Николай Степанович Гумилев

Стихотворения

© Гумилев Н.С., наследники, 2020

© Шубинский В.И., предисловие, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Достойный рая

Судьба и поэзия Николая Гумилева

В том, как читалась и воспринималась в XX веке поэзия Николая Гумилева, много парадоксального.

Начнем с того, что при жизни (недолгой – всего тридцать пять лет) Гумилев успел завоевать уважение как мастер стиха, лидер поэтической школы, чуткий критик, неутомимый педагог, плодовитый переводчик. Но нельзя сказать, что он как поэт занимал в глазах читателя-современника исключительное место. За пределами творческого сообщества он и вовсе был мало известен. Суммарный прижизненный тираж всех книг Гумилева, считая переводы, не превысил 6 тысяч экземпляров (для сравнения: суммарный тираж, которым были изданы стихи его жены Анны Ахматовой до ее 35-летия, – 70 тысяч).

Слава Гумилева началась вскоре (а по существу – сразу же) после его гибели в августе 1921 года. Как известно, Гумилев был расстрелян

ЧК в качестве участника антисоветского подполья. В начале 1920-х это не означало автоматического запрета на издание его стихов, но уже через лет несколько книги Гумилева перестали выходить, а стихотворения включаться в антологии. Познакомиться с поэзией Гумилева можно было только по старым изданиям, которые продолжали продаваться в букинистических магазинах, но стоили достаточно дорого. Запрет был снят только в столетнюю годовщину со дня рождения поэта, в 1986 году. И тем не менее мало кто из лириков Серебряного века был так популярен в СССР и оказал такое влияние на советскую поэзию.

Но эта слава, продолжающаяся поныне, имеет и отрицательные стороны. Широкий читатель и читатель-профессионал зачастую выбирают у Гумилева разное. В личности, судьбе, творчестве поэта было много внешне эффектного, и это поневоле отвлекает внимание читателя от подлинных гумилевских свершений. Именно это и имела в виду Ахматова, говоря о том, что Гумилев «самый непрочитанный поэт». Конечно, во многом это определение уже устарело. Работы Е. Е. Степанова, Р. Д. Тименчика, Ю. П. Зобнина, В. А. Петрановского, Н. А. Богомолова, О. А. Лекманова и других исследователей помогли многим читателям увидеть лицо поэта Николая Гумилева во всей его сложности и многомерности.

Попытаемся же проследить его творческий путь, неотрывный от богатой событиями человеческой биографии.

Николай Степанович Гумилев родился в Кронштадте 3 апреля 1886 года в семье корабельного врача Степана Яковлевича Гумилева и его второй супруги Анна Ивановны. По отцу предки Гумилева принадлежали к духовному сословию, причем дед поэта почему-то не принял сана и остался дьячком-псаломщиком. Степан (Стефан) Яковлевич, однако, сумел выбиться в люди – закончил университет, дослужился на флоте до статского советника, был награжден несколькими орденами, в том числе орденом святого Станислава 2-й степени, дающим потомственное дворянство. Мать происходила из бедной боковой ветви старинного дворянского рода Львовых. Уже в зрелые годы Гумилев и его семья проводили немало времени в Слепневе, небольшом имении в Тверской губернии, которым Анна Ивановна владела вместе с двумя своими старшими сестрами и которое никакого дохода, конечно, не приносило.

Вскоре после рождения Николая его отец, человек уже немолодой, вышел в отставку, и семья покинула сырой и ветреный Кронштадт. Раннее детство поэта прошло в Царском Селе, потом несколько лет в Петербурге (где он учился в частной гимназии Гуревича). 1900–1903 годы Гумилевы провели в Тифлисе (это связано было с легочным заболеванием старшего сына, Дмитрия). Именно впечатления от Грузии, от кавказской природы разбудили в Гумилеве, по собственному его признанию, поэта. Первое его стихотворение было напечатано 8 сентября 1902 года в газете «Тифлисский вестник». Это был еще очень слабый опус, состоящий из общих мест массовой поэзии конца XIX века.

Вернувшись в Европейскую Россию, Гумилевы поселились (на сей раз – надолго, на годы) в Царском Селе. Трудно переоценить влияние этого обстоятельства на жизнь и биографию Гумилева. Влияние, впрочем, было неоднозначным, противоречивым. Не стоит идеализировать Царское Село начала XX века. С одной стороны, это был «город муз», где живы были воспоминания о Пушкине и его лицейских товарищах, о Державине, Карамзине, Пушкине, о екатерининской и александровской эпохах. С другой, город был населен дворцовыми служащими и отставными чиновниками. Для большинства этих людей характерны были узость интересов и консерватизм, не только политический, но и эстетический. Любые проявления эксцентричности и «декадентства» встречали здесь насмешку. Между тем Николай Гумилев как раз недавно открыл для себя философию Ницше и «новое искусство». Он становится подписчиком основанного в Москве под редакцией Валерия Брюсова журнала «Весы». В его стихах, все более формально совершенных, чувствуется влияние модных поэтов-символистов – Брюсова и Бальмонта. Естественно, эти увлечения некрасивого, житейски неловкого да и не блещущего учебными успехами юноши стали поводом для недобрых шуток.

Но Гумилев довольно быстро нашел близких по духу людей. Уже в декабре 1903 года происходит его первая встреча с 14-летней гимназисткой Аней Горенко, которой суждено было войти в историю литературы как Анна Ахматова. История любви Гумилева к Анне – отдельный и сложный сюжет. Как известно, в 1910 году она – после многочисленных разрывов и примирений, разлук и встреч – стала его женой. Брак этот не был счастливым в житейском смысле (несмотря на рождение в 1912 году сына Льва) и окончательно распался в 1918 году. Этого нельзя сказать о творческом союзе и диалоге двух больших поэтов. Начался он в середине 1900-х годов в Царском Селе, когда Николай и Анна входили в узкий кружок молодежи, увлеченной «новым искусством». Они знали, что к числу адептов того, что обыватели называли «декадентством», относится и директор Царскосельской гимназии Иннокентий Федорович Анненский, знали, что он пишет стихи, но, конечно, не догадывались о масштабах его дара.

Позднее Гумилев включал Анненского в число своих учителей. Но все-таки – при всей личной симпатии! – различия между творческими индивидуальностями поэтов были слишком велики. Певец трагически разорванного, кровоточащего мира, Анненский никогда не был близок Гумилеву по духу. Потому уже в эти годы для него важна была переписка с другим, заочным учителем – Валерием Брюсовым.

Уже в первой книге Гумилева, изданной в 1905 году за свой (то есть, собственно, за родительский) счет, есть (наряду с общесимволистскими клише и наивным ницшеанством) некие зачатки его поэтического космоса. Прежде всего это относится к тем трем стихотворениям, которые поэт позднее счел возможным, правда, в переработанном виде, перенести во второе издание книги «Романтические цветы», включив, таким образом, в свое «основное собрание» – «Сонет» («Как конквистадор в панцире железном…»), «Баллада» («Пять конец подарил мне мой друг Люцифер…» – в «Пути конквистадоров» входит в цикл «Сказка о королях») и «Оссиан». Мужественная, волевая интонация здесь от Брюсова. Но если лирический герой брюсовской поэзии – «маг», стоящий над миром, то уже в первой книге Гумилева появляется образ иного героя – борца и странника.

Период человеческого и творческого взросления Гумилева пришелся на 1906–1908 годы, в основном проведенные в Париже. Молодой поэт слушает лекции в Сорбонне, активно переписывается с Брюсовым (которому посылает все свои новые стихи) и пытается установить связи с появляющимися в Париже на то или иное время вождями русского модернизма. Попытки эти, увы, оказались не слишком успешными: Бальмонт встретиться с юношей не пожелал, а Д. С. Мережковский и З. Н. Гиппиус обошлись с ним так же оскорбительно-высокомерно, как царскосельские обыватели. Гумилеву суждено было испытать на себе участь андерсоновского гадкого утенка. Прежде чем стать лебедем, он испытал немало унижений. Но они лишь закаляли его характер. Постепенно он избавлялся от позерства, юношеской манерности, склонности мелодраматизировать свои переживания. Все это давалось ему непросто. Эмоциональным фоном этих лет были драматически развивавшиеся отношения с Анной Горенко (которая в 1905 году по семейным причинам вынуждена была уехать из Царского Села и жила с матерью, сестрами и братьями в Киеве и Севастополе).

В Париже Гумилев (благодаря общению с семьей знаменитого антрополога Деникера, родственника Анненского, и посещению музеев) открывает для себя африканскую культуру. В ней Гумилева привлекала не экзотичность, как казалось многим, а близость к миру древнейших, базовых, укорененных в архаических пластах культуры человеческих переживаний, которые с годами стали главной темой и главным мотивом его поэзии. Впоследствии он совершил четыре путешествия в Африку, очень разных – от чисто туристической поездки в Египет (1908) до серьезной этнографической экспедиции в неисследованные области Абиссинии, спонсировавшейся Академией наук [1]. Пока что, в 1906–1907 годы, он видел африканский берег лишь с палубы парохода по пути в Париж, после посещений России. Возможно, во время одной из таких поездок он сходил на берег, и, возможно, именно тогда состоялась та «инициация» в каирском саду Эзбекие (Узбекие), которую он описал в стихотворении десятилетие спустя:

И, помню, я воскликнул: «Выше горя

И глубже смерти – жизнь! Прими, Господь,

Обет мой вольный: что бы ни случилось,

Какие бы печали, униженья

Ни выпали на долю мне, не раньше

Задумаюсь о легкой смерти я,

Чем вновь войду такой же лунной ночью

Под пальмы и платаны Эзбекие».

Африканские мотивы присутствуют в нескольких стихотворениях 1907 года («Невеста льва», «Озеро Чад»). Конечно, Гумилев еще далек в них от той реалистической, этнографической конкретности «Абиссинских песен» (1911) или некоторых стихотворений книги «Шатер», отразивших его личный опыт и личные впечатления. Но одно из африканских стихотворений той поры прославилось и стало в своем роде «визитной карточкой» Гумилева-поэта. Это «Жираф», проникнутый истинным, хотя и не самым глубоким лиризмом:

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

Не случайно именно это, такое яркое, стихотворение быстро стало объектом пародий – не всегда доброжелательных, как, например, принадлежащая гимназическому товарищу Гумилева Дмитрию Коковцеву:

Я знаю веселые сказки про страсть обезьян,

Про двух англичанок, зажаренных хмурым вождем,

Но в платье твоем я сегодня заметил изъян,

Ты вымокла вся под холодным осенним дождем.

Выход в 1908 году «Романтических цветов», совпавший с возвращением из Парижа, означал конец ученичества. Лучшие из стихотворений, написанные в конце 1907-го и в течение 1908 года («Волшебная скрипка», «Молитва», «Заводи», «Основатели», «Выбор», «Лесной пожар», «Ворота рая»), принадлежат уже к характерным и удачным образцам гумилевской лирики. В этих стихах нет ни брюсовского выспреннего напора, ни мистицизма, характерного для «младших символистов». Но было бы ошибкой сводить авторскую задачу к достижению холодного пластического совершенства. Гумилева теперь привлекает не «сверхчеловеческое» и не трансцендентальное, а человеческое, земное в его древней первооснове. Его увлекает мир сказки, притчи, красочного мифа. Издержки же поэтики проявляются в том, что в поэзии Гумилева в этот период все еще много наивной и поверхностной декоративности. И именно такие, не самые глубокие стихи иногда вызывали и вызывают наибольший читательский отклик.

Вот, например, один из шедевров раннего Гумилева – «Заводи»:

…Сонно дрогнул камыш,

Пролетела летучая мышь,

Рыба плеснулась в омуте…

… И направились к дому те,

У кого есть дом

С голубыми ставнями,

С креслами давними

И круглым чайным столом.

Я один остался на воздухе

Смотреть на сонную заводь,

Где днем так отрадно плавать,

А вечером плакать,

Потому что я люблю Тебя, Господи.

Здесь все достойно восхищения – и стиховое мастерство, и точность интонации, и глубина (а в то же время непосредственность) поэтической эмоции. Но это стихотворение не удостоилось и малой доли популярности, которую получил цикл «Капитаны» (1909) – обаятельный в своем роде поэтический аналог приключенческой беллетристики для юношества.

Вернувшись из Франции, Гумилев ведет активную литературную жизнь, прерываемую поездками в Абиссинию. Он постоянно бывает в квартире поэта Вячеслава Иванова на Таврической улице – на «Башне», где каждую среду собираются петербургские интеллектуалы. В 1909 году он участвует в основании литературно-художественного журнала «Аполлон».

Между тем как раз в эти годы русский символизм переживает глубокий кризис. В ходе дискуссий 1910–1912 годов, в которых участвовали Вячеслав Иванов, Брюсов, Блок, Андрей Белый, выяснилось, что само понятие «символизм» его ведущие участники понимали по-разному. Для Брюсова, Бальмонта, Сологуба это был лишь художественный метод, позволявший раскрыть тонкие, не поддающиеся рациональному описанию ощущения; для Иванова, Белого, Блока символизм был методом постижения тайн бытия, ключом к преображению мира. Многие мэтры символизма чувствовали исчерпанность символистской эстетики. Еще в большей мере это ощущали писатели символистского круга, дебютировавшие в 1905 году и позже.

В этой ситуации и Гумилев все больше ощущает необходимость отойти от наследия своих учителей, открыть новую, собственную страницу истории русской поэзии. В конце 1911 года возникает группа акмеистов и более широкое объединение – Цех Поэтов. Участниками Цеха, собиравшегося у Гумилева и Ахматовой в Царском Селе, были и поэты, не порывавшие с символизмом (например, близкий друг Гумилева Михаил Лозинский, впоследствии прославившийся как переводчик). На первом заседании Цеха был Александр Блок, появился и будущий великий футурист Велимир Хлебников. Одно время деятельным участником Цеха Поэтов был Николай Клюев, будущий основатель группы «новокрестьянских» поэтов. Авторы разного направления печатались и в издававшемся Гумилевым, Лозинским и Сергеем Городецким (в недавнем прошлом – символистом, соратником Вячеслава Иванова, а теперь – одним из двух, наряду с Гумилевым, «синдиков» Цеха Поэтов) журнале «Гиперборей».

Но сама группа акмеистов была более узкой. Кроме Гумилева и Городецкого, в нее вошли Ахматова (которая как раз в 1910–1911 годы всерьез заявила о себе как о поэте – тогда же появился псевдоним, под которым она прославилась), Осип Мандельштам (впоследствии один из величайших поэтов XX века, а в это время – еще начинающий, двадцатилетний), Владимир Нарбут и Михаил Зенкевич.

Название группы было во многом случайным. Слово «акме» (вершина, расцвет) было взято из наугад раскрытого словаря. Идеология новой школы раскрывалась в статьях, написанных в 1912–1913 годы Гумилевым, Городецким и Мандельштамом. Гумилев в Статье «Наследие символизма и акмеизм» формулирует принципы нового течения так:

«…Высоко ценя символистов за то, что они указали нам на значение в искусстве символа, мы не согласны приносить ему в жертву прочих способов поэтического воздействия и ищем их полной согласованности.

<…>Для нас иерархия в мире явлений – только удельный вес каждого из них, причем вес ничтожнейшего все-таки несоизмеримо больше отсутствия веса, небытия, и поэтому перед лицом небытия – все явления братья.

<…> Смерть – занавес, отделяющий нас, актеров, от зрителей, и во вдохновении игры мы презираем трусливое заглядывание – что же будет дальше? Как адамисты, мы немного лесные звери и во всяком случае не отдадим того, что в нас есть звериного, в обмен на неврастению.

<…>Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками – вот принцип акмеизма».

Акмеистические установки у Ахматовой проявились в конкретности воплощенного в ее ранней поэзии эмоционального опыта. У Мандельштама – в пафосе тяжести, вещественности, рукотворности, пронизываюшем его стихи 1912–1915 годов. У Нарбута – в густом бытовом натурализме. Что касается Гумилева, то бросается в глаза контраст между «Жемчугами» и следующей книгой, «Чужое небо» (1912). В стихах Гумилева появляются теперь очень исторически и этнографически конкретные герои (дряхлый паломник Ахмед-Оглы, «туркестанские генералы», простодушные и лукавые абиссинские крестьяне).

Манифестом нового периода в творчестве Гумилева становится стихотворение «Современность»:

Я так часто бросал испытующий взор

И так много встречал отвечающих взоров,

Одиссеев во мгле пароходных контор,

Агамемнонов между трактирных маркеров.

Так, в далекой Сибири, где плачет пурга,

Застывают в серебряных льдах мастодонты,

Их глухая тоска там колышет снега,

Красной кровью – ведь их – зажжены горизонты.

Эти строки пересекаются со многими стихотворениями Редьярда Киплинга, поэта, с которым Гумилева часто упоминают рядом и который близок ему скорее идеологически, чем эстетически. Подобно Гумилеву, Киплинг воспевал «сильных людей», солдат, путешественников, авантюристов, не стесняющихся проявлять свою власть над миром и навязывать свою волю другим, но при том несущим на своих плечах все тягости обыденного человеческого существования – «детей Марфы», которых поэт противопоставляет возвышенным и праздным «детям Марии» [2]. Такой же выбор делает Гумилев. Он противоположен свойственному «декадентам» 1890–1900-х годов презрению к обывателю и его судьбе, культу свободного ото всех житейских обязательств художника-«мага». Для акмеистов труд поэта также был священен – но это был именно труд, подобный труду средневекового ремесленника (отсюда само слово «цех») или (акмеисты часто прибегали к этой аналогии) каменщика, строящего готический собор. (Можно воспользоваться мандельштамовской формулой: «Красота – не прихоть полубога, а хищный глазомер простого столяра».) Поэт-мастер, в отличие от поэта-мага, обречен нести тяготы жизни наравне со всеми.

Акмеистическая эстетика была неразрывно связана с этикой. В одном из своих итоговых стихотворений – «Память» (1920) Гумилев строго судит свою доакмеистическую молодость:

… любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир.

Говорил, что жизнь – его подруга,

Коврик под его ногами – мир.

Он совсем не нравится мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

В этом смысле африканские путешествия, сопряженные с ежедневными лишениями, были для него принципиальны. Еще более принципиален был добровольный уход в августе 1914 года на войну. Патриотический аффект захватил в те дни большинство поэтов. Некоторые пытались уйти на фронт добровольцами, другие позднее были призваны, но в итоге лишь двое (Гумилев и Бенедикт Лившиц) добрались до действующей армии. Между тем Николай Степанович был еще в 1907 году освобожден от военной службы из-за косоглазия. Его участие в войне было вполне добровольным.

Гумилев, как человек с незаконченным высшим образованием [3] и доброволец, имел звание вольноопределяющегося – привилегированного солдата. Он начинал службу в уланском кавалеристском полку, с сентября 1914-го по март 1915-го находился на боевых позициях в Восточной Пруссии и Польше, получил два Георгиевских креста и был произведен в унтер-офицеры. Но затем начавшееся воспаление почек (а надо сказать, что Гумилев вообще не отличался богатырским здоровьем) заставило его вернуться в Петербург. В начале июня он вновь на фронте, а осенью был командирован в школу прапорщиков. После производства в первый офицерский чин в марте 1916-го он был направлен в другой полк – Александрийский гусарский. Но вскоре служба вновь была прервана болезнью (на сей раз это был бронхит). В начале 1917-го полк был расформирован. Гумилев (которому предстоял перевод в пехотный полк разлагающейся на глазах армии) воспользовался возможностью отправиться в составе русского контингента в Салоники (в Грецию). До Салоник он, однако, не доехал. После короткого пребывания в Лондоне (где ему довелось познакомиться с классиками английской литературы – У. Йейтсом, Г. Честертоном) поэт находит службу в Париже – офицером для особых поручений (фактически секретарем) при военном представителе Временного правительства. С тревогой следя за событиями на родине, он думает о том, чтобы выписать за границу Ахматову и сына. Однако из этих планов ничего не вышло, и в начале 1918-го Гумилев вернулся в уже советскую Россию.

Таковы были внешние обстоятельства. О том же, как менялось отношение поэта к войне, говорят его стихи (а также фронтовые репортажи для «Биржевых ведомостей» – «Записки кавалериста»). Эйфория первых военных месяцев вылилась у него в таких бравурных и поверхностных стихах, как «Наступление», но далеко не только в них.

Война показалась ему (и не ему одному) знаком очищения, обновления мира.

Как могли мы прежде жить в покое

И не ждать ни радостей, ни бед,

Не мечтать об огнезарном бое,

О рокочущей трубе побед.

Как могли мы… но еще не поздно,

Солнце духа наклонилось к нам,

Солнце духа благостно и грозно

Разлилось по нашим небесам.

Речь идет о пафосе опасности, борьбы, героической жертвенности, приподнимающем человека над собой, открывающим ему древнюю и вечную правду.

Все это непохоже на те жесткие стихи об окопной войне, которые в эти годы писали, к примеру, английские товарищи Гумилева по оружию – Уилфред Оуэн, Айзек Розенберг. Но в 1916 году из-под его пера выходит страшное и блестящее стихотворение «Рабочий» – метафора таинственной личной судьбы в обезличенном пространстве мировой бойни:

Пуля, им отлитая, просвищет

Над седою, вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной.

В эти годы поэзия Гумилева во многом преображается. В книгах «Колчан» (1916) и особенно «Костер» (1918) он отходит от «неореализма» «Чужого неба». В его поэзию возвращается фантастика, магия – но не наивная декоративность ранних стихов. Многие стихотворения 1916–1917 годов («Ледоход», «Стокгольм», «Прапамять», «Природа», «Творчество») написаны предельно экономно, без единого лишнего слова, имеют жесткую логическую структуру, строятся вокруг одного последовательно развивающегося образа, но образ этот оказывается в итоге предельно странным, эксцентричным, «сновидческим»:

Я вижу тени и обличья,

Я вижу, гневом обуян,

Лишь скудное многоразличье

Творцом просыпанных семян.

Земля, к чему шутить со мною:

Одежды нищенские сбрось

И стань, как ты и есть, звездою,

Огнем пронизанной насквозь!

Отдельного разговора заслуживают созданные в эти годы лирические драмы Гумилева – «Гондла», «Дитя Аллаха», «Отравленная туника». Значительнее всего «Гондла», в которой отразились отношения Гумилева с Ларисой Рейснер – мужественной, решительной девушкой, чей образ очень по-разному присутствует в русской литературе XX века. Герой «Гондлы» – не волевой мачо, а хрупкий певец-горбун, становящийся жертвой грубых воинов-«волков». Можно сказать, что это тайное «альтер эго» поэта.

После возвращения в Россию начинается расцвет таланта Гумилева, прерванный лишь его гибелью.

Начнет опять-таки с житейских обстоятельств. Сразу же по прибытии в Петроград состоялся развод с Ахматовой (по ее инициативе). Хотя Николай Степанович и Анна Андреевна давно отдалились друг от друга и предоставили друг другу свободу (в 1910-е годы у Гумилева были многочисленные романы с молодыми женщинами, оставившие след в его поэзии), их многое связывало. Но Ахматова пожелала выйти замуж за старого друга, ассиролога и поэта Владимира Шилейко. Гумилев, возможно, с досады, женился на одной из своих подруг – хрупкой, капризной и неглубокой Анне Николаевне Энгельгардт. Этот брак (как, впрочем, и второй брак Ахматовой) был во всех отношениях неудачен. Вскоре после рождения дочери Елены Анна уехала в Бежецк, где находились мать и тетки Гумилева. Там же жил восьмилетний Лева. Николай Степанович регулярно бывал там – привозил семье с трудом добытые в голодном Петрограде продукты.

Жизнь его была наполнена в эти годы разнообразной и тяжелой работой. Он очень много переводил и редактировал чужие переводы для созданного Горьким издательства «Всемирная литература». Огромную часть времени занимало преподавание в различных литературных студиях (в том числе в Пролеткульте и красноармейских частях). Это было продиктовано далеко не только соображениями заработка (хотя и ими тоже). Гумилев более чем серьезно относился к своей преподавательской деятельности, рассматривал ее как важную миссию, пользовался особой, им самим разработанной методикой. Многие (в том числе ближайшие друзья-поэты, Ахматова и Мандельштам) скептически оценивали эту работу Гумилева, полагая, что он «растит обезьян». Сам Гумилев объяснял, что готовит не столько поэтов (так как «научить» поэтическому искусству неталантливого человека невозможно), сколько читателей поэзии.

В 1920 году Гумилев предпринял попытку восстановления Цеха Поэтов. В новый Цех вошли (кроме Гумилева и Мандельштама) молодые друзья и ученики Николая Степановича – Георгий Иванов, Георгий Адамович, Ирина Одоевцева, Николай Оцуп. Некоторое время членом Цеха был Владислав Ходасевич. Всегда исключительно внимательный к чужому творчеству, способный понять и оценить совсем не близкую ему поэтику (свидетельство тому – статьи из «Аполлона»), Гумилев в последние год-два жизни с искренним доброжелательным интересом откликается на поиски очень разных по складу и идеологии молодых поэтов – от Сергея Нельдихена до Николая Тихонова. Закономерно он входит в руководство новосозданного Союза Поэтов.

К сожалению, работа в Союзе обернулась конфликтом с Блоком. Гумилев всю жизнь относился к старшему поэту с неизменным благоговением. Отношение Блока к Гумилеву тоже было вполне доброжелательным. Однако это не исключало принципиальных эстетических споров. Памятником их послужила более чем вежливая надпись Блока на подаренной Гумилеву книге: «Дорогому Николаю Степановичу Гумилёву – автору „Костра“, читанного не только днем, когда я „не понимаю“ стихов, но и ночью, когда понимаю».

Для Блока поэзия была связана с ночным, иррациональным, бессознательным миром, тогда как для Гумилева миссия поэта заключалась в победе разума над хаосом, и он предпочел бы, чтобы его читали «днем». Иррационален, с точки зрения Гумилева, был лишь язык; тайна заключалась в самой природе слов. Эти мысли были высказаны им в знаменитом стихотворении «Слово», написанном в 1919 году – в разгар дружественных дискуссий с Александром Александровичем.

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает…

Увы, спустя год с небольшим эти дискуссии стали гораздо менее дружественными: поэтов втянули в соперничество из-за в сущности ненужного никому из них поста председателя петроградского Союза Поэтов. В начале 1921-го Блок написал направленную против Гумилева и Цеха Поэтов резкую статью «Без божества, без вдохновенья», на которую Гумилев не успел ответить: обоим поэтам оставалось жить по нескольку месяцев…

Первые стихи, написанные Гумилевым в советской России, казались возвращением на позиции «Чужого неба»: книга «Шатер», посвященная Африке, была частью задуманного Гумилевым грандиозного, но странного проекта – учебника географии в стихах. Отсюда неизбежная описательность. К тому времени, когда «Шатер» вышел (в 1921), Гумилев успел написать новую книгу, ставшую вершиной его творчества, – «Огненный столп». Уже в созданных в 1919 году стихах («Душа и тело», «Слово», «Персидская миниатюра», «Лес») и в более поздних («Шестое чувство», «Память», «Звездный ужас») мы видим, как найденные в «Костре» художественные решения обретают новый импульс, новое измерение. Теперь перед нами не отдельные лирические фантазии в духе «магического реализма», а цельный поэтический мир, порожденный лирической фантазией, причудливый, но удивительно реальный, осязаемый, связанный с архаикой, с воспоминаниями о первобытных временах и в то же время с апокалиптическим будущим.

И тогда повеет ветер странный —

И прольется с неба страшный свет,

Это Млечный Путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

Особое место среди стихотворений этого периода занимает «Заблудившийся трамвай», написанный в последние дни 1919 года, – по мнению многих, вершинное стихотворение Гумилева. Здесь поэт (и он сам это понимал) отходит от эстетики акмеизма. Воспоминания о собственной жизни вписываются в цепочку сложных, связанных тонкими ассоциациями образов; времена накладываются друг на друга, XX век смешивается с XVIII, Нева, Нил и Сена протекают рядом. Рядом с мечтой об «Индии духа» мы видим страшные строки – которые приобретают особый смысл в свете того, что мы знаем о судьбе самого поэта; кажется, что это сбывшееся предчувствие:

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят – зеленная, – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Другим «антакмеистическим» стихотворением стало «У цыган» (1920) – текст еще более экспрессивный и сложный по образности, хотя и менее совершенный, чем «Заблудившийся трамвай».

В то же время у позднего Гумилева есть и стихи, в которых он движется в прямо противоположную сторону – к «точности военного донесения и банковского чека», по выражению Исаака Бабеля (писателя, с которым Гумилев не успел познакомиться, но наверняка нашел бы общий язык и общие темы). Таково знаменитое стихотворение «Мои читатели»:

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, веселой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Интересно, что в этом стихотворении Гумилев, великолепный мастер традиционного силлабо-тонического стиха и дольника [4], обращается к верлибру.

В стихотворении упоминается несколько легко угадываемых персонажей. «Старый бродяга в Аддис-Абебе» – живший в Абиссинии русский офицер и художник Сенигов; «Лейтенант, водивший канонерки под огнем неприятельских батарей» – Сергей Колбасьев, позднее видный прозаик-маринист (с ним Гумилев познакомился в июне 1921-го во время поездки в Крым). Третий персонаж может шокировать: это Яков Блюмкин, сотрудник ЧК, авантюрист, террорист, шпион и вообще злодей, но Гумилев, увлеченный «людьми силы и действия», готов был пренебречь и политической враждой, и моральными претензиями: в конце июля 1921 года он увлеченно беседовал с Блюмкиным в Москве на обратном пути с юга…

Между тем он и сам был вовлечен в мир «людей действия», в политическую борьбу, и это сыграло роковую роль в его судьбе. 3 августа 1921 года, вскоре после возвращения в Петроград, Гумилев был арестован ЧК. 1 сентября в «Петроградской правде» появилось сообщение о расстреле 61 участника подпольной «Петроградской боевой организации» во главе с молодым ученым-химиком Владимиром Николаевичем Таганцевым. Среди расстрелянных был и Гумилев. Приговор, как сейчас установлено, был приведен в исполнение 26 августа, предположительно в Ковалевском лесу.

Одно время предполагалось, что «дело Таганцева» было сфабриковано ЧК. Сейчас опубликованы документы, доказывающие существование и активность этой подпольной группы. Не подлежит сомнению и участие в ней Гумилева: о нем были осведомлены многие друзья и знакомые поэта. Другое дело, что деятельность его не была особенного активной и сводилась самое большее к написанию прокламаций и к уличной пропаганде во время Кронштадтского восстания. По меркам послереволюционного красного террора этого было, однако, достаточно для расстрела.

Что привело поэта, большевикам отнюдь не симпатизировавшего, но в целом довольно аполитичного, к участию в подпольной деятельности? Можно в связи с этим вспомнить и очень важную для Гумилева мысль о том, что поэты и вообще люди искусства должны участвовать в управлении государствами. Можно сослаться на активный, действенный характер Николая Степановича, на присущую ему авантюрную жилку, на те черты его личности, которые многим казались инфантильными. Но так или иначе гибель стала венцом той биографии, которую Гумилев осмысленно и сознательно выстраивал годами и которая была таким же его произведением, как стихи. Поэт-герой, «мореплаватель и стрелок» оказался и борцом с тиранией и погиб доблестной, достойной мужчины смертью. Не случайно расстрел в Ковалевском лесу и почти одновременный выход «Огненного столпа» стали началом его подлинной славы.

В 1915 году Гумилев написал стихотворение «Рай». В котором были такие строки:

Апостол Петр, бери свои ключи,

Достойный рая в дверь его стучит. <…>

Мне часто снились райские сады,

Среди ветвей румяные плоды,

Лучи и ангельские голоса,

Внемировой природы чудеса.

И знаешь ты, что утренние сны

Как предзнаменованья нам даны…

Поэзия Гумилева наполнена радостным и тревожным предчувствием иного бытия, «внемировой природы». Там наше воображение и рисует его гипотетическое посмертное бытие – может быть, на «далекой звезде Венере» из его последнего стихотворения.

А нам здесь, на земле, остались его стихи. Накануне столетия со дня гибели поэта стоит перечитать их новыми глазами.

Валерий Шубинский

Из сборника «Путь конквистадоров» (1905)

Песня о певце и короле

Мой замок стоит на утесе крутом

В далеких, туманных горах,

Его я воздвигнул во мраке ночном,

С проклятьем на бледных устах.

В том замке высоком никто не живет,

Лишь я его гордый король,

Да ночью спускается с диких высот

Жестокий, насмешливый тролль.

На дальнем утесе, труслив и смешон,

Он держит коварную речь,

Но чует, что меч для него припасен,

Не знающий жалости меч.

Однажды сидел я в порфире златой,

Горел мой алмазный венец —

И в дверь постучался певец молодой,

Бездомный, бродячий певец.

Для всех, кто отвагой и силой богат,

Отворены двери дворца;

В пурпуровой зале я слушать был рад

Безумные речи певца.

С красивою арфой он стал недвижим,

Он звякнул дрожащей струной,

И дико промчалась по залам моим

Гармония песни больной.

«Я шел один в ночи беззвездной

В горах с уступа на уступ

И увидал над мрачной бездной,

Как мрамор белый, женский труп.

Влачились змеи по уступам,

Угрюмый рос чертополох,

И над красивым женским трупом

Бродил безумный скоморох.

И смерти дивный сон тревожа,

Он бубен потрясал в руке,

Над миром девственного ложа

Плясал в дурацком колпаке.

Едва звенели колокольца,

Не отдаваяся в горах,

Дешевые сверкали кольца

На узких, сморщенных руках.

Он хохотал, смешной, беззубый,

Скача по сумрачным холмам,

И прижимал больные губы

К холодным, девичьим губам.

И я ушел, унес вопросы,

Смущая ими божество,

Но выше этого утеса

Не видел в мире ничего».

Я долее слушать безумца не мог,

Я поднял сверкающий меч,

Певцу подарил я кровавый цветок

В награду за дерзкую речь.

Цветок зазиял на высокой груди,

Красиво горящий багрец…

«Безумный певец, ты мне страшен, уйди».

Но мертвенно бледен певец.

Порвалися струны, протяжно звеня,

Как арфу, его я разбил

За то, что он плакать заставил меня,

Властителя гордых могил.

Как прежде, в туманах не видно луча,

Как прежде, скитается тролль,

Он, бедный, не знает, бояся меча,

Что властный рыдает король.

По-прежнему тих одинокий дворец,

В нем трое, в нем трое всего:

Печальный король и убитый певец,

И дикая песня его.

Русалка

На русалке горит ожерелье,

И рубины греховно-красны,

Это странно-печальные сны

Мирового, больного похмелья.

На русалке горит ожерелье,

И рубины греховно-красны.

У русалки мерцающий взгляд,

Умирающий взгляд полуночи,

Он блестит, то длинней, то короче,

Когда ветры морские кричат.

У русалки чарующий взгляд,

У русалки печальные очи.

Я люблю ее, деву-ундину,

Озаренную тайной ночной,

Я люблю ее взгляд заревой

И горящие негой рубины…

Потому что я сам из пучины,

Из бездонной пучины морской.

Из сборника «Романтические цветы» (стихи 1903–1907 гг.)

Сонет

Как конквистадор в панцире железном,

Я вышел в путь и весело иду,

То отдыхая в радостном саду,

То наклоняясь к пропастям и безднам.

Порою в небе смутном и беззвездном

Растет туман… но я смеюсь и жду,

И верю, как всегда, в мою звезду,

Я, конквистадор в панцире железном.

И если в этом мире не дано

Нам расковать последнее звено,

Пусть смерть приходит, я зову любую!

Я с нею буду биться до конца,

И, может быть, рукою мертвеца

Я лилию добуду голубую.

Смерть

Нежной, бледной, в пепельной одежде

Ты явилась с ласкою очей.

Не такой тебя встречал я прежде

В трубном вое, в лязганье мечей.

Ты казалась золотисто-пьяной,

Обнажив сверкающую грудь.

Ты среди кровавого тумана

К небесам прорезывала путь.

Как у вечно жаждущей Астреи,

Взоры были дивно глубоки,

И неслась по жилам кровь быстрее,

И крепчали мускулы руки.

Но тебя, хоть ты теперь иная,

Я мечтою прежней узнаю.

Ты меня манила песней рая,

И с тобой мы встретимся в раю.

В небесах

Ярче золота вспыхнули дни,

И бежала Медведица-ночь.

Догони ее, князь, догони,

Зааркань и к седлу приторочь!

Зааркань и к седлу приторочь,

А потом в голубом терему

Укажи на Медведицу-ночь

Богатырскому Псу своему.

Мертвой хваткой вцепляется Пес,

Он отважен, силен и хитер,

Он звериную злобу донес

К медведям с незапамятных пор.

Никуда ей тогда не спастись,

И издохнет она наконец,

Чтобы в небе спокойно паслись

Козерог, и Овен, и Телец.

Думы

Зачем они ко мне собрались, думы,

Как воры ночью в тихий мрак

предместий?

Как коршуны, зловещи и угрюмы,

Зачем жестокой требовали мести?

Ушла надежда, и мечты бежали,

Глаза мои открылись от волненья,

И я читал на призрачной скрижали

Свои слова, дела и помышленья.

За то, что я спокойными очами

Смотрел на уплывающих к победам,

За то, что я горячими губами

Касался губ, которым грех неведом,

За то, что эти руки, эти пальцы

Не знали плуга, были слишком тонки,

За то, что песни, вечные скитальцы,

Томили только, горестны и звонки, —

За всё теперь настало время мести.

Обманный, нежный храм слепцы

разрушат,

И думы, воры в тишине предместий,

Как нищего во тьме меня задушат.

Маскарад

В глухих коридорах и залах пустынных

Сегодня собрались веселые маски,

Сегодня в увитых цветами гостиных

Прошли ураганом безумные пляски.

Бродили с драконами под руку луны,

Китайские вазы метались меж ними,

Был факел горящий и лютня, где струны

Твердили одно непонятное имя.

Мазурки стремительный зов раздавался,

И я танцевал с куртизанкой Содома,

О чем-то грустил я, чему-то смеялся,

И что-то казалось мне странно знакомо.

Молил я подругу: «Сними эту маску,

Ужели во мне не узнала ты брата?

Ты так мне напомнила древнюю сказку,

Которую раз я услышал когда-то.

Для всех ты останешься вечно чужою

И лишь для меня бесконечно знакома,

И верь, от людей и от масок я скрою,

Что знаю тебя я, царица Содома».

Под маской мне слышался смех ее юный.

Но взоры ее не встречались с моими,

Бродили с драконами под руку луны,

Китайские вазы метались меж ними.

Как вдруг под окном, где угрозой пустою

Темнело лицо проплывающей ночи,

Она от меня ускользнула змеею,

И сдернула маску, и глянула в очи.

Я вспомнил, я вспомнил – такие же песни,

Такую же дикую дрожь сладострастья

И ласковый, вкрадчивый шепот: «Воскресни,

Воскресни для жизни, для боли и счастья!»

Я многое понял в тот миг сокровенный,

Но страшную клятву мою не нарушу.

Царица, царица, ты видишь, я пленный,

Возьми мое тело, возьми мою душу!

Выбор

Созидающий башню сорвется.

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет.

Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит,

И, всевидящим богом оставлен,

Он о муке своей возопит.

А ушедший в ночные пещеры

Или к заводям тихой реки

Повстречает свирепой пантеры

Наводящие ужас зрачки.

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

Умный дьявол

Мой старый друг, мой верный Дьявол,

Пропел мне песенку одну:

«Всю ночь моряк в пучине плавал,

А на заре пошел ко дну.

Кругом вставали волны-стены,

Спадали, вспенивались вновь,

Пред ним неслась, белее пены,

Его великая любовь.

Он слышал зов, когда он плавал:

«О, верь мне, я не обману»…

Но помни, – молвил умный Дьявол, —

Он на заре пошел ко дну».

Принцесса

В темных покрывалах летней ночи

Заблудилась юная принцесса.

Плачущей нашел ее рабочий,

Что работал в самой чаще леса.

Он отвел ее в свою избушку,

Угостил лепешкой с горьким салом,

Подложил под голову подушку

И закутал ноги одеялом.

Сам заснул в углу далеком сладко,

Стало тихо тишиной виденья,

Пламенем мелькающим лампадка

Освещала только часть строенья.

Неужели это только тряпки,

Жалкие, ненужные отбросы,

Кроличьи засушенные лапки,

Брошенные на пол папиросы?

Почему же ей ее томленье

Кажется мучительно знакомо,

И ей шепчут грязные поленья,

Что она теперь лишь вправду дома?

…Ранним утром заспанный рабочий

Проводил принцессу до опушки,

Но не раз потом в глухие ночи

Проливались слезы об избушке.

Влюбленная в дьявола

Что за бледный и красивый рыцарь

Проскакал на вороном коне,

И какая сказочная птица

Кружилась над ним в вышине?

И какой печальный взгляд он бросил

На мое цветное окно,

И зачем мне сделался несносен

Мир родной и знакомый давно?

И зачем мой старший брат в испуге

При дрожащем мерцанье свечи

Вынимал из погребов кольчуги

И натачивал копья и мечи?

И зачем сегодня в капелле

Все сходились, читали псалмы,

И монахи угрюмые пели

Заклинанья против мрака и тьмы?

И спускался сумрачный астролог

С заклинательной башни в дом,

И зачем был так странно долог

Его спор с моим старым отцом?

Я не знаю, ничего не знаю,

Я еще так молода,

Но я всё же плачу, и рыдаю,

И мечтаю всегда.

Зараза

Приближается к Каиру судно

С длинными знаменами Пророка.

По матросам угадать нетрудно,

Что они с востока.

Капитан кричит и суетится,

Слышен голос, гортанный и резкий,

Меж снастей видны смуглые лица

И мелькают красные фески.

На пристани толпятся дети,

Забавны их тонкие тельца,

Они сошлись еще на рассвете

Посмотреть, где станут пришельцы.

Аисты сидят на крыше

И вытягивают шеи.

Они всех выше,

И им виднее.

Аисты – воздушные маги,

Им многое тайное понятно:

Почему у одного бродяги

На щеках багровые пятна.

Аисты кричат над домами,

Но никто не слышит их рассказа,

Что вместе с духами и шелками

Пробирается в город зараза.

Жираф

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой

взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только

луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам

корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий

полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный

грот.

Я знаю веселые сказки таинственных

стран

Про черную деву, про страсть молодого

вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый

туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме

дождя.

И как я тебе расскажу про тропический

сад,

Про стройные пальмы, про запах

немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере

Чад

Изысканный бродит жираф.

Озеро Чад

На таинственном озере Чад

Посреди вековых баобабов

Вырезные фелуки стремят

На заре величавых арабов.

По лесистым его берегам

И в горах, у зеленых подножий,

Поклоняются странным богам

Девы-жрицы с эбеновой кожей.

«Я была женой могучего вождя…»

Я была женой могучего вождя,

Дочерью властительного Чада,

Я одна во время зимнего дождя

Совершала таинство обряда.

Говорили – на сто миль вокруг

Женщин не было меня светлее,

Я браслетов не снимала с рук.

И янтарь всегда висел на шее.

«Белый воин был так строен…»

Белый воин был так строен,

Губы красны, взор спокоен,

Он был истинным вождем;

И открылась в сердце дверца,

А когда нам шепчет сердце,

Мы не боремся, не ждем.

Он сказал мне, что едва ли

И во Франции видали

Обольстительней меня,

И как только день растает,

Для двоих он оседлает

Берберийского коня.

«Муж мой гнался с верным луком…»

Муж мой гнался с верным луком,

Пробегал лесные чащи,

Перепрыгивал овраги,

Плыл по сумрачным озерам

И достался смертным мукам.

Видел только день палящий

Труп свирепого бродяги,

Труп покрытого позором.

«А на быстром и сильном верблюде…»

А на быстром и сильном верблюде,

Утопая в ласкающей груде

Шкур звериных и шелковых тканей,

Уносилась я птицей на север,

Я ломала мой редкостный веер,

Упиваясь восторгом заране.

Раздвигала я гибкие складки

У моей разноцветной палатки

И, смеясь, наклонялась в оконце,

Я смотрела, как прыгает солнце

В голубых глазах европейца.

«А теперь, как мертвая смоковница…»

А теперь, как мертвая смоковница,

У которой листья облетели,

Я ненужно-скучная любовница,

Словно вещь, я брошена в Марселе.

Чтоб питаться жалкими отбросами,

Чтобы жить, вечернею порою

Я пляшу пред пьяными матросами,

И они, смеясь, владеют мною.

Робкий ум мой обессилен бедами,

Взор мой с каждым часом угасает…

Умереть? Но там, в полях неведомых,

Там мой муж, он ждет и не прощает.

Мореплаватель Павзаний

Мореплаватель Павзаний

С берегов далеких Нила

В Рим привез и шкуры ланей,

И египетские ткани,

И большого крокодила.

Это было в дни безумных

Извращений Каракаллы.

Бог веселых и бездумных

Изукрасил цепью шумных

Толп причудливые скалы.

В золотом, невинном горе

Солнце в море уходило,

И в пурпуровом уборе

Император вышел в море,

Чтобы встретить крокодила.

Суетились у галеры

Бородатые скитальцы.

И изящные гетеры

Поднимали в честь Венеры

Точно мраморные пальцы.

И какой-то сказкой чудной,

Нарушителем гармоний,

Крокодил сверкал у судна

Чешуею изумрудной

На серебряном понтоне.

Из сборника «Жемчуга» (стихи 1907–1910 гг.)

Волшебная скрипка

Валерию Брюсову

Милый мальчик, ты так весел, так светла

твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем

миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта

скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные

руки,

У того исчез навеки безмятежный свет

очей,

Духи ада любят слушать эти царственные

звуки,

Бродят бешеные волки по дороге

скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам,

звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший

смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим

буруном,

И когда пылает запад, и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг

прервется пенье,

И уж ты не сможешь крикнуть,

шевельнуться и вздохнуть, —

Тотчас бешеные волки в кровожадном

исступленье

В горло вцепятся зубами, встанут лапами

на грудь.

Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все,

что пело,

В очи глянет запоздалый, но властительный

испуг.

И тоскливый смертный холод обовьет,

как тканью, тело,

И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь

ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу – ты смеешься, эти взоры —

два луча.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри

в глаза чудовищ

И погибни славной смертью, страшной

смертью скрипача.

Поединок

В твоем гербе – невинность лилий,

В моем – багряные цветы.

И близок бой, рога завыли,

Сверкнули золотом щиты.

Я вызван был на поединок

Под звуки бубнов и литавр,

Среди смеющихся тропинок,

Как тигр в саду, – угрюмый мавр.

Ты – дева-воин песен давних,

Тобой гордятся короли,

Твое копье не знает равных

В пределах моря и земли.

Вот мы схватились и застыли

И войско с трепетом глядит,

Кто побеждает: я ли, ты ли,

Иль гибкость стали, иль гранит.

Я пал, и молнии победней

Сверкнул и в тело впился нож.

Тебе восторг – мой стон последний,

Моя прерывистая дрожь.

И ты уходишь в славе ратной,

Толпа поет тебе хвалы,

Но ты воротишься обратно,

Одна, в плаще весенней мглы.

И над равниной дымно-белой,

Мерцая шлемом золотым,

Найдешь мой труп окоченелый

И снова склонишься над ним:

«Люблю! Ты слышишь, милый, милый?

Открой глаза, ответь мне – да.

За то, что я тебя убила,

Твоей я стану навсегда».

Еще не умер звук рыданий,

Еще шуршит твой белый шелк,

А уж ко мне ползет в тумане

Нетерпеливо-жадный волк.

Лесной пожар

Ветер гонит тучу дыма,

Словно грузного коня.

Вслед за ним неумолимо

Встало зарево огня.

Только в редкие просветы

Темно-бурых тополей

Видно розовые светы

Обезумевших полей.

Ярко вспыхивает маис,

С острым запахом смолы,

И, шипя и разгораясь,

В пламя падают стволы.

Резкий грохот, тяжкий топот,

Вой, мычанье, визг и рев,

И зловеще-тихий ропот

Закипающих ручьев.

Вон несется слон-пустынник,

Лев стремительно бежит,

Обезьяна держит финик

И пронзительно визжит.

С вепрем стиснутый бок о бок,

Легкий волк, душа ловитв,

Зубы белы, взор не робок —

Только время не для битв.

А за ними в дымных пущах

Льется новая волна

Опаленных и ревущих…

Как назвать их имена?

Словно там, под сводом ада,

Дьявол щелкает бичом,

Чтобы грешников громада

Вышла бешеным смерчом.

Все страшней в ночи бессонной,

Все быстрее дикий бег,

И, огнями ослепленный,

Черной кровью обагренный,

Первым гибнет человек.

В пути

Кончено время игры,

Дважды цветам не цвести.

Тень от гигантской горы

Пала на нашем пути.

Область унынья и слез —

Скалы с обеих сторон

И оголенный утес,

Где распростерся дракон.

Острый хребет его крут,

Вздох его – огненный смерч.

Люди его назовут

Сумрачным именем «Смерть».

Что ж, обратиться нам вспять,

Вспять повернуть корабли,

Чтобы опять испытать

Древнюю скудость земли?

Нет, ни за что, ни за что!

Значит, настала пора.

Лучше слепое Ничто,

Чем золотое Вчера!

Вынем же меч-кладенец,

Дар благосклонных наяд,

Чтоб обрести наконец

Неотцветающий сад.

Семирамида

Светлой памяти И. Ф. Анненского

Для первых властителей завиден мой

жребий,

И боги не так горды.

Столпами из мрамора в пылающем небе

Укрепились мои сады.

Там рощи с цистернами для розовой влаги,

Голубые, нежные мхи,

Рабы, и танцовщицы, и мудрые маги,

Короли четырех стихий.

Всё манит и радует, всё ясно и близко,

Всё таит восторг вышины,

Но каждою полночью так страшно и низко

Наклоняется лик луны.

И в сумрачном ужасе от лунного взгляда,

От цепких лунных сетей,

Мне хочется броситься из этого сада

С высоты семисот локтей.

Воин Агамемнона

Смутную душу мою тяготит

Странный и страшный вопрос:

Можно ли жить, если умер Атрид,

Умер на ложе из роз?

Все, что нам снилось всегда и везде,

Наше желанье и страх,

Все отражалось, как в чистой воде,

В этих спокойных очах.

В мышцах жила несказанная мощь,

Нега – в изгибе колен,

Был он прекрасен, как облако, – вождь

Золотоносных Микен.

Что я? Обломок старинных обид

Дротик, упавший в траву.

Умер водитель народов, Атрид, —

Я же, ничтожный, живу.

Манит прозрачность глубоких озер,

Смотрит с укором заря.

Тягостен, тягостен этот позор —

Жить, потерявши царя!

Покорность

Только усталый достоин молиться богам,

Только влюбленный – ступать по весенним

лугам!

На небе звезды, и тихая грусть на земле,

Тихое «пусть» прозвучало и тает во мгле.

Это – покорность! Приди и склонись надо

мной,

Бледная дева под траурно-черной фатой!

Край мой печален, затерян в болотной глуши,

Нету прекраснее края для скорбной души.

Вон порыжевшие кочки и мокрый овраг,

Я для него отрекаюсь от призрачных благ.

Что я: влюблен или просто смертельно устал?

Так хорошо, что мой взор, наконец,

отблистал!

Тихо смотрю, как степная колышется зыбь,

Тихо внимаю, как плачет болотная выпь.

Рыцарь с цепью

Слышу гул и завыванье призывающих рогов,

И я снова конквистадор, покоритель городов.

Словно раб, я был закован, жил, униженный,

в плену

И забыл, неблагодарный, про могучую весну.

А она пришла, ступая над рубинами цветов,

И, ревнивая, разбила сталь мучительных

оков.

Я опять иду по скалам, пью студеные струи,

Под дыханьем океана раны зажили мои.

Но, вступая, обновленный, в неизвестную

страну,

Ничего я не забуду, ничего не прокляну.

И, чтоб помнить каждый подвиг, —

и возвышенность, и степь, —

Я к серебряному шлему прикую стальную

цепь.

Христос

Он идет путем жемчужным

По садам береговым.

Люди заняты ненужным,

Люди заняты земным.

«Здравствуй, пастырь! Рыбарь,

здравствуй!

Вас зову я навсегда,

Чтоб блюсти иную паству

И иные невода.

Лучше ль рыбы или овцы

Человеческой души?

Вы, небесные торговцы,

Не считайте барыши!

Ведь не домик в Галилее

Вам награда за труды, —

Светлый рай, что розовее

Самой розовой звезды.

Солнце близится к притину,

Слышно веянье конца,

Но отрадно будет Сыну

В Доме Нежного Отца».

Не томит, не мучит выбор,

Что пленительней чудес?!

И идут пастух и рыбарь

За искателем небес.

Маркиз де Карабас

С. Ауслендеру

Весенний лес певуч и светел,

Черны и радостны поля.

Сегодня я впервые встретил

За старой ригой журавля.

Смотрю на тающую глыбу,

На отблеск розовых зарниц,

А умный кот мой ловит рыбу

И в сеть заманивает птиц.

Он знает след хорька и зайца,

Лазейки сквозь камыш к реке,

И так вкусны сорочьи яйца,

Им испеченные в песке.

Когда же роща тьму прикличет,

Туман уронит капли рос

И задремлю я, он мурлычет,

Уткнув мне в руку влажный нос:

«Мне сладко вам служить. За вас

Я смело миру брошу вызов.

Ведь вы маркиз де Карабас,

Потомок самых древних рас,

Средь всех отличенный маркизов.

И дичь в лесу, и сосны гор,

Богатых золотом и медью,

И нив желтеющих простор,

И рыба в глубине озер

Принадлежат вам по наследью.

Зачем же спите вы в норе,

Всегда причудливый ребенок,

Зачем не жить вам при дворе,

Не есть и пить на серебре

Средь попугаев и болонок?!»

Мой добрый кот, мой кот ученый

Печальный подавляет вздох

И лапкой белой и точеной,

Сердясь, вычесывает блох.

На утро снова я под ивой

(В ее корнях такой уют)

Рукой рассеянно-ленивой

Бросаю камни в дымный пруд.

Как тяжелы они, как метки,

Как по воде они скользят!

…И в каждой травке, в каждой ветке

Я мой встречаю маркизат.

Озера

Я счастье разбил с торжеством святотатца,

И нет ни тоски, ни укора,

Но каждою ночью так ясно мне снятся

Большие, ночные озера.

На траурно-черных волнах ненюфары,

Как думы мои, молчаливы,

И будят забытые, грустные чары

Серебряно-белые ивы.

Луна освещает изгибы дороги.

И видит пустынное поле,

Как я задыхаюсь в тяжелой тревоге

И пальцы ломаю до боли.

Я вспомню, и что-то должно появиться,

Как в сумрачной драме развязка:

Печальная девушка, белая птица

Иль странная, нежная сказка.

И новое солнце заблещет в тумане,

И будут стрекозами тени,

И гордые лебеди древних сказаний

На белые выйдут ступени.

Но мне не припомнить. Я, слабый,

бескрылый,

Смотрю на ночные озера

И слышу, как волны лепечут без силы

Слова рокового укора.

Проснусь, и, как прежде, уверены губы,

Далеко и чуждо ночное,

И так по-земному прекрасны и грубы

Минуты труда и покоя.

Ворота рая

Не семью печатями алмазными

В божий рай замкнулся вечный вход,

Он не манит блеском и соблазнами,

И его не ведает народ.

Это дверь в стене, давно заброшенной,

Камни, мох и больше ничего,

Возле – нищий, словно гость непрошеный,

И ключи у пояса его.

Мимо едут рыцари и латники,

Трубный вой, бряцанье серебра,

И никто не взглянет на привратника,

Светлого апостола Петра.

Все мечтают: «Там, у гроба Божия,

Двери рая вскроются для нас,

На горе Фаворе, у подножия,

Прозвенит обетованный час».

Так проходит медленное чудище,

Завывая, трубит звонкий рог,

И апостол Петр в дырявом рубище,

Словно нищий, бледен и убог.

Заводи

Н. В. Анненской

Солнце скрылось на западе

За полями обетованными,

И стали тихие заводи

Синими и благоуханными.

Сонно дрогнул камыш,

Пролетела летучая мышь,

Рыба плеснулась в омуте…

…И направились к дому те,

У кого есть дом

С голубыми ставнями,

С креслами давними

И круглым чайным столом.

Я один остался на воздухе

Смотреть на сонную заводь,

Где днем так отрадно плавать,

А вечером плакать,

Потому что я люблю тебя, Господи.

Кенгуру

Утро девушки

Сон меня сегодня не разнежил,

Я проснулась рано поутру

И пошла, вдыхая воздух свежий,

Посмотреть ручного кенгуру.

Он срывал пучки смолистых игол,

Глупый, для чего-то их жевал.

И смешно, смешно ко мне запрыгал,

И еще смешнее закричал.

У него так неуклюжи ласки,

Но и я люблю ласкать его,

Чтоб его коричневые глазки

Мигом осветило торжество.

А потом, охвачена истомой,

Я мечтать уселась на скамью;

Что ж нейдет он дальний, незнакомый

Тот один, которого люблю!

Мысли так отчетливо ложатся,

Словно тени листьев поутру.

Я хочу к кому-нибудь ласкаться,

Как ко мне ласкался кенгуру.

Беатриче

1

Музы, рыдать перестаньте,

Грусть вашу в песнях излейте,

Спойте мне песню о Данте

Или сыграйте на флейте.

Дальше, докучные фавны,

Музыки нет в вашем кличе!

Знаете ль вы, что недавно

Бросила рай Беатриче,

Странная белая роза

В тихой вечерней прохладе…

Что это? Снова угроза

Или мольба о пощаде?

Жил беспокойный художник.

В мире лукавых обличий —

Грешник, развратник, безбожник,

Но он любил Беатриче.

Тайные думы поэта

В сердце его прихотливом

Стали потоками света,

Стали шумящим приливом.

Музы, в сонете-брильянте

Странную тайну отметьте,

Спойте мне песню о Данте

И Габриеле Россетти.

2

В моих садах – цветы, в твоих – печаль.

Приди ко мне, прекрасною печалью

Заворожи, как дымчатой вуалью,

Моих садов мучительную даль.

Ты – лепесток иранских белых роз.

Войди сюда, в сады моих томлений,

Чтоб не было порывистых движений,

Чтоб музыка была пластичных поз,

Чтоб пронеслось с уступа на уступ

Задумчивое имя Беатриче,

И чтоб не хор менад, а хор девичий

Пел красоту твоих печальных губ.

3

Пощади, не довольно ли жалящей боли,

Темной пытки отчаянья, пытки стыда!

Я оставил соблазн роковых своеволий,

Усмиренный, покорный, я твой навсегда.

Слишком долго мы были затеряны

в безднах.

Волны-звери, подняв свой мерцающий

горб,

Нас крутили и били в объятьях железных

И бросали на скалы, где пряталась скорбь.

Но теперь, словно белые кони от битвы,

Улетают клочки грозовых облаков.

Если хочешь, мы выйдем для общей

молитвы

На хрустящий песок золотых островов.

4

Я не буду тебя проклинать,

Я печален печалью разлуки,

Но хочу и теперь целовать

Я твои уводящие руки.

Всё свершилось, о чем я мечтал

Еще мальчиком странно-влюбленным,

Я увидел блестящий кинжал

В этих милых руках обнаженным.

Ты подаришь мне смертную дрожь,

А не бледную дрожь сладострастья,

И меня навсегда уведешь

К островам совершенного счастья.

Одиссей у Лаэрта

Еще один старинный долг,

Мой рок, еще один священный!

Я не убийца, я не волк,

Я чести сторож неизменный.

Лица морщинистого черт

В уме не стерли вихри жизни.

Тебя приветствую, Лаэрт,

В твоей задумчивой отчизне.

Смотрю: украсили сады

Холмов утесистые скаты.

Какие спелые плоды,

Как сладок запах свежей мяты!

Я слезы кротости пролью,

Я сердце к счастью приневолю,

Я земно кланяюсь ручью,

И бедной хижине, и полю.

И сладко мне, и больно мне

Сидеть с тобой на козьей шкуре.

Я верю – боги в тишине,

А не в смятенье и не в буре.

Но что мне розовых харит

Неисчислимые услады?!

Над морем встал алмазный щит

Богини воинов, Паллады.

Старик, спеша отсюда прочь,

Последний раз тебя целую

И снова ринусь грудью в ночь

Увидеть бездну грозовую.

Но в час, как Зевсовой рукой

Мой черный жребий будет вынут,

Когда предсмертною тоской

Я буду навзничь опрокинут,

Припомню я не день войны,

Не праздник в пламени и дыме,

Не ласки знойные жены,

Увы, делимые с другими, —

Тебя, твой миртовый венец,

Глаза безоблачнее неба

И с нежным именем «отец» —

Сойду в обители Эреба.

Капитаны

1

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны —

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель.

Чья не пылью затерянных хартий —

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь.

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса —

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,

Этот острый, уверенный взгляд,

Что умеет на вражьи фелуки

Неожиданно бросить фрегат.

Меткой пулей, острогой железной

Настигать исполинских китов

И приметить в ночи многозвездной

Охранительный свет маяков?

2

Вы все, паладины Зеленого Храма,

Над пасмурным морем следившие румб,

Гонзальво и Кук, Лаперуз и де Гама,

Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,

Синдбад-мореход и могучий Улисс,

О ваших победах гремят в дифирамбе

Седые валы, набегая на мыс!

А вы, королевские псы, флибустьеры,

Хранившие золото в темном порту,

Скитальцы-арабы, искатели веры

И первые люди на первом плоту!

И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,

Кому опостылели страны отцов,

Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,

Внимая заветам седых мудрецов!

Как странно, как сладко входить в ваши

грезы,

Заветные ваши шептать имена

И вдруг догадаться, какие наркозы

Когда-то рождала для вас глубина!

И кажется, в мире, как прежде, есть

страны,

Куда не ступала людская нога,

Где в солнечных рощах живут великаны

И светят в прозрачной воде жемчуга.

С деревьев стекают душистые смолы,

Узорные листья лепечут: «Скорей,

Здесь реют червонного золота пчелы,

Здесь розы краснее, чем пурпур

царей!»

И карлики с птицами спорят за гнезда,

И нежен у девушек профиль лица…

Как будто не все пересчитаны звезды,

Как будто наш мир не открыт до конца!

3

Только глянет сквозь утесы

Королевский старый форт,

Как веселые матросы

Поспешат в знакомый порт.

Там, хватив в таверне сидру,

Речь ведет болтливый дед,

Что сразить морскую гидру

Может черный арбалет.

Темнокожие мулатки

И гадают, и поют,

И несется запах сладкий

От готовящихся блюд.

А в заплеванных тавернах

От заката до утра

Мечут ряд колод неверных

Завитые шулера.

Хорошо по докам порта

И слоняться, и лежать,

И с солдатами из форта

Ночью драки затевать.

Иль у знатных иностранок

Дерзко выклянчить два су,

Продавать им обезьянок

С медным обручем в носу.

А потом бледнеть от злости,

Амулет зажать в полу,

Всё проигрывая в кости

На затоптанном полу.

Но смолкает зов дурмана,

Пьяных слов бессвязный лёт,

Только рупор капитана

Их к отплытью призовет.

4

Но в мире есть иные области,

Луной мучительной томимы.

Для высшей силы, высшей доблести

Они навек недостижимы.

Там волны с блесками и всплесками

Непрекращаемого танца,

И там летит скачками резкими

Корабль Летучего Голландца.

Ни риф, ни мель ему не встретятся,

Но, знак печали и несчастий,

Огни святого Эльма светятся,

Усеяв борт его и снасти.

Сам капитан, скользя над бездною,

За шляпу держится рукою,

Окровавленной, но железною,

В штурвал вцепляется – другою.

Как смерть, бледны его товарищи,

У всех одна и та же дума.

Так смотрят трупы на пожарище,

Невыразимо и угрюмо.

И если в час прозрачный, утренний

Пловцы в морях его встречали,

Их вечно мучил голос внутренний

Слепым предвестием печали.

Ватаге буйной и воинственной

Так много сложено историй,

Но всех страшней и всех таинственней

Для смелых пенителей моря —

О том, что где-то есть окраина —

Туда, за тропик Козерога! —

Где капитана с ликом Каина

Легла ужасная дорога.

Сон Адама

От плясок и песен усталый Адам

Заснул, неразумный, у Древа Познанья.

Над ним ослепительных звезд трепетанья,

Лиловые тени скользят по лугам,

И дух его сонный летит над лугами,

Внезапно настигнут зловещими снами.

Он видит пылающий ангельский меч,

Что жалит нещадно его и подругу

И гонит из рая в суровую вьюгу,

Где нечем прикрыть им ни бедер, ни плеч…

Как звери, должны они строить жилище,

Пращой и дубиной искать себе пищи.

Обитель труда и болезней… Но здесь

Впервые постиг он с подругой единство.

Подруге – блаженство и боль материнства,

И заступ – ему, чтобы вскапывать весь.

Служеньем Иному прекрасны и грубы,

Нахмурены брови и стиснуты губы.

Вот новые люди… Очерчен их рот,

Их взоры не блещут, и смех их случаен.

За вепрями сильный охотится Каин,

И Авель сбирает маслины и мед,

Но воле не служат они патриаршей:

Пал младший и в ужасе кроется старший.

И многое видит смущенный Адам:

Он тонет душою в распутстве и неге,

Он ищет спасенья в надежном ковчеге

И строится снова, суров и упрям,

Медлительный пахарь, и воин, и всадник…

Но бог охраняет его виноградник.

На бурный поток наложил он узду,

Бессонною мыслью постиг равновесье,

Как ястреб, врезается он в поднебесье,

У косной земли отнимает руду.

Покорны и тихи, хранят ему книги

Напевы поэтов и тайны религий.

И в ночь волхвований на пышные мхи

К нему для объятий нисходят сильфиды,

К услугам его, отомщать за обиды,

И звездные духи, и духи стихий,

И к солнечным скалам из грозной пучины

Влекут его челн голубые дельфины.

Он любит забавы опасной игры —

Искать в океанах безвестные страны,

Ступать безрассудно на волчьи поляны

И видеть равнину с высокой горы,

Где с узких тропинок срываются козы

И душные, красные клонятся розы.

Он любит и скрежет стального резца,

Дробящего глыбистый мрамор для статуй,

И девственный холод зари розоватой,

И нежный овал молодого лица, —

Когда на холсте под ударами кисти

Ложатся они и светлей, и лучистей.

Устанет – и к небу возводит свой взор,

Слепой и кощунственный взор человека:

Там, богом раскинут от века до века,

Мерцает над ним многозвездный шатер.

Святыми ночами, спокойный и строгий,

Он клонит колена и грезит о боге.

Он новые мысли, как светлых гостей,

Всегда ожидает из розовой дали,

А с ними, как новые звезды, печали

Еще неизведанных дум и страстей,

Провалы в мечтаньях и ужас в искусстве,

Чтоб сердце болело от тяжких

предчувствий.

И кроткая Ева, игрушка богов,

Когда-то ребенок, когда-то зарница,

Теперь для него молодая тигрица,

В зловещем мерцанье ее жемчугов,

Предвестница бури, и крови, и страсти,

И радостей злобных, и хмурых несчастий.

Так золото манит и радует взгляд,

Но в золоте темные силы таятся,

Они управляют рукой святотатца

И в братские кубки вливают свой яд.

Не в силах насытить, смеются и мучат,

И стонам и крикам неистовым учат.

Он борется с нею. Коварный, как змей,

Ее он опутал сетями соблазна.

Вот Ева – блудница, лепечет бессвязно,

Вот Ева – святая, с печалью очей.

То лунная дева, то дева земная,

Но вечно и всюду чужая, чужая.

И он, наконец, беспредельно устал,

Устал и смеяться, и плакать без цели;

Как лебеди, стаи веков пролетели,

Играли и пели, он их не слыхал;

Спокойный и строгий, на мраморных

скалах,

Он молится Смерти, богине усталых:

«Узнай, Благодатная, волю мою:

На степи земные, на море земное,

На скорбное сердце мое заревое

Пролей смертоносную влагу свою.

Довольно бороться с безумьем и страхом.

Рожденный из праха, да буду я прахом!»

И, медленно рея багровым хвостом,

Помчалась к земле голубая комета.

И страшно Адаму, и больно от света,

И рвет ему мозг нескончаемый гром.

Вот огненный смерч перед ним

закрутился,

Он дрогнул и крикнул… и вдруг пробудился.

Направо – сверкает и пенится Тигр,

Налево – зеленые воды Евфрата,

Долина серебряным блеском объята,

Тенистые отмели манят для игр,

И Ева кричит из весеннего сада:

«Ты спал и проснулся… Я рада, я рада!»

В пустыне

Давно вода в мехах иссякла,

Но как собака не умру:

Я в память дивного Геракла

Сперва отдам себя костру.

И пусть, пылая, жалят сучья,

Грозит чернеющий Эреб,

Какое страшное созвучье

У двух враждующих судеб!

Он был героем, я – бродягой,

Он – полубог, я – полузверь,

Но с одинаковой отвагой

Стучим мы в замкнутую дверь.

Пред смертью все, Терсит и Гектор,

Равно ничтожны и славны.

Я также выпью сладкий нектар

В полях лазоревой страны.

Из сборника «Чужое небо» (1912 г.)

Ангел-хранитель

Он мне шепчет: «Своевольный,

Что ты так уныл?

Иль о жизни прежней, вольной

Тайно загрустил?

Полно! Разве всплески, речи

Сумрачных морей

Стоят самой краткой встречи

С госпожой твоей?

Так ли с сердца бремя снимет

Голубой простор,

Как она, когда поднимет

На тебя свой взор?

Ты волён предаться гневу,

Коль она молчит,

Но покинуть королеву

Для вассала – стыд».

Так и ночью молчаливой,

Днем и поутру

Он стоит, красноречивый,

За свою сестру.

Девушке

Мне не нравится томность

Ваших скрещенных рук,

И спокойная скромность,

И стыдливый испуг.

Героиня романов Тургенева,

Вы надменны, нежны и чисты,

В вас так много безбурно-осеннего

От аллеи, где кружат листы.

Никогда ничему не поверите,

Прежде чем не сочтете, не смерите,

Никогда никуда не пойдете,

Коль на карте путей не найдете.

И вам чужд тот безумный охотник,

Что, взойдя на нагую скалу,

В пьяном счастье, в тоске безотчетной

Прямо в солнце пускает стрелу.

Отрывок

Христос сказал: «Убогие блаженны,

Завиден рок слепцов, калек и нищих,

Я их возьму в надзвездные селенья,

Я сделаю их рыцарями неба

И назову славнейшими из славных…»

Пусть! Я приму! Но как же те, другие,

Чьей мыслью мы теперь живем и дышим,

Чьи имена звучат нам как призывы?

Искупят чем они свое величье,

Как им заплатит воля равновесья?

Иль Беатриче стала проституткой,

Глухонемым – великий Вольфганг Гете

И Байрон – площадным шутом… О ужас!

Константинополь

Еще близ порта орали хором

Матросы, требуя вина,

А над Стамбулом и над Босфором

Сверкнула полная луна.

Сегодня ночью на дно залива

Швырнут неверную жену,

Жену, что слишком была красива

И походила на луну.

Она любила свои мечтанья,

Беседку в чаще камыша,

Старух гадальщиц, и их гаданья,

И всё, что не любил паша.

Отец печален, но понимает

И шепчет мужу: «Что ж, пора?»

Но глаз упрямых не поднимает,

Мечтает младшая сестра:

«Так много, много в глухих заливах

Лежит любовников других,

Сплетенных, томных и молчаливых…

Какое счастье быть средь них!»

Современность

Я закрыл «Илиаду» и сел у окна.

На губах трепетало последнее слово.

Что-то ярко светило – фонарь иль луна,

И медлительно двигалась тень часового.

Я так часто бросал испытующий взор

И так много встречал отвечающих взоров,

Одиссеев во мгле пароходных контор,

Агамемнонов между трактирных маркеров.

Так в далекой Сибири, где плачет пурга,

Застывают в серебряных льдах мастодонты,

Их глухая тоска там колышет снега,

Красной кровью – ведь их – зажжены

горизонты.

Я печален от книги, томлюсь от луны,

Может быть, мне совсем и не надо героя…

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис

и Хлоя.

Сонет

Я, верно, болен: на сердце туман,

Мне скучно всё – и люди, и рассказы.

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган.

Мне чудится (и это не обман),

Мой предок был татарин косоглазый,

Свирепый гунн… Я веяньем заразы,

Через века дошедшей, обуян.

Молчу, томлюсь, и отступают стены:

Вот океан весь в клочьях белой пены,

Закатным солнцем залитый гранит,

И город с голубыми куполами,

С цветущими жасминными садами,

Мы дрались там… Ах, да! Я был убит.

Однажды вечером

В узких вазах томленье умирающих лилий.

Запад был медно-красный. Вечер был

голубой.

О Леконте де Лиле мы с тобой говорили,

О холодном поэте мы грустили с тобой.

Мы не раз открывали шелковистые томы

И читали спокойно, и шептали: «Не тот!»

Но тогда нам сверкнули все слова, все

истомы,

Как кочевницы-звезды, что восходят раз

в год.

Так певучи и странны, в наших душах

воскресли

Рифмы древнего солнца, мир нежданно

большой,

И сквозь сумрак вечерний запрокинутый

в кресле

Резкий профиль креола с лебединой душой.

Она

Я знаю женщину: молчанье,

Усталость, горькая от слов,

Живет в таинственном мерцанье

Ее расширенных зрачков.

Ее душа открыта жадно

Лишь медной музыке стиха,

Пред жизнью, дольней и отрадной,

Высокомерна и глуха.

Неслышный и неторопливый,

Так странно плавен шаг ее,

Назвать нельзя ее красивой,

Но в ней всё счастие мое.

Когда я жажду своеволий

И смел и горд – я к ней иду

Учиться мудрой сладкой боли

В ее истоме и бреду.

Она светла в часы томлений

И держит молнии в руке,

И четки сны ее, как тени

На райском огненном песке.

Жизнь

С тусклым взором, с мертвым сердцем

в море броситься со скалы,

В час, когда, как знамя, в небе дымно —

розовая заря,

Иль в темнице стать свободным, как

свободны одни орлы,

Иль найти покой нежданный в дымной

хижине дикаря!

Да, я понял. Символ жизни – не поэт, что

творит слова,

И не воин с твердым сердцем, не работник,

ведущий плуг,

– С иронической усмешкой царь-ребенок

на шкуре льва,

Забывающий игрушки между белых усталых

рук.

Из логова змиева

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал – забавницу,

Гадал – своенравницу,

Веселую птицу-певунью.

Покликаешь – морщится,

Обнимешь – топорщится,

А выйдет луна – затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит

Кого-то, – и хочет топиться.

Твержу ей: «Крещеному,

С тобой по-мудреному

Возиться теперь мне не в пору.

Снеси-ка истому ты

В днепровские омуты,

На грешную Лысую гору».

Молчит – только ежится,

И всё ей неможется.

Мне жалко ее, виноватую,

Как птицу подбитую,

Березу подрытую

Над очастью, богом заклятою.

Я верил, я думал…

Сергею Маковскому

Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец;

Создав, навсегда уступил меня року

создатель;

Я продан! Я больше не божий! Ушел

продавец,

И с явной насмешкой глядит на меня

покупатель.

Летящей горою за мною несется Вчера,

А Завтра меня впереди ожидает, как бездна,

Иду… Но когда-нибудь в Бездну сорвется Гора.

Я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна.

И если я волей себе покоряю людей,

И если слетает ко мне по ночам вдохновенье,

И если я ведаю тайны – поэт, чародей,

Властитель вселенной, – тем будет страшнее

паденье.

И вот мне приснилось, что сердце мое

не болит,

Оно – колокольчик фарфоровый в желтом

Китае

На пагоде пестрой… висит и приветно звенит,

В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

А тихая девушка в платье из красных

шелков,

Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,

С поджатыми ножками смотрит без мыслей

и снов,

Внимательно слушая легкие, легкие звоны.

Ослепительное

Я тело в кресло уроню,

Я свет руками заслоню

И буду плакать долго, долго,

Припоминая вечера,

Когда не мучило «вчера»

И не томили цепи долга;

И в море врезавшийся мыс,

И одинокий кипарис,

И благосклонного Гуссейна,

И медленный его рассказ,

В часы, когда не видит глаз

Ни кипариса, ни бассейна.

И снова властвует Багдад,

И снова странствует Синдбад,

Вступает с демонами в ссору,

И от египетской земли

Опять уходят корабли

В великолепную Бассору.

Купцам и прибыль, и почет.

Но нет; не прибыль их влечет

В нагих степях, над бездной водной;

О тайна тайн, о птица Рок,

Не твой ли дальний островок

Им был звездою путеводной?

Ты уводила моряков

В пещеры джиннов и волков,

Хранящих древнюю обиду,

И на висячие мосты

Сквозь темно-красные кусты

На пир к Гаруну-аль-Рашиду.

И я когда-то был твоим.

Я плыл, покорный пилигрим,

За жизнью благостной и мирной,

Чтоб повстречал меня Гуссейн

В садах, где розы и бассейн,

На берегу за старой Смирной.

Когда же… Боже, как чисты

И как мучительны мечты!

Ну что же, раньте сердце, раньте, —

Я тело в кресло уроню,

Я свет руками заслоню

И буду плакать о Леванте.

Родос

Памяти М. А. Кузьминой-Караваевой

На полях опаленных Родоса

Камни стен и в цвету тополя

Видит зоркое сердце матроса

В тихий вечер с кормы корабля.

Там был рыцарский орден: соборы,

Цитадель, бастионы, мосты,

И на людях простые уборы,

Но на них золотые кресты.

Не стремиться ни к славе, ни к счастью,

Все равны перед взором Отца,

И не дать покорить самовластью

Посвященные небу сердца!

Но в долинах старинных поместий,

Посреди кипарисов и роз,

Говорить о Небесной Невесте,

Охраняющей нежный Родос!

Наше бремя – тяжелое бремя:

Труд зловещий дала нам судьба,

Чтоб прославить на краткое время,

Нет, не нас, только наши гроба.

Нам брести в смертоносных равнинах,

Чтоб узнать, где родилась река,

На тяжелых и гулких машинах

Грозовые пронзать облака.

В каждом взгляде тоска без просвета,

В каждом вздохе томительный крик, —

Высыхать в глубине кабинета

Перед пыльными грудами книг.

Мы идем сквозь туманные годы,

Смутно чувствуя веянье роз,

У веков, у пространств, у природы

Отвоевывать древний Родос.

Но, быть может, подумают внуки,

Как орлята, тоскуя в гнезде:

«Где теперь эти крепкие руки,

Эти души горящие – где?»

Паломник

Ахмет-Оглы берет свою клюку

И покидает город многолюдный.

Вот он идет по рыхлому песку,

Его движенья медленны и трудны.

«Ахмет, Ахмет, тебе ли, старику,

Пускаться в путь неведомый и чудный?

Твое добро враги возьмут сполна,

Тебе изменит глупая жена».

«Я этой ночью слышал зов Аллаха,

Аллах сказал мне: «Встань, Ахмет-Оглы,

Забудь про всё, иди, не зная страха,

Иди, провозглашая мне хвалы;

Где рыжий вихрь вздымает горы праха,

Где носятся хохлатые орлы,

Где лошадь ржет над трупом бедуина,

Туда иди: там Мекка, там Медина».

«Ахмет-Оглы, ты лжешь! Один пророк

Внимал Аллаху, бледный, вдохновенный,

Послом от мира горя и тревог

Он улетал к обители нетленной,

Но он был юн, прекрасен и высок,

И конь его был конь благословенный,

А ты… Мы не слыхали о после

Плешивом, на задерганном осле».

Не слушает, упрям старик суровый,

Идет, кряхтит, и злость в его смешке,

На нем халат изодранный, а новый,

Лиловый, шитый золотом, в мешке;

Под мышкой посох кованый, дубовый,

Удобный даже старческой руке,

Чалма лежит, как требуют шииты,

И десять лир в сандалии зашиты.

Вчера шакалы выли под горой

И чья-то тень текла неуловимо,

Сегодня усмехались меж собой

Три оборванца, проходивших мимо.

Но ни шайтан, ни вор, ни зверь лесной

Смиренного не тронут пилигрима,

И в ночь его, должно быть от луны,

Слетают удивительные сны.

И каждый вечер кажется, что вскоре

Окончится терновник и волчцы,

Как в золотом Багдаде, как в Бассоре

Поднимутся узорные дворцы,

И Красное пылающее море

Пред ним свои расстелет багрецы,

Волшебство синих и зеленых мелей…

И так идет неделя за неделей.

Он очень стар, Ахмет, а путь суров,

Пронзительны полночные туманы,

Он скоро упадет без сил и слов,

Закутавшись, дрожа, в халат свой рваный,

В одном из трех восточных городов,

Где вечерами шепчутся платаны,

Пока чернобородый муэдзин

Поет стихи про гурию долин.

Он упадет, но дух его бессонный

Аллах недаром дивно окрылил,

Его, как мальчик, страстный и влюбленный,

В свои объятья примет Азраил

И поведет тропою, разрешенной

Для демонов, пророков и светил.

Всё, что свершить возможно человеку,

Он совершил – и он увидит Мекку.

Любовь

Надменный, как юноша, лирик

Вошел, не стучася, в мой дом

И просто заметил, что в мире

Я должен грустить лишь о нем.

С капризной ужимкой захлопнул

Открытую книгу мою,

Туфлей лакированной топнул,

Едва проронив: «Не люблю».

Как смел он так пахнуть духами!

Так дерзко перстнями играть!

Как смел он засыпать цветами

Мой письменный стол и кровать!

Я из дому вышел со злостью,

Но он увязался за мной.

Стучит изумительной тростью

По звонким камням мостовой.

И стал я с тех пор сумасшедшим,

Не смею вернуться в свой дом

И всё говорю о пришедшем

Бесстыдным его языком.

Укротитель зверей

…Как мой китайский зонтик красен,

Натерты мелом башмачки.

Анна Ахматова

Снова заученно-смелой походкой

Я приближаюсь к заветным дверям,

Звери меня дожидаются там,

Пестрые звери за крепкой решеткой.

Будут рычать и пугаться бича,

Будут сегодня еще вероломней

Или покорней… не всё ли равно мне,

Если я молод и кровь горяча?

Только… я вижу всё чаще и чаще

(Вижу и знаю, что это лишь бред)

Странного зверя, которого нет,

Он – золотой, шестикрылый, молчащий.

Долго и зорко следит он за мной

И за движеньями всеми моими,

Он никогда не играет с другими

И никогда не придет за едой.

Если мне смерть суждена на арене,

Смерть укротителя, знаю теперь:

Этот, незримый для публики, зверь

Первым мои перекусит колени.

Фанни, завял вами данный цветок,

Вы ж, как всегда, веселы на канате.

Зверь мой, он дремлет у вашей кровати,

Смотрит в глаза вам, как преданный дог.

Отравленный

«Ты совсем, ты совсем снеговая,

Как ты странно и страшно бледна!

Почему ты дрожишь, подавая

Мне стакан золотого вина?»

Отвернулась печальной и гибкой…

Что я знаю, то знаю давно,

Но я выпью, и выпью с улыбкой,

Всё налитое ею вино.

А потом, когда свечи потушат

И кошмары придут на постель,

Те кошмары, что медленно душат,

Я смертельный почувствую хмель…

И приду к ней, скажу: «Дорогая,

Видел я удивительный сон.

Ах, мне снилась равнина без края

И совсем золотой небосклон.

Знай, я больше не буду жестоким,

Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,

Я уеду далеким, далеким,

Я не буду печальным и злым.

Мне из рая, прохладного рая,

Видны белые отсветы дня…

И мне сладко – не плачь, дорогая, —

Знать, что ты отравила меня».

У камина

Наплывала тень… Догорал камин

Руки на груди, он стоял один.

Неподвижный взор устремляя вдаль,

Горько говоря про свою печаль:

«Я пробрался в глубь неизвестных стран,

Восемьдесят дней шел мой караван;

Цепи грозных гор, лес, а иногда

Странные вдали чьи-то города,

И не раз из них в тишине ночной

В лагерь долетал непонятный вой.

Мы рубили лес, мы копали рвы,

Вечерами к нам подходили львы,

Но трусливых душ не было меж нас.

Мы стреляли в них, целясь между глаз.

Древний я отрыл храм из-под песка,

Именем моим названа река,

И в стране озер пять больших племен

Слушались меня, чтили мой закон.

Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна;

Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребенный здесь в четырех стенах;

Даже блеск ружья, даже плеск волны

Эту цепь порвать ныне не вольны…»

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

Туркестанские генералы

Под смутный говор, стройный гам,

Сквозь мерное сверканье балов

Так странно видеть по стенам

Высоких старых генералов.

Приветный голос, ясный взгляд,

Бровей седеющих изгибы

Нам ничего не говорят

О том, о чем сказать могли бы.

И кажется, что в вихре дней,

Среди сановников и денди,

Они забыли о своей

Благоухающей легенде.

Они забыли дни тоски,

Ночные возгласы: «К оружью»,

Унылые солончаки

И поступь мерную верблюжью;

Поля неведомой земли,

И гибель роты несчастливой,

И Уч-Кудук, и Киндерли,

И русский флаг над белой Хивой.

Забыли? Нет! Ведь каждый час

Каким-то случаем прилежным

Туманит блеск спокойных глаз,

Напоминает им о прежнем.

«Что с вами?» – «Так, нога болит»

– «Подагра?» – «Нет, сквозная рана».

И сразу сердце защемит

Тоска по солнцу Туркестана.

И мне сказали, что никто

Из этих старых ветеранов,

Средь копий Греза и Ватто,

Средь мягких кресел и диванов,

Не скроет ветхую кровать,

Ему служившую в походах,

Чтоб вечно сердце волновать

Воспоминаньем о невзгодах.

Абиссинские песни

1

ВОЕННАЯ

Носороги топчут наше дурро,

Обезьяны обрывают смоквы,

Хуже обезьян и носорогов

Белые бродяги итальянцы.

Первый флаг забился над Харраром,

Это город раса Маконена,

Вслед за ним проснулся древний Аксум

И в Тигрэ заухали гиены.

По лесам, горам и плоскогорьям

Бегают свирепые убийцы.

Вы, перерывающие горло,

Свежей крови вы напьетесь нынче.

От куста к кусту переползайте,

Как ползут к своей добыче змеи,

Прыгайте стремительно с утесов —

Вас прыжкам учили леопарды.

Кто добудет в битве больше ружей,

Кто зарежет больше итальянцев,

Люди назовут того ашкером

Самой белой лошади негуса.

2

ПЯТЬ БЫКОВ

Я служил пять лет у богача,

Я стерег в полях его коней,

И за то мне подарил богач

Пять быков, приученных к ярму.

Одного из них зарезал лев,

Я нашел в траве его следы, —

Надо лучше охранять крааль,

Надо на ночь зажигать костер.

А второй взбесился и бежал,

Звонкою ужаленный осой.

Я блуждал по зарослям пять дней,

Но нигде не мог его найти.

Двум другим подсыпал мой сосед

В пойло ядовитой белены,

И они валялись на земле

С высунутым синим языком.

Заколол последнего я сам,

Чтобы было чем попировать

В час, когда пылал соседский дом

И вопил в нем связанный сосед.

3

НЕВОЛЬНИЧЬЯ

По утрам просыпаются птицы,

Выбегают в поле газели,

И выходит из шатра европеец,

Размахивая длинным бичом.

Он садится под тенью пальмы,

Обвернув лицо зеленой вуалью,

Ставит рядом с собой бутылку виски

И хлещет ленящихся рабов.

Мы должны чистить его вещи,

Мы должны стеречь его мулов,

А вечером есть солонину,

Которая испортилась днем.

Слава нашему хозяину-европейцу!

У него такие дальнобойные ружья,

У него такая острая сабля

И так больно хлещущий бич!

Слава нашему хозяину-европейцу!

Он храбр, но он недогадлив:

У него такое нежное тело,

Его сладко будет пронзить ножом!

4

ЗАНЗИБАРСКИЕ ДЕВУШКИ

Раз услышал бедный абиссинец,

Что далеко, на севере, в Каире,

Занзибарские девушки пляшут

И любовь продают за деньги.

А ему давно надоели

Жирные женщины Габеша,

Хитрые и злые сомалийки

И грязные поденщицы Каффы.

И отправился бедный абиссинец

На своем единственном муле

Через горы, леса и степи

Далеко-далеко на север.

На него нападали воры,

Он убил четверых и скрылся,

А в густых лесах Сенаара

Слон-отшельник растоптал его мула.

Двадцать раз обновлялся месяц,

Пока он дошел до Каира

И вспомнил, что у него нет денег,

И пошел назад той же дорогой.

Искусство

Созданье тем прекрасней,

Чем взятый материал

Бесстрастней —

Стих, мрамор иль металл.

О светлая подруга,

Стеснения гони,

Но туго

Котурны затяни.

Прочь легкие приемы,

Башмак по всем ногам,

Знакомый

И нищим, и богам.

Скульптор, не мни покорной

И вялой глины ком,

Упорно

Мечтая о другом.

С паросским иль каррарским

Борись обломком ты,

Как с царским

Жилищем красоты.

Прекрасная темница!

Сквозь бронзу Сиракуз

Глядится

Надменный облик муз.

Рукою нежной брата

Очерченный уклон

Агата —

И выйдет Аполлон.

Художник! Акварели

Тебе не будет жаль!

В купели

Расплавь свою эмаль.

Твори сирен зеленых

С усмешкой на губах,

Склоненных

Чудовищ на гербах.

В трехъярусном сиянье

Мадонну и Христа,

Пыланье

Латинского креста.

Всё прах. Одно, ликуя,

Искусство не умрет.

Статуя

Переживет народ.

И на простой медали,

Открытой средь камней,

Видали

Неведомых царей.

И сами боги тленны,

Но стих не кончит петь,

Надменный,

Властительней, чем медь.

Чеканить, гнуть, бороться —

И зыбкий сон мечты

Вольется

В бессмертные черты.

Анакреонтическая песенка

Ты хочешь, чтоб была я смелой?

Так не пугай, поэт, тогда

Моей любви, голубки белой

На небе розовом стыда.

Идет голубка по аллее,

И в каждом чудится ей враг.

Моя любовь еще нежнее,

Бежит, коль к ней направить шаг.

Немой, как статуя Гермеса,

Остановись, и вздрогнет бук, —

Смотри, к тебе из чащи леса

Уже летит крылатый друг.

И ты почувствуешь дыханье

Какой-то ласковой волны

И легких, легких крыл дрожанье

В сверканье сладком белизны.

И на плечо твое голубка

Слетит, уже приручена,

Чтобы из розового кубка

Вкусил ты сладкого вина.

Ах, если саван мне обещан

Из двух простынь твоих – войну

Я подниму средь адских трещин,

Я нападу на Сатану.

Глухая дверь, окно слепое,

Ты можешь слышать голос мой:

Так бык пронзенный, землю роя,

Ревет, а вкруг собачий вой.

О, хоть бы гвоздь был в этой дверце,

Чтоб муки прекратить мои…

К чему мне жить, скрывая в сердце

Томленье злобы и любви?

Гиппопотам

Гиппопотам с огромным брюхом

Живет в яванских тростниках,

Где в каждой яме стонут глухо

Чудовища, как в страшных снах.

Свистит боа, скользя над кручей,

Тигр угрожающе рычит,

И буйвол фыркает могучий,

А он пасется или спит.

Ни стрел, ни острых ассагаев —

Он не боится ничего,

И пули меткие сипаев

Скользят по панцирю его.

И я в родне гиппопотама:

Одет в броню моих святынь,

Иду торжественно и прямо

Без страха посреди пустынь.

Из сборника «Колчан» (1916 г.)

Старые усадьбы

Дома косые, двухэтажные

И тут же рига, скотный двор,

Где у корыта гуси важные

Ведут немолчный разговор.

В садах настурции и розаны,

В прудах зацветших караси, —

Усадьбы старые разбросаны

По всей таинственной Руси.

Порою в полдень льется по лесу

Неясный гул, невнятный крик,

И угадать нельзя по голосу,

То человек иль лесовик.

Порою крестный ход и пение,

Звонят во все колокола,

Бегут, – то значит – по течению

В село икона приплыла.

Русь бредит Богом, красным пламенем,

Где видно ангелов сквозь дым…

Они ж покорно верят знаменьям,

Любя свое, живя своим.

Вот, гордый новою поддевкою,

Идет в гостиную сосед.

Поникнув русою головкою,

С ним дочка – восемнадцать лет.

«Моя Наташа бесприданница,

Но не отдам за бедняка».

И ясный взор ее туманится,

Дрожа, сжимается рука.

«Отец не хочет… нам со свадьбою

Опять придется погодить».

Да что! В пруду перед усадьбою

Русалкам бледным плохо ль жить?

В часы весеннего томления

И пляски белых облаков

Бывают головокружения

У девушек и стариков.

Но старикам – золотоглавые,

Святые, белые скиты,

А девушкам – одни лукавые

Увещеванья пустоты.

О Русь, волшебница суровая,

Повсюду ты свое возьмешь.

Бежать? Но разве любишь новое

Иль без тебя да проживешь?

И не расстаться с амулетами.

Фортуна катит колесо.

На полке, рядом с пистолетами,

Барон Брамбеус и Руссо.

Фра Беато Анджелико

В стране, где гиппогриф веселый льва

Крылатого зовет играть в лазури,

Где выпускает ночь из рукава

Хрустальных нимф и венценосных фурий;

В стране, где тихи гробы мертвецов,

Но где жива их воля, власть и сила,

Средь многих знаменитых мастеров,

Ах, одного лишь сердце полюбило.

Пускай велик небесный Рафаэль,

Любимец бога скал Буонаротти,

Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,

Челлини, давший бронзе тайну плоти.

Но Рафаэль не греет, а слепит,

В Буонаротти страшно совершенство,

И хмель да Винчи душу замутит,

Ту душу, что поверила в блаженство.

На Фьезоле, средь тонких тополей,

Когда горят в траве зеленой маки,

И в глубине готических церквей,

Где мученики спят в прохладной раке, —

На всем, что сделал мастер мой, печать

Любви земной и простоты смиренной.

О да, не всё умел он рисовать,

Но то, что рисовал он, – совершенно.

Вот скалы, рощи, рыцарь на коне…

Куда он едет, в церковь иль к невесте?

Горит заря на городской стене,

Идут стада по улицам предместий;

Мария держит сына своего,

Кудрявого, с румянцем благородным.

Такие дети в ночь под Рождество,

Наверно, снятся женщинам бесплодным.

И так нестрашен связанным святым

Палач, в рубашку синюю одетый.

Им хорошо под нимбом золотым:

И здесь есть свет, и там – иные светы.

А краски, краски – ярки и чисты.

Они родились с ним и с ним погасли.

Преданье есть: он растворял цветы

В епископами освященном масле.

И есть еще преданье: серафим

Слетал к нему, смеющийся и ясный,

И кисти брал, и состязался с ним

В его искусстве дивном… но напрасно.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей – мгновенна и убога.

Но всё в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Разговор

Георгию Иванову

Когда зеленый луч, последний на закате,

Блеснет и скроется, мы не узнаем где,

Тогда встает душа и бродит, как лунатик,

В садах заброшенных, в безлюдье

площадей.

Весь мир теперь ее, ни ангелам, ни птицам

Не позавидует она в тиши аллей.

А тело тащится вослед и тайно злится,

Угрюмо жалуясь на боль свою земле.

«Как хорошо теперь сидеть в кафе

счастливом,

Где над людской толпой потрескивает газ,

И слушать, светлое потягивая пиво,

Как женщина поет «La p’tite Tonkinoise» [5].

«Уж карты весело порхают над столами,

Целят скучающих, миря их с бытием.

Ты знаешь, я люблю горячими руками

Касаться золота, когда оно мое».

«Подумай, каково мне с этой бесноватой,

Воображаемым внимая голосам,

Смотреть на мелочь звезд; ведь очень

небогато

И просто разубрал Всевышний небеса».

Земля по временам сочувственно вздыхает,

И пахнет смолами, и пылью, и травой,

И нудно думает, но все-таки не знает,

Как усмирить души мятежной торжество.

«Вернись в меня, дитя, стань снова грязным

илом,

Там, в глубине болот, холодным, скользким

дном.

Ты можешь выбирать между Невой и Нилом

Отдохновению благоприятный дом».

«Пускай ушей и глаз навек сомкнутся двери,

И пусть истлеет мозг, предавшийся врагу,

А после станешь ты растеньем или зверем…

Знай, иначе помочь тебе я не могу».

И всё идет душа, горда своим уделом,

К несуществующим, но золотым полям,

И всё спешит за ней, изнемогая, тело,

И пахнет тлением заманчиво земля.

Пятистопные ямбы

М. Л. Лозинскому

Я помню ночь, как черную наяду,

В морях под знаком Южного Креста.

Я плыл на юг; могучих волн громаду

Взрывали мощно лопасти винта,

И встречные суда, очей отраду,

Брала почти мгновенно темнота.

О, как я их жалел, как было странно

Мне думать, что они идут назад

И не остались в бухте необманной,

Что Дон-Жуан не встретил донны Анны,

Что гор алмазных не нашел Синдбад,

И Вечный Жид несчастней во сто крат.

Но проходили месяцы… Обратно

Я плыл и увозил клыки слонов,

Картины абиссинских мастеров,

Меха пантер – мне нравились их пятна

И то, что прежде было непонятно, —

Презренье к миру и усталость снов.

Я молод был, был жаден и уверен,

Но дух земли молчал, высокомерен,

И умерли слепящие мечты,

Как умирают птицы и цветы.

Теперь мой голос медлен и размерен,

Я знаю, жизнь не удалась… И ты,

Ты, для кого искал я на Леванте

Нетленный пурпур королевских мантий,

Я проиграл тебя, как Дамаянти

Когда-то проиграл безумный Наль.

Взлетели кости, звонкие, как сталь,

Упали кости – и была печаль.

Сказала ты, задумчивая, строго:

«Я верила, любила слишком много,

А ухожу, не веря, не любя,

И пред лицом всевидящего Бога,

Быть может, самое себя губя,

Навек я отрекаюсь от тебя».

Твоих волос не смел поцеловать я,

Ни даже сжать холодных, тонких рук.

Я сам себе был гадок, как паук,

Меня пугал и мучил каждый звук,

И ты ушла, в простом и темном платье,

Похожая на древнее Распятье.

То лето было грозами полно,

Жарой и духотою небывалой,

Такой, что сразу делалось темно,

И сердце биться вдруг переставало.

В полях колосья сыпали зерно,

И солнце даже в полдень было ало.

И в реве человеческой толпы,

В гуденье проезжающих орудий,

В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы

И побежал, куда бежали люди,

Покорно повторяя: «Буди, буди».

Солдаты громко пели, и слова

Невнятны были, сердце их ловило:

«Скорей вперед! Могила так могила!

Нам ложем будет свежая трава,

А пологом – зеленая листва,

Союзником – архангельская сила».

Так сладко эта песнь лилась, маня,

Что я пошел, и приняли меня,

И дали мне винтовку и коня,

И поле, полное врагов могучих,

Гудящих грозно бомб и пуль певучих,

И небо в молнийных и рдяных тучах.

И счастием душа обожжена

С тех самых пор; веселием полна,

И ясностью, и мудростью, о Боге

Со звездами беседует она,

Глас Бога слышит в воинской тревоге

И Божьими зовет свои дороги.

Честнейшую честнейших херувим,

Славнейшую славнейших серафим,

Земных надежд небесное Свершенье

Она величит каждое мгновенье

И чувствует к простым словам своим

Вниманье, милость и благоволенье.

Есть на море пустынном монастырь

Из камня белого, золотоглавый,

Он озарен немеркнущею славой.

Туда б уйти, покинув мир лукавый,

Смотреть на ширь воды и неба ширь.

В тот золотой и белый монастырь!

1912–1915

Юдифь

Какой мудрейшею из мудрых пифий

Поведан будет нам нелицемерный

Рассказ об иудеянке Юдифи,

О вавилонянине Олоферне?

Ведь много дней томилась Иудея,

Опалена горячими ветрами,

Ни спорить, ни покорствовать не смея,

Пред красными, как зарево, шатрами.

Сатрап был мощен и прекрасен телом,

Был голос у него, как гул сраженья,

И всё же девушкой не овладело

Томительное головокруженье.

Но, верно, в час блаженный и проклятый,

Когда, как омут, приняло их ложе,

Поднялся ассирийский бык крылатый,

Так странно с ангелом любви несхожий.

Иль, может быть, в дыму кадильниц рея

И вскрикивая в грохоте тимпана,

Из мрака будущего Саломея

Кичилась головой Иоканаана.

Стансы

Над этим островом какие выси,

Какой туман!

И Апокалипсис был здесь написан,

И умер Пан!

А есть другие: с пальмами, с лугами,

Где весел жнец,

И где позванивают бубенцами

Стада овец.

И скрипку, дивно выгнутую, в руки,

Едва дыша,

Я взял и слушал, как бежала в звуки

Её душа.

Ах, это только чары, что судьбою

Я побежден,

Что ночью звездный дождь над головою,

И стон, и звон.

Я вольный, снова верящий удачам,

Я – тот, я в том.

Целую девушку с лицом горячим

И с жадным ртом.

Прерывных слов, объятий перемены

Томят и жгут,

А милые нас обступили стены

И стерегут.

Как содрогается она – в улыбке

Какой вопрос!

Увы, иль это только стоны скрипки

Под взором звезд.

Канцоны

1

Словно ветер страны счастливой,

Носятся жалобы влюбленных.

Как колосья созревшей нивы,

Клонятся головы непреклонных.

Запевает араб в пустыне:

«Душу мне вырвали из тела».

Стонет грек над пучиной синей:

«Чайкою в сердце ты мне влетела».

Красота ли им не покорна!

Теплит гречанка в ночь лампадки,

А подруга араба зерна

Благовонные жжет в палатке.

Зов один от края до края,

Шире, всё шире и чудесней,

Угадали ли вы, дорогая,

В этой бессвязной и бедной песне?

Дорогая с улыбкой летней,

С узкими, слабыми руками

И, как мед двухтысячелетний,

Душными, черными волосами.

2

Об Адонисе с лунной красотой,

О Гиацинте тонком, о Нарциссе,

И о Данае, туче золотой,

Еще грустят аттические выси.

Грустят валы ямбических морей,

И журавлей кочующие стаи,

И пальма, о которой Одиссей

Рассказывал смущенной Навзикае.

Печальный мир не очаруют вновь

Ни кудри душные, ни взор призывный,

Ни лепестки горячих губ, ни кровь,

Стучавшая торжественно и дивно.

Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь.

И ты, о нежная, чье имя – пенье,

Чье тело – музыка, и ты идешь

На беспощадное исчезновенье.

Но мне, увы, неведомы слова —

Землетрясенья, громы, водопады,

Чтоб и по смерти ты была жива,

Как юноши и девушки Эллады.

14 апреля 1915

Персей

Скульптура Кановы

Его издавна любят музы.

Он юный, светлый, он герой.

Он поднял голову Медузы

Стальной, стремительной рукой.

И не увидит он, конечно,

Он, в чьей душе всегда гроза,

Как хороши, как человечны

Когда-то страшные глаза.

Черты измученного болью,

Теперь прекрасного лица… —

Мальчишескому своеволью

Нет ни преграды, ни конца.

Вот ждет нагая Андромеда,

Пред ней свивается дракон.

Туда, туда, за ним Победа

Летит, крылатая, как он.

Торжественный, гранитнокрылый,

Он охранял наш город сонный,

В нем пели молоты и пилы,

В ночи работали масоны.

Слова их скупы и случайны,

Но взоры ясны и упрямы.

Им древние открыты тайны,

Как строить каменные храмы.

Поцеловав порог узорный,

Свершив коленопреклоненье,

Мы попросили так покорно

Тебе и мне благословенья.

Великий Мастер с нивелиром

Стоял средь грохота и гула

И прошептал: «Идите с миром,

Мы побеждаем Вельзевула».

Пока они живут на свете,

Творят закон святого сева,

Мы смело можем быть, как дети,

Любить друг друга, Женевьева.

Падуанский собор

Да, этот храм и дивен, и печален,

Он – искушенье, радость и гроза.

Горят в окошечках исповедален

Желаньем истомленные глаза.

Растет и падает напев органа

И вновь растет, полнее и страшней,

Как будто кровь, бунтующая пьяно

В гранитных венах сумрачных церквей.

От пурпура, от мучеников томных,

От белизны их обнаженных тел

Бежать бы из-под этих сводов темных,

Пока соблазн душой не овладел.

В глухой таверне старого квартала

Сесть на террасе и спросить вина,

Там от воды приморского канала

Совсем зеленой кажется стена.

Скорей! Одно последнее усилье!

Но вдруг слабеешь, выходя на двор:

Готические башни, словно крылья,

Католицизм в лазури распростер.

Отъезжающему

Нет, я не в том тебе завидую

С такой мучительной обидою,

Что уезжаешь ты и вскоре

На Средиземном будешь море.

И Рим увидишь, и Сицилию,

Места, любезные Виргилию,

В благоухающей, лимонной

Трущобе сложишь стих влюбленный.

Я это сам не раз испытывал,

Я солью моря грудь пропитывал,

Над Арно, Данте чтя обычай,

Слагал сонеты Беатриче.

Что до природы мне, до древности,

Когда я полон жгучей ревности,

Ведь ты во всем ее убранстве

Увидел Музу Дальних Странствий.

Ведь для тебя в руках изменницы

В хрустальном кубке нектар пенится,

И огнедышащей беседы

Ты знаешь молнии и бреды.

А я, как некими гигантами,

Торжественными фолиантами

От вольной жизни заперт в нишу,

Ее не вижу и не слышу.

Завтра мы встретимся и узнаем,

Кому быть властителем этих мест;

Им помогает черный камень,

Нам – золотой нательный крест.

Вновь обхожу я бугры и ямы,

Здесь будут вещи, мулы – тут.

В этой унылой стране Сидамо

Даже деревья не растут.

Весело думать: если мы одолеем —

Многих уже одолели мы, —

Снова дорога желтым змеем

Будет вести с холмов на холмы.

Если же завтра волны Уэби

В рев свой возьмут мой предсмертный вздох,

Мертвый, увижу, как в бледном небе

С огненным черный борется бог.

1913

Восточная Африка

Наступление

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Видение

Лежал истомленный на ложе болезни

(Что горше, что тягостней ложа болезни?),

И вдруг загорелись усталые очи:

Он видит, он слышит в священном

восторге —

Выходят из мрака, выходят из ночи

Святой Пантелеймон и воин Георгий.

Вот речь начинает святой Пантелеймон

(Так сладко, когда говорит Пантелеймон):

«Бессонны твои покрасневшие вежды,

Пылает и душит твое изголовье,

Но я прикоснусь к тебе краем одежды

И в жилы пролью золотое здоровье».

И другу вослед выступает Георгий

(Как трубы победы, вещает Георгий):

«От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,

Но сильного слезы пред Богом неправы,

И Бог не слыхал твоего отреченья,

Ты встанешь заутра, и встанешь для славы».

И скрылись, как два исчезающих света

(Средь мрака ночного два яркие света),

Растущего дня надвигается шорох,

Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный

С надменной улыбкой, с весельем во взорах

И с сердцем, открытым для жизни

бездонной.

«Я вежлив с жизнью современною…»

Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда —

Всё, что смешит ее, надменную,

Моя единая отрада.

Победа, слава, подвиг – бледные

Слова, затерянные ныне,

Гремят в душе, как громы медные,

Как голос Господа в пустыне.

Всегда ненужно и непрошено

В мой дом спокойствие входило;

Я клялся быть стрелою, брошенной

Рукой Немврода иль Ахилла.

Но нет, я не герой трагический,

Я ироничнее и суше,

Я злюсь, как идол металлический

Среди фарфоровых игрушек.

Он помнит головы курчавые,

Склоненные к его подножью,

Жрецов молитвы величавые,

Грозу в лесах, объятых дрожью.

И видит, горестно смеющийся,

Всегда недвижные качели,

Где даме с грудью выдающейся

Пастух играет на свирели.

1913

«Какая странная нега…»

Какая странная нега

В ранних сумерках утра,

В таянье вешнего снега,

Во всем, что гибнет и мудро.

Золотоглазой ночью

Мы вместе читали Данта,

Сереброкудрой зимою

Нам снились розы Леванта.

Утром вставай, тоскуя,

Грусти и радуйся скупо,

Весной проси поцелуя

У женщины милой и глупой.

Цветы, что я рвал ребенком

В зеленом драконьем болоте,

Живые на стебле тонком,

О, где вы теперь цветете!

Ведь есть же мир лучезарней,

Что недоступен обидам

Краснощеких афинских парней,

Хохотавших над Эврипидом.

«Я не прожил, я протомился…»

Я не прожил, я протомился

Половину жизни земной,

И, Господь, вот ты мне явился

Невозможной такой мечтой.

Вижу свет на горе Фаворе

И безумно тоскую я,

Что взлюбил и сушу и море,

Весь дремучий сон бытия;

Что моя молодая сила

Не смирилась перед твоей,

Что так больно сердце томила

Красота твоих дочерей.

Но любовь разве цветик алый,

Чтобы ей лишь мгновенье жить,

Но любовь разве пламень малый,

Что ее легко погасить?

С этой тихой и грустной думой

Как-нибудь я жизнь дотяну,

А о будущей ты подумай,

Я и так погубил одну.

Счастье

1

Больные верят в розы майские,

И нежны сказки нищеты.

Заснув в тюрьме, виденья райские

Наверняка увидишь ты.

Но нет тревожней и заброшенней

Печали посреди шелков,

И я принцессе на горошине

Всю кровь мою отдать готов.

2

«Хочешь, горбун, поменяться

Своею судьбой с моей,

Хочешь шутить и смеяться,

Быть вольной птицей морей?»

Он подозрительным взглядом

Смерил меня всего:

«Уходи, не стой со мной рядом.

Не хочу от тебя ничего!»

3

У муки столько струн на лютне,

У счастья нету ни одной,

Взлетевший в небо бесприютней,

Чем опустившийся на дно.

И заклинающий проказу,

Сказавший деве: «Талифа!..» —

…Ему дороже нищий Лазарь

Великолепного волхва.

4

Ведь я не грешник, о Боже,

Не святотатец, не вор,

И я верю, верю, за что же

Тебя не видит мой взор?

Ах, я не живу в пустыне,

Я молод, весел, пою,

И ты, я знаю, отринешь

Бедную душу мою!

5

В мой самый лучший, светлый день,

В тот день Христова Воскресенья,

Мне вдруг примнилось искупленье,

Какого я искал везде.

Мне вдруг почудилось, что нем,

Изранен, наг, лежу я в чаще,

И стал я плакать надо всем

Слезами радости кипящей.

Восьмистишие

Ни шороха полночных далей,

Ни песен, что певала мать,

Мы никогда не понимали

Того, что стоило понять.

И, символ горнего величья,

Как некий благостный завет, —

Высокое косноязычье

Тебе даруется, поэт.

Дождь

Сквозь дождем забрызганные стекла

Мир мне кажется рябым;

Я гляжу: ничто в нем не поблекло

И не сделалось чужим.

Только зелень стала чуть зловещей,

Словно пролит купорос,

Но зато рисуется в ней резче

Круглый куст кровавых роз.

Капли в лужах плещутся размерней

И бормочут свой псалом,

Как монашенки в часы вечерни

Торопливым голоском.

Слава, слава небу в тучах черных!

То – река весною, где

Вместо рыб стволы деревьев горных

В мутной мечутся воде.

В гиблых омутах волшебных мельниц

Ржанье бешеных коней,

И душе, несчастнейшей из пленниц,

Так и легче и вольней.

Вечер

Как этот ветер грузен, не крылат!

С надтреснутою дыней схож закат.

И хочется подталкивать слегка

Катящиеся вяло облака.

В такие медленные вечера

Коней карьером гонят кучера,

Сильней веслом рвут воду рыбаки,

Ожесточенней рубят лесники

Огромные, кудрявые дубы…

А те, кому доверены судьбы

Вселенского движения и в ком

Всех ритмов бывших и небывших дом,

Слагают окрыленные стихи,

Расковывая косный сон стихий.

Рай

Апостол Петр, бери свои ключи,

Достойный рая в дверь его стучит.

Коллоквиум с отцами церкви там

Покажет, что я в догматах был прям.

Георгий пусть поведает о том,

Как в дни войны сражался я с врагом.

Святой Антоний может подтвердить,

Что плоти я никак не мог смирить.

Но и святой Цецилии уста

Прошепчут, что душа моя чиста.

Мне часто снились райские сады,

Среди ветвей румяные плоды,

Лучи и ангельские голоса,

Внемировой природы чудеса.

И знаешь ты, что утренние сны

Как предзнаменованья нам даны.

Апостол Петр, ведь если я уйду

Отвергнутым, что делать мне в аду?

Моя любовь растопит адский лед,

И адский огнь слеза моя зальет.

Перед тобою темный серафим

Появится ходатаем моим.

Не медли более, бери ключи,

Достойный рая в дверь его стучит.

Кто храбрился, кто выл, кто сердился…

А тогда уж Адам родился,

Бог, спаси Адама и Еву!

Сказка

Тэффи

На скале, у самого края,

Где река Елизабет, протекая,

Скалит камни, как зубы, был замок.

На его зубцы и бойницы

Прилетали тощие птицы,

Глухо каркали, предвещая.

А внизу, у самого склона,

Залегала берлога дракона,

Шестиногого, с рыжей шерстью.

Сам хозяин был черен, как в дегте,

У него были длинные когти,

Гибкий хвост под плащем он прятал.

Жил он скромно, хотя не медведем,

И известно было соседям,

Что он просто-напросто дьявол.

Но соседи его были тоже

Подозрительной масти и кожи,

Ворон, оборотень и гиена.

Собирались они и до света

Выли у реки Елизабета,

А потом в домино играли.

И так быстро летело время,

Что простое крапивное семя

Успевало взойти крапивой.

Это было еще до Адама,

В небесах жил не Бог, а Брама,

И на все он смотрел сквозь пальцы.

Жить да жить бы им без печали!

Но однажды в ночь переспали

Вместе оборотень и гиена.

И родился у них ребенок,

Не то птица, не то котенок,

Он радушно был взят в компанью.

Вот собрались они, как обычно,

И, повыв над рекой отлично,

Как всегда, за игру засели.

И играли, играли, играли,

Как играть приходилось едва ли

Им, до одури, до одышки.

Только выиграл все ребенок:

И бездонный пивной бочонок,

И поля, и угодья, и замок.

Закричал, раздувшись как груда:

«Уходите вы все отсюда,

Я ни с кем не стану делиться!

Только добрую, старую маму

Посажу я в ту самую яму,

Где была берлога дракона». —

Вечером по берегу Елизабета

Ехала черная карета,

А в карете сидел старый дьявол.

Позади тащились другие,

Озабоченные, больные,

Глухо кашляя, подвывая.

Кто храбрился, кто ныл, кто сердился…

А тогда уж Адам родился,

Бог спаси Адама и Еву!

Неаполь

Как эмаль, сверкает море,

И багряные закаты

На готическом соборе,

Словно гарпии, крылаты.

Но какой античной грязью

Полон город, и не вдруг

К золотому безобразью

Нас приучит буйный юг.

Пахнет рыбой и лимоном,

И духами парижанки,

Что под зонтиком зеленым

И несет креветок в банке;

А за кучею навоза

Два косматых старика

Режут хлеб… Сальватор Роза

Их провидел сквозь века.

Здесь не жарко, с моря веют

Белобрысые туманы,

Все хотят и все не смеют

Выйти в полночь на поляны,

Где седые, грозовые

Скалы высятся венцом,

Где засела малярия

С желтым бешеным лицом.

И, как птица с трубкой в клюве,

Поднимает острый гребень,

Сладко нежится Везувий,

Расплескавшись в сонном небе.

Бьются облачные кони,

Поднимаясь на зенит,

Но, как истый лаццарони,

Всё дымит он и храпит.

Старая дева

Жизнь печальна, жизнь пустынна,

И не сжалится никто;

Те же вазочки в гостиной,

Те же рамки и плато.

Томик пыльный, томик серый

Я беру, тоску кляня,

Но и в книгах кавалеры

Влюблены, да не в меня.

А меня совсем иною

Отражают зеркала:

Я наяда под луною

В зыби водного стекла.

В глубине средневековья

Я принцесса, что, дрожа,

Принимает славословья

От красивого пажа.

Иль на празднике Версаля

В час, когда заснет земля,

Взоры юношей печаля,

Я пленяю короля.

Иль влюблен в мои романсы

Весь парижский полусвет

Так, что мне слагает стансы

С львиной гривою поэт.

Выйду замуж, буду дамой,

Злой и верною женой,

Но мечте моей упрямой

Никогда не стать иной.

И зато за мной, усталой,

Смерть прискачет на коне,

Словно рыцарь, с розой алой

На чешуйчатой броне.

Почтовый чиновник

Ушла… Завяли ветки

Сирени голубой,

И даже чижик в клетке

Заплакал надо мной.

Что пользы, глупый чижик,

Что пользы нам грустить,

Она теперь в Париже,

В Берлине, может быть.

Страшнее страшных пугал

Красивым честный путь,

И нам в наш тихий угол

Беглянки не вернуть.

От Знаменья псаломщик

В цилиндре на боку,

Большой, костлявый, тощий,

Зайдет попить чайку.

На днях его подруга

Ушла в веселый дом,

И мы теперь друг друга,

Наверное, поймем.

Мы ничего не знаем,

Ни как, ни почему,

Весь мир необитаем,

Неясен он уму.

А песню вырвет мука,

Так старая она:

– «Разлука ты, разлука,

Чужая сторона!»

Из сборника «Костер» (1918 г.)

Деревья

Я знаю, что деревьям, а не нам

Дано величье совершенной жизни:

На ласковой земле, сестре звездам,

Мы – на чужбине, а они – в отчизне.

Глубокой осенью в полях пустых

Закаты медно-красные, восходы

Янтарные окраске учат их —

Свободные, зеленые народы.

Есть Моисеи посреди дубов,

Марии между пальм… Их души, верно,

Друг другу посылают тихий зов

С водой, струящейся во тьме безмерной.

И в глубине земли, точа алмаз,

Дробя гранит, ключи лепечут скоро,

Ключи поют, кричат – где сломан вяз,

Где листьями оделась сикомора.

О, если бы и мне найти страну,

В которой мог не плакать и не петь я,

Безмолвно поднимаясь в вышину

Неисчислимые тысячелетья!

Андрей Рублев

Я твердо, я так сладко знаю,

С искусством иноков знаком,

Что лик жены подобен раю,

Обетованному Творцом.

Нос – это древа ствол высокий;

Две тонкие дуги бровей

Над ним раскинулись, широки,

Изгибом пальмовых ветвей.

Два вещих сирина, два глаза,

Под ними сладостно поют,

Велеречивостью рассказа

Все тайны духа выдают.

Открытый лоб – как свод небесный,

И кудри – облака над ним,

Их, верно, с робостью прелестной

Касался нежный серафим.

И тут же, у подножья древа,

Уста – как некий райский цвет,

Из-за какого матерь Ева

Благой нарушила завет.

Всё это кистью достохвальной

Андрей Рублев мне начертал,

И этой жизни труд печальный

Благословеньем божьим стал.

Осень

Оранжево-красное небо…

Порывистый ветер качает

Кровавую гроздь рябины.

Догоняю бежавшую лошадь

Мимо стекол оранжереи,

Решетки старого парка

И лебединого пруда.

Косматая, рыжая, рядом

Несется моя собака,

Которая мне милее

Даже родного брата,

Которую буду помнить,

Если она издохнет.

Стук копыт участился,

Пыль всё выше.

Трудно преследовать лошадь

Чистой арабской крови.

Придется присесть, пожалуй,

Задохнувшись, на камень

Широкий и плоский,

И удивляться тупо

Оранжево-красному небу,

И тупо слушать

Кричащий пронзительно ветер.

Детство

Я ребенком любил большие,

Медом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

Только дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру.

Сердце билось еще блаженней,

И я верил, что я умру

Не один – с моими друзьями,

С мать-и-мачехой, с лопухом,

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всем.

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

Городок

Над широкой рекой,

Пояском-мостом перетянутой,

Городок стоит небольшой,

Летописцем не раз помянутый.

Знаю, в этом городке —

Человечья жизнь настоящая,

Словно лодочка на реке,

К цели ведомой уходящая.

Полосатые столбы

У гауптвахты, где солдатики

Под пронзительный вой трубы

Маршируют, совсем лунатики.

На базаре всякий люд —

Мужики, цыгане, прохожие —

Покупают и продают,

Проповедуют слово Божие.

В крепко-слаженных домах

Ждут хозяйки, белые, скромные,

В самаркандских цветных платках,

А глаза всё такие темные.

Губернаторский дворец

Пышет светом в часы вечерние.

Предводителев жеребец —

Удивление всей губернии.

А весной идут, таясь,

На кладбище девушки с милыми,

Шепчут, ластясь: «Мой яхонт-князь!» —

И целуются над могилами.

Крест над церковью взнесен,

Символ власти ясной, Отеческой,

И гудит малиновый звон

Речью мудрою, человеческой.

Ледоход

Уж одевались острова

Весенней зеленью прозрачной,

Но нет, изменчива Нева,

Ей так легко стать снова мрачной.

Взойди на мост, склони свой взгляд:

Там льдины прыгают по льдинам,

Зеленые, как медный яд,

С ужасным шелестом змеиным.

Географу, в час трудных снов,

Такие тяготят сознанье —

Неведомых материков

Мучительные очертанья.

Так пахнут сыростью гриба

И неуверенно, и слабо

Те потайные погреба,

Где труп зарыт и бродят жабы.

Река больна, река в бреду.

Одни, уверены в победе,

В зоологическом саду

Довольны белые медведи.

И знают, что один обман —

Их тягостное заточенье:

Сам Ледовитый океан

Идет на их освобожденье.

Природа

Так вот и вся она, природа,

Которой дух не признает:

Вот луг, где сладкий запах меда

Смешался с запахом болот;

Да ветра дикая заплачка,

Как отдаленный вой волков;

Да над сосной курчавой скачка

Каких-то пегих облаков.

Я вижу тени и обличья,

Я вижу, гневом обуян,

Лишь скудное многоразличье

Творцом просыпанных семян.

Земля, к чему шутить со мною:

Одежды нищенские сбрось

И стань, как ты и есть, звездою,

Огнем пронизанной насквозь!

Я и вы

Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из иной страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам

Темным платьям и пиджакам —

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

Я люблю – как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет.

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: «Вставай!»

Змей

Ах, иначе в былые года

Колдовала земля с небесами,

Дива дивные зрелись тогда,

Чуда чудные деялись сами…

Позабыв Золотую Орду,

Пестрый грохот равнины китайской,

Змей крылатый в пустынном саду

Часто прятался полночью майской.

Только девушки видеть луну

Выходили походкою статной —

Он подхватывал быстро одну,

И взмывал, и стремился обратно.

Как сверкал, как слепил и горел

Медный панцирь под хищной луною,

Как серебряным звоном летел

Мерный клекот над Русью лесною:

«Я красавиц таких, лебедей

С белизною такою молочной,

Не встречал никогда и нигде,

Ни в заморской стране, ни в восточной.

Но еще ни одна не была

Во дворце моем пышном, в Лагоре:

Умирают в пути, и тела

Я бросаю в Каспийское море.

Спать на дне, средь чудовищ морских,

Почему им, безумным, дороже,

Чем в могучих объятьях моих

На торжественном княжеском ложе?

И порой мне завидна судьба

Парня с белой пастушечьей дудкой

На лугу, где девичья гурьба

Так довольна его прибауткой».

Эти крики заслыша, Вольга

Выходил и поглядывал хмуро,

Надевал тетиву на рога

Беловежского старого тура.

Мужик

В чащах, в болотах огромных,

У оловянной реки,

В срубах мохнатых и темных

Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,

Где разбежался ковыль,

Слушает крики Стрибожьи,

Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом

Здесь проходил печенег…

Сыростью пахнет и гадом

Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,

Путь оглашая лесной

Песней протяжной, негромкой,

Но озорной, озорной.

Путь этот – светы и мраки,

Посвист, разбойный в полях,

Ссоры, кровавые драки

В страшных, как сны, кабаках.

В гордую нашу столицу

Входит он – Боже, спаси! —

Обворожает царицу

Необозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,

Речью такой озорной, —

И на груди молодецкой

Крест просиял золотой.

Как не погнулись – о, горе! —

Как не покинули мест

Крест на Казанском соборе

И на Исакии крест?

Над потрясенной столицей

Выстрелы, крики, набат;

Город ощерился львицей,

Обороняющей львят.

– «Что ж, православные, жгите

Труп мой на темном мосту,

Пепел по ветру пустите…

Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом

Много таких мужиков.

Слышен по вашим дорогам

Радостный гул их шагов».

Рабочий

Он стоит пред раскаленным горном,

Невысокий старый человек.

Взгляд спокойный кажется покорным

От миганья красноватых век.

Все товарищи его заснули,

Только он один еще не спит:

Всё он занят отливаньем пули,

Что меня с землею разлучит.

Кончил, и глаза повеселели.

Возвращается. Блестит луна.

Дома ждет его в большой постели

Сонная и теплая жена.

Пуля, им отлитая, просвищет

Над седою, вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной.

Упаду, смертельно затоскую,

Прошлое увижу наяву,

Кровь ключом захлещет на сухую,

Пыльную и мятую траву.

И Господь воздаст мне полной мерой

За недолгий мой и горький век.

Это сделал в блузе светло-серой

Невысокий старый человек.

Швеция

Страна живительной прохлады,

Лесов и гор гудящих, где

Всклокоченные водопады

Ревут, как будто быть беде;

Для нас священная навеки

Страна, ты помнишь ли, скажи,

Тот день, как из Варягов в Греки

Пошли суровые мужи?

Ответь, ужели так и надо,

Чтоб был, свидетель злых обид,

У золотых ворот Царьграда

Забыт Олегов медный щит?

Чтобы в томительные бреды

Опять поникла, как вчера,

Для славы, силы и победы

Тобой подъятая сестра?

И неужель твой ветер свежий

Вотще нам в уши сладко выл,

К Руси славянской, печенежьей

Вотще твой Рюрик приходил?

На Северном море

О да, мы из расы

Завоевателей древних,

Взносивших над Северным морем

Широкий крашеный парус

И прыгавших с длинных стругов

На плоский берег нормандский —

В пределы старинных княжеств

Пожары вносить и смерть.

Уже не одно столетье

Вот так мы бродим по миру,

Мы бродим и трубим в трубы,

Мы бродим и бьем в барабаны:

«Не нужны ли крепкие руки,

Не нужно ли твердое сердце

И красная кровь не нужна ли

Республике иль королю?»

Эй, мальчик, неси нам

Вина скорее,

Малаги, портвейну,

А главное – виски!

Ну, что там такое:

Подводная лодка,

Плавучая мина?

На это есть моряки!

О да, мы из расы

Завоевателей древних,

Которым вечно скитаться,

Срываться с высоких башен,

Тонуть в седых океанах

И буйной кровью своею

Поить ненасытных пьяниц —

Железо, сталь и свинец.

Но все-таки песни слагают

Поэты на разных наречьях,

И западных, и восточных;

Но все-таки молят монахи

В Мадриде и на Афоне,

Как свечи горя перед богом,

Но все-таки женщины грезят —

О нас, и только о нас.

Стокгольм

Зачем он мне снился, смятенный,

нестройный,

Рожденный из глубин не наших времен,

Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный,

Такой уж почти и нерадостный сон…

Быть может, был праздник, не знаю наверно,

Но только все колокол, колокол звал;

Как мощный орган, потрясенный безмерно,

Весь город молился, гудел, грохотал…

Стоял на горе я, как будто народу

О чем-то хотел проповедовать я,

И видел прозрачную тихую воду,

Окрестные рощи, леса и поля.

«О, Боже, – вскричал я в тревоге, – что, если

Страна эта истинно родина мне?

Не здесь ли любил я и умер не здесь ли,

В зеленой и солнечной этой стране?»

И понял, что я заблудился навеки

В слепых переходах пространств и времен,

А где-то струятся родимые реки,

К которым мне путь навсегда запрещен.

Творчество

Моим рожденные словом,

Гиганты пили вино

Всю ночь, и было багровым,

И было страшным оно.

О, если б кровь мою пили,

Я меньше бы изнемог,

И пальцы зари бродили

По мне, когда я прилег.

Проснулся, когда был вечер,

Вставал туман от болот,

Тревожный и теплый ветер

Дышал из южных ворот.

И стало мне вдруг так больно,

Так жалко стало дня,

Своею дорогой вольной

Прошедшего без меня…

Умчаться б вдогонку свету!

Но я не в силах порвать

Мою зловещую эту

Ночных видений тетрадь.

Прапамять

И вот вся жизнь! Круженье, пенье,

Моря, пустыни, города,

Мелькающее отраженье

Потерянного навсегда.

Бушует пламя, трубят трубы,

И кони рыжие летят.

Потом волнующие губы

О счастье, кажется, твердят.

И вот опять восторг и горе,

Опять, как прежде, как всегда,

Седою гривой машет море,

Встают пустыни, города.

Когда же наконец, восставши

От сна, я буду снова я —

Простой индиец, задремавший

В священный вечер у ручья?

Канцона вторая

Храм твой, Господи, в небесах,

Но земля тоже твой приют.

Расцветают липы в лесах,

И на липах птицы поют.

Точно благовест твой, весна

По веселым идет полям,

А весною на крыльях сна

Прилетают ангелы к нам.

Если, Господи, это так,

Если праведно я пою,

Дай мне, Господи, дай мне знак,

Что я волю понял твою.

Перед той, что сейчас грустна,

Появись, как Незримый Свет,

И на всё, что спросит она,

Ослепительный дай ответ.

Ведь отрадней пения птиц,

Благодатней ангельских труб

Нам дрожанье милых ресниц

И улыбка любимых губ.

Самофракийская победа

В час моего ночного бреда

Ты возникаешь пред глазами —

Самофракийская Победа

С простертыми вперед руками.

Спугнув безмолвие ночное,

Рождает головокруженье

Твое крылатое, слепое,

Неудержимое стремленье.

В твоем безумно-светлом взгляде

Смеется что-то, пламенея,

И наши тени мчатся сзади,

Поспеть за нами не умея.

Роза

Цветов и песен благодатный хмель

Нам запрещен, как ветхие мечтанья.

Лишь девственные наименованья

Поэтам разрешаются отсель.

Но роза, принесенная в отель,

Забытая нарочно в час прощанья

На томике старинного изданья

Канцон, которые слагал Рюдель, —

Ее ведь смею я почтить сонетом:

Мне книга скажет, что любовь одна

В тринадцатом столетии, как в этом,

Печальней смерти и пьяней вина,

И, бархатные лепестки целуя,

Быть может, преступленья не свершу я?

Телефон

Неожиданный и смелый

Женский голос в телефоне…

Сколько сладостных гармоний

В этом голосе без тела!

Счастье, шаг твой благосклонный

Не всегда проходит мимо:

Звонче лютни серафима

Ты и в трубке телефонной!

Эзбекие

Как странно – ровно десять лет прошло

С тех пор, как я увидел Эзбекие,

Большой каирский сад, луною полной

Торжественно в тот вечер освещенный.

Я женщиною был тогда измучен,

И ни соленый, свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло.

О смерти я тогда молился Богу

И сам ее приблизить был готов.

Но этот сад, он был во всем подобен

Священным рощам молодого мира:

Там пальмы тонкие взносили ветви,

Как девушки, к которым Бог нисходит.

На холмах, словно вещие друиды,

Толпились величавые платаны,

И водопад белел во мраке, точно

Встающий на дыбы единорог;

Ночные бабочки перелетали

Среди цветов, поднявшихся высоко,

Иль между звезд, – так низко были звезды,

Похожие на спелый барбарис.

И, помню, я воскликнул: «Выше горя

И глубже смерти – жизнь! Прими, Господь,

Обет мой вольный: что бы ни случилось,

Какие бы печали, униженья

Ни выпали на долю мне, не раньше

Задумаюсь о легкой смерти я,

Чем вновь войду такой же лунной ночью

Под пальмы и платаны Эзбекие».

Как странно – ровно десять лет прошло,

И не могу не думать я о пальмах,

И о платанах, и о водопаде,

Во мгле белевшем, как единорог.

И вдруг оглядываюсь я, заслыша

В гуденьи ветра, в шуме дальней речи

И в ужасающем молчаньи ночи

Таинственное слово – Эзбекие.

Да, только десять лет, но, хмурый странник,

Я снова должен ехать, должен видеть

Моря, и тучи, и чужие лица,

Все, что меня уже не обольщает,

Войти в тот сад и повторить обет

Или сказать, что я его исполнил

И что теперь свободен…

Из сборника «Фарфоровый павильон. Китайские стихи» (1918 г.)

Китай

Фарфоровый павильон

Среди искусственного озера

Поднялся павильон фарфоровый,

Тигриною спиною выгнутый,

Мост яшмовый к нему ведет.

И в этом павильоне несколько

Друзей, одетых в платья светлые,

Из чаш, расписанных драконами,

Пьют подогретое вино.

То разговаривают весело,

А то стихи свои записывают,

Заламывая шляпы желтые,

Засучивая рукава.

И ясно видно в чистом озере —

Мост вогнутый, как месяц яшмовый,

И несколько друзей за чашами,

Повернутых вниз головой.

«Сердце радостно, сердце крылато…»

Сердце радостно, сердце крылато.

В легкой, маленькой лодке моей

Я скитаюсь по воле зыбей

От восхода весь день до заката

И люблю отражения гор

На поверхности чистых озер.

Прежде тысячи были печалей,

Сердце билось, как загнанный зверь,

И хотело неведомых далей,

И хотело еще… Но теперь

Я люблю отражения гор

На поверхности чистых озер.

Природа

Спокойно маленькое озеро,

Как чашка, полная водой.

Бамбук совсем похож на хижины,

Деревья – словно море крыш.

А скалы острые, как пагоды,

Возносятся среди цветов.

Мне думать весело, что вечная

Природа учится у нас.

Три жены мандарина

Законная жена

Есть еще вино в глубокой чашке,

И на блюде ласточкины гнезда,

От начала мира уважает

Мандарин законную супругу.

Наложница

Есть еще вино в глубокой чашке,

И на блюде гусь большой и жирный.

Если нет детей у мандарина,

Мандарин наложницу заводит.

Служанка

Есть еще вино в глубокой чашке,

И на блюде разное варенье.

Для чего вы обе мандарину,

Каждый вечер новую он хочет.

Мандарин

Больше нет вина в глубокой чашке,

И на блюде только красный перец.

Замолчите, глупые болтушки,

И не смейтесь над несчастным старцем.

Соединение

Луна восходит на ночное небо

И, светлая, покоится влюбленно.

По озеру вечерний ветер бродит,

Целуя осчастливленную воду.

О, как божественно соединенье

Извечно созданного друг для друга!

Но люди, созданные друг для друга,

Соединяются, увы, так редко.

Странник

Странник, далеко от родины,

И без денег и без друзей,

Ты не слышишь сладкой музыки

Материнского языка.

Но природа так слепительна

Что не вовсе несчастен ты.

Пенье птиц, в ветвях гнездящихся,

Разве чуждый язык для тебя?

Лишь услыша флейту осени,

Переливчатый звон цикад,

Лишь увидя в небе облако,

Распластавшееся как дракон,

Ты поймешь всю бесконечную

Скорбь, доставшуюся тебе,

И умчишься мыслью к родине,

Заслоняя рукой глаза.

Дом

Тот дом, где играл я ребенком,

Пожрал беспощадный огонь.

Я сел на корабль золоченый,

Чтоб горе мое позабыть.

На дивно украшенной флейте

Играл я высокой луне.

Но облаком легким прикрылась

Луна, опечалена мной.

Тогда я к горе обернулся,

Но песни не шли мне на ум.

Казалось, все радости детства

Сгорели в погибшем дому.

И мне умереть захотелось,

И я наклонился к воде.

Но женщина в лодке скользнула

Вторым отраженьем луны.

И если она пожелает,

И если позволит луна,

Я дом себе новый построю

В неведомом сердце ее.

Индокитай

Девушки

Нравятся девушкам рупии

С изображением птицы,

Они покидают родителей,

Чтобы идти за французами.

Из сборника «Шатер» (1918 г.)

Красное море

Здравствуй, Красное море, акулья уха,

Негритянская ванна, песчаный котел!

На утесах твоих, вместо влажного мха,

Известняк, словно каменный кактус,

расцвел.

На твоих островах в раскаленном песке,

Позабыты приливом, растущим в ночи,

Издыхают чудовища моря в тоске:

Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи.

С африканского берега сотни пирог

Отплывают и жемчуга ищут вокруг,

И стараются их отогнать на восток

С аравийского берега сотни фелук.

Если негр будет пойман, его уведут

На невольничий рынок Ходейды в цепях,

Но араб несчастливый находит приют

В грязно-рыжих твоих и горячих волнах.

Как учитель среди шалунов, иногда

Океанский проходит средь них пароход,

Под винтом снеговая клокочет вода,

А на палубе – красные розы и лед.

Ты бессильно над ним; пусть ревет ураган,

Пусть волна как хрустальная встанет гора,

Закурив папиросу, вздохнет капитан:

«Слава богу, свежо! Надоела жара!»

Целый день над водой, словно стая

стрекоз,

Золотые летучие рыбы видны,

У песчаных, серпами изогнутых кос

Мели, точно цветы, зелены и красны.

Блещет воздух, налитый прозрачным

огнем,

Солнце сказочной птицей глядит с высоты:

«Море, Красное море, ты царственно днем,

Но ночами вдвойне ослепительно ты!

Только тучкой скользнут водяные пары,

Тени черных русалок мелькнут на волнах,

Нам чужие созвездья, кресты, топоры

Над тобой загорятся в небесных садах.

И огнями бенгальскими сразу мерцать

Начинают твои колдовские струи,

Искры в них и лучи, словно хочешь создать,

Позавидовав небу, ты звезды свои.

И когда выплывает луна на зенит,

Ветр проносится, запахи леса тая,

От Суэца до Баб-эль-Мандеба звенит,

Как эолова арфа, поверхность твоя.

На обрывистый берег выходят слоны,

Чутко слушая волн набегающих шум,

Обожать отраженье ущербной луны,

Подступают к воде и боятся акул.

И ты помнишь, как, только одно из морей,

Ты исполнило некогда божий закон —

Разорвало могучие сплавы зыбей,

Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон».

Галла

Восемь дней от Харрара я вел караван

Сквозь Черчерские дикие горы

И седых на деревьях стрелял обезьян,

Засыпал средь корней сикоморы.

На девятую ночь я увидел с горы —

Этот миг никогда не забуду —

Там, внизу, в отдаленной равнине, костры,

Точно красные звезды, повсюду.

И помчались одни за другими они,

Точно тучи в сияющей сини,

Ночи трижды святые и странные дни

На широкой галлаской равнине.

Всё, к чему приближался навстречу я тут,

Было больше, чем видел я раньше:

Я смотрел, как огромных верблюдов пасут

У широких прудов великанши.

Как саженного роста галласы, скача

В леопардовых шкурах и львиных,

Убегающих страусов рубят сплеча

На горячих конях-исполинах.

И как поят парным молоком старики

Умирающих змей престарелых…

И, мыча, от меня убегали быки,

Никогда не видавшие белых.

Временами я слышал у входа пещер

Звуки песен и бой барабанов,

И тогда мне казалось, что я Гулливер,

Позабытый в стране великанов.

И таинственный город, тропический Рим,

Шейх-Гуссейн я увидел высокий,

Поклонился мечети и пальмам святым,

Был допущен пред очи пророка.

Жирный негр восседал на персидских

коврах

В полутемной неубранной зале,

Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,

Лишь глаза его дивно сверкали.

Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,

По плечу меня с лаской ударя,

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

Всё расспрашивал он, много ль знают о нем

В отдаленной и дикой России…

Вплоть до моря он славен своим

колдовством,

И дела его точно благие.

Если мула в лесу ты не можешь найти

Или раб убежал беспокойный,

Всё получишь ты вдруг, обещав принести

Шейх-Гуссейну подарок пристойный.

Сомалийский полуостров

Помню ночь и песчаную помню страну

И на небе так низко луну.

И я помню, что глаз я не мог отвести

От ее золотого пути.

Там светло и, наверное, птицы поют

И цветы над прудами цветут,

Там не слышно, как бродят свирепые львы,

Наполняя рыканием рвы.

Не хватают мимозы колючей рукой

Проходящего в бездне ночной!

В этот вечер, лишь тени кустов поползли,

Подходили ко мне сомали,

Вождь их с рыжею шапкой косматых волос

Смертный мне приговор произнес,

И насмешливый взор из-под спущенных век

Видел, сколько со мной человек.

Завтра бой, беспощадный, томительный бой

С завывающей черной толпой,

Под ногами верблюдов сплетение тел,

Дождь отравленных копий и стрел,

И до боли я думал, что там, на луне,

Враг не мог бы подкрасться ко мне.

Ровно в полночь я мой разбудил караван,

За холмом грохотал океан,

Люди гибли в пучине, и мы на земле

Тоже гибели ждали во мгле.

Мы пустились в дорогу. Дышала трава,

Точно шкура вспотевшего льва.

И белели средь черных, священных камней

Вороха черепов и костей.

В целой Африке нету грозней сомали,

Безотраднее нет их земли,

Сколько белых пронзило во мраке копье

У песчаных колодцев ее,

Чтоб о подвигах их говорил Огаден

Голосами голодных гиен.

И, когда перед утром склонилась луна,

Уж не та, а страшна и красна,

Понял я, что она, точно рыцарский щит,

Вечной славой героям горит,

И верблюдов велел положить, и ружью

Вверил вольную душу мою.

Мадагаскар

Сердце билось, смертно тоскуя,

Целый день я бродил в тоске,

И мне снилось ночью: плыву я

По какой-то большой реке.

С каждым мигом все шире, шире

И светлей, и светлей река,

Я в совсем неведомом мире,

И ладья моя так легка.

Красный идол на белом камне

Мне поведал разгадку чар,

Красный идол на белом камне

Громко крикнул: – Мадагаскар!

В раззолоченных паланкинах,

В дивно-вырезанных ладьях,

На широких воловьих спинах

И на звонко ржущих конях

Там, где пели и трепетали

Легких тысячи лебедей,

Друг за другом вслед выступали

Смуглолицых толпы людей.

И о том, как руки принцессы

Домогался старый жених,

Сочиняли смешные пьесы

И сейчас же играли их.

А в роскошной форме гусарской

Благосклонно на них взирал

Королевы мадагаскарской

Самый преданный генерал.

Между них быки Томатавы,

Схожи с грудою темных камней,

Пожирали жирные травы

Благовоньем полных полей.

И вздыхал я, зачем плыву я,

Не останусь я здесь зачем:

Неужель и здесь не спою я

Самых лучших моих поэм?

Только голос мой был не слышен,

И никто мне не мог помочь,

А на крыльях летучей мыши

Опускалась теплая ночь.

Небеса и лес потемнели,

Смолкли лебеди в забытье…

…Я лежал на моей постели

И грустил о моей ладье.

Экваториальный лес

Я поставил палатку на каменном склоне

Абиссинских, сбегающих к западу, гор

И беспечно смотрел, как пылают закаты

Над зеленою крышей далеких лесов.

Прилетали оттуда какие-то птицы

С изумрудными перьями в длинных хвостах,

По ночам выбегали веселые зебры,

Мне был слышен их храп и удары копыт.

И однажды закат был особенно красен,

И особенный запах летел от лесов,

И к палатке моей подошел европеец,

Исхудалый, небритый, и есть попросил.

Вплоть до ночи он ел неумело и жадно,

Клал сардинки на мяса сухого ломоть,

Как пилюли проглатывал кубики магги

И в абсент добавлять отказался воды.

Я спросил, почему он так мертвенно бледен,

Почему его руки сухие дрожат,

Как листы… – «Лихорадка великого

леса», —

Он ответил и с ужасом глянул назад.

Я спросил про большую открытую рану,

Что сквозь тряпки чернела на впалой груди,

Что с ним было? – «Горилла великого

леса», —

Он сказал и не смел оглянуться назад.

Был с ним карлик, мне по пояс, голый

и черный,

Мне казалось, что он не умел говорить,

Точно пес он сидел за своим господином,

Положив на колени бульдожье лицо.

Но когда мой слуга подтолкнул его в шутку,

Он оскалил ужасные зубы свои

И потом целый день волновался и фыркал

И раскрашенным дротиком бил по земле.

Я постель предоставил усталому гостю,

Лег на шкурах пантер, но не мог задремать,

Жадно слушая длинную дикую повесть,

Лихорадочный бред пришлеца из лесов.

Он вздыхал: – «Как темно… этот лес

бесконечен…

Не увидеть нам солнца уже никогда…

Пьер, дневник у тебя? На груди под

рубашкой?..

Лучше жизнь потерять нам, чем этот

дневник!

Почему нас покинули черные люди?

Горе, компасы наши они унесли…

Что нам делать? Не видно ни зверя,

ни птицы;

Только посвист и шорох вверху и внизу!

Пьер, заметил костры? Там, наверное, люди…

Неужели же мы, наконец, спасены?!

Это карлики… сколько их, сколько

собралось…

Пьер, стреляй! На костре – человечья нога!

Врукопашную! Помни, отравлены стрелы…

Бей того, кто на пне… он кричит, он их

вождь…

Горе мне! На куски разлетелась винтовка…

Ничего не могу… повалили меня…

Нет, я жив, только связан… злодеи, злодеи,

Отпустите меня, я не в силах смотреть!..

Жарят Пьера… а мы с ним играли в Марселе,

На утесе у моря играли детьми.

Что ты хочешь, собака? Ты встал на колени?

Я плюю на тебя, омерзительный зверь!

Но ты лижешь мне руки? Ты рвешь мои

путы?

Да, я понял, ты богом считаешь меня…

Ну, бежим! Не бери человечьего мяса,

Всемогущие боги его не едят…

Лес… о, лес бесконечный… я голоден, Акка,

Излови, если можешь, большую змею!» —

Он стонал и хрипел, он хватался за сердце

И наутро, почудилось мне, задремал;

Но когда я его разбудить попытался,

Я увидел, что мухи ползли по глазам.

Я его закопал у подножия пальмы,

Крест поставил над грудой тяжелых камней,

И простые слова написал на дощечке:

«Христианин зарыт здесь, молитесь о нем».

Карлик, чистя свой дротик, смотрел

равнодушно,

Но, когда я закончил печальный обряд,

Он вскочил и, не крикнув, помчался

по склону,

Как олень, убегая в родные леса.

Через год я прочел во французских газетах,

Я прочел и печально поник головой:

«Из большой экспедиции к Верхнему Конго

До сих пор ни один не вернулся назад».

Нигер

Я на карте моей под ненужною сеткой

Сочиненных для скуки долгот и широт

Замечаю, как что-то чернеющей веткой,

Виноградной оброненной веткой ползет.

А вокруг города, точно горсть виноградин,

Это – Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,

Самый звук этих слов мне, как солнце,

отраден,

Точно бой барабанов, он будит мечту.

Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,

Ведь должна же граница и тупости быть!

Да, написано Нигер… О, царственный Нигер,

Вот как люди посмели тебя оскорбить!

Ты торжественным морем течешь по Судану,

Ты сражаешься с хищною стаей песков,

И когда приближаешься ты к океану,

С середины твоей не видать берегов.

Бегемотов твоих розоватые рыла

Точно сваи незримого чудо-моста,

И винты пароходов твои крокодилы

Разбивают могучим ударом хвоста.

Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,

Небывалую карту, отраду для глаз,

Я широкою лентой парчу золотую

Положу на зеленый и нежный атлас.

Снизу слева кровавые лягут рубины,

Это – край металлических странных богов.

Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины

Меж слоновьих клыков и людских черепов?

Дальше справа, где рощи густые Сокото,

На атлас положу я большой изумруд,

Здесь богаты деревни, привольна охота,

Здесь свободные люди, как птицы, поют.

Дальше бледный опал, прихотливо мерцая

Затаенным в нем красным и синим огнем,

Мне так сладко напомнит равнины Сонгаи

И султана сонгайского глиняный дом.

И жемчужиной дивной, конечно, означен

Будет город сияющих крыш, Тимбукту,

Над которым и коршун кричит, озадачен,

Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,

Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,

Чье дыханье пьяней бальзамических смол,

И фонтаны в садах, и кровавые розы,

Что венчают вождей поэтических школ.

Сердце Африки пенья полно и пыланья,

И я знаю, что, если мы видим порой

Сны, которым найти не умеем названья,

Это ветер приносит их, Африка, твой!

Из сборника «Огненный столп» (1921 г.)

Память

Анне Николаевне Гумилевой

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребенок,

Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака —

Вот кого он взял себе в друзья.

Память, память, ты не сыщешь знака,

Не уверишь мир, что то был я.

И второй… Любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь – его подруга,

Коврик под его ногами – мир.

Он совсем не нравится мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка.

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это или кто другой

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

Я – угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле.

Я возревновал о славе Отчей,

Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный —

И прольется с неба страшный свет:

Это Млечный Путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв лицо; но всё пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к нему.

Крикну я… но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Лес

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы.

Из земли за корнем корень выходил,

Точно руки обитателей могил.

Под покровом ярко-огненной листвы

Великаны жили, карлики и львы,

И следы в песке видали рыбаки

Шестипалой человеческой руки.

Никогда сюда тропа не завела

Пэра Франции иль Круглого Стола,

И разбойник не гнездился здесь в кустах,

И пещерки не выкапывал монах.

Только раз отсюда в вечер грозовой

Вышла женщина с кошачьей головой,

Но в короне из литого серебра,

И вздыхала и стонала до утра,

И скончалась тихой смертью на заре,

Перед тем как дал причастье ей кюре.

Это было, это было в те года,

От которых не осталось и следа,

Это было, это было в той стране,

О которой не загрезишь и во сне.

Я придумал это, глядя на твои

Косы – кольца огневеющей змеи,

На твои зеленоватые глаза,

Как персидская больная бирюза.

Может быть, тот лес – душа твоя,

Может быть, тот лес – любовь моя,

Или, может быть, когда умрем,

Мы в тот лес направимся вдвоем.

Слово

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому, что все оттенки смысла

Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангельи от Иоанна

Сказано, что слово это Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества,

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

Душа и тело

1

Над городом плывет ночная тишь,

И каждый шорох делается глуше,

А ты, душа, ты все-таки молчишь,

Помилуй, боже, мраморные души.

И отвечала мне душа моя,

Как будто арфы дальние пропели:

«Зачем открыла я для бытия

Глаза в презренном человечьем теле?

Безумная, я бросила мой дом,

К иному устремясь великолепью.

И шар земной мне сделался ядром,

К какому каторжник прикован цепью.

Ах, я возненавидела любовь —

Болезнь, которой все у вас подвластны,

Которая туманит вновь и вновь

Мир мне чужой, но стройный

и прекрасный.

И если что еще меня роднит

С былым, мерцающим в планетном

хоре,

То это горе, мой надежный щит,

Холодное презрительное горе».

2

Закат из золотого стал, как медь,

Покрылись облака зеленой ржою,

И телу я сказал тогда: «Ответь

На всё, провозглашенное душою».

И тело мне ответило мое,

Простое тело, но с горячей кровью:

«Не знаю я, что значит бытие,

Хотя и знаю, что зовут любовью.

Люблю в соленой плескаться волне,

Прислушиваться к крикам ястребиным,

Люблю на необъезженном коне

Нестись по лугу, пахнущему тмином.

И женщину люблю… Когда глаза

Ее потупленные я целую,

Я пьяно, будто близится гроза,

Иль будто пью я воду ключевую.

Но я за всё, что взяло и хочу,

За все печали, радости и бредни,

Как подобает мужу, заплачу

Непоправимой гибелью последней».

3

Когда же слово Бога с высоты

Большой Медведицею заблестело,

С вопросом – кто же, вопрошатель, ты? —

Душа предстала предо мной и тело.

На них я взоры медленно вознес

И милостиво дерзостным ответил:

– Скажите мне, ужель разумен пес,

Который воет, если месяц светел?

– Ужели вам допрашивать меня,

Меня, кому единое мгновенье

Весь срок от первого земного дня

До огненного светопреставленья?

– Меня, кто, словно древо Игдразиль [6],

Пророс главою семью семь вселенных,

И для очей которого, как пыль,

Поля земные и поля блаженных?

– Я тот, кто спит, и кроет глубина

Его невыразимое прозванье:

А вы, вы только слабый отсвет сна,

Бегущего на дне его сознанья!

Канцона первая

Закричал громогласно

В сине-черную сонь

На дворе моем красный

И пернатый огонь.

Ветер милый и вольный,

Прилетевший с луны,

Хлещет дерзко и больно

По щекам тишины.

И, вступая на кручи,

Молодая заря

Кормит жадные тучи

Ячменем янтаря.

В этот час я родился,

В этот час и умру,

И зато мне не снился

Путь, ведущий к добру.

И уста мои рады

Целовать лишь одну,

Ту, с которой не надо

Улетать в вышину.

Канцона вторая

И совсем не в мире мы, а где-то

На задворках мира средь теней.

Сонно перелистывает лето

Синие страницы ясных дней.

Маятник, старательный и грубый,

Времени непризнанный жених,

Заговорщицам секундам рубит

Головы хорошенькие их.

Так пыльна здесь каждая дорога,

Каждый куст так хочет быть сухим,

Что не приведет единорога

Под уздцы к нам белый серафим.

И в твоей лишь сокровенной грусти,

Милая, есть огненный дурман,

Что в проклятом этом захолустьи —

Точно ветер из далеких стран.

Там, где всё сверканье, все движенье,

Пенье всё, – мы там с тобой живем.

Здесь же только наше отраженье

Полонил гниющий водоем.

Подражанье персидскому

Из-за слов твоих, как соловьи,

Из-за слов твоих, как жемчуга,

Звери дикие – слова мои,

Шерсть на них, клыки у них, рога.

Я ведь безумным стал, красавица.

Ради щек твоих, ширазских роз,

Краску щек моих утратил я,

Ради золотых твоих волос

Золото мое рассыпал я.

Нагим и голым стал, красавица.

Для того, чтоб посмотреть хоть раз,

Бирюза – твой взор, или берилл,

Семь ночей не закрывал я глаз,

От дверей твоих не отходил.

С глазами полными крови стал,

красавица.

Оттого что дома ты всегда,

Я не выхожу из кабака,

Оттого что честью ты горда,

Тянется к ножу моя рука.

Площадным негодяем стал, красавица.

Если солнце есть и вечен Бог,

То перешагнешь ты мой порог.

Персидская миниатюра

Когда я кончу наконец

Игру в cache-cache [7] со смертью хмурой,

То сделает меня Творец

Персидскою миниатюрой.

И небо, точно бирюза,

И принц, поднявший еле-еле

Миндалевидные глаза

На взлет девических качелей.

С копьем окровавленным шах,

Стремящийся тропой неверной

На киноварных высотах

За улетающею серной.

И ни во сне, ни наяву

Невиданные туберозы,

И сладким вечером в траву

Уже наклоненные лозы.

А на обратной стороне,

Как облака Тибета чистой,

Носить отрадно будет мне

Значок великого артиста.

Благоухающий старик,

Негоциант или придворный,

Взглянув, меня полюбит вмиг

Любовью острой и упорной.

Его однообразных дней

Звездой я буду путеводной.

Вино, любовниц и друзей

Я заменю поочередно.

И вот когда я утолю

Без упоенья, без страданья

Старинную мечту мою —

Будить повсюду обожанье.

Шестое чувство

Прекрасно в нас влюбленное вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится,

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

Но что нам делать с розовой зарей

Над холодеющими небесами,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами?

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Осуждены идти всё мимо, мимо.

Как мальчик, игры позабыв свои,

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Всё ж мучится таинственным желаньем;

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья, —

Так век за веком – скоро ли, Господь? —

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Слоненок

Моя любовь к тебе сейчас – слоненок,

Родившийся в Берлине иль Париже

И топающий ватными ступнями

По комнатам хозяина зверинца.

Не предлагай ему французских булок,

Не предлагай ему кочней капустных —

Он может съесть лишь дольку мандарина,

Кусочек сахара или конфету.

Не плачь, о нежная, что в тесной клетке

Он сделается посмеяньем черни,

Чтоб в нос ему пускали дым сигары

Приказчики под хохот мидинеток.

Не думай, милая, что день настанет,

Когда, взбесившись, разорвет он цепи

И побежит по улицам, и будет,

Как автобус, давить людей вопящих.

Нет, пусть тебе приснится он под утро

В парче и меди, в страусовых перьях,

Как тот, Великолепный, что когда-то

Нес к трепетному Риму Ганнибала.

Заблудившийся трамвай

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы, —

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, – конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

«Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?»

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят: «Зеленная», – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковер ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шел представляться императрице

И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравье

Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить.

Ольга

«Эльга, Эльга!» – звучало над полями,

Где ломали друг другу крестцы

С голубыми, свирепыми глазами

И жилистыми руками молодцы.

«Ольга, Ольга!» – вопили древляне

С волосами желтыми, как мед,

Выцарапывая в раскаленной бане

Окровавленными ногтями ход.

И за дальними морями чужими

Не уставала звенеть,

То же звонкое вызванивая имя,

Варяжская сталь в византийскую медь.

Все забыл я, что помнил ране,

Христианские имена,

И твое лишь имя, Ольга, для моей гортани

Слаще самого старого вина.

Год за годом всё неизбежней

Запевают в крови века.

Опьянен я тяжестью прежней

Скандинавского костяка.

Древних ратей воин отсталый,

К этой жизни затая вражду,

Сумасшедших сводов Валгаллы,

Славных битв и пиров я жду.

Вижу череп с брагой хмельною,

Бычьи розовые хребты,

И валькирией надо мною,

Ольга, Ольга, кружишь ты.

У цыган

Толстый, качался он, как в дурмане.

Зубы блестели из-под хищных усов,

На ярко-красном его доломане

Сплетались узлы золотых шнуров.

Струна… и гортанный вопль… и сразу

Сладостно так заныла кровь моя,

Так убедительно поверил я рассказу

Про иные, родные мне края.

Вещие струны – это жилы бычьи.

Но горькой травой питались быки.

Гортанный голос – жалобы девичьи

Из-под зажимающей рот руки.

Пламя костра, пламя костра, колонны

Красных стволов и оглушительный гик.

Ржавые листья топчет гость влюбленный —

Кружащийся в толпе бенгальский тигр.

Капли крови текут с усов колючих,

Томно ему, он сыт, он опьянел,

Ах, здесь слишком много бубнов гремучих,

Слишком много сладких, пахучих тел.

Мне ли видеть его в дыму сигарном,

Где пробки хлопают, люди кричат,

На мокром столе чубуком янтарным

Злого сердца отстукивающим такт?

Мне, кто помнит его в струге алмазном

На убегающей к творцу реке,

Грозою ангелов и сладким соблазном,

С кровавой лилией в тонкой руке?

Девушка, что же ты? Ведь гость богатый,

Встань перед ним, как комета в ночи.

Сердце крылатое в груди косматой

Вырви, вырви сердце и растопчи.

Шире, всё шире, кругами, кругами

Ходи, ходи и рукой мани.

Так пар вечерний плавает лугами,

Когда за лесом огни и огни.

Вот струны-быки и слева и справа.

Рога их – смерть и мычанье – беда.

У них на пастбище горькие травы,

Колючий волчец, полынь, лебеда.

Хочет встать, не может… кремень зубчатый,

Зубчатый кремень, как гортанный крик,

Под бархатной лапой, грозно подъятой,

В его крылатое сердце проник.

Рухнул грудью, путая аксельбанты,

Уже ни пить, ни смотреть нельзя,

Засуетились официанты,

Пьяного гостя унося.

Что ж, господа, половина шестого?

Счет, Асмодей, нам приготовь!

Девушка, смеясь, с полосы кремневой

Узким язычком слизывает кровь.

Пьяный дервиш

Соловьи на кипарисах и над озером луна.

Камень черный, камень белый, много выпил

я вина.

Мне сейчас бутылка пела громче сердца

моего:

«Мир лишь луч от лика друга, всё иное —

тень его!»

Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера.

Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра.

И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:

Мир лишь луч от лика друга, всё иное —

тень его!

Я бродяга и трущобник, непутевый человек.

Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек

Ради розовой усмешки и напева одного:

«Мир лишь луч от лика друга, всё иное —

тень его!»

Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья.

О любви спросить у мертвых неужели мне

нельзя?

И кричит из ямы череп тайну гроба своего:

«Мир лишь луч от лика друга, всё иное —

тень его!»

Под луною всколыхнулись в дымном озере

струи.

На высоких кипарисах замолчали соловьи.

Лишь один запел так громко, тот, не певший

ничего:

«Мир лишь луч от лика друга, всё иное —

тень его!»

Леопард

Если убитому леопарду не опалить немедленно усов, дух его будет преследовать охотника.

Абиссинское поверье

Колдовством и ворожбою

В тишине глухих ночей

Леопард, убитый мною,

Занят в комнате моей.

Люди входят и уходят.

Позже всех уходит та,

Для которой в жилах бродит

Золотая темнота.

Поздно. Мыши засвистели,

Глухо крякнул домовой,

И мурлычет у постели

Леопард, убитый мной.

«По ущельям Добробрана

Сизый плавает туман,

Солнце, красное, как рана,

Озарило Добробран.

Запах меда и вервены

Ветер гонит на восток,

И ревут, ревут гиены,

Зарывая нос в песок.

Брат мой, враг мой, ревы слышишь,

Запах чуешь, видишь дым?

Для чего ж тогда ты дышишь

Этим воздухом сырым?

Нет, ты должен, мой убийца,

Умереть в стране моей,

Чтоб я снова мог родиться

В леопардовой семье».

Неужели до рассвета

Мне ловить лукавый зов?

Ах, не слушал я совета,

Не спалил ему усов.

Только поздно! Вражья сила

Одолела и близка:

Вот затылок мне сдавила,

Точно медная, рука…

Пальмы… С неба страшный пламень

Жжет песчаный водоем…

Данакиль припал за камень

С пламенеющим копьем.

Он не знает и не спросит,

Чем душа моя горда,

Только душу эту бросит,

Сам не ведая куда.

И не в силах я бороться,

Я спокоен, я встаю.

У жирафьего колодца

Я окончу жизнь мою.

Молитва мастеров

Я помню древнюю молитву мастеров:

Храни нас, господи, от тех учеников,

Которые хотят, чтоб наш убогий гений

Кощунственно искал всё новых откровений.

Нам может нравиться прямой и честный

враг,

Но эти каждый наш выслеживают шаг.

Их радует, что мы в борении, покуда

Петр отрекается и предает Иуда.

Лишь небу ведомы пределы наших сил,

Потомством взвесится, кто сколько утаил.

Что создадим мы впредь, на это власть

господня,

Но что мы создали, то с нами посегодня.

Всем оскорбителям мы говорим привет,

Превозносителям мы отвечаем – нет!

Упреки льстивые и гул молвы хвалебный

Равно для творческой святыни непотребны.

Вам стыдно мастера дурманить беленой,

Как карфагенского слона перед войной.

Перстень

Уронила девушка перстень

В колодец, в колодец ночной,

Простирает легкие персты

К холодной воде ключевой:

«Возврати мой перстень, колодец,

В нем красный цейлонский рубин.

Что с ним будет делать народец

Тритонов и мокрых ундин?»

В глубине вода потемнела,

Послышался ропот и гам:

«Теплотою живого тела

Твой перстень понравился нам».

«Мой жених изнемог от муки,

И будет он в водную гладь

Погружать горячие руки,

Горячие слезы ронять».

Над водой показались рожи

Тритонов и мокрых ундин:

«С человеческой кровью схожий,

Понравился нам твой рубин».

«Мой жених, он живет с молитвой,

С молитвой одной о любви.

Попрошу, и стальною бритвой

Откроет он вены свои».

«Перстень твой, наверно, целебный

Что ты молишь его с тоской,

Выкупаешь такой волшебной

Ценой – любовью мужской».

«Просто золото краше тела

И рубины красней, чем кровь,

И доныне я не умела

Понять, что такое любовь».

Дева-птица

Пастух веселый

Поутру рано

Выгнал коров в тенистые долы

Броселианы.

Паслись коровы,

И песню своих веселий

На тростниковой

Играл он свирели.

И вдруг за ветвями

Послышался голос, как будто не птичий.

Он видит птицу, как пламя,

С головкой милой, девичьей.

Прерывно пенье,

Так плачет во сне младенец.

В черных глазах томленье,

Как у восточных пленниц.

Пастух дивится

И смотрит зорко:

«Такая красивая птица,

А стонет так горько».

Ее ответу

Он внемлет, смущенный:

«Мне подобных нету

На земле зеленой.

Хоть мальчик-птица,

Исполненный дивных желаний,

И должен родиться

В Броселиане,

Но злая

Судьба нам не даст наслажденья;

Подумай, пастух, должна я

Умереть до его рожденья.

И вот мне не любы

Ни солнце, ни месяц высокий,

Никому не нужны мои губы

И бледные щеки.

Но всего мне жальче,

Хоть и всего дороже,

Что птица-мальчик

Будет печальным тоже.

Он станет порхать по лугу,

Садиться на вязы эти

И звать подругу,

Которой уж нет на свете.

Пастух, ты, наверно, грубый,

Ну что ж, я терпеть умею.

Подойди, поцелуй мои губы

И хрупкую шею.

Ты юн, захочешь жениться,

У тебя будут дети,

И память о деве-птице

Долетит до иных столетий».

Пастух вдыхает запах

Кожи, солнцем нагретой,

Слышит, на птичьих лапах

Звенят золотые браслеты.

Вот уже он в исступленьи,

Что делает, сам не знает.

Загорелые его колени

Красные перья попирают.

Только раз застонала птица,

Раз один застонала,

И в груди ее сердце биться

Вдруг перестало.

Она не воскреснет,

Глаза помутнели,

И грустные песни

Над нею играет пастух на свирели.

С вечерней прохладой

Встают седые туманы,

И гонит он к дому стадо

Из Броселианы.

Мои читатели

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне черного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов.

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память мои стихи.

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, веселой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными

намеками

На содержимое выеденного яйца,

Но когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать, что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: «Я не люблю вас», —

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти, и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры,

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно его суда.

Звездный ужас

Это было золотою ночью,

Золотою ночью, но безлунной,

Он бежал, бежал через равнину,

На колени падал, поднимался,

Как подстреленный метался заяц,

И горячие струились слезы

По щекам, морщинами изрытым,

По козлиной старческой бородке.

А за ним его бежали дети,

А за ним его бежали внуки,

И в шатре из небеленой ткани

Брошенная правнучка визжала.

«Возвратись, – ему кричали дети,

И ладони складывали внуки, —

Ничего худого не случилось:

Овцы не наелись молочая,

Дождь огня священного не залил,

Ни косматый лев, ни зенд жестокий

К нашему шатру не подходили».

Черная пред ним чернела круча.

Старый кручи в темноте не видел,

Рухнул так, что затрещали кости,

Так, что чуть души себе не вышиб.

И тогда еще ползти пытался,

Но его уже схватили дети,

За полы придерживали внуки,

И такое он им молвил слово:

«Горе! Горе! Страх, петля и яма

Для того, кто на земле родился,

Потому что столькими очами

На него взирает с неба черный

И его высматривает тайны.

Этой ночью я заснул, как должно,

Обернувшись шкурой, носом в землю,

Снилась мне хорошая корова

С выменем отвислым и раздутым.

Под нее подполз я, поживиться

Молоком парным, как уж, я думал,

Только вдруг она меня лягнула.

Я перевернулся и проснулся:

Был без шкуры я и носом к небу.

Хорошо еще, что мне вонючка

Правый глаз поганым соком выжгла,

А не то, гляди я в оба глаза,

Мертвым бы остался я на месте.

Горе! Горе! Страх, петля и яма

Для того, кто на земле родился».

Дети взоры опустили в землю,

Внуки лица спрятали локтями.

Молчаливо ждали все, что скажет

Старший сын с седою бородою.

И такое тот промолвил слово:

«С той поры, что я живу, со мною

Ничего худого не бывало,

И мое выстукивает сердце,

Что и впредь худого мне не будет.

Я хочу обоими глазами

Посмотреть, кто это бродит в небе».

Вымолвил и сразу лег на землю,

Не ничком на землю лег, спиною.

Все стояли, затаив дыханье.

Слушали и ждали очень долго.

Вот старик спросил, дрожа от страха:

«Что ты видишь?» – но ответа не дал

Сын его с седою бородою.

И когда над ним склонились братья,

То увидели, что он не дышит,

Что лицо его, темнее меди,

Исковеркано руками смерти.

Ух, как женщины заголосили,

Как заплакали, завыли дети!

Старый бороденку дергал, хрипло

Страшные проклятья выкликая.

На ноги вскочили восемь братьев,

Крепких мужей, ухватили луки.

«Выстрелим, – они сказали, – в небо,

И того, кто бродит там, подстрелим…

Что нам это за напасть такая?»

Но вдова умершего вскричала:

«Мне отмщенье, а не вам отмщенье!

Я хочу лицо его увидеть,

Горло перервать ему зубами

И когтями выцарапать очи».

Крикнула и брякнулась на землю,

Но глаза зажмуривши, и долго

Про себя шептала заклинанья,

Грудь рвала себе, кусала пальцы.

Наконец взглянула, усмехнулась

И закуковала, как кукушка:

«Лин, зачем ты к озеру? Линойя,

Хороша печенка антилопы?

Дети, у кувшина нос отбился.

Вот я вас! Отец, вставай скорее,

Видишь, зенды с ветками омелы

Тростниковые корзины тащат.

Торговать они идут, не биться.

Сколько здесь огней, народа сколько!

Собралось всё племя… Славный праздник!»

Старый успокаиваться начал,

Трогать шишки на своих коленях.

Дети луки опустили, внуки

Осмелели, даже улыбнулись.

Но когда лежащая вскочила

На ноги, то все позеленели,

Все вспотели даже от испуга:

Черная, но с белыми глазами,

Яростно она металась, воя:

«Горе! Горе! Страх, петля и яма!

Где я? Что со мною? Красный лебедь

Гонится за мной… Дракон трехглавый

Крадется… Уйдите, звери, звери!

Рак, не тронь! Скорей от козерога!»

И когда она всё с тем же воем,

С воем обезумевшей собаки,

По хребту горы помчалась к бездне,

Ей никто не побежал вдогонку.

Смутные к шатрам вернулись люди,

Сели вкруг на скалы и боялись.

Время шло к полуночи. Гиена

Ухнула и сразу замолчала.

И сказали люди: «Тот, кто в небе,

Бог иль зверь, он, верно, хочет жертвы.

Надо принести ему телицу

Непорочную, отроковицу,

На которую досель мужчина

Не смотрел ни разу с вожделеньем.

Умер Гар, сошла с ума Гарайя,

Дочери их только восемь весен,

Может быть, она и пригодится».

Побежали женщины и быстро

Притащили маленькую Гарру.

Старый поднял свой топор кремневый,

Думал – лучше продолбить ей темя,

Прежде чем она на небо взглянет,

Внучка ведь она ему, и жалко, —

Но другие не дали, сказали:

«Что за жертва с теменем долбленым?»

Положили девочку на камень,

Плоский черный камень, на котором

До сих пор пылал огонь священный, —

Он погас во время суматохи.

Положили и склонили лица,

Ждали, вот она умрет, и можно

Будет всем пойти заснуть до солнца.

Только девочка не умирала,

Посмотрела вверх, потом направо,

Где стояли братья, после снова

Вверх и захотела спрыгнуть с камня.

Старый не пустил, спросил: «Что видишь?»

И она ответила с досадой:

«Ничего не вижу. Только небо

Вогнутое, черное, пустое

И на небе огоньки повсюду,

Как цветы весною на болоте».

Старый призадумался и молвил:

«Посмотри еще!» И снова Гарра

Долго-долго на небо смотрела.

«Нет, – сказала, – это не цветочки,

Это просто золотые пальцы

Нам показывают на равнину,

И на море, и на горы зендов,

И показывают, что случилось,

Что случается и что случится».

Люди слушали и удивлялись:

Так не то что дети, так мужчины

Говорить доныне не умели,

А у Гарры пламенели щеки,

Искрились глаза, алели губы,

Руки поднимались к небу, точно

Улететь она хотела в небо.

И она запела вдруг так звонко,

Словно ветер в тростниковой чаще,

Ветер с гор Ирана на Евфрате.

Мелле было восемнадцать весен,

Но она не ведала мужчины,

Вот она упала рядом с Гаррой,

Посмотрела и запела тоже.

А за Меллой Аха, и за Ахой

Урр, ее жених, и вот всё племя

Полегло и пело, пело, пело,

Словно жаворонки жарким полднем

Или смутным вечером лягушки.

Только старый отошел в сторонку,

Зажимая уши кулаками,

И слеза катилась за слезою

Из его единственного глаза.

Он свое оплакивал паденье

С кручи, шишки на своих коленях,

Тара и вдову его, и время

Прежнее, когда смотрели люди

На равнину, где паслось их стадо,

На воду, где пробегал их парус,

На траву, где их играли дети,

А не в небо черное, где блещут

Недоступные чужие звезды.

Из сборника «Посредине странствия земного»

«Мы в аллеях светлых пролетали…»

Мы в аллеях светлых пролетали,

Мы летели около воды,

Золотые листья опадали

В синие и сонные пруды.

И причуды, и мечты, и думы

Поверяла мне она свои,

Всё, что может девушка придумать

О еще неведомой любви.

Говорила: «Да, любовь свободна,

И в любви свободен человек,

Только то лишь сердце благородно,

Что умеет полюбить навек».

Я смотрел в глаза ее большие,

И я видел милое лицо

В рамке, где деревья золотые

С водами слились в одно кольцо.

И я думал: «Нет, любовь не это!

Как пожар в лесу, любовь – в судьбе,

Потому что даже без ответа

Я отныне обречен тебе».

«Мой альбом, где страсть сквозит без меры…»

Мой альбом, где страсть сквозит без меры

В каждой мной отточенной строфе,

Дивным покровительством Венеры

Спасся он от ауто да фэ.

И потом – да славится наука! —

Будет в библиотеке стоять

Вашего расчетливого внука

В год две тысячи и двадцать пять.

Но американец длинноносый

Променяет Фриско на Тамбов,

Сердцем вспомнив русские березы,

Звон малиновый колоколов.

Гостем явит он себя достойным

И, узнав, что был такой поэт,

Мой (и Ваш) альбом с письмом пристойным

Он отправит в университет.

Мой биограф будет очень счастлив,

Будет удивляться два часа,

Как осел, перед которым в ясли

Свежего насыпали овса.

Вот и монография готова,

Фолиант почтенной толщины:

«О любви несчастной Гумилева

В год четвертый мировой войны».

И когда тогдашние Лигейи,

С взорами, где ангелы живут,

Со щеками лепестка свежее,

Прочитают сей почтенный труд,

Каждая подумает уныло,

Легкого презренья не тая:

«Я б американца не любила,

А любила бы поэта я».

«Я вырван был из жизни тесной…»

Я вырван был из жизни тесной,

Из жизни скудной и простой

Твоей мучительной, чудесной,

Неотвратимой красотой.

И умер я… и видел пламя,

Не виданное никогда:

Пред ослепленными глазами

Светилась синяя звезда.

Преображая дух и тело,

Напев вставал и падал вновь.

То говорила и звенела

Твоя поющей лютней кровь.

И запах огненней и слаще

Всего, что в жизни я найду,

И даже лилии, стоящей

В высоком ангельском саду.

И вдруг из глуби осиянной

Возник обратно мир земной.

Ты птицей раненой нежданно

Затрепетала предо мной.

Ты повторяла: «Я страдаю»,

Но что же делать мне, когда

Я наконец так сладко знаю,

Что ты – лишь синяя звезда.

«В этот мой благословенный вечер…»

В этот мой благословенный вечер

Собрались ко мне мои друзья,

Все, которых я очеловечил,

Выведя их из небытия.

Гондла разговаривал с Гафизом

О любви Гафиза и своей,

И над ним склонялись по карнизам

Головы волков и лебедей.

Муза Дальних Странствий обнимала

Зою, как сестру свою теперь,

И лизал им ноги небывалый,

Золотой и шестикрылый зверь.

Мик с Луи подсели к капитанам,

Чтоб послушать о морских делах,

И перед любезным Дон-Жуаном

Фанни сладкий чувствовала страх.

И по стенам начинались танцы,

Двигались фигуры на холстах,

Обезумели камбоджианцы

На конях и боевых слонах.

Заливались вышитые птицы,

А дракон плясал уже без сил,

Даже Будда начал шевелиться

И понюхать розу попросил.

И светились звезды золотые,

Приглашенные на торжество,

Словно апельсины восковые,

Те, что подают на Рождество.

«Тише крики, смолкните напевы! —

Я вскричал. – И будем все грустны,

Потому что с нами нету девы,

Для которой все мы рождены».

И пошли мы, пара вслед за парой,

Словно фантастический эстамп,

Через переулки и бульвары

К тупику близ улицы Декамп.

Неужели мы Вам не приснились,

Милая с таким печальным ртом,

Мы, которые всю ночь толпились

Перед занавешенным окном.

«Еще не раз Вы вспомните меня…»

Еще не раз Вы вспомните меня

И весь мой мир волнующий и странный,

Нелепый мир из песен и огня,

Но меж других единый необманный.

Он мог стать Вашим тоже и не стал,

Его Вам было мало или много,

Должно быть, плохо я стихи писал

И Вас неправедно просил у Бога.

Но каждый раз Вы склонитесь без сил

И скажете: «Я вспоминать не смею.

Ведь мир иной меня обворожил

Простой и грубой прелестью своею».

«Так долго сердце боролось…»

Так долго сердце боролось,

Слипались усталые веки,

Я думал, пропал мой голос,

Мой звонкий голос навеки.

Но Вы мне его возвратили,

Он вновь мое достоянье,

Вновь в памяти белых лилий

И синих миров сверканье.

Мне ведомы все дороги

На этой земле привольной…

Но Ваши милые ноги

В крови, и Вам бегать больно.

Какой-то маятник злобный

Владеет нашей судьбою,

Он ходит, мечу подобный,

Меж радостью и тоскою.

Тот миг, что я песнью своею

Доволен, – для Вас мученье…

Вам весело – я жалею

О дне моего рожденья.

«Ты не могла иль не хотела…»

Ты не могла иль не хотела

Мою почувствовать истому,

Свое дурманящее тело

И сердце бережешь другому.

Зато, когда перед бедою

Я обессилю, стиснув зубы,

Ты не придешь смочить водою

Мои запекшиеся губы.

В часы последнего усилья.

Когда и ангелы заплещут,

Твои сияющие крылья

Передо мной не затрепещут.

И в встречу радостной победе

Мое ликующее знамя

Ты не поднимешь в реве меди

Своими нежными руками.

И ты меня забудешь скоро,

И я не стану думать, вольный,

О милой девочке, с которой

Мне было нестерпимо больно.

«Нежно-небывалая отрада…»

Нежно-небывалая отрада

Прикоснулась к моему плечу,

И теперь мне ничего не надо,

Ни тебя, ни счастья не хочу.

Лишь одно бы принял я не споря —

Тихий, тихий золотой покой

Да двенадцать тысяч футов моря

Над моей пробитой головой.

Что же думать, как бы сладко нежил

Тот покой и вечный гул томил,

Если б только никогда я не жил,

Никогда не пел и не любил.

«На путях зеленых и земных…»

На путях зеленых и земных

Горько счастлив темной я судьбою.

А стихи? Ведь ты мне шепчешь их,

Тайно наклоняясь надо мною.

Ты была безумием моим

Или дивной мудростью моею,

Так когда-то грозный серафим

Говорил тоскующему змею:

«Тьмы тысячелетий протекут,

И ты будешь биться в клетке тесной,

Прежде чем настанет Страшный Суд,

Сын придет и Дух придет Небесный.

Это выше нас, и лишь когда

Протекут назначенные сроки,

Утренняя, грешная звезда,

Ты придешь к нам, брат печальноокий.

Нежный брат мой, вновь крылатый брат,

Бывший то властителем, то нищим,

За стенами рая новый сад,

Лучший сад с тобою мы отыщем.

Там, где плещет сладкая вода,

Вновь соединим мы наши руки,

Утренняя, милая звезда,

Мы не вспомним о былой разлуке».

«Слушай веления мудрых…»

Слушай веления мудрых

Мыслей пленительный танец,

Бойся у дев златокудрых

Нежный заметить румянец.

От непостижного скройся —

Страшно остаться во мраке.

Ночью весеннею бойся

Рвать заалевшие маки.

Девичьи взоры неверны,

Вспомни сказанья Востока:

Пояс на каждой пантерный,

Дума у каждой жестока.

Сердце пронзенное вспомни,

Пурпурный сок виноградин.

Вспомни, нет муки огромней,

Нету тоски безотрадней.

Вечером смолкни и слушай,

Грезам отдавшись беспечным.

Слышишь, вечерние души

Шепчут о нежном и вечном.

Ласковы быстрые миги,

Строги высокие свечи,

Мудрые, старые книги

Знающих тихие речи.

«На льдах тоскующего полюса…»

На льдах тоскующего полюса,

Где небосклон туманом стерт,

Я без движенья и без голоса,

Окровавленный, распростерт.

Глаза нагнувшегося демона,

Его лукавые уста…

И манит смерть, всегда, везде она

Так непостижна и проста.

Из двух соблазнов, что я выберу,

Что слаще – сон иль горечь слез?

Нет, буду ждать, чтоб мне, как рыбарю,

Явился в облаке Христос.

Он превращает в звезды горести,

В напиток солнца жгучий яд,

И созидает в мертвом хворосте

Никейских лилий белый сад.

Поэту

Пусть будет стих твой гибок, но упруг,

Как тополь зеленеющей долины,

Как грудь земли, куда вонзился плуг,

Как девушка, не знавшая мужчины.

Уверенную строгость береги:

Твой стих не должен ни порхать,

ни биться.

Хотя у музы легкие шаги,

Она богиня, а не танцовщица.

И перебойных рифм веселый гам,

Соблазн уклонов легкий и свободный

Оставь, оставь накрашенным шутам,

Танцующим на площади народной.

И, выйдя на священные тропы,

Певучести пошли свои проклятья.

Пойми: она любовница толпы,

Как милостыни, ждет она объятья.

«Она говорила: «Любимый, любимый…»

Она говорила: «Любимый, любимый,

Ты болен мечтою, ты хочешь и ждешь,

Но память о прошлом, как ратник

незримый,

Взнесла над тобой угрожающий нож.

О чем же ты грезишь с такою любовью,

Какую ты ищешь себе Госпожу?

Смотри, я прильну к твоему изголовью

И вечные сказки тебе расскажу.

Ты знаешь, что женское тело могуче,

В нем радости всех неизведанных стран,

Ты знаешь, что женское сердце певуче,

Умеет целить от тоски и от ран.

Ты знаешь, что, робко себя сберегая,

Невинное тело от ласки тая,

Тебя никогда не полюбит другая

Такой беспредельной любовью, как я».

Она говорила, но, полный печали,

Он думал о тонких руках, но иных:

Они никогда никого не ласкали

И крестные язвы застыли на них.

«Аддис-Абеба, город роз…»

Аддис-Абеба, город роз.

На берегу ручьев прозрачных,

Небесный див тебя принес,

Алмазный, средь ущелий мрачных.

Армидин сад… Там пилигрим

Хранит обет любви неясной.

Мы все склоняемся пред ним,

А розы душны, розы красны.

Там смотрит в душу чей-то взор,

Отравы полный и обманов,

В садах высоких сикомор,

Аллеях сумрачных платанов.

Тоска по морю

Я молчу – во взорах видно горе,

Говорю – мои слова так злы.

Ах, когда ж я вновь увижу в море

Синие и пенные валы.

Белый парус, белых, белых чаек

Или ночью длинный лунный мост,

Позабыв о прошлом и не чая

Ничего в грядущем, кроме звезд!

Видно, я суровому Нерею

Смог когда-то очень угодить,

Что теперь – его, и не умею

Ни полей, ни леса полюбить.

Я томлюсь, мне многого не надо,

Только – моря с четырех сторон.

Не была ль сестрою мне наяда,

Нежным братом лапчатый тритон?

Боже! Будь я самым сильным князем

Но живи от моря вдалеке,

Я б, наверно, повалившись наземь,

Грыз ее и бил в глухой тоске!

«Всё ясно для тихого взора…»

Всё ясно для тихого взора:

И царский венец, и суму,

Суму нищеты и позора, —

Я всё беспечально возьму.

Пойду я в шумящие рощи,

В забытый хозяином сад,

Чтоб ельник, корявый и тощий,

Внезапно обрадовал взгляд.

Там брошу лохмотья и лягу,

И буду во сне королем,

А люди увидят бродягу

С бескровно-землистым лицом.

Я знаю, что я зачарован

Заклятьем сумы и венца,

И если б я был коронован,

Мне снилась бы степь без конца.

Неизвестность

Замирает дыханье, и ярче становятся взоры

Перед сладко волнующим ликом твоим,

Неизвестность,

Как у путника, дерзко вступившего в дикие

горы

И смущенного видеть еще неоткрытую

местность.

В каждой травке намек на возможность

несбыточной встречи,

Этот грот – обиталище феи, всегда

легкокрылой,

Миг… и выйдет, атласные руки положит

на плечи

И совсем замирающим голосом вымолвит:

«Милый!»

У нее есть хранитель, волшебник ревнивый

и страшный,

Он отмстит, он, как сетью, опутает душу

печалью.

…И поверить нельзя, что и здесь, как повсюду,

всегдашний,

Бродит школьный учитель, томя прописною

моралью.

«Нет тебя тревожней и капризней…»

Нет тебя тревожней и капризней,

Но тебе предался я давно

Оттого, что много, много жизней

Ты умеешь волей слить в одно.

И сегодня… Небо было серо,

День прошел в томительном бреду,

За окном, на мокром дерне сквера,

Дети не играли в чехарду.

Ты смотрела старые гравюры,

Подпирая голову рукой,

И смешно-нелепые фигуры

Проходили скучной чередой.

«Посмотри, мой милый, видишь – птица,

Вот и всадник, конь его так быстр,

Но как странно хмурится и злится

Этот сановитый бургомистр!»

А потом читала мне про принца,

Был он нежен, набожен и чист,

И рукав мой кончиком мизинца

Трогала, повертывая лист.

Но когда дневные смолкли звуки

И взошла над городом луна,

Ты внезапно заломила руки,

Стала так мучительно бледна.

Пред тобой смущенно и несмело

Я молчал, мечтая об одном:

Чтобы скрипка ласковая пела

И тебе о рае золотом.

«Скоро полночь, свеча догорела…»

Скоро полночь, свеча догорела.

О, заснуть бы, заснуть поскорей,

Но смиряйся, проклятое тело,

Перед волей железной моей.

Как? Ты вновь прибегаешь к обману,

Притворяешься тихим; но лишь

Я забудусь: «Работать не стану,

Не хочу, не могу» – говоришь…

«Подожди, вот засну, и наутро,

Чуть последняя канет звезда,

Буду снова могуче и мудро,

Как тогда, как в былые года»…

Полно. Греза, бесстыдная сводня,

Задурманит тебя до утра,

И ты скажешь, лениво зевая,

Кулаками глаза протирая:

«Я не буду работать сегодня,

Надо было работать вчера».

«Когда вступила в спальню Дездемона…»

Когда вступила в спальню Дездемона,

Там было тихо, тихо и темно,

Лишь месяц любопытный к ней в окно

Заглядывал с ночного небосклона.

И черный мавр со взорами дракона,

Весь вечер пивший красное вино,

К ней подошел, – он ждал ее давно, —

Он не услышит девичьего стона.

Напрасно с безысходною тоской

Она ловила тонкою рукой

Его стальные руки… было поздно.

И, задыхаясь, думала она:

«О, верно, в день, когда шумит война,

Такой же он загадочный и грозный!»

Хокку

Вот девушка с газельими глазами

Выходит замуж за американца,

Зачем Колумб Америку открыл?!

Два Адама

Мне странно сочетанье слов – «я сам»,

Есть внешний, есть и внутренний Адам.

Стихи слагая о любви нездешней,

За женщиной ухаживает внешний.

А внутренний, как враг, следит за ним,

Унылой злобою всегда томим.

И если внешний хитрыми речами,

Улыбкой нежной, нежными очами

Сумеет женщину приворожить,

То внутренний кричит: «Тому не быть!

Не знаешь разве ты, как небо сине,

Как веселы широкие пустыни

И что другая, дивно полюбя,

На ангельских тропинках ждет тебя?»

Но если внешнего напрасны речи

И женщина с ним избегает встречи,

Не хочет ни стихов его, ни глаз —

В безумье внутренний: «Ведь в первый раз

Мы повстречали ту, что нас обоих

В небесных приютила бы покоях.

Ах ты, ворона!» Так среди равнин

Бредут, бранясь, Пьеро и Арлекин.

К***

Если встретишь меня, не узнаешь!

Назовут – едва ли припомнишь!

Только раз говорил я с тобою,

Только раз целовал твои руки.

Но клянусь – ты будешь моею,

Даже если ты любишь другого,

Даже если долгие годы

Не удастся тебя мне встретить!

Я клянусь тебе белым храмом,

Что мы вместе видели на рассвете,

В этом храме венчал нас незримо

Серафим с пылающим взором.

Я клянусь тебе теми снами,

Что я вижу теперь каждой ночью,

И моей великой тоскою

О тебе в великой пустыне. —

В той пустыне, где горы вставали,

Как твои молодые груди.

И закаты в небе пылали,

Как твои кровавые губы.

«Я сам над собой насмеялся…»

Я сам над собой насмеялся

И сам я себя обманул,

Когда мог подумать, что в мире

Есть что-нибудь кроме тебя.

Лишь белая в белой одежде,

Как в пеплуме древних богинь,

Ты держишь хрустальную сферу

В прозрачных и тонких перстах.

А все океаны, все горы,

Архангелы, люди, цветы —

Они в хрустале отразились

Прозрачных девических глаз.

Как странно подумать, что в мире

Есть что-нибудь кроме тебя,

Что сам я не только ночная,

Бессонная песнь о тебе,

Но свет у тебя за плечами,

Такой ослепительный свет,

Там длинные пламени реют,

Как два золотые крыла.

Абиссинские песни, собранные и переведенные Н. Гумилевым

1

Приветствую Деву Марию,

Чистой, как голубь, она создана

И милосердной.

Приветствую снова и снова

Мать Бога Младенца,

Сотворившего небо и землю.

Благодарю Тебя, Светлая,

Слово Непреложное, Вера Неразрушимая,

Которой служат пять тысяч ангелов.

2

Смерти не миновать: был император

Аба-Данья,

Но у леопарда болят глаза,

Он не выходит из логовища.

Лошадь Аба-Даньи не сделалась бы

трусливой!

Трусливая лошадь тени боится,

Начиная со слона и кончая жирафом.

Кому завещал он держать свой щит?

Пока еще он грозит,

Но люди держат его лишь по привычке.

А ты, Ягато Маконен, где ты теперь?

Шелковые шаровары и зонтик из шелка

Даны были только харрарскому негусу.

Но и он навсегда заснул в Кулюби.

3

Этой ночью мне снилась кошка,

Которая рождала котят.

Но мне говорят и правдиво, не ложно,

Что все живые умрут.

«Когда придет твой несчастный день,

Как ты его проведешь?» – спросили

меня.

До сих пор я не знал ничего плохого,

Но что будет дальше, не знаю.

Днем и ночью думы – мои товарищи.

4

Менелик сказал: «Седлающих мулов

и коней

Чтобы следовать за мною,

И остающихся в доме моем люблю.

Пусть живут подобно Аврааму,

Не хочу, чтобы они умирали».

Авраам был хорошим человеком,

Пятьсот лет проведшим в палатке.

Да живет и наш негус, как Авраам!

Ведь и звери любят своего старшего.

Харраритов, амгарцев, арабов,

Сомали, галла, шангале [8] —

Всех собрала сила нашего отца

Менелика.

5

Нападающий воин крепок как столб,

Он накалывает людей на копье, как четки.

Когда он трогает лошадь, трусы бегут.

С ним никто не поспорит, он – как гора.

Всё, что возможно собрать человеку,

он собрал,

Потому что ниже неба и выше земли

Судья всем – Менелик.

Он сказал: «Делай как приказано!»

Пришла битва, и был приказ

Всем стоять у императорского зонтика.

Но не все послушались, одни ушли влево.

Это были Тафаса Абайнех и Габая Гора [9]

Надавили на нас враги,

Сделали день как ярмарку,

Даже жен и матерей мы забыли.

Братья, скорей приходите!

6 [10]

Самое высшее счастье – смотреть,

Как люди косят и грузят.

Если лошадь бежит по дороге

Иль проходит по ней человек,

Поднимается пыль.

И во время сражения первым

Герой наносит удар.

А я заблудился в пустыне и кричу

и взываю,

Вкруг меня ничего, кроме жары.

И ведь я не простой человек,

Вождь Дамоти Берты

Был мне отцом.

Эту песню спел я, вождь уламосов,

Убивший слона и льва.

7

В ружье негуса

И в пищали его – огонь.

Ты молчишь, гордая?

Гордой женщине – палка.

«Ямоти, начальник Губбы, корми свою

рыжую лошадь», —

Сказал отец Аррада.

Черная женщина для смуглого —

Как апельсин, варенный в меду.

Бальча продал землю людям Дераса,

Ягована сильней всех, кто жил до него.

Вместе пойдем прямой дорогой в Сидамо,

Если хочешь меня любить.

Река Борода, мы слышали, стала полной,

Фитаурари Гаваью [11], мы слышали, умер.

Я смеялся зубами, не сердцем,

У меня живого отрезали душу.

Удаджи давал причастие за причастием,

Но Ягована умер.

Прощай, девушка, ты отпустила волосы

до спины,

Твой пробор всё длиннее и длиннее.

8 [12]

Как люди, увидя Лидж йассу, трепещут,

Как дрожат, издали завидя Тафари,

Как рас Маконен не любит женщин,

Как Аба-Мулат секрет сохраняет,

Как рас Тасама секрет любит,

Как Стефанос любит резать руки,

Так же сильно и я хочу тебя убить.

9

Хой, хой, Аба-Мулат Хайле Георгис

Принимает по четвергам и пятницам,

Его слуги носят золотые ожерелья.

Европейское письмо доходит по проволоке,

Как во сне, без помощи посланного.

Я больна любовью и знаю моего врага:

Он из Тодога Мальна перескочил

в Дире-Дауа.

«Мы будем пить кофе с моим земляком,

Я сам такой и мой чин большой,

Но чесотка мешает мне спать с тобой».

Но хотя бы ты был таким же быстрым,

Как европейская железная дорога,

что никогда не устает,

Я всегда буду видеть тебя в мечтах.

Хочу быть монахиней, дайте мне клобук!

Тебя я не могу добыть,

А других мужчин не хочу.

10

Убивающего леопардов выше убивший

слона,

Человек льва отрезает ему хвост,

как колокольчик.

В высокой траве Аргайо лев оставил след

и ушел,

Я презираю бездельника и, шутя, пошел

за ним.

На высокой вершине Абонера он оставил

след и ушел,

Я презираю бездельника и, шутя, пошел

за ним.

Он показывает клыки, точно смеется,

Он машет хвостом, точно грозит копьем,

Теперь я вижу: он разъярен.

11

Хуме и Дагоме сообща владеют камнем

мира,

Джарсо и Коле сообща владеют камнем

мира,

Чорра не хочет мира, Ала не дружит

с ними.

Война, война, начальник! Моя мать не могла

заснуть,

Моя сестра не снимала пояса.

Я не хочу начальника, кроме Габре,

Я не хочу начальника сильнее Набро,

Для дневной войны я не хочу никого,

кроме богатыря Банти.

Сыну ангела, не носящему рубашки,

Не следует входить в дом черных

харраритов.

Люди, что не смеют зачерпнуть воды

в Назеро,

Те, что слепы и безноги, пусть идут

собирать дрова.

Боязливый первым уходит в горы,

Подлый влезает на деревья.

Но сильный разбивает головы,

как тыквы,

Его мать умеет рождать.

Война дневная, война с говорящими;

Сомалиец Робле был очень силён, и мать

Робле, сомалийка,

Плачет на рассвете очень сильно.

Кровь мусульман не пьет земля, не надо

ее проливать;

Если я бросаю копье, то попадаю, если иду

на войну, не боюсь.

12

Шавело – прекрасное место, где растет

тростник,

Я знаю, как скачет моя лошадь Многахо,

Я знаю много пастбищ на вершинах гор.

Гурезо – река без воды,

Маканне – как вода с молоком,

По ту сторону Джигджила нет воды,

Но в пестрой Илихо много струй,

Я их не пил, целовал.

Примечания

Напечатанные здесь песни собраны мной в течение трех моих путешествий в Абиссинию и переданы по возможности буквально. Ни одно еще, насколько мне известно, не было переведено на европейские языки. Свежесть чувства, неожиданность поворотов мысли и подлинность положений делает их ценными независимо от экзотичности их происхождения. Их примитивизм крайне поучителен наряду с европейскими попытками в том же роде. Рисунки в книге сделаны по абиссинским образцам.

2-й стих. Аба-Данья, собственно господин Даньи (названье лошади), – прозвище Менелика, пролежавшего последние годы своей жизни в параличе; Ягато Маконен – губернатор Харрара, второй по значению после негуса; шелковые шаровары и зонтик – высшие знаки отличья.

4-й стих. В конце перечисление племен, завоеванных абиссинцами.

5-й стих. В конце рассказан эпизод из италья-но-абиссинской войны.

7-й стих. Галлаская песня. В ней чередуются две темы: политического затруднения, кончающегося войной, и отвергаемой любви. Любопытно сравнить с малайскими пантумами. Возможно даже влияние при посредстве мадагаскарских мал-гашей, у которых тоже встречаются упрощенные пантумы.

8-й и 9-й стихи. Женские. Лидж йассу – наследник престола. Тафари – его близкий родственник. Рас Маконен, Аба-Мулат и рас Тасама – виднейшие вельможи. Стефанос – верховный судья; за воровство в Абиссинии отрубают руку. «Хочу тебя убить» означает высшее напряжение чувственной любви. Во втором: Тодога Мальна и Дире-Дауа – города. Упоминанье о чесотке – предлог со стороны мужчины отклонить любовь.

10-й, 11-й и 12-й стихи. Галлаские песни. Первая – охотничья. Аргайо и Абонер – местности. Вторая – военная. Xуме, Дагоме и пр. – галлаские и харраритские племена. Я не хочу начальника… – обычная форма лести. Сыну ангела, т. е. галласу. Назеро – неприятельская река. В третьей: Джигджила – город на границе сомалийской пустыни.

Примечания

1

Спутником Гумилева в этой экспедиции, продолжавшейся с 4 июня по 28 июля 1913-го, был его племянник Николай Леонидович Сверчков (1894–1919). Собранные ими материалы находятся в Санкт-Петербургской Кунсткамере.

2

Имеются в виду персонажи евангельской притчи: Марфа, «пекущаяся о многом» и Мария, «избравшая благую часть».

3

В 1908–1914 годы он учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета, но диплома не получил.

4

Си л л або – тон ический ст и х основан на счете ударений и слогов. Дол ьн и к – определенным образом упорядоченный тонический (основанный на счете ударений) стих.

5

«Крошка из Тонкина» (фр.).

6

И г д р а з и л ь – огромный ясень, в виде которого древние исландцы представляли вселенную.

7

В прятки (фр.). – Ред.

8

Племя шанкалла.

9

Военачальники Менелика.

10

Монолог захваченного Менеликом в плен царька области Уолламо-Тони.

11

Имел чин фитаурари.

12

Перечислены видные вельможи

Content

Николай Степанович Гумилев
Стихотворения

Достойный рая Судьба и поэзия Николая Гумилева

Из сборника «Путь конквистадоров» (1905)

Песня о певце и короле

Русалка

Из сборника «Романтические цветы» (стихи 1903–1907 гг.)

Сонет

Смерть

В небесах

Думы

Маскарад

Выбор

Умный дьявол

Принцесса

Влюбленная в дьявола

Зараза

Жираф

Озеро Чад

«Я была женой могучего вождя…»

«Белый воин был так строен…»

«Муж мой гнался с верным луком…»

«А на быстром и сильном верблюде…»

«А теперь, как мертвая смоковница…»

Мореплаватель Павзаний

Из сборника «Жемчуга» (стихи 1907–1910 гг.)

Волшебная скрипка

Поединок

Лесной пожар

В пути

Семирамида

Воин Агамемнона

Покорность

Рыцарь с цепью

Христос

Маркиз де Карабас

Озера

Ворота рая

Заводи

Кенгуру Утро девушки

Беатриче

Одиссей у Лаэрта

Капитаны

Сон Адама

В пустыне

Из сборника «Чужое небо» (1912 г.)

Ангел-хранитель

Девушке

Отрывок

Константинополь

Современность

Сонет

Однажды вечером

Она

Жизнь

Из логова змиева

Я верил, я думал…

Ослепительное

Родос

Паломник

Любовь

Укротитель зверей

Отравленный

У камина

Туркестанские генералы

Абиссинские песни

Искусство

Анакреонтическая песенка

Гиппопотам

Из сборника «Колчан» (1916 г.)

Старые усадьбы

Фра Беато Анджелико

Разговор

Пятистопные ямбы

Юдифь

Стансы

Канцоны

Персей Скульптура Кановы

Падуанский собор

Отъезжающему

Наступление

Видение

«Я вежлив с жизнью современною…»

«Какая странная нега…»

«Я не прожил, я протомился…»

Счастье

Восьмистишие

Дождь

Вечер

Рай

Сказка

Неаполь

Старая дева

Почтовый чиновник

Из сборника «Костер» (1918 г.)

Деревья

Андрей Рублев

Осень

Детство

Городок

Ледоход

Природа

Я и вы

Змей

Мужик

Рабочий

Швеция

На Северном море

Стокгольм

Творчество

Прапамять

Канцона вторая

Самофракийская победа

Роза

Телефон

Эзбекие

Из сборника «Фарфоровый павильон. Китайские стихи» (1918 г.)

Китай Фарфоровый павильон

«Сердце радостно, сердце крылато…»

Природа

Три жены мандарина

Соединение

Странник

Дом

Индокитай Девушки

Из сборника «Шатер» (1918 г.)

Красное море

Галла

Сомалийский полуостров

Мадагаскар

Экваториальный лес

Нигер

Из сборника «Огненный столп» (1921 г.)

Память

Лес

Слово

Душа и тело

Канцона первая

Канцона вторая

Подражанье персидскому

Персидская миниатюра

Шестое чувство

Слоненок

Заблудившийся трамвай

Ольга

У цыган

Пьяный дервиш

Леопард

Молитва мастеров

Перстень

Дева-птица

Мои читатели

Звездный ужас

Из сборника «Посредине странствия земного»

«Мы в аллеях светлых пролетали…»

«Мой альбом, где страсть сквозит без меры…»

«Я вырван был из жизни тесной…»

«В этот мой благословенный вечер…»

«Еще не раз Вы вспомните меня…»

«Так долго сердце боролось…»

«Ты не могла иль не хотела…»

«Нежно-небывалая отрада…»

«На путях зеленых и земных…»

«Слушай веления мудрых…»

«На льдах тоскующего полюса…»

Поэту

«Она говорила: «Любимый, любимый…»

«Аддис-Абеба, город роз…»

Тоска по морю

«Всё ясно для тихого взора…»

Неизвестность

«Нет тебя тревожней и капризней…»

«Скоро полночь, свеча догорела…»

«Когда вступила в спальню Дездемона…»

Хокку

Два Адама

К***

«Я сам над собой насмеялся…»

Абиссинские песни, собранные и переведенные Н. Гумилевым

Примечания

Примечания