно цепляться за каждую травинку из темного поля тайн.

— Эти люди не из Аттлы. Они из страны неведомой, которой не должно существовать, — Хепр чувствовал растущее беспокойство Эвис, пытался понять ее мысли, с ними оттенки переживаний. Они казались даже во многом близки ему, как синее плещущее море, которое он не видел никогда, но не раз ощущал его дыхание в лучах солнца и в буре.

0 чем-то возбужденно заговорил Кор, сидевший с ним рядом, и снова его перебил громкий твердый голос Апи: — Прошедшие через Лабиринт, глаза Тога, пусть множество других тяжелых испытаний не заслужили того, чего нельзя. Нельзя вынести из святых Домов ничего, не постучав в Двери Хорв. Тем более если вы желаете скорее уйти с полученным Тем более если вам известны скрытые свойства вещей и постигнуты многие законы природы.

Пока не ясно кто вас послал и какую вы преследуете цель. Было бы глупо стараться исправить, ошибку Кеорта новой ошибкой.

— Я объясню…

— Нет, нет, — остановил хронавта обычным движением Хепр, Мы сами узнаем кто вы за день перед Началом Луны в Доме Пятой Сферы я угадаю ваше прошлое и предскажу вероятное будущее. Согласны прийти к этому сроку в Ланатон? Хорошо. Там станет ясно какой ответ вам дать.

Старшие вскоре уснули. Кор, устроившись на шкурах напротив пышущих жаром. углей, расспрашивал Грачева о последней охоте. Андрей отвечал односложно, вспоминая подробности неудавшегося диалога с посланцами Ланатона. Когда к. ним присоединился Хетти, держа дымящую чащу в руке, беседа на ту же избитую тему потекла живее.

Разговор мужчин совсем утомил Эвис. Она вышла за порог. Кругом сверкали звезды. Теплый ветер приносил запах лугов, качал темную зелень деревьев. В эту минуту она решила идти в Ану. Хотелось бродить одной в ночи тропами вдоль сада и белых статуй. Увидеть, как на ровных гранях пирамиды Ликора серебрится лунный свет.

Неторопливо спускаясь к реке, она слышала журчание струй в камнях на перекате и голоса ночных птиц. Остановившись на берегу, Эвис долго глядела в черную воду, искала покоя, тихого, как плеск медленных волн. Но речи хранителей равнялись отказу и сердце стучало все чаще.

«Неужели гибель соарян, убийственные энергии, чуть не лишившие жизни Ардею, останутся страшной загадкой?!» — думала хронавт. — «Неужели ей не суждено приподнять завесу над черной тайной?! И то, что ждут от нее через много веков, то чего там даже не подозревают забывшие об опасностях люди, она не сможет передать?»

Эвис содрогнулась при мысли о скрытой великой угрозе сил неведомых родному миру, которые в одночасье могут явиться из космоса со дна Атлантики или злым чудом родиться из тонких сплетений гипербонзидового венка. Сняв диадему, хронавт держала ее в ладони, наблюдая, как блеск звездного неба вспыхивал и остывал на усыпанных колючими кристаллами изгибах. С каждым вздохом, вспоминая пророчества аттлийских жрецов и слова хранителей она все сильнее отожествляла украшение с символом неотвратимой беды. Потом, размахнувшись, бросила его на средину реки.

Воды приняли диадему беззвучно, как пустоту, как осколок немой тени. Однако в двух мирах оставалось еще две Голубых Саламандры — подлинных, о истиной природе которых упорно молчала Аттина.

Идя широкой прямой дорогой, мимо темных мохнатых холмов и шпалеры высоких деревьев, Эвис шептала: — «Я уговорю их сказать правду! Они поймут! Ради всего святого, они не могут ее скрыть!» — от этого на душе становилось легче.

На возвышении багровым отблеском светился дворец Оху. Словно светляки в густой листве, мерцали огни у порталов домов в садах. В столь поздний час Ану еще не спал. Из далека, от колоннады, начинавшей каскад фонтанов, доносилась музыка и пение. И на берегу пруда, за воротами сада Меиди основалась компания из тех молодых людей, что дорожат каждой теплой ночью перед унылой порой Скеры. Под звуки флейт, переливы струн девушки кружились в танце, сначала медленном и томном. Рядом уже затевались азартные игры у костров. Легкий ветер будил веселье, приносил сладкий вкус любви.

Эвис задержалась у ограды и хотела присоединиться к ним, чтобы развеять угнетавшие мысли, отдаться простым забавам и не торопить рассвет, но, передумав, направилась к площади.

За святилищем Нидри, — как она и ожидала, — было тихо и безлюдно. Взойдя на ступени, хронавт поклонилась изображению Ликора и шагнула в темноту, чтобы лучше видеть строгий лик и стрелы обелисков внизу. Довольно долго, как помещенная в эдикулу статуя она стояла без движений принимая лишь лунный свет и тень великого, пока ее не отвлекла одинокая фигура у южной части мемориала. Человек опустился на плиты, объяв голову руками, будто в приступе мигрени, быстро заговорил. Был он один, молитва назначалась Ликору.

Чтобы не слышать сокровенных слов, хронавт направилась к лестнице, следуя тени длинного нефа. Она уже поднялась наверх сооружения, бросила прощальный взгляд на изваяние, и тут узнала в полночном паломнике Данэ.

— Данэ!? — с радостным удивлением произнесла она. Скульптор встал озираясь по сторонам.

— Данэ! — повторила Эвис.

Голос отражался от мраморных граней, звенел в лунном серебре. Аотту казалось зовет его хоровод нимф. Мистический восторг сковал его существо и недосказанная молитва застыла на губах. Даже когда Эвис вышла на освещенный пандус, стала спускаться навстречу, он узнал ее не сразу. Смотрел, обомлев, на божественное видение, радуясь, что тонкий эфир волей истинного творца преобразился именно так! Явился светлой невесомой формой, рассыпался чудными кольцами волос, сиял ясными глазами. Волшебный ореол мерещился аотту вокруг идущей в нему.

— О, Небо! — воскликнул Данэ, лишь Эвис коснулась его руки. — Я думал, схожу с ума! Столько дней и ночей мучаюсь над недостижимым! Молю Ликора! Великий дух! Жду озарения! Но вот, объятая Луной, ты! Что ж теперь?! Только смеяться…

Широко раскрытыми глазами скульптор смотрел на бело-мраморные плиты восходящие к арке, поднятой над нефом, словно волшебная дверь к синим звездам. Неровно дыша, беззвучно шевеля губами, он жил сейчас только образом, внезапно явившемся, встряхнувшем его, как мощный разряд электричества. Теперь он знал наперед каждое единожды верное движение резцом, долгожданное и необходимое. Через день или два таинство свершится — он чувствовал это так же ясно, как биение сорвавшегося с ритма сердца.

— Прости, если я отвлекла, — оказала хронавт. — Узнала тебя…, просто не сдержалась.

— Отвлекла ли?! — аотт рассмеялся. — Небо послало тебя! Как Эю умирающему Акти. Я просил маленькой подсказки, тлеющей искры, а увидел огонь. Божественный огонь! Через токи пространств, через века!..

— Через века…, — хронавт слегка пошатнулась. Он подхватил ее. Эвис с удивлением ощутила, сколько силы в его руках, будто держал ее не изнуренный мучительным поиском человек, а герой аттлийского эпоса.

— Скажи, я чем-то помогла тебе, Данэ? Что означают твои слова?

— То, что я сказал: Небо послало тебя! Моя молитва — крик, а потом ты из Луны и звезды вокруг. Будто лопнули цепи томившие душу в могиле. Могиле бесплодных дней. Я целую пыль дороги приведшей тебя сюда.

— Чем может угодить смертная бессмертному гению? Ты шутишь? Милый мастер, мне одной известна величина твоего замысла, вижу и цену которую ты платишь, — Эвис запустила пальцы в его кудри, нежно ласкала их. — Если бы я знала как тебе помочь… Если эта ночь дала бы тебе крылья.

— Счастливая ночь. — Принесенный тобой образ — чистый светлый восторг и в нем я нашел озарение. Все уже случилось. Как мотив Зам, летящий от светила к светилу, рождающий страстное смятение в душах. Нет, не боги — ты подарила мне бесценный миг/.

— Данэ! Даже не думай так! Если действительно боги привели меня — они все еще следят за нами. И Ликор. И пронизанные праведным духом стены. Они не позволят мне обладать и каплей незаслуженной славы. Уйдем скорее. Твои дерзкие речи лучше слушать в другом месте.

Они миновали, широкую пустынную улицу, холм с Домом Семи и, словно спасаясь от гнева святыни остановившейся позади, спешили по тропе среди душистых кустов розмарина, пока не вышли к ручью.

— Ты права, — остановившись у воды, скульптор грустно улыбнулся и долго, как при первой встрече глядел на Эвис. — Не легко меку было оберегать красавиц от притязаний своих коварных божеств. И много сохранилось печальных историй. Давно ли то было? Ты же прекраснее любого творения Ликса. Всех кто жил до и после него, — он робко коснулся ее талии, ощущая под тонким хитоном волнующее тепло, совсем не похожее на холодную твердь самых изящных статуй.

Запах ее волос, блеск глаз пьянили медленно и неотвратимо. Эвис слышала стук его сердца, вымученное дыхание на шее, щеке, и знала, что это уже другие мучения, не имеющие ничего общего, с теми, исходящими от губительного бессилия. Перед ней был другой человек, по-прежнему милый, но вдобавок полный жажды жизни. Его нежные прикосновения были приятны и пробуждали еще невнятное желание.

— Данэ, что ты хочешь от меня?

— Если бы я имел право на миг твоей любви… — он привлек ее к себе сильнее, ощущая сладостно-манящие линии ее тела.

— Я нужна, тебе? Нужна?

— Глоток воды на горячем песке…

Их губы встретились. Ее тело ослабло и ноги подкосились. Волосы. разметались, смешались с шелковистой травой. Сна не могла и не хотела сопротивляться его ласкам. Только, закрыв глаза, не слыша бессмысленных слов, все глубже тонула в безумном пламени.

Утром туман застлал долину реки, сонные сырые луга. Густая пелена, предвестница близящегося сезона дождей, сползла с гор, лениво слизывая ватными языками привычные краски. Было так уныло и серо кругом, что казалось солнечные дни уже не наступят.

Возвращаясь из Ану, Эвис брела не разбирая дороги, ориентируясь на смутные силуэты, холмов и рощу, скоро исчезнувшую во мгле. Она почему-то вспомнила о безымянном жертвенном камне пикритов, грубой столообразной глыбе порфира возле дороги к Арви. Вспомнила может потому, что там, слушая рассказ о известных скульптурах Ликса, впервые услышала имя — Данэ…

Вымокнув от обильной росы, Эвис подняла, увязала хитон на талии и высокие белые цветы гладили ее ноги. Собрав по пути букет лилий, украсив его причудливой ветвью игольчатого куста, она свернула к старому алтарю и, возложив приношение на круглом камне, некоторое время стояла, слушая блеянье овец, звон колокольчиков и звуки из далекого храма.

— Ты озарила Данэ. Ориест! Еще недавно никто бы не подумал будто небесный закон — справедливость восстановит иноземка!

Хронавт обернулась на голос за спиной. Жрец Тога возник словно призрак из мутной пелены. Черная мантия казалась чернее, а непроглядные глаза смеялись.

— Ты преследуешь меня даже ночью?! Это уже слишком! Зачем? — Эвис смело шагнула навстречу.

— Ты должна прийти в Дом Тога. Когда — мне все равно.

— Что нужно Тогу от меня?

— Нужно тебе. Ни для кого не секрет, зачем ты пришла. Ты получишь ответы на свои непростые вопросы. Я объясню не многое, но достаточно, — он тоже подошел к алтарю и положил рядом с цветами крупный кристалл кварца. — Да, достаточно! Большего не унести. И предупреждаю: за мое откровение придется платить.

— Платить?! — эта мысль показалась хронавту нелепой. Золото для аоттов не представляло большой ценности. Она подумала о миет-метской статуэтке, которая может была бы полезна жрецу, наконец о биорегенераторе — единственной полезной среди ее вещей. За какое откровение и что мог потребовать от нее этот странный из всех людей, то и дело нежданно встречающийся на пути, проявляющий ничем необъяснимый интерес к ее поступкам?

— Разумеется плата в тебе самой, — продолжил аттинец, угадав ее мысли. — Я позже назову цену. И обещаю ты не разочаруешься: она смехотворна в сравнении с тем, что ты получишь.

— Сначала я узнан, что мне предложит Ланатон…

— Мое имя Аманхор. Ты вспомнишь его уже скоро, когда хранители не оставят надежды. Придешь без провожатых, иначе чудесная сделка не состоится, — жрец повернулся и зашагал по тропе. Словно ворон он растаял в клочьях тумана.

Вернувшись к дому охотника Эвис застала Грачева одного, — Хетти и Нейс провожали гостей, — он тесал древко дротика изогнутым ножом и бормотал излюбленные воинственные куплеты из «Моления Хифа».

— Ты, как вестница Гекры: исчезаешь, появляешься печальной тенью — мол не ждите добра. Могла бы предупредить, уходя.

— Я не знала, что задержусь. Хотела уединиться, обдумать вчерашний разговор.

— И обдумывала целую ночь, забыв, что о тебе тоже думают.

Кени снова наряжал вас утопленницами? Разыгрывали этот мерзкий спектакль?

— Я встретила Данэ…, — Эвис отвела взгляд, терзаясь предстоящим объяснением. Солгать или умолчать она не могла.

— Значит, Дана. Стоит несчастному скульптору на минуту покинуть дом, как он непременно встречает тебя. Днем и ли глубокой ночью. Истинно невероятные совпадения! Мистика! Что же вы делали? Обсуждали какая форма больше угодит потомкам? Или как два невинных чада любовались друг другом, не рискуя зажечь свет?

— Мы любили друг друга. Да! Не смотри так! Я сама пожелала и не о чем не жалею.

По мере осознания ее слов лицо Грачева краснело от ярости. Он сжал ее запястье и вдавил сквозь зубы ругательство. Его значения хронавт почти не роняла, но все же испытала такую немилосердную боль, что из глаз потекли слезы. Она вырвала руку из железных пальцев, молча и гордо прошествовала в дом.

Бросив на Эвис тяжелый уничтожающий взгляд, Грачев снял со стены копье и направился в лес.

«Чего давно следовало ожидать», — заключил он, вспоминая ее невыносимо фривольную манеру общения даже с мало знакомыми людьми. С Бамбукового города, а может еще с Аттлы он начал привыкать и пожалуй не замечать этого. Тогда мнилось, что за ее рискованной раскрепощенностью, непринужденной простотой присутствует вполне реальная грань, до которой она позволяет себе нравиться другим и быть в отношениях едва ли не чуть больше дружеских, но которую не по силам преодолеть никому. Грачеву это иногда импонировало. Он приходил в тихий восторг, когда хронавт осаждала незадачливых воспылавших чувством ловеласов одним пронзительным взглядом. Но теперь?!

«…пожелала сама, ни о чем не жалею!» — еще раз пережив ее слова, он прислонился к шершавому стволу сосны и представил, как она, ОНА! Целовала аотта, как ее гибкие ноги оплетали его, а губы шептали словам любви. Желчный ком заслонил место воздуху. Он хотел бежать к обидчику, схватить его, трясти изо всех сил и орать. Но тут же понял, что и слова не сможет произнести при виде улыбчивого измученного лица Данэ.

Постепенно здравый смысл возвращался к нему.

— Я не мальчишка. Не мальчишка, черт возьми, чтобы течь соплями по юбке! — произнес он и вонзил копье в землю. — Хватит играть роль бессменного любовника. Я воин, всего лишь увлекшийся сном. Я вызвался помочь ей, уберечь от всякой дряни. И сделаю это по чести. Вот так.

Скрестив ноги и шумно выдохнув, он сел на траву. Туман рассеивался. Виднелись клочья мутно-голубого неба. На скалистую вершину утеса упал солнечный свет. Грачев сидел, прикрыв глаза вслушиваясь в свои мысли и чувства, отбирая приятные и изгонял низкие. Он вспомнил путешествие через Ильгодо, северные и южные горы, когда они были только вдвоем, и только двоим им светило солнце. Двоих манили звезды. Вспоминал он ушедшее без сожаления, с некоторой стоической покорностью, рассуждал о сегодняшнем дне и заглядывал вперед Он подумывал, что не далек момент, когда им придется проститься навсегда. А это будет намного больнее, чем видеть ее в объятиях другого, но счастливую.

«Раз больнее», — отметил он, — «значит я эгоист не до мозга костей. Просто слишком ею дорожу. Что ж, это понятно и приемлемо. Я все же сильный человек». — последняя мысль прозвучала особо весомо и твердо.

Потом он встал, неторопливо очистил копье от липкой черной земли и зашагал к жилищу Хетти, с трудом подбирая слова под замутненные чувствами мысли.

— Жаль, что так… Прости, — Андрей положил возле ее руки три голубых цветка. Эвис смотрела на него с острый вкусом сожаления, не решаясь что-либо ответить.

— Ты вольна в своих поступках. Бесконечно вольна. Прости только за дурацкий взрыв.

— Если бы ты принял всем сердцем, что говоришь. Ты увидел в моем распутстве какую-то преступную измену. Не надо так. Я никогда не обещала быть только твоей, как женщина. Да и не хорошо обещать то чего не готова исполнить. В мое время люди научились не сгорать от ревности, а желать друг другу счастья.

— Пойдешь сегодня к нему?

— Нет. Я хочу быть с тобой. Грачев удовлетворенно кивнул.

— Верности в любви я не ждал, тем более от тебя. Плевать, что меня это бесит. Пройдет. Тебе тяжело со мной. С моими нормами, чуждыми принципами… Между нами пропасть лет. Я совсем другой. Быть может какой-нибудь кроманьонец в глазах тех же аоттов. Однако я властен над собой, и, будь спокойна до принципа собственника не опущусь. Ты слишком дорога мне. А я тебя часто считаю неразумной девчонкой. Об остальном умолчу, — он вложил ей в ладонь букет, потом легко поцеловал сжатые пальцы.

— Ты мой ангел-хранитель. За все, что ты сделал для меня, благодарность не может иметь меры. Я только клянусь быть тебе верной подругой во всем, до конца наших дней.

— О, да! В этом ты не изменишь. Что бы не случилось, мы крепкая команда, — он провел ладонью по ее волосам и щеке, привлек к себе. — Я счастлив днями проведенными с тобой. Если пресловутая статуя Данэ похожа на Эвис Русс — скажу: Вот лучшее созданное людьми. Пусть нам завидуют боги.

— Она не похожа на меня. Чиста. В ней глубина против ненавистного тебе безумия. И нет в ней ничего от смертной женщины, кроме красоты. Через два, три дня ты сможешь восхищаться ею. А сейчас лучше не будем говорить ни о чем. Помоги уснуть.

Когда статуя Данэ была готова, десятки поклонников молодого мастера собирались у ограды сада, ожидая, что наконец распахнуться обычно закрытые двери и он выйдет, снимет покров с таинственной Фигуры, об облике которой слышались необычные предположения. Говорили даже, будто ваятель совсем отвернулся от людей и скорее его творение посвящено бестелому духу. Да кто из них, уже позабывших лицо самого мастера, мог знать, что скрывается под белым, подшитым голубой каймой сукном? Подойти ближе, заглянуть под полог никто не мыслил, видя в этом низкое воровство.

Под вечер Данэ все же появился. Пришел встревоженный, упомянул нечто неуместное о Дне Тога, потом заявил: мол сам не ведает, когда представит работу. Просил не тревожить, проявить терпение, малую часть терпения, которого он был полон это время. Ожидавшие разошлись едва скрывая недовольства. На следующий день любопытных собралось меньше, и позже редко кто подходил к ряду каменных столбиков, оценить издалека силуэт под вздрагивающим на ветру покровом. Самого Данэ будто бы видели ночью у пирамиды Ликора, то идущего в одиночестве по дороге от гробниц пикритов. Чего искал он темными ночами, какие муки снедали его душу не знали даже в прошлом неразлучные друзья.

Лишь перед Началом Луны, когда Апи пришел в Ану известить о грядущем Дне Тога, у дома с бело-голубыми колоннами снова появились гости. Ваятель не смог не принять их, тронутый присутствием Эвис или хранителя Седьмой Сферы, а может Кени оказался веселее и разговорчивее прежнего.

Они устроились на террасе, где было уютно, не так жарко и взгляд привлекала укрытая тонкой тканью статуи, подобная осколку снежной горы на зеленом лугу.

— Итак, Данэ, ты завершил долгий труд. Я надеялся увидеть улыбку на твоем лице. Ожидал больше радости, и разумеется зреть ее, — сказал Кени, взмахом руки обращая внимание на скрытое от глаз изваяние. — Но ничего подобного нет. Ты дразнишь нас сверх всякой меры. К чему? Ведь известно я не взыскателен к делу не своих рук. Это я. А остальные и без причин научились обожествлять тебя. Ты бы знал, что говорят в Ану!

— Возможно я покажу ее сегодня. Ближе к вечеру. Пусть солнце сядет за лесом, а небо приобретет нужный оттенок. Меньше лазури и чуть золота — так будет лучше для нее. Она прекрасный цветок — я лишь грубый искривленный стебель. Меньше думайте обо мне.

— К вечеру! — Кени, довольный неожиданной победой, рассмеялся.

— Не сомневайся у нас хватит терпения. Мы не покинем этот дом, пока ты не исполнишь обещание. Скажи, как имя каменного цветка?

— Не произноси раньше, чем каждый назовет ее для себя, — предостерег Апи. — Твои работы хороши, Данэ. Но этот, последний труд особенный. Скоро День Тога — не лучше ли представить статую тогда? Она будет на празднике кстати.

— День Тога…, — ваятель хмуро качнул головой. — Нет. Все это время я не вспоминал о нем. В моей работе нет ничего от мрачного духа пещеры. Разочарую тебя, хранитель — ей там не место.

— Тогда спрошу о другом: в юности ты избежал обряд очищения. Ни разу не входил в священный Дом и потом. Почему? Конечно рожденные в Ланатоне и не обладающие знаниями Сфер с некоторых пор свободны перед опасным испытанием. Но хотелось бы знать, почему человек почитаемый в Ану за благочестие, известный талантом отвернулся от испытания, считающегося делом чести? Ведь мало найдется не спускавшихся в пещуру хотя бы раз.

Данэ потянулся к чаще с вином, поднял ее. Пальцы сдавили глиняный кратер так, что тот рассыпался, растекся по светлой тунике пунцовым пятном.

— Многие знают мою историю. Я сорвался со скалы, куда мы ходили с Мэем добывать минералы для красок. Сломал обе ноги. Тогда некому было излечить меня быстро, как произошло с Хетти. Потом… Потом прошло довольно много времени. Я повзрослел. И я боялся. Боялся дня, когда придет свита из зашей долины или кто-то из святилища, чтобы говорить о чистоте духа. Пугало, что я не выдержу их речей, пойду туда… Случилось бы тогда непоправимое: приняв дух пещеры, кровь, тщательно смытую, но кричащую на века, я уже не смог бы видеть Мир прежним. А мне он был нужен только таким, каким я его познал, однажды открыв глаза. Я рад, что ни разу не ступал за железную ограду. Я не посвящу статую обряду Тога. Открою ее в любой день, только не в тот. Можете меня судить.

— Тебя невозможно судить, — отверг Мэй. — Мы выросли, как братья. Ты на восемь лет младше меня, но уже велик. Велик своим искусством. Хранители не могут не согласиться — Ланатон особо нуждается в высоком искусстве. Не исключения и строгие Дома Шестой, Седьмой Сферы. Не так ли Апи?

— Знания, превышающие могуществом силы стихий, нуждаются в плодах дерева капризов? Обители порядка и соразмерной силы необходима подсказка художника? Как странно… Или ты прав? Прав нарушая закон.

— Значит закон не совершенен, — сказала вдруг Эвис. — Создающему гармонию не нужны судьи. Только постигший истину, проникнувший в нее глубоко, там растворившийся чувством, способен показать образец подлинной гармонии. Для такого творца те, обобщенные знания только грубая мозаика. Они по сути обрывки одежды уже примеренной им.

— О! — воскликнул хранитель. — Ты, рассуждавшая со мной о непознаваемо сложных принципах мироустройства, говорившая о иерархии незримых сил и Общем Законе, теперь ты ставишь слабую попытку постигнуть Мир из себя выше мудрости веков?! Ты хочешь сказать: субъективное знание данное вечно изменчивыми чувствами может оказаться глубже, точнее, чем рациональный опыт поколений?! Тогда мне не понятно… Об этом спорили еще не зная Числа. Одни, мнившие будто их зыбкая фантазия есть настоящее знание, сеяли вокруг легенды и сами верили в них. Другие приняли мудрость и по сей день копят ее. Подумай, что есть Ланатон, и много ли ты узнала от пикритов? Подумай, куда делись меку?

— Эпос пикритов имеет другую почву и не лишен скрытого смысла. Он не только фантазия, еще и трансформированная память поколений. Безусловно, знания Ланатона объемлющи и точны. Но я говорю не о соотношении некогда близких культур. Говорю о творческом озарении, как о высшем сознании, — возразила хронавт. — Сознании художника. Ликс, другие показали красоту, но не более. Сам великий Ликор, выросший на традициях Ланотона и почитавший Закон, как никто более, показал, что может обнажить душу каждого. Этим же он сказал: «не я, никто другой некогда не сумеет изобразить мир, пусть малую его часть во всей полноте».

— Зачем противопоставлять два неравных мироощущения. Часто они неразделимы. Наследие Ликора — только удачный пример синтеза. Я хотела сказать, что художник, порой, открывает истину, жившую до самой. Жизни — ту первородную красоту, что есть душа Мира. Каждая ее частица полна и совершенна в себе. Этот путь нельзя одолеть тяжеловозными шагами логики. Не поможет ни опыт веков, ни упрямые сравнения. Лишь крылья, хрупкие, легкие крылья чувств, растущие из души творца, способны вознести к запредельным высотам. В один счастливый миг для человека становится ясно и доступно прежде скрытое.

— Она говорит об Эам, — наблюдая хранителем Седьмой Сферы, тревожно перебирающие звенья бронзовой цепи, заметил Мэй. — Она перемудрила тебя, Апи. Как жалко выглядят Числа, когда речь о волнующей сердце красоте!

— Что по-вашему Эам? — Грачев пытался вспомнить давно знакомое слово. Перед ним представал образ похожий на сноп искр, то радужные блики в легком тумане — след прекрасной но недоступной человеческому глазу, богини.

— Эам?! — Какое-то мгновение художник казался удивлен и озадачен. Возможно, его смутил требовательный взгляд гостя из долины храмов.

— Я попробую пояснить. Ответить, чтобы со мной согласился Данэ. Это будет искренне и справедливо. Хотя не все, сидящие здесь, видят в Эам то же самое, — начал Мэй. — Она, звук родившийся с началом Мира. Носящийся во вселенной, отражаясь эхом от солнц и планет, где есть жизнь или еще нет. Она тает, то становится властной над самыми дикими стихиями. Она — призыв к гармонии. Она неутолимая жажда движения к совершенству. И все же по-прежнему всегда она ровно посредине между днем и ночью, между льдом и пламенем… Еще Эам — кровь души. А может — единственный Абсолютный закон.

— Ты прав, Мэй. С таким определением вряд ли согласятся хранители! — рассмеялся Кени.

— Абсолютный закон… В мире нет ничего абсолютного. Возьмите число, и знайте: всегда есть еще большее. Смотрите на свет и помните, что отблеск того пламени, может стать несравненно ярче и жарче. — Апи встал, подошел к колонне, звонко хлопнув по ней ладонью. — О каком звуке ты говоришь, Мэй? Ты когда-нибудь слышал его? Впрочем, не отвечай, — верю, что «Да». Живя иллюзиями ты можешь утверждать, что познал и гармонию. Познал абсолютное, то есть недостижимое!

— Гармония действительно недостижима. К счастью так! Иначе бы люди перестали стремиться к ней. К чему подобие, если имеется абсолютное?! Но гармония может быть сколько угодно полной. Вечно волнующий голос Эам — причина движения к совершенству. — Эам — Причина, — подчеркнула хронавт. — От эволюции сознания каждого до эволюции космических масштабов.

— Сожалею, гостья, твои мысли — только красивые иллюзии. Иллюзии от воспетого тобою проникновения зыбким чувством в истину. Чувствам, пусть в высшем их развитии, чужда точность и всегда они будут уводить в бестелые облака пустых ожиданий, в мир грез, где печаль и радость, то нет истины. В своих стремлениях, как правило, неясных, человек может сгорать, но это не вечное горение звезды. И странно сравнивать бесконечную жизнь космоса с жизнью людей. Нам остается принимать блеск истины, явившейся, как данность, пытаться разобраться в ней разумом. Еще мы можем ждать случая, который откроет нам глаза или закроет их навсегда. Следует опасаться этого случая. Не надо самоуверенно думать, будто те, кто приходят во снах никогда не лукавят с нами или, что мы их слышим всегда верно. Ты понимаешь меня? Кеорта уже раз подвела безупречная вера в себя. Слышащие Пирамиду, к сожалению, могут полагаться только на чувства.

Эвис хотела возразить, однако решила вернуться к этой беседе в Ланатоне, в присутствие Хепра.

— Я покажу статую сейчас. Идемте, — позвал Данэ.

Грачев спустился последним в сад и остановился рядом с Мэем, чуть в стороне от других.

К этой скульптуре, укрытой белым полотном посреди небольшой лужайки, у него сложилось особое отношение, какое — он еще не определил сам. После восторженного описания хронавтом, видевшей ее, — подумать только! — извлеченную когда-то из морских отложений, как-то реставрированную… После того, как Эвис рассказывала о ней же, вымученной Данэ, почти законченной… И еще после, пережитой Грачевым, буре в душе, отголоски которой он давил усилием воли, стараясь казаться прежним, невозмутимым и даже весьма умиротворенным… Вена пульсирующая на его виске выдавала дикую смесь раздражения и нетерпения.

Данэ нерешительно, но все ускоряя шаг двинулся по ровно скошенном траве. Нервно сжав в кулаке край покрова мастер повернулся к друзьям. Его усталые глаза вдруг вспыхнули, устремились к застывшим лицам. Он потянул ткань, быстро перебирая руками — та вспорхнула и опала, как вздох изумленной толпы.

Взорам собравшихся предстала дева. Жемчужным светом было ее тело, чистым, словно родник, словно в первых лучах роса. Легко поднимаясь движением стоп, она неведомым образом парила над выпуклой плитой пьедестала. В тот момент руки плавным изгибом обнимали пространство и был в них некий дар, незримый, но назначенный каждому. Слова, а может небесная мелодия текли из ее уст.

Мелодия звучала в освященных чертах липа, в божественных линиях тела.

Грачев мысленно потянулся к ней, будто коснулся пальцев ее руки и замер. Подняв выше взгляд он не решался, чувствуя сильную тревогу, как перед смертельным испытанием. Но вот он шагнул вперед, опираясь на плечо Мэя, встретил глаза синие, как небо гор, зеленые изумрудами, ясные серебром. Многое, многое было в них, и Андрей выдержал сошедшее откровение уже радуясь. Теперь он зрел ее всю. Всю чудесную, рожденную творцом. Образ совершенства правил сознанием, плыл ровной хрустальной струёй, омывая сердце. Будто новая картина мира открылась перед ним: сияющая и бездонная. Она манила, пугала и восхищала.

— Данэ, ты — гений! Лучший из них! — признал Кени, — Как же ее имя?

— Эам.

— Ты дерзок. Хотя твоя работа тому оправдание, — сказал Апи.

— Теперь тебя будут судить… Века. Тысячелетия. Может быть всегда.

Лишь гости разошлись, Данэ уснул в широком плетеном кресле. Неизвестно сколько он проспал, вздрагивая, переворачиваясь на кожаных ремнях, скрипящих на рассохшихся тисовых жердях, когда открыл глаза, серп Луны сквозил в разрыв листвы. В розетке бронзового цветка сухим треском догорала свеча. Он встал, небрежно смахнул остатки пиршества со стола, отыскал приготовленный в дорогу тяжелый кожаный мешок и, набросив на плечи плащ, спустился в сад. За редкими кустами, барбариса серебристо-белым силуэтом виднелась Эам. Данэ направился к ней, ощущая трепет, даже страх, словно шел он не к своему излюбленному творению, а неведомое божество влекло его волшебной сетью, сопротивляться чьей воле не было сил. Еще он ясно осознал, что боится ее. Боится мыслей рядом с ней, невысказанных, затаившихся. Та волна нарастала, вот-вот грозя обратить его в бегство. Сердце билось сотрясая грудь. Он отдернул руку и скоро зашагал по дороге к Дому Тога.

Как смерть угрюмой и холодной казалась пещера в тусклом огне, Данэ с усилием вернул массивную решетку в пазы и неторопливо сошел по ступеням. Теперь он был внизу, рядом с площадками для испытуемых. первый раз за свою жизнь и, верно, последний. Он поднял голову, воображая, как темные русла галерей заполняет шепчущая толпа, как овалы зеркал плещут красным тревожные светом, повернулся к изваянием. Грубые, строгие липа. Глазницы пусты. Сколько смертей прошло перед ними! Крики. Разорванное на куски тела. Здесь люди умирали во имя очищения рода. Отсюда выходили, чтобы слиться с ним. Скульптор стоял, потупив взгляд, будто стараясь вспомнить, вместить боль, потрясение каждого. Потом достал факел и направился к норе.

Огонь отодвинул мрак, высветил изгибы хода. Спертый, сырой воздух сгущался, застревал в горле. Данэ этого не замечал — он спешил. Через несколько сот шагов нора расширилась, разлилась у ног его продолговатым водоемом. Влажные стены блестели, как внутренности жертвенного быка пикритов. Редко, мерно со свода срывались капли воды. Данэ не сразу различил чудовище, притаившееся на гладком выступе, похожее скорее на причудливый излом стены, лишь ожившие вдруг глаза заставили аотта остолбенеть и испытать острый лед внутри.

Скрипя костяными пластинами Тог двинулся вперед. Мастер не испугался, он поймал его взгляд своими воспаленными глазами и через миг они будто поменялись местами: он человек смотрел в него глубоко, насквозь. Могучий сторож Хорв вытянулся, чуть попятился к воде и положил гороподобную голову наземь. Ночной гость перестал его интересовать.

— Гадкая тварь, — произнес Данэ, приближаясь. Он мог легко достать рукой темной блестящей кожи. — Ты безобразен. Насколько облик соответствует твоему сознанию? Какое оно? О, Скера! Долгий плач! Кажется я бываю похож на тебя. Ты безжалостен и правдив, многое постиг. Твои ночи длинны и, наверное, снится ими другая истина… Другая? Так ее нет — Он помолчал, будто ожидая ответа.

Дыхание чудовища волновало одежду. — Но как мы различны! Я полил дождем сытую землю, забыв или не зная, что существует пустыня. К счастью для тебя туда нет пути. Это только мой путь. Путь похожий на бегство. Если бы моя жизнь была длинна, как твоя… Впрочем нет — это невыносимо. Прощай! Пусть длятся твои ночи и будут короче дни!..

Данэ прошел через зал, остановился перед воротами, ведущими в Лабиринт. Он понятия не имел, как открывается огромная бронзовая плита и чем больше разглядывал элементы непонятной конструкции, тем мрачнее становилось его лицо. Уйти было необходимо сегодня, пока собранная в кулак воля, позволяла совершить необходимый шаг, пока не появился человек, способный его остановить. Уйти! А дальше… Он не хотел думать, что случиться дальше. Пусть будет хохочущая в безумстве, стонущая от ран Аттла, о которой до недавнего времени он почти ничего не знал.

— Ты был Тога!

Скульптор вздрогнул. По лестнице спускался Аманхор.

— Это бесчестно! Я видел твою Эам. Ты пришел на суд, уверенный в своей правоте?! Мысля судьей себя самого?! Это бесчестно!

— Пусть так. У меня не нашлось времени угождать святому Дому. Я ухожу вниз. Не вздумай отговаривать меня!

— Глупец… — Аманхор сверлил его взглядом, взглядом чудовища, надменно улыбаясь, мял всклоченную бороду. — Какой глупец! Когда ты решил это? Сегодня? Или, когда узнал ее? Не отвечай. Если ты решил, конечно, я провожу тебя. Я сделаю все, как нужно. Постой здесь: есть вещи без которых ты не сможешь уйти. И думай! Думай, зачем это всем!

Жрец открыл неприметную дверь за массивным постаментом. Послышался скрип механизмов, грохот воды в подземелье. Данэ ждал, прислонившись к колонне, отрешенный и безучастный. Аманхор вернулся не скоро, неся факел, тяжелый сверток, что-то еще.

За опустевшим бассейном, широкими скользкими ступенями начинался уже Лабиринт. Они шли быстро и молча. Сколько раз ваятель мечтал видеть сотворенные Ликором легендарные лица! Но теперь он проходил почти не глядя на них, воспринимая каждое, как незамысловатый символ, их ряды — всего-то читаное письмо. Череда бесконечных коридоров и залов угнетала. Данэ начал думать об оставшемся позади: тревожном, счастливом, о том, что он отвергал раз и навсегда. Поникнув головой он шел вслед за проводником, скользя невидящим взглядом по гладким стенам, встречающимся изваянием. Неожиданно все прервалось волной ветра и колким блеском звезд. Данэ едва не ступил в пропасть — жрец сильной рукой удержал его, сказал что-то назидательное и принялся разматывать узловатую веревку.

— Иди! Ты свободен! Верный, твой выбор или нет — не знаю. Только запомни: в твой последний, недалекий день враг — человек. Не горы или дикие просторы Аттины — их ты устало одолеешь. Не зверь, не какой-нибудь неразумный, гад — им издали понятна отметина лежащая на тебе. Человек! И я бы не воскликнул: Ориест! Потому, как это слишком несправедливо. Я не Хепр, но скажу… Однажды тебя тихо ткнут кинжалом; от удивления не чувствуя боли, ты истечешь кровью, а проходящие будут пинать бессмысленное холодное тело. Или тебя сожгут деревом на огне, Ты даже не захочешь проклинать их за это. Любившие забудут тебя, другие исказят твое имя легендами. Поверь, будет так! Да, что я могу поведать тебе — мудрецу?! Это, все равно!..

— Пусть так. Простись за меня с ней! — Данэ повернулся к обрыву. Ветер трепал его волосы. Ветер неизвестного мира. На востоке, за вершинами чужих гор светлело небо.

— Нет, ты постой, обреченный! Есть еще время! Вспомни глаза того зверя! Он безобразен, но небесен, как ты, — жрец повернул его к себе, твердая воля была в его голосе. — Еще много раз навстречу людям сойдут жертвы подобные тебе. И только долгое время изменит число непринятых. Неприятие это не грех. Это — жажда! Жажда — исток, он может напоить землю. Был ты притязателен, даже мелочен, когда смотрел в ту воду стремясь видеть себя. Отныне ты ни кто. Ты — Что! Осознаешь? — Аманхор взял его руку, стиснул запястье и содрогнулся от пульсации жил. — О, нет! Ты, еще человек!

— Аманхор, а ты последний говорящий мне об этом?! И после не будет никого?! Мои руки. не умеют делать идолов. Верно, и я сам не уподоблюсь им. Скажи лучше, ты часто выходишь сюда?

Жрец промолчал, в глазах его отразился тоскливый блеск. Данэ улыбнулся, мечтательно, глядя на вершины гор, розовые снега и лиловые тени.

— Какой удивительный рассвет! — сказал он. — Свежий, как поцелуй любимой. Таинственный, влекущий рассвет! — Там день начинается по-другому. Аманхор, внизу огромный мир других людей, он принимает меня.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Жертвы людям наверно бессмысленны; они забывают о них. Или принесенный беспенный дар жуют, как плод, где лишь сладость или горечь, — без разницы.

— Она говорила по-другому. Попрощайся с ней за меня.

— Ни к чему. Она еще увидит твой труп.

— Прощай!

— Тогда возьми. — Жрец сунул ему кожаный мешок. — Здесь золото. Без него внизу не выжить — ты ведь еще человек.

Глава седьмая

УГЛЫ И ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ

К проходу в долину путники добрались к концу дня, так и не изведав достоинств короткого пути, обещанного Мэем и обратившегося в утомительное блуждание по дну извилистого ущелья, то штурмы доступных высот, чтобы не заблудиться совсем. Все же они вышли к дороге, по которой следовало идти из Арви. Хранитель Седьмой Сферы будто перестал сердиться на бредовую затею Мэя, чуть не принудившую к ночлегу в горах. Арвиец Стикэ, — известный переписчик старых текстов и со вчерашнего вечера неутомимый собеседник Эвис, — вновь обрел желание говорить, хотя еще его. мучила отдышка, да едва слушались истертые ноги, не привыкшие к тяготам подобных переходов.

Теперь вместо скал или темных чащоб путников окружали стройные сосны. Низкое солнце золотистым веером сквозило в хвое, теплым янтарем остывало в каплях смолы. Резкие воинственные вскрики птиц, что гнездились в ущелье, здесь слышались реже. По подстилке опавших игл, то по ветвям прыгали шустрые белки и, не зная человека врагом, подпускали совсем близко, замирая в забавных позах.

Скоро открылся прямой спуск в долину. Отсюда, как на ладони виделся Ланатон. Семь поочередно белых и черных святилищ, будто фигурки для игры в обол обозначали, широкое кольцо. Их разделяла сеть каналов, питаемых рекой, начинавшейся на склонах Ферты, островка садов и мощеные светлым камнем площади, стрелы высоких колонн по периметру неизвестных сооружений, — все геометрически точно, размеренно, в то же время бесхитростно просто, словно чертеж набросанный твердой рукой.

Грачева, помнившего огромную импозантную Аттлу и пока ожидавшего на другом полюсе Аттины встретить нечто похожее, постигло разочарование. Он лишний раз убедился: аотты жили другими. величинами, разнящимися с ломким аттлийским могуществом, наверно, как стройные и чувственные стихи Од звучат в диссонанс сотрясающему «Молению Хифа».

И все было бы так…

Только в центре кольца Сфер на обширном голом пространстве громоздилась Пирамида. Нечто тяжелое, чужое было в ней возведенной из глыб желтоватого камня, матово-блестящих будто многогранники пчелиного воска.

— Мне довелось, осмотреть немало ваших древностей. Развалины за Квери. Вот, вчера — Грачев неопределенно ткнул рукой. — В Арви. Гробницы у восточной дороги. Даже нечто такое… горы валунов якобы оставленных меку. Уже я могу судить когда и как строили аотты. Но Пирамида — она другая. Странно думать, что она дело рук ваших предков. А? Углы, углы — тысячи углов! Разных ориентацией. Без всякого смысла. Нерационально. Не красиво. Я бы сказал: беспощадно, особо при таких давящих размерах. Перед ней Дома Сфер, как камешки у подножия горы. Я не верю, что ее строили те, кто заложил Ланатон.

— Она возникла задолго до первого святилища в долине. Никто не утверждает, будто ее построили наши предки, — Мэй выжидательно взглянул на Апи. Тот молчал. Без одобрения. Без желания спорить.

Тогда Художник продолжил: — Хранители не берут на себя труд объяснить, откуда взялась Пирамида, только всячески отрицают причастность меку. А мы просто привыкли к этому. Это пришедшим из далека, не дают покоя подобные вопросы. И вы еще думаете получить ответ? А ты все же прав, — Мэй замедляя шаг и, щурясь от слепящего солнца, глядел на силуэт известный ему с детских лет, — она другая. Я привык к этой форме только глазами. Свыкся; она есть — и все! Но порой мне кажется, смотрю я на нее глазами муравья на заумное творение двуногих. Тот кто строил ее вряд ли мыслил, как мы. Боюсь ее историю никому уже не узнать. Она для нас будто не существует, как не существует истории гор или звезд.

— Подлинная история, о которой возможно, рассуждать не ударяясь в фантазию, начинается едва раньше Ликора, — заметил Стикэ, после, как он побывал в Пирамиде. Все что было раньше — слишком смутно. Мало сохранилось записей, вряд ли их возможно разобрать. И как верить словам, значение которых мы не понимаем? Древние действительно мыслили иначе. Тот же огонь для них имел великое множество лип: от жадного бога, земляной крови и прочего, до последнего числа. Мудрено разобраться. Счет времени начинается только с порядком — а он, от ликорова прозрения. Разумнее остановиться на этом.

— Или по-другому: закрыть на остальное глаза. — Мэй невесело усмехнулся и покачал головой. — Нет, почтенный арвиец, иногда полезно смотреть вокруг другими глазами. Как сумел это сделать Данэ. Жалею, ты не видал его, Эам. Как некоторые взирают на Пирамиду. Или как Эвис, легко прочитавшая старые записи, понять которые ты пытался давно.

— Ты прочитала письмо, нерасшифрованное Стикэ?! — Однажды Апи уже удивляла способность Эвис понимать смысл знаков доступных только Ланатону. Но известие о том, что она разобрала слова незнакомые даже ему, повергло его в изумление.

— Да. Ритуальная песнь, очень старая. Похожие слова есть ныне у пикритов в гимнах звезде Аохор. Вы не называете эту звезду. Может потому, что ее имя созвучно двум очень важным словам?

— Яркая звезда — звезда из легенды. Апи, и знаешь, что замечательно — многое сходится с надписями, которые я перенес с агийской плиты, — добавил Стикэ. — Значит, она не ошиблась, толкуя их многомерные понятия!

— И как же тебе это удалось?

Эвис негромко рассмеялась, но хранитель Седьмой Сферы оставался серьезен, даже суров.

— Видишь ли мудрый, она знала и умела кое-что еще до того, как ступила в Лабиринт, — ответил за хронавта Грачев. — Хепр объяснит почему. Когда ты узнаешь главное — все остальное покажется недостойным внимания пустяком. Для нас же по прежнему главное — это главное. Давайте сменим тему или лучше вернемся к Пирамиде. Ты, Мэй, говоря о ней, сравнивал себя с муравьем. Я бы чуть изменил: она похожа на продукт насекомых, каких-нибудь гигантских псевдопчел. каково? Не нравится — не буду. Только; что там внутри? Не мед же? Что там нашел Ликор? Прозрение от чего? И почему все так изменилось? Хранители как будто не вхожи в святыню и уже поговаривают, будто они забыли где вход. Но я в это не верю! Ты знаешь где дверь, Апи?

— Почему глупцы так любят рассуждать о неведомом? В Ланатоне редко что забывают. Тех вещей, которые нельзя забывать — не забудут никогда.

— И все же. Вы туда не ходите. Или незаметно и очень редко, — сказал Мэй. — Есть предположение еще… Прости, Апи, но ты рассердишься.

— Говори.

— Предположение не мое. Сам то я не допускаю… Там, в Пирамиде или под ней, в глубоком подземелье живут дети Тога. Новое племя придирчивее и жаднее родителя. И вот, с некоторого времени на них нет управы. Вы боитесь их.

— Ложь! Из твоих друзей такое мог сказать только Кени. Пусть сам Тог ответит ему!

— А вход должен быть, и даже не потому что, якобы, там побывал Ликор, — настоял Андрей, наблюдая украдкой за хранителем Седьмой и довольствуясь, что тот возмутился невинной гипотезе Кени, как нельзя кстати. Пирамида была прямо перед ними. Ясно виделись грани слагавших ее плит, вымеренные уложенные в странном порядке многоугольники, ломанные зигзаги лестниц, ведущих в тупики. — Здесь есть вход, — повторил Грачев, снова привлекая внимание Апи к важнейшему разговору. — Я понял это разглядывая фрески на разрушенной стене. Рисунок попорчен, однако видно: вереница людей поднимается по ступеням и исчезает в темном жерло, — солгал он.

— Несомненный вымысел.

— Может вымысел… Еще я слышал о числах ведущих внутрь. Посмотри, Апи, — Андрей указал один из участков подъема. — А теперь посмотри туда. Лестницы разной длины поворачивают, то расходятся. Семь, три. Семь, четыре. Пять и одна. Все будто хаотично, однако порядок можно уследить, если знать язык чисел. Неужели «отвлеченные» могут, знать Пирамиду лучше вас?! Взгляни туда! Если принять всю высоту за тридцать три, то вход где-то на уровне одиннадцати или двадцати двух. Я бы мог его найти, но на это уйдет много времени.

— Его не надо искать, — Апи едва скрывал раздражение.

— К Пирамиде запрещено приближаться — закон старый и прочный, как священная твердыня. Обещай соблюдать его!

— Да будет известно: на своей далекой родине я сам являлся стражем закона, — усмехнулся Грачев.

За мостом арвиец, несший свитки в хранилище, был вынужден распрощаться. Вчетвером они направились по берегу канала. В прозрачной воде лениво фланировали крупные рыбы, изредка выпрыгивая, сверкая золотистой и розовой чешуей. За кронами широколистных деревьев, балдахином лиан с цветами распространявшими горьковатый запах, не просматривалось даже высоких обелисков. Было тихо, покойно, как в благодатной сени сада Меиди, что хотелось опустить уставшие ноги в струящуюся мягко воду и, сидя на теплом камне, ждать появления звезд.

Звон гонга заставил Апи ускорить шаг.

— Мы опаздываем! — напомнил хранитель.

Они пересекли по мосту очередную ветвь канала и вышли к Дому Пятой Сферы.

Теперь святилище предстало сооружением более внушительным, чем виделось с горы. в окружении садов. Величиной оно вряд ли уступало дворцу Оху, что в Ану, но во всем присутствовал особый стиль Ланатона: два знака для числа, два полюса, а жизнь уже потом — вне, внутри, но не в этот миг — вникавшему в суть непозволительно отвлекаться.

Черные, сверкающие, как глаз ворона колонны опоясывали нижний и средний ярус. Беломраморные кубические постаменты, капители создавали контраст и строгий порядок. На всем могучем теле храма не было рельефов или каких-либо знаков раскрывающих аллегорически его назначение.

— Идемте! Идемте! — поторопил Апи, остановившихся у ступеней гостей.

Он оказался прав; Хепр давно ожидал, облачений в длинную мантию и скупой сегодня на привычные любезности.

Сначала, отозвав Эвис и Грачева, он опросив их, не испытывают ли они страха перед предстоящим. Ведь не каждому легко явить скрытые, порой отнюдь небезупречные страницы прошедшей жизни! Он так же осведомился; что бы они хотели оставить в тайне? Говорил о чем-то особо долго с Грачевым и неожиданно быстро нашел согласие с Эвис.

После наставлений пришедшим и многочисленной свите служителей, Хепр пригласил следовать за собой.

Минуя сумрачные протяженные анфилады, процессия подошла к огромной плотно затворенной двери. Здесь хранитель Пятой Сферы исчез в щели бокового хода, за ним покинули зал многие из его окружения.

Грачев огляделся. Еще раньше он подметил: в святилище напрочь отсутствовали металлические предметы. Везде камень: бурый, зеленоватый диабаз, мрамор, розоватый диорит, да некоторые виды древесины. Лишь возле двери, огромной, как ворота прочной цитадели, в стену были вмонтированные вогнутые диски стально-серого гематита. Словно подтверждение его мыслям, Апи снял с головы железный обруч и цепь с медальоном, подал их женщине из свиты Хепра. Грачев так же расстегнул браслет.

— Металл несколько им мешает, но свои вещи оставь, — остановил Апи. — Они скорее полезны.

— Вещи, как и мы обладают памятью. Кто-то может читать по ним, как Стикэ покрытые пылью надписи, или, как Хетти следы в лесу, — сказал Мэй. — Хетти готовит Нейса к обряду Тога. Но я думаю, он отказался прийти сюда не только поэтому. Вы уверены, что я нужен там? Зачем то мне знать о людях помимо того, что они сами желают донести?

— Ты нужен, Мэй, — Эвис мягко коснулась руки художника. — Я хочу, чтобы ты все, слышал и избавил нас от долгих утомительных объяснений.

— Ты надеешься, будто Хепр способен объяснить все однозначно и доступно? Очень вряд ли. — Грачев глубоко символически потряс браслет с часами. — Если их… назовем так, детектор канувшей реальности, сработает, то неизвестно, будет ли лучше нам всем. Хепр предупредил: подвергаемый сему опыту, может испытать серьезное потрясение. А ты представь, какое потрясение переживет он сам, узнав год и час твоего рождения! — На живое внимание старика Грачев саркастически улыбнулся. — Именно так, Апи. Наше необычное откровение способно поколебать до сих пор незыблемое. От Эвис можно получить исчерпывающий ответ на очень многие, спорные еще день назад вопросы. Она готова стать прозрачной, в меру понимания, как влага из источника Нидри, и такой же обжигающей. Только готовы ли вы дать свое откровение взамен?

— Андрей! — Эвис вспыхнула от щемящего чувства вины за его слова.

— Она готова… Почему ты всячески отделяешь ее от себя? Разве вы пришли не вместе и не за одним и тем же?

— Мы пришли рядом. И сейчас стоим недалеко друг от друга. Почему. Апи, ты говоришь «мой Ланатон», а Хетти, родившийся здесь. не позволяет себе сказать так?

Щелкнул механизм замка. Тяжелая отползла в сторону.

Следующий зал, куда пригласил Хепр, окутывала угольно-черная тьма. Язычок пламени на круглом мраморном столе освещал небольшую часть помещения, насколько можно было судить, просторного. Со свода на невидимой нити свисал хрустальный шар, внутри будто бы заключалось какое-то бесформенное тело. Похоже его поверхность бороздили неглубокие размытые выемки или рисунок невнятных знаков, отливавших радужными бликами. Вокруг же было тихо и темно, не слышалось шагов на мягком полу. В воздухе витал слабый незнакомый запах. Все казалось непривычным, будто чужой божок вынес земные краски, звуки, даже часть людских ощущений.

Адепт Пятой Сферы занял место с противоположной стороны стола. На его голове появился убор, похожий на усеченный сиахийский шлем или корону, с кристаллами тускло светящегося минерала. Хепр будто превратился в другого человека. Лицо со сведенными бровями, выражая высшую сосредоточенность, покрылось морщинами. Веки под тяжестью опустились и редко вздрагивали. Даже для него, многоопытного адепта Пятой Сферы зрение сквозь время означало непростую работу: концентрацию воли, всех ступеней разума и тонких чувств, а следствие — опустошающая растрата сил, которые он долго копил.

— Начнем! — неожиданно резко бросил он. — Дайте по предмету. Предмету из вашей страны, который находился при вас долго.

Грачев положил на край столешницы часы. Эвис протянула биорегенератор.

Вертя пластину в руках, аотт приближал ее к глазам, то возвращался к стальной вещице Грачева. Потом уронил разом оба прибора на гладкий мрамор и вытянул руки, вкладывая в движение большую силу. Мышцы тела затряслись. Одновременно с шумным выдохом светильник загорелся ярким голубоватым пламенем. Хрустальный шар начал вращение.

В этот миг Эвис почему-то вспомнила напряженно-мерцающую индикацию зала «Н» в Центре Хронавтики и себя, прижавшуюся в священном трепете к Берлзу перед третьим ударом гонга. Ударом рушащим Время. Снова ей из памяти передался необъяснимый мучительный страх…

Вот-вот должно решиться все! Ради чего она покинула отчий дом и, пройдя бесконечность миров, была здесь. Ради чего одолела цепь нечеловеческих испытаний. Сейчас аотты узнают кто она. Как они примут шокирующее известие?! Что скажет Хепр?! Апи?! И наконец каков же будет ответ строгих стражей Ланатона?! Сентенция?! От жуткого волнения лицо ее побледнело. Холодными пальцами она поймала руку Андрея, а он почему-то не сжал ладонь. — просто погладил словно уставший отец ждавшую ласки дочь.

Влекомый неведомой силой шар вращался быстрее, будто им завладел неистовый вихрь. Свет множился на изломах рельефа, разбрызгивался кругом плеядами многоцветных огней. В пространстве все отчетливее чертилась сфера изменчивого света. Казалось за ее пределом уже не существует Мэя, Апи, самих несокрушимых стен храма, будто там бушуют, стонут жесткие ветры, не то пронзительные токи. В какой-то миг туманные образы прорвали границу настоящего, ворвались и понеслись беспорядочным хороводом. Нимфы лесов и горных долин, девы Луны и воины Океана, просто люди и сказочные существа, — все перемешалось в дикой пляске. А пальцы Хепра длинные, ловкие, то нервно дрожащие хватали, отталкивали их. Он владел ими, подчиняя нужному ему закону.

Через некоторое время Эвис стала привыкать к беснующимся образам, бесплотным, но ощутимым как пристальный взгляд в спину или как чей-то беззвучный смех. Вглядываясь в тени, она узнавала в некоторых что-то смутно-знакомое. А когда смотрела в сверкающие глубины шара. ей казалось; волны потусторонних реалий сейчас хлынет к ней и страшно понесет. Встряхнув головой, хронавт отстранялась, поглядывала на безразличного к мерцающему свету Грачева. Иногда видела лицо Хепра, — отражение в хрустале, мчащемся в замкнувшемся пространстве, и испытывала боль. Его боль.

— О, Небо! — воскликнул хранитель.

— Апи, подойди сюда!

Видения из ломаного света начали исчезать.

— Я ничего не вижу! Ничего! Они были в плену у людей Единорога. Видел их, идущих через Ильгодо и возле горы, названной Теокл. Потом в Аттле, говорящих на чужом языке… Горящий факелами аттлийский храм и ту, имя которой Ардея. Диадема несомненно у нее. Но не надолго. Много вокруг мне непонятно, что можно разобрать сообща. Верхний храм, люди из Соадама и неясное противостояние… Но раньше?! Я так и не смог понять, что было с ними раньше! Как объяснить?! Апи?! Темный круг! Будто глупец пытается зреть невидимое. Бездна! Пустота!

— Ты искал след только в Аттине?

— Не смейся надо мной. Если они пришли с восточного материка или северных льдов, — из любых далей, я бы видел это.

— Знаю. Ты бы видел их прошлое, пусть бы они восстали из мертвых, явились бы воплощением меку. Даже прилетели со звезд. — что я поначалу и думал.

— На них знак Земли, такой же верный, как на любом из нас. Знак Земли! Только нет на Земле их следа, кроме как от Аттлы. Это не может быть!

Эвис тоже была озадачена результатом опыта Хепра. Если бы он снимал информацию с ее мозга или мозга Грачева, он мог бы узнать многое из хранившегося в их памяти, в том числе и о событиях имевших место до перехода во Времени. Прорицатель же пользовался принципиально другим методом, описанным древними свидетелями, но известным в ее время уже как легенда. Методом почему-то не доступным могучей науке. Каким образом оракулы далеких веков могли воспринимать затухающее ничтожное энерго-информационное поле с объекта и прогнозировать варианты его будущего, — осталось одной из великих загадок, раскрыть которую безуспешно пыталось человечество.

Невеликие продвижения в области энергоинформатики и пси-эффектологии только расширили круг проблем. Исследования сверхточными приборами, новыми хитроумными способами давали противоречивые, даже абсурдные результаты и прошлые построения с некоторого времени рушились в фундаменте. Эвис хорошо помнила высказывание одного авторитетного специалиста в этой непостижимой науке /и науке ли?!/ «Господь Бог нас попросту таскает за нос. И почему Ему вздумалось заняться этим именно теперь?! Я но могу повторить то, что делали дилетанты шутя два-три века назад. Нельзя исследовать то, что исчезает без следа, вне всякой связи. Я умываю руки».

Но сейчас хронавт стала свидетелем удивительного и красноречивого эксперимента, проведенного служителями Пятой Сферы. Более того, она сама в короткие, как всполох молнии моменты будто бы видела прошлые аттлийские события в преображенном хрустальными гранями свете!

Тайное знание аоттов существовало. Только его ограждали непроницаемые Двери Хорв.

— К общему сожалению волшебство сработало не совсем, — прервал ее мысли Грачев. — Хепр лишь подтвердил этапы нашего путешествия из средней Аттины. И мы, повествуя о них ранее, были честны. Не обманули и указав нынешнее место нахождения Голубой Саламандры. Что дальше?

— Никто не сомневался, что та история правдива, — сухо ответил Апи. — Ланатону важно знать начало вашего пути и какой неизвестный народ вы представляете. По неясной причине Хепр не смог узнать ничего определенного. Вы знали, что так произойдет?

— Послушайте меня! — призвала Эвис. — Я только могла надеяться. что «глаз» Пятой Сферы видит дальше, чем уже минувшие дни. Я надеялась: посвященный, пройдя путями, проложенными Хорв, и, разумеется, незнакомыми мне, увидит и перескажет то, что придется теперь объяснять полагаясь на ваше доверие. Так постарайтесь выслушать, проникнуться не давая волю сомнениям.

— Пока не было повода не верить твоим словам, — заметил Хепр. — Я в состоянии быть свидетелем истины, но какая-то далекая грань от меня ускользнула.

— Потому, как для вас нет нашего прошлого. Именно Время разделяем наши миры. Время на многие тысячи лет вперед! И я, и он когда-то родимся на Земле. Трудно представить, но я по-прежнему надеюсь: вам, хранящим труднопостижимые тайны, свыкшихся с ними, будет доступно мое откровение! Мы — ваши далекие потомки!

От столпившихся у портала аоттов слышался ропот изумления.

— А ведь загадка проста. — прошептал Апи. — Почему я не догадался раньше? Время вперед!

— Да, но, бездна времени! — вторил ему Хепр, снимая давящий голову шлем.

Толпившиеся поначалу робко у входа, теперь вошли, плотно заполнив пространство между колоннами и стеной, некоторые, тихо переговариваясь, окружили адептов Сфер.

— Как это может быть?! — послышались недоумевающие голоса.

— Сквозь Время?! Подобно, как высшие посвященные нашего Дома способны огромными усилиями погрузить сознание в прошлое, вы проникаете за тысячи лет в телесной оболочке?!

— Как могучий разряд небесного электричества пробивает воздух от слоя грозовых туч к земле, так и мы научились проникать через Время, используя особые энергии и законы природы.

— Верно для этого нужны гигантские энергии, которыми не может управлять человек! Энергии испепеляющие живое! Возможно ли по-другому?!

— Для тех, чьи знания велики, возможно многое, — ответил взволнованной свите Хепр. — Возможно… — он сделал несколько неуклюжих шагов, взял со стола биорогенератор. пульсирующие секундами часы Грачева. Веки его были еще тяжелы и глаза блестели тлеющими углями. — Тысячи лет!.. Труднее вообразить, какой станет мир, через этот срок?! Я вижу посланных им людей и две странные вещи… Только остальное не смог бы представить при самом ясном уме.

— История Земли полна трагических поворотов, то периодов, как гиблое болото на пути. Почти шестнадцать тысячелетий прошло… Я сказала «прошло»? Пройдет. — поправилась хронавт. Судьба ее до последнего часа была здесь. Она печально улыбнулась. — Да. так много, прежде чем люди, преодолев темные века невежества, самоистребления в войнах, да ядом безумных идей, станут на путь разума и займут достойное место среди высокоразвитых цивилизаций вселенной. Поверьте, так будет! Вас удивляет, что человеку подчинятся грозные силы скрытые в материи? К тому времени мы научимся использовать источники энергий, превосходящий мощью энергию звезд во много раз. Использовать, как сейчас пользуемся огнем. Научимся управлять сложнейшими процессами в природе, исправляя техногенные ошибки прошлых поколений и преобразуя свой дом, до рационального, естественного совершенства…

Потрясение неожиданным признанием постепенно проходило и Апи вслушивался в рассказ гостьи, фантастический даже для его, искушенного множеством загадок природы, ума. Многое казалось невероятным. Порой только лицо, устроившегося на высоком табурете, Хепра, умевшего отделить истину от вымысла, да горячая уверенность говорящей, заставляли принять картину далекого мира.

Он с трудом представлял, как возможно безбоязненно и повсеместно использовать сокрушающие энергии, выделенные из самой первоосновы мира! Поставить на службу то, что только на грани понимания, а значит есть бережно хранимая тайна! Тем более ему было совершенно непонятно, как сокровенные знания могут сделаться предметом открытым для всех, передаваемым по первому требованию. Такой подход потомков казался верхом легкомыслия, неминуемо ведущего к беде. А по заверению Эвис тот, удивительный мир существовал и весьма прочно!

Сейчас Апи особо сожалел, что рядом не было Хатона. Того самого Хатона, видевшего своими глазами смерть Кеорта, а теперь почтенного старожилы Ланатона, пусть и не поднявшегося на верхнюю ступень Лестницы Хорв, но опытнейшего из всех в трансформации и обмене знаниями между Домами Сфер Он то должен слушать речь гостьи из первых уст! Его совет был необходим немедленно! Но увы, так случилось…

Хранитель Седьмой Сферы, проживший долгую жизнь, державший нелегкий груз последнего Дома, сейчас словно юноша, застывший у заветной Двери, испытывал трепетное и изменчивое чувство. Его полнило уважение, может восхищение к посланнице отдаленного времени. И если раньше он тихо довольствовался ее обаянием, смелым умом, то теперь ее многочисленные достоинства открылись в новом, ярком свете.

Он невольно вспомнил, как незадолго перед представлением статуи Данэ, рассуждал о сомнительных перспективах развития человеческого общества, противопоставляя необходимый благоразумный консерватизм аоттов бессмысленной суете нижнего мира. В той беседе он весьма рассердился к концу, виня Эвис в наивно-опасном оптимизме, а ее прогнозы /якобы дикие народы за Океаном когда-то создадут могучую прогрессирующую культуру/ казались такими же нелепыми, как разговоры о неком рациональном зерне в словоблудии «отвлеченных». Тогда Эвис не ответила на протест. Но сейчас адепт прекрасно понимал пену ее молчания. Он сызнова осознавал глубину ее слов, говорила ли гостья об открытом для нее грядущем или касалась излюбленной им темы: принципов мироздания. Пожалуй она имела право так вызывающе смело спорить.

С другой стороны хранитель слишком был предан Ланатону, безоговорочно верил в праведность древних устоев и знаний, чтобы хоть чуть принизить значение, ставшего догмой порядка. Ему не хотелось допускать и мысли, что воззрение на мир «глазами» Сфер может оказаться ущербным или, хуже того, ошибочным. Необъяснимее уютнее было называть тайной и стараться не слышать отточенных доводов пришельцев. «Пришедших откуда и зачем?» — опрашивал себя Апи тысячи раз зная ответ. Его даже брал испуг, если не щекочущий нервы суеверный страх, как того земледельца во время долгих солнечных дней, когда должна господствовать рыдающая Скера. И лучше бы, думал он, все сказанное здесь было изложением красивой легенды, а камни Семи остались тверды и вечны.

«Где же ты, Хатон?!» — хотел воскликнуть адепт, вместо этого сказал: — Признание удивительно! С давних пор наша земля не знала подобного. Ты говоришь о далеком, отлученном Временем мире, живущем в других ритмах, других устремлениях. И если все так, вы постигли действительно многое. Чтобы пользоваться силами стихий, нужно больше чем всеобъемлющий разум и смелость! Я подумал бы: вы слишком близко вознеслись к вечным. Однако, следуя древней мудрости, опасаюсь сказать так. Я ничего не скажу на этот счет, но напомню один справедливый закон: знание для пользования приходит тогда, когда необходимо — до этого его или не существует, либо оно неприкосновенная тайна. Согласитесь, для вас открыты далеко не все сакральные истины Ланатона?

— Разумеется часть знаний прошлого утеряна, — признала хронавт, — Известно пророчество, и, великое несчастье, оно сбудется! Аттина погибнет от чудовищного природного катаклизма… Не скоро за океаном возникнут зародыши новых культур. Человек будет сызнова познавать мир, и свое место в нем, путем разочаровании и чудных открытий, складывать по крупицам знания. Строить города, придумывать законы и богов. Все это будет заново, уже не так. 3 память останутся легенды, да кое-где прибитые к далекому берегу, осколки древнего наследия станут предметом поклонения, реже семенем могучих в будущем цивилизаций. Но во ввей полноте разрушенное уже не возродится.

— В агонии задрожит земля. Плавящим небеса огнем станет ее густая кровь. Высокие горы обратятся в бездонные ямы и горы соленых вод сойдутся над былым…, — продекламировал Хепр. — Горькая участь славной земли. И может утешение, если с концом нашей истории не кончается история людей, как существ разумных, способных любить и созидать.

— Как я сказала, впереди человечеству угрожает немало возможных катастроф, способных родиться от слепой стихии, так и от недальновидной деятельности самих людей. Мы должны быть готовы к ним и искать способы их предотвратить. — Эвис привычным движением коснулась волос, словно собираясь снять диадему, которую она некогда забросила в воды Оеки. Томительно вздохнув, хронавт оперлась на твердый мрамор стола. Перед десятками пар обращенных к ней глаз, ей самой хотелось стать твердой, как этот черный блестящий камень. Чтобы досказать оставшиеся и найти силы выслушать ответ. — При первой нашей встрече, тогда, в доме Хетти я читала аттлийское писание. В ней говорилось об опасности исходящей от Голубой Саламандры, ее пока не ясной связи с мистериями аттлийских жрецов и соарянами. Теперь, когда мы убедились, что диадема не принадлежит соарянам, я предполагая другую связь. Но об этом, чуть позже. Нам также известно: цивилизация белых людей со звезд в скором времени погибнет при обстоятельствах высшей степени загадочных. Вот вам еще одно откровение! Страшное! Я предполагаю, что в катастрофе мира далекой звезды значимую роль играют скрытые свойства диадемы и то, что называют Черным Огнем от Атта. Вы понимаете?! У меня есть основания так думать! Упомянутое писание еще не произведено на свет. Смысл его пока в качестве не сбывшейся весьма вероятной возможности Беда не случилась! Но, знайте, она может прийти! Может а неизвестном облике еще много раз! Даже шестнадцать тысячелетий спустя, в мир неведающих о коварной угрозе людей, которые, перебирая тайны Аттины на дне океана или в храмах знаний, видят в диадеме лишь удивительное изящное украшение. Как я сказала, к людям обладающим могущественными энергиями и тем ужаснее может быть действие сил скрытых в диадеме. Нам нужно знать все о Голубой Саламандре и о природе губительных энергий возбуждаемых жрецами Атта! Мы не просим ничего большего!

— Ты права. В диадеме заключены великие силы. Их мощь пропорциональна и зависима от того какими силами они будут пробуждены. Но остальные доводы, лишь предположения. А необходимое вам равно тайне Пирамиды! Ни я, ни Хепр не обладаем этим в полной мере. Туманная подсказка тоже может обернуться трагедией. Мы будем держать совет с посвященными. Я уверен пока в одном: Голубая Саламандра больше не может находиться в Аттле, а твои слова не могут оставаться без внимания. Подождите до завтра.

— Но уже сейчас ты предполагаешь ответ? — вмешался Грачев.

— Не уверен, что он удовлетворит, — сказал вместо Апи Хепр.

Проглотив приготовленное питье, он почувствовал себя бодрее, хотя мышцы лица еще подрагивали, был ли это след перенапряжения или эмоциональная реакция на речь Эвис. Он поднялся с табурета и заходил по залу. Где-то в темноте слышались неровные шаги, то худощавая фигура появлюсь в бликах синеватого пламени. — Ваша цель значительна. Слишком значительна! А мы всего лишь люди. Знания Сфер справедливо поделены на семь частей. Между ними Закон. Закон — даже он не хранил от ошибки Кеорта. Поймите: мы люди которых искушают и ведут земные желания. Мое желание помочь вам довлеет над остальным, но разум запрещает касаться фигур на чужой доске. Если бы диадема надежно покоилась в Ланатоне, если бы я не узрел, что ожидает скоро вас, тогда верно голос моего разума не разделялся с горячим желанием дать необходимое.

— Ты все же рассмотрел их будущее? — Апи приблизился к хранителю Пятой Сферы. Они стояли друг против друга, как ближайшие друзья, не спешившие нарушить ясную тишину словом. Остальные с нетерпением ждали ответ.

— От природы в тебе способности, которые в нашей Доме добываются долгим трудом, — повернувшись к Эвис, сказал Хепр. — Ты видела меня там? — он кивнул в сторону шара.

— Иногда. Я чувствовала твою боль.

— Ты не знала как смотреть и мешала мне. Кого ты видела кроме меня?

— Кажется Тарга. Незнакомых… Какой-то маятник. — Эвис неопределенно пожала плечами.

— Это Аттла. Вас снова ждет Аттла. Там война и бедствия. Видение слишком путано. События накладываются, переплетаются в узел. Но главное я понял чувством: вам — муки. Муки неясных знаний. Муки совести. Страдания от бессилия. Вас ждут потери и разочарования равные смерти. Коварные сети жрецов нижнего мира. Сплетение странных обстоятельств станет управлять вами в возвышении и унижении. Вот приблизительный рисунок. Я не могу и не буду описывать подробно изломы пути. Однозначно точное пророчество — жесткий ток, двигающий судьбу помимо воли. Однако из сказанного: можно ли вручить сокровенное ступающим в бурлящий поток?! Шагая в неизвестность я бы не взял в руки драгоценный груз и не доверил бы его никому.

— Снова Аттла?! — Грачев скептически улыбнулся. — С какой стати? Разве я не хозяин себе? Вполне хватило прогулки сюда.

— Этого не может быть! — Эвис подскочила к Хепру, вцепившись в его руку. Неужели его устами только что был произнесен приговор?! Невозможный! Беспощадный! Ее глаза слезились и умоляли. Казалось с дрожащих губ сорвется стон. — Я же объяснила! Как только вы исполните мою просьбу, он уйдет через Время! Уйдет навсегда! И не будет никакой Аттлы! Чужих жрецов! От нас вам ничто не угрожает! Понимаете?! Я останусь до смерти здесь. Я могу во многом помочь.

Смогу лечить любые болезни. В моей памяти знания на тысячи лет! Я приму законы и не попрошу больше ничего. Желаете, я никогда не ступлю в Ланатон? Я могу быть просто женщиной, рожать чудесных здоровых детей. Милый Хепр, Апи, — вы не можете отказать! Я сказала, чего не должна говорить!

— Остановись! — прервал Грачев. — Ты действительно сказала слишком много. Они ни нуждаются в твоих услугах.

— Даже если вы дадите клятву умереть с вверенной тайной, не каждый посвященный откроет то, чего нельзя. — Апи был потрясен и одновременно подавлен. — Мне искренне жаль. Сегодня же я пере дам эту историю в точности Домам других Сфер. Мы будем просить стоящих за истиной. — Он легко провел ладонью по ее волосам, видя, как борется она с комом слез. — Ошибка Кеорта касается прежде всего Ланатона. Нелегко найти благоразумное, приемлемое для всех решение. Да еще после видения Хепра! Подождите до утра.

— Пусть не смущает предсказание, — раздался голос хранителя Пятой Сферы. — Предсказать удается лишь вероятность событий. Судьба человека в русле определенном различными силами вселенной. Но велика людская воля и русло имеет рукава. Я остерегаюсь говорить, что будет только так.

— Велика людская воля, — повторил Андрей. — Мое будущее за пределом хрустальных сфер. Ни за какие награды на свете я не вернусь в Аттлу.

Гостей проводили в пристройку с тыльной стороны святилища, где обычно останавливались пришедшие на ночлег. Рядом со ступенями, сходящими от портика, плескалась вода канала. Высокие перистые папоротники в темноте, как руки демонических чудовищ качались у распахнутых окон.

Грачев задержался в саду, и Мэй вместе с Эвис молча сидели за почерневшим от времени дубовым столом, увенчанным светильником из причудливо изогнутых бронзовых пластин. Художник отвлеченно разглядывал роспись стен, требующую свежей краски. Заговорить с хронавтом он не решался, читая в ее лице отчаяние, еще все виды мук, о которых упомянул Хепр. Он и сам себя ощущал будто не в своей коже, вряд ли способным облечь мысленный поток хоть в какое-то русло.

Грачев появился порывисто и неожиданно.

— На лицах странного состава грусть, — заметил он. освобождая табурет от оставленных Эвис вещей. — Не по запоздалому ли ужину? Его то обещали выдать. И еще, я просил вина. Верно, Мэй? Любопытно, какого вкуса сей напиток в Ланатоне?

— Знаю, что настоящий ответ Ланатона имеет горький вкус.

— А никакого ответа не было. И не намечается завтра. Ведь я еще не разучился рассуждать. Только желание рассуждать здраво выведет нас из тупика. Но на сегодня хватит. Хватит всего! Скажи лучше Мэй, ты сожалеешь об этом чудном вечере?

— Я буду вспоминать его часто, — аотт хотел что-то добавить, но на пороге появились женщины, неся парящие аппетитными запахами блюда. Эвис поднялась навстречу, принимая побуду из их рук. Грачев разлил вино в чаши. Когда служительницы Дома скрылись за пологом, он и художник испили терпкий напиток, соблюдая заведенный ритуал.

— Ты говоришь о нынешнем вечере. Может дело не в нем, — Мэй обтер губы углом полотенца и неторопливо принялся за еду. — С вашим приходом что-то изменилось в Ану. Будто время пошло быстрее. Да возникла какая-то непривычная суета. Нот, нет, это благая перемена. А теперь… мае трудно верить в достоверность уходящего дня.

— Отчего же? Ты перестал видеть во мне друга? Или разуверился, что я тоже могу мазать дощечки краской? — Андрей повторно наполнил глубокие чаши вином и в упор посмотрел на аотта. — Так запомнив ничего не изменилось. Все произошло, как должно быть. Ланатон остался верен своду законов, тайное не стало явным — нравится это кому-то или нет. И в Ану некоторые дни время ускорит свой бог; там снова вспомнят Голубую Саламандру, заговорят о паре умников, каким-то образом пришедших из «завтра», одурачить святые Дома. Поговорят да перестанут. А вокруг все по-прежнему реально: и я, и ты, и вино на столе. Я хочу чтобы ты это в полной мере усвоил и не спрашивал себя, пока ответы не придут сами.

Мэй будто согласно кивнул, хотя ему было не понятно настроение Грачева, и его излияние неуместных слов, а молчаливое присутствие Эвис пробуждало неприятное чувство причастности, и собственной вины Раскрасневшись от вина, чуть обмякнув, он потянулся за кувшином, но передумал, сказав: — Пожалуй хватит на сегодня. Вино долины — пьяное. И мысли в старых стенах беспокойны.

— Мысли. Их надобно приберечь на потом. — Андрей проводил друга до прохода к кельям, наклонившись у низкой двери, добавил:

— Желаю покоя. Может завтра потребуется твоя помощь.

Когда он вернулся, Эвис сидела повернувшись к окну, наблюдая черные ветви каштанов качающиеся среди звездных блеск.

— Грачев, — произнесла она заслышав шаги за спиной. — Почему они боятся? Они нам не доверяют? Или настолько влюблены в тайну за семью печатями Сфер, что она стала единственным живым божеством? Ты был прав, поучая меня… Я до смешного наивна. Нет, я не раскисла. Просто сожалею. Время уходит, а то, что казалось рядом, снова фата Моргана Но я не отступлюсь!

— Даже если верно пророчество Хепра?

— Я согласна снова ползти по болотам Ильгодо, стучать в ворота Верхнего храма. Только бы не зря! Если бы они дали необходимое сейчас! Впрочем, время для меня не имеет большого значения.

— Ого! Как раздразнил намек старика! А я вряд ли кривил душой, говоря Хепру будто меня уже не заставить повторить аттлийскую эпопею. Возникло подозрение, такое, скажем, пока необоснованное… Ланатону нужна диадема. Они до ломоты желают вернуть ее! А кто лучше тебя и меня справиться с непростой задачей?! Отсюда их отказ, двусмысленное пророчество. Мол, беды вас ждут, муки и в тоже время не все так плохо. Они торгуются с нами. Но я попробую предложить другой товар.

— Что ты такое говоришь?! — измышления Грачева, будто хранители исходили из корыстных интересов, для Эвис казались бредовыми.

— Говорю вполне допустимые вещи. Эти мудрецы лукавят. Не думай — я не пьян. После застолья у Данэ я выработал иммунитет к зелью. А тебе, дорогая, пора избавиться от инфантильной веры в праведность. Им нужна диадема — мотив весьма серьезный. Как глупо было ее не взять из рук Ардеи, когда она даже настаивала на подарке! И глупо было топить, ту великолепную подделку! Я не успеваю реагировать на твои капризы.

Не желая слушать упреки, Эвис удалилась в соседнюю комнату. Там бросилась в, набитые мягкой шерстью подушки и заставила себя уснуть.

Неизвестно в каком часу ночи ее разбудил скрип решетки. Повернувшись, убрав с лица волосы, хронавт различила фигуру Грачева, стоявшего в проеме окна.

— Решил пройтись. — Пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Ты спи. Если в Ану предстоит возвращаться ни с чем, то пусть выспавшись ты и удовлетворив любопытство я.

— Что ты задумал?

Смутная догадка вдруг превратилась в уверенность. Эвис встала.

— Пройтись куда? К Пирамиде?

— Разве тебя не интересует, что они в ней прячут?

— Но Апи запретил ходить туда! Ты же обманешь поверивших тебе!

— Тише! — он притянул ее к себе и зажал рот. — Остынь! Вот так. Да. Обману. Конечно, ты перед каждым с ног до головы честна. Поэтому я решил тебя не пачкать в этом деле. Посуди сама, много ли доверия было в действиях Хепра, когда он пытался ковырнуть твое прошлое? Здесь не идет речь о доверии. Увы, другие правила. И я все это время не ждал милости от Ланатона. Я знаю как извлечь выгоду.

— Снова в тебе этот гадкий шпион! Ты ничего не добьешься! — Эвис цепко держала край его туники. В груди ее бушевало возмущение, одновременно сердце холодил страх. — Что они подумают о нас?! Заклеймят позором! Отведут к Тогу! Обманом ты не добьешься ничего! Прошу, подумай! — она чуть смягчилась, заглядывай в его жестко блестящие глаза. — Ты даже не знаешь где вход! Вообще не представляешь, что есть Пирамида. Это же глупо! Ну, будь же разумен, как всегда!

— Тише. Я знаю где вход. О Пирамиде я имею представление гораздо большее чем ты. Еще знаю, где отсюда выход минуя Лабиринт и Тога, если такое потребуется. Ты думала: с Домом Пятой Сферы все печально кончилось? Нет, милая — все начинается. — Он медленно разжал ее пальцы. — Стараюсь не для тебя. Не для себя. Так не стоит сокрушаться о моей совести. Бесчестный поступок в некоторых условиях превыше чести.

Он спрыгнул в сад. Тихо и мягко зашагал по берегу канала. Только дурак или трус не использовал бы такую возможность, — рассуждал он. После многих дней Андрей будто решил непростую головоломку с пропорциями чисел и ориентациями лестниц. Последнюю точку он поставил при разговоре с Апи, задав ряд вопросов, иногда даже провокационно-прямых и, получив от хранителя, того не подозревавшего, вполне конкретный ответ в несказанных, искрививших губы словах, в мимолетном движении глаз. Грачев еще раз ощутил себя матерым волком МСОСБ, взявшимся за задачу мертвой хваткой, и намеренным грызть ее до тех пор, пока не обнажится нутро.

Как он успел убедиться, в Ланатоне не существовало системы живой охраны. Проникнуть в любой из Домов можно было беспрепятственно. Разве что портал Хорв бдели служители Сферы, поддерживавшие символический огонь, да в особые ночи справлялись определенные адептами мистерии. Опасаться следовало каких-нибудь технических штучек, хотя таковые, по мнению Грачева, вряд ли здесь имели место. Зачем и кому из законопослушных аоттов, испокон живущих. верой в слово, запирающих двери только от непогоды, взбрело бы блуждать там, где «нельзя»?! Мирок у крутых склонов Ферты, сложившийся в постоянстве вековых правил, не был готов к дерзким действиям пришельца.

Без особых усилий оставаясь незамеченным, Андрей обошел сооружения Шестого Дома, пересек последний канал и остановился у границы редкой рощицы, тянувшейся по берегу. Пирамида, возвышаясь горой в нескольких ста шагов, резала звездное небо словно угол чужого мира. Построенная из асимметричных многогранных плит, темнея ломанной тенью, напоминала фрагмент бредовой картины кисти трансреалиста. И в безлунной ночи ясно виделась сеть лестниц, ведущих к площадкам, ниши, тупики между ними.

— Двадцать два, — отсчитал Грачев, пренебрегая обманчивыми ухищрениями неведомого архитектора. Оглядевшись, он быстро пересек пустошь и начал восхождение.

Подниматься оказалось легче, чем можно было предположить, стоя внизу и изумляясь колоссальной величине сооружения. Линия, связывающая плиты, вола от этапа к этапу, разделяясь на несколько лестниц. Но обмануть его уже было нельзя, он вымерил верный путь и только методично считал число ступеней перед нужным: поворотом.

Три, одни, семь и еще раз двадцать два. Известная формула привела к площадке с виду ничем не отличавшейся от других. Однако вход находился где-то здесь. Грачев обследовал стыки малых плит образующих нишу, такие же ровные, плотные как внизу, начал поочередно нажимать на каменные брусья, выступавшие из стены, словно клавиши гигантского музыкального инструмента. И вдруг один подался, утонул, приводя в действие скрытый механизм. Массивна глыба беззвучно наклонилась, открывая вход.

Разведчик не спешил в неизвестность, может из осторожности или наслаждаясь победой. Он подступил к краю площадки, глядя с высоты на освещенные факелами храмы, что фантастическими кораблями плыли между дрожащих бликами огней, каналов. Звездное небо сверкало над долиной таинственно и магнетически. Потом он включил биорегенератор в режим ожидания, надеясь: прибор в критический момент поможет ему; разжег удобный масляный светильник и, соблюдая осторожность, направился по клонившемуся вниз ходу.

Коридор вывел в зал геометрии совершенно непривычной. Ломанные выступы в слабом мигающем свете обманывали зрение, даже разум. Пытаясь представить дальнейшую перспективу, Андрей понял, что ему придется иметь дело с ребусом не менее хитроумным, чем Лабиринт. Правили здесь не образы Ликора, а многозначительные Числа, простые до семи, как детская арифметика и непостижимые, когда они, обретая различную тональность, соединялись в коды Сфер. Грачев не знал о них почти ничего. В них до сих пор не разобралась Эвис, владевшая древними языками, вникавшая в суть многих забытых или тайных понятий цивилизаций Аттины. Грачев запомнил лишь смутные суждения Мэя и Хетти, да сдержанные высказывания хранителей. Числа служили прообразом первичных стихий, аллегорией неких абстрактных энергий, а их знаки определяли процессы отдаленно родственные энтропии. Обобщенно Числа были принципами мироустройства в философии аоттов, выражающие ритмы, законы жизни вселенной и каждой ее частицы. Но в конкретном смысле Андрей оставался перед ними слеп, как перед рядами формул в лаборатории Мюррея.

Осмотр зала показал нечто любопытное. На полу, на причудливых выступах был легкий налет пыли: слишком тонкий, чтобы утверждать: «это пыль многих веков». Светлую облицовку стен будто не тронуло время и вокруг все почему-то было не подверженно старению. Едва ли странный эффект создавала плотная консервация сооружения. В воздухе не чувствовалось признаков спертости или застоя — вентиляционная система работала достаточно надежно. Грачев потрогал шестом подозрительные фрагменты стены и плитки пола. которые могли бы служить пусковыми устройствами стерегущих механизмов, потом прошел дальше, освещая символы над проходами вглубь. Не тратя времени на разгадку гамм замысловатых знаков, он избрал средний коридор и, подняв светильник, двинулся вперед. За первым же поворотом внимание привлекли обрамления боковых ответвлений. Желтоватый материал напоминал полированную слоновую кость, не то пластик. Пластик?! Откуда?!

Грачев попытался оцарапать его углом браслета — неизвестное вещество не поддавалось твердости стали хотя казалось теплым и мягким на ощупь. Он было собрался испытать прочное покрытие действием огня, вдруг тихий щелчок прямо по коридору заставил его вздрогнуть. На черной плите, выступавшей чуть дальше места, где он остановился. появились знаки. Именно появились! Андрей готов был поклясться: минуту назад их здесь не было. Он просто не мог бы не заметить. разноцветных значков на черной, как ночь плите! Рассматривая письмо из точек, сверкающих вкраплениями драгоценных камней, и завитков, связывающих их упругой линией, он сразу подметил сходство с инкрустацией на Голубой Саламандре. Однако только сходство. Находка взволновала, ошеломила его. Развернув кусок пергамента, он начал переносить изображение восковым карандашом. Надпись содержала не более двух десятков значков, но Грачев трудился над ней долго, стараясь повторить в точности каждую деталь.

Он почти закончил работу, когда услышал шаги далекие, осторожные, и вполне ясные для обостренного тишиной слуха. Беззвучно выругавшись, он затушил светильник. Мысленно соотнося передвижение идущего с планом верхних помещений, пришел к неутешительному выводу: незнакомец приближался.

Неторопливая поступь уже звучала за соседним поворотом. Трудно поверить: кто-то выследил его! А может то был неведомый страж Пирамиды начавший обход в положенный час.

Действуя по возможности тише, он свернул пергамент, спрятал его в складках одежды. Раздавил пальцами тлеющий фитиль. В воздухе стоял предательски едкий запах гари. Позади, где коридор изгибался, на гладкой стене отражалось колеблющееся пламя Факела идущего. Рядом светились разноцветные письмена.

Андрей хотел скользнуть в боковой ход и затаиться, успел сделать несколько крадущихся шагов, но знакомый до жути голос остановил. — Вез глупостей! Знаю — ты здесь!

В тот же миг факел осветил коридор. Сердце едва не разлетелось на части. Он увидел себя самого! Себя! С ироничной улыбкой на гладковыбритом лице. В синей атласной тунике, подтянутой широким ремнем с нефритовой пряжкой.

— Мистер призрак? Не совсем ожидал, — вдавил Грачев, быстро совладав с собой. Он выронил светильник, загромыхавший по покатому полу и сжал двумя руками упругую жердь.

— Оставь палку и подойди ближе. Ты ведь не был трусом до этой минуты.

— Трусом — нет. Малость разумным. И все же, чем палка может повредить нарядно облаченному фантому? — он шагнул навстречу, попробовал слегка ткнуть двойника шестом. Тот ловко перехватил оружие. Руки его были теплые и такие же сильные. В немом противоборстве они стояли друг против друга, как столкнувшиеся зеркальные миры.

— Хватит! У меня мало времени. Скоро начнет светать, кажется это не на пользу.

— А тебя что, послали напомнить который час?

— Я пришел удержать от необдуманных действий. Ты переписал знаки?

— До мельчайших подробностей.

— Тогда к выходу! Времени капля — что успею объясню по пути.

— Здесь и сейчас! Роль благодетеля тебе ни к лицу, — рассмеялся Грачев. Он заметил небольшой конический предмет в руке неведомого посланца, безупречно похожего на него. — Объясни ка, кому взбрело являть обо мне заботу столь оригинальным образом? Это не похоже на чудеса аоттов. Если между нами не возникает дефицит общения…

— К выходу!

Грачев уловил движение руки сжимавшей блестящий конус, одновременно какое-то движение сзади. Раздумывать оказалось некогда. Молниеносно отразив взметнувшуюся к нему руку, он отпрыгнул в боковой ход. Дальше ощутил падение. Длительнее, значительно длительнее чем могли позволить плиты пола. Ожидая жесткой встречи с землей, ноги согнулись пружинами.

Вопреки привычным законам настоящего мира головокружительное падение не оборвалось сотрясающим внутренности ударом. Грачев с всего-навсего почувствовал, что стоит. Уже стоит, скорчившись в нелепой позе. Вокруг густела душная тьма. И была еще примесь неприятного, что-то напоминающего запаха.

Запах? Втягивая ноздрями влажный застоявшийся воздух, он силился вспомнить нечто важное.

Он сделал несколько осторожных шагов, наткнулся на препятствие. Ощупал зернистый камень, непохожий на гладкую облицовку хор Пирамиды. Скорее перед ним была стена подземелья, глубокой пещеры. Слышалось, где-то капает вода. Непроглядная тьма совершенно лишила возможности определиться. Не давал покоя мучительно-знакомый, мерзкий запах.

И вдруг он вспомнил: такой смрад исходил из пасти Тога!

Тог! Здесь?! — Мысль о притаившейся не вдалеке пещерной твари окатила его хладным потом. — Неужели в болтовне Кени была доля истины?! Он попятился, пока спина не уперлась в острый, как кинжал угол, отодвинулся, вжался и замер, долго слушая монотонные всплески падающих в воду капель и глухие шумы собственного сердца.

Несомненно, если бы чудовище находилось рядом, он услышал бы сиплые вздохи, скрип роговых пластин, царапающих камень. Эти звуки бы верно значили смерть.

Чрево пещеры молчало и Андрей предпочел губительному ожиданию движение к гибели быстрой или к чему- либо еще.

Щелчок кристалла высек крохотный язычок пламени, яркого для утомленных тьмой глаз. Двух десятисекундных порций бело-голубого света хватило, чтобы сносно разглядеть часть подземелья. Он выбрал направление прочь от булькающей в жуткой черноте воды и стал продвигаться на ощупь, редко подсвечивая зажигательным устройством хронавта. Опасность встречи с Тогом изгнала прочие мысли. Он даже не спрашивал себя, каким чудом свалился в каменный колодец, не переломав ноги? Кто был на самом деле самозванец — Грачев? И вообще что же все-таки произошло? Почему их мирная беседа прервалась неожиданным образом? Он только пережевывал дерзкую шутку Кени о злобных детях Тога, стерегущих Пирамиду, и, втягивая с отвращением гнилой воздух вслушиваясь, надолго замирал, распластавшись на камне.

Когда вдалеке померещился тусклый красноватый отблеск, Андрей едва поверил глазам. Казалось невероятным, что дорога во тьме имеет конец, кроме как разинутая пасть подземного стража. Но это не был мираж. Скоро блики стали ярче, а за поворотом он ясно увидел пылающие факела. Было ли то ходом в один из Домов Сфер или тайной обителью хозяев Пирамиды?

Он сдержал себя, что бы не пуститься со всех ног к манящим, призывно трепещущим огням. Рассудок возобладал. Андрей продолжал бесшумно красться к следующему излому безумного приключения.

Остановившись он взирал на огромный, опоясанный галереями зал.

— Боги! Зачем люди славят вас?! За злую иронию?! За коварную ложь?! Со мной шутили много раз. но я по-прежнему в здравом уме… — Грачеву хотелось хохотать, биться в припадке одурелого смеха. Кто бы, однажды побывавши здесь, мог перепутать это место с другим, пусть сто раз похожим?! Неизгладимо, навсегда вживились в память высокие постаменты с чашами для огня, красно-черный режущий рисунок фризов и семь белых площадок на гладком полу. Разве мог он забыть ритуальный зал Дома Тога?!

За его спиной чернела нора — логово священной твари аоттов. Напротив мрачно поблескивали ворота замыкавшие проход в Лабиринт. Но где же была тогда Пирамида?! Ланатон, до которого от Ану полный день пути?! Кто-то каким-то дьявольским способом перенес его за десятки километров, сквозь земную твердь, едва ли не в зубы сторожа Хорв!

Оценить, логически осмыслить произошедшее, Грачев сейчас попросту не брался. Надо было признать, что привычная реальность дала заметную трещину и заштопать ее в ближайшее время, да исключительно своим рассудком он не мог. Оставалось прибегнуть к известному правилу: плыть по течению, чтобы в подходящий момент иметь силы из него выбраться.

Он прошел в зал, не поднимаясь по лестнице, оглядел железные заграждения и убедил себя, будто находится вне опасности. Даже если не удаться справиться с тяжелой решеткой, закрывавшей выход, можно затаиться в углу верхней галереи и преспокойно ждать, когда придут аотты зреть свой безумный обряд. Первый ритуальный день назначался уже сегодня, в согласии с начальной фазой Луны. То есть оставалось несколько часов, пусть пол-дня, чтобы дождаться пришествия страстной толпы и незаметно раствориться в ней.

Стоя посреди зала, выстраивая цепь наиболее рациональных действий, Грачев вдруг почувствовал, а через миг ясно ощутил сверлящий затылок взгляд. Волосы шевельнулись, словно под дуновением электрического ветра. Он медленно повернулся. Из овала норы прямо в упор взирал сторож Хорв.

Несколько ударов сердца — несколько мгновений, необходимых чтобы достичь лестницы, были безвозвратно утрачены в жутком оцепенении. Как во сне, в котором Эвис чарами Аманхора обращалась в статую, Грачев застыл в неподвижности, не в силах сдвинуться для собственного спасения. Чудовище появилось настолько неожиданно и, главное, бесшумно, — ведь не уловил же настороженный слух ни характерных свистящих вздохов, ни звуков трения твердых сегментов о камень, — что Грачеву это действие представилось продолжением фантасмагории начатой в Пирамиде.

Вытянувшись от входа в пещеру до витых столбиков ограждения, Тог тоже застыл, словно потек лавы, омытой долгими дождями. Провалы бесцветных глаз беспощадно пытали мозг человека. А Грачев, глядя в них, невольно вспоминая свое вероломное вторжение в запретные чертоги Ланатона, с содроганием представлял, как сторож-монстр жаждет не просто навсегда разделаться с ним, а со вкусом разжевывать каждую кость и высасывать каждый нерв.

Он все же отошел от первичного свинцового оцепенения. Ощущая себя, стал растить надежду, каким-нибудь чудом выпутаться.

— Немного воли. Обладать собой сполна. Вот так, — шептал он внимая части мозга, что не предала его. — Я без оружия. Но я великолепен в движении. Я легок и быстр. Клянусь, этот цербер не готов к моим смелым маневрам. Обмануть его, добежать до ступеней. Только до ступеней. А там можно смеяться.

Грачев начал медленно красться к гранитному постаменту. Тог пристально следил за странными действиями человека, и лишь тот проделал половину намеченного пути, огромная пасть приоткрылась с угрожающим шипением. Вместо того, чтобы отступить к площадкам в центре зала, Андрей вдруг бросился вперед, к изогнувшемуся навстречу червеподобному телу. Это был отчаянный и стремительный маневр. Через секунду сторож подземелья уже не мог настичь двуногое существо дерзко проскользнувшее между ним, стеной и высоким конусом, державшим чашу. Тог извился, дернулся к ограждению, снова отпрял к норе. Игра шла не по правилам. Человек прятался позади него.

Вибрирующий в диафрагме воздух дико свистел. Каждая клеточка принимала волны многоцветных дразнящих токов, текущих из-за угла гранитной глыбы. Теперь требовалось найти глазами сам источник. Резонанс мыслей — желаний наступит в единственно нужный момент. Недолго сторож Хорв казался мертвым причудливым камнем. А Грачев, словно снасть из натянутых жил, выжидал, когда же уродливая тварь в поисках его приблизится к постаменту, наконец откроет путь к спасительным ступеням.

Однако все произошло по другому. Подняв переднюю часть туловища, чудовище стало пятиться и норе. Именно сейчас решался для Грачева исход его приключения: спасется он либо хозяин священного Дома будет чинить над ним суд. В два прыжка Андрей подскочил к телу, скребущему каменный пол, схватился за край твердого, как железо нароста и оседлал чудовище. Только короткий миг, пересиливая омерзение, человек позволил себе быть всадником гигантской твари, чьи повадки и способности непредсказуемы, потом он несся, по крутой лестнице, брошенный силой собственных мышц и чужой, страшно вздрогнувшей плоти. На одном дыхании подлетел к решетке, рванул на себя. Железо звучно загромыхало и не поддалось. Сзади Андрей ощущал уничтожающий, будто гнев Океана взгляд, но в то же время понимал: он уже недоступен для обманутого стража. Разум работал быстро и холодно. Он скоро разобрался с устройством запора, оттянул заграждение из пазов и вышел в освещенный тусклыми лампадами проход. Навстречу уже спешил Аманхор.

— Если тебе нужен Тог, ты должен был предупредить меня!

— Виноват. Не знал тонкостей подобного дела, — прохрипел Грачев. Его подергивало от пережитого кошмара, еще больше от омерзения после прикосновения монстра. Он не мог выдать своей слабости перед проницательным черным жрецом и, лишь тот повернулся проверить запоры решетки, Андрей направился к выходу.

— Почему бунтующие духом стремятся попасть сюда непременно ночью Зам нравится делить восторг со тьмой? Слышать песни меку? Не спеши, ответь мне! — Аманхор, нагнав Грачева придержал его за рукав.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею? Пикритов, спускающихся сюда в ночи полной Луны. Обратившегося в созвездие, Данэ. И вот тебя. Ты — тоже ночь, хотя уже зачался рассвет. Ты другая ночь, похожая на другие только цветом.

— Понятно. Не люблю бредовые афоризмы, особо, когда их умащают рифмой. Еще раз прости, во мне ты не найдешь благодарного слушателя. — Андрей ускорил шаг, старательно скрывая руку, разодранную об острый край роговой пластины. Но они вышли в освещенный неф, и жрец заметил капли крови, падающие на белый мрамор.

— Ну-ка покажи. Тебя ранил Тог! — произнес он утверждающе, словно приговор. — Это неспроста.

— Поцарапал. Мне нравится поигрывать с шустрыми маленькими гадами.

— Не дерзи. Твоя кричащая самоуверенность не более чем глупость. И еще я знаю: ты перетрусил. Хотел ли ты испытать себя, вернуть старый долг или что-то еще, — ведомо тебе. Я не видел, что произошло между вами, но знаю точно: глядящий в совесть снова не принял тебя. Снова не принял и ты снова чудом разминулся с ним.

— Как говорят в долине храмов, не надо путать вымысел с подлинным знанием. А у твоего стража действительно зловредный нрав и шкура шершавая. Или я был не осторожен.

— Малая царапина от стерегущего может стать опаснее укуса тростниковой змейки. Идем, я обмою и присыплю рану.

— Тебе то, украдкой глядящему за всеми, не знать, кто чудесно излечил Хетти?!

— Как пожелаешь. Я думал, сегодня вы будите в Ланатоне. Разве не подходящий день, выслушать Хепра?

— Подходящий. Лучший из дней, — Грачев принудил себя улыбнуться и зашагал к выходу.

— Постой! Она все же пошла туда! Разве не так?

— Возможно, пронырливый, жрец. Мне некогда тешить тебя ответами.

Он шел по серой в сумерках аллее, пока. Дом Тога и приютившая его скала не скрылись за кронами деревьев. Потом поднялся к седловине холма и в изнеможении опустился в траву.

В светлеющем небе проступали, очертания далеких заснеженных гор. Прохладное дыхание Скеры нагоняло с севера хмурые валы туч. Только земля была еще теплой, помнящей полные солнца дни, пахнущей спелой травой.

Невзирая на усталость, Грачев решил неторопливо и трезво проанализировать последние события. Он с изрядной долей скептицизма допускал, что в ночных приключениях были замешаны сами аотты. Ведь смоделировать так точно, вплоть до психических особенностей его двойника и осуществить надпространственный переход вряд ли древним по силам, какие бы сюрпризы не хранили Дома Сфер. Здесь виделась третья воля, которой он не спешил давать строгое определение. Не проявления очевидно: Голубая Саламандра, Пирамида и Тог, может может набор таинств Ланатона. А корни начинались за пределами Земли, или как выразилась Эвис в «цивилизации, которой давно нет». Все это он передумал много раз, строя гипотезы и проверяя их прочность в бесконечных дебатах с хронавтом.

Теперь копилка знаний значительно пополнилась. Он знал: если на земле аоттов не присутствует существ представляющих неведомую цивилизацию, то осталась некая автономная система, дискретно сообщающаяся с высшими чинами Ланатона. Заключена она по всей видимости в Пирамиде и, при некоторых фантастических возможностях, могущество ее не беспредельно. Послание, записанное на пергаменте, Грачев понимал как попытку выхода на контакт. Ведь дали же достаточное время зреть выставленные на показ точки-завитки. А потом учтиво спросили, переписал ли знаки? Он, Грачев был нужен, как переносчик информации.

Но почему его выдворили таким своеобразным способом?! Желали напугать? Привить рефлекс самосохранения, обозначив строгие рамки за которые дальше нельзя? Или он виноват сам, отреагировав слишком решительно и поспешно.

«Если верно второе, то я совершил величайшую глупость», — подумал он. — «Двойник был послан, что-то объяснить мне».

Грачев снова и снова прокручивал в голове подробности кратко беседы в Пирамиде неожиданно. Потом развернул пергамент и пробежал глазами знаки аккуратно выведенные восковым карандашом.

Знаки… Был ли в них смысл? И кто теперь обратит их в язык людей? Хепр? Апи? Хотелось верить, что никто из хранителей не знает о его ночном похождении. Если бы так, то в мире строгой морали и незыблемых, правил жить ему стало чуть легче.

— Лучше бы не узнали, — повторил Грачев, сжимая в ладони свиток и щурясь от рубиновых лучей восходящего Солнца, вот-вот готового утонуть в ватном слое туч. — Лучше бы, но…

До Ланатона было восемь-десять часов непрерывной ходьбы. Одолеть такое расстояние он мог только к вечеру. А за это время Эвис первая — поднимет тревогу, напуганная его отсутствием и наверняка, не умея солгать, выложит хранителям все, все, все.

Однако с возвращением в долину стоило поторопиться. Биорегенератор мог бы дать ему необходимый кредит физических сил. Он достал пластину и набрал код — экран-индикатор по-прежнему оставался матово-черным. Андрей настойчиво повторял операцию, пребывал другие режимы — прибор хронавта не работал.

Глава восьмая

ОРИЕСТ!

Давно погасли последние звезды. Взошедшее солнце выглядывало из-за одетого лесом склона.

Грачев не возвращался. Его не было часа три или того больше. Эвис потеряла счет времени. Бросаясь ничком в подушки, снова вскакивая при шорохах за окном, она. испытывала редкой силы терзания и вдобавок настоящую злость. Злость — этот желчней ток, столь несвойственный ее душе, был направлен на человека, задумавшего овладеть чужой тайной, попирая при этом священные заповеди древнего народа. И она не остановила его! Даже смела надеяться, что шаг, похожий на воровство от отчаяния, принесет какой-нибудь утешительный результат!

Мысли метались, как дикие звери в клетке и воображение ужесточало череду переживаний. Еще на рассвете ее посетило поразительно-странное видение, суть которого она никак не могла объяснить. Дом Тога, там Андрей в испачканной кровью одежде, Аманхор и сам сторож Хорв, жутко гладящий из чрева норы. Вряд ли это был вон, она уверилась, что не смыкала глаз, скорее видение стало следствием перевозбужденного сознания. Подробности стерлись, но хронавт ясно прочувствовала на каком-то ментальном уровне: стряслась беда. Только причем здесь Дом Тога?! Неужели Грачева вновь подвергнут испытанию, из которого он едва выпутался живым прошлый раз?!

Ожидание становилось невыносимым. Она подошла к окну, сминая в руке занавес, поглядывала на мощеные синим камнем дорожки сада, то на черно-белые высокие стены Дома Пятой Сферы. В любой момент могли явиться служители святилища и отвести в хоры Семи слушать обещанные ответ или, вероятно, ее же призвать к ответу. Чтобы быть готовой к тревожной встрече требовалось скорее залечить нетелесные, но жгучие раны минувшей ночи, скорее обрести ясность мыслей. Подражая примеру Грачева, хронавт спустилась в сад через окно и направилась к берегу канала. Скинув хитон она, нырнула с парапета, легла на спину, прислушиваясь, как холодная вода обтекает ее всю, питает силой и свежим покоем. Лишь пульс ее стал созвучен пульсу мерно плещущих вод, она выбралась на мраморную плиту возле ступеней сходящих от портика и занялась дыхательной гимнастикой, повторяя монотонные упражнения, пока не пришло должное равновесие. Распростерши руки, Эвис стояла несколько минут, насыщаясь последними лучами съедаемого тучами солнца, а когда открыла глаза, увидела Кора. Юноша смутился, но вышел из тени и медленно спустился по расколотой трещинами лестнице.

— Я не имел права подсматривать. Прости. Твое таинство… Оно очаровало меня. — Он наклонился, подал ей одежду и сандалии. — Наверное, бог, которому ты служишь, великий ценитель красоты.

— Это человеческое таинство, Кор. — Эвис набросила хитон, встряхнула мокрые волосы. — Ты виделся с Апи?

— Да. Я уже знаю, кто вы.

Хронавту показалось, будто аотт изрек последние слова невольно, а за ними кроется недосказанность и настороженное отчуждение. Она только грустно улыбнулась, смотрела в молчании на высившийся над деревьями Дом Пятой Сферы, ожидая, что юноша прибавит что-нибудь еще и думала: неужели Грачев прав даже в этом? Неужели ее признание большинство восприняло, как принимает чудо, выросшее на суевериях племя; с недоверием; с тьмой непонятных, необоснованных страхов? Впрочем, так ли уж необоснованных? Тревожные мысли о Грачеве не покидали ни на миг.

— А все-таки смешно думать, будто ты младше меня, да на столько много! — Кор рассмеялся и подал ей руку. — Дед послал за тобой. Хранители ждут.

— Ждут именно меня?

— Кого же им ждать? До рассвета они спорили, словно Лодовы братья перед павшим камнем. Наверное на чем-то порешили. Так идем.

— Сначала нужно предупредить Мэя.

— Мастер Мэй не чувствует себя здоровым. Я только вышел от него.

— Тогда я загляну к нему позже.

Когда они вышли к началу центральной аллеи, солнце совсем угасло в плотных слоях туч. Вода в канале стала похожа на остывший свинец. На подстриженных кустах роз кое-где сохли увядающие цветы и острые обелиски высились над ними, как наконечники гигантских копий.

— Покажешь мне место, где брошена диадема? — неожиданно спросил Кор.

— Там глубоко и илистое дно. Ее не найти. Зачем она тебе? — Говорят, вы все равно скоро уйдете, а настоящая вещь из далека много значит.

— Ненастоящая вещь из несбывшихся времен. Да. Пожалуй. Я подарю тебе аттлийские монеты. Они тоже ненастоящие. Если бы не одна случайность, которая свела меня с Андреем, я могла бы дать — дать более полезные и любопытные вещи, — произнеся это Эвис невесело усмехнулась. Ведь если бы было по-другому место Грачева занял Берлз и контейнер с техническим обеспечением, тогда путь от Аттлы до Земли Облаков, в любой конец Аттины длился не более одного дня и многое многое происходило совершенно иначе. Но в том «иначе» не было и Миет-Мет ни Бамбукового города. Она бы могла не узнать о грозных энергиях жрецов Атта, она даже могла не узнать Данэ.

— Мне многое непонятно, — пробормотал Кор. — конечно сейчас я не должен ничего спрашивать. Но когда я приму испытание Тогом. ты объяснишь мне?

— Послезавтра вместе с Нейсом? Я приду обязательно. И может встречу глядящего в совесть вместе с вами.

Они прошли к храму через внутренний двор. Проводив Эвис до дверей, юноша приглашающе вытянул ладонь, и отступил назад, обозначая: дальше позволено следовать только ей одной. Она медлила, будто напоследок желая спросить нечто важное, но так и не обмолвившись последовала в тускло освещенный зал.

Терпеливо ожидавших служителей Сфер собралось человек двенадцать. Будучи знакомой лишь с Хепром и Апи, Эвис определила высокий сан, принадлежность других по отделке длинных мантий и знакам на медальонах. Она остановилась прямо под световым колодцем закрытым голубоватым стеклом, почему-то предпочитая дать разглядеть себя. Повисшая минута молчания казалась крайне долгой и неприятной. Эвис вспомнила, что волосы все еще мокры после купания, а край хитона испачкан глиной, извиняющись улыбнулась и прошествовала дальше к скамье, пустующей для нее, однако садиться не стала: сложив руки, легко изогнулась, выражая почтение.

— Твой спутник не дождался решения, — сказал Хатон. — Его не волнует ответ или у вас разное число посвящения?

— Лишь в редких случаях мы не находим согласия между собой, — уклончива ответила Эвис. Она старалась казаться невозмутимой, но почувствовала, как пылает лицо и не сдержавшись глухо произнесла:

— Что с ним?

— Мы думали, тебе яснее причина его бегства.

— Бегства?!

— Разве ты не знала? Кора он не признал, а потом его видели спешащим со всех ног к дороге в Ану. Странный поступок для человека ожидавшего важных слов!

— В Ану?!.. Когда такое случилось?

— На рассвете, когда принято тушить огни зажженные на ночь. Посторонний в ранний час сразу привлекает внимание. Может кто-нибудь ему нанес обиду? У него был повод спешить уйти?

— Не знаю. Вчера не было. — Эвис терялась в догадках; испытывали ее хранители или им действительно было ничего не известно о похождениях Грачева? И все же, что заставило его покинуть Ланатон, даже не найдя минуты предупредить ее?! С момента их разлуки до того, как видел его служитель Второй Сферы, живописующий неожиданные действия гостя, у Грачева было достаточно времени проникнуть в Пирамиду, если он знал где вход. И хронавт вдруг уверилась: он побывал там. Какая-то значительная причина принудила потом бежать в Ану, еще куда-то, оставив ее в полной неизвестности и рискуя навлечь справедливый гнев всех Домов Сфер.

— Он самого начала не верил, будто вы предоставите необходимые нам знания, — выслушав какое-то нелепое замечание Апи, признала хронавт. — Другое число посвящения? Апи, ты говоришь; дух его, как жесткий вихрящий снега ветер? Нет. Все иначе. Он жил жизнью слишком отличной от моей несколько столетий до моего рождения. Трудно объяснить, еще труднее понять корни той разницы. Тогда существовал более жестокий мир; люди только учились понимать друг — друга, общество было расколоно, многие воззрения оставались противоречивы и незрелы. Он вырос сражаясь с ложью и интригами бесчестных людей. Он верный мой друг и хороший человек, только я не знаю, почему он так поступил, — ответила Эвис, ожидая прямой и разящий вопрос, за которым бы ей пришлось рассказать всю правду о цели ночных хождений Грачева.

— Все же я правильно понял: он лишь твой своевольный помощник. Ты полномочна выслушать без него?

— Ответственность целиком на мне, — быстро согласилась она. — Если. Андрей ушел. нет смысла его дожидаться.

— Похоже, ты тоже перестала верить, что наш ответ способен удовлетворить? — Хепр покинул свое место, шурша жестокими складками одежды, подошел к Эвис и взял ее руку. — Волнуешься больше, чем вчера, хотя умеешь это скрыть.

— Я в нетерпении узнать решение мудрых.

— Мы размышляли ночь. Нашлись даже смельчаки, готовые нарушить традиции. Повторяю: если бы Голубая Саламандра находилась здесь, таких бы насчиталось большинство. Мы должны исправить ошибку Кеорта, а это возможно только с концом сезона дождей.

— То есть не получив диадему вы не откроете ничего?

— Властные над истиной молчат. Неизвестно кто из собравшихся обладает нужным знанием. По закону подобные тайны не могут находиться в одних руках, Но при некоторых обстоятельствах, Хатон укажет того человека — он передаст их вам.

— Какие обстоятельства ты имеешь в виду? — насторожилась Эвис.

— Всем известно, как мы определяем истинность важных решений. — Глаза Хепра сузилась, он повернулся к ложе хранителей. — Вы подтверждаете оговоренное в зале Семи?

— Это твое право, — мрачно произнес Хатон, остальные качнули головами.

— Поскольку мое вчерашнее пророчество значительно повлияло на решение, поскольку мои видения крайне рискованного путешествия в Аттлу стали главной причиной отказа пришедшим, — за все я беру ответственность и желаю принять суд Тога. Пусть рассудит сторожащий Хорв! Если я слеп и своим вмешательством несправедливо изменил судьбы живущих и не рожденных, мысли отвратить беду, наоборот приблизил ее — пусть глядящий в совесть накажет меня! Моя смерть будет означать откровение пришедшим, моя жизнь — молчание Домов, пока не исправится ошибка Кеорта.

— Разве так справедливо?.. — Эвис была в замешательстве. Испытание Тогом являлось святейшим таинством аоттов, тем более если к нему обязывало собрание адептов Сфер. Любое неосторожное высказывание могли истолковать как грубое невежество или обиду. Но разве разумно положить на весы степень праведности Хепра вместе с традициями Ланатона против прямых истин, которые ждала хронавт?! Ей стало не по себе от мысли, что судьбу живущих и нерожденных, как выразился Хепр, может решать ледяной взгляд чудовища.

— Может, имеет смысл подвергнуть испытанию меня, повинную в желании знать запретное. Получив знание я смело предстану перед Тогом, — предложила хронавт. — Вы то можете изменить решение? Возложите ответственность на меня!

— Ты действительно смела, но отвечать перед Тогом имеет право лишь высший посвященный, — отверг Апи. Мы не можем согласиться с тобой.

— Сожалею. Мне почти понятна причина ваших опасений. Да, понятна. Но итог один: нам придется вернуться в Аттлу. Предсказание Хепра сбывается. Только знайте: волей каждого, сидящего здесь, ошибку Кеорта можно исправить более надежным образом. Если мне суждено снова отыскать Голубую Саламандру, я не возьму на себя риск вернуть ее вам. В этом времени я единственная из людей, кто знает как разложить стойкий металл диадемы и не задумываясь сделаю это!

— Ты готова уничтожить Голубую Саламандру?! — изумился Хатон. Аотты возбужденно переглянулись.

— Она желает и способна на это, — подтвердил хранитель Пятой Сферы.

— Я не желаю никаких жертв в Доме Тога, хотя следующий раз мы все равно встретимся там. И ты, Хепр, и я, уже предполагаем исход предстоящего суда. Только потом, многие дни пути до берегов Ланты меня будет мучить мысль, что за тысячи лет находится еще одна Голубая Саламандра — чудовищно опасная игрушка в руках любопытных! Меня будут сжигать мысли о Черном Огне от Атта, но никто из вас не отважится оказать доверие посланнице далекого мира, по существу — мира ваших потомков! Конечно, вы не преступили основной закон Ланатона и, значит, тайны скрыты для более отдаленного времени. Если таковое наступит! Что же, я ухожу.

Покинув святилище, Эвис наспех собрала вещи, свои и немногое, оставленное Грачевым, попросила Кора передать художнику, что она сильно обеспокоенная исчезновением Андрея, не имеет возможности задерживаться и быстро зашагала к восточной дороге.

Мелкий холодный дождь, заставший в пути, лишь придал бодрости. Гонимая глубочайшим разочарованием после долины храмов, Эвис не заметила, как миновала придорожную плиту, указывавшую поворот к Арви, и дальше лежала извилистая дорога по скату гор тянувшаяся до Ану.

Она давно перестала сердиться на Грачева, лишь взывала к Небу, скорое увидеть его невредимым, ненаказанным жестоко за демонический интерес к Пирамиде. Ещё ей вспомнились пророческие слова Аманхора, якобы она будет вынуждена прийти к нему, когда хранители не оставят никакой надежды. Теперь это почти случилось: от надежды на Ланатон ей остался дым. Только мог ли жрец Тога предложить что-нибудь взамен? И какую плату рассчитывал взыскать? Он обещал сказать «достаточно». О, если бы так, она наверное отдала все! Все, кроме бесценного шарика хронопускателя и губительных для человечества идей.

В низине часть дороги оказалась размыта. Пришлось пробираться по островкам красной глины, потом, утопая в вязких лужицах, до поросших высокой травой холмов, там Эвис и встретила Грачева, он заметил ее издалека. Остановился на возвышении под одиноким старым дубом и наблюдал с безрадостной улыбкой, как хронавт одолевала последние десятки метров заболоченного пути.

— Мисс, можете не говорить; вижу итак, какого рода ответ святых чинов, — произнес он на языке, звучание которого стал забывать. — Нет, я не злорадствую. Я также огорчен.

— Зачем ты сбежал?

— Сбежал?! Только не это. Не подходящее слово. Сначала скажи, ты разболтала им, что я ходил к пирамиде?

— Нет.

— Выходит, они не знают, был ли я там?

— Кор и кое-кто из окружения Апи видели тебя на рассвете за кольцом Сфер. Утверждают, будто ты несся сломя голову, словно спасаясь от стаи злобных фурий.

— Вот как?! Смею уверить, то был лишь человек очень похожий на меня. Я встречал восход недалеко от пещеры Тога. Сейчас ты все поймешь, насколько это возможно. У меня богатый ассортимент новостей.

Они вышли на дорогу и побрели в сторону древних гробниц, темневших на фоне свинцового неба, как воинство мифических существ.

— Начну с факта неприятного, — продолжил Андрей, извлекая из-за пояса биорегенератор. — ты можешь воскресить эту штуку? Извини, прихватил без спроса.

Эвис взяла пластину, проделала обычные манипуляции включения. Повторила еще и еще, — к ее удивлению прибор оставался бездействующим.

— Я не ошибся? техника дала сбой?

— Но его невозможно вывести из строя… Здесь заложена очень высокая надежность!

— Может быть. Пылевого непроницаемость вакуум, огонь и холод — прочие пики. однако создатели не учли, что в некоторых случаях встречается, назовем так: эффект Пирамиды. Прибор совершенно мертв, я не рискнул разобрать его без тебя.

— Андрей! Что ты сотворил с ним?! Его ресурс десятки лет! — Эвис раздраженно встряхивала биорегенератор и, окончательно осознав бесплодность стараний, вручила его Грачеву.

— Что сотворил? Всего лишь носил с собой. Так ты можешь починить?

— Нет! Ни разобрать, ни починить его нельзя! Не представляю, как это сделать! Зато знаю — теперь!..

— Не кипятись. Я потом принесу извинения и соболезнования. При нынешних условиях он необходим, как воздух. Да, наше здравие в опасности и, вдобавок, рушатся кое-какие планы… я очень расчитывал на него. Увы, эта штука теперь просто улика. Немного артефакт. Выслушай меня внимательно, если ты не потеряла интерес к вещам поважнее, я действительно был в пирамиде, внутри. И хочу поставить тебя перед лицом очень странных реальностей до того, как мы придем в Ану. Одной моей головы не хватает распустить сложившийся узел.

История, излагаемая Грачевым, оказалась фантастичнее всех возможных предположений.

Хронавт забыла о поломке драгоценного прибора, о печальном итоге визита к хранителям и только в минуты, когда ее возбуждение достигало предела, недоверчиво заглядывала в глаза Грачева, ожидая, что он, признав сказанное розыгрышем, разразится смехом. Но Андрей оставался серьезен, привычно лаконичен в описаниях и навязчиво — пространен в в собственных выводах. Он часто прерывал свою повесть, не давая вставить слово, пускался в такую углубленную демагогию, что она останавливалась, демонстративно закрывала ладонями уши и умоляюще смотрела на него. Ей натерпелось знать Инину от начала до конца, но не вязнуть в болоте нелепых домыслов.

Лишь за подвесным мостом через Оеки, бурную межу этих обрывистых берегов, он поведал заключительную часть приключения, кончившегося встречей с Тогом и несвоевременной беседой с Аманхором. Без особого пафоса Андрей выставил на показ руку, ободранную о панцирь чудовища, отвергая опасения после известных слов жреца, сказал, что соки трав Хетти остановили кровь и сняли воспаление не хуже, чем то совершал биор. Хронавт все же заставила его присесть на скамье у огромного, как срубленная голова великана валуна и развязать лоскут, стягивающий запястье, рана была не глубокой, и уже сухой. Беспокойство вызывали красноватые пятна, проявившиеся выше к локтю.

— Не более, чем укус москита, — сказал Грачев.

— Москита с челюстями птеранодона. Ты, будто Нери. Вот даже отметина. — Эвис коснулась влажными губами его руки. — А я металась без сна, как обезумевшая Лода. Слушала каждый шорох. О, небо! Со светом дня мне уже мерещились огненные стрелы! Но все закончилось счастливо… Или нет?

— Я же сказал: все только начинается.

— Ты снова не откровенен сполна? Андрей! — устроившись у Грачева на коленях, Эвис нетерпеливо теребила ворот его туники.

— Если я раньше не договаривал, то для пользы дела. согласна? Ты бы помешала осуществить мой план с Пирамидой, — она бы по-прежнему оставалась для нас немой святыней ушедших эпох. Теперь я сказал все, за исключением одной мелочи. просто вылетело из головы.

Он поднял ее легко, словно невесомую, опустил на выступавшую из камня консоль, с некоторых пор служившую опорой почерневшим доскам скамьи, и отошел на несколько шагов.

Наступали сумерки. Из низких туч, цеплявшихся за горб лесистых возвышенностей, опять посыпал дождь. От обители пикритов, скрытой сгустившейся мглой, доносились медные протяжные звуки.

— Какой мелочи?

Без плаща, в промокшем хитоне, плотно облегавшем фигуру, Эвис походила на статую Ликса, томившуюся у пруда. Помедлив еще минуту, Грачев подступил и подал ей руку.

— Никаких секретов, милая. Я все-таки записал послание из Пирамиды. Записал и сумел сохранить его. Оно здесь. — Он с достоинством извлек пергамент, прячась от дождя, отошел под полог листвы. — вряд ли, что ты разберешь сейчас. я не хотел показывать в пути по некоторыми причинам.

Хронавт быстро развернула свиток и принялась разглядывать ряды аккуратных значков.

— Похоже на рисунки на диадеме?

— Едва. уже слишком темно. — Эвис сложила пергамент, заботливо укрыла его плащом. — не похоже вообще ни на какие письмена Аттины. Осмелюсь сказать: ни на какие письмена известных цивилизаций земли.

— Чего и следовало ждать. однако, я надеюсь на тебя. Ты же умница, — расшифровала за день другой каракули Миет-Мет А здесь система стройнее.

— Когда я работала над письмом миет-метян, было достаточно подсказок: обозначенные предметы, остатки фресок, наконец некоторая аналогия культур. Здесь же другое. Нужен «ключ», хотя бы какие-нибудь подсказки.

— Подсказки попробую раздобыть. — Грачев подумал, что состоялась его не последняя экспедиция в пирамиду и он еще сумеет продолжить необычный диалог. Однако, пока не выдавая свои намерения, сказал:

— Мы покажем фрагменты послания Стикэ, адептам Сфер. Только фрагменты. Кстати,… можно обратиться к пикритам. я уверен, смысл нескольких точек — завитков они объяснят, а ты разбираешься с остальными. пирамида заговорит для нас без неумолимых посредников из Ланатона.

— Стикэ, пикриты… Нет, — Хронавт тряхнула головой, разбрызгивая дождевые капли. Она знала единственного человека, пожалуй способного помочь. По тонущей во мгле дороге они зашагали в Ану.

Следующий день Эвис провела уединившись в маленькой комнате, плотно завесив вход пышношерстной медвежьей шкурой, чтобы не мешало бормотание нутов, зачем то посетивших охотника.

Глядя на свет лампады, устроенной в закопченном углу, она размышляла о пирамиде, снова и снова стараясь проникнуть в нее внутренним взором, яснее понять: что же есть великая твердыня Ланатона. Великая твердыня от которой, не в пример статуи Данэ, в ее родное время не осталось и следа! Голубая Саламандра, пирамида и память о звезде Аохор, — все будто бы просто, достаточно во взаимной связи. Но ее не устраивал упрощенный ответ. все чаще, наряду с наболевшими вопросами о природе и механизме грозных сил, хронавт думала об их истинном прародителе, спрашивала себя: «Зачем?!» и «Почему так?!».

Эти вечные вопросы она не грезила разрешить до конца, но желала теснее коснуться их своим надраздумным «я» и хоть немного определить свое отношение к таинственной сущности этого непознанного.

Послание, записанное Грачевым, так и лежало на столе с ночи. К нему Эвис обращалась несколько раз, раскладывала знаки в ряды подобий и ритмик, делила по принципам вероятностей. Исследовала сотни различных комбинаций и не получала ни одного статичного образа. Впрочем, когда она устало закрывала глаза, чудилось два слова, проступающий сквозь желтый лоскут: «диадема» и «дом». Наверное то и другое слишком долго и тесно сжимали ее сердце; слова эти следовало признать миражем, а себя — бессильной постичь премудрости чужого языка.

Ближе к вечеру западные ветры оттеснили колдовство печальной богини. Их ровное дружное дыхание подняло и изгнало стада туч, обнажив чистую синеву неба. Лишь над горами на востоке, словно рваные одежды еще висели клочья облаков.

Избегая объяснений с Грачевым, Эвис вылезла в окно, пригнувшись обошла изгородь и направилась к дому Тога. От быстрой ходьбы и от движения к неизвестности волнующей, тревожной, как шепот оракула над дымящимся алтарем, грудь ее часто вздымалась. Она прекрасно помнила предостережения своего заботливого и воинственного хранителя, помнила настороженные высказывания Наир и Кени, однако события последних дней уж слишком разожгли интригу между ней и Аманхором.

По колено в мокрой траве Эвис поднялась на холм у начала аллеи и смотрела на розовый отблеск, угасающий на обледенелых вершинах. Синие тени сгущались по отрогам хребта и даже здесь слышалось как шумит водопад.

Настал последний, восьмой шаг Солнца. Это был час, когда лев, очнувшись от неги дня, покидал логово, а пугливая лань, возвращаясь с водопоя, пряталась в буйной листве. Когда в далекой Аттле, в храме Огня Звезд, звучал могучий хор, провожавший дневное светило, час, в который Хепр властными руками вращал хрустальный шар, думая будто определяет судьбу. Время любви и ненависти, начало откровений духа и плоти. Эвис хорошо помнила его магический оттенок от дворцов над Лантой, через просторы Ильгодо до горных пиков Земли Облаков. Еще она слышала от кого-то, будто в этот час душа покинула тело Атта.

Лишь отгорели последние краски дня, она сбежала вниз, пересекла аллею и вошла в мрачное святилище, вырубленное в скале.

Аманхора она разыскала почти сразу, за приоткрытой тисовой дверью. Он сидел у огня, пылавшего на жаровне меж глыб гранита и шил из куска шерстяной ткани нечто похожее на плащ.

— Ты пришла. — В его голосе сквозило удовлетворение и усталость. — Я расчитывал на встречу не раньше, чем завтра, казалось твоя вера в Ланатон так крепка, что ее не разрушит один день молчания. Вера, надежда — сколько силы в этих словах! И как порой бывают они бессмысленны! Тогда начинаешь думать, что больше смысла в простом и близком. Выпей вина, оно там, в кувшине.

— Не беспокойся. Я пришла за другим.

— Все равно выпей. Будет легче меня понять. Эвис неохотно повиновалась; наполнив чашу пунцовым напитком, отпила часть, остаток поднесла жрецу. Он небрежно смял шитье и принял подношение не отпуская ее ладоней.

— Аманхор, почему ты решил, будто ответ хранителей — молчание?

— Иного быть не могло. уверяю, они промолчали отнюдь не от разума.

— А у тебя есть, что сказать? Ты хорошо представляешь необходимое мне?

— Я сдержу обещание, сейчас я расскажу историю, подлинную историю, вряд ли известную кому-либо. Не смей перебивать меня, ибо яснее уже не услышишь нигде, и налей вина. Еще. Ты, гостья, должна быть пьянее моих слов.

— Это странная сделка, я даже не знаю условий, что ты потребуешь потом?

— Какова плата? Пусть тебя это не смущает, уверяю, она мизерна. С другой стороны итог нашей беседы зависит от тебя. А ты достаточно разумна: не ослушаешься и не навлечешь на своего друга беду.

Он улыбнулся, когда Эвис устроилась напротив, обняв раскрашенную статую божества пикритов, деревянный идол рядом с гибкими совершенными линиями ее тела, одетого в тонкий шелк, казался обезображенным уродцем. Поглаживая бороду, Аманхор вспомнил создателя Эам и сумел теперь представить силу стихий, вихрившихся в душе славного мастера. Прежде чем начать рассказ, он встал и прикрыл изваяние плащем. От прикосновения кожаных лент к обнаженным ночам Эвис чуть вздрогнула. Яркие капли вина упали на белый мрамор.

— Этой истории, конечно, нет в летописях. Она не попала в легенды или по чьей-то воле те легенды исчезли. А между тем, всё начинается с нее. я буду в меру краток. Ты ведь — необычная гостья. Нам хватит немногих слов. — он на минуту затих, прикрыв глаза и окаменев в лице, будто покинув завернутую в черный саван плоть и падая в колодец времени. В следующий миг показалось, что голос его зазвучал со стороны.

— Знаю, тогда было мало железа, мало пищи и больше смерти. Были лютые холода, в них жадные до крови звери, только меку ходили с гордо поднятыми головами, словно за каждым стоял прогоняющий беды дух. Тогда не строили храмов и не было на месте Ланатона никаких святынь.

— Даже вечной: пирамиды?

— Нет! я сказал, не перебивай! мир был совершенно другим, будто непримиримые сущности смешались в одном котле и не находилось основы их разумно разделить, чтобы Ночь ужилась с Днем, необходимо Утро. утра тогда не было. но и в то время жили мудрецы. Поверь, они оказались ближе к Истине любого нынешнего, ибо коснулись ее, как я могу потрогать тебя, как Данэ трогал глыбу камня, я не возвеличиваю их, — пусть апофеоз воздают Ликору. Не возношу их, потому что не так много их заслуги. Истина однажды пришла к ним сама. Пришла, как приходит последнее в блеске утро. Её, справедливо, увидели лишь зрячие из проснувшихся, таких оказалось семь и один. Заметь, я говорю не «восемь».

— Я несколько знаю премудрость счета служителей Атта.

— Если бы ты знала её хорошо, ты бы не пришла сюда.

Их было семь и один. Семь рассекли ее, разорвали, как тушу убитого зверя, и каждый думал, что схватив достойную, лучшую часть, — слишком тяжела казалась ноша. Один же остался меж ними. Ему достались кровь, зрелище сгорбленных фигур и изумление. Он видел, как они торопливо уходят и плакал от стыда за людей. Он мог бы поклониться меку, но был горд и вполне разумен. Имя его — Атт. да, Атт! Ты удивлена или не хочешь верить?

— Продолжай, — прошептала Эвис.

— Атт! Он то предложил тем семерым сложить Истину воедино, похоронить ее или жить вместе с ней, но они наотрез отказались; кто из-за страха, кто наивно упиваясь обретенным величием, я не говорю: из здравомыслия, — тогда не было «Ориест!». И Атт тогда был только человеком. Ошибочно думая, что семь никогда не поладят между собой и приняв от них великую обиду, он ушел. Он бродил по земле семь человеческих жизней, погружая в землю ноги, отмечая ее собой, а потом прожил жизнь свою, долгую, наверное счастливую. В месте, где теперь Аттла. Это неполная, но верная история, гостья. Для тебя могу повторить ее перед Тогом тысячи раз. Только незачем. Глядящий в совесть станет смеяться над нами. он всегда смеется над очевидным и труслив, когда рядом правда, он. А тебе пора понять другое: уходя в нижний мир, Атт навсегда потерял сокровенную тайну семи. Тогда семь были тоже люди, это сейчас они Числа. Однако беглец унес то, чего не досталось другим. И трудно судить, кто выиграл при неравном разделе. Он был молод, полон достоинства, силы. Не опускаясь до святотатства, был дерзок и изворотлив с небесными, поэтому стал небесным сам. О, Атт! Говорю тебе, как есть: творец создавший свой мир! Пусть другие считают, что осколок, дробящийся до сих пор. возможно. По сути все миры осколки, — едина только пустота. Осколок наш, и верно твой, и мир людей со звезд, о которых ты спрашивала, — все они несовершенны в знании, этим и притягательны для Истины, особенно ее своенравных апологетов. — Аманхор тяжко вздохнул, нитки для шитья перепутались в его пальцах, свились множеством узелков. Он отрезал их ножом и бросил в огонь. По залу поплыл едкий дым.

— В Ланатоне семь храмов, — продолжил он, — семь осколков некогда целого, или семь тройственных Чисел. Недостает одного. Поскольку оно не «Восемь», назовем его «Ноль», да — начало, если хочешь середина или бесконечность. число это, — пыль среди известных. Пыль от семи и тайна Атта лежат внизу. Теперь понятно? ты ищешь не там!

Хранители не знают странного Числа «ноль». Знания скрытые в Домах Сфер гораздо менее полны, чем принято считать. Что они могут поведать о таинствах верхнего храма, — святыни заложенной самим Аттом или его близкими последователями?! великий беглец, похоже в свое время опасался могущества Сфер; ведь небо всегда над головой, поэтому Силы Земли — его ответ. Названы они так не без причины; он любил то, что под ногами, что близко и всегда рядом с ним. Мне мало известно об этом, но уверен: обиженный и несравнимо хитроумный он выковал надежный щит и грозный меч возмездия против тех, кто решил бы изменить создаваемый им мир, будь то посланцы Семи, о деяниях которых он оставался в неведении, или пусть сами небесные! Тебя интересует меч. Здесь никто не может знать, что он представляет, — не стоит зря стучать в Двери Хорв. Если бы я заговорил об этом раньше, ты бы вряд ли поверила мне.

— Раньше нет, — Придвинувшись ближе к огню, хронавт сопоставляла рассказ жреца и легенды пикритов с похожими отрывками древнейшего аттлийского эпоса, многое сходилось. Былое проступало сквозь позолоту мудреных аллегорий.

Теперь многоликий образ становился яснее, словно таял в горячих лучах туман, на какое-то время Эвис даже забыла о присутствии жреца.

Отблеск пламени окрашивал ее распущенные волосы, а погруженное в тень лицо было сосредоточено строгим, как у отдавшейся во власть Ины. Аманхор, может того не желая, напомнил о себе звоном пустой чаши.

— Труднее поверить, будто хранители томили меня пустой надеждой, — тихо произнесла она.

— Верь! Я не сказал, что они обманывают. Голос Ланатона превратится в крик, если его достигнет мое откровение! уж слишком сильна там вера в обратное! Хранители мудры в Семи, но невежественны в другом. Они не знают, чего не знают! Истину видел каждый со своей стороны и видел только видимое. повторяю: она в осколках и пыли. Она укрыта тайной, чтобы спать может до назначенного Часа, а может вечность. до Часа…, — Аманхор в задумчивости мял бороду и не сводил глаз с Эвис, — Не ты ли желаешь приблизить великий час? когда ты вышла из Лабиринта, я видел Голубую Саламандру в твоих волосах, видел как попятился Тог. я воскликнул:, «Ориест!» Не знаю, прав ли был тогда и прав ли теперь, смея рассказывать все это… Тебя по — прежнему волнует тайной Голубой Саламандры? Так ты узнала и еще узнаешь достаточно без меня. достаточно, чтобы задуматься: не с ней ли те Семь и один делили истину? Не ее ли одевал Ликор, сжигая лишний камень в скале или вынашивая новый порядок? и не благодаря ли ей исчезли меку? Если тебе так нравится — живи воспоминаниями ушедших тысячелетий. Я даже не скажу, что там больше вымысла. Лучше напомню слова из пирамиды, неверно истолкованные Ланатоном и не понятые по сей день: «диадемы не должно быть на Земле, отныне она несет Ничто Ничто для вас». Она несет Ничто, гостья! Вот, что важно понять. Остальное рассеяно пылью, даже ползая в ней на коленях всю жизнь, ты не сложишь полный ответ.

— Я догадлива, Аманхор, Слушая легенды, я умею отделить действительный опыт от вымышленного. Сегодня ты открыл то, что я была обязана увидеть сама раньше. Но я ж умею делать выводы.

Притихший огонь откуда-то вновь набрал силу, словно глаза хищной стаи вспыхнули кусочки обсидиана, составлявшие мозаику на стене. По полу заземлились длинные гибкие тени. Эвис наблюдала за их изменчивым движением, казалось, несут они продолжение мыслей жреца, то мерещились фигуры пикритов, пляшущих вокруг костра, воздав руки к небу, голося песнь без слов.

— У тебя еще хватит времени сделать выводы, — нарушил молчание Аманхор. — Ты способна справиться с этим без меня.

— В чем дело? Ты торопишься получить плату?

— Нет, я позволяю задать несколько вопросов. Вдруг тебе повезет я смогу на них ответить.

— Откуда пришла Истина, Аманхор? Со звезды, имя которой созвучно твоему?

— Со звезд или пространств более далеких. Её путь уже не проследить. Если хочешь — слушай легенды «отвлеченных». Только разве это важно? Она пришла и все! А Некто, бегущий за ней, на шаг опоздал. Опоздал, или на то Ориест!

— Тогда что по-твоему заключает «Ориест!»?

— Каждый объяснит по-разному… Скажу проще всех: «Ориест!» — что должно быть. Должно быть, потому, что так определил спешащий за своей тенью. Мы вольны, но не в эволюции закрытых знаний. Слишком многое происходит по замыслу, который принес Некто. Не думай, он не бог и не дух, — он сильнее их. Говорят, будто вечность назад он был похож на нас. Глупцы считают, будто он уже безлик и безучастен, однако посвященным дано слышать пульс его воли и тогда восклицать «Ориест!». это просто и очевидно, в мире правит заветное слово и людям никогда не добиться большего, чем определено, не узнать боль! его, чем дозволено. Они могут только пытаться сделать это: истязать сами себя, слать друг-друга на смерть и, все равно, пожинать горькие плоды тщетных усилий.

— Мне не нравится это слово. Мой мир скорее слышит волю Эам и он достиг большего.

— Как угодно. Тогда плата, — Аманхор извлек кинжал из громоздкой шкатулки и подошел к Эвис, — Теперь ты знаешь где и что искать. Надеюсь осмыслишь: зачем это нужно. Я доверился, думая: «0риест!». Если же нет, — мы жестоко поплатимся оба. тебе передана немалая часть тайны, которую хранит сторож Хорв, тайны которой нет за самими дверями Хорв и подлинная плата от тебя в том, что ты разумно ей распорядишься, Я не требую молчания, хотя полезнее его хранить. Еще будет справедливо, если ты дашь взамен хозяину часть своей таинственной плоти.

— Какую часть?! — Эвис отшатнулась от сверкнувшего лезвия, но быстро справилась с собой и встала навстречу жрецу.

— Не бойся. Я не смею покалечить тебя. Клочок волос и немного крови. Столько — сколько поделаешь дать.

— Так мало? — она протянула руку и даже рассмеялась, когда густые капли потекли по пальцам в серебряный сосуд.

— А кто ты сам, Аманхор? Ты не похож на аотта.

— Я помню себя с детских лет здесь. Лишь немые стены, изваяния и Тог. Те, кто воспитывал меня, так же служили священному Дому, а мы неохотно говорим откуда взялся и куда исчез человек. — Он мял в узловатых пальцах отсеченный локон хронавта и глаза его, обращенные в даль, блестели так же странно, как неведомый камень на груди. — Может я — сын Тога, а может послан Пирамидой. Но не спрашивай «зачем?», не спрашивай «что там?». Эти вопросы противны знанию, которое ты должна унести.

— Однако мне пора делать выводы… Попробую догадаться: Пирамиду построил Некто. Он пытается удержать истечение Истины опередившей его на миг. Пытается контролировать развитие цивилизаций Земли и пирамида — его цитадель.

— Еще скажи, как говорила не мне: «там живут те, кого давно уже нет». А может Пирамида — могильная плита Истины? Не знаю. Ты стремишься вникнуть все глубже, но запомни: ни тебе, ни целому легиону равных тебе это пока не позволено. Аттина перед вами — Пирамида не для вас!

Эвис подошла к очагу, взяв потухший уголь, принялась чертить на мраморной плитке знаки из послания, вынесенного Грачевым. Жрец молчал и казался безразличным к ровным строкам, оставляемых ее рукой. Однако, за маской безразличия от хронавта не ускользнуло глубоко упрятанное волнение.

— Аманхор, мы обладаем знанием на много порядков превосходящим, данное Домам Сфер. Ты ведь успел осведомиться, Откуда я? Тебя не смущает? Прочти знаки.

— «Голубая саламандра не вам. Покои для нее, — покой для вас. руки шестой…» — он остановился, разглядывая письмо с одной, то с другой стороны, потом сказал. — Дальше не могу, ты не обозначила цвет.

— Это очень важно, Аманхор! читай! хотя бы отдельные слова.

Я сама попробую связать их смыслом.

— «Руки шестой звезды… Уничтожь… Диадему верни или уничтожь». — твердо произнес он. — А дальше ясны лишь два последних слова: «Свой Дом». Откуда у тебя знаки Пирамиды?

— Не спрашивай, я тоже имею право на тайны. Итак, послание для меня. Получается Некто теперь беспомощен? Не в силах испепелить кусок металла? И на это Ориест!?

— Ты говоришь о могуществе во плоти, наивно и опасно противопоставлять его могуществу незримых величин. Кроме того, еще есть могущество знаний, которыми можно распорядиться: дать или утаить.

— Кроме осколка, унесенного Аттом. Понимаю. Некто в затруднении. И я не осталась без них. Мы могли бы помочь друг другу. Аманхор, отведи меня в пирамиду.

— Нет! Ты желаешь невозможного, закончим этот разговор. Твой путь на Землю Атта. вниз! Следом за Данэ!

— За Данэ?!

— Ты удивлена? конечно, откуда ты, гонимая надеждами в Ланатон, могла бы узнать. Сделав свое дело на этой земле, он ушел на другую. Обидно — не скоро кто-либо заметит его отсутствие. Он ушел в ту же ночь, когда вам всем снилась новорожденная статуя в его саду. «Глупец!» — кричал я ему, но он не слышал. Его одолевала мука и жажда. Единственное на что у него хватило сил, так попрощаться с тобой и с ней через меня.

— Не надо было говорить о Данэ сегодня, — сказала Эвис. Перед ее глазами вновь было счастливое лицо великого мастера.

— Не надо?! А разве в нем нет ни капли крови Атта?! Тебе не интересно почему он ушел?

— Попробую понять сама.

— Действительно, глупо что-либо объяснять. Тебе достаточно вспомнить его руки, мрамор, оставленный им, его томление и внезапную радость при луне. вспомнить и понять, что мои слова?!

— Пожалуйста, не надо, Аманхор!

— Как желаешь, только вот что добавлю: Данэ ушел, чтобы кончить жизнь в муках, ибо он все же не Атт. Он объял мир, сам того не разумея и будет ему наказание. Иди за ним. возможно и твоя смерть там, осколок великой тайны острее любого клинка, что перед ним твоя нежная плоть?! Он рассечет ее, только медленнее, больнее, твоя душа в праведной жажде, но ведь ты праведна духом иного, не этого мира. Возможно, терпя глумление, страдая, ты не найдешь ничего и там. Даже если так, все равно верь мне! А я буду верить в чудо!

Свернувшись в дом Хетти, она застала Грачева, склонившегося за столом и увлеченно ковырявшего биорегенератор. Тонкий стилет, еще несколько стальных предметов, приспособленных как орудия взлома, оказались практически бесполезны.

За весь вечер он смог отколоть слой облицовки и теперь, вонзая острие в образовавшуюся щель, упорно старался добраться до начинки. прибора.

— Да. К тому же я — варвар народа вандалов. А твоя техника крепкая и окончательно мертвая. — Он сгреб свои инструменты, отодвинул дальше подсвечник и обратил к Эвис отяжелевший взор. — ну? Что на этот раз? Если ты ходила к Данэ, почему вернулась так скоро?

— Нам нужно в Аттлу, Андрей. Все очень серьезно.

— Ого! Ты преподносишь так, будто речь о прогулке перед сном. Нам нужно сходить в Аттлу! значит они все-таки навязали тебе… не стой же! садись, рассказывай, как и чем обработали твои мозги.

— С сезоном дождей Рустм судоходен в верховьях. Если поторопимся, успеем застать корабли из Мемфы. Обратная дорога обещает стать легкой.

— Милая, я могу представить, что есть дорога до Аттлы хоть по водам, хоть посуху. Но сначала спрошу: зачем это нужно? зачем? Если все необходимое рядом, раз за разом я буду приближаться к тайнам Пирамиды. Скоро мы поймем язык ее обитателей или узнаем, что они оставили кроме собственных теней.

— С Пирамидой покончено. Забудь о ней, пока мы не пройдем Лабиринт.

— А ты спросила, собираюсь ли я в него спускаться?

— Так нужно, Андрей. Позволь в этот раз принимать решение мне. Я уже пообещала Аманхору, поручилась за тебя и иного пути нет!

Грачев от неожиданности привстал, как глыба грубого камня навис над столом.

Настал последний из пяти ритуальных дней, назначенных Аманхором, он же был последним из блистательных и мрачных торжеств аоттов в уходящем году. потом разве пикриты или немногие невоздержанные могли нарушить покой пустых подземных залов.

Вершина скалы скрывалась в рыхлых тучах, наплывавших с северо-востока, вновь затмивших небо. временами солнце проникало сквозь их разрывы, сверкая в мокрой листве, на умытых гранитных плитах, дрожало в подернутых рябью лужах. Тогда возникало ломкое нестойкое ощущение праздника и толпа у входа в священный дом веселела. Громче становились голоса, живее движение на тесной площади. Нейса Эвис разыскала довольно-таки быстро, заметив рослую фигуру Мэя и яркое платье Наир, выделявшееся среди других, как охапка шафрановых маков.

Хетти молчаливо стоял в отдалении, он уже сказал сыну необходимое, уводя его из дома к источнику у гранитного утеса, то уединяясь в место жуткой памяти и повторяя: Здесь погибла твоя мать. успел рассказать о Лонкэ, воспитавшем его самого, до отречения от Дома Третьей Сферы. Потом, сидя ночь в гроте, открытом лунному серпу, охотник размышлял о тайне рождения, смерти, надеясь — юноша внимает словам, как когда-то внимал он гипнотическим речам редких вольнодумцев долины храмов. Еще говорил о страхе, о страхе и о собственных встречах с Тогом, наблюдая за движением белков испуганных глаз, сжимал его руку и внушал покой.

Они вместе пили воду Нидри и клали в землю семена двенадцати трав, — это было только вчера. А сегодня Хетти с тревогой спрашивал, что же успела принять и что отвергнуть душа Нейса за пятнадцать лет? И почему так быстро пролетело время? Ему вдруг безумно возжелалось отдалить наступивший день. морщина, как трещина рассекла лицо и он, скрывая свои переживания, отвернулся в полоборота от подошедшего Грачева.

Андрей, наверное, понял его и поднялся на несколько ступеней к святилищу. Подниматься выше не стал, под портиком собрались пришедшие из Ланатона, ему хотелось оказаться во внимании Апи или Хепра, тем более их многочисленной свиты. Последний разговор с хранителями Грачев предпочел возложить на Эвис. Он просто не видел в нем никакой пользы, а мысль о возможных объяснениях по поводу внезапного бегства из долины его раздражала, он мог выдумать немало убедительных причин, всяких складных историй, но как было объяснить, что почти в одно время его встречи с Аманхором, «его» видели бегущим к дороге в Ану?!

Конечно он сумел бы отшутиться, смеясь в пронзительно-синие глаза Хепра, с неким умыслом приписать себе сверхспособности, мог руша принятые нормы, послать всех к чертям. Хотя вряд ли, перед обителью сторожившего Хорв, такой выход был лучшим.

Движение толпы к порталу Грачев воспринял, как «наконец свершившееся» Он намеренно задержался, пропуская Кени, поманившую его Наир, затерялся среди возбужденно болтавших кверийцев и прошел в святилище уже после них, стараясь не выпускать из виду Эвис.

У начала наклонного хода, где близко отстоявшие массивные колонны сдерживали людской поток, хронавт догнала Апи.

Еще до того, как они вышли к лестнице, Грачев догадался, что она спустилась на нижний ярус с адептами Сфер. Туда же направлялись друзья, окружившие Хетти. Грачеву ничего не оставалось, как свернуть ко второй галерее и выбрать место среди лиц мало знакомых. Здесь казалось уютнее, не так близко к Тогу. Подтянув плащ, он облокотился о балюстраду, и повернулся к норе, стараясь ясно представить леденящий как ток взгляд, способный найти его среди сотен других, настичь даже в почтенном отдалении, в шепчущей многоликой толпе. Когда этот психологический эксперимент удался, он заглянул в себя, обшарил, обнажил лабиринты сознания и с удовлетворением ощутил: прежнего страха не было. Каким-то чудом он избавился от прошлых кошмаров, удерживающих волю в жилистой узде и испытывал только неприятие и омерзение. Еще покалывала, ныла в локте раненая рука, напоминая о грозном предупреждении Аманхора. Но все это было сносно, даже похоже на победу.

Зазвучал хор жрецов и зал преобразился. Ровнее выше воспаряло пламя в чашах. Скрещенные тени изваяний вдоль лестницы, как указывающие песты потянулись а направлении мраморных плит, облитых красным огнем. Торжественный гимн очищения заполнял пространства таинственной тьмы и ясного света. Люди замерли, тревожные ноты напрягали нервы, как гибкие пальцы струны.

Испытуемые появились из нижнего хода. В пурпурных мантиях, спадающих до пят, помеченные крестообразным знаком и черными лентами, обвивающими головы, издали они походили на кукол, сотворенных по одному образцу и ведомых на веревке для нечеловеческой игры. Первыми робко одолевали путь до площадок две девушки из Квери, свидетели которых сейчас окружили Андрея. Потом шли Кор и озиравшийся Нейс. Последним был Хепр. Эвис не удалось уговорить адепта, взявшего груз ответственности за решение Ланатона, от бессмысленного, теперь совершенного нелепого шага. При его появлении, Грачев только беззвучного выругался. Он знал: в случае смерти старика они все равно не получат ничего, и в том ему виделась злая насмешка над здравым смыслом. Однако этого не знали, ни за что не захотели бы понять мудрецы кольца Сфер. Если трагедии суждено было сбыться, то Эвис бы потом уничтожила себя. Грачев представлял, что означает для нее, даже косвенно, едва касательно подтолкнуть человека к смерти!

Ему хотелось сбежать вниз, одернуть Хепра и плюнуть в сторону ложи незрячих, позволивших разыгрывать жуткий фарс. Глядя в их сторону, он, наконец, увидел хронавта. Тень скрывала ее лицо и нельзя было угадать, что же переживает она, прижавшись так тесно к Апи. Зато он зрел лица аоттов, околдованные, исполненные ожидания торжества, отражающие пламя, как медные маски. Для них тысячелетний обряд подземелья оставался возвышенным праздником, где человек обнажал незримую сущность на жизнь или смерть. Грачев же, чтобы ни говорили о справедливых законах, чтобы ни измышляли о чистоте, зрелости духа, видел в этом лишь варварский акт жертвоприношения, подобный запечатленному на стенах Миет-Мет или равный кровавым оргиям наунийцев. За прошедшие четыре дня здесь нашли смерть шестеро. Сколько же их становится добычей пещерной твари, если обряд вершился по несколько дней восемь раз в год?! Если помимо этого, двери Дома открыты для всех всегда, и, известно, находятся горячие головы, спешащие испытать судьбу!

— Тог идет! — огласил жрец.

Как во сне, отравленном дымом винных трав, хозяин пещеры двигался медленно и неуклюже. Его внимание привлекли две пустые площадки и он изучал их долго, будто там крылся обман, потом повернулся к галерее служителей Ланатона, выпуская со свистом воздух и охватывая столпившихся у балюстрады затуманенным взором, в котором все. яснее, больнее проступали иглы льда и растворяющаяся бездна.

Почти незнакомому с ритуалом Грачеву такое поведение подземного стража казалось странным. Он подумал: тварь не питает интереса к пяти фигурам в пурпурных мантиях, а выискивает именно его, — лжеца, нарушившего правила игры. Тешась этой мыслью он усмехнулся. Однако Тог так и не повернулся в его сторону, насытившись созерцанием нижней галереи он двинулся вперед, будто гигантский бронированный механизм, предназначенный для разрушения, остановился от испытуемых совсем близко.

Внук Апи покраснел и крепко сжал кулаки. Он не отступил ни на шаг, но согнулся в коленях, задрал голову, как человек готовящийся к прыжку в неизвестность. Лишь тяжелый взгляд отпустил его, он жадно глотнул воздух и покосился на Хепра, уже принявшего эстафету.

Адепт Пятой Сферы оставался неподвижен и спокоен. В эти минуты, взирая на стража, он неторопливо листал свою жизнь, словно страницы книги, близкой к завершению, где не хватало нескольких обдуманных строк. Он вспоминал, будто разглядывал себя из вне, через изломы хрустального шара то глазами гостьи, похожими на влажные изумруды. Вспоминал, а в голове пульсировал мучительный вопрос.

Когда же Тог отполз в сторону и слепящий свет от зеркал более не смягчала его тень, Хепр пробормотал с заметным привкусом горечи: «Священная тварь так и не снизошла до справедливого ответа. Или оказалась на ступень разумнее, чтобы отвечать только мне».

За пришедшим разочарованием, он ощутил внезапный отток сил, суставы и кости будто обмякли. Хотелось опуститься на пол, скрестив ноги сесть и не замечать ничего. Еще он почувствовал, как справа, где теперь находилось чудовище, зарождаются звонкие дребезжащие железом токи и в их жестокой сети бьется чужой страх. Хранитель повернул голову на непослушной онемевшей шее, но смог только прошептать: «Ответь же ему по чести! Нет! Ты не сын Хетти!»

Нейс уже не слышал обращенных к нему слов, ни возбужденного ропота галерей. Его глаза дико вылезли из орбит, тело сотрясалось. Он слетел с площадки, думая найти защиту за спиной старика и истерически заорал: — Не меня! О, Небо! Не меня!

Тог со стремительностью атакующей змеи выпал вперед. Огромная пасть сомкнулась, глотая крик, бьющееся человеческое существо и брызги крови окрасили белый камень.

Под неистовые выкрики Кор стоял в оцепенении. Случилось невозможное. Перед взором все еще была протянутая к нему рука и полный мольбы взгляд. Не обращая внимания на призывы Аманхора, он подбежал к ложе жрецов, вырвал шест, увенчанный соломенным чучелом и, обмакнув его в чаше с горящим маслом, двинулся на чудовище.

— Я убью тебя, зловонный гад! За него! За всех! — вопил он, целясь в огромные, остекленелые глаза, — Каков закон?! Кто знал Нейса лучше: склизкая жаба или я?!

Юноша бесстрашно наступал, тыча мечущим искры факелом в стража пещеры. Ему вторили возгласы сверху все чаще и громче, напрочь заглушавшие команды жрецов и призывы всполошившихся слуг Ланатона.

— Покончим с ним! Покончим с играми в смерть! — восклицал юноша, атакуя смелее со все возрастающей злобой.

Тог попятился, шипя, мотая обожженной мордой, может быть страдая не столько от боли, сколько от ревящей проклятия толпы. У лестницы он круто повернулся, сминая стальное ограждение едва не раздавив обидчика, проворно вполз в нору.

— Сейчас же разделаемся с ним! В пещеру!

Выломав из искореженной решетки прут, Кор двинулся к норе. К нему присоединилось несколько смельчаков. Другие, подстрекаемые столпившимися на ступенях, разбирали ограждение, разгибая скобы, превращая заостренные прутья в грозное оружие. Предлагали использовать горящее масло и едкий дым смешанной с минералами смолы.

— Стойте! — властным голосом вскричал Аманхор. Он заслонил вход в пещеру спиной и, пронзительно строго глядя в лица воителей, заговорил: — Я не верю, что кто-нибудь в здравом уме способен творить святотатство! Вас ведет животная ярость, но скоро вы устыдитесь самих себя! Тысячи лет никто не решался поднять руку на святое существо, стерегущее нас! Сюда приходят лишь по своей воле и по закону чести! Если вам неизвестно этого, убейте меня, затем доберитесь до него и будет неотвратимая гибель нам всем! Говорю вам так: одумайтесь! Тог свят!

— Не переступите закон! — Рядом с ним стал Хепр и жрецы святилища. Их собралось не более дюжины против потрясенного трагедией большинства.

— Прочь! Здесь один закон — закон крови! — угрожая тяжелым прутом, Кор пошел вперед.

— Вы готовы убить нас, чтобы крови стало больше?! Чтобы забыв о порядке и чести, воздать месть?! — отступая, вопрошали защитники норы.

Хепр, желая что-то сказать, поднял руку. Но слова застряли в горле, потоки слепой ярости двигались на него, сотрясая, обжигая устремляясь в черное жерло позади. Хранитель, теряя сознание, пошатнулся и упал едва не наткнувшись на острия железных пик. От удара об угол постамента, кровь потекла по его седым волосам.

— Вот еще жертва! — выкрикнул кто-то.

Осаждавшие в замешательстве остановились. В тот миг Аманхор подскочил к внуку Апи и с огромной силой сдавил его плечи, обращая к распростертому телу старика. Потом их глаза встретились вновь; подобные бездне глаза жреца и горячие взмокшие глаза юноши.

— Смотри же! Смотри! — произнес он, мотнув всклокоченной бородой в сторону Хепра, которого подхватили служители святилища.

— Эта жертва уже в угоду вам! Или всего этого мало?! Ты желаешь большего удовлетворения?! Отвергая долгую память поколений, ты желаешь нам уподобиться нижнему миру, где мало разницы между зверем и человеком?!

— Я отвергаю испытание Тогом, как суд праведности.

— Законы не обсуждаются в приступе гнева! — сказал подошедший Апи. — Расходитесь! — повелел он столпившимся у ступеней, — Расходитесь! Все кончено! Позже, за стенами Святого Дома вы можете обсудить случившееся со мной.

— Расходитесь, — повторил Кор, роняя обломок решетки. Дрожали колени и по-прежнему бешено стучало сердце. Он видел, как недавно полные решимости его последователи, бросали бесполезное оружие и отходили к лестнице. Рядом, обнявшись, рыдали две девушки, одетые в пурпурные мантии, щека одной была измазана чужой кровью — кровью Нейса. Их постепенно заслоняли подходящие кверийцы Он видел, как Эвис, склонившись над хранителем Пятой Сферы, скоро привела его в чувства и тот встал, поддерживаемый Аманхором. В текущем к выходу потоке людей Кор хотел найти Хетти или Мэя, но неожиданно перед ним возник Грачев.

— Ты заметно повзрослел со дня нашей первой встречи, — сказал он.

— В тот день я был вместе с Нейсом и мы говорили тоже о Тоге. Да, еще в тот день я был несправедлив к тебе.

— Ставшему на путь воина трудно ужиться в мире, ограниченном догмой. Разумнее принять другие, неменее справедливые заповеди и самому смотреть в свою совесть.

— Ненавижу это Дом! Этот день! Ненавижу проклятый обряд и все связанное в ним. Я не вернусь в Ланатон, к его могильным законам!

— Бросая эти слова Кор вряд ли думал, что в некотором смысле пророчит собственную судьбу.

Несколько следующих дней он провел в обществе Хетти. Словно в поисках отошедшей души Нейса, они бродили в молчании по лесу, иногда карабкались на неприступные высоты до изнеможения рук и ног, будто тем искупая неясную вину, а может творя вымышленный ритуал, за которым придет избавление или иное, наконец, приемлемое понимание сущего. Добравшись однажды до запретных земель за южными склонами Ферты, пустились по следу роха, желая проверить действие заклятий и прочность известных на этот счет правил, установленных когда-то Домами Сфер. След был совсем свежим, отпечатанный на мокрой траве, но зверь, озадачив опытного охотника, странным образом исчез.

Потом пора бессмысленных метаний прошла, ее сменило время размышлений, в большинстве бессвязных под ностальгический шелест долгих дождей.

Неожиданное решение посетило их двоих как-то сразу. Они вернулись в покинутый дом и дождавшись Грачева объявили, что тоже готовы к путешествию в Аттлу: будет оттуда возврат или нет.

— После потери сына любое безумство кажется оправданным, — отвечал Андрей. — Я могу понять Хетти. Он воспитан Лонкэ, нижний мир всегда звал его. Но ты, Кор? Тебя разыскивает Апи. Скоро откроются Двери Хорв и будет желаемая свобода в знании. Внизу же для человека не существует даже выбора; как и когда умереть. Тебя, юноша, покоробили принципы родного мира, которые раньше представлялись разумными и всеоправдывающими, но позже ты назвал их «законами крови»? Так знай: за Лабиринтом уже нет закона, там беззаконие на крови. Я вынужден скорее бежать отсюда, — так негласно постановил Ланатон. Через Эвис мне открыл на это глаза Аманхор. Меня прогоняют не без причин, хотя мало в том пользы и мне, и Эвис, и, главное всем. Однако у меня есть цель, — я испытаю теперь новые средства, чтобы ее достигнуть. Так обстоит со мной. У тебя же нет ничего. Впереди только пятьдесят с лишним дождливых дней до Торжества Начала, знак, которого Сверкающий Меч, а мы не аттлийцы, чтобы понять его суть.

— Я люблю дождь, — ответил внук Апи. — И цель у меня возникла. Твои слова, помнишь, о мире ограниченном догмой? — они не пролетели мимо.

— Эвис была бы рада Эвис, как спутникам. Только вряд ли она возрадуется вашему желанию следовать откуда не будет возврата.

Собравшихся их проводить оказалось немного. Апи и близкие друзья кто-то из Долины Храмов, да некоторые случайно, прослышавшие об их спешном уходе.

Уединившись в правое крыло нефа, адепт Седьмой Сферы в последние минуты, что-то возбужденно внушал внуку.

Грачев, наблюдавший за хранителем, без особого труда понял: речь шла о Голубой Саламандре. Конечно он не мог знать истинного смысла таинственного напутствия со стороны похожего на заговор, но уже предполагал, что история с диадемой стараниями аотта способна потерпеть неожиданный поворот. Наверное поэтому он, в отличии от Эвис, попрощался со стариком подчеркнуто сухо и не упустил возможность проронить какой-то туманный сарказм.

Приглашенные младшими жрецами, они вошли в главный зал. Огонь давно угас в чашах, только редкие факела горели в медных охватах между изваяние и в нишах стены. От этого огромный зал казался пустым и мрачным, как затерянная во времени циклопическая усыпальня.

Аманхор стоял внизу угрюмый, почти окаменелый, будто бессменный атрибут пещеры.

— Все готово, — сказал он, указывая на распахнутые ворота. — Могу добавить золото и несколько советов.

— Этим мы богаты. — Грачев усмехнулся. Держась за рукоять меча, он повернулся к норе, — Разве Тог не должен уделить малость внимания?

— Увы. Он лежит на краю водоема без движений. Так странно смотрит на меня. Его глаза теперь похожи на растрескавшееся стекло. Не знаю, что с ним. Но если это смерть, боюсь тогда весь мир становится непрочен.

— О чем ты? Так он может умирать еще тысячу лет. Не съел ли он, чего не следовало?! — Кор ближе подступил к жрецу. В глазах его отразился недобрый блеск, — Или ты думаешь, повинен во всем я?!

— Нет причины обвинять Аманхора и этот Дом, — одернул его Хетти. Подняв копья, кожаный мешок — охотник направился к выходу. Грачев еще раз оглянулся на идолов, застывших у их подножия людей и покинул зал следом за Эвис.

После протяженного коридора, из высохшего бассейна, они отступили в разветвленную сеть ходов, подолгу задерживались под каждым знаком, дожидаясь Аманхора. Со жрецом процессия двинулась быстрее.

Хронавту обратное путешествие через Лабиринт напоминало плаванье в русле подземной реки. Густой черный воздух был больше похож на мертвую воду, холодную, враждебную человеческому теплу. Казалось, стоит повернуться спиной и властвующее здесь течение сразу увлечет назад.

Эвис спешила за факелом Аманхора, стараясь не думать о долгом пути и злоключениях, предсказанных хранителем Пятой Сферы.

Грачев же в это время размышлял о другой дороге к Земле Облаков, находившейся где-то у оконечности Ноафины, иногда его мыслям мешала сильная боль в руке, пораненной панцирем Тога.

Когда они вырвались из пещеры остановились на краю площадки. над обрывом, вдыхая с наслаждением свежий воздух. Даже отягощенное тяжелыми тучами небо и ломаная линия гор вдали, казались царством волшебного света.

— Я не убирал веревку с того дня, как ушел Данэ, — сказал Аманхор, наступая на узел под бронзовым кольцом. — Наверное, вопреки закону, не уберу и сейчас. Может кто-нибудь воспользуется ей после вас. Если что-то случилось в этом мире, если грядут перемены — пусть это случится скорее.

— Прощай, — Хетти коснулся его плеча и начал спуск. За ним полез Грачев.

Эвис сошла на уступ, ожидая свою очередь, но вдруг вернулась к жрецу и вложила в его ладонь пластину биорегенератора.

— Передай это в Ланатон — здесь плата за их откровение. Твое кстати, обошлось мне дешевле, — встряхнув волосами, она улыбнулась.

— Прощай!

— Ориест! — ответил Аманхор. Глаза его вновь стали ясны и он неслышно добавил: — может свидимся… в Аттле.

Тезаурус

Мистические и философские понятия аттинцев

Аттлийский год.

Состоит из семи сезонов, неодинаковых по продолжительности и подчиненных аттлийской (скорее тарской) нумерологии.

Торжество Начала. Продолжительность 10 дней.

Излитие Воли против Хаоса (звездных токов), начало Порядка Мира. Символ — Сверкающий Меч.

Пришествие Радостной Гекры. 62 дня.

Символ — Равновесие.

Рождение Ины. 76 дней.

Символ — Земля и Кровь.

Торжество Гарта Могучего. 74 дня.

Содрогание подземного Дома Цио. Символ — Солнце.

Торжество Дарящей Матери. 41 день.

Золотые Колосья.

Торжество Лои. 42 дня.

Жемчуг, вино и звезды.

Время Плача. (Время Океана.) 61 день.

Сезон дождей.

Звездный Огонь.

Культ Звездного Огня — религиозная традиция, пришедшая в Аттлу с юго-западного побережья материка. Этот культ, многие века забытый, стал обретать все больше приверженцев в последние годы правления Тимора. Аста — воплощение Звездного Огня, ставшая символом нового поколения вольнодумцев, отвергавших древний кодекс.

Силы Земли.

Древнейшая система мистических знаний некогда описанных Аттом. Система противопоставляющая Землю и людей разрушительным силам космоса; Хаосу, токам звезд и планет, чуждым влияниям вообще. Кроме различных философских и практических знаний включает две основных подсистемы: Щит и Меч Атта, якобы хранящих Землю и аттлийский порядок от всего чуждого.

Черный Огонь.

Производное Сил Земли, но — в апогее мистических напряжений. Принципиально необъяснимое, хотя, не раз упомянутый в книгах Верхнего храма, наводит на мысли о неком вселенском возмездии.

Прочие названия и понятия

Аргуры.

Высшее сословие в аттлийском обществе, мифологически ведущее начало от героев.

Аспова площадь.

Одна из центральных площадей Аттлы. Там, по традиции, выносились приговоры суда.

Ланатон.

Легендарный город столь же легендарной страны аоттов. Если есть на земле чудеса — их родина, непременно, там.

Манты.

Должностные лица управления аттлийской метрополии.

Нания.

Город мертвых. Гигантский комплекс храмов и могильников на возвышенности у северных окраин Аттлы.

Теокл.

Пирамидальная гора к северо-западу от Аттлы. Там была база первого звездолета соарян, после его отлета возник храмовый комплекс и очаг культуры соарян. Хатри — верховный жрец Атта разрушил постройки у той горы. Поклонники новой религии были казнены с жестокостью. Есть сведения, что стражи Верхнего храма захватили тогда двоих миссионеров — соарян, если это действительно так — судьба их неизвестна.

Ходящие по небу.

Так называли аттлийцы соарян — посланцев инопланетной цивилизации, обозначивших свое присутствие в последнее столетие.

Народы, страны, города

Аттина.

Материк между современной Африкой и Северной Америкой.

Аттла.

Метрополия аттлийцев на восточном побережье Аттины, основанная по легенде Аттом за 4000 лет до описуемых событий.

Гаана.

Современная Африка и Европа.

Ильгодо.

Обширная заболоченная равнина труднопроходимая и почти не исследованная.

Имьях.

Горная местность за северной оконечностью Ильгодо.

Иора.

Крупный портовый год на восточном побережье. В прошлом соперник Аттлы, потом сателлит метрополии.

Кемм.

Город на юге Аттины, захваченный наунийцами.

Керп.

Остров севернее Соадама, где аттлийские эскадры под командованием Криди разгромили крупную флотилию соадамян.

Ланта.

Широкая река пересекающая Аттлу.

Леума.

Остатки континента либо обширного архипелага между современной Африкой и Австралией. Некогда там существовала развитая цивилизация.

Мемфа.

Влиятельный город — полис в центральной Аттине.

Наунийцы.

Многочисленная группа племен юго-западной Аттины, ведущих кочевой образ жизни и в годы правления Тимора ставших очень серьезной военной силой.

Наон.

Южный союзный с Аттлой город, страдающий от частых набегов наунийцев.

Олмея.

Часть современной Америки.

Рустм.

Широкая река текущая через Ильгодо.

Сиахия.

Город западнее Аттлы, вблизи Наонских гор.

Фива.

Крупный город на западном побережье. Имел несколько колоний в Олмеи.

Фидовы острова.

Группа островов у юго-восточной Аттины.

Боги

Аста.

Воплощение Звездного Огня. Переосмысление старых канонов. Кармические силы. Стоицизм.

Атт.

Он же — Прародитель. Истинно самый влиятельный бог аттлийской цивилизации. Тот, кто оставил Закон, Число и Порядок. Хотя, говорят, он не был первым.

Гарт и Гекра.

Небесные боги. Гекра — Воздух и Слово. Чистая Мудрость, Гармония. Гарт — Свет, Справедливость, но в гневе буря и молнии. Оба — непримиримые противники Цио.

Ина.

Пожалуй, самая чтимая богиня Аттлы и соседних городов. Часто ее называют Великой Матерью. Ведь она — есть Начало, исток сил и могущества потомков Атта; она в противовес воле космоса и коварным токам планет — так учил Прародитель. Символ — Телица, Земля, Жертва, Плодородие.

Лоя.

Жемчужная богиня. Дочь Гарта и Гекры. Очарование, Соблазн, Любовь и Безумие — ее промысел.

Нания.

Властительница загробного мира. Мрачная богиня с вечным спутником — немым писцом Урмом.

Океан.

Муж Ины. Владыка водной стихии. Культ этого могучего бога один из древнейших. Но, более чем в Аттле, его почитали в Иоре и враждебном Соадаме. Символ — Покой, Время, Протяженность.

Пея.

Дочь Океана. Надменная и жестокая дева погубившая Анхи. А сколько потом отважных мореходов стали жертвами ее холодной красоты! Символ — Холод, Безразличие, Коварство.

Саввия.

Сестра Нании. Богиня сна и грез.

Тиомах.

Непризнанная дочь Ины и демон ночи. С ее именем связаны ночные мистерии с вином, наркотическими травами и, как правило, ритуальными убийствами. В Аттле отправление этого культа было запрещено, однако эту страшную в буйстве богиню почитали во всех приаттлийских поселениях.

Цио.

Злой Рок. Смерть и силы разрушения. Страшный трехногий бог с сердцем из глаз. Брат Океана, но ужас — его лицо.

Эрхег.

Старший демон моря, слуга Океана в облике чудовища с драконьим телом.

Content

Александр Маслов
ГОЛУБАЯ САЛАМАНДРА

Часть первая

Глава первая НА ПОРОГЕ ПЕРЕМЕН

Глава вторая КТО ВЫ МИСТЕР ГУЛИД?

Глава третья ЗЕМЛЯ АТТА

Глава четвертая ДЕНЬ И НОЧЬ ЛЕТЯЩИХ РЫБ

Глава пятая БЕЛОЕ ПЛАМЯ АСТЫ

Глава шестая ТАНЕЦ МЕЧА И НАЧАЛО ТАЛИИ

Глава седьмая В ОБЪЯТИЯХ АТТА

Глава восьмая КОЛДОВСТВО НЕБА

Глава девятая ПРОСТОРЫ ИЛЬГОДО

Часть вторая

Глава первая СТРАНА ЕДИНОРОГА

Глава вторая ЗАТМЕНИЕ

Глава третья ДВЕРИ СТОРОЖА ХОРВ

Глава четвертая ЖДУЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Глава пятая ГРОЗА ПЕРЕД СЕЗОНОМ ДОЖДЕЙ

Глава шестая МОТИВ ЭАМ

Глава седьмая УГЛЫ И ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ

Глава восьмая ОРИЕСТ!

Тезаурус

Мистические и философские понятия аттинцев

Прочие названия и понятия

Народы, страны, города

Боги