Я сам себе жена

Глагол 40

Charlotte von Mahlsdorf

Ich Bin Meine Eigene Frau

Книга издана при поддержке немецкого фонда Inter Nationes

Оформление и макет Андрея Рыбакова

фон Мальсдорф Ш.

Я сам себе жена / Пер. с нем. — М. Глагол, 2006, — 240 с. с илл. — (Le Temps des Modes)

ISBN 5-87532-037-0

© Edition diá, 1992

© А. Рыбаков, оформление, макет

© Издательство «Глагол», 1997

© Peter Burkhard,

Alexander Shatalov, photo, 1997

* * *

Бритоголовые, человек тридцать, с металлическими прутьями, газовыми пистолетами, ракетницами и оторванными от заборов планками в руках, приближались к Мальсдорфу.

Я выглянул в сад из окна своего музея периода грюндерства. Ветерок покачивал развешанные на веревках бумажные луны. Человек восемьдесят еще не разъехавшихся к этому часу гостей весело и непринужденно отмечали весенний праздник: двойник Тины Тернер разгримировался, исполнительница танца живота уже не извивалась перед гостями, а стояла среди них у бара. На гриле жарились колбаски. Геи и лесбиянки танцевали, и луна призрачно светила сквозь ветви деревьев, как на дешевенькой пестрой открытке.

«Выключу-ка свет и выгляну еще раз наружу», — подумал я. Весь вечер этого майского дня 1991 года мы с моей сотрудницей Беатой через каждые полчаса провожали через музей гостей, приехавших из близка и далека.

Едва успев погасить последнюю лампу, я услышал этот звонкий дребезжащий звук, на который у меня аллергия вот уже пятьдесят четыре года: звон разбитого стекла. В музей вбежал бледный как смерть молодой человек: «Вызывай полицию!»

Неонацисты без разбору обрушивали на гостей удары палок. Все происходило с сумасшедшей быстротой. Один из особо «мужественных» нападавших с двух шагов выстрелил из ракетницы в лицо моей второй сотруднице, Сильвии, едва не задев ей глаз. А молодой женщине из Мюнхена пуля все-таки попала в глаз: сетчатка была тяжело травмирована. Восемнадцатилетней девушке они проломили палкой череп.

Крики и стоны мешались с треском и скрежетом: под ударами жестокой толпы разваливались информационные стенды, установленные группой восточноберлинских гомосексуалистов, и музыкальный автомат.

Кожаные куртки ворвались на танцплощадку. Там, будто маяк, стоял трансвестит в развевающемся старомодном платье и большой красной шляпе с широкими полями. Они хотели было наброситься на него, но трусливо приостановились: он тоже успел вооружиться планкой от забора. Стоя перед этой бандой в ярком свете прожектора, он лишь повторял: «Что вы зверствуете?» Вдруг все остановились, переглянулись в замешательстве, кто-то крикнул: «Легавые!», и неонацисты бросились прочь, как охваченное паникой стадо. Однако, убегая, они успели несколько раз выстрелить в соседний двор, где находился склад макулатуры. Загорелись сотни тонн бумаги. Крики, беспорядочная беготня, подоспели пожарные, пятьдесят человек хлопотали вокруг огня, раненых увозили в больницу — сущий хаос.

С железной тяпкой в руке я выскочил из дома. Сильвия и Беата бросились мне наперерез, крича, что все уже кончилось. Они крепко схватили меня и затолкали обратно в дом. Они понимали, что если бы кто-нибудь подвернулся мне под руку, я бы ударил, не думая о последствиях.

Через час я вышел с фонариком в сад, увидел разбитые стенды, осколки бутылок, разломанный проигрыватель и развороченный музыкальный автомат. И подумал, подметая осколки: «Как все похоже!»

Я ехал в трамвае из Мальсдорфа в Копеник и смотрел в окно: продуктовый магазин «Эгона» был разбит, как и еврейский магазинчик мыла Вассерфогеля; в витринах еврейского магазина «Кон» в Копенике тоже не осталось стекол. Трамвай остановился в Старом городе, как раз напротив магазина тканей. Молодая хозяйка, заливаясь слезами, подметала остатки своего имущества. Рядом, широко расставив ноги, стояли три штурмовика: «Старая жидовская свинья, теперь-то ты научишься работать». Я в ярости вцепился в поручень. Они пнули женщину тяжелыми сапогами, и она упала на осколки. Трамвай двинулся дальше. Когда я возвращался из школы, все магазинчики были заколочены досками. Было утро 10 ноября 1938 года.

Дома прислуга рассказывала, как нацисты бесчинствовали в других еврейских магазинах: «Господин Браунер, — говорила она дядюшке дрожащим от возмущения голосом. — Вы даже не можете себе представить, как разбиты магазины у Титца, Вертхайма и Брандманна. У Брандманна они повыбрасывали все часы на улицу, прямо через витрину. Штурмовики топтали стекла часов тяжелыми сапожищами и разбивали камнями циферблаты, а золото и драгоценности пихали в карманы. Это же преступление!»

Неужели это правда? Известная на весь Берлин фирма Брандманна разрушена? Я всегда с таким удовольствием слушал по радио: «Бим, бам», — и следовала реклама напольных часов Брандманна на улице Мюнцштрассе. Как часто мы с дядюшкой проходили мимо их витрин, и как я был счастлив, видя в них красивые часы.

Непроизвольно дядюшка перешел на шепот: «Эмми, держите все это про себя, мы должны быть осторожны. Кто знает, что еще будет?» Мудрый мой дядюшка, я стольким обязан ему.

За десять лет до этого, в воскресенье, 18 марта 1928 года в Мальсдорфе, сонной деревушке на восточной окраине Берлина, я появился на свет. Я, Лотар Берфельде.

* * *

Берфельды — древний прусский дворянский род — впервые упоминается в хрониках в 1285 году. Тогда они основали деревню Берфельде, сегодня это Беерфельде, рядом с Фюрстенвальде. Много раз в течение столетий менялось написание нашей фамилии: от Берфельде через Беерфельде и Бэрфельде к Берфельдт и Беерфельдт. Но семейный герб — разделенный пополам щит, где на синем и серебряном фоне красовалось по звезде, — всегда оставался неизменным.

Наша ветвь пошла от неравного брака. Один из моих предков, офицер прусской армии, в середине восемнадцатого века женился на девушке-рыбачке, что в те времена чрезвычайно не приличествовало его званию. Мы, как «омраченное» дворянство, хотя и сохранили свой герб, но потеряли частицу «фон».

Потомки благородной ветви фон Беерфельдов, с которыми я связан многими родственными линиями, до 1907 года владели замком и поместьем Цухен под Цановом, что находится близ Кеслинга в Померании.

Главе этой семьи, Берте фон Беерфельде, матери девяти детей, пришлось хлебнуть горя. Ее муж, ротмистр Рудольф фон Беерфельде, служил в драгунском полку, во время маневров упал и был задавлен собственной лошадью. После пожара в 1905 году, падежа скота и неурожая в следующем году Берта фон Беерфельде решила продать имение, а вырученные деньги разделить между детьми. Покупатель, владелец мельницы из Цанова, привез деньги наличными, два с половиной миллиона золотых марок. Мать, все дети, а также покупатель и казначей расположились в бальном зале замка. Был приглашен лесничий, он держал наготове заряженную винтовку — на всякий случай.

Перед каждым из девяти детей, как и перед матерью, на столе выросла горка золотых марок, пересчитанных казначеем, по двести пятьдесят тысяч. После этого мать встала и сказала детям: «Будьте бережливы и преумножайте ваши деньги».

Один из сыновей, мой дядя Ханс Георг фон Беерфельде — капитан Александровского полка и прусский офицер — был поначалу пламенным националистом и с воодушевлением пошел за своим кайзером на Первую мировую войну. Смелый и до фанатизма правдолюбивый, через несколько лет он понял, что новые люди — «герой Танненберга» Гинденбург и фактически стоявший у кормила власти первый генерал-квартирмейстер Людендорф — взяли в свои руки управление этой войной, которая становилась все более безнадежной.

«На участке фронта, где и опытному солдату приходится трудно, нецелесообразно использовать школяров и студентов, прошедших лишь трехнедельную подготовку»… Кайзер холодно взглянул на моего дядю и скривил рот: кто это осмелился выступать с критикой на совещании руководства главного штаба?

После битвы у Лангемарка, где был перемолот цвет немецкой молодежи, — по сообщениям газет, с поля боя доносились ужасающие вопли, это погибающие мальчики взывали к мамам и папам, — капитан Беерфельде попросил аудиенции у своего высшего военачальника. Дежурный адъютант полковник граф фон Плюсков опасливо предупредил: «Его величество сегодня в дурном настроении. Я надеюсь, Вы не сообщите ему ничего неприятного». «Только правду», — ответил дядя многозначительно. Он получил разрешение войти. Его величество сидел за письменным столом с бронзовыми украшениями. Он распростер руки: «Мой милый Беерфельде, что привело Вас ко мне?»

Дядя совершенно не был склонен следовать формуле обращения с кайзером — Его величеству необходимо солнце — и выпалил: «Ваше величество, это не война больше, это убийство!» Кайзер побагровел, никто еще не отваживался сказать ему такое в лицо: «Беерфельде, как Вы, прусский офицер, смеете говорить это?» Но дядя не дал себя смутить. Перебранка между кайзером и капитаном стала настолько острой и громкой, что стоявший за дверью Плюсков побледнел как полотно.

Дядя сорвал с себя офицерские эполеты и бросил их Вильгельму II под ноги: «Я больше не офицер!» — «Это дезертирство», — задохнулся кайзер. Дядя молча повернулся и выбежал вон, с треском хлопнув дверью. Плюсков, обычно ему благоволивший, смотрел на дядю со смешанным чувством ужаса и сочувствия: «Теперь я должен арестовать Вас! Дезертирство означает трибунал и смертный приговор».

«Мне было искренне жаль старика в тот момент», — рассказывал мне позже дядя, будто не понимая, какая над ним тогда нависала опасность.

Через несколько дней после словесной схватки между кайзером и капитаном Плюсков появился в военной тюрьме на улице Лертерштрассе в Берлине и сообщил взятому под арест дяде, что кайзер готов все забыть, если он, Беерфельде, официально извинится. Вильгельм II не хотел драматизировать происшедшее и терять одного из своих лучших офицеров. «Если кто-то и должен извиняться, то это кайзер, а не я, — был ответ. — То, что я сказал — правда, я настаиваю на ней. И за нее я пойду на смерть».

Время заключения Беерфельде использовал для того, чтобы опубликовать брошюру под названием «Проснись, простофиля!».

Брошюра вызвала скандал. Опираясь на информацию князя Лихневского, бывшего германского посла в Лондоне, он вскрыл фальсификации германской Белой книги 1914 года, в которой причины Первой мировой войны излагались в весьма выгодном для Германии свете. Германский рейх, окруженный врагами, был якобы втянут в войну.

Лишь ноябрьская революция 1918 года предотвратила трибунал над дядей. Рабочие штурмом взяли военную тюрьму и на плечах вынесли Беерфельде из ворот. Он стал членом революционного комитета и произносил пламенные речи в цирке Буша, где рабочие и солдаты избрали председателем совета народных депутатов Фридриха Эберта, который этому скорее сопротивлялся, чем был воодушевлен.

Высокий, с проницательными глазами под кустистыми бровями, мой дядя обладал притягательной силой гуру. Как и всем провозвестникам, ему был присущ некоторый фанатизм. Он зашел так далеко, что без всяких согласований приказал арестовать военного министра Шойха: Беерфельде считал, что поскольку война кончилась, то и военный министр не нужен. За такое своеволие он был исключен из революционного комитета — германская революция должна была идти по накатанной дорожке.

Вернувшись в свою квартиру, дядя сочинил и напечатал открытку со стихотворением «Отец нашей революции». Первый экземпляр он послал отрекшемуся кайзеру в замок Амеронген в Голландии. Ответа, правда, не получил.

Редактор, наборщик и печатник в одном лице, он выпускал собственную революционную газету под названием «Красный факел». На велосипеде он сам развозил ее торговкам газетами, которым разрешал оставлять себе и выручку — по пять пфеннигов за номер. Главным смыслом всех публикаций было: «Христос был первым коммунистом». Дядя считал, что социалистическую идею необходимо примирить с христианством.

Из-за этого он оказался, как сам шутил, «между всех стульев»… Он был верующим христианином, но официальной церкви претили его «красные» идеи, социалисты же считали его слишком набожным.

В дворянской среде его называли не иначе, как «этот красный Беерфельде» или «красный капитан». Его друзьями-единомышленниками были Хельмут фон Герлах и писатель Людвиг Ренн, настоящее имя которого было, впрочем, барон Арнольд Фит фон Гольссенау, и который в своей книге «Крушение дворянства» резко порвал со своим сословием «голубых кровей».

Когда нацисты узурпировали власть, и стало ясно, что предстоит ремилитаризация Германии, мой дядя, наивный борец за улучшение мира, написал «фюреру»: «Если Вы вновь введете воинскую повинность, Вы совершите преступление против немецкого народа после той ужасной войны». Ответ из Берлина не заставил себя долго ждать. Нацисты завуалированно, но вполне ясно пригрозили ему, что если он не прекратит свою «идиотскую писанину», то будет ликвидирован.

Однажды утром в 1935 году в его дом в Линдау на озере Бодензее ворвались гестаповцы. Его доставили в Мюнхен на допрос. Эсэсовцы били и мучили его до тех пор, пока он не потерял сознание. Очнулся дядя в бараке концлагеря Дахау. Своим освобождением после четырех лет заключения он обязан, вероятно, только своей международной известности и тому факту, что нацисты считали его, в конечном счете, безобидным сумасшедшим.

После войны, став к тому времени радикальным пацифистом, он организовал «Бюро за мир, дружбу и взаимопонимание между народами» и писал обращения к Рузвельту, Трумену, Черчиллю, Де Голлю и Сталину.

Когда я в послевоенные годы познакомился с дядей Хансом Георгом, то сразу почувствовал родство наших душ. Мне нравились его правдолюбие и смелость, с которой он рассказывал историю своей жизни. Я не унаследовал, или почти не унаследовал его вспыльчивость (однажды он пригрозил мне своей клюкой за всего лишь пятиминутное опоздание). По существу, я больше походил на его брата Курта, который своими женственными чертами лица был копией матери. Он был офицером — и холостяком.

* * *

Мать была прекрасной феей в моей жизни. Эта сердечная образованная женщина имела твердые принципы. Если что-то шло вразрез с ними и выводило ее из себя, она могла стукнуть ладонью по столу. Ни разу за все годы нацизма она не участвовала в голосованиях и выборах, результаты которых были известны заранее. Это было небезопасно, но ничуть не волновало ее.

Мы были очень близки духовно, начиная с того дня, когда она в первый раз прочла мне молитву на ночь, и до самой ее смерти в 1991 году. Моя мать обладала тем качеством, которого недостает сегодня многим — врожденным чувством такта. Я каждой клеточкой впитывал ее черты. Хорошенько поразмыслив, я понимаю, что я — ее полная копия.

«Знаешь, мамочка, — заявил я, когда мне исполнилось 20 лет, — в сущности, я ведь твоя старшая дочь». Сначала она посмеялась: «Ах, не говори ерунды». Позже я прочел ей отрывки из книги доктора Магнуса Хиршфельда, известного ученого, который в двадцатые годы основал в Берлине первый научный институт, занимавшийся проблемами пола. Когда ей стало ясно, что я ощущаю себя женщиной по сути, она сказала: «Ты знаешь, мне, как настоящей женщине, трудно это осознать. Но самое главное, что ты счастлив при этом».

Еще маленьким ребенком я любовался ее красивыми платьями. Часто, идя в гости, она надевала свое любимое, цвета морской волны, и я представлял, как красиво она выглядела на вечере, стоя под роскошной люстрой. Она не подкрашивалась, самое большee — немного пудрила носик, все в ней было обывательски скромно и солидно, как то простое ожерелье, которое она надевала по особым случаям.

Она, Гретхен Гаупп, родилась в 1902 году в Маркгренингене, недалеко от Людвигсбурга, в семье коммерсанта. Ее отец умер, когда ей было всего во семь недель, и ее мать переехала с ней к своему брату Йозефу Браунеру, в Каннштатт под Штуттгартом. Он был инженером-автомобилистом у Готтлиба Даймлера. Под техническим руководством Вильгельма Майбаха мой двоюродный дедушка в 1899 году сконструировал и начертил мотор, шасси и кузов, которые, будучи смонтированными в автомобиль, получили знаменитое сегодня имя дочери консула Йеллинека — Мерседес.

На крестины в 1902 году мою мать везли на автомобиле «Даймлер», что, конечно, вызвало невероятный переполох в таком маленьком городке, как Маркгренинген. Люди просто не могли себе представить экипаж без лошадей. Когда они увидели моторизованное чудовище, тарахтевшее по главной улице городка, многие бросились спасаться в боковые переулки с криками: «Черт, черт в карете eдет!»

Позже моя мать посещала лицей, т. е. получила гимназическое образование. После учебы, в 1923 году, она приехала в Мальсдорф и жила одной семьей с моей бабушкой, дядюшкой и их сестрой. Она вынашивала идею стать самостоятельной, что тогда было необычным для социально обеспеченной женщины, а мой двоюродный дедушка был вполне состоятельным человеком. Только бедные девушки шли тогда работать. Мать хотела обучиться стенографии, чтобы потом работать секретаршей у адвоката. Когда она пришла в контору одного из адвокатов, чтобы представиться, он спросил: «Фройляйн Гаупп, почему Вы, собственно, хотите отобрать место у неимущей девушки? У Вас ведь нет необходимости работать». Поразмыслив, моя мать согласилась с ним: «Действительно, почему бы здесь не работать девушке, которой жалованье нужно больше чем мне». Сегодня это звучит странно, но в те времена бывало и так.

Мой двоюродный дедушка был родом из городка Леттовиц под Брюнном. В середине XIX века его семья владела мануфактурой по производству кружева и гардин. Его отец был мастером-чулочником и специализировался на изготовлении кружевного полотна. Все это производилось на деревянных машинах — индустриализация тогда еще не очень далеко шагнула. Предприятие процветало; он смог поехать в Англию и купить стальные машины. Но в 1866 году все внезапно кончилось. Пожар разрушил фабрику, а страхования от подобных невзгод тогда еще не знали. Сначала семью забросило в Вену; после смерти отца мой двоюродный дедушка остался с тремя сестрами на руках. Позже они переехали в Германию, и он пришел к Даймлеру. В 1908 году он приехал в Берлин и начал заниматься разработкой электромобиля у Бергманна.

Получив гуманитарное образование, он говорил на греческом, латыни и по-французски, и к тому же был блестящим математиком. И хотя он конструировал совершенно новые автомобили и был убежденным приверженцем прогресса, но в своем мышлении, чувствах и внешности всегда оставался человеком XIX столетия. Я, как наяву, вижу его в уже тогда старомодном костюме «в елочку», с его золотыми часами на цепочке, галстуком с булавкой, запонками на манжетах и воротнике, его стрижку ежиком и пенсне, сквозь стекла которого на меня задумчиво смотрели его добрые серо-голубые глаза.

В те времена женщина должна была выйти замуж до 25 лет, в тридцать она уже считалась старухой. В 1927 году дядюшка решил дать брачное объявление для моей матери.

Человек очень добрый, он был совершенно не способен выбрать для матери «правильную» партию. Он бы легко проверил способности молодого инженера в конструкторском бюро, но оценить характер кандидата в супруги для этого он слишком плохо различал зло. В любом человеке он сразу видел только хорошее — опасное качество, от которого иногда страдаю и я. «Но отношения, они не таковы» — как сказал Брехт устами своего Пихума в «Трехгрошевой опере».

На объявление откликнулись несколько соискателей. Дядюшка сделал выбор и, разумеется, ошибся.

После свадьбы мои родители поселились на верхнем этаже дядюшкиного дома. Это был очень несчастливый брак, потому что мой отец имел натуру хлыста и был жестоким милитаристом. Уже через полгода мать захотела развестись с ним. За это отец едва не убил ее.

Разыгралась отвратительная сцена: мама не отваживалась сказать отцу в лицо о своем желании развестись, она опасалась, как оказалось — справедливо, еще больших жестокостей. Поэтому 2 ноября 1927 года дядюшка написал моему отцу письмо, в котором вежливо, но определенно сообщал, что моя мать намерена развестись с ним, поэтому он должен освободить дом.

Когда вечером, придя со службы, отец прочитал письмо, а мама в это время предусмотрительно осталась в комнатах дядюшки, он пришел в ярость. Ругаясь, сбежал он вниз, бросил письмо к дядюшкиным ногам и тут же умчался обратно, так грохнув дверью, что разбилось стекло витража. Через несколько мгновений он вновь прогрохотал вниз по лестнице, на этот раз — с револьвером в руке. Мама стояла в кухне, он заорал: «Желаешь развестись? Так я пристрелю тебя!» Трудно поверить, но он действительно прицелился в нее, и не окажись рядом дядюшки, который оттолкнул руку отца, я бы, наверно, так и не появился на свет. Та пуля еще и сегодня сидит в потолке моего родного дома.

* * *

Уже малышом я воспринимал своего отца как чудовище, хотя и не понимал еще, как жестоко он обходился с матерью. Но и маленький ребенок уже кое-что понимает. Я вспоминаю, как однажды он устроил мне страшную порку из-за какой-то мелочи и при этом орал как на плацу. Я плакал, но он лишь усиливал побои и рычал: «Мальчики не плачут!» Таким был мой отец, Макс Берфельде.

Он родился в 1888 году во Франкфурте-на-Одере в семье старшего рыбака, как раз через сто лет после неудачного брака нашего предка с дочкой рыбака, и принадлежал к лоссовской ветви нашего рода. Во время Первой мировой войны он последовал примеру благородной, зоммерфельдской, ветви семейства, к которой принадлежал и мой дальний родственник дядя Ханс-Гeopг Беерфельде, — и стал солдатом. После окончания войны он служил в уважаемой фирме, химическом синдикате. В 1930 году там произошел случай, который продемонстрировал холерическую натуру моего отца. Он повздорил с одним из своих сослуживцев, чрезвычайно дружелюбным человеком — так, во всяком случае, его характеризовала мама, — схватил его за плечи и пробил им стекло огромного окна в здании фирмы. Часть рамы вывалилась и разбилась вдребезги на тротуаре. Замазка не могла удержать верхнюю часть рамы, она соскользнула вниз и прижала несчастного. Контора фирмы находилась на четвертом этаже, а человек оказался на три четверти за окном. Подоспели пожарные, они растянули внизу брезент. Другие в это время пытались освободить зажатого человeкa. Наконец, это им удалось. Отец был строго предупрежден и переведен в другой отдел.

Он казался человеком без прошлого. Не существовало никаких следов его близких родственников — ни фотографий, ни писем, ни записок. Человек без прошлого, или же человек, прогнавший свое прошлое, потому что оно грызло его душу. Один-единственный раз, в порыве откровенности, он рассказал мне своих родителях. Его мать была сущим дьяволом в человеческом облике. Однажды она с топором в руке погналась за мальчишкой-подручным из-за какой-то его мнимой провинности. 14-летний паренек со страху прыгнул в реку. Не умея плавать, она остановилась на краю помоста и, вне себя от злости, бросила в парня топор. Лишь случайно она не попала в цель. Ее муж, мастер Вильгельм Берфельде, был, напротив, спокойным задумчивым человеком. Когда разыгрывались семейные неурядицы, он уплывал по реке в своей лодке и находил успокоение в природе.

На Первую мировую войну отец ушел простым солдатом, тщеславно мечтая дослужиться до унтер-офицера. Однако когда война закончилась, он все еще оставался простым солдатом, и мне кажется, что именно тогда произошел надлом. Не получив возможности командовать в казарме, он отводил душу дома. Мы были его рекрутами, которых он мог терзать сколько угодно. Свой тон он явно позаимствовал в армии: «Здесь командую я!» И его близко посаженные глаза — я не знаю теперь, какого они были цвета, потому что никогда не отваживался заглянуть в них, — горели, как в припадке безумия. Уже маленьким ребенком я мучительно пытался придумать, чем бы помочь маме. Ребенком ведь еще не знаешь, что, вырастая, становишься сильнее и можешь что-то сделать сам.

Звуки доносившиеся с верхнего этажа, навеки врезались мне в память: его рычащие ругательства, стук падающих дубовых стульев, когда отец гнался за мамой по комнате, глухие удары, когда, догнав, он бил ее.

Иногда, вспоминая детство, я удивляюсь, что не остался слабоумным после того, что мне пришлось претерпеть от его ручищ.

Уже в конце двадцатых годов он примкнул к национал-социализму и с гордостью называл себя «старым борцом». После «Захвата власти» нацистами он продвинулся до политического руководителя в Мальсдорфе; а затем, наверно, даже нацистам надоела его холерическая необузданность, и они сместили его.

Мне пришлось с ранних лет страдать от его мании воспитать меня как «молодого борца». Доходило даже до абсурдных попыток исправить мою внешность: если, например, мои волосы начинали слегка виться от дождя, он приказывал мне сунуть голову в холодную воду и гладко причесать волосы. Они должны были быть коротко подстрижены и причесаны на пробор — по-военному.

Однако, я не был «молодым борцом», я даже мальчиком себя не ощущал. Я был девочкой. Я вспоминаю большой званый вечер благородного сословия. Знатные дамы пышно разодеты, богато украшены ожерельями, цепочками и браслетами. Я сидел на коленях у своей родственницы, которую всегда называл тетушкой Анни, и восхищался нарядами и украшениями. «Я маленькая девочка, — сказал я себе, — а когда вырасту, буду так же выглядеть и двигаться, как эти дамы».

В сверстницах меня интересовали, собственно, только их платьица. Когда я играл с ними в куклы, я всегда думал: «Боже мой, какой на ней прелестный корсажик, какая чудная широкая юбочка. И оборочки!»

Мальчики вызывали у меня больший эротический интерес, чем девочки. Я с удовольствием рассматривал их фигуры, немедленно замечал, если кто-нибудь из них нежно выглядел. В девочках же, напротив, я замечал только, какие на них башмачки, чулочки или каков покрой платья. Я часто повторял про себя: «Ну какая глупость! Почему я тоже не могу так одеваться, носить такой же прелестный черно-зеленый корсажик со шнуровочкой впереди?»

Когда дома вынимали семейные альбомы с фотографиями, где родственники гордо опираются на балюстрады или цветочные столики семидесятых годов прошлого века, я автоматически обращал внимание на нарядных дам и, прежде всего, на их туго затянутые талии. Мне хотелось носить такие же платья. Позже я выполнил это свое желание.

* * *

Когда мне было пять или шесть лет, я охотнее играл со старым хламом, чем с нормальными игрушками. Конечно же, я получил от мамы кукольную мебель и с удовольствием ей играл, да и подаренная дядюшкой железная дорога доставляла мне иного радости. Но гораздо больше мне нравилось чистить и разглядывать старые дядюшкины часы, керосиновые лампы, картины или подсвечники.

Вместе со школьным другом мы бродили по Мальсдорфу. Там, где сегодня стоит новая школа, тогда возвышалась невероятно богатая свалка, куда люди выносили предметы утвари и обстановки, по их мнению, устаревшие. Однажды я пришел домой, сияя от радости: я раскопал неповрежденные настенные часы. Это была фарфоровая тарелка с бело-синим рисунком и римским циферблатом. Позади была простая жестяная коробка с часовым механизмом. Тогда я этого, конечно не знал, мои познания в часовом деле равнялись нулю. Но когда я немножко поковырялся в механизме, часы вдруг затикали.

Страсть к собиранию возникла как-то сама собой, никто не побуждал меня к ней. Мама не протестовала: почему бы и нет, если это забавляет ребенка. Дядюшка даже одобрял ее, надеясь вероятно, что когда-нибудь я пойду по его стопам конструктора. Вскоре он, конечно, заметил, что меня больше интересуют домашние дела. Однажды, когда я сразу после школы, как обычно, начал вытирать с мебели пыль, он заметил: «Ну, опять ты пыль вытираешь». — «Да, — ответил я, — ведь это тоже нужно, чтобы везде было чисто». Дядюшка задумчиво посмотрел на меня, потом улыбнулся: «Да, дитя, был бы ты в 1900 году молоденькой девушкой, я бы взял тебя в горничные. Ты был бы находкой». Он улыбался во весь рот; мне кажется, он очень рано понял, что этот мальчик был, собственно говоря, девочкой.

Когда во мне проснулся интерес к мебели, я еще не умел разбираться в различных стилевых направлениях. Но очень быстро у меня развилось шестое чувство к мебели периода грюндерства. Столбики, вычурные ножки, здесь деревянный шар, а там еще один — и я пропал! Тогда было очень подходящее время для собирания мебели периода грюндерства. Людям надоели эти «собиратели пыли» — насадки-украшения в форме ракушек и резных башенок. Дома обставляли новой «модерновой» мебелью, если наскребали необходимую, впрочем, небольшую сумму. Старую мебель рубили на дрова и сжигали в печке. Немногие зажиточные люди снимали с мебели украшения и выбрасывали их.

Это был мой шанс, и с бьющимся сердцем я сортировал хлам. Найдя что-нибудь красивое, мне еще надо было уговорить маму: «Ну, мамочка, пожалуйста!» Она кивала: «Ладно, тащи это к своему барахлу». И я, светясь от радости, нес очередное великолепие на чердак, где оборудовал свою сокровищницу.

Я стучался к нашим соседям и даже к людям, которых совсем не знал: «У вас нет, случайно, старого граммофона, старой граммофонной трубы?» Уже ребенком я понимал, что у граммофона непременно должна быть труба. Поэтому меня никогда не интересовали новомодные аппараты. Также и сегодня: по мне, музыка должна раздаваться из раструба, гость это и звучит безумно.

В любом предмете — часах, домах, мебели — я всегда ищу лицо. В предметах, созданных без любви, я не нахожу ничего. Многих, к кому я стучался, просьба удивляла, но часто я что-то получал; не раз, правда, меня просто вышвыривали. Наверно, люди думали, что я хочу их подурачить этими своими вопросами о старых вещах.

С особым пристрастием я собирал «мусорок», как его называл дядюшка, в основном, это были старые ключи, которые не подходили уже ни к одному замку. Целые связки ключей: они были великолепны! Я начищал их и засовывал в передний карман своего фартучка. Очень модные тогда фартучки для мальчиков, с лямочками крест-накрест на спине, которые застегивались на пуговицы, выглядели, собственно, так же как фартучки для девочек. Поэтому-то они мне так нравились.

Пристрастие к фартукам осталось у меня до сих пор. Когда я немного подрос, и обнаружилось, что мальчики постарше уже не носят фартуков, меня выручил дядюшка, заявив совершенно естественно: «Ну что же, значит, нам надо купить девчоночий фартук».

Мой отец имел, конечно, собственные представления о том, как должен выглядеть «настоящий» мальчик, и я им не соответствовал: слишком хорошенький, слишком изящный, подвижные черты лица, а застенчивая нежность придавала мне выражение мягкости.

Я примерял мамины школьные платьица, какие носили еще до Первой мировой войны. Тщательно уложенные, они хранились в сундуке на чердаке. Я вертелся перед зеркалом в полном восхищении. Я — но не отец. Обнаружив меня в таком немужском виде, он накинулся на меня с плеткой, сорвал с меня платье, рыча: «Ты не девчонка! Ты будешь солдатом!» Мне было тогда семь или восемь лет.

С удручающей регулярностью отец истязал меня плеткой. Однажды даже наша экономка не выдержала, она пыталась урезонить его, говоря, что переодевание в платья — только игра. Но он неистовствовал: «Даже если я насмерть прибью мальчишку! Имею право, в конце концов, это я его воспитываю». Экономка возразила, он ударил и ее.

Дядюшка взял меня в свои комнаты на первом этаже дома в Мальсдорфе. Я обставил свою детскую так, как хозяйка могла бы обставить комнатку где-нибудь в 1890 году: прелестный вертиков в стиле модерн, умывальный столик, гардероб, изящный комод, непременные часы с маятником на стене и зеркало-трюмо, украшенное столбиками. На этажерке — маленькой полочке на вычурных столбиках — стояли мои книги, на столе лежала красная плюшевая скатерть, на ней — посеребренная латунная ваза для визитных карточек, на другом столике стояла помпезная салонная керосиновая лампа. Люстру я купил у старьевщика, это была электрифицированная газовая люстра из латуни с алебастровыми шарами — мое маленькое царство.

Раньше хозяйки устанавливали трюмо между окнами. Это было зеркало, украшенное столбиками и консолями. Сверху на выступе, по моде неоренессанса, красовалась насадка в форме раковины, слева и справа — вращающиеся шары на столбиках. Рама зеркала также опиралась на консоль с вычурными столбиками.

В конце XIX века не каждый мог позволить себе напольные часы, поэтому их заменяли настенные часы с маятником. Чаще всего это был длинный застекленный ящик со столбиками по бокам. Сверху над выступом укреплялась насадка с вычурными деревянными шарами или гипсовым орлом, покрашенным под орех. Внизу на консоли, завершая картину висели деревянные шары, а внутри ящика размещался белый эмалированный циферблат с римскими цифрами и, конечно, латунный маятник.

Такие часы я собирал с детства. За всю мою жизнь их набралось 386.

В просторном дядюшкином доме моя коллекция с годами стала занимать все больше и больше места. Я заполнил своими сокровищами подвал, чердак и даже примыкавшую к дому конюшню. С помощью дядюшки, который был моим союзником, мне удавалось скрывать свою страсть от отца. На чердак, в подвал и в конюшню он никогда не заходил, так как эти помещения находились во владении дядюшки. «Давай все это спрячем от него», — не раз заговорщически шептал мне дядюшка.

Хотя после обеда я обычно мог возиться со старыми вещами сколько душе угодно, по утрам я, как и все, должен был ходить в школу. А там, увы, многое мне было не но вкусу. Конечно, у меня были проблемы с одноклассниками. Многие, особенно те, кто главным считал грубую силу и натиск, просто презирали меня, носившего длинные золотые кудри. Меня колотили только за то, что я носил в волосах заколки. «На девчонку похож», — дразнились они. Я удивлялся — ведь я ничего им не сделал. Почему они желали мне зла? Лишь позже я ощутил ту стену, которая незримо стояла между мной и многими людьми.

Еще хуже было с еженедельными занятиями физкультурой. Они не интересовали меня совершенно! Играли ли мы в футбол, прыгали в длину или карабкались вверх по шесту, все это казалось мне бессмыслицей. «Ах, Господи, — говорил энергичный, но чуткий учитель физкультуры, — что у тебя за вид! Ты выглядишь, как девица на балу, не можешь сделать шаг пошире и через коня ни за что не перепрыгнешь». Он понял.

Как-то мы играли в футбол на спортивной площадке. Меня заворожила, конечно, не игра — Господи, да это было просто нелепо, пинать мяч туда-сюда, вся эта беготня, суетливые движения — меня заворожил старый железнодорожный вагон 1870 года, стоявший на краю футбольного поля. В этот багажный вагон без колес мы пришли переодеваться. Я осмотрелся и тут же представил, что еду в далекое путешествие, представил себе дым и локомотив, тащивший вагон. Но тут учитель выгнал нас, и мы должны были гоняться за мячом, Скоро всем стало ясно, что я постоянно гнал мяч не в ту сторону и вообще не понимал, что к чему. «Какая разница, — думал я, — куда катится мяч, главное, он куда-то катится». Учитель сначала наблюдал с негодованием, потом, щелкнув пальцами, подозвал меня и спросил: «А тебе вообще нравится играть в футбол?» — «Нет, — ответил я, — я бы лучше посидел в этом чудесном вагоне». И этот милый человек со свистком действительно понял меня и позволил уйти.

Быть отстраненным от занятий физкультурой значило «неуд» в табеле. Таким образом, у отца дважды в год появился еще один повод терзать меня. Но этого ему было мало, и он попытался выбить из меня неспортивность своим обычным способом. На Пасху 1937 или 1938 года он решил преподать мне урок плаванья в озере Тонзее. В ту Пасху воздух был обжигающе холодным, к тому же свистел ветер то есть, погода совершенно не располагала к купанию. В нескольких метрах от нас какой-то человек устроился в палатке. «Раздевайся», — скомандовал отец. Когда я попытался оставить спортивную майку и трусы, его голос взвился: «Снимай все!» Я стоял обнаженный и дрожащий, а отец возвышался надо мной и злобно допытывался: «Мерзнешь?» Не успел я ответить «да», как получил две такие оплеухи что кровь потекла у меня из носа и рта. Он выломал прут и стал лупить меня, громко ругаясь. Откинув полог палатки, ее обитатель твердым шагом направился к нам и решительно остановил отца: «Не бейте мальчика». Отец вошел в раж: «Могу сделать с ним, что захочу, хоть утопить. Вас это не касается!» Бросив меня мерзнуть на берегу, он уплыл. Мой спаситель позвал меня в свое защищенное от ветра убежище, и я отогрелся.

На Тонзее в Мотцене было два пляжа. На южном берегу развлекался немецкий союз нудистов, это было объединение людей среднего сословия, врачей и торговцев. А на северном берегу распоряжался коммунистический союз Присница, который к тому времени еще существовал, хотя уже заправляли нацисты. Союзу принадлежал не только пляж, но и вышка для прыжков высотой четыре метра. Отец послал меня наверх и прикрикнул: «Сегодня же научишься плавать, и немедленно!». Забравшись на вышку, я с ужасом смотрел на воду, потому что совсем не умел плавать, хотя дома отец, с плеткой в руке, и заставлял меня делать упражнения без воды. Вдруг со мной что-то случилось. Я почувствовал толчок, свалился в воду, успел еще услышать его крик: «Плыви!» и потерял сознание. Спас меня не отец, а пловец-спасатель, дежуривший на северном берегу. Он вытащил меня из воды на берег, в то время как отец, не шелохнувшись, наблюдал за происходящим. Когда мой спаситель вернул меня к жизни, он обернулся к отцу и заявил, что это было покушение на убийство. «Мне совершенно безразлично», — проскрипел отец. Если бы на берегу не оказалось этого спасателя, я бы так и остался под водой.

Дядюшка был мне не только заступником и наставником, он был мне настоящим отцом. Наш классный учитель, д-р Бергер, носивший на лацкане значок нацистской партии, хотел сделать из нас крепких парней, «упругих, как кожа, быстрых, как борзая, твердых, как крупповская сталь». Естественно, такой похожий на девочку мальчик, как я, с локонами, бархатными штанишками, большими отложными воротничками, для этого не подходил. Я не хотел надевать форму детской гитлеровской организации, и однажды в среду — это был день гитлерюгенда — он закричал мне: «Гитлерюгенд — это долг!» — «Скорее принуждение», — вырвалось у меня. Он схватил свою трость и здорово отколотил меня. Дядюшка, этот душа-человек, проводил меня на следующий день в школу и поставил учителя на место. Я никогда раньше не слышал, чтобы дядюшка кричал, но в тот день его голос гремел по всему коридору. Старший преподаватель, достойный представитель старой школы, который не имел ничего общего с нацизмом, посоветовал дядюшке отдать меня в частную школу, где принуждение вступать в организацию гитлеровской молодежи не ощущалось так сильно.

Так я оказался в «Высшей частной школе для мальчиков д-ра Георга Кимпеля», Луизенштадт, улица Дрезденер-штрассе, 90, третий внутренний двор. Уже само название нравилось мне, так как я весьма почитал прусскую королеву Луизу. «Просьба звонить громче» было написано на эмалированной табличке у входа в школу. На оштукатуренном фасаде висел жестяной флажок, прикрепленный к кованой консоли, на котором была написана дата основания: 1848. Школа выглядела так же, как и в кайзеровские времена, и — сущий рай для меня — в учительской тикали часы с маятником, на потолке висела электрифицированная газовая люстра с белым абажуром и зелеными бусинами, мебель была сделана около 1890 года. Вся школа еще дышала старой устойчивостью. Здесь напрасно было бы искать портреты вездесущего «фюрера».

В кабинете директора мы с дядюшкой сели напротив профессора Кимпеля. После того как формальности были выполнены, директор спросил, был ли я членом детской гитлеровской организации. Дядюшка сморщился и вздохнул: «Именно поэтому». Несмотря на это туманное пояснение, профессор Кимпель, казалось, все хорошо понял. «Знаете ли, — сказал он, подняв обе ладони, как бы защищаясь, — мы с нашими педагогами вообще не любим, когда мальчики состоят в гитлерюгенде, потому что тогда им по средам не задают уроков, и они ничего не учат». Можно было, конечно, сказать и так.

Уже маленьким ребенком, еще не понимая толком, что они из себя представляли, я испытывал отвращение к нацистам. В первый раз я вплотную столкнулся с коричневой чумой и ее вестниками весной 1933 года: дядюшка взял меня как-то с собой за покупками. Перед одним из магазинчиков еврейской продовольственной фирмы «Эгона» в южном Мальсдорфе по-хозяйски расположились двое коричневорубашечников и пытались не пропускать покупателей в лавку.

Дядюшка, держа в одной руке старомодную парижскую дорожную сумку, с которой он всегда ходил за покупками, а в другой мою руку: потребовал, и я никогда этого не забуду: «Пожалуйста, дайте мне пройти!» — «Почему Вы покупаете у евреев?» — «Знаете ли, предоставьте мне самому решать, где мне покупать». Парни коротко переглянулись и действительно пропустили нас. Мы вошли внутрь, и я почувствовал, что в воздухе висит опасность. Хотя все продавщицы были, как всегда, в своих белых шапочках с красной надписью «Эгона» и в привычных фартучках, было видно, что немногочисленные покупатели чувствуют себя очень неуютно. Они нервно оглядывались на дверь, никто не разговаривал. Когда мы с дядюшкой вновь оказались на улице и прошли мимо штурмовиков, я спросил: «Кто эти сердитые люди?» Его ответ не заставил себя долго ждать: «Это нацисты, сплошные преступники».

«Что за идиотство, все это множество флагов со свастикой и вся эта трескотня?» — спрашивал я себя. Когда выступал «фюрер» или Геббельс вместе с каким-нибудь иностранным гостем оказывал честь Парижской площади своим посещением, для государственной школы это означало: надеть униформу и маршировать. Школа закрывалась, и мы маршировали. Я вспоминаю невыносимо знойный день в конце тридцатых годов, когда Бенито Муссолини, а может быть — я никогда не различал этих клоунов в униформе, они меня просто не интересовали — его зять, итальянский министр иностранных дел граф Чиано приехал в Берлин, то мы, в форме детской гитлеровской организации, должны были стоять перед отелем «Адлон» на Парижской площади. Немецким парням, застывшим навытяжку, пришлось совсем туго: ни тенистого деревца, ни кустика вокруг, в рядах то и дело звали санитаров. Я прикрыл голову планом города, чтобы не получить солнечный удар. Прошли часы, прежде чем тот парень прибыл в своем лимузине, а я думал о доме и о том, что с большим удовольствием занялся бы вытиранием пыли.

В другой раз, в «День вермахта» мы должны были стоять на улице Унтер-ден-Линден и ликующими криками приветствовать маршировавших мимо солдат. Огромные танки на чудовищных гусеницах прогрохотали мимо нас, детские лица солдат под стальными касками выглядывали из люков. На одной из машин стояла бомба в натуральную величину. Я отскочил за фонарные столбы, смотрел, как мимо прогоняют клакеров партии и государства и мне казалось, что я задыхаюсь. Боже милостивый, если всему этому дать волю, что здесь останется? Это неосознанное ощущение опасности было единственным, что я чувствовал, в то время как все вокруг захлебывалось от восторга.

Когда я видел в газетах портреты нацистских заправил, они всегда казались мне карикатурными. Это были люди либо жестокие, как удар хлыста, либо в глазах у них читалось раболепство. Одутловатая гладкость в лице Гитлера, которого на первый взгляд можно было принять за мелкого деревенского сапожника. Безжалостно ограниченный министр иностранных дел и бывший торговец шампанским фон Риббентроп: его язвительная манера должна была демонстрировать озабоченное участие в судьбе государства, но от внимательного наблюдателя не могла, конечно, ускользнуть опереточность облика. Они были мне невыносимо отвратительны — уж слишком хорошо я знал этот тип. Мой отец казался мне миниатюрной копией нацистского министра, и все свое отвращение к нему я инстинктивно переносил на тех господ, которые правили Германией. И хотя весь немецкий народ захлебывался в истерике, когда Геббельс выступал по радио, для меня это оставалось простым тявканьем.

«Большая политика» — это нечто абстрактное; но она беззвучно подкрадывается, медленно изменяет привычки, обыденность, и, как правило, лишь спустя годы становится ясно, к каким последствиям она ведет. Пусть сумасбродные личности господствуют на Вильгельм-штрассе, какое это имеет значение для Мальсдорфа, где липовые аллеи до сих пор хранят дух кайзеровских времен? Но и сюда пробрался коричневый призрак. Маленькие будничные истории показывали мне, двенадцатилетнему, насколько сильно немецкий народ подчинился влиянию своего «фюрера».

20 апреля 1940 года местные нацистские главари Мальсдорфа сдвинули в сторону столы и скамейки в школе на улице Кенигсвег: «Пожертвования металла ко дню рождения Фюрера». Жители Мальсдорфа понесли домашнюю утварь из латуни, бронзы, меди, цинка и железа. Были там и подлинные произведения искусства, — чтобы «фюрер» смог изготовить еще больше пушек и бомб. Там я, страстный любитель граммофонов с трубами, который еще ребенком пытался спасти все, что можно, с ужасом увидел человека с безупречной граммофонной трубой, бредущего прямо к месту сбора. Там стояли люди, прижимавшие к груди или державшие подмышкой бронзовые фигурки, латунные подсвечники, металлические вазы и часы. Каждый, кто что-нибудь жертвовал, получал свидетельство. Бланки были заранее напечатаны, в них вносилась только фамилия жертвователя. На столе стояли чудесные часы, роскошная вещь. Нет, такой красоты я еще никогда не видел! Под стеклянным колпаком между латунными столбиками вращался маятник с блестящими шариками.

Даже среди тех, кто был убежден в необходимости этой акции, возникло непонимание. «Жаль все-таки этих часов», — произнес кто-то. А дежурный нацист восторженным тоном рассказывал, что часы рано утром принесла старая женщина. Она захотела пожертвовать на войну для своего «фюрера», после того как накануне услышала пламенную речь д-ра Йозефа Геббельса, призывавшего сдавать металл. Впрочем, для «фюрера» ничего не жалко, добавил он. Слово за словом в моем детском сознании складывалась мысль: «Они все безумны!» Я больше не мог все это видеть и бросился прочь. Через несколько дней, проходя мимо школы, я увидел, как коричневый сброд навозными вилами кидал предметы искусства в подогнанный грузовик. Предварительно они варварски все разбили и сплющили тяжелыми сапожищами и молотами.

Во время войны школьники постоянно собирали металлолом и тряпье. Однажды утром по дороге в школу я увидел из окна трамвая одну из таких площадок для сбора металлолома. Из кучи железа высовывалось нечто изящное. На обратном пути я внимательно обследовал эту кучу лома. Изящная ножка принадлежала цветочному столику. Крышки не было. Я старательно вытащил ножку и как можно скорее убрался подальше, потому что под страхом строжайшего наказания было запрещено уносить якобы необходимый для войны лом. Несмотря на это, я, естественно, забрал столик, дома нашел для него подходящую крышку и был очень рад, что мне вновь удалось спасти что-то от переплавки. Этот столик и сегодня стоит в моем музее в Мальсдорфе.

* * *

После школьных занятий я бродил по окрестностям частной школы Кимпеля. Чего только я там не увидел! Лавки старьевщиков примыкали одна к другой, и вскоре я точно знал, где были лучшие граммофоны и валики Эдисона, а где комоды, насадки и вертиковы. «Вертиков» происходит не от французского, а от староберлинского слова: Берлинский мастер-столяр создал в 1850 году изящный шкаф, позже их стали выпускать миллионами, и сегодня еще они стоят во многих домах, правда, по большей части, без красивой насадки. Одна из таких лавок старьевщика недалеко от моста Шиллинг-брюкке с сентября 1941 года стала моим вторым домом.

«Мебель. Покупка-Продажа» гласила вывеска на старинном здании на улице Копеникер-штрассе, 148, и ниже — «Владелец Макс Бир». Я спустился внутрь, потому что уже один взгляд на витрину наэлектризовал меня: керосиновые лампы, рамы для картин и фарфоровые фигурки. Звякнул колокольчик, в воздухе уютно пахло старой мебелью. Худая женщина с узким лицом, седая и немного изможденная, вышла мне навстречу и поздоровалась. В углу подвала стояла печь, а посередине — длинный раздвинутый стол, немедленно приковавший мое внимание: на нем теснились пепельницы, книги, граммофонные пластинки, тарелки и чашки. Под столом лежали старые латунные люстры и граммофоны. Из задней комнаты, где, как я позже узнал, хранились картины и рамы, ко мне вышел Макс Бир в своем зеленом рабочем фартуке. Я поговорил с обоими, они мне сразу же понравились, очевидно — и я им. С тех пор я приходил почти каждый день. Это нагромождение из стульев, комодов, шкафов, а между ними портреты знати в золотых рамах — ах, это было прекрасно!

Макс Бир, добродушный, иногда чуть суматошный, ему был 61 год, своим дородным видом напоминал трактирщика, и действительно, когда-то он держал трактир в Мемеле. После Первой мировой войны Биры были выселены оттуда, осели в Берлине и начали торговать конторской мебелью, но в этом бедном районе дело себя не оправдало, и они переключились на торговлю подержанными вещами, что давало им достаточные средства к существованию.

Они быстро заметили, что я кое-что понимал в старых вещах, и позволили мне помогать в лавке. Я ремонтировал часы и мебель и был счастлив, что на заработанные деньги мог покупать себе старые кружки, лампы, газовые люстры, а вскоре купил себе даже эдисоновский фонограф и более пятисот валиков к нему. «Это наш маленький Левинсон» — фрау Бир погладила по голове худенького юношу. Он протянул мне руку, и я с интересом его рассматривал. В свои семнадцать лет он был едва ли выше меня. На нем была клетчатая рубашка, а поверх нее серый свитер и пиджак. Самым примечательным были его темные задумчивые и одновременно испуганные глаза, которыми он смотрел как боязливая лань. Этого юношу со сдержанными манерами и нежным лицом я сразу же принял в свое сердце. Он был помощником Макса Бира, и он был евреем.

Однажды Бир, человек не самого крепкого здоровья, пожаловался: «Мы должны вывезти большое наследство, нам с маленьким Левинсоном одним не управиться. Ты не хочешь нам помочь?» Само собой разумеется, я хотел. С тех пор мы стали выходить вместе. Если вещей бывало немного, мы вывозили их вдвоем с Левинсоном. Здесь я мог развернуться, я чувствовал себя свободно в лавке меня воспринимали таким, каким я был — Биры всегда называли меня «Лоттхен».

Маленький комодик запал мне в душу. Он продавался за восемь марок. Макс Бир взглянул в свой список: «Он стоил мне шесть марок, ну и получай его за эти деньги. В конце концов, ты помогал нести». Вечером дорога домой — ранец за спиной, комодик прижат к животу. Каждые десять метров мне приходилось опускать его на землю. Потом трамвай в Копеник. Водители уже знали меня и, когда видели, что я иду с тяжелой вещью, часто выскакивали, чтобы помочь мне забраться. «Эй парень, у тебя сегодня опять большой переезд? — шутили или поддразнивали они. — Это уже эксплуатация детского труда, придется сообщить, куда следует». Трамвай неторопливо катил в южный Мальсдорф. Этими рейсами я и заложил фундамент своего музея периода грюндерства.

Мы с маленьким Левинсоном стали искренними друзьями. Когда надо было вывозить чье-то наследство, мы вместе тянули и толкали по улицам тележку, нагруженную мебелью, и скоро мы знали каждый уголок Берлина. Я постоянно покупал старые вещи и книги, которые дешево продавались с лотка на мосту Шиллингбрюкке. Я быстро подружился с торговцем, и он особенно дешево продавал мне каталоги мебели и архитектуры периода грюндерства. Я часто заходил в маленькую лавочку старьевщика на площади Штралау напротив церкви, там я приобрел свои первые настенные телефонные аппараты 1900 года по пять марок за штуку. Тогда это были для меня большие деньги, которые еще нужно было заработать. Иногда приходилось продавать что-то из своей коллекции, частично из-за недостатка места, частично, чтобы купить что-то более важное.

Я едва дожидался конца школьных занятий, чтобы бежать на Копеникер-штрассе и работать. Со здоровым аппетитом проглатывал берлинские картофельные оладьи с брусничным мармеладом, которые пекла фрау Бир. Потом мы выезжали с тележкой и из домов и флигелей, из квартир в бельэтаже и каморок под крышей вытаскивали шкафы, комоды и буфеты. Когда приходилось везти пианино, я получал десять марок дополнительно.

Биры относились к Левинсону, как к своему ребенку. Невзирая на нацистские расовые законы — вряд ли кому-нибудь еще взбрело бы в голову по-дружески обращаться с евреями, мы ели все вместе в кухне в задней части подвала. Здесь это само собой разумелось.

14 ноября 1941 года я, как обычно, пришел после школы к Бирам и почувствовал, что что-то случилось. Фрау Бир смотрела на меня заплаканными глазами. Когда я спросил, и чем дело, она снова начала всхлипывать: маленький Левинсон не пришел на работу к восьми утра, как обычно, а когда Макс Бир пошел к нему домой, то узнал от соседей, что всю семью «забрали». Мы сидели и гадали: куда и почему? «Ну да, — говорил Макс Бир, наверно в Польше не хватает рабочих рук в сельском хозяйве, и евреев отправляют туда обрабатывать поля». Я вопросительно посмотрел на него. Мой желудок сжался, мне стало дурно от беспокойства. Увижу ли я когда-нибудь снова своего еврейского друга?

Только теперь я понимаю, как сильно я в него влюбился. Я с самого начала неосознанно ощущал, что он страдал от обстоятельств и был подавлен. Ведь по своей сути он был веселым, открытым человеком. Но я чувствовал в нем невысказанный страх.

Два месяца с ним пролетели слишком быстро. Я ловил каждое его слово, моментально внутренне загорался, когда мог выехать вместе с ним. Он обладал невероятным эротическим излучением. Сдержанные юноши с нежным характером всегда располагали меня к себе. Когда мы подавали друг другу руки, то пожимали их чуточку дольше и крепче, чем это делают, когда просто здороваются или прощаются. «Держи крепче, держи крепче», — как бы повторял я себе. Мне хотелось защитить его от того, что его пугало. Но ничего не получилось, ничего не получилось. У меня до сих пор наворачиваются слезы, когда я о нем думаю. Если бы только я был немножко старше! Я бы его где-нибудь спрятал, я бы все для него сделал. И я бы спас его, я это знаю. До сегодняшнего дня не могу забыть Хельмута Вольфганга Левинсона, который — как я позже узнал из какой-то книги, где было напечатано его департационное свидетельство, вместе со многими-многими другими был убит в Минске.

Моей любовью и нежностью всегда будут пользоваться все те, кому необходима защита от враждебных обстоятельств, такие же аутсайдеры, как и я. Я всегда буду становиться на сторону проституток с улицы с их мечтами, мужчин-проституток, лесбиянок и геев, цыган и, конечно, евреев. Во мне живет чувство глубокой справедливости, и, что еще важнее, я ощущаю родство с этими существами, стоящими на обочине. Никто не должен возвышаться над другими.

Макс Бир получил от финансовой дирекции заказное письмо с ведомостью на так называемое «еврейское наследство». В списке были указаны цены на каждый предмет мебели из этого «наследства». Итоговую сумму он должен был заплатить в казну. «Что же сталось с законными владельцами?» — спрашивал я себя.

Макс Бир должен был освободить одну квартиру. Она находилась на первом этаже дома 18 по улице Энгельуфер и принадлежала бездетной супружеской паре. Фамилия на табличке была замазана красной краской, застывшей в форме слезы. На створках входной двери намалевана виселица и надпись «Подохни, жид». На веревке висела звезда Давида. В полвторого ночи, как мы узнали от перепуганной соседки, от страха едва разжимавшей губы, нагрянули гестаповцы, они страшно барабанили в дверь, а когда испуганные люди им не открыли, они коротким ломиком взломали эту дверь и перебили цепочку. Как разбойники, ворвались гестаповцы в квартиру и выволокли супругов из постелей. С собой им было разрешено взять пятьдесят марок, пару бутербродов и столько багажа, сколько смогут унести. Больше ничего.

Эта квартира и сегодня стоит у меня перед глазами. Когда мы пришли, дверь была наскоро отремонтирована и опечатана. На кухонном столе стояли две чашки с недопитым кофе, рядом два недоеденных бутерброда. Около тарелки — продуктовые карточки и полная запретов «памятка для евреев». Макс Бир наклонился над карточками: «Слишком мало, чтобы жить, и слишком много, чтобы умереть. То, что здесь происходит, преступление, которое погубит и нас. Держи только рот на замке, ничего не рассказывай в школе, иначе нас всех заберут и отправят в концлагерь». Так я в первый раз услышал это зловещее слово, которое позже звучало так часто. Тогда я не знал точно, что за ним скрывалось, но представлял себе, что там запирают и оттуда нельзя выйти.

В комнатах все было перевернуто, содержимое нескольких ящиков и полок выброшено на пол — ищейки охотились на ценности, нашли и похитили. Справа от коридора находилась спальня: две кровати и два шкафа из светлого пятнистого березового дерева, бидермайер. В одном шкафу — одежда, в другом белье. В левом углу у окна стоял книжный шкаф красного дерева с изящными изогнутыми дверцами. шестидесятые годы прошлого века. Ящик был выдернут из шкафа и валялся на ковре, рядом лежала маленькая посеребренная латунная шкатулочка. Заплечных дел мастера, видно, посчитали ее неценной и небрежно бросили на пол. Пудра тонким шлейфом покрыла ковер вокруг и ящик. Книги были высыпаны из шкафа на пол и порваны в клочья. Гейне. Гете, Шиллер и Лессинг — растерзаны и растоптаны. Очевидно, коричневые культуртрегеры посчитали Гете и Шиллера евреями, так как евреи были обязаны сдавать книги «арийских» авторов. Я спас несколько неповрежденных еврейских книг и сложил их в каморке в лавке Бира. Два прекрасных библиографических издания 1890 года с порванными обложками я взял домой, как печальное напоминание. Приобрел я и книжный шкаф, немого обвинителя варварской нацистской системы, которая сначала грабила еврейское имущество, а затем убивала владельцев.

Уже осенью 1945 года никто в доме на улице Энгельуфер не смог мне ничего сказать о той еврейской семье или их местопребывании. Увезены, сгинули без права оставить по себе память. С 1946 по 1948 год я хранил этот шкаф в замке Фридрихсфельде, выставлял его, рассказывал его историю. Потом перевез его в свой родной дом, а в 1960 году — в свой музей грюндерства. Узнав, что в Берлине вновь будет создан еврейский музей, я в июне 1986 года подарил его еврейской общине на Ораниенбургской улице.

Пусть это фантазия, но и сегодня, когда я смотрю на него, мне кажется, что ящик хранит запах пудры, которой та еврейская женщина пользовалась, быть может, за день того, как ворвались нацистские палачи.

Если сегодня пройти от Янновицкого моста по улице Брюккен-штрассе и повернуть на Копеникер-штрассе, там, на правой стороне, можно увидеть одинокое дерево. Несколько в глубине улицы поднимаются современные дома. До бомбежек в самом конце войны там стояли доходные дома, построенные в прошлом столетии. В одном из них жила семья Данцигеров. Дружелюбная молодая фрау Данцигер приходила в лавку Бира обычно в сумерки, хотя «арийским» старьевщикам не разрешалось ничего покупать у евреев. Однажды она призналась: «Нам приходится продавать вещь за вещью, чтобы выжить». Вскоре мы стояли в их квартире, Макс Бир купил трехстворчатый зеркальный шкаф 1980 года, который я мог бы нарисовать и сегодня. Мы с Максом разбирали шкаф, а в кресле с высокой спинкой сидел древний дедушка и молча смотрел перед собой. Мне стало больно, что мы должны выносить мебель, которую, может быть, он сам расставил лет шестьдесят назад. Старик к тому времени уже ослеп и оглох и не замечал ничего, что делалось вокруг него. Когда мы в следующий раз пришли в квартиру, дедушка уже умер. «Ему хорошо, а кто знает, что еще ждет нас», — печально посмотрела на нас фрау Данцигер. Мы унесли то кресло, в котором сидел в своей шапочке этот старик с белоснежной бородой.

Приходя из школы, я всегда первым делом осматривал витрину Бира и через несколько дней обнаружил там фотографию в красивой рамке: мать со своими тремя дочерьми, снимок 1901 года. На стекле мелом была написана цена: три марки. Рано утром фрау Данцигер принесла последнюю вещь, свое последнее воспоминание. Вскоре после этого семья была депортирована и отправлена в газовую камеру лагеря уничтожения.

Однажды я пришел из школы поздно, меня оставили после уроков, потому что я не ладил с математикой. Макс Бир уже ушел с тележкой, фрау Бир написала мне адрес, опять «еврейское наследство», дала десять пфеннигов на трамвай, 1-ой линии городского кольца. В трамвае я прочитал фамилию и адрес: Хейманн, Принцен-штрассе, 99.

Дом был построен в восьмидесятые или девяностые годы прошлого века. Лепнина в стиле неоренессанса богато украшала фасад и лестницу, над парадной дверью — высокий красивый карниз. Кажется, это был первый или второй этаж, налево. Латунная табличка с фамилией «Хейманн» еще висела, но и здесь дверь была выпачкана красной краской. Дамы Хейманн, две незамужние сестры, им было 82 и 84 года. Ночью гестаповцы засунули их вместе с другими в грузовик. Куда? В Польшу? Где так много народу было убито при наступлении нацистов? В тамошние рабочие лагеря? Но что было делать двум старым дамам в рабочем лагере? Я носился с идеей поменять таблички с фамилией на дверях квартир или спрятать евреев в одиноких домах, чтобы гестаповцы не смогли никого найти. Но Макс Бир напомнил о многочисленных шпиках, маленьких гитлерах, лестничных шавках — он имел в виду старост домов, которые отравляли нам жизнь.

Квартира казалась мне домом скорби, а наша обычная возня — упаковывать и выносить — осквернением. Я держал в руках темно-коричневые настенные часы. Бросилась в глаза секундная стрелка: никогда раньше я не видел такого украшения, как звезда Давида.

Лет двадцать спустя меня позвали на распродажу домашнего имущества на улице Штралауер-аллее. Все уже было продано, кроме настенных часов. Я внимательнее к ним присмотрелся и узнал те, хейманновские. Видимо, во время войны они попали в эту квартиру из лавки Макса Бира.

«Доктор Вонгчовски, Отечество благодарно тебе», — горько произнес Макс Бир, обнаружив награды, которые врач получил за свои заслуги во время Первой мировой войны. Нас прислали в дом 6 на Копеникер-штрассе, угол Пфюль-штрассе. Доктора Вонгчовски, по словам соседей, «забрали» вместе с женой. Опять это безобидное слово «забрали». Легко слетало оно с губ соседей, как будто бы добрые друзья забрали Вонгчовских на маленькую прогулку. Но здесь «забирали», чтобы убить.

Кабинет выглядел так, будто вот-вот войдет очередной пациент. Мужской письменный стол с верхней частью и насадкой примерно 1895 года, первоначально полированный орех, но теперь выкрашенный белой краской, белый шкафчик для лекарств и инструментов, рядом кушетка. В одном из ящиков письменного стола лежали металлические знаки различия офицера кайзеровской армии. Значок за ранения и крест за боевые заслуги, видимо, не заинтересовали гестапо. Я рассматривал крест, когда Макс предложил мне: «Возьми его и сохрани с честью, в память о докторе Вонгчовски». На полу валялись разорванные грамоты и поэтический альбом. Страницы были выдраны, но толстый матерчатый переплет с серебряным орнаментом и надписью «Поэзияс» уцелел. На внутренней стороне переплета я прочитал две записи: «Бианка Пниовер, 1891» — позже жена д-ра Вонгчовски, и «Рут Вонгчовски» — его дочь.

в 1988 году, после двадцатисемилетнего перерыва, я вновь попал в западную часть Берлина и прошел, вспоминая, по улице Копеникер-штрассе. Ничто уже не напоминало о том, что когда-то здесь происходило.

* * *

В 1942 году мне пришлось вступить в организацию гитлеровской молодежи «Гитлерюгенд», отец подал заявление о приеме. С большой помпой в торжественном актовом зале школы в Руммельсберге нам должны были вручать так называемые «мюнхенские удостоверения». Но мое удостоверение и удостоверение одного из моих друзей, очевидно, потерялись по пути из «столицы коричневого движения» в Берлин. Я очень редко участвовал в дежурствах, и однажды моя мать получила письмо, в котором от нее требовали позаботиться о том, чтобы я не отлынивал от дежурств, и пригрозили, что иначе меня вызовут в полицию. Мне пришлось явиться в организацию в Мальсдорфе, исполнить свой долг, который все мы называли «принудиловкой». Перед старинной усадьбой собрались черные овцы из северного, южного и центрального Мальсдорфа. К нашей форме прицепили погоны. Они меня не интересовали, но послужили поводом для одного удивительного происшествия: однажды, когда мы стояли в строю, банфюрер внимательно осматривал каждого из нас, и остановился передо мной: «Ну а ты что стоишь, как благочестивая Елена? В каком ты вообще флажке?» — «Флажок? Флажок? — подумал я, — это что-то, что развевается на ветру?» Банфюрера отвлекли, он отвернулся. Мой сосед шепнул: «Это написано на твоих погонах». Ах ты, Господи, я скосил глаза на свое правое плечо и увидел цифру 18 и через черточку — 124. В этот момент банфюрер снова повернулся ко мне и гаркнул: «Ну, скоро?» Я молодцевато, руки по швам, ответил: «С 18 по 124». Он побагровел и рявкнул: «Я что же, выискивать должен?» И я, так как отвечать просто «да» было запрещено, четко произнес: «Так точно». Сказать «так точно» в такой ситуации было самой большой шуткой. Мальчишки прыснули. Еле сдерживаясь, банфюрер завопил: «Не разговаривать! Это приказ!».

Он приказал нам войти в дом. Я едва слышал его бормотанье, потому что, войдя внутрь, я все свое внимание переключил на двери с чудесными карнизами и оконные рамы с изящными латунными ручками. Здесь было восхитительно! И когда внутренне я немного опомнился от этого великолепия, я хотел только одного: вон отсюда, прочь от этой униформы и рычащих обезьян.

Всю меру нацистского ужаса я впервые осознал поздним летом 1942 года. По дороге из школы к Бирам я свернул с Адельберт-штрассе направо на Копеникер-штрассе и увидел колонну людей: женщины и мужчины, молодые и старые, матери с детьми на руках. Каждый нес в руке маленький чемоданчик или сумку со своим скарбом.

Окруженная солдатами колонна, по шесть человек в ряд, двигалась через мост Шиллинг-брюкке в направлении Силезского вокзала, сегодня это Главный вокзал. Они тащились, подгоняемые резкими командами и ударами дубинок, которыми мучители безжалостно осыпали страдальцев. «Кто это, военнопленные?» — спросил я себя, но тут же заметил желтые еврейские звезды на их одежде. Как похоронная процессия, брели они по мосту. Приблизившись в оцепенении к лавке, я увидел Бира, стоявшего в дверях, многие соседи тоже высунулись из своих магазинчиков и уставились вслед несчастным.

Бир сделал мне знак войти. «Наверно их повезут в лагерь для принудительных работ. Поездом с Силезского вокзала». Я представил себе купе пассажирского поезда, а не вагоны для перевозки скота, в которых их везли в действительности. «Кому-то надо работать на заброшенных полях в Польше», — размышлял Бир. Так объясняли немцам в еженедельных киножурналах новостей.

«А как же старики? Они ведь не могут больше работать», — возразил я. «Этого я сам не понимаю». — Бир задумался. Фрау Бир стояла на своем обычном месте у печки, вдруг она подняла палец, глаза ее сверкнули: «А я вам говорю, что они убьют их всех!» Макс Бир, сидевший за письменным столом над своими бумагами, недоверчиво взглянул на нее: «Но, мамочка, они же не могут убить тысячи людей».

Эта простая женщина, не учившаяся нигде, кроме начальной школы, инстинктивно понимала, что происходит. Но мы не относились к ней достаточно серьезно. С годами она стала немного странной. Когда в лавке раздавался шорох, она прижимала к губам палец: «Тише, они опять спускают в камин подслушивающим аппарат». Постепенно она впадала в манию преследования.

В шесть вечера я, как обычно, пришел на Силезский вокзал, чтобы оттуда ехать в Мальсдорф. Со своей платформы я видел на соседнем пути дальнего следования товарный поезд, к которому в восточном направлении прицепляли пыхтящий паровоз. Вентиляционные щели вагонов для скот были затянуты проволочной сеткой, из вагонов слышались стоны и детский плач. Неужели так собирались везти людей в Польшу?

* * *

Тогда происходило многое, чего я еще не понимал, но что казалось мне чудовищным. Не осознавая до конца надвигающуюся на нас большую катастрофу, не умея ее понять, я был подавлен малой катастрофой, все более обострявшейся в нашем доме.

Уже в двенадцать лет мне стало ясно, что жизнь моей матери, а с ней и моих маленьких брата и сестры, находилась в опасности. Ко всем несчастьям, в конце 1940 года я должен был поехать в детский сельский лагерь в Зависну, которую нацисты, не долго думая, переименовали в Гренцвизе, потому что польское название им не подходило. Туда было приказано выехать всему моему классу. Я опасался, что в мое отсутствие отец мог причинить зло матери. Мне приходилось отдаваться в руки неизвестности. И вот поздним вечером 5 декабря 1940 года я прокрался к дедушкиному шкафу, вытащил шестизарядный французский револьвер. Холодный металл вызывал у меня омерзение, но я должен был сделать это: раз и навсегда прекратить мучения нашей семьи. Я выскользнул в сад. Пришел отец, я прицелился и нажал на курок — ничего не произошло. Я не знал, что нужно было снять предохранитель. Отец ничего не заметил. А на следующий день я уехал.

Вместе с одноклассником мы ездим из Гренцвизе в соседнюю Прашку. Холодно. На тачках и телегах оборванные люди везут свой последний скарб, стулья, ящики и сумки в ту часть городка, которая расположена за таможней. Деревянные столбы уже аккуратно забиты в землю. Как телеграфные столбы. В следующий приезд между ними уже натянута проволочная сетка. Евреи загнаны в гетто.

Что за прекрасное здание! Синагога покрашена размытой светло-голубой краской, фасад разделен четырьмя пилястрами, из стены плоско выступают колонны с капителями наверху и основаниями внизу. Между пилястрами — входная дверь, слева и справа — узкие высокие окна с мелкими ячейками стекол. Над входом тянется карниз, над ним на всю ширину развернулся тимпан, в центре — звезда Давида. Солнечные лучи исходят от нее, она позолочена. Ребенок смотрит широко открытыми глазами. Днем позже: старые оборванные женщины и, едва отличимые от них, молодые, в черных платках, разбивают камни. Подъезжают телеги. Вооружившись ломами, женщины выламывают камни из стен синагоги. Что здесь происходит? Растерянное непонимание. Еще через несколько дней: стоит только левая часть здания. Евреи, подгоняемые невидимыми мучителями, механическими движениями сравнивают с землей свой собственный Божий дом. Печальная ярость, летаргия — и детский вопрос: Почему они должны ломать это? Что за гнусность?

Когда в сентябре 1941 года я вернулся из детского сельского лагеря, отношения между родителями обострились еще больше. Однажды он ударил маму так сильно, что сломал ей нос.

Моя мать не стала бы эвакуироваться из-за войны — бомбежек она не боялась, — но она воспользовалась возможностью эвакуации, чтобы сбежать. Таким образом, 10 августа 1943 года моя мама, девятилетняя сестренка, шестилетний братик и я с облегчением уезжали в маленький городок Бишофсбург в Восточной Пруссии — мы убегали не от бомб, а от человека, от отца, который не заслуживал этого имени. Когда мы туда приехали, мама воскликнула: «Как бы ни закончилась война, я никогда больше не вернусь к нему». Какая ирония судьбы: лишь эта ужасающая война принесла нам что-то вроде свободы.

Нам предоставили жилье в самой большой и самой красивой кондитерской городка. С хозяевами мы сразу же нашли общий язык, время от времени я помогал в кондитерской. Некоторые посетители поглаживали меня по попке, один как-то ущипнул и подмигнул мне, когда, слегка склонившись над столом, я выписывал счет. Интересно, о чем они думали? Кого они во мне видели, мальчика в коротких синих вельветовых штанишках или девочку в фартучке?

Из Бишофсбурга я ездил навестить свою названую тетушку Луизу, имение которой было неподалеку. Там в шкафу в стиле барокко я обнаружил ее старые платья, которые она в последний раз надевала в 1895 году, в пятнадцать лет. Позже она носила исключительно мужскую одежду: сапоги, бриджи, жакеты с правосторонней застежкой, а так же мужскую шляпу и пальто из грубого сукна. Широкоплечая и узкобедрая она выглядела как ее собственный управляющий. Конечно, этот гардероб был очень практичен для сельской местности, но была и другая причина, о которой я тогда не подозревал: моя тетя была лесбиянкой.

Стоя перед зеркалом в затянутом в талии платье с оборочками, я находил себя прелестным. Внезапно дверь открылась, и увидев в зеркало входившую тетю, я испугался взбучки, потому что она была личностью весьма решительной. Она же, спокойно улыбаясь, подошла ко мне, охватила меня за талию, повернула к себе лицом, осмотрела сверху донизу и усмехнулась: «Ты очень миленько выглядишь. Скажи-ка, тебе нравится так одеваться?» Я стыдливо кивнул, а она объяснила: «Природа сыграла шутку с нами обоими. Тебе бы надо быть девочкой, а мне мужчиной». Она крепко притопнула сапогами, шпоры звякнули, и этим все было сказано.

Иногда жизнь странно поворачивается. Например, суешь куда-нибудь нос, сам не зная, почему. Как-то дождливым днем я забрался в тетину библиотеку и разглядывал ее многочисленные книги. Наобум подошел к полке, вытащил какую-то книгу в сером переплете и раскрыл ее. Она называлась «Трансвеститы» и была издана неким Магнусом Хиршфельдом. Трансвеститы? Что это такое? Наверно, это не для меня, подумал я. Я хотел поставить книгу обратно, но следующая страница перевернулась сама собой, и я прочитал посвящение моей тетушке «С уважением от издателя д-ра Магнуса Хиршфельда, Берлин, 1910 год». Теперь книга заинтересовала меня, и я начал читать: об эротическом стремлении к переодеванию; о мужчинах, которые с удовольствием надевают пестрые летние платья, и о женщинах, носящих брюки и пиджаки. Я буквально впился в книгу. Вошла тетя, и я опять почувствовал себя застигнутым на месте преступления. На ее вопрос о том, что я читаю, я нерешительно залепетал: «Она называется «Трансвеститы» и совершенно случайно попала мне в руки». — «Повнимательнее прочти ее, опять ошеломила меня тетя, — она касается нас обоих».

Уже в первые военные годы я обзавелся женской одеждой. На распродажах имущества я часто натыкался на платья, юбки, блузки и покупал себе все, что мне нравилось и подходило от блузок и юбок до подвязок и белья. Мою тягу к женской одежде разделял мой первый друг Кристиан. Уже ребенком Кристиан был трансвеститом и был очень похож на девочку. Мы часто ходили вместе купаться и пережили с ним наши первые эротические впечатления. Мы были юной парочкой влюбленных. Бывая у него, мы всегда надевали платья и юбки его матери и любовались друг другом. Однажды нам пришло в голову завить себе волосы, взять маленькие сумочки и пойти прогуляться по Фридрих-штрассе, сейчас это Бельше-штрассе.

Об одном только мы забыли; во время войны молодежи до 21 года не разрешалось после девяти вечера появляться на улице без сопровождения родителей. Было уже полдесятого, когда мы выпорхнули, взявшись под ручку и весело хихикая. Двое мужчин в гражданском шли нам навстречу. Я хотел переждать в подъезде, пока они пройдут, но не в меру расхрабрившийся Кристиан не захотел прятаться. И вот они уже перед нами: «Эй, красотки!» Это был патруль гитлерюгенда. У нас потребовали назвать имена, они, видимо, приняли нас за парочку несовершеннолетних девиц, которые хотели кого-нибудь «подцепить».

Нас тут же схватили под руки и привели в ближайший полицейский участок. Там, не долго думая, заперли в камеру, потому что мы отказывались назвать свои имена. Они пригрозили, что запрут нас на целый месяц или «взгреют» палкой. Нам стало жутковато. У Кристиана уже наворачивались слезы, и мы сказали, как нас зовут. Полицейские уперлись: «Не врите, вас не могут звать Лотаром и Кристианом, это же мальчишеские имена». Я промямлил: «Ну, меня все называют Лоттхен». — «То-то же». — «А меня — Кристине», — добавил Кристиан. У нас спросили фамилии, после нашего ответа полицейские вновь оказались в замешательстве. В конце концов, дежурный решительно сунул руку Кристиану под юбку, тут же отвесил ему пощечину и возмущенно воскликнул: «Это и вправду парень!» Такая же проверка не миновала и меня. Поднялся страшный крик. По телефону вызвали мать Кристиана, накричали и на нее. Если такое еще раз повторится, о нас сообщат, куда следует, пригрозили нам. На этот раз все ограничилось взбучкой в полицейском участке. Конечно, они решили, что мальчишки просто пошутили; если бы они заподозрили что-то более серьезное, то заявили бы о нас в гестапо, как о неполноценных.

Брюки были моей вечной мукой. Я лишь тогда немного примирился с ними, когда все больше женщин, особенно после войны, стали носить брюки. Я ни за что не хотел надевать свой первый костюм на конфирмацию. Мама и дядюшка пытались уговорить меня: «Ты не можешь идти туда в коротких штанишках». Но я не сдавался. Наконец, у нашей экономки лопнуло терпение: «Сейчас ты у меня наденешь», она бросилась в ванную, схватила там выбивалку, и не успел я глазом моргнуть, хорошенько отшлепала меня, перекинув через колено. Почти плача, я вынужден был подчиниться насилию. «Лучше бы я надел черное платье», — дрожащим от слез голосом бормотал я. Она критически осмотрела меня, жалкое создание в белой рубашке с бабочкой и в пиджаке, и вынуждена была согласиться: «Да, оно пошло бы тебе гораздо больше».

Во время войны одежду можно было получить только по карточкам: при покупке пальто, жакета, брюк или чулок, неважно какой, мужской или женской, одежды, продавцы вырезали из карточек квадратики. Мне понадобилось новое пальто, и мы с дядюшкой поехали в магазин. По дороге он поучал меня: «Смотри только, чтобы оно тебе понравилось. Когда квадратики вырежут, будет поздно». Продавщица надела на меня пальто с поясом, который я затянул до невозможности. Результат: складки со всех сторон. «Но, деточка, — наставительно произнесла продавщица, — оно должно висеть свободно, а так ты выглядишь, как перетянутая сосиска, так не пойдет». — «Но оно мне не нравится, — возразил я, глядя в зеркало, — оно совсем не приталено, висит прямо». — «Пальто для мальчиков не бывают приталенными, — объяснила она, — только для девочек». И мы с дядюшкой пошли в отдел для девочек, где продавцы вытаращились на нас. «Да, вы правильно расслышали, — сухо подтвердил он, — посмотрите, пожалуйста, нет ли у вас подходящего пальто для него». Они измерили мне талию и — раз, два, три сняли какое-то пальто с вешалки. Повернувшись к зеркалу, я понял, что это именно то, что мне нужно. Приталенное, спадает колокольчиком — как и должно быть. Даже продавщица выдавила: «Да, ты очень симпатично выглядишь в нем». Короче, пальто было куплено, карточка вырезана, и лишь на выходе дядюшка еще раз наклонился ко мне: «Надеюсь, твой старик ничего не заметит, иначе будет трепка». Он не заметил, он, наверно был слеп ко всему, что не соответствовало его мировоззрению. Мне кажется, он так никогда и не понял, что я был девочкой в мальчишеском облике.

Здесь я должен пояснить для тех, кто этого не понимает. Я ощущаю себя женщиной по своей сути, но это не значит, что я стесняюсь своих мужских половых органов. Нет, я не транссексуал. Впрочем, если бы меня приговорили отрастить бороду, это было бы невыносимо для меня. Еще в школе я думал: «Конечно, ты мальчик, но все же ты скорее девочка». Что это значило для моей дальнейшей жизни, я, конечно, не представлял, настолько я вошел в роль девочки.

Но вернемся к моей тетушке. В имении работало много конюхов, и один из них мне особенно приглянулся. Несмотря на мужскую фигуру, широкоплечий и узкобедрый, Гюнтер обладал женственными чертами. Он учил меня ездить верхом. Так как было жаркое лето, и у меня не было подходящей одежды, я выехал с ним в коротких брючках. Они оказались более чем неподходящей одеждой: я стер себе не только ляжки, но и зад. Вернувшись в имение, он привел меня в свою комнатку, налил холодной воды в эмалированный таз: «Снимай свои штаны». Мне было неловко, я колебался: «Снять штаны?» — «Ну да, — подошел он ко мне, тогда ты сможешь сесть в воду, она охладит». Очень смущаясь, я сделал, как было сказано, и вода значительно облегчила боль. Мой ухажер не преминул, собственноручно вытереть меня, что меня сильно возбудило. Мы поцеловались, горячо обнялись, стоя посреди незапертой комнаты. И случилось то, что должно было случиться: дверь открылась, вошла тетя, которая собиралась приказать конюху оседлать лошадь. Но она не рассердилась — ведь он во время службы предавался сугубо личным развлечениям, — а извинилась: «Ах, простите, я не знала. Не торопитесь». Дверь за ней захлопнулась. Но мы поторопились выйти, потому что были слишком взволнованы. С тех пор я каждую свободную минуту проводил с Гюнтером, который мне невероятно нравился.

Моя тетя была чуткой и понимающей не только в вопросах секса, она была очень политизированным человеком. Это она рассказала мне об ужасах варшавского гетто и прозорливо предрекла: «А я тебе говорю, — она сидела напротив меня на диване, и лицо ее окаменело, — этим преступникам, которые правят нами, скоро придет конец, ведь где много собак, там зайцу смерть. Но и мы пострадаем. Не больше, чем через два года здесь уже ничего не будет, а мы станем бедными беженцами на дорогах и не сможем вернуться сюда опять, как после Первой мировой войны».

В пятнадцать лет дом и мебель представлялись мне чем-то незыблемым. Я даже во сне не мог себе представить, что все это можно потерять. Ее слова сбили меня с толку, и я обеспокоенно спросил: «Что же тогда будет?» — «Подожжем, — лаконично ответила тетя, — баночку бензина на лестницу — и конец лавочке. Через пять лет останутся одни развалины, а из окон будут расти деревья». Этот ответ, конечно, не мог успокоить меня, коллекционера. «А мебель?» — растерянно спросил я.

«Это мертвая материя, ей не больно, когда она горит. Мы должны спасать скот, единственное, что важно». Я был другого мнения, и в моей голове завертелись мысли. Мы должны спасти и красивые вещи, которые стоят в тетином доме. Ничего не говоря тете, я поручил одной транспортной фирме рассчитать, сколько будет стоить перевозка всей мебели в окрестности Берлина, в пустовавший сарай. Тетя только начала читать список намеченною к перевозке — комод, трюмо, салонный вертиков, напольные часы, — остальные страницы она просто перелистала (на них, конечно же, были перечислены и предметы периода грюндерства) и весело взглянула на меня: «Сердечко мое, ты все выгребаешь из моего дома. А на чем мы будем сидеть? Может на табуретках доярок?» — и громко рассмеялась. Когда я стал уверять, что сам оплачу перевозку, моя решительность, видимо, произвела на нее впечатление, и спасение состоялось — на ее деньги.

Это происходило в сентябре 1943 года. Сегодня я рад тому своему «сумасшествию», ведь благодаря ему и салон, и изящное зеркало, люстры, фонографы, часы, граммофоны с трубами и валиками через сарай в Метцензеебаде под Берлином и замок Фридрихефельде, попали в мой нынешний музей грюндерства. Ценные шкафы в стиле барокко я оставил стоять в тетином доме — на них ведь не было ни столбиков, ни шаров, ни насадо-краковин. Конечно, они были гораздо более ценными, чем весь грюндерский хлам, но это меня не трогало. Я подчинялся своим чувствам.

От тети не укрылось, что я подавленным приехал в Бишофсбург. Постепенно я рассказал ей о деспотичной тирании у нас дома. Она пришла в ярость: «Если твой отец еще раз ударит маму, вали стул, отламывай ножку и бей его, пока он не перестанет дышать. Обещай мне это! Ему нельзя жить, иначе он всех вас убьет». Она крепче сжала хлыст, которым еще утром укрощала диких лошадей, не дававшихся конюхам, и я клянусь, если бы отец оказался тогда в комнате, она бы забила его насмерть.

Добро и зло — мои мать и отец олицетворяли эти два принципа. Одно понял я тогда: человеческая жизнь коротка, как бы долго она ни продолжалась. Совершенным не может быть никто, но надо иметь мужество бороться за справедливость при всех обстоятельствах и всеми средствами, даже ценой собственной жизни, чтобы отвести от других несправедливость и опасность.

В нашей комнате в Бишофсбурге я повесил над своей кроватью несколько дядюшкиных фотографий. Он умер за год до этого. 23 декабря 1943 года, в его восьмидесятый день рождения, я стоял у окна и смотрел во двор. Густо падал снег. Тут я разглядел человека в пальто, шляпе, с чемоданом, который в вихре снега поворачивал из-за угла дома. С ужасом узнал я его: это был отец. Я торопливо высвободился из «немужского» фартука и напряженно уставился на дверь. Вошел отец, не здороваясь, огляделся, а когда его взгляд упал на дядюшкины фотографии, велел немедленно снять их.

У него были рождественские каникулы, и он остановился в городке в гостинице «Дойчес Хаус». Вместе с хозяевами мы притворно-гармонично отпраздновали Рождество. В эти дни в гостинице состоялось объяснение между родителями. Мама, проконсультировавшись в Бишофсбурге с адвокатом, решительно заявила о своем намерении развестись. Он угрожал ей, и она вернулась домой совершенно растерянной.

Узнав об этом, тетя вызвала отца в имение. Там они страшно разругались. Слуга, войдя с подносом на котором лежало только что пришедшее письмо, замер как вкопанный, потому что в этот момент отец вытащил свой служебный револьвер.

«Еще слово — и я стреляю!» На это тетя выхватила свой шестизарядный револьвер, предохранитель щелкнул и она предупредила: «Считаю до трех, и если ты, скотина, не выкатишься, я выстрелю. Раз…» Такой смелости отец не ожидал, и бежал. И в тот момент, когда он закрывал за собой створки двери, тетя произнесла «три» и выстрелила. Пуля пробила дерево и застряла в противоположной двери. «Жалко, что я не попала», — гневалась тетя даже годы спустя.

Эта невероятно сильная женщина всегда была моим хорошим другом. Ее подругу и спутницу жизни нацисты уничтожили в рамках так называемой «программы облегчения смерти». «Она пропала без вести», — вздохнула тетя, когда я спросил ее о подруге. Она считала меня слишком впечатлительным и, наверное, не хотела говорить мне «слишком много», потому что, как я позже узнал от нее, она поддерживала связь с польскими повстанцами.

В январе 1945 года она возглавила обоз беженцев, пробиравшихся на телегах, запряженных лошадьми, из Восточной Пруссии в Берлин. Гауляйтер Восточной Пруссии, «главный преступник», как обычно называла его тетя, издал приказ останавливать любой обоз и уничтожать беженцев.

В какой-то деревне местный нацистский начальник попытался остановить их: «Если Вы ведете этот обоз, я должен Вас расстрелять», — орал он на тетю. «В расстреле участвуют двое: тот, кто расстреливает, и тот, кто дает себя расстрелять. К последням я не отношусь», — спокойно и решительно ответила тетя. Нацист отмахнулся, и даже когда тетя вытащила из-под шубы свой револьвер, не воспринял ее серьезно. Он стал расстегивать свою кобуру, тетя нажала на курок. «Заберите у него оружие и бросьте его через забор подальше в снег. Весной поляки найдут там тухлого нациста», — велела она испуганным беженцам. Снова подстегнули лошадей и двинулись дальше на Берлин.

После войны она стала связной польского правительства в изгнании, обосновавшегося в Лондоне. Она ездила в Швейцарию и Англию, чтобы встречаться со своими шефами. Все обставлялось очень секретно. В 1945 году она короткое время жила в Западном Берлине, и когда я заговаривал о ее связях, смеялась, щелкала меня по носу: «Ах, девонька, думай о своей мебели, в политике ты все равно ничего не понимаешь. И я не хочу навлекать на тебя опасности, ведь ты живешь в советском секторе».

Однажды мы вместе с ней прогуливались по улице Курфюрстендамм. Тетя вообще не интересовалась красивой одеждой, зато я интересовался за двоих. Я остановился перед магазинчиком одежды, там в витрине лежала она: великолепная черная юбка из шелка или тафты, и я, в женской блузке, коротких вельветовых брючках, гольфах и женских босоножках, вздохнул: «Ах, посмотри-ка, какая красивая юбка». — «Если она тебе нравится, давай я куплю ее тебе», — предложила тетя. Я ликовал, мы вошли в магазинчик, продавщица подошла к нам, но в ответ на нашу просьбу мы увидели лишь возмущенный взгляд. Тетя держала себя так, будто в нашем желании не было ничего необычного. Продавщица выудила чудо-юбку из витрины, и тетя подбодрила: «А ну-ка, приложите». Продавщица дружелюбно кивнула мне, кажется, до нее дошло. Она приложила юбку к моей талии и решила, что подходит. Я бросился в кабинку, примерил юбку — она сидела так, будто была сшита специально для меня. Я поворачивался перед большим зеркалом в зале, и тетя была очень довольна. «Мы покупаем, оставайся в ней». И когда мы под руку пошли дальше по улице, нас наверно, издали принимали за дедушку и внучку.

Тетя рассказывала мне, что уже в шесть лет, в первый раз сев на лошадь, она почувствовала себя мальчиком. Она открылась своему отцу, который доходчиво объяснил супруге, что их Луизу следовало бы назвать Луисом. И действительно, позже многие так ее и называли. Получила она и еще одно прозвище: администратор.

После того как была построена стена, я потерял возможность видеться с ней: к тому времени она жила в Англии. Мы поддерживали связь через одного британского курьера, невероятно дружелюбного человека, которому было под семьдесят. Он перевозил ее письма в «дипломате», а так как тетя опасалась, что письма будут вскрываться на границе секторов, я писал ответы в его присутствии прямо на обратной стороне тетиных писем. Она подбадривала меня издалека: «Оставайся собой и не давай сбить себя с толку». Я ее больше никогда не видел, она умерла в 1976 году в возрасте 96 лет.

* * *

В Третьем рейхе, или том, что от него оставалось к 1944 году, катастрофа развивалась своим чередом. Большинство немецких городов лежали в развалинах. В это время мама получила официальное письмо, в котором от нее требовали предоставить в нашем доме помещения для размещения разбомбленных. Поэтому в конце января 1944 года я уехал из Бишофсбурга обратно в Мальсдорф, чтобы передвинуть мебель и приготовить комнаты для чужих людей, под недоверчивым взглядом отца, который все еще жил в доме. В Берлине царило настроение краха: никто не знал, будет ли у него на следующей день крыша над головой и останется ли он жив.

Как-то поздним февральским вечером, все окна были затемнены из-за налетов, отец потребовал от меня ответа: как я отношусь к нему и к матери и на чью сторону я встал бы. И тогда в первый раз я набрался мужества для отпора и стал говорить ему в лицо обо всех его зверствах, совершенных за долгие годы. Ударом он свалил меня на пол, потом вытащил револьвер, вставил обойму: «У тебя час на раздумья. Решение может быть только одно: я или твоя мать», — заявил он. Иначе он меня «убьет как шелудивого пса и выбросит в выгребную яму», а потом поедет в Восточную Пруссию, чтобы «прикончить» мою мать и брата с сестрой. Эти слова и сегодня звучат у меня в ушах, и озноб пробегает по спине, когда я вспоминаю тот вечер.

Он запирает меня в бывшей дядюшкиной спальне и вытаскивает ключ. Я сижу, дрожа, в ночной рубашке на краю кровати. В соседней комнате, где на кушетке лежит отец, бьют часы — прошло полчаса. Собственной смерти я не боюсь. Но он убьет и маму. Только я еще могу помешать этому. Но у меня нет оружия. Поскольку прислуга на следующий день собиралась убирать кухню, засыпанную после бомбежки осколками стекла, вся кухонная утварь оказалась аккуратно сложена на полу в дядюшкиной комнате. Я вижу массивную деревянную скалку. Ощущаю в руке ее тяжесть. И решаю защищаться, когда через полчаса придет отец. Но через несколько минут понимаю, что мало что смогу сделать с куском дерева в руке против отца, который постоянно тренировался в подвале со своим револьвером. Мне приходит мысль о запасном ключе. Дядюшка был аккуратным человеком. Для каждого замка в доме имеется запасной ключ. Я знаю, где он, иду к комоду, выдвигаю правый ящик. Вот он блестит. Осторожно поворачиваю ключ в замке. В слабом лунном свете едва виден стул рядом с кушеткой, на ней я различаю отца. Я подкрадываюсь к стулу, на котором лежит оружие, осторожно отодвигаю его в сторону. Толстый ковер заглушает все звуки. Я оставляю револьвер лежать на стуле. Все равно я не умею с ним обращаться. Часы бьют — час истек. Отец протягивает руку, хочет взять холодный металл и хватает пустоту. Я наношу удар. Один, второй, третий…

Это не было и не могло быть действием в состоянии аффекта, это было умышленное действие. Другого выхода не было, я это знал. Когда прибыла полиция я чувствовал внутреннее освобождение, потому что знал, что это чудовище больше ничего не сможет сделать моей матери. Это убийство было своего рода превентивной защитой, и я настаиваю на этом, хотя нет юридического определения такого действия — предупредительное спасение жизни другого человека. Его варварски жестокое обращение со мной не могло быть побуждающей причиной моего поступка. У меня не было к нему ни ненависти, ни чувства мести, но угрозу жизни моей матери, сестры и брата я должен был предотвратить.

Уголовная полиция искала мотив, но, не нашла, и суд решил привлечь к делу психиатра. Советник полиции Эрнст Унгер, сердечный человек с большими задумчивыми глазами, повез меня из тюрьмы для несовершеннолетних в Тегеле в университетскую неврологическую клинику в Тюбинген. Там меня должен был обследовать профессор Роберт Риттер, высокомерный, холодный, державшийся очень по-деловому, человек, который одновременно был центральной фигурой «цыганских исследований» в Третьем Рейхе. «Лоттархен, смотри ничего не болтай о евреях, доктор Риттер — нацист», — предостерегал меня участливый советник полиции Унгер. Он был озабочен, опасался, что я проболтаюсь. В 1935 году Риттеру, одному из самых ярых писак национал-социалистической государства, пришла идея провести наследственно-биологические исследования «цыганских помесей», и в кратчайшее время эти неподобающие исследования сделали его, к радости рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, экспертом в этой области. Уже в ноябре 1936 года он был произведен в директора института «расовой гигиены» в Берлине. Перед ним стояла задача не только переписать всех «цыган» рейха, но и провести расовое обследование и отбор. В туманном стиле, каким отличались все нацистские исследования, пытавшиеся «научно» обосновать превосходство нордически арийской расы, он прослеживал родословные, чтобы отделить «чистокровных цыган», которые должны были оставаться в живых, от «помесей», которые считались «асоциальными» и поэтому должны были последовать за евреями в газовые камеры. Это не значит, что Риттер был другом «чистокровных» цыган: их, как зверей в вольеры, должны были загонять в резервации и проводить на них дальнейшие «научные» исследования. Насколько серьезно Риттер относился к своим «научным» исследованиям, поясняет протокол одного из самых бесстыдных заседаний Главного управления безопасности рейха зимой 1941/42 года: колеблясь, каким именно способом организовать «искоренение» «цыганских ублюдков», присутствовавшие господа обсуждали возможность их утопления в Средиземном море. Им возразил Риттер, ссылаясь на то, что он лишь на две трети успел провести намечавшиеся антропологические исследования и перепись. Когда предоставленный ему годичный срок истек, Гиммлер приказал отправить всех «цыганских полукровок» в Освенцим.

Когда «окончательное разрешение цыганского вопроса» почти состоялось, Риттер обратился к новому предмету исследований: подлежащей наказанию или «асоциальной» молодежи. Сюда попали, например, гамбургские «свинги» — подростки, которые любили американскую музыку в стиле свинг и танцевали под нее. Это особенно приводило в ярость Гиммлера, и он приказал «принять жесткие меры». Криминально-биологический отбор перед отправкой этой молодежи в концлагерь был доверен Роберту Риттеру и Еве Юстин, его ассистентке.

Не знаю, что оказало влияние, то ли сообщения о супружеском мученичестве моей матери, то ли многочисленные положительные отзывы соседей, но Риттер был чрезвычайно дружелюбен во время наших разговоров; в сопровождении ассистентки он водил меня в город, в кино и замок Тюбинген. В университете он дал мне прочитать студентам небольшой доклад об эдисоновских фонографах. Все это входило в круг его наблюдений и нужно было для подготовки заключения, которое он должен был написать для суда. Еще в зимнем семестре 1944/45 года он проводил в университете семинар под названием «Исследование особенностей характера юных правонарушителей (с демонстрацией соответствующих случаев)». Сам того не подозревая, я был одним из таких случаев.

Ева Юстин была известна среди цыган еще и под другим именем: Лоличаи. «Рыжеволосая девчонка», как это можно было бы перевести с их языка, она рыскала по лагерям для принудительных работ и задавала, преимущественно маленьким детям, казалось бы, безобидные вопросы о родственниках. Если таковые находились, их доставляли в институт, и там они узнавали гораздо менее безобидную Лоличаи. Если при выяснении родословной несчастная жертва не могла назвать имен своих предков, то говорилось: «Не скажешь правду — попадешь в концлагерь».

Позже, незадолго до конца войны, Ева Юстин, при деятельной поддержке своего наставника, защитила диссертацию, причем в своей работе «Жизненные судьбы нетипично воспитанных детей цыган и их потомков» она широко использовала результаты «исследований», полученные под руководством Риттера. Я никогда не подумал бы, что мантия ученого может быть запачкана кровью, но так оно и было.

Около тридцати тысяч немецких цыган было уничтожено на основании «научных» выводов профессора Роберта Риттера и Евы Юстин.

У каждого из этих людей было свое место в этом мире, каким бы убогим оно ни было. Были среди них порядочные и менее порядочные люди. Но у всех них было нечто общее: они смеялись и плакали, играли и работали, думали и чувствовали. Риттер и Юстин, повинные в смерти многих из них, никого не убивали своими собственными руками. Они не были убийцами. У каждого убийцы есть мотив, каким бы низменным он ни был: ненависть, ревность, жадность. Они же, наверно, даже не испытывали чувства ненависти к своим жертвам. Они не были преступниками, они просто выполняли свою работу. Они обмеряли головы, проводили анализ крови, заполняли аккуратные таблички и бланки, писали заключения, которые, в конечном счете, оказывались смертными приговорами.

Эти жуткие «ученые» в большинстве своем, что лишь подчеркивает весь ужас их деяний, не были дьяволами во плоти. Напротив, Ева Юстин, например, была красивой молодой рыжевато-русой женщиной с узким лицом и волосами до плеч. Я еще помню, как она шла в институт по двору замка Тюбинген, со своей папкой в руке проходила она в солнечном свете до последней лестницы и пропадала в тени дверей. Подавая мне руку, она казалась дружелюбной и милой в своем ярком летнем платье, которое открывало ее красивые ноги в летних босоножках на каблучках. Когда она брала меня за руку, от нее исходило что-то хорошее, так, во всяком случае, мне казалось. Это и была обыденность зла — самое ужасающее во всем нацистском варварстве. И сегодня ужасает мысль, что для осуществления массовых убийств не нужно ни аффекта, ни преступной энергии, достаточно лишь старательной услужливости, послушания, чувства долга и технических возможностей.

После войны Риттер всячески снимал с себя ответственность за уничтожение народа цыган и, как и многие другие, нашел снисходительных судей. В 1950 году земельный суд Франкфурта-на-Майне снял с него обвинение. Но высшей справедливости было угодно, чтобы Риттер умер годом позже в пятидесятилетием возрасте, дослужившись до поста советника правительства в аденауэровской республике. Кто знает, какая карьера была ему суждена, проживи он еще два десятка лет.

Три недели провел я в закрытом отделении университетской клиники. Там было полно душевнобольных. Многие пожилые люди потеряли рассудок после бомбежек, или из-за того, что во время войны лишились всех близких. Я находился в комнате с солдатом, чей мозг был затронут прогрессирующим сифилисом. Совершенно обезумев, он принял меня за французскую девку, и стал гоняться за мной по кроватям. Я рванул звонок вызова. Через несколько дней он исчез, и один из санитаров на вопрос, куда он девался, ответил: «В Мариаберг, округ Ройтлинген, там он получит свой укольчик». Эта вюртембергская лечебница, в которой накануне краха Третьего рейха осели Роберт Риттер и Ева Юстин, тоже была «пунктом чистки нации». Я опасался попасть в Мариаберг, но в клинике обследовали лишь мое психическое состояние, сделали пункцию спинного мозга.

Я помню, как Риттер спросил меня, имел ли я уже половые отношения. Я удивленно посмотрел на него. Половые отношения? Никогда раньше я не слышал этого слова. Да неужели я не знаю, как это происходит между мужчиной и женщиной? Он попытался, по-медицински откровенно, объяснить мне: «Мужской член — это соединительный шланг с женщиной. Это как у кур». Но меня это не интересовало. Я чувствовал скорее отвращение к его подробным объяснениям. Конечно это было связано и с тем, что в нашем доме на сексуальность было наложено табу.

Если люди ощущают голод или жажду, они говорят об этом, если они чувствуют вожделение, то молчат. Хотя это тоже жизнь, и этого нельзя отрицать.

В детстве я все время слышал брюзжание: это бяка, того нельзя, этого нельзя. Помню, как однажды в туалете я дал волю рукам, забыв запереть дверь. Вошла прислуга и возмущенно спросила: «Лотар, что ты там делаешь?» В принципе, вопрос был излишним, потому что было совершенно ясно, что я «там» делал. Такие бессмысленные вопросы лишь усиливали беспричинный стыд.

Но я знавал и другую реакцию, например, моей тети, когда она «застукала» меня с конюхом. Чего стоит вся морализация?

Что такое человек, в конце концов? «Высокоразвитое животное, двуногое, больше ничего», — обычно говорила моя мать.

Я не имел никакого желания рассказывать обо всем этом Роберту Риттеру и уходил от его вопросов о моей сексуальности.

В июне 1944 года советник полиции Унгер приехал за мной в Тюбинген и повез обратно в Тегель в детскую тюрьму. Эрнст Унгер взял меня за ручку, как когда-то дядюшка. Судьба, пусть на короткое время, дала мне друга, относившегося ко мне, как отец. Когда мы простились в стенах тюрьмы, я понял, как многим ему обязан.

Мой процесс должен был состояться в январе 1945 года. Мама нашла для меня защитника. Когда она в первый раз пришла ко мне на свидание, мы почти не разговаривали, мы просто смотрели друг на друга и чувствовали одно и то же: мы освободились от кошмара.

Тюрьма, построенная в прошлом веке в форме креста, имела четыре крыла. В центральной части здания находилось управление. Я сидел в камере 75, светлой и чистой, выходившей на юг. Но потом меня перевели на нижний этаж в камеру 13. Я страшно испугался, и не потому что был суеверен, а потому что камера была жутко запущенной и грязной. Я выпросил у тюремного уборщика ведро и швабру, принялся скрести и чистить, вымыл слепые окна. Камера получилась сводчатая маленькая и опрятная, но смотрела она на север, и ни один лучик солила не попадал в нее. Впрочем, я недолго сожалел об этом, потому что в южный двор попала бомба, кругом разлетелись осколки, и мальчик, который был переведен в 75‑ю камеру, получил смертельное ранение в голову.

Однообразно проходили дни, недели и месяцы. Я беспокоился за маму, ведь я почти ничего не знал о том, как она жила. Письма разрешались очень редко, к тому же их читал цензор. Я много раз размышлял, был ли другой способ спасти от отца маму, брата с сестрой и самого себя, но пришел к выводу, что поступил правильно. И я надеялся на справедливых судей. За несколько дней до начала суда появился вербовщик вермахта, который, невзирая внимания на закон, и обнаруживая тем самым, как обстояли дела в этом государстве, хотел взять меня в армию. Тюремный священник д-р Польхау, мужественный прямой человек, увидев у меня на столе бланк посещения, предостерег: «Только ничего не подписывай, это команда на небо». Он мог бы этого и не говорить, я бы все равно не подписал.

Наконец, снежным хмурым январским днем 1945 года начался мой процесс в суде для несовершеннолетних Моабита. Я его помню смутно — я был тогда слишком взволнован. После того, как мама закончила давать свидетельские показания, председатель суда, пожилой, казавшийся понимающим человек, произнес: «С такой ужасающей супружеской жизнью, какую Вам пришлось вытерпеть с Вашим мужем, я сталкиваюсь впервые за все годы службы. Мне искренне жаль Вашего мальчика». Процесс проходил быстро, пресса не была допущена, и через пару дней закончился. Суд утверждал, что я все же мог бы убежать от отца, вместо того чтобы убивать его. Заявление судьи о том, что я мог бы выпрыгнуть из окна комнаты, расположенной на высоком первом этаже, вызвало у меня тогда — да и сейчас тоже — только удивление. Ну и куда бы я мог убежать в тогдашней разрушенной войной Германии, которую никто не мог покинуть просто так?

Мой адвокат просил оправдательного приговора, но суд приговорил меня к четырем годам тюрьмы для несовершеннолетних. Время предварительного заключения было зачтено, а моей матери предоставили право через полгода подать прошение о помиловании. Но все повернулось по-другому.

В феврале и марте воздушные налеты на Берлин становились все более интенсивными. В мой семнадцатый день рождения союзные бомбардировщики тоже сбрасывали свой груз на город. Самолеты летали над нашими крышами, и в тюрьме уже царило настроение конца света. Выходя из тюремного здания во двор, приходилось преодолевать целое море осколков стекла, бывших прежде окнами тюрьмы. 22 апреля Красная Армия приблизилась к Тегелю. Взволнованно переговариваясь, надзиратели сновали по коридорам. Всех заключенных должны были переправить в Плетцензее, в тамошнюю тюрьму, но по дороге одна из машин попала под бомбы.

Русские уже стояли в Тегеле, а другого пригодного «черного ворона» не было. Надзиратель привел меня в контору. Там на своем обычном месте под большим колоколом, как капитан на тонущем корабле, сидел начальник тюрьмы и пытался куда-то дозвониться. А в это время в нескольких метрах над крышей проносились, взвывая, бомбардировщики, и мы, казалось, ощущали волны воздуха, идущие за ними. Еще пять или шесть мальчиков стояли рядом со мной, прислонившись к стене. Начальник тюрьмы, выхватив из картотеки мою карточку, повернулся к старшему надзирателю и сделал рукой отбрасывающий жест: «Хорошее поведение. Освободить». И моментально исчез в коридоре.

* * *

Через полчаса я стоял на улице перед тюрьмой и с удивлением смотрел на множество людей, с ручными тележками и детскими колясками, нагруженными домашним скарбом и перинами, с ревущими детьми на руках, спешащих в направлении центра города. Я спросил у какой-то женщины, как мне добраться до станции Тегель на городской железной дороге. «А что тебе там надо?» — рассеянно повернулась она. «Я хочу доехать до Мальсдорфа». Громкий смех. «На станцию Тегель? Да там уже давно Иван сидит, почему, ты думаешь, мы бежим?» Значит, как и все, дальше — пешком. На улице Мюллер-штрассе в Веддинге снова налетели бомбардировщики. Я подбежал к какому-то дому, надеясь, что там в подвале прячутся люди, поднялся по лестнице, но сквозь щели в ставнях увидел только всякий хлам и — прекрасную насадку-раковину на гардеробе, совершенно, целую, с шарами по бокам, наверное, 90‑е годы. Боже мой, какая красивая насадка, ее надо спасти, дом могут разрушить, а вместе с ним и насадку, думал я. На улице свистели бомбы, дом дрожал, обстрел становился сильнее, я согласен, это был, конечно, полный абсурд — в такой ситуации сожалеть об украшении на гардеробе, но уж таков я. Мое стремление сохранять — сильнее всего.

Я покинул подвал, когда на улице стало немного спокойнее. Очень скоро бомбардировщики опять приблизились. Спотыкаясь, я добрался до входа в метро на улице Зеештрассе. Внизу я заметил красные хвостовые огоньки поезда. У последнего вагона стоял дежурный по станции. Билитерша закричала мне: «Беги быстрей, это последней поезд в центр. Потом уже ничего не будет». Казалось, что поезд ждал только меня, едва успел я запрыгнуть, как он тронулся. Один-одинешенек сидел я в этом поезде. Он останавливался на на каждой станции, но больше никто не вошел. Вагоны были чистыми, стекла сохранились целыми, а латунные стойки и штанги сверкали, как золотые. Картина казалась нереальной, и я даже не знал, где мне выходить. Проехав «Фридрих-штрассе» и «Французскую улицу», на станции «Центр» я вышел из вагона, чтобы — сесть в поезд, подошедший к противоположной платформе и ехать обратно к станции «Французская улица»: к этому времени я понял, что там сориентируюсь лучше всего. Когда я выходил со станции, дежурный выключал за мной лампы — этот поезд тоже был последним.

Поднявшись в город, я в ужасе застыл: лишь руины и горы обломков грудились там, где раньше стояли прекрасные дома. На угловом доме все еще висели рекламные щиты фирмы «Лезер и Вольфф». Изо всех сил побежал я вдоль Французской улицы в сторону Курштрассе. Там я попал под обстрел и бросился спасаться в большие незапертые двери здания Государственного банка. Вместо защиты в холле меня ожидал другой ужас: там укрывалась горстка эсэсовцев. Не успел я вбежать, как все они направили на меня оружие. «Стой, не двигаться или мы стреляем!» — приказал один из них. Совершенно обалдев, я сделал книксен и произнес: «Извините, пожалуйста, я только хотел спрятаться от обстрела, но я немедленно ухожу». Не дожидаясь ответа, я молниеносно убрался. Ища защиту за домами и остатками стен, пробирался дальше и дошел до городского замка. Отряд солдат маршировал через площадь, когда разрывы гранат превратили шум войны в ад. Я прыгнул под арку входных дверей какого-то дома. Совсем рядом разрывались осколочные бомбы. Скорчившись в левом углу арки — я так и не смог быстро открыть тяжелые створки, — я слышал крики умирающих. Потом все стихло. Только что я видел солдат, с ранцами, вещевыми мешками и фляжками, слаженно шагавших, а теперь они лежали на площади, мертвые и разорванные на куски. Их вид был ужасен, что я почти потерял сознание.

Я помчался в направлении Кениг-штрассе, где меня опять настигли гранаты. Совершенно растерявшись, бросился я к антикварному магазину на углу Бург-штрассе, поврежденная дверь которого была открыта. Взрывные волны бомб превратили магазин в хаотичное нагромождение перевернутой мебели, с потолка свисала штукатурка. И среди этой печальной картины разрушения, рядом с высокими часами барокко стоял старик лет семидесяти и смотрел на меня расширенными от ужаса глазами. Казалось, он ждал только следующей бомбы или гранаты и смерти, которую они принесут. Он не был торговцем или старьевщиком, промышлявшим ради куска хлеба, он был идеалистом и истинным господином: явление из девятнадцатого века, полный достоинства и благородства, он мог бы быть владельцем рыцарского замка или офицером старой прусской школы. Прямой, как свеча замер он рядом со своими часами. Высокий, худой, седоволосый, в густо обсыпанном известкой черном костюме, который он, конечно, носил раньше, когда работал в магазине. Черты его лица застыли, как маска, но все же я распознал в нем добродушного образованного аристократа.

Он смотрел на меня — и не видел, смотрел сквозь меня. Через разбитые окна магазина проникал запах дыма от горевших на другой стороне домов. Но это, казалось, не трогало его. Он мог бы пойти в подвал, но нет, он застыл в своем магазине, это было его дело. Я чувствовал себя вторгшимся в чужие владения.

Вначале я его просто не заметил, я направился к часам, которые мне очень понравились. И только там, слева от часов, я обнаружил его, неподвижного, будто он уже пребывал в других мирах. Я извинился за то, что так ворвался в его магазин. Но он ничего не ответил, и мне показалось, что ужас подействовал на его рассудок. Когда война кончилась, этот дом оказался полностью разрушенным. А что могло статься со стариком? Я всегда вспоминаю о нем, когда попадаю в этот уголок города, где сегодня пустырь.

Сделав книксен, я попрощался с ним и побежал дальше в направлении Янновитцкого моста. Автоматный огонь на время смолк, будто меня хотели пропустить последним, но едва я успел перебежать через мост, выстрелы загремели вновь. Я как раз добрался до угла Копеникер-штрассе, когда своды моста с ужасающим грохотом сложились вдруг, как вареные макаронины, рухнули вниз и утонули в Шпрее.

Я хотел попасть к Бирам, но лавка была заперта, конечно, это было глупо, и я побежал дальше на Мельхиоровую улицу, где они жили. Фрау Бир открыла мне, и они оба долго сжимали мои руки: я вернулся домой, к любимым людям, и чувствовал себя защищенным, несмотря на то, что вокруг нас бушевала война. Вечером Бир устроил мне постель на софе в гостиной, я лег в пальто, потому что стекла в окнах были давно уже разбиты, а ночью было еще холодно. Они спали в кухне на полу. Утром меня разбудил шум войны. Мы позавтракали сухим хлебом с водой. Это была первая и последняя ночь в той гостиной. За деревянной стеной этой комнаты половина дома была разбомблена, и когда прокатывались воздушные волны от взрывов, стена начинала опасно шататься. Я мог бы свалиться с третьего этажа. Поэтому Бир вручил мне ключи от своей лавки на Копеникер-штрассе. Мне нужно было куда-то скрыться. В ополчение брали детей и стариков, а я не чувствовал ни малейшего желания брать в руки оружие. Я не мог бежать в Мальсдорф. Там меня поймали бы на первом же углу и поставили к стенке. С другой стороны, я не мог неделями сидеть с лавке старьевщика, у меня почти не оставалось еды. Когда я в первый раз покинул свой подвал и выбрался на улицы Берлина, корчившегося в последних боях, это чуть не стоило мне жизни.

«Помещение 6 — 34 человека» было написано на стене бомбоубежища в школе на Мантойфель-штрассе, 7, район Берлина ЦО 36. Туда я и нырнул, когда обстрел стал слишком сильным. Но я не знал, что в конце апреля 1945 года военная полиция, так называемые цепные псы, и эсэсовские патрули устраивали охоту на невооруженных молодых людей, и преимущественно — в общественных бомбоубежищах.

На принесенных с собой табуретках, стульях и скамейках там сидели дети, женщины и старики, поставив рядом чемоданчик или рюкзак с последним скарбом. Прижав к себе завернутые в полотенце последний кусок хлеба и старый будильник с колокольчиком, я примостился на скамейке рядом с несколькими пожилыми женщинами, которые, уже не таясь, делились мыслями: «И долго еще эти преступники будут бесноваться? Лучше страшный конец, чем страх без конца. Пусть бы русские были уже здесь, чтобы закончился, наконец, этот ужас! Одна из женщин хотела узнать подробности: «Говорят, Трептов уже в руках у русских, а у Силезских ворот идут бои. Они уже и на Силезском вокзале, а что же с мостом Шиллинг-брюкке? Мост Бромми, говорят, упал в воду, а Интендантские склады на Копеникер-штрассе обстреливаются». Но никто ничего не знал точно.

Снаружи доносился грохот пушек и бомб. Вдруг все замолчали: в коридоре началась облава на мужчин всех возрастов, годных к службе. Биры рассказывали, как несколько дней назад на Мантойфель-штрассе схватили и расстреляли или повесили нескольких пожилых мужчин — на грудь им вешали картонные таблички: «Я слишком труслив, чтобы защищать Отечество». И вдруг цепные псы возникли передо мной, стащили меня со стула и завопили: «Почему ты без оружия?» Я лишь пролепетал, заикаясь: «А что мне с ним делать?» Это было, конечно, самое глупое, что я мог произнести. Они потащили меня к выходу на школьный двор, который был заполнен запахом гари и хлопьями копоти. Один из четверых, державших меня под прицелом, пролаял: «При попытке к бегству — стреляем!» Они толкнули меня к полуразвалившейся стене, которая отделяла школьный двор от третьего заднего двора дома 152 по Копеникер-штрассе. Там находилась ликерная фабрика Кирхнера. Вдруг на той стороне раздался выстрел, женский крик взвился и резко оборвался. Через развалины стены я увидел во дворе фабрики молодую женщину, лежащую на земле. По ее блузке расплывалось пятно крови. Человек в штатском как раз натягивал ей на колени юбку. А в нескольких метрах палач, эсэсовец, вертел в руке свое оружие. Рядом с мертвой женщиной лежало несколько бутылок, которые, наверно, выскользнули из ее рук. Одна разбилась, и ручеек красного вина тек мимо ее ног, пропадая в мусоре развалин. Женщина взяла несколько бутылок в подвале фирмы Кирхнера, чтобы обменять его на хлеб. Для эсэсовца этого оказалось достаточно, чтобы застрелить ее за «грабеж».

В последние дни войны я видел много мертвых, но эта молодая женщина потрясла меня больше всего — убита из-за нескольких бутылок вина. Ужас и сострадание в сердце, чувство, что ничем нельзя помочь, заставили меня замереть на несколько секунд. Эсэсовец о чем-то спросил моих конвоиров, но я не расслышал от волнения, а один из них грубо ответил: «Этот фрукт без оружия — наш. Мы кончим его в следующем дворе». Может быть, он хотел застрелить и меня? Я почувствовал пинок, потерял равновесия и упал бы на бутылки рядом с мертвой женщиной, если бы парни, стоявшие за мной, не схватили меня за руки. Они протолкнули меня сквозь ворота фабрики в следующий двор.

«Отложи мешок!» — приказали они. Но я судорожно прижимал сверток к себе, особенно часы — если уж умирать, то я хотел умереть вместе с ними. Кроме того, это был не мешок, это было полотенце. Если бы они сказали: «Отложи полотенце!» — кто знает, может, я так и сделал бы. Но мой прекрасный будильник и последний кусок хлеба, все завернутое в чистое белое полотно, положить в мусор? Это было противно мне, настоящей хозяйке, которой я уже был тогда. И когда голос вновь угрожающе поднялся: «Отложить мешок! Это приказ!», мне стало все безразлично и я подумал: «Да ни за что!».

Я смотрел в землю, потому что не хотел смотреть в дула автоматов, и почти расстался с мыслью о спасении, как вдруг прямо перед собой я увидел возникшую будто ниоткуда пару сапог и форменные брюки с кантом. Мой взгляд медленно скользнул выше, я заметил свастику на груди и — страх ослаб, когда я увидел лицо. Добрые усталые глаза смотрели на меня с озабоченного лица. В этом седоволосом мужчине я увидел не военного, а человека. Он показался мне — несмотря на всю озабоченность решительным и сильным, из тех, кто говорит: я делаю то, что хочу. У него были чувства и образование, он не был грубым и неотесанным. Полная противоположность тем четырем эсэсовским ищейкам, которые с автоматами наизготовку замерли в нескольких шагах. Офицер осторожно прижал мои плечи к стене, посмотрел внимательнее и спросил: «Скажи-ка, а ты мальчик или девочка?»

Волосы мои давно уже не видели парикмахера, я носил башмаки с пряжками и гольфы, короткие брюки, а сверху — приталенное женское пальто, которое мне подарили друзья-старьевщики. Я был практически приговорен к смерти и подумал: «Какая разница, быть ли мертвым мальчиком, когда расстреляют, или девочкой». Я ответил: «Мальчик».

После этого начался оживленный спор между офицером и моими мучителями, которые, очевидно, никому не хотели уступать свою добычу. Офицер спросил меня о возрасте. Я ответил: «Шестнадцать». О том, что с 18 марта мне стало семнадцать, я совершенно забыл. Это спасло мне жизнь. Офицер резко повернулся, взволнованно топнул и закричал на патруль: «Нет, мы еще не докатились до того, чтобы расстреливать школьников! Подлецы проклятые!»

И вдруг — треск самолетных моторов, свист падающих бомб, в соседнем дворе возглас: «Воздух! В укрытие!» Но слишком поздно: один разрыв следует за другим, крики о помощи и стоны умирающих несутся со всех сторон. Облака пыли и дыма вздымаются из подворотни. Оба цепных пса и эсэсовские бандиты исчезли в дыму. Офицер помог мне подняться, я, оглушенный, прислонился к стене. Он доброжелательно втолковывал мне, чтобы я быстрее убегал отсюда и спрятался где-нибудь в подвале, но не в общественном бомбоубежище. «Иваны уже стоят в Трептове, еще три-четыре дня — и они будут у Силезских ворот. Его успокаивающая речь была прервана ужасающим взрывом — прямое попадание в здание фабрики. Перекрытия крыши и верхний этаж, как в замедленном кино, развалились на отдельные куски и обрушились во двор. Офицер еще раз крикнул: «Беги отсюда!» и в следующее мгновение исчез. Ни секунды не медля, я проскочил подворотню и снова был один. Что бы со мной было без этого офицера, у которого, конечно, хватало и своих забот, кроме как заступаться за меня?

Когда пыль осела, я поспешно пробрался дворами на улицу. Какой контраст: хотя все стекла были разбиты — воздушные волны вырвали даже картон из оконных рам, — дома еще стояли, на деревьях во дворе уже появилась первая нежная зелень, чирикали воробьи, — как будто не было войны, смерти и разрушения. Но дальше на Копеникер-штрассе все выглядело гораздо хуже. От домов на противоположной стороне остались только дымящиеся развалины, вся улица была засыпана обломками. Трамвайные провода, местами разорванные, скручиваясь, валялись на мостовой.

Мост Шиллинг-брюкке, ведущий к Силезскому вокзалу, обстреливался из пулеметов. Со всех ног я помчался к своему убежищу на Копеникер-штрассе, 148, в подвал лавки старьевщика Бира. Но что здесь творилось! Деревянные планки, которыми я тщательно забил витрину, вылетели. Я быстро приколотил эти уже расщепившиеся доски обратно. За это время полностью сгорела скобяная лавка на другой стороне улицы, и я ощущал жар огня. Я поспешил к Бирам на квартиру на Мельхиоровой улице, чтобы все рассказать им. Когда я закончил. Макс Бир произнес: «Теперь нацисты расплатятся за свои преступления, но и нас столкнут в пропасть». У нас уже почти не оставалось еды и воды.

С последними, с трудом раздобытыми хлебными карточками пристроился я в конец длинной очереди в булочную на Мельхиоровой улице. На соседний квартал упали бомбы. Вдруг в дверях появилась плачущая хозяйка пекарни. Прямое попадание в пекарню. Пекарь и его подручный убиты на месте. Мы только переглянулись, никто не произнес ни слова. Потом с треском упали жалюзи: булочной больше не существовало.

Более взрослые вояки из гитлерюгенда постоянно спрашивали, где мое оружие. А так как я на собственной шкуре испытал, как опасно было в эти последние дни нацистского варварства появляться без оружия на центральных улицах Берлина, я решил пойти в полицейский участок на улице Врангеля, 20 и получить какое-нибудь оружие. Конечно, я не сделал бы ни единого выстрела, даже в эсэсовца или нациста. На улице Врангеля полуголодные берлинцы грабили магазины, в окнах которых давно не осталось стекол, а закрывавшие их доски давно были растащены на дрова. И я, голодный, шагнул через витрину какого-то продуктового магазинчика, в котором сновал народ. Надеясь найти хотя бы пару сухих ржаных лепешек, я спотыкался о разорванные коробки: мука и горох высыпались на пол и были затоптаны. Не осталось ничего пригодного в пищу.

Входная дверь в полицейском участке косо болталась на одной петле. Я постучал в какую-то дверь на первом этаже, никто не ответил. Я вошел. За столом сидел какой-то человек, видимо начальник участка, перед ним лежал револьвер. На вопрос об оружие он с отсутствующим видом кивнул на соседнюю комнату. Мне стало жутко. Дверь была открыта. Осколки стекла покрывали пол и мебель. Все было в состоянии развала — почему-то это успокоило меня.

Из последней комнаты доносились голоса. Дверь была закрыта, я постучал. И вошел, не дожидаясь ответа. За столом развалились пятеро полицейских. Один из них поднял мне навстречу бутылку шнапса и хлебнул из горлышка. Все, кроме одного, казались подвыпившими, по кругу ходили две бутылки. На мой вопрос об оружии раздался громкий хохот: «Девочка, ты хороша, но надень сначала форму, ха-ха-ха, последний призыв в Союз девушек». Один бормотал что-то о «героическом поступке», а я спрашивал себя, не сошли ли они с ума? Трезвый внимательно разглядывал меня с головы до пят, мурашки побежали у меня по спине. Он махнул рукой куда-то в угол за шкаф: «Там стоят винтовки, все 1914 года, но патронов у нас больше нет. Ты можешь взять одну и притвориться, что у тебя есть оружие, но я тебе не советую, все равно уже все кончилось». Это обрадовало меня, я даже улыбнулся. И тут же услышал: «Девочка, ты милашка, посиди немножко с нами, будет весело, и здесь ты под защитой полиции». Самый пьяный из них качнулся ко мне, обхватил меня за талию и поцеловал. Сивушный запах, униформа, дом, вздрагивающий от канонады, бушевавшей в сотне метров отсюда — конец света. Без оружия и как можно быстрее я покинул эту комнату и это здание.

На Копеникер-штрассе — хаос: военные полицейские и даже эсэсовцы проталкиваются сквозь разбитые двери лавки и грохочут по деревянной лестнице вниз в подвал старьевщика. Все хотят избавиться от формы и оружия, спрашивают гражданскую одежду. Но я отсылаю всех дальше, потому что понимаю, что это может стоить мне жизни, если придут русские и найдут у меня военную форму и оружие. У входной двери в лавку стоит миниатюрный памятник, точная копия того, что установлен на Унтер-ден-Линден, — «Старый Фриц» на своем коне, видимо, очень удивляется добровольной «демилитаризации».

На следующий день какая-то незнакомая женщина из соседнего дома вбежала в лавку через сломанную дверь и бросилась мне на шею: «Они здесь, война кончилась! Они идут по Копеникер-штрассе, Интендантские склады заняты, на улицах Мантойфеля и Врангеля тоже полно русских. Наконец, мы свободны!» И она убежала, оставив меня в полной растерянности. Лишь через несколько минут я осознал: то чего мы так страстно ожидали, наконец, случилось. Гнусной нацистской пропаганде о том, что русские нас всех убьют, я не верил. Впрочем, мой страх не исчез окончательно, на улице Энгельуфер, наверно, все еще неистовствовали эсэсовцы.

К вечеру 26 апреля 1945 года тяжелые русские танки прогрохотали в направлении центра, за ними шли отряды пехоты. Телеги, запряженные лошадьми, с трудом продвигались по местами засыпанной улице. В это время русские солдаты в защитной форме разматывали провода с барабанов, я удивился: Бог мой, неужели они собираются сейчас же провести электричество? Но потом увидел, как у соседнего дома солдат открыл деревянный ящичек и прислушался: это были полевые телефоны, которые устанавливались там с сумасшедшей скоростью. Стрельба постепенно смещалась в направлении Янновитцкого моста, и я от любопытства наполовину высунулся из двери лавки. Все больше солдат проходило мимо, некоторые что-то кричали мне и смеялись. Хотя я ничего не понимал, я смеялся в ответ и махал рукой. Когда обстрел усилился, я перебрался подальше в кухню. Советский комиссар с переводчиком и несколькими солдатами пришел ко мне в подвал и велел покинуть зону боевых действий, потому что эсэсовцы могли прятаться где-то вблизи и уничтожать все. В это время по улице шло много людей с детскими колясками и ручными тележками, спасая из ада свое последнее имущество, они двигались в направлении Трептова. Я присоединился к молчаливой толпе. За улицей Мантойфеля обстрел стал таким сильным, что я спрятался в большом подъезде здания интендантства. Там толпились русские женщины, которые были пригнаны нацистами на принудительные работы, а теперь освобождены.

На следующий день, после того, как я покинул подвал старьевщика, затаившиеся нацисты подожгли огнеметами дом. Там на втором этаже жила молодая женщина. Я уговаривал ее, когда заходил в последний раз, что в подвале ей будет надежнее и теплее. Но она не хотела переезжать, боялась, что дом обрушится, и ее засыплет в подвале. Я никогда не забуду, как она стояла у окна своей комнаты с ребенком на руках, а позади был виден запыленный секретер красного дерева. Что с ней стало?

Тщательно спрятанные мной в одной из каморок подвала Бира сокровища — ценные старинные еврейские книги — сгорели в пламени огнеметов эсэсовских палачей. Мы несколько лет укрывали эти книги, чтобы сохранить их для потомков, — тогда это было серьезным преступлением. Поскольку все время приходилось опасаться проверок и обысков, я закрыл стопку книг картонкой с надписью «Макулатура». Но все старания оказались напрасными, от пожара я не смог их спасти.

По пути к железнодорожной станции «Силезские ворота» дорогу перегораживал поврежденный трамвайный вагон. Я мог бы обойти его слева, но там падали обломки с горящего дома. Я оглянулся вокруг — никого, я был последним. Я боялся, что фасад обрушится, но другого пути не было. Натянув на голову воротник пальто, я помчался через пекло. За Силезскими воротами на Трептовском шоссе, сегодня это Пушкинская аллея, развалин не было. На цоколях решетчатых заборов сидели люди. Мы выжили. На виллах за заборами расположились штабы Красной Армии. Торопливо входили и выходили связные, офицеры и простые солдаты. Красноармейцы раздавали людям на тротуаре толстые ломти черного солдатского хлеба, я тоже получил такой ломоть. Последний кусочек своей сухой краюшки я уже давно сгрыз, в мое полотенце был завернут только будильник — правда, я не мог его съесть, но зато всегда знал, который час. Я сел к стене, съел свой кусок солдатского хлеба и облегченно вздохнул.

На станции Трептов на двух путях стояло множество трамвайных вагонов с забитыми картоном окнами. Когда стемнело, я попытался разыскать там местечко для ночлега — безнадежное занятие: все было переполнено, бездомные берлинцы устраивались более-менее удобно даже на ступеньках лесенок. Поэтому в поисках укрытия я двинулся в сторону трамвайного депо Трептов. И действительно, на безлюдном дворе стоял моторный вагон, один из тех старинных, времен до Первой мировой войны, с крышей-фонарем и отделанный внутри панелями красного дерева. Я потянул за веревочку, и бронзовый колокольчик мелодично звякнул в пустынном дворе. Свернувшись калачиком на одном из сидений, я крепко спал безмятежным сном юности пока кто-то не потряс меня за плечо.

Я испугался, когда в свете карманного фонарика заметил нескольких солдат, направивших на меня свое оружие. СС? Нет, на них была уже ставшая мне привычной защитная форма. Что они хотели сказать, коверкая язык, я не понял, но догадался и встал, чтобы дать проверить, нет ли у меня оружия. Опустив дула винтовок, патруль вышел из вагона. Повеселев, я покинул свой приют.

Грохот войны затих, но по направлению к городу без перерыва катили грузовики с солдатами и имуществом. Какой-то солдат проехал на велосипеде, неуверенно виляя, но через несколько метров невольно отбросил его в пыль и исчез. Я внимательно осмотрел велосипед. Ясно, почему он его бросил: рама и седло в порядке, но колеса были без шин, крылья и ручной тормоз отсутствовали. С этой находкой я вернулся в свой трамвайный вагон, чтобы еще немножко соснуть. В полшестого ночь окончательно закончилась — грохот канонады вырвал меня из сна. На своем велосипеде я сделал пару пробных кругов вокруг вагона, получилось неплохо. Какой-то патруль остановил меня, осмотрел велосипед и, заметив: «Никс гут», разрешил ехать дальше. Но куда теперь? В лавку старьевщика я вернуться не мог, потому что уже в начале Силезской улицы был установлен шлагбаум, пропускали только военные транспорты. Я развернулся и потрусил на своем велосипеде по Трептовскому шоссе на восток: я хотел домой, в Мальсдорф.

Среди беженцев и транспортов снабжения Красной Армии я вкатился в Копеник. Проезжая мимо остатков еврейской синагоги, разрушенной в 1938 году, я подумал, наконец-то пришел конец этой дьявольской преступной системе.

На фронтоне еврейского дома престарелых на Мальсдорфер-штрассе между колоннами вновь сверкала звезда Давида. В 1942 году нацисты «забрали» еврейских жильцов, депортировали и сожгли их в газовых камерах. Дом был оккупирован организацией «Гитлерюгенд», и вскоре ценные картины, украденные у старых евреев, висели в коридорах и кабинетах фюреров гитлерюгенда. Звезду Давида закрывала эмблема гитлерюгенда.

В пятидесятые годы фасад дома престарелых забрали в леса, звезду Давида уничтожили, и вместо нее остался цементный квадрат. А установить на этом доме памятную доску и, конечно же, оставить звезду Давида — во времена ГДР это не пришло в голову Совету городского района. Так же как и сегодня отделу народного образования округа.

Когда утром 27 апреля 1945 года я отъезжал от Силезского моста, стрелки моего старого будильника показывали шесть часов. А в двенадцать дня я входил в калитку родного дома в Мальсдорфе — теперь, без налетов, бомб и гранат, можно было начинать новую жизнь.

* * *

Дом был полон беженцами и людьми, чьи дома разбомбило. В каждой комнате жили не меньше четырех человек, и бельевые веревки, как лучи, тянулись от люстр к стенам. Я устроился в подвале. В начале мая отряд Красной Армии конфисковал дом, и в течение часа всех жильцов — им было позволено взять только самое необходимое — выставили на улицу. Я перебрался в мансарду поблизости. Что же, теперь у меня была крыша над головой, но есть было нечего. Жизнь мне спасли оккупанты.

Я быстро установил контакт с солдатами из нашего дома. Сначала мне разрешили снова заходить в сад, а позже даже обставить своей мебелью, которая теперь беспризорной стояла в подвале, две маленьких каморки в конюшне. У меня опять была «комната и кухня».

Хотя на улице ярко светило солнце, у русских целыми днями горели люстры во всех комнатах; все радиоприемники были настроены на волну Москвы, и отеческие сталинские речи раздавались по всему дому — предохранители перегорали. Денщики постоянно прибегали ко мне в конюшню и, сильно жестикулируя, объясняли: «Никс арбайт, никс арбайт!», и тут же мчались обратно в дом, я за ними. Скоро предохранители совсем истрепались, новых негде было взять, и я с помощью тонкой проволочки ремонтировал старые.

Но «Никс арбайт!» могло относиться и к чему-то другому. Однажды это оказался наш старинный, 1914 года, чугунный, эмалированный внутри унитаз, который был страшно засорен, и содержимое грозило перелиться через край. Резиновый вантуз и все быстренько исправлено. Русский парень стоял рядом и только восхищался. В благодарность он пригласил меня в столовую, налил большой стакан водки и подал мне.

Алкоголя я вообще не пил, даже его запах казался мне неприятным и отталкивающим, но и обижать добросердечного денщика я тоже не хотел. Когда он отвернулся, я выплеснул содержимое стакана через открытое окно в садик — да простят мне цветочки.

Увидев пустой стакан, он расплылся в улыбке от уха до уха, блеснув белыми зубами, опять налил его до краев: «Тринкен, тринкен!» Конечно, он был уверен, что делает мне приятное, но мне стало нехорошо. Я дождался момента, когда он стал заворачивать мне кое-какую еду в старую «Правду» — товарищ Сталин серьезно смотрел с первой страницы, — и снова полил водкой цветочки.

Вначале мне было запрещено одному ходить в подвал, видно, солдаты боялись, что я взорву дом. Но когда все прониклись ко мне доверием, мне было разрешено опять переехать туда в побеленные каморки. По своему вкусу обставил я маленькую «квартирку», вымыл окна и повесил занавесочки.

В то время я перебивался похлебкой из крапивы, неспелыми ягодами и водой, и если бы солдаты время от времени не подсовывали мне что-нибудь за мою помощь, я бы просто умер с голоду. Я был рад, когда что-то «не работало».

Вначале советские солдаты имели право на грабеж, было запрещено запирать дома и квартиры, и они могли забирать, что хотели. Женщины и девушки предпочитали прятаться, чтобы избежать изнасилования. Если ночью русские приближались, местные жители начинали стучать крышками от кастрюль, чтобы поднять тревогу, одновременно выкрикивая: «Комендант! Комендант!» Обычно это помогало, и солдаты, часто пьяные, убирались прочь. Металлический стук всегда точно указывал на какой улице были военные. Я не хочу ничего приукрашивать, тогда случались скандалы с русскими солдатами, особенно по отношению к женщинам и девушкам. Но в конечном счете, все это быстро прекратилось, потому что драконовские наказания за изнасилование испугали многих. На мою мать однажды тоже напал красноармеец, но в это время мимо проезжал офицер на лошади, и хотел застрелить солдата на месте. Благодаря маминому заступничеству, офицера удалось отговорить, и солдат был безмерно ей благодарен.

Они вернулись жарким июльским днем 1945 года, и мы бросились друг другу в объятия: мои мама, сестра, брат и я. Нам было, что рассказать друг другу!

В октябре 1944 года последним поездом перед подходившей Красной Армией они были эвакуированы из Бишофсбурга в Кунерсдорф в Рудных горах. После окончания войны они с приключениями — где товарными поездами, где на повозках, где пешком — добрались до Шеневайде. Там они оставили часть багажа и с маленькой ручной тележкой пустились в путь до Мальсдорфа.

Через месяц, часть, занимавшая наш дом стала готовиться к отъезду. Особенно солдатам понравились красные плюшевые скатерти кайзеровских времен. Спинки сидений в офицерском автомобиле денщики украсили скатертью из дедушкиного салона, а боковые стекла завесили разрезанными гардинами, как будто они тосковали по уюту после этой страшной воины. На продуктовом грузовике восседал один из денщиков, теребя струны маминой гитары, солдаты чокались старинными пивными стаканами, доверху наполненными водкой. Напевая меланхоличные мелодии и кивая нам, колонна двинулась в гарнизон под Потсдамом.

Следующий отряд не заставил себя долго ждать. С одним из офицеров, знавшим немецкий язык, я охотно разговаривал, и он объяснял мне: «Гитлер — нехорошо, Сталин — тоже нехорошо». Как коричневую, так и красную диктатуру он называл «господством насилия».

Летом 1945 года на многих домах и садовых заборах висели красные флаги. На некоторых знаменах в центре был заметен темный круг — новые попутчики спороли свастики. Но были и убежденные коммунисты, которые уже побеждали нацистов в Веймарской республике. Теперь они надеялись на лучшие времена.

Вскоре мы снова смогли пользоваться всеми комнатами нашего дома, но жизнь оставалась тяжелой. Мама опухала от голода, весила она теперь всего восемьдесят фунтов. Брат и сестра плакали от голода. Однажды, в полном смятении, мама отозвала меня в кухне в сторонку: «Мы уже поменяли последние драгоценности на продукты, мы даже не можем заплатить за электричество и газ. Я не знаю что делать. Нам не остается ничего другого, как открыть газовый кран». Я должен был что-то предпринять, в конце концов, я был сейчас главным кормильцем семьи.

Когда снова забренчали трамваи, я поехал в лавку к Бирам, чтобы начать работать. Но когда мы повернули на Копеникер-штрассе, я увидел, что от дома с лавкой осталась только груда развалин. Печальную фрау Бир я разыскал на временной квартире, их собственную квартиру разбомбили. Ее муж умер от голода за две недели до этого. Я часто вспоминаю его слова о том, что «и мы пропадем».

Но я не пал духом. Я развешивал на деревьях в Мальсдорфе маленькие записочки, предлагая шкафы, столы, стулья, комоды, туалетные столики, трюмо, настенные часы, пластинки, граммофоны и кухонную утварь — ведь всего этого у меня было вдоволь. И действительно: люди приходили и покупали. Правда, платили они мало — обитый кожей стул шел за пять марок, вертиков за двадцать пять, трюмо и комод за пятьдесят марок, — но в конце концов, ни у кого не было много денег.

Появилась идея открыть собственную торговлю подержанными вещами. Но на пути к ее осуществлению боги посадили чиновников. Я отправился в ратушу Лихтенберга: мой первый после войны контакт с немецкими чиновниками. Мое заявление было отклонено с сокрушительным обоснованием: торговля подержанными вещами больше не нужна. Хлев все тот же, лишь свиньи другие, подумал я. Тогда я и представить себе не мог, что так будет продолжаться больше сорока лет.

Биржа труда направила меня на склад древесины какого-то столярного производства. И вот я оказался там, совершенно неподходяще одетый в свое приталенное женское пальто и башмаки, которые грозили вот-вот развалиться. На леденящем холоде и снегопаде — уже успела наступить зима — я должен был перетаскать со двора на склад огромный штабель смолистых толстых досок. Вскоре старший мастер заметил мои синие окоченевшие руки и коленки. В приемной начальника, где можно было немножко обогреться, я услышал, как он из соседней комнаты звонил на биржу: «Что это вы прислали мне оголодавшую девицу? Она уже готова от холода, ей надо работать в тепле, лучше всего — прямо на печке. Что мне здесь нужно, так это крепкий грузчик с карточкой первой категории, а не такая барышня с карточкой пятой категории для домохозяек. Так я отправляю ее к вам обратно. Что, это парень? Не надо рассказывать мне сказки, я старый берлинец, разбираюсь, что к чему». Но, видно не всегда.

Так я очутился в велосипедной мастерской Мальсдорфа. Однако ее хозяин, Фриц Хепперт, вскоре отослал меня к своей жене на кухню: «Лоттхен, ты слишком нерасторопен для этой работы. Так ты денег не заработаешь. Иди лучше на кухню, там ты больше подходишь». Он был, без сомнения, прав, а его жена осталась очень довольна своей новой прислугой.

«Продается трюмо и старая мебель» — эта записка на дереве, недалеко от дома, заинтересовала меня, и я оказался перед домом 31 по Штайн-штрассе в южном Мальсдорфе, по адресу, который был в ней указан. Окна были забраны коваными решетками в стиле модерн с инициалами «FZ» в центре. Чугунный рельеф на фронтоне дома изображал паровоз с высокой трубой. Кто бы здесь мог жить? — подумал я. Мраморная доска ответила на вопрос: Франц Циммерманн, прусский королевский машинист паровоза».

Самого Франца Циммерманна уже не было в живых, а на вилле хозяйничали его сын и невестка и сейчас они хотели освободиться от многих вещей. Больше по наитию, чем разбираясь в искусстве. Циммерманн много чего насобирал за свою жизнь — от фарфоровых безделушек и халтуры до редких и ценных произведений искусства. Мне поручили провести распродажу имущества — дело, конечно в высшей степени интересное, но не прибыльное, однако, я все же смог приобрести много предметов периода грюндерства.

У дома и его обитателей была интересная история. Высокие окна и створчатые двери, которые сохранились и сегодня, попали сюда из берлинского дворца графа Реедерна на Унтер-ден-Линден. Первый владелец мальсдорфской виллы служил у графов дворецким и позаимствовал многие детали здания дворца, когда в 1907 году оно было снесено, потому что владелец гостиниц Адлон решил построить на этом месте свой знаменитый отель.

Так, вместе с окнами и створчатыми дверями, в Мальсдорф перекочевали четыре фигуры из песчаника, которые раньше венчали парапет крыши дворца. Дворецкий установил их для украшения своего палисадника, впрочем, не представляя их действительной ценности. Один коллекционер старинных скульптур, который хотел обязательно приобрести эти фигуры, долго кружил в своей коляске по Мальсдорфу, пока не обнаружил их в палисаднике. Он заплатил за скульптуры столько же, сколько дворецкому в свое время пришлось выложить за строительство всей своей виллы.

Старый Циммерманн был монархистом, он презирал нацистов, да и русских оккупантов не жаловал. Так, когда красноармейцы заняли Мальсдорф, он достал из шкафа свою старую солдатскую форму прусского королевства и встал у входной лестницы с ружьем, правда незаряженным, чтобы встретить непрошеных гостей: «Этот порог русские перешагнут только через мой труп». При виде старого господина в музейном костюме со старинным ружьем — верный монархист даже штык прицепил — солдаты не смогли удержаться от смеха. Они его разоружили и пообещали не грабить дом. И действительно, все осталось нетронутым. Только два маленьких происшествия разъярили старого машиниста: во время обыска один красноармеец накакал в тумбу часов в столовой, а другой в это время написал в крюшонницу.

Весь дом был как настоящий музей, когда я ступил в него через год после этих неаппетитных происшествий: жена машиниста полностью разделяла страсть мужа к коллекционированию.

В 1946 году я узнал, что собираются сносить замок Фридрихсфельде. Русские как раз выехали из него со всем своим добром, а на замок в стиле барокко набросились вандалы — как стервятники и гиены на мертвого зверя. Они выдрали доски пола, балки перекрытий, двери и часть перил — на дрова. Почти три столетия истории ничего не значат, если кому-то Здесь и Сейчас не хватает дров, чтобы согреться или сварить еду.

Я чувствовал шок: прекрасный замок, знакомый мне с самого детства, архитектура которого так впечатляет, и парадный зал которого так мне нравится, будет снесен? Что за варварство! Я пошел в контору имения. Надо было как-то изменить это немыслимое решение.

Нет, ничто не может помешать сносу, деньги уже выделены, было сказано мне. Мне не надо было объяснять, как трудно именно в Германии отменить решение государственных инстанций, к тому же, если деньги уже отпущены и чиновничья карусель завертелась. Чиновники воспринимают это как анархичную попытку нарушить их священный порядок. Моя попытка спасения, которая сегодня, я уверен, была бы обречена на провал, удалась в 1946 году, в то время хаоса, которое любой порядок доводило до абсурда.

В комнатке рядом с правлением старая седая женщина стучала на пишущей машинке. Эмми Шнайдер, бывшая секретарша владельца замка Сигизмунда фон Трескова, спросила: «Так это Вы хотите взять замок?» Потом она повернулась к управляющему: «Господин Шуберт, отдайте ему замок. А деньги мы бы лучше использовали на строительство трех силосных ям в имении». — «Великолепная идея!» — одобрил он.

Тем не менее, господин Шуберт с затаенной усмешкой осмотрел меня с головы до пят, его взгляд, слега удивленно, упал на мои короткие брюки. «А у Вас вообще-то есть деньги, чтобы отремонтировать замок?» — «Нет, — ответил я, — денег у меня совсем нет, зато есть две руки».

* * *

Старой платановой аллеей иду я к замку. У пруда меня приветствует кариатида, одна из тех прекрасных женских статуй, которая раньше поддерживала фонарь, сейчас она без фонаря. По наклонной площадке, сделанной в 1800 году во время перестройки замка, я поднимаюсь в холл. Внушительный, громадный. Взгляд падает на чудесную дубовую винтовую лестницу, ведущую наверх. Справа камин из песчаника, семнадцатый век. Стены обиты тканью под гобелен, во многих местах прорванной. Через верхние окна солнечный свет падает на кессонный потолок. Я приближаюсь к лестнице. У ее основания — расширяющееся закругление, барокко. Через двустворчатые двери я попадаю в комнату. расположенную справа от холла. Она оклеена голубыми обоями. Стоит совершенно пустая. Дубовые оконные ставни безупречно запираются засовами ручной ковки. Оригинал 1695 года. В соседней комнате слегка выцветшая живопись, классицизм. Стихотворение 1800 года. В желобке под потолком проложены латунные штанги, к ним, на бронзовых петлях, подвешены картины, контрастирующие с белозолотыми обоями. Паркет старинный и хороший, излучающий добротность, как и белая кафельная печь. Назад, в холл. Отсюда — в северный зал. Желтая лестница, в каждом углу фарфоровая печь, украшенная детскими фигурками, карнизы в стиле классицизма. Деревянные панели, паркет, окна со штыковыми шпингалетами. В простенках между окнами деревянные зеркальные рамы в стиле бидермайер. Из выступающего эркером павильона ведет лестница в сад. Чугунные перила, у подножия лампионы.

Теперь обратно в зал. Слева комната с красными обоями. Паркет и дубовые панели на стенах. В одном углу вмонтированные в паркет черные и белые плитки рассказывают историю: когда-то обитатели замка грелись здесь у камина.

Из зала попадаю в бывший салон. Деревянные планки расчленяют поверхность стен, обитых старинными шелковыми обоями цвета красного вина. Потрясающая майсеновская печь с камином, стройная и высокая, как башня. Устье камина, с замершими с двух сторон кариатидами, которые поддерживают великолепный карниз, это истинный классицизм.

Стоя внизу в холле, я замечаю у основания потолка верхнего этажа лепной карниз, прерываемый консолями. Плафон потолка — овал, обрамленный живописными гирляндами, живопись спускается к стенам.

По дубовой лестнице — в бельэтаж. Между первым и вторым маршами отсутствует часть перил вдоль стены. Разрублены беженцами, скормлены голодным печам. Одолел лестницу. Через среднюю дверь в большой парадный зал. Четыре парных колонны с коринфскими капителями поддерживают потолок. На стенах пилястры, между ними зеркала, каждое — напротив окна, отражая падающий свет. Овальный плафон потолка окружен увитой цветами решеткой, яркое летнее небо с маленькими толстенькими облачками в крапинку. Четыре угла свода потолка украшены фресками: боевые знамена, копья, барабаны.

Из зала на восток: ситцевая комната. Ситец ободран. Под обивкой расписанные деревянные панели, разделенные на квадраты. Потолок, расписанный отдельными ячейками в стиле классицизма, потрясающей красоты. У двери в зал не хватает одной створки: тоже выломана на дрова.

Помещение за библиотекой в запустенье, потолок обвалился, сырые прогнившие обломки устилают пол. Здесь в 1772 году родился принц Луи Фердинанд Прусский, а в 1779‑его брат Август.

Когда я в первый раз осматривал замок, его глянец прошлых столетий растрескался, осыпался, был унесен, но старинный шарм, хоть и хрупкий, все же сохранился.

Прусской военной традиции уже был вынесен приговор летом 1945 года на Потсдамской конференции держав-победительниц в замке Цецилиенхоф, а государственно-правовая ликвидация Пруссии в 1947 году Союзным Контрольным советом была лишь запоздалой выдачей свидетельства о смерти. В советской оккупационной зоне с тщанием принялись за работу. «Акция против юнкерского владения» должна была уничтожить и каменные останки наследства аристократии.

Замок Фридрихсфельде — не прусского происхождения, он был построен в 1695 году голландцем Бенджамином Рауле как летний домик на месте небольшого охотничьего замка. Когда мне передали управление им, все здесь находилось в плачевном состоянии: стекла разбиты, оконные рамы поломаны, многих дверей не хватало, крыша продырявлена градом бомбовых осколков.

Чтобы ее залатать, я, с согласия крестьян, взял черепицу с нескольких шедших на слом сараев. Собственноручно сделанными ключами я запер входную дверь, а потом толстыми половыми досками крепко-накрепко заколотил дверь террасы, чтобы в некоторой степени оградиться от русских солдат, которые мародерствовали в окрестностях и «визита» которых я побаивался. Все было загрязнено до невозможности. Теперь я смог хорошенько прибраться.

Я работал, по большей части, по ночам, в неверном свете луны карабкался на крышу, бродил по комнатам, привинчивал, приколачивал и сверлил. Днем в парке замка прогуливались берлинцы, по ночам влюбленные парочки прибегали сюда на свидания, а если погода позволяла, то и для более серьезных занятий. В ближайшей деревне с многозначительными минами шептались о том, что в замке не все ладно: поскольку я бродил с фонарем по анфиладам комнат и грохотал, производя ремонтные работы, говорили, что в замке — привидение.

Из дядюшкиного дома я привез столовую мебель в стиле модерн, за ней последовала мебель из гостиной и кабинета, которая находится у меня и сейчас; потом маленькая столовая и салон моей названой тети. И конечно, многочисленные часы, граммофоны, музыкальные автоматы, люстры, картины и отдельные предметы мебели: так я постепенно полностью обставил пять комнат. Так как в высоких комнатах дворца было невыносимо холодно, я поселился в маленькой каморке в подвале, как положено прислуге.

Три комнаты были полностью обставлены, я, в косынке и фартуке, приводил в порядок голубой салон. Окна были открыты, играл музыкальный автомат с двенадцатью колокольчиками, их звон разносился по парку. Перед окном образовалась небольшая толпа. Когда музыка закончилась, кто-то попросил: «Ах, это была такая чудесная музыка, не могли бы Вы завести ее еще раз?» — «Вы можете спокойно войти и посмотреть этот музыкальный ящик, дверь открыта», — ответил я. Моментально меня окружили человек двадцать пять, они с интересом оглядывались. Я был совершенно ошеломлен. Да, весело получается, подумал я. Ни в одном окне нет стекол, ничего не отреставрировано, а под потолком резвятся воробьи. Кроме того, я никогда еще не проводил экскурсию для незнакомых людей. Я снова завел автомат, надеясь, что люди им удовлетворятся.

Едва замолк последний звук, они захлопали. Один из посетителей спросил, нельзя ли им осмотреть и другие помещения замка. Мы поднялись по деревянной лестнице и вошли в парадный зал второго этажа. Хотя здесь не было ручек на дверях, окна еще не были застеклены, и летучие мыши висели вниз головой, прицепившись к лепным карнизам, никому это не помешало. Я рассказал им об истории парадного зала и судьбах владельцев. В конце маленькой экскурсии один из группы сказал: «Это было очень интересно, а где здесь можно заплатить?» Я не знал что ответить.

В холле на подставке трюмо красовалась майолики. «Вот эта ваза достаточно объемистая, мы будем бросать в нее» — радостно заметила одна из женщин. И действительно, все выстроились к вазе, звеня монетами. Когда я позже опрокинул эту вазу в салоне, там оказалось восемьдесят шесть марок. На эти деньги тогда, перед денежной реформой, можно было купить буханку хлеба. Немного, подумал я, но и это ничего за небольшой рассказ.

Посетители, прямо после службы в церкви соседней общины, которая заканчивалась без пятнадцати одиннадцать. Я нарисовал картонную табличку и на шнурке повесил ее на ручку двери: «Экскурсии по замку каждое воскресенье в 11.00 и 12.00. Вне этого времени — по договоренности». Такого же распорядка я придерживаюсь и сегодня в своем музее грюндерства.

Сначала я жил в этих руинах один. Через пару месяцев рабочие имения и беженцы, присмотревшись, стали спрашивать, нельзя ли им въехать ко мне и сколько будет стоить аренда. «Совсем ничего», — ответил я, — вам только надо достать стекла для ваших комнат». Со стеклом тогда еще приходилось изворачиваться, никогда нельзя было достать столько, сколько нужно. В ближайшей больнице мы достали старые рентгеновские пластинки, смыли и разрезали их. Кроме того, у старьевщика на Силезском вокзале я купил старые, не имеющие ценности картины, снял с них рамы, а стекла разрезал и вставил в нижние окна. Верхние окна я забил картоном, а пространство между ними набил сухой листвой, теперь даже снежные метели не были страшны моей конструкции.

Мы с беженцами были как одна семья. Вечерами мы собирались вместе, часто я ставил граммофонные пластинки и мы танцевали.

Но весной 1948 года перед нами внезапно появились деловые господа из опекунской управления — и тогда уже существовало такое. В холле у лестницы они коротко объявили, что мы должны освободить помещения. Семьям были уже выделены квартиры. «У вас есть хоть какая-нибудь мебель?» — спросил я их, потому что очень к ним привязался. «Мы пришли с котомкой и уйдем с котомкой», — был ответ. Этого я не допустил, я раздарил им часть своей коллекции. Так я помог и им, и себе: все равно я должен был покинуть замок в течение трех дней и не мог взять с собой все. Не долго думая, строители выставили мебель в сад, а я на телеге перевозил ее в Мальсдорф. Конечно, возвращаясь с телегой обратно, я не досчитывался одной-двух вещей, но что уж тут поделать?

Следующим шагом я с чисто женской хитростью обольстил ландрата (начальника окружной администрации) округа Бернау, чтобы предотвратить снос замка Дальвитц. На двух телегах, груженных мебелью, я переехал в это здание в стиле неоклассицизма, построенное еврейским архитектором Фридрихом Хитцигом в 1854 году.

«Вы должны убраться отсюда! Не может быть и речи о том, чтобы Вы устроили здесь музей. Мы не хотим этого, и нам это не нужно. Этот замок — юнкерское владение. Он будет снесен — и точка!» — заявил мне бургомистр, с отвращением взглянув на мою коллекцию. По наивности он принял ее за дворцовую мебель, а значит — исчадие аристократического ада.

С этим человеком было бесполезно говорить, легче было бы объяснится со стенкой. Я отправился в окружную администрацию Бернау, расположенную в северо-восточном направлении недалеко от Берлина, и так долго действовал на нервы начальнику, что он согласился осмотреть замок вместе со мной.

Увидев на террасе герб, он хотел сразу же развернуться и уйти, заявив: «Мы хотим убрать все эти юнкерские замки, чтобы они не попадались у нас на пути». Я атаковал строго по-социалистически: «Товарищ, теперь все это принадлежит нам, это народное достояние. Юнкера давно уже экспроприированы, а из этого замка мы могли бы сделать что-нибудь полезное для трудящихся. Детский дом, например». При слове «детский дом» он закивал головой, размышляя вслух: «Да, да детский дом нам, конечно, нужен».

Вскоре в замке Дальвиц резвились мальчишки и девчонки. Классическую лепнину, правда сбили. И сегодня, когда я еду мимо на велосипеде, я останавливаюсь, медленно обхожу здание и желаю ему всего хорошего.

* * *

С 1945 года я часто выходил на улицу в платье. Зимой я, конечно, носил брюки и длинные пальто, но когда позволяла погода, надевал платья.

В таком девичьем наряде я, естественно, подвергался опасности нападения со стороны русских. Но мне везло: однажды несколько солдат схватили меня и задрали платье, но когда обнаружили там не то, что искали, то разразились оглушительным хохотом. Один шлепнул меня по заду, и этим все закончилось, хотя могло бы быть гораздо хуже.

Жители Мальсдорфа, знавшие меня с младенчества, лишь благосклонно пожимали плечами: потеха, он всегда гуляет только с мужчинами, с женщинами — никогда, носит такие старомодные платья, может, он гомик? И все. Кристинхену, моему старому школьному другу, с которым мы четырнадцатилетними, одевшись в платья, попались и лапы патрулю, повезло меньше. Он много кокетничал, частенько, в туфельках на каблуках, летнем платье, в бюстгальтере, подложив поролоновую грудь, он наведывался к местам встреч гомосексуалистов. Когда после войны они собирались у станции «Фридрихсхаген» недалеко от мужского туалета, он попался на глаза пятерым русским, которые, очевидно, приняли его за немецкую красотку. «Иди, женщина, спать, девушка, иди, давай, давай!» Кристинхен отрицательно мотнул своей светлой гривой, но русские схватили его за руку. Он вырвался — товарищи русские, конечно, с улюлюканьем за ним — бросился бежать через луг к сцене летнего театра, но зацепился за корень дерева. Описав высокую дугу, он шлепнулся, его сумочка укатилась Бог знает куда, он проворно вскочил. В такие моменты гомик думает прежде всего о губной помаде и зеркальце, а не о том, чтобы убегать. Русские затащили Кристинхена в темный уголок на скамейку и потрудились над ним. В конечном счете, им было все равно, парень или девчонка.

Кристинхен пришел ко мне выплакаться, у него были боли. Я отвел его к врачу. Врач покачал головой, но обнаружил лишь небольшое воспаление.

Много лет Кристинхен работал секретаршей, и подруги по работе признавали его. Уже в 1980 году он ушел на пенсию, и переехал в Западный Берлин, чтобы потом за мужчиной своей мечты последовать в Западную Германию.

Часовщик или торговец мебелью? Мама гадала, кем мне лучше стать. Становиться часовщиком мне не советовал еще дядюшка: «Часовщиком? Целый день сидеть в мастерской с лупой? К старости ты будешь совсем плохо видеть», — беспокоился он.

Когда в тридцатые годы стало модным делать мебель гладкой и неуклюжей, у меня прошла охота связывать свою жизнь с мебелью, которая не относилась к периоду грюндерства. Когда после войны я стал чем-то вроде прислуги, мама воспротивилась этому: «Так дальше не пойдет, ты должен обучиться чему-нибудь стоящему». Поскольку многие песенки на моих эдисоновских валиках исполнялись по-английски, меня интересовал этот язык. Я начал посещать курсы и в 1949 году сдал экзамен на переводчика. Таким образом я все-таки научился чему-то «стоящему» прежде, чем начал свое образование в качестве хранителя музея.

Зима 1948/49 года была варварски холодной. Неотапливаемые помещения школы иностранных языков, в которых едва можно было писать скрюченными пальцами, мы поменяли на барскую квартиру в старинном доме моей сокурсницы Мехтильды. Каждый учащийся должен был приносить на урок по брикету прессованного угля, чтобы топить маленькую «буржуйку». Пальто мы все же не снимали. Лучшей подругой Метхильды была Уши Дресслер, дочь художника Августа-Вильгельма Дресслера. Непоседливая, как веник, к тому же ярко одетая, она была истинной представительницей богемы, и, как и следовало для дитя художника, никогда не имела ни гроша в кармане. Плутовские глазки смотрели на меня с милого овального личика, она приветствовала меня широким театральным жестом: «Ах, Лотархен!»

Август-Вильгельм Дресслер, невысокий, коренастый человек с седыми волосами, с интересом рассматривал мои голые икры, когда я в коротких брюках пришел к нему в ателье, чтобы починить каминные часы. На мольбертах стояли портреты толстых голых женщин — при нацистах Дресслер был объявлен вне закона за свою экспрессионистскую живопись. «А ты не хочешь поработать моделью за десять марок в час?» — спросил он.

Когда прошел первый испуг, идея мне понравилась. Почему бы и нет? Я был застенчивым, но не чопорным. Кроме того, меня привлекали деньги. Граммофонные пластинки стоили всего пятьдесят пфеннигов, блузка — три марки пятьдесят, новая красивая юбка — пять марок. За восемь с половиной марок я мог нарядно выглядеть все лето.

«Симпатичный я все же», — подумалось мне, и я снова посмотрел в огромное закругленное сверху зеркало, позируя обнаженным, в то время как студенты и студентки из класса Дресслера рисовали мою согнутую ногу, опиравшуюся на табуретку. Когда становилось скучно, я рассматривал окна с мелкими переплетами и бидермайеровскую мебель, стоявшую в ателье.

* * *

Собственно говоря, я одиночка, и был им всегда. Мне почти хватало моего существования в качестве домашней хозяйки, моей мебели, а позже — возни в музее. Но только почти: сексуальность нельзя подавить, да и зачем?

В 1949 году я в первый раз пошел на «толчок» — общественный мужской туалет. Кто-то подбодрил меня: сходи, мол, туда, лучше всего в парк, там толкается много мужчин. Выбери себе кого-нибудь!

В те времена нельзя было дать объявление, баров для гомосексуалистов не существовало — что же делать, если не хочешь жить монахом? А я этого никак не хотел!

Смущаясь, со смешанными чувствами, вошел я в туалет на станции городской железной дороги. Сначала я действительно хотел «только глянуть», но атмосфера увлекла меня. На кафеле было написано много предложений, кто кого и для чего ищет. Тогда мне впервые подумалось: здесь можно найти друзей, и надолго.

«Ах ты, Господи, что за сладкая штучка!» — на меня дружелюбно смотрел вошедший в туалет пожилой мужчина. На улице мы сели на скамейку и разговорились. Мне всегда было важно понять, что за человек был передо мной, могу ли я ему доверять. Молодой ли мужчина или старый, красивый или нет — для меня не важно. Из-за своей застенчивости и выраженной женской скромности я шел далеко не с каждым и избежал, наверное, многих опасностей.

Это была чудесная ночь с моим первым знакомым с «толчка», а утром после завтрака он взял меня за руку: «Солнышко мое, такой прелести, как ты, у меня еще никогда не было. Ты первый, кто не клянчит сигареты или деньги».

Это происходило вскоре после денежной реформы, и он действительно хотел дать мне двадцать марок, но я отказался: «Нет, нет, оставь их себе, в конце концов, я тоже получил удовольствие». Он, казалось, был ошеломлен тем, что нашел кого-то, кто провел с ним ночь только из чувства дружбы и любви.

Когда мне было двадцать два, я познакомился с одной мужеподобной девушкой, характер у нее был задиристый, как у профессионального боксера, и чем-то она меня привлекала. Правда в эротическом плане она меня не особенно интересовала, но мне нравились короткие кожаные брюки, в которых она щеголяла. Однажды эта ядреная девица как бы в шутку пригрозила: «Ты совсем как девушка. Однажды я задеру твои юбчонки и изнасилую тебя». Я не воспринял этого всерьез, но когда через несколько дней мы оказались одни в квартире ее родителей, она схватила меня, бросила на постель, повозилась с моими короткими брюками и стянула их, башмаки полетели в угол — она исполнила на мне сумасшедшую пляску, сжимала мои груди, так прижимала к себе, что у меня появилось чувство, что женщина это я, а она — мужик.

С пассивной женщиной я бы ничего не смог поделать ни под собой, ни над собой, но с сексуально активной Гертой, так звали ту амазонку, любившую гомосексуалистов, дело пошло. Потом я пережил жуткий страх: «Боже, а если она забеременеет от меня?» Насколько я тогда был темным, обнаружилось через неделю, когда мы опять были одни в доме ее родителей. Она посмотрела на меня и спросила: «Лотархен, ты выглядишь таким печальным, что случилось?» — «Ах, Герта, я смотрю на твой живот. Я думаю, он стал уже немного толще, чем неделю назад». Герта чуть не лопнула от смеха. «Лотархен, мне придется тебе все как следует объяснить. Это продолжается три четверти года. Кроме того, я теперь вообще не могу забеременеть». Это озадачило меня еще больше. Она подскочила к одному из шкафов, выдвинула ящик и принесла мне медицинскую справку, которая подтверждала ее слова.

Это была моя первая вылазка в мир женщин, которая меня, скорее, напугала.

В начале пятидесятых я познакомился с одним художником. Его пейзажи дарили жокеям, побеждавшим на скачках в Хоппенгартене. А так как призы выставлялись и в витринах Хоппенгартена, для картин нужны были рамы. А их-то у меня было предостаточно.

В то время в качестве судьи там подвизался бывший кайзеровский офицер Герберт фон Цитценау, когда-то сам активный наездник. Однажды он остановился перед витриной и спросил художника: «Слушайте, откуда Вы всегда берете прекрасные старинные рамы? Таких ведь нет сейчас». — «В Мальсдорфе живет молодой человек, он собирает такой старый хлам», — ответил художник, и Цитценау возбужденно решил: «Я должен с ним познакомиться. У меня тоже полно старья на чердаке».

Он пригласил нас на чай, я сильно взволновался: господин фон Цитценау, наездник с виллой в Карлсхорсте — я, конечно, сразу же представил себе виллу периода грюндерства, в которой было не меньше двенадцати комнат. Поэтому принарядился, как мог: короткие брюки, небесно-голубая блузочка и красиво завитые волосы. Когда мы немножко отошли от станции «Карлсхорст», меня охватило странное чувство: «Боже мой, тут становится все проще и проще». Закончилась чугунная кованая ограда, тротуар перешел в песчаную дорожку. Здесь уже ждать было нечего, прощай, вилла времен грюндерства.

Наконец, мы остановились перед садовым участком, на котором стоял скромный небольшой домик построенный в 1926 году. Ни парадной лестницы, ни чего-либо другого великосветского. Проволочный забор совершенно заржавел, казалось, его держит только разросшаяся вдоль него дикая сирень. Почтовый ящик по-прусски прост: деревянный, с вырезанной фамилией. На наш звонок из боковой двери появился однорукий человек, старый, но высокий и крепкий. Он поздоровался по-дружески, но без церемоний. Я был разочарован, но и заинтригован.

Он рассказывал о прошлом и повел меня по дому, в котором сам занимал лишь небольшую часть — большинство комнат он сдавал. Я заметил испачканные ковры и дорожки, и Цитценау, от которого не укрылся мой взгляд, смущенно объяснил: «Здесь у меня живет одна певица и одна актриса, а на полы Вы не смотрите. Эти женщины очень хороши, но за чистотой ни одна не следит.»

Своей любовью к чистоте этот пожилой наездник стал мне симпатичен, и я предложил помощь по уборке. Много платить он не мог, поскольку получал минимальную пенсию, а за его военное увечье народное государство ГДР не платило ему ни гроша. И я начал у него работать в качестве горничной за небольшое вознаграждение и «натуру» — прежде всего это была «рухлядь» из кладовки: старые люстры и абажуры и картины. И моментально комнаты засияли чистотой.

Основные средства к существованию мне давала работа в Бранденбургском музее. Много лет, начиная с 1949 года, выгребал я мусор из музея, вначале как внештатный сотрудник. «Вы знаете, — отозвал меня однажды в сторонку очень уважаемый мной директор музея профессор Вальтер Штенгель, — Вы просто рождены для музея. Через три года Вы будете прекрасным хранителем музея». Так и получилось. Я наводил порядок в хранилище и реставрировал музыкальные аппараты. Я разбирал часы, а потом собирал их, как меня научил старый часовщик в Копенике, когда мне было десять лет. «Три марки пятьдесят за ремонт ты можешь сэкономить, приветствовал он меня, когда я пришел к нему со сломанными ходиками. — Иди-ка сюда, паренек, я покажу тебе, как это делается. С твоими часами все в порядке, надо только заменить пружину маятника, почистить и смазать». Сказано — сделано, эти часы и сегодня еще идут. В то время Бранденбургский музей постоянно перезаключал со мной трудовой договор. До 1971 года. Меня пригласили на вечеринку, я нарядился в какое-то старомодное платье, надел парик и приятно провел вечер. На вечеринке был и кто-то из театрального отдела музея, добросердечный человек. Вскоре после этого он в обеденный перерыв рассказал коллегам о своем «экзотическом» впечатлении: «Ах, наш Лоттхен так мило выглядел на вечеринке, в парике, голубом платье и бусах».

Вполне безобидное замечание повлекло неприятные последствия, потому что другой коллега донес на меня. Через несколько дней меня прямо с утра вызвали к заместителю директора, члену СЕПГ, товарищу Манфреду Мауреру. Он сидел за письменным столом и сердито велел: «Коллега Берфельде садитесь». Да, здесь пахнет нагоняем, заподозрил я, ни к чему хорошему это не приведет. Вообще-то они должны быть мне благодарны, ведь я частенько задерживаюсь после рабочего дня, мою окна и убираюсь.

«Нам стало известно, что на прошлой неделе Вы появились на вечеринке в женском платье». Перед словами «в женском платье» он сделал короткую паузу, видимо задохнувшись от возмущения. В его голосе буквально ощущалось отвращение. Он не просто выговорил это слово, его вырвало им.

Внутренне я был страшно рассержен — какое дело музею до моей частной жизни, в конце концов, — но внешне оставался дружелюбным: «Да, вы правильно слышали, на мне было небесно-голубое платье, светлый парик и жемчужные бусы на шее, я хорошо повеселился». Товарищ Маурер смущенно прокашлялся: «Ну конечно, новые законы с 1969 года, но Вы не должны забывать, что работаете в государственном учреждении». «Знаете ли, непринужденно продолжил я, — совершенно все равно, в чем я хожу по улице, в брюках или платье. Кто не совсем глуп, тот за тридцать метров против ветра видит что я, в сущности, женское существо».

Меня не сразу уволили, о нет. Было использовано множество каверзных средств, чтобы запугать меня. Травля началась с того, что мне стали шипеть вслед: «Гусыня из Мальсдорфа», потому что в то время по вечерам я ухаживал в имении за свиньями, утками и гусями.

Следующим шагом руководство музея запретило мне проводить экскурсии в коротких брюках. Якобы женщины жаловались в дирекцию на мой внешний вид: «Разве этот молодой человек, который заводит музыку, зарабатывает так мало, что не может купить себе длинные брюки?» Все это, конечно, было враньем. От секретарши я узнал, что подобных претензий никогда не было. Такие мещанские жалобы были бы просто абсурдны — в то время короткие брюки были в моде, женщины щеголяли в таких шортиках, что только попки сверкали, и я подумал: ну ладно, раз они теперь так к тебе относятся, пусть сами вывозят свою грязь.

Мой трудовой договор всегда заключался на один год, я дождался 31 марта 1971 года, и — как я и ожидал — он не был продлен.

В отделе музыкальных аппаратов музея работали люди хоть и энергичные, но слишком мало знающие о том, как ухаживать за капризными механизмами, а особенно — как их ремонтировать. Украшением коллекции был пневматический оркестрион, имитировавший двадцать восемь инструментов, заключавший в своем корпусе механику всех инструментов и рулон нот. Будто желая отомстить тупому руководству, он испустил дух через полгода после моего увольнения. Тогда господа из музея приплелись ко мне, толкуя что-то о работе смотрителем, но заинтересованы они были, конечно, только в том, чтобы я по дешевке снова наладил им главный аттракцион. Я отказался, и им пришлось пригласить двух механиков из Копеника. Те беспомощно осмотрели оркестрион и сокрушенно признались: «Мы можем ремонтировать механику, но не пневматику». Музей был вынужден пригласить из Лейпцига органного мастера, который полностью разобрал аппарат. Полгода они возились с ним втроем. Весь ремонт обошелся в одиннадцать тысяч марок. А у меня, при этом я не мог скрыть усмешки, регулировка давления, чистка и подгонка клапанов стоила бы шестьдесят марок. Так вам, идиотам, и надо, думал я.

Но вернемся к моему знакомству с карлхорстским наездником Цитценау: как и многие женщины, я хотел быть завоеванным. И Цитценау, с одной стороны кавалер старой школы, с другой — очаровательный развратник с юмористически-шуточным голосом прусского офицера, сделал это. Однажды надвигалась гроза, и я, только что вымыв окна, выглядывал на улицу сквозь сверкающие стекла. С запада надвигалась черная грозовая стена, и Цитценау считал, что мне лучше остаться переждать, потому что добежать до трамвайной остановки уже не успею. И пока я в нерешительности стоял у окна, велосипедисты уже натягивали капюшоны, хлынули первые струи дождя, а Цитценау вдруг оказался у меня за спиной, и я почувствовал его руку между своими ягодицами. Эротический разряд пронзил меня, и то, что за этим последовало, было классическим совращением.

Так началась наша интимная дружба. То, что ему было за шестьдесят, ничуть не волновало меня. У меня всегда была слабость к пожилым мужчинам, я чувствовал себя защищенным рядом с ними. Что еще может желать женщина? Мы часто бывали вместе на ипподроме, где музыканты исполняли по заказу мои любимые вещи: «Польку-наковальню» или вальс Джувентино Розаса «Над волнами». Публика, громко аплодируя музыкантам, не подозревала, что веселая светловолосая молодая дама в старомодном летнем платье в действительности была молодым человеком. Платье делает женщину, если, конечно есть фигура, а у меня она была. Однажды одна «настоящая» дама с завистью пыталась дознаться, у кого я шила платье. Облокотившись на перила музыкального павильона, я с готовностью ответил: «Куплено у старьевщика». Она расхохоталась, но погрозила мне пальчиком, будто я отпустил неприличную шутку. Удивленно посмотрел я ей вслед.

В 1957 году у Цитценау случился инфаркт, и он, лежа в больнице, не строил никаких иллюзий: «Я уже не выйду отсюда». Я пытался подбодрить его, он устало и слабо отмахивался. Через несколько дней он умер.

Пять лет мы были вместе. Нет, ни о какой верности и речи не было, Цитценау решительно поощрял мои знакомства с другими мужчинами.

Я снова стал заходить в общественные туалеты, знакомясь там то с одним, то с другим, к некоторым проникался таким доверием, что возникала дружба, которая продолжалась — если мои поклонники жили на западе — до тех самых пор, пока не была построена стена.

* * *

В первый раз я пошел в кафе гомосексуалистов. Западноберлинские друзья взяли меня с собой — один я бы не отважился — и подбодрили: «Лоттхен, там нечего бояться». Я принарядился в платье.

Перед маленькой лестницей у входа — небольшая решетка. Мы позвонили, и нас впустили. Открылся причудливый вид: старый коричневый буфет начала века, слегка закопченный, перед ним плоский прилавок стойки. Левую стену украшал вид Берлина, каким он был раньше — цепочка домов с газовыми фонарями и арками ворот. На украшенном лепниной потолке на крюке висела старинная люстра. Все было, как на рубеже веков. Но на продавленных креслах, цвет которых было уже не угадать, до того они выцвели, шла оживленная жизнь. Здесь и сейчас. Полуобнаженные юнцы, многие в женской одежде или в чем-то почти прозрачном, сидели на коленях у своих кавалеров. Все громко болтали. Но во всей этой неразберихе стоял один спокойный утес — хозяйка.

«А ну-ка, прекрати», — на своем берлинском диалекте приказывала она, проходя через зал, давала тычка гостю, который рассказывал «анекдотцы», и снова проплывала за прилавок в своей объемистой мотоциклетной куртке. «Да, она держит свою лавочку в руках», — подумал я, войдя в старейшую пивную на станции «Герлиц», — «Пивной бар Элли».

Элли, бесцеремонная и решительная, внимательно оглядела меня, когда я робко заказал сок. «Золотко, а ты здорово принарядился», — одобрительно заметила она.

Мне понравилась ее по-мужски жесткая манера, а ей видимо, моя, женственно-застенчивая. Потому что когда в следующий раз я зашел в пивную, на этот раз — для разнообразия — в народном костюме, она подняла меня и посадила на стойку, смеясь: «Ты моя куколка».

В узком коридорчике позади зала находились «тихие местечки», и когда трансвеститы в своих платьях нажимали ручку мужского туалета, гости громогласно кричали: «Другая дверь!»

«Немножко би никогда не помешает», — ухмылялась Элли, залезая ко мне под юбку. Хоть она и была лесбиянкой — ее подруга прислуживала здесь же, в пивной, — Элли не придерживалась этого слишком строго, уж это мне известно из собственного опыта…

В задней комнате иногда устраивались садо-мазохистские вечеринки. Когда кого-нибудь укладывали на стол и Элли собиралась «наподдать разочек», мы знали, что когда она ударит, будет не только слышен свист хлыста, но и станет ощутимо больно. Но чаще наши удовольствия были вполне безобидны.

Как-то в выходной были объявлены танцульки потому что Элли купила новый проигрыватель. В пивную набилось полно геев и лесбиянок, но когда танцы начались, ящик отказал. Элли бросилась ко мне: «Эй. Лоттхен, посмотрика, что с ним, ты ведь разбираешься в музыкальных машинах». Когда я поднял крышку и увидел все эти проводочки, лампочки и не знаю, что еще, я поднял руки, сдаваясь: «Ребята, я сюда смотрю, как корова в циферблат. Ничего не получится». Казалось уже, что на танцах поставлен крест, но тут кто-то предложил: «Лоттхен, а может, ты привезешь свой граммофон?» Вот это было дело. Кто-то был на машине, и мы покатили. Я привез граммофон и пластинки.

Большой латунный раструб ревел на стойке у Элли, все скакали по залу, и тут состоялось мое первое выступление: я знал наизусть тексты всех песенок и когда старые пластинки слишком сильно шипели, я вступал и подпевал. С тех пор регулярно, каждый выходной, я стоял у граммофона в своем платье или коротких вельветовых брюках, черных или темно-синих, по дешевке купленных в «Херти» за шесть марок. Вокруг меня — гомосексуалисты в шуршащей коже или во входивших тогда в моду узких джинсах. В перерывах Элли потчевала меня соком и едой и даже подарила мне ремешок и туфли: «Смотри-ка, это должно хорошо подходить к твоему платью».

В 1961 году все кончилось в одну ночь. «Для пресечения враждебной деятельности реваншистских и милитаристских сил Западной Германии и Западного Берлина, — было написано в Постановлении Совета министров ГДР от 12 апреля 1961 года, — вводится такой контроль на границах Германской Демократической Республики, включая границы западных секторов Большого Берлина, который присущ границам любого суверенного государства».

В Москве было решено таким образом прекратить «кровотечение» важного фронтового государства, т. е., попросту, запереть народ. Если образование государства ГДР в 1949 году мы восприняли, лишь пожав плечами — оно нас просто не тронуло, — то последствия были самыми глубокими. Образно говоря, мы были последними военнопленными Второй мировой войны, последними жертвами национал-социализма: без него — хотя об этом слишком легко забывают — никогда бы не было этой стены со сторожевыми вышками и колючей проволокой.

На следующий день на передней площадке трамвая люди обсуждали происходившее: «Вы знаете, они делают границу непроницаемой, ездят туда-сюда на танках и строят стену». — «Да не будет совсем уж плохо, — бросил другой, — пару недель протянется эта возня вокруг стены». — «Ну нет», — размышлял третий». — «Не обманывайте себя, это строят русские, не Ульбрихт», — вмешался и я. По их тоскливым лицам я понял, что лишь произнес то, что внутренне все знали, но во что не хотели верить. «Да, — согласился со мной пожилой человек, — стена может стоять и год, и десять лет». «Господи, — сказал кто-то, — а как же все артисты, художники, врачи, которые работают здесь в клинике Шарите? Это не может быть надолго…» — «Вы еще удивитесь, — предрекал кондуктор трамвая, — она простоит очень долго, если не вмешаются западные союзники. А я не думаю, что они это сделают». Он оказался прав.

Я упивался воспоминаниями, когда в 1988 году, спустя двадцать семь лет, снова оказался в «Пивном баре Элли». «Здесь я заводил граммофон», — объяснял я Мони, которая теперь хозяйничала в баре. Элли умерла за год до этого. «Когда же это было?» — спросила Мони. У меня было чувство, будто это было вчера. «Ах, ну конечно, это было очень давно», сказала она, растягивая слова, и махнула рукой. Только тут мне стало ясно, что с тех пор действительно прошло почти три десятка лет.

Я стал расспрашивать о моих тогдашних друзьях, о Клаудетте, это был трансвестит, с которым я провел у Элли немало приятных часов. «Ему уже за семьдесят, и он живет в доме престарелых на Блюхер-штрассе. Но по воскресеньям он почти всегда приходит сюда», — рассказала Мони.

В следующее воскресенье ранним вечером я уже стоял у ее стойки. «Смотри-ка, кто идет», — прошептала Мони. Старый седоволосый человечек в очках пробирался на свое обычное место в углу, он тяжело плюхнулся на диван и заказал пиво и ликер. «Клаудетта, — крикнула Мони, — как ты думаешь, кто сидит здесь у стойки?» Клаудетта поднял голову, его взгляд скользнул по залу: «Лоттхен, ты?» Радостно и одновременно грустно было встретить хотя бы одного из своих старых друзей.

То была печальная глава моей жизни, когда в 1988 году я начал совершать свои «заграничные» поездки в Западный Берлин: Кройцбург, Темпельхоф, Шарлоттенбург, Нойкельн, Шпандау. Приезжая в памятные места, — в подвал старьевщика Макса Бира, квартиру доктора Вонгчовски и на Мантойфель-штрассе, 7, со школой и бомбоубежищем — я, конечно, хотел снова увидеть и людей, которых любил. Клаудетта был единственным, кто еще оставался в живых. Но вернемся обратно в пятидесятые. Мне вспоминается Макс Пальмовски, моя любовь после смерти Цитценау. Однажды, когда я копался в ключах у Людвига в его скобяном магазинчике в Шарлоттенбурге на Шлосс-штрассе, угол Зеелинг-штрассе, туда вошел Макс, коллекционер антиквариата и подержанных вещей, постоянный клиент. Когда я в следующий раз появился у Людвига, он проворковал: «Слушай, Макс интересуется тобой, он хотел бы пригласить тебя на чашечку чая». У него была небольшая, но со вкусом обставленная квартирка — и он хотел со мной не только чайку попить. Едва я уселся рядом с ним на бидермайеровской софе, он стал показывать мне изображения обнаженных мужчин, подлинные оттиски французских картин, частично прошлого столетия. Тогда это было для меня нечто совершенно новое.

Макс был бисексуален, высокий, худощавый, с темными волосами как раз в моем вкусе. Ему было около пятидесяти, и он излучал отеческое спокойствие: рядом с ним я ощущал себя, как в защищенной гавани. Я не сердился на него за то, что он интересовался и женщинами. Да и почему, собственно? Впрочем, он питал слабость к особо упитанным женщинам. Тяжелым машинам с задами, как у битюгов-тяжеловозов.

В Мальсдорфе жила одна матрона, как раз на его вкус. Она, наоборот, искала активного, худощавого, темноволосого мужчину. Я сыграл роль сводницы, но предостерег его: «Она такая толстая, что даже для тебя ее будет многовато». — «Неважно, ответил Макс Пальмовски с заблестевшими глазами, — давай сюда эту бабу».

Я пригласил ее на кофе, да и сам должен был остаться. «Я не жеманница, — протрубила эта валькирия, — прежде чем у нас что-нибудь начнется, я бы хотела посмотреть на вас двоих в действии». Я засомневался: мы вдвоем перед этой женщиной? Однако Максу идея понравилась. Больше того, он захотел и ее вовлечь в наши игры и шепотом предложил ей тоже раздеться. Она без колебаний сделала это — мне совсем не хотелось смотреть. При виде этой женщины с толстым задом и огромными грудями, вся моя эротика испарилась. Макса же, напротив, она очень возбудила, и они исполнили номер по всем правилам искусства. Я чувствовал ревности, потому что она не привлекала меня сексуально. Для меня эта женщина была среднего рода.

Моя эротическая дружба с Максом продолжалась до тех пор, пока не построили стену. После этого мы регулярно переписывались. В 1967 году мое письмо вернулось недоставленным: адресат не найден. И даже могилы Макса я не нашел. Наверно, это судьба, когда любишь пожилых мужчин. В конце концов, остаешься один на скамейке.

«Друг, 47, ищет друга для взаимных побоев тростью, розгами или плетью. Просьба отвечать здесь». Это объявление в старом вокзальном сортире еще кайзеровских времен, с чугунными консолями и старыми перегородками, воспламенило меня. Я нацарапал ответ, назначил время и приметы, по которым меня можно было узнать. Через несколько дней, невероятно заинтересованный, я прогуливался, заложив руки за спину — примета для узнавания, вблизи станции «Осткройц». И тут я его увидел: несмотря на свой возраст, он молодо выглядел, высокий, стройный, подтянуто-спортивный. Смешение беззаботного уличного мальчишки и грациозной кошки. В то же время он излучал ту самую надежность, которая всегда притягивала меня в мужчинах. Мне очень рано начал нравиться «жестокий» секс. Уже в школе я тянул шею, чтобы получше рассмотреть, когда кого-нибудь из одноклассников лупили тростью, хотя мне и было их жалко. Тонкая палочка свистела в воздухе, я задерживал дыхание — со смешанным чувством стыдливости, позора и эротических ощущений я наслаждался, получая сам удары тростью. Когда учитель хватал меня за воротник и пригибал, я понимал, что только первый удар будет гореть огнем, от второго и третьего было уже не больно. Для меня они были скорее возбуждающими.

Злобные филистеры и моралисты, когда они чего-то не понимают, — а что они вообще понимают! — сразу кричат: фу, это выходит за рамки, значит это что-то болезненное, какое-то извращение, прочь! Психологам надо вникнуть, разобраться в моей сущности, сексуальности. Я не терзаю себя постоянно вопросом, почему я стал таким, каков я есть. Я наслаждаюсь, то что я делаю, никому не мешает, даже наоборот, так почему это должно быть чем-то плохим?

С бьющимся сердцем поехал я с Йохеном, моей находкой, от вокзального сортира в Мальсдорф. Он был просто помешан на играх по ролям. Я расскажу об одной: я вытаскивал из шкафа свою коллекцию шортиков — вельветовые, с заклепками, джинсовые, купальные, кожаные — и раскладывал ее на кровати, а он в это время писал на листочках цифры от 1 до 6, которыми нумеровал все шортики. Другая группа записок относилась к орудиям истязания — тонкая трость, толстая трость, розга, плетка, семихвостка. Двумя кубиками мы разыгрывали инструмент и шортики. Потом мы перемножали оба числа: результат давал число ударов, которые наносил он мне или я ему. Причем, пассивная роль мне всегда больше нравилась, видимо, она больше соответствует моей сущности. «Бог мой, ты обращаешься с тростью, как девица из пансиона», — yпрекал меня Йохен, когда я оказывался недостаточно ловким истязателем.

Двадцать семь лет, до самой его смерти в 1987 году мы были вместе. Он был спортивным тренером, а в тридцатые годы известным теннисистом. Во времена Третьего рейха он женился на подружке детства, лесбиянке, чтобы спастись от нацистов.

Йохен командовал мной, и я с удовольствием ему подчинялся. Он давал мне советы, делал фотографии моего строящегося дома и подсказал мне сохранить все счета. Сам бы я до этого не додумался. Женской рукой держать в порядке хозяйство — это одно, а для возни с бумажками я слишком рассеян, мне это просто не дано. Как настоящая женщина, я делал так, как мне говорил Йохен. В своих мужчинах я видел то, что в то время девушка видела в мужчине. Я чувствовал себя защищенным, мог рассчитывать на них, если был в нужде, поэтому они меня очаровывали.

* * *

Этот дом стал моей судьбой. В крайней нужде позвал он меня, и я оказался на месте. Здесь я осуществил свою мечту. Не только мечту о собственном музее — больше, он стал моим домом. Я — руководитель музея, жилец и уборщица в одном лице. Я обставил дом так же, как хозяйки домов среднего достатка делали это в самом начале века.

В этом здании в стиле позднего барокко меня осматривал школьный врач, когда я был маленьким мальчуганом, и с тех пор особняк не отпускал меня от себя, я всегда следил, как он переживал времена.

Построенный в 1770 году, он был сначала казенным имением района Копеник, а в 1821 году был продан в частные руки. В 1869 году его приобрел зажиточный еврейский торговец Лахманн. Он модернизировал дом в духе времени, велел сделать створчатые двери с карнизами и украшениями, а со стороны двора пристроить парадную лестницу с лепниной в стиле неоклассицизма. Со стороны парка дом остался неизмененным, с маленькой террасой и красивой лестницей, его лишь отреставрировали. Все окна в доме сделали двойными с очень популярным в то время французским переплетением рам.

Наследники Лахманна продали имение. Последними владельцами дворянского поместья были Шробсдорфы, тюрингское аристократическое семейство. Отец Ренаты Шробсдорф, племянницы поэта Фридриха Рюкерта, проповедовал в богемском братстве в Риксдорфе.

В 1920 году дом перешел во владение города Берлина и в течение 10 лет использовался как детский дом. Потом в него въехала деревенская школа. Здание было перестроено: чтобы разместить четыре классные комнаты, убрали перегородки. После этого сменилось много хозяев: управление по трудоустройству, карточное бюро, магистрат, биржа труда, контора по уборке улиц, филиал школы, недельный детский садик, молодежный отдел, финансовый отдел, уголовная полиция, народная библиотека, кабинеты школьных врачей. С 1958 года дом стоял пустым.

Однажды утром, проезжая мимо на трамвае, я заметил, что одна из оконных створок болтается на ветках дерева, Я присмотрелся внимательнее и ужаснулся: крыша продырявлена, стекла разбиты, двери в сад рассыпались.

Я вылез из трамвая и обследовал дом от подвала до чердака. Одного года запустения хватило, чтобы он превратился в руины. Вандалы выдрали половицы и растащили их на дрова, открутили ручки дверей. Унитазы и раковины в верхних комнатах были разбиты, так же как и на кухне. Даже прекрасные новые дубовые шкафы валялись поломанные на полу. Все, что не было крепко прибито или прикручено, было растащено.

Блуждая по руинам, я думал, что, наверно, всех охватило безумие. Не только потому, что какие-то невежды превратили в груду развалин имение с богатой историей, нет, но и в официальных инстанциях никто, очевидно, не чувствовал ответственности. Кто может отвечать за это? Я пошел в имение, расположенное поблизости, и спросил управляющего, милого человека, по-крестьянски флегматичного, что будет с домом. «Вы имеете в виду городской замок?» — спросил он. Жители Мальсдорфа называли его «городской замок», хотя это было имение. «Огромная хижина с парадной лестницей» — так Теодор Фонтане называл подобные строения. Управляющий, склонив голову набок, сообщил мне: «Он будет снесен».

Последний привратник имения уже подрабатывал контролером билетов на станции «Мальсдорф». В половине десятого вечера я отыскал его в маленьком домишке у шлагбаума. В паузах между грохотом подходящих и отходящих поездов он рассказал мне, как пытался сохранить дом. Раз за разом забивал он двери досками, но через день они опять оказывались оторванными.

Недолго думая, я переселился из своего родного дома в южном Мальсдорфе в этот особняк: нужно было предотвратить дальнейшее разрушение. На голом полу я устроил себе постель из нескольких одеял и задремал, положив рядом свисток. К незапиравшимся дверям я прислонил деревянные балки и привалил их кирпичами. В первую же ночь кто-то пытался проникнуть в дом, моя «сигнальная система» с грохотом развалилась, я вскочил, пронзительно засвистел в свисток и прорычал: «В чем там дело?» Последовал короткий топот и тишина: непрошеный гость исчез со скоростью ветра.

Лихтенбергский отдел народного образования был непреклонен. Много раз являлся я к ним, но мне заявляли, что я не могу получить дом. Совет городского района отклонил предложение о восстановлении на сумму более двухсот пятидесяти тысяч марок. Вместо этого провинциальные политики включили в бюджет шестьдесят тысяч марок на снос. Эти деньги должны были пойти на оплату взрыва каменного фундамента и свода подвального этажа. А когда я заметил, что район мог бы сэкономить на моем предложении 60 тысяч марок, прозвучал социалистическо-бюрократический ответ: «Раз деньги на это отпущены, они будут использованы по назначению».

Этот кусочек местной истории Мальсдорфа должен был исчезнуть навсегда. Но случай — точнее сказать, социалистическая расхлябанность — пришел мне на помощь.

Выехавший за город детский садик получил в деревне лишь временное помещение, и управление искало постоянный кров для ребятишек. Его жадный взгляд был направлен на дачу одного предпринимателя-перевозчика, который уехал на запад. Дачу конфисковали, как тогда было принято.

При перестройке дачи под детский садик во всем доме была встроена система угольного центрального отопления, но при этом забыли одну важную мелочь: расширить дымоход.

Окружной трубочист покачал головой и по-прусски четко заявил перепутанной директрисе детского сада: «Я такую трубу не приму». И это перед самым открытием престижного объекта! Снос старого дымохода от подвала до крыши и постройка нового стоили семьдесят тысяч марок. В который раз стоя перед дверью отдела народного образования в Лихтенберге, я слышал из-за двери причитания: «А где я возьму семьдесят тысяч марок на новый дымоход? У меня уже уходит шестьдесят тысяч на снос старой развалюхи в Мальсдорфе».

Вопли не прекращались, поэтому я постучался и вошел. Самое большее, что они могут сделать, это вышвырнуть меня, думал я. А мне уже было все равно.

Лицо бухгалтера просветлело, будто он увидел перед собой золотого осла — а ведь, если вдуматься, я и был им. И хотя голос его все еще дребезжал на самых высоких тонах дисканта, он уже был сама кротость и дружелюбие и здоровался со мной, вставая из-за письменного стола, приветливо и весело: «А вот и он. Вы все еще хотите взять эту развалюху?» Не дожидаясь ответа, он повернулся к директрисе детского сада, поясняя: «Если этот молодой человек возьмет на себя имение в Мальсдорфе, у меня освободятся шестьдесят тысяч марок. А недостающую сумму мы наскребем». Конечно, я хотел.

Он передал мне дом, впрочем, не подписав со мной никакого письменного договора. Он лишь вынудил меня подписаться под заявлением о том, что всю работу я провожу на свой страх и риск. Таким образом, управление подстраховалось вдвойне: с одной стороны, они в любой момент снова могли выставить меня за дверь, а с другой — город Берлин не нес бы никакой ответственности, если бы я, например, ремонтируя крышу свалился бы с нее. Мне это было безразлично, потому что я хотел спасти дом.

Первым делом я навел чистоту. Это был безумный труд, потому что грязь и осколки забивали буквально каждую щель. Руины без отопления, воды, канализации, без стекол, шаг за шагом снова превращались в дом. Из еще имевшихся дверных рам и стен я вытащил сотни гвоздей, оставленных прежними постояльцами.

Я хотел восстановить период с 1870 по 1900 и придерживался плана торговца Лахманна, который модернизировал дом в стиле неоклассицизм. Это чудесно подходило к «моему» периоду грюндерства.

Хотя собственно период грюндерства длился очень короткое время — он начался в 1871 году после германо-французской войны и бесславно закончился уже в 1873 большой депрессией, «крахом грюндерства», — стилем периода грюндерства называют различные направления моды, предметы мебели и обстановки, а также архитектуру периода между 1870 годом и началом нового века.

Индустриализация бурно шагала вперед: машины работали быстрее, производили больше и, соответственно, дешевле. Карнизы и фигурные планки стало можно вытачивать на станках, а трудоемкие детали украшений — штамповать, прессовать или отливать, в то время как прежде ремесленники должны были вручную изготовлять каждую деталь в отдельности.

Многочисленные художники превосходили самих себя, предлагая все новые проекты. Производители мебели копировали практически все исторические стили прошлого, хоть и не без ошибок, и приспосабливали их по моде. Как отдельные предметы мебели, так и целые комплекты для салонов, жилых комнат и столовых, кабинетов и спален, интерьеры для ресторанов, аптек, булочных изготовлялись в стиле готики, ренессанса, барокко, рококо, классицизма, а после 1900 года — даже ампир и бидермайер. Эти неостили называют историзмом. Самым излюбленным стилем был неоренессанс, независимо от того, изготовлялась ли простая, или элегантная мебель.

Даже стиль модерн, бывший в моде с 1900 по 1910 год, не смог полностью вытеснить историзм. Особо ценилась целостность обстановки комнат и кухни: лепнина, люстры, печи, двери, ковры — все должно было быть выдержано в «стиле». Даже технические новинки — музыкальные шкатулки, музыкальные автоматы, оркестрионы, граммофоны, телефоны, швейные машинки и часы оформлялись в соответствующем стиле.

Но вскоре из Америки нахлынула волна «целесообразности». Письменные столы, шкафы и даже корпуса эдисоновских фонографов соответствовали только их назначению. Украшения презирались. Примерно в 1910 году какой-то справочник разъяснял практичной хозяйке: «Буфет не должен быть миленьким и привлекательным, он не должен быть маленькой церковью или разбойничьей крепостью, он не должен делать ничего другого, кроме того, чтобы предохранять тарелки и супницу от пыли и мух». Я совершенно другого мнения: завитушки и украшения все же радуют людей. Сегодня все слишком обезличено.

Конечно, срезание купонов и скандалы с биржевыми спекуляциями создали облик периода грюндерства. Преувеличенная тяга к экспансии, любовь к роскоши промышленных магнатов и тщеславие провинциального дворянства, заносчивые притязания Гогенцоллернов на то, что «немецкий дух оздоровит мир» — все это, по мнению критиков, отразилось в мебели. «Бессвязный пьяный бред, неподобающий и не совсем гуманный». Ерунда — для меня мебель периода грюндерства прекрасна!

Этот стиль пренебрежительно называют вильгельмовским, но историзм берет начало в середине XIX века в Англии, где индустриализация началась раньше. Позже там развился викторианский стиль. Историзм проник и во Францию, Италию, Швейцарию, Данию, Польшу, Россию и Австрию. Конечно, украшавшие буфет декоративные столбики из Парижа выглядели немножко иначе, чем такие же столбики на Берлина, Вены, Варшавы или Санкт-Петербурга.

Я знаю, что стиль периода грюндерства суррогатный, но, тем не менее, мне симпатичны эти вещи, потому что они выполнены с любовью.

В противоположность стилю модерн, который последовал за историзмом и до пятидесятых годов осуждался как безвкусный, а затем вступил в победную стадию, грюндерство и по сей день заставляет большинство специалистов хмуриться или морщить нос. За многие годы существования музея меня часто посещали работники музеев и художественные критики. Одного из них я помню очень хорошо, его прищуренные глаза и беспомощный вопрос: «А почему, собственно. Вы собираете предметы эпохи грюндерства?» — «Просто я считал и считаю их милыми, и в конце концов, надо сохранить для потомков и эпоху раннего индустриализма. Смотрите, — продолжал я в гостиной, — здесь я ощущаю надежность и устойчивость. Книжный шкаф со столбиками, филенчатая софа с креслами, стол и стулья, напольные часы и письменный стол с насадкой, пианино со столбиками, латунные светильники и декоративные перильца, все в стиле неоренессанса, — как все это гармонично. Типичная обстановка среднего класса 1890 года. Я именно такой!» С этим он мог только согласиться: «Да, если Вы так на это смотрите».

Для меня неважно, откуда ко мне попала мебель: из великосветского дома, дома среднего буржуа или квартирки простого рабочего. Но если хорошенько поразмыслить, я, пожалуй, предпочитаю средний класс. Для роскошной вещи я слишком прост, но и слишком простой она не должна быть. Я бы не хотел получать в подарок шестидверные буфеты с резными гномиками, для меня они чересчур нескромные, слишком напыщенные.

Я восхищаюсь замком Сансуси, Новым дворцом и залом-раковиной, но жить там я бы не хотел. Домашняя хозяйка во мне вопрошает: «И как я тут буду мыть окна и вытирать пыль?» В этом отношении я раздваиваюсь на госпожу и домашнюю хозяйку. В спорных случаях побеждает домашняя хозяйка.

Прежде чем я смог осуществить мечту о собственном музее, мне пришлось три с половиной года вывозить мусор. Многочисленные новые перегородки на втором этаже перегружали своим весом потолки комнат первого этажа. В некоторых местах они осели до восемнадцати сантиметров. Я выламывал стены и телегами вывозил обломки на свалку. В 1962 году одна из сотрудниц отдела охраны памятников с удивлением огляделась и спросила: «Какая фирма вывозила Вам мусор?» Я показал свои руки: «Вот моя фирма». Мне дали понять, что, возможно, дом будет взят под охрану, как памятник. Но ничего конкретного не произошло. Стиль эпохи грюндерства был сомнительным, и Лоттхен тоже.

В доме не осталось окон и дверей, зато вдоволь было грибка и червя-древоточца. Грибок размножился из-за неправильного использования первого этажа: там когда-то устроили умывальные комнаты для детей, не приняв во внимание каркасную структуру стен. Дом гнил. Я установил леса и, чтобы иметь возможность спокойно работать на втором этаже, укрепил металлическими балками те потолки, которые грозили обвалиться. Годами я обрабатывал перекрытия противогрибковыми средствами и древесными консервантами. Чистое мученье, но я остался доволен.

Свои знания я почерпнул из опыта работы в замке Фридрихсфельде и из книг. Расчеты — в математике я никогда не был силен — сделал один приятель-строитель.

В практическом плане я получил тогда работу в имении поблизости. Ночным сторожем. В шесть утра я забрасывал в угол свой рабочий халат, переодевался в короткие кожаные брюки и, не взглянув на матрас, лез на крышу. Планки перекрытия, зараженные червем и грибком, я выпиливал. Новые планки и черепицу привозил из близлежащей деревни Бисдорф и со старых сараюшек и хлевов Мальсдорфа. Однажды я доехал до центра Берли-на. где на улице Росс-штрассе купил и припрятал старую семиметровую балку для потолка. Там, где сносили какое-то здание, я взял оконные коробки, которые были сложены во дворе.

«Опять этот псих приехал», — приветствовали меня рабочие на площадках, где сносились здания. В отделе охраны памятников я узнавал, какие дома в центре шли на снос. По фасаду я определял, в каких могут оказаться створчатые двери.

Так, однажды я остановился перед фасадом одного из домов на Пренцлауер-штрассе: домом Метте, как его называли по имени прежних владельцев, Адольфа и Эмилии Метте. Первоначально это было имение у ворот пригорода Шпандау, потом там разместился фонд, помогавший неимущим девушкам, часто вдовам, учиться вести хозяйство.

Я уже собрался уходить, когда на первом этаже открылось окно и бабуля, старая, как кусок слоновой кости, высунула свою маленькую головку. «Вы с таким интересом рассматриваете наш красивый старый дом. К сожалению, его скоро снесут».

На вопрос, нет ли в доме двустворчатых дверей, она и ее сестра пригласили меня войти и с гордостью показали свои двустворчатые двери с карнизами примерно 1870 года. У них был почти такой же профиль, как у тех, которых мне не хватало для Мальсдорфа.

Остальные квартиры в доме были уже освобождены, и у сестер Хиршфельд, как у последних жильцов, остались все ключи; я не только с интересом осмотрел дом, но и устроил в одной из квартир склад для мебели, собранной во время рейдов по другим предназначенным на слом домам. В доме Метте я снял три створчатые двери и перевозчик Филипп, с которым мы дружили, доставил их на своем маленьком грузовичке в Мальсдорф. В соседних домах я снял дверные ручки и рамы, плинтусы, половые доски, лепные розетки, колокольчики, перила лестниц и двадцать три дверных карниза.

Однажды утром, подойдя я дому Метте, я обнаружил, что большой кусок штукатурки с фасада в стиле барокко свалился на тротуар. А в штукатурке оказалось железное пушечное ядро из тех, которыми стрелял генерал Теттенборн в 1813 году во время освободительной войны против Наполеона! Кто-то, видимо, уже пытался выломать его зубилом, но у него ничего не получилось. А у меня — получилось, и я отнес это железное свидетельство времени в Бранденбургский музей, где его можно увидеть и сегодня.

Когда в старом берлинском Рыбачьем квартале на Рыбачьем острове собрались сносить здание загса, построенное на рубеже столетий Людвигом Хофманном и безупречно сохранившееся, я обнаружил наверху на фронтоне берлинский герб с медведем, сделанный из песчаника и весивший несколько центнеров. Я сунул в руку изумленному подрывнику двадцать марок и попросил взорвать фронтон так, чтобы герб остался невредимым. С безопасного расстояния я наблюдал за взрывом, а когда пыль улеглась, увидел, что камень с целехоньким берлинским медведем лежит поверх кучи обломков.

За двадцатку же мне удалось уговорить какого-то экскаваторщика перевезти эту тяжелую глыбу песчаника. Стальными тросами прикрепили мы ее к машине и со скоростью пешехода двинулись к Бранденбургскому музею. Сегодня этот камень лежит у фасада рядом с боковым входом.

Рабочие считали меня чудаковатым, но мое стремление все спасать, казалось, даже немного нравилось им. Один из них соглашался со мной: «То, что магистрат разрушает Рыбачий причал, колыбель Старого Берлина, это просто преступление». Сегодня там высятся несколько уродливых бетонных многоэтажек.

Дух старого Берлина ощущается сегодня только в квартале Шойнен-фиртель (Квартал амбаров). Государство Социалистической единой партии за последние десятилетия сознательно разрушило целые исторические кварталы города, намереваясь к 1995 году заменить их крупнопанельными поселками. В то время я частенько отправлялся по ночам «в поход», вооружившись молотком, клещами, стамесками, отвертками, чтобы демонтировать даже самые прямые дверные коробки. Однажды в три часа утра, проходя по улочкам Шойненфиртель, я обнаружил дом, готовый к сносу и, подсвечивая карманным фонариком, пробрался через погреб в прихожую.

Вскоре я обнаружил подходящую дверную коробку и принялся за работу. Лишь спустя некоторое время я понял, что производил жуткий шум: через разбитое окошко видно было, что к дому приближаются двое полицейских. «Что Вы здесь делаете в такое время?» — «Демонтирую эту дверную коробку». Полицейский направил световой конус прямо мне в лицо, подошел ближе и воскликнул: «Послушайте, Вы тот самый из музея, о котором недавно писали в газете?» — «Да, это я».

Полицейские засуетились и притащили мне стулья — некоторые, конечно, тридцатых годов, потому что они не могли отличить их от стульев начала века, — кофейные мельницы и вентиляционные задвижки.

После операции по сбору я отправился к строителям у дома Метте. «Что это ты сегодня так рано?» — приветствовали они меня. Рабочие не заставили себя долго уговаривать, завели трактор, и мы вернулись в Шойненфиртель. Полицейский с собакой стоял на часах. «Ничего не пропало», — ухмыльнулся он. Мы сгребли все и отвезли на мой склад.

Приближался день, когда сестры Хиршфельд должны были переселиться в тесную квартирку-новостройку во Фридрихсхагене. Печально распрощались они со мной. Хотя их новое жилье было современно оборудовано, обе женщины тосковали по своему старому дому на Пенцлауер-штрассе.

Обычно я очень быстро находил общий язык со строителями. Они воодушевлялись, когда я совал им в руку двадцать или пятьдесят марок: «Слушай, тогда мы выломаем тебе еще пару балок. А если тебе понадобятся еще двери, снимай их. Бери и лепнину». Я помню, как в одном доме я все еще возился, отвинчивая лепные розетки, а рабочие уже сверлили отверстия для закладки взрывчатки. Один, с большой трубой, со двора глянул вверх и заметил меня. «Эй, заорал он на своем берлинском диалекте, — шевелись со своими розетками, а то мы взорвем тебя вместе с ними».

Хоть он и говорил это в шутку, но вся ситуация выглядела именно так. Почти никогда мне не удавалось спасать вещи с той же скоростью, с которой шло разрушение. Получая в отделе защиты памятников новый адрес сносимого дома, я часто заставал там лишь горы обломков. При сносе целых городских кварталов социализм действовал с эффективностью и расторопностью высокоразвитого капитализма. Все же мне удалось вырвать у взрывников и рабочих хоть малую толику того, что уничтожалось в Берлине в шестидесятые и семидесятые годы.

Это ведь не просто мертвый камень и безжизненная мебель, в этих предметах отражается история людей, которые их строили, которые здесь жили. Бессмысленное разрушение затрагивает образ жизни, основы духовной и эстетической культуры. Оно необратимо обедняет наши будни.

Во мне всегда жило стремление что-то сохранить — не для себя, а для потомков: жизнь вещей должна продолжаться и не может так бессмысленно кончаться. Эта мысль воодушевляет меня. Делай все что только можешь сделать своими двумя руками, думал я. Часто мне хотелось бы иметь больше рук, чтобы спасти, например, замок Шенайхе или замок Фредерсдорф, который был снесен уже в восьмидесятые годы.

Я демонтировал все в старых домах с большой осторожностью, чтобы ничего не сломалось. Каждый винтик от таблички со звонком я забирал с собой. Спасенные лестничные перила я пронумеровал и хранил в своем музее, пока они мне не понадобились.

Посетители выставки часто думают, что дверные ручки, карнизы, резные планки дверей и плинтуса здесь всегда. Глубокое заблуждение. Но я, конечно, немножечко горжусь, что все так гармонично подходит.

Я расспрашивал хозяек, пожилых дам и служанок, работавших в давние времена, какая мебель могла стоять, например, в гостиной или столовой периода грюндерства, и как она расставлялась. Я листал мебельные каталоги кайзеровских времен, те каталоги, которые я нашел у старьевщиков во время войны. Я рылся у букинистов в поисках книг и был вознагражден: «Практичная домашняя хозяйка» 1900 года и «Я могу вести хозяйство» 1890 года. Они касались исключительно домашнего хозяйства, этикета, обстановки квартиры. И странно, я нашел все это настолько правильным и скроенным по мне, что стал отличной хозяйкой периода грюндерства.

Первая экскурсия по музею 1 августа 1960 года состоялась случайно. В то время трамвайные рабочие как раз ремонтировали рельсы, садовники работали в парке, и рабочие имения рассказали во дворе о музее. «Ребята, мы обязательно должны разочек зайти туда». После окончания рабочего дня они пришли, к ним присоединились несколько любопытных прохожих. Две комнаты я уже обставил полностью — жилую комнату 1890 года, которая и сегодня остается вторым пунктом моей экскурсии и столовую, которую разобрал годом позже, чтобы освободить место для неоготической комнаты.

О моем музее заговорили в округе. Крестьяне и жители Мальсдорфа рассказывали в кафе и пивных: «Там стоит большой музыкальный автомат с жестяными пластинками, и он все их проигрывает». И хотя стены еще не были отремонтированы и с потолка свисала штукатурка, людям нравилось в музее, они находили его занятным. Ко мне приходили рабочие бригады, школьные классы. студенты, изучавшие искусство и, конечно, коллеги — музейные работники.

* * *

С 1963 года в подвале мальсдорфского имения стоит жемчужина моей коллекции — «самая сухая пивная» Берлина. Я ехал на улицу Мулак-штрассе в Шойненфиртель, чтобы приобрести мебель из пивной «Мулакритце» («Мулакская щель»), еще не подозревая, что меня позвали в одну из самых знаменитых пивных старого Берлина. Вокруг лежали узенькие улицы; несмотря на запущенные фасады их домов и малюсенькие лавчонки, несмотря на отвалившуюся штукатурку, они приятно контрастировали с чудовищностью, находившейся поблизости Александер-платц.

В Шойненфиртеле легче схлопотать по морде, чем в любом другом районе Берлина. Притоны, пивные и мелочные лавки, проститутки, сутенеры, старьевщики и малолетние воришки определяют дух квартала с начала века. Когда-то давно здесь стояли амбары берлинских земледельцев — отсюда и название. Когда один из курфюрстов решил, что хлебным амбарам самое место за воротами города, здесь образовался квартал складов, путаница переулочков из двадцати семи хранилищ. В XIV веке амбарам пришлось отступить перед жилыми зданиями, узкими угловатыми домишками на узеньких улочках.

Сменявшие друг друга властители пытались наложить руку на этот квартал Старого Берлина, как, пожалуй, ни на какую другую часть города — все напрасно. Еще император Вильгельм II хотел сровнять его с землей, до такой степени пришли в упадок узкие улочки с их крошечными двориками, жалкими квартирками и подвалами. В лабиринте улочек, забитых людьми, бушевала жизнь во всей ее непосредственности. Проститутки и их «защитники» вместе с жителями и рабочими из ближайшей округи хлебали свой суп в забегаловках, устроенных без разрешения.

После Первой мировой войны здесь бушевали уже другие обитатели: социал-демократический «кровавый пес» Густав Носке после так называемого «спартаковского восстания» практически отдал жителей района под расстрел. Полковник Райнхард, командующий берлинскими войсками и имевший меткую кличку «берлинский мясник», пошел в наступление, чтобы покорить улицы, прилегающие к площади Александер-платц. Носке приказал: «Любое лицо, обнаруженное с оружием в руках и оказавшее сопротивление правительственным войскам, подлежит немедленному расстрелу». Ретивый полковник расширил приказ: «Из домов из которых велась стрельба по войскам, будут выводиться на улицу все жильцы, независимо от того, ссылаются они на свою непричастность или нет, а в их отсутствие в домах будет производиться обыск на наличие оружия; подозрительные личности, у которых будет действительно обнаружено оружие, подлежат расстрелу». В узких улицах Шойненфиртеля были применены испытанные средства из полевого арсенала Первой мировой войны: от огнеметов до тяжелых гаубиц. Можно представить, что это означало для переполненного людьми района. О сценах, разыгравшихся на улочках вокруг Александер-платц в марте 1919 года после этого безумного приказа, еще и сегодня предпочитают помалкивать.

Но Шойненфиртель выстоял. Попытки Веймарской республики дать кварталу свет и воздух — что в конечном счете привело бы к его разрушению — тоже заглохли на полпути.

В Шойненфиртель пришли восточные евреи. Жизнь, которая почти исключительно проходила на улице, изменилась. К подпольному или полуподпольному миру присоединились подвижные еврейские торговцы с длинными завитыми пейсами. В шапочках и развевающихся кафтанах, перекинув через руку товар, сновали они в толпе, возникая то тут то там и шепотом называя цену.

В двадцатые годы рядом с лозунгами в поддержку Либкнехта и Люксембург на стенах стали все чаще появляться намалеванные слова «Хайль Гитлер». После «захвата власти» коричневые попытались создать своего рода памятник своему мученику, штурмфюреру и сутенеру Хорсту Весселю, назвав в его честь дом, улицу и театр: дом Хорста Бесселя, улица Хорста Бесселя, театр Хорста Бесселя.

Вечером 14 января 1930 года вдова, у которой Вессель снимал комнату, пожаловалась на своего жильца в ячейку Коммунистической партии. Он поселил у себя проститутку, которая работала на него, но отказывался платить дополнительную арендную плату. Прикатила команда мотоциклистов во главе с «Али» Холером с Мулак-штрассе, чтобы устроить взбучку коричневому поэту-любителю. Началась драка, в которой Холер подстрелил Весселя, сутенера и члена шайки «Верность навсегда». Когда через месяц тот умер от ран, гауляйтер Берлина, Йозеф Геббельс, объявил его, двадцатитрехлетнего, спасителем. Его песня «Выше знамя, сомкнуть ряды» стала вторым национальным гимном Третьего рейха. Али Холер, приговоренный к шести годам за свое деяние, был выдан штурмовикам и зверски ими замучен.

«15 ТРАКТИР 15» — гласили большие лепные буквы на фасаде дома номер 15 по Мулак-штрассе, когда в 1960 году я в первый раз подошел к пивной. Последняя хозяйка заведения, шаркая подошвами, вышла мне навстречу. Когда-то непослушные черные, почти африканские волосы теперь поседели, висели редкими прядками. Рассматривая меня сквозь толстые стекла очков, она поздоровалась: Минна Малих, изможденная и несущая печать своей судьбы, и если бы не было ее темных ясных глаз, откровенно любопытных и искрящихся жизнью, я бы принял ее за развалину.

Я купил напольные часы, столы и стулья, сервант и буфет. Я спросил об истории дома, и Минна Малих сразу же стала рассказывать. Построенный в 1770 году, он до 1952 года оставался трактиром. В двадцатые годы заведение «Зодкес Шанквирт-шафт», так оно официально называлось, имело много именитых завсегдатаев. Хенни Портен снял здесь в 1920 году свой фильм «Девушка с Аккерштрассе» о жизни людей старого берлинского Квартала амбаров. В 1929 году в этих же залах снимали «Путешествие мамаши Краузенс в счастье», фильм о судьбе бедной берлинской пролетарской семьи сразу после Первой мировой войны.

Художники, актеры и литераторы в двадцатые годы любили пропустить здесь кружечку пивка, потому что «Мулакская щель» считалась «мировым местечком». Здесь, среди воришек и шлюх обоего пола, появлялись все, кто был известен среди берлинской богемы: гранд-дама берлинской сцены Фритци Массари, Клэр Вальдофф, Макс Палленберг, Бертольд Брехт, который приходил сюда и после войны, Хуберт фон Майеринк, Густаф Грюндгенс, Пауль Вегенер, Вильгельм Бендов, Зигфрид Бройер и божественная Дитрих, тогда еще пухленькая неизвестная актрисочка.

В течение многих лет здесь появлялась великанша Софи, ростом 2,32 метра она была, наверно, самой высокой женщиной в мире. Трансвеститы «Мулакской щели» просто обожали ее, прежде всего за длинные, до полу, платья, сверкающие многоцветмем, и экзотический головной убор из перьев. Знаком особой благосклонности считалось разрешение сфотографироваться под руку с дамой-великаншей, которая, к тому же, прекрасно исполняла песенки под аккомпанемент граммофона.

Генрих Цилле изображал берлинский «дух», который он обнаружил в Квартале амбаров в «Мулакской щели», а его маленькая дочь качалась в это время на коленях какой-нибудь шлюхи или сутенера. Много-много лет спустя она снова посетила «Мулакритце», на этот раз в подвале моего музея грюндерства. В преклонных годах, но очень бодрая, Маргарет Колер-Цилле стояла у стойки, ее рука поглаживала металлическую поверхность, и с блестящими глазами она рассказывала мне, как в жаркие дни, когда ее отец рисовал, сидя в углу за столом, она прижималась носом к металлической стойке, чтобы стало прохладней.

Еще в кайзеровские времена сюда приходил знаменитый еврейский ученый Магнус Хиршфельд, который занимался проблемами секса. Потому что уже при Вильгельме II эта пивная была раем для гомосексуалистов, лесбиянок и трансвеститов. Время от времени здесь собирались «Общество по вторникам» для женщин в мужской одежде и «Общество по четвергам» для мужчин — в женской, а также шайки «Верность навсегда» и «Твердый как скала». В заведении работали до восьми проституток, наверху под крышей у них были «возможности для работы».

Во время крепких потасовок по залу летали стулья и пивные кружки. Особенно жестокий Артур-путешественник, с ладонями широкими как крышки клозета, в 1907 году выстрелил в юную Иду Крюгер, потому что она не захотела поделиться с ним своим заработком. Благодаря своему толстому корсету, она осталась в живых.

Шайка «Верность навсегда» в двадцатые годы сменила пивную и перебралась из «Мулакской щели» в притон на Бреслауер-штрассе, 1. Однажды, во фраках и цилиндрах, они зашли туда выпить после похорон товарища по шайке. А в то время под улицей Франкфуртер-аллее строилось метро. Плотники со стройки зашли после работы в ту же пивную, где сидели парни из шайки. «Верные навсегда» не отличались чопорностью при дележе, но были очень чувствительны, если им казалось, что задета их честь.

Когда один особо бойкий плотник безжалостно обработал кулаком шапокляк, складной цилиндр одного из достойно скорбящих, а потом надвинул продавленный блин на голову «верному навсегда», началась настоящая битва. Пианист спрятался между инструментом и стеной, чтобы укрыться от летающих стаканов, бутылок, стульев, ножек столов, а потом и самих столов. По мере того как приходила в негодность мебель пивной, потасовка все больше передвигалась на улицу, к тому времени прибыли полицейские, оцепили всю улицу и со свежими силами ринулись в общую суматоху. Никто уже не мог отличить друга от врага, к тому же жители ближайших домов не упустили случая, чтобы как следует размяться. Даже проститутки не заставили себя долго уговаривать и стали сбрасывать с верхних этажей, из своих любовных «гнездышек», цветочные горшки, лишь бы «веселье» не затухало. Когда горшков больше не осталось, дамочкам пришла в голову новая веселенькая идея: они вылили содержимое своих ночных ваз на головы соперников. До шестидесятых годов люди вспоминали эту уличную драку как самую захватывающую из всех, какие когда-либо видел Берлин.

Однако в целом преступное насилие было исключением. Как правило, того, кто позволял себе проявить непослушание, укладывали поперек стола в пивной, «обнажив низ», и каждый мог получить удовольствие, влепив ему пару горячих.

В каморке наверху можно было, по желанию, заняться «любовью с побоями», садо-мазохистским сексом с плеткой или тростью на соответствующих скамейках-козлах. Здесь каждый, перефразируя крылатую фразу Фридриха Великого, мог любить на свой сексуальный фасон, и эта свобода выражения, очевидно, привлекала дотошного Магнуса Хиршфельда.

Обстановка «Мулакской щели» предоставляла этому человеку с умными, добрыми глазами и висящими усами много материала для его просветительских книг.

Я очень многим обязан Магнусу Хиршфельду, хотя никогда не был с ним знаком лично. Его книги дали мне знание о том, что я, как трансвестит, был не единственным в этом мире. Хиршфельд стал автором, может быть, ошибочного, но эпохального термина «третий пол», как он называл гомосексуалистов. Специалист по сексопатологии и эксперт на многих судебных процессах, он поставил перед собой задачу доказать своими исследованиями: за то, что большей частью общества считалось «извращением и вырождением», нельзя проклинать и сажать за решетку, это не преступно, это, может быть, болезнь, а может, просто «не так как у других». Дело его жизни было проникнуто духом великого гуманизма, и, наряду с исследовательским духом, его труд основывался на глубокой симпатии ко всему человеческому. Нет необходимости подчеркивать, что нацисты считали его «старой свиньей» и его книги пылали в костре — и не только они: еще и чучело, похожее на Хиршфельда, сгорело в Берлине в тот майский вечер 1933 года на костре из книг. Геббельс и его приспешники не оставили никаких сомнений в том, что ожидало бы Хиршфельда, не окажись он в заграничном путешествии, как раз когда разразилось нацистское варварство. Поэтому он еще два года, до своей естественной смерти в 1935 году, мог прогуливаться вдоль пляжей Средиземного моря.

При своем предпоследнем хозяине, Фритце Брандте, которому «Мулакритце» принадлежала с 1921 по 1945 год, она до конца оставалась пивной гомосексуалистов, лесбиянок и трансвеститов. В годы нацизма, если в пивной появлялись незнакомые люди, в которых можно было заподозрить шпиков, Фритц Брандт ставил на граммофон нацистскую пластинку, таким образом все были предупреждены и никто не болтал лишнего.

Фритц Брандт обладал мужеством и смелостью. Он не был образован, но обладал прекрасными человеческими качествами. Будучи женатым, он мог бы в нацистские времена вышвырнуть всех шлюх, гомиков и трансвеститов и сделать из «Мулакской щели» «порядочное» заведение. Но нет, оппортунизм не был его стихией. Его сердце принадлежало проституткам, гомосексуалистам, лесбиянкам и трансвеститам. Люди в квартале держались вместе. И не только это: последнюю горстку трансвеститов, которые должны были скрываться, чтобы выжить, он лично подкармливал всю войну. Не зарегистрировавшись в полиции, они не могли больше получать продовольственные карточки, и он потчевал их в задней комнате дежурным блюдом, обычно это была густая похлебка из брюквы, которая в войну стоила всего пять грошей. Когда пивная закрывалась, трансвеститы отрабатывали хлеб, помогая на кухне или убираясь у этого маленького героя, которому никто не поставил памятник. Так они не только остались в живых, но и сохранили свое человеческое достоинство.

Это «ненормальное» поведение — т. е. стремление не позволить схватить «человеческую накипь», как их называли коричневые, было жизненно опасно для Фритца Брандта, а хранить все в тайне очень не просто, потому что в последние годы войны эсэсовцы часто устраивали облавы в Квартале амбаров. Они рыскали с собаками даже в руинах и развалинах бомбоубежищ, выискивая так называемых «разложенцев» и дизертиров.

В доме 15 на Мулак-штрассе кроме пивного склада, не было никакого другого подвального помещения, и в пивную нельзя было проникнуть из соседских домов, поэтому достаточно было держать под наблюдением улицу. Фритц Брандт принял меры на случай засад и кого-то нанял. Если приближались эсэсовцы, дозорный с помощью ключа издавал пронзительный свист. Тогда трансы задирали свои юбки, вскакивали на мусорный ящик, перемахивали через стену, карабкались на крышу сарая, а оттуда по крыше соседнего сарая было уже рукой подать до гарнизонного кладбища. Там стоял мавзолей, где могли спрятаться эти женщины в мужском обличье, которые ни за что на свете не взяли бы в руки оружие. Так выжили прекрасная Вера, хрупкая, как стеклянный цветок, или Рут, с блестящими каштановыми волосами, яркими губами и глазами-вишнями. Не будь этого отважного хозяина пивной, многие из них стали бы дымом на ветру Освенцима.

«А можно посмотреть, осталось ли что-нибудь от зала пивной?» — спросил я у Минны Малих. Старая мебель трактиров, флюиды из дыма тысяч сигарет, смешанного с запахом жаркого и пивной пены, всегда завораживали меня. Все это, да еще музыка, дребезжащая из старого граммофона, и создавало трактир. «Да, пивной зал ты можешь посмотреть, он еще здесь». Она нашла ключ и… В пивной не было электричества, только старый эмалированный светильник, клочья паутины свисали с потолка до самой стойки, перед которой валялась куча угольных брикетов. Пивная деградировала до угольного склада. Посреди зала валялся чурбак, вокруг него нащипанная лучина, однако старые бутылки и кружки аккуратно выстроились на полках за стойкой, даже граммофон все еще стоял на столе, и часы висели на стене. «Танцы запрещены» — табличка, вывешенная Фритцем Брандтом, чтобы сэкономить налог за музыку, все еще была на месте, так же как и табличка о запрете проституции: «Проституткам вход воспрещен». Фритц не очень ладил с орфографией.

Ниже было приписано: «согласно предписанию полиции». Девицам было ясно, что хозяин-то ничего не имеет против. Другая табличка запрещала «кламмерн», правильнее было бы «клаверъяс» — еврейскую карточную игру. Рядом с граммофоном с трубой стояла «башня голодных» — витрина, в которой выкладывалось все, от чего слюнки текли, соленья, копченья, и так далее, и тому подобное. Рекламный гипсовый пряник указывал, что эта пивная имела лицензию широкого профиля: здесь посетители могли полакомиться даже пряником. Я рассматривал развешенные картины и рекламы пива и восхищался: «Вся обстановка — настоящий неоренессанс, примерно 1890 год». «Угадал точно, мебель сделана в 1890 году».

Эта истинная берлинская трактирщица, понимавшая шутку и юмор, не дала заткнуть себе рот ни нацистам, ни товарищам. Минна Малих была урожденной Левинталь. И лишь потому, что ее муж, Альфред, так называемый ариец, хранил ей верность, она пережила годы нацизма.

Национал-социалистские чиновники, гестапо и полиция без конца придирались к нему и брюзжали: «Разведитесь Вы, наконец, с этой старой вонючей жидовкой, женитесь на арийской девушке». И у него хватило смелости сказать: «Знаете, это мое дело. Я перед алтарем поклялся жене в верности и сохраню ее». Истинный христианин и человек с характером.

До начала войны Малихи вместе обслуживали посетителей. После так называемой «хрустальной ночи» в 1938 году Минне было запрещено работать в пивной, и ей повезло, что ее муж пережил войну. Если бы он погиб, ее бы немедленно отправили в концлагерь. Вскоре после войны умер Фритц Брандт. Минна Малих до последнего ухаживала за ним, как могла. Во время войны ее посылали на принудительные работы, на грузовой железнодорожной станции она должна была таскать мешки с цементом, углем и огромные мешки с картофелем. Летом и зимой, днем и ночью. Особенно подлым и гнусным было то, что еврейским женщинам запрещалось надевать пальто во время работы, даже в сильный мороз.

Но Минна Малих выдержала, и в 1945 году они вместе с мужем купили эту пивную. Прошло немного времени, и старые завсегдатаи снова были здесь: люди из кино, радио и театра, гомосексуалисты, лесбиянки, трансвеститы и проститутки. Снова можно было танцевать под граммофон или пианолу. Но спокойствие от произвола властей было обманчивым и не могло продолжаться долго. Еще до того как было создано государство ГДР, начались новые мытарства. Однажды, когда в зале сидели обычные посетители, явился представитель окружного управления центрального района и объявил скрипучим голосом: «Если Вы не выставите всех шлюх, лесбиянок и гомиков мы отберем у Вас разрешение на торговлю и прикроем лавочку». Минна Малих, стоявшая у стойки, взорвалась: «И это Вы смеете говорить мне, жертве национал-социализма. Я думала, те времена прошли».

Хотя те времена и прошли, но новые господа имели собственные взгляды на нравы и обычаи. Сначала они лишили ее пенсии «жертвам фашизма», более четырехсот марок в месяц, а 26 февраля 1946 года отобрали разрешение на торговлю. Только в начале марта, после протеста и вмешательства русской комендатуры, Минне Малих сообщили, что распоряжение о закрытии отменено. Но экономическое управление, будучи этим весьма недовольно, вероятно, обработало русскую комендатуру, и в «Мулакскую щель» вновь прилетело письмо из окружного управления, датированное 23 марта 1946 года. С плохо скрываемым триумфом в нем сообщалось, что русская комендатура теперь подтвердила распоряжение о закрытии.

Лишь по чистой случайности это решение было позже отменено. Восточноберлинский Комитет антифашистского сопротивления пригласил на свое заседание брата Минны Малих. Доктор Макс Левинталь из Брюсселя был одним из создателей тамошнего сопротивления. Когда он заступился в магистрате за сестру, там испугались, что антифашистской репутации может быть нанесен ущерб. Минне опять дали разрешение на торговлю, правда, пенсию она получила только с момента отмены решения, а не за все прошедшее время, что было бы справедливо. К тому же, с нее не забыли взыскать пошлину за возобновление разрешения на торговлю.

Пару лет было тихо, но затем последовало указание из высокого сталинско-бюрократического кабинета. На заведение натравили народную полицию, и скоро был вынесен приговор: «Так как Вы, как показало полицейское расследование, больше не обладаете личной надежностью, которая необходима для управления предприятием общественного питания, возникла необходимость немедленно отозвать профессиональное разрешение» — было написано в письме от 10 октября 1951 года. Заканчивалось письмо презрительным замечанием, что поскольку профессиональное разрешение отбирается начальником полиции, никакие юридические меры не могут быть предприняты.

Что подразумевалось под «личной надежностью», было понятно: терпеть в своем заведении проституток, гомосексуалистов и лесбиянок являлось, в толковании государства социалистической единой партии, настолько несоциалистическим и безнравственным, что подобное поведение должно немедленно пресекаться: промедление опасно. За «Мулакской щелью» последовала еще тридцать одна пивная в районе Шпандау. Практически одним махом было покончено с культурой трактиров в квартале Шойненфиртель.

Магистрат убрал из квартала все трактиры и пивные, на этом успокоился и был доволен. Лишь сам дом 15 на Мулак-штрассе получил помилование на 10 лет.

Второй акт был менее милостив. «Для выполнения задач строительства Берлина необходим Ваш земельный участок, расположенный в зоне строительства Берлина», — лаконично сообщалось в письме от 24 октября 1961 года. На языке социалистических панельщиков «строительство» означало изувечить Шойненфиртель панельными строениями. Естественно, наготове были соответствующие параграфы, которые в декретном стиле объявляли конфискацию правомерной. Финансовый отдел совета Центрального района города сначала заявил «притязания» на дом, — а потом «сообщил» и сумму компенсации. На основании «Закона о компенсации от 25 апреля 1960 года, принятого для Большого Берлина» Малихам причиталось: семь тысяч семьсот марок. За дом, которому было почти двести лет, и который находился в безупречном состоянии.

Третьим актом этого представления явилось письмо, в котором Малихам сообщалось, что им надлежит открыть счет с сберкассе города Берлина, на который и будет переведена сумма компенсации. Даже этой смешной суммой Минна и Альфред Малихи не могли воспользоваться всей сразу — было разрешено снимать деньги лишь капельными дозами.

В декабре 1963 года для дома, находившегося под охраной как памятник, занавес опустился окончательно: дом был снесен. И сейчас, в 1992 году, лишь железный забор стоит на том месте, где был дом.

Когда в 1960 году я впервые стоял внизу в зале и восторгался великолепной стойкой бара, она, разглядывая меня своими умными глазами, спросила как меня зовут. Я ответил: «Берфельде». — «Болтун, — дружелюбно рассмеялась она, — я хочу узнать твое имя». — «Лотар». Она лукаво прищурилась: «Ага, Лотар, и родился ты, конечно, 17 мая» — намек на действовавший тогда закон о гомосексуалистах, параграф 175. Это было так неожиданно, что, видимо, у меня изменился цвет лица. Она снова рассмеялась: «И совсем не надо краснеть, поверь мне, вы всегда были моими любимыми посетителями, и никогда не было скандалов».

Мужчины-проститутки тоже были частыми гостями в «Мулакской щели». Прибегая со Штайн-штрассе или Линиен-штрассе, места своих обычных прогулок, они грелись в пивной среди шлюх и «нормальных» посетителей. Иногда они приводили своих клиентов и разрешали себя угостить.

В мансарде над залом имелась каморка, в XVIII веке это была комната для солдат, позже — комната для гостей или прислуги. Когда при осмотре дома я поднялся наверх по узкой лестнице и вошел в каморку, первым делом мне бросились в глаза простые окна с коваными решеточками. Очень красиво, подумал я. Старые кисейные занавески пропылились и выцвели, на подоконниках валялись засохшие мухи, здесь уже несколько лет никто не убирался.

Справа и слева от окна стояли две кровати, между ними маленький столик, слева от двери — чугунная печурка, а радом с ней еще одна кушетка. Минна Малих в своей манере, быстро и без обиняков, объяснила мне назначение этой живописной комнатенки: «Это была комната шлюх. Всегда в действии. Внизу договаривались, быстренько наверх, на полчасика, некоторые управлялись и за десять минут. Обе кровати бывали заняты, часто одновременно. И кушетка тоже. Ты не думай, там в углу стоит ширма, они могли ее раздвинуть и не пялиться друг на друга. Правда, тем на кушетке было видно обоих». Минна Малих рассказывала, пока у меня не покраснели уши.

Поскольку я хотел собрать все, что относилось к пивной, я облазил весь дом до последнего уголка. Наверху в одной из боковых комнатушек с маленькой дверью я обнаружил рядом с кроватями два закрытых чемодана и деревянную скамью. «Это скамейка для побоев, здесь занимались садомазохизмом, а в черном чемодане плетки лежат, можешь вытащить». — «Я бы с удовольствием взял этот чемодан», — робко произнес я. Она взглянула на меня: «Скажи по-честному, ведь и содержимое тоже. Можешь взять все, и со скамейкой вместе. А такой плеточки ты когда-нибудь пробовал?» — спросила она и, не дожидаясь ответа, вытащила длинную толстую собачью плетку. «Да, да, приходилось», — пролепетал я. «Тогда ложись-ка на скамейку». Минна Малих примерилась, плетка просвистела в воздухе и, как выстрел, хлопнула по моим коротким кожаным штанам. «Ну, видишь, все работает», — ухмыльнулась Минна Малих.

Я попал в такую пивную гомосексуалистов, где все соответствовало моему характеру. Тут занимались садо-мазахизмом женщины с женщинами, мужчины с мужчинами и, конечно же, проститутки, которые за звонкую монету давали отлупить себя или вели активную партию с покорными клиентами.

Когда мы с Малихами грузили мебель из пивной, по другой стороне улицы проходила элегантная дама в длинном приталенном пальто и экстравагантной шляпе. На трех красных поводках она прогуливала трех пекинесов, похожих на три растрепанных клубка шерсти. Вдруг Минна Малих закричала через улицу: «Эй, Вера, негодяйка, ты что, уже людей не узнаешь?» Дама развернулась, и три собачонки резво покатились через улицу.

«Ах, как жаль, что отсюда все увозят», — пропело нежное создание. «Все это едет в Мальсдорф, — объяснила Минна, и указала на меня. — У него там музей». — «Ах, я обязательно загляну». Дама исчезла, а я все гадал: элегантное пальто, прелестные серьги и собачки — что она могла искать на этой улочке? Магазин?

«Эта дама — парень», — сухо сказала Минна, увидев вопрос в моих глазах. «Прекрасная Вера, — продолжала она, — много лет «работала» для моего заведения, с пятнадцати лет. У Верочки всегда были денежные клиенты, и денежки она не пропивала. Ты не думай, драгоценности у нее все настоящие. Она была первоклассной мужской проституткой». Вплоть до шестидесятых и семидесятых годов государство СЕПГ пыталось избавиться от гомосексуалистов. Поэтому в один прекрасный день Вера со своими тремя пекинесами оказалась у пограничного перехода на Фридрих-штрассе, чтобы перебраться в другой мир — в Западный Берлин. Все ее знакомые и друзья собрались в зале оформления и встроили овацию. Некоторые стучали крышками от кастрюль, другие дули сквозь расчески. Вера протянула таможеннику свои документы. Он не хотел ее пропускать: «Вы женщина, а в документах стоит мужское имя. Если Вы мужчина и носите женскую одежду, мы Вас не пропустим». На что Вера прощебетала: «Даже если ты с таким никогда не встречался, золотко, тебе придется привыкать!» Таможенник совершенно растерялся и вызвал офицера, тот появился в сопровождении солдат с целой сворой овчарок. Он приказал скандирующим теткам очистить зал, видимо, опасаясь, что гомосексуалисты могут опрокинуть заграждения. Вконец разозлившись, они все-таки пропустили Веру.

Когда я смог предпринимать «заграничные» путешествия в западную часть города, я захотел снова увидеться с ней, но было слишком поздно. Она умерла театрально, гротескно, жутко и как-то буднично, почти так же, как прожила большую часть жизни. Убираясь дома, в платье, фартуке и с мусорным ведром в руке, Вера свалилась с лестницы и сломала себе шею. До последнего она носила платья. Она жила, как женщина, и была похоронена, как женщина. За ее гробом шло много народу, почти так же много, как за гробом Элли из пивного бара.

Но вернемся к Минне Малих, этому берлинскому уникуму. Если дверной колокольчик музея грюндерства заливался, не умолкая, раз пятнадцать подряд, и к тому же кто-то колотил клюкой в дверь, я уже знал, кто пришел: Минна. «Лоттхен, открывай, Малиха пришла». Иногда по воскресеньям после обеда она проходила по музею вместе с группой экскурсантов, и когда мы добирались до последнего пункта экскурсии, «Мулакской щели», она частенько, пыхтя, ковыляла к стойке, проводила пальцем по металлической поверхности и ехидничала: «Лоттхен, ты свинья, опять не помыл стойку». — «Господа, исторический момент. Это последняя хозяйка «Мулакской щели»: Минна Малих», — сообщал я удивленной толпе посетителей и все аплодировали.

5 апреля 1971 года, за несколько лет до ее смерти, состоялось последнее выступление Минны Малих в «Мулакской щели». Это был ее семидесятый день рождения, я пригласил журналистов, явилась и группа с берлинского радио, чтобы взять у Минны интервью.

По мере того, как магнитофон беззаботно накручивал пленку, журналисты с радио чувствовали себя все более и более неуютно, лица редакторов покрывались то малиновыми пятнами, то пепельной серостью. Они и представить себе не могли: толстая Минна Малих, владея обстановкой из-за своей старой стойки, рассказывала истории из жизни квартала также грубовато и без прикрас, как они и происходили. Среди прочих и о симпатичной молодой блондиночке, которой любовник задрал юбочки в коридорчике «Мулакской щели». Минна в тот момент, проходя в кухню, бросила взгляд на блондиночку и ее любовника, устроившихся на деревянной скамье. «И что же обнаружилось?» — обратилась она к оскорбленно молчавшим журналистам. Она развела ладони на расстояние двадцати сантиметров и прыснула: «Вот такой прибор промеж подвязок». Журналисты растерянно переглядывались. Конечно, такая фраза не могла прозвучать по радио в условиях реально существующего социализма, и когда передача пошла в эфир, сочные истории Минны Малих, подсмотренные у самой жизни, были так подретушированы, чтобы могли доставить удовольствие даже дочке пастора. Ах, до чего же мещански приличным был «социализм» — здесь занимались сексом «по-старонемецки».

* * *

Музей, мебель, мужчины.

Как-то в 1963 году у меня была назначена встреча в доме на улице Розы Люксембург: осмотр часов с декоративными колоннами. Я вышел на Александер-платц, и тут мне встретился он: очень симпатичный, высокий, густые волосы, длинные летние брюки, пиджак небрежно переброшен через руку — мужественный Адонис. Трудно было определить его возраст, он выглядел молодым и гибким, но от него исходило то внушавшее доверие спокойствие и хладнокровие, которое присуще доброжелательным людям, с честью дожившим до седых волос. Он окинул всего меня буквально пронзающим взглядом. На мне были короткие черные кожаные брюки, сабо, помахивая своей маленькой сумочкой, я в прекрасном настроении вышел со станции городской железной дороги и замер. Между нами проскочила искра, я оглянулся ему вслед, он тоже оглянулся и кивнул мне. Я заколебался: плюнуть на часы? Во мне боролись все «за» и «против» — победили часы.

Как же я был разочарован, когда ореховые часы с колоннами 1890 года на поверку оказались фламандским барокко а-ля Данцигер 1910 года. Сегодня я вспоминаю не их, а того мужчину. Бывают такие мгновения в жизни, о которых помнишь много лет, потому что кажется, что ты что-то упустил. Неизвестно, действительно ли что-то было упущено, но воображаешь именно так.

Примерно в то же время я познакомился с Тутти, которую в действительности зовут Петер. Она ухаживала за животными в имении рядом с моим музеем. Шесть тысяч свиней копошились в хлевах, многие — хотя я служил там только ночным дежурным — поросились на моих руках. Когда я видел работу, я ее делал. Такова моя природа. Я не могу сидеть без дела. Кроме того, простых людей лучше всего убеждать трудом. А потом пришло время, когда никто в имении уже не удивлялся, увидев меня в фартуке и косынке.

Мое внимание привлекла личность, чья изящная фигура так сильно контрастировала с орлиным профилем, выступающим кадыком и раздвоенным подбородком победителя. Рыжевато-русое маленькое существо казалось слишком нежным для тяжелой работы в свинарнике. Я заподозрил, что у нас были одинаковые склонности. Одевшись девушками — она в нежно-зеленом платье, я в голубом, вытащив их шкафа светлые парики, подкрасив глаза и обувшись в туфельки, мы с Тутти промаршировали К станции и поехали в центр Берлина.

«Привет мышки», — приветствовали нас рабочие имения, которых мы встретили по дороге и которые не узнали нас в этом маскараде, хотя мы каждый день сталкивались с ними. «Мамочка и дочка вышли прогуляться», — кричали нам вслед рабочие. Тутти, гораздо меньше меня ростом, была убеждена, что «дочкой» могли назвать только ее, и торжествующе на меня поглядывала. Пассажиры в поезде сначала сомневались, но присмотревшись к нам как следует, определили: «Это все-таки бабы».

Когда я выходил за покупками в женском пальто винного цвета, косынке и женских туфлях, на меня иногда косо смотрели. Продавщицы наклонялись друг к другу и перешептывались. Потом одна из них ковыляла в подсобку и верещала: «Бегите сюда, эта цыпа в красном пальто опять здесь, берет свой сыр и масло.

Я не сердился на них, ведь они делали это не со зла, просто им было любопытно. Я всегда дружелюбно прощался, выходя из магазина, и вскоре перестал быть для них ярмарочным аттракционом. Сегодня многим и в голову не приходит, что я не пожилая дама за которую они меня принимают. Другие сомневались, но обслуживали меня. Когда я копался в неженских тряпках, случалось, что продавщицы хохотали до упаду. Я не понимал до конца, что именно приводило их в такое веселье. Кошелка? Мой мягкий голос? Моя женственная манера двигаться? Инстинктивно они реагировали правильно. По-мужски скроенная одежда просто не подходила мне, я чувствовал себя неуверенно. В платье или приталенном женском пальто все было нормально. Люди замечают, когда кто-то в ладу сам с собой.

Но вернемся к Тутти и нашим прогулкам и вечеринкам. Она проживала в шестикомнатной анфиладе в красном длинном доме, построенном из обожженного кирпича в самом начале XIX века, который называли «красный бык».

На многочисленных распродажах имущества я приобрел для Тутти мебель для спальни, столовой, кабинета, салона и танцевального зала, и она безупречно разместила ее своей женской рукой.

В большом танцевальном зале, украшением которого служила нижняя часть большого фламандского буфета, а два шкафа с граммофонами двадцатых годов создавали настроение, многие трансвеститы ГДР смогли впервые насладиться своей необычностью. Мы веселились от души.

Здесь собиралась пестро-терпкая смесь жизней. Причем терпкость можно было отыскать прежде всего среди женщин-лесбиянок. В мужском костюме и с наклеенной бородой появилась хозяйка парикмахерской для собак из Копеника и привела свою подругу, которая увлеклась другой бородачкой и получила хорошую трепку от своей решительной подруги. Тутти хотела вмешаться. «Еще слово, и ты получишь», — предостерегла дама, опекающая пуделей, уперев руки в бока и хватая ртом воздух, и я подумал: осторожно! Но Тутти, не почувствовав моей женской тревоги, продолжала говорить. И тут она получила удар в грудь и грохнулась за диван в своем светло-зеленом платье. Ноги торчали вверх, платье задралось, нижняя юбка тоже. «Эй, Тутти, а у тебя стройные ляжечки», — громко заметила одна из лесбиянок, в то время как женская драчка переместилась на веранду.

Все покатывались со смеху — мужчина дает побить себя, женщина стоит за себя, — и через несколько минут дама из собачьего салона и ее подруга снова сидели рядышком, счастливо улыбаясь. Позже я снимался вместе с драчуньей во второстепенной роли в ленте студии «ДЕФА» «Флер Лафонтен». В то время как она с фальшивой бородой вышагивала на фоне декораций двадцатых годов, я играл хрупкую красотку в черном шелковом платье.

Кино! Впервые я столкнулся с ним в 1942 году. «Прокат для театра и кино Вилли Порте» — гласила вывеска на доме номер 24 по Длинной улице, когда по приглашению этого самого господина Порте я пришел посмотреть его склад реквизита. У него буквально пахло миром кино.

Целые этажи, забитые бидермайеровскими гостиными, салонами, кабинетами и спальнями, посудой и ночными горшками — там было все. В ателье студии строились только кулисы, Порте поставлял желаемый интерьер. Полные комплекты убранства для кондитерских и пивных ждали здесь своего применения в фильмах студии «ДЕФА».

Порте искал валики фонографа для следующего фильма. Впервые я получил гонорар за прокат.

Однажды в 1959 году я проходил по Темпельхофу. В Старом Тепмельхофе на одном из крестьянских домов я обнаружил знакомую вывеску Вилли Порте. Я попытался рассмотреть что-нибудь через окна сараев, которые служили складом реквизита. «Э, да мы знакомы», — протянул поседевший за это время Порте. Он тяжело сидел на стуле в своей маленькой конторе и дружелюбно разглядывал меня блестящими глазками-бусинами. Я, не долго думая, отремонтировал ему один из музыкальных автоматов, который был срочно нужен, но не хотел издавать звук. Он заплатил мне западными марками, которые были тогда невероятно ценными для всех, кто жил ка Востоке. В начале шестидесятых в музее появились первые бутафоры из Бабельсберга и Адлерсхофа, они искали граммофоны, пластинки, газовые лампы.

Режиссеры, снимавшие фильмы из времен грюндерства, ценили мои знания, они приглашали меня консультантом. Мебельными фургонами отправлял я в Бабельсберг предметы периода грюндерства, если в запасниках студии ДЕФА не оказывалось ничего подходящего. Я устанавливал для режиссеров декорации в стиле времени. В середине шестидесятых возникла очередная идея фильма, ко мне приехал помощник режиссера и, сияя, решил: «Здесь уже стоит настоящий трактир, зачем нам все это перетаскивать в Бабельсберг? Будем снимать здесь».

Главный режиссер пригласил меня в Бабельсберг, мне было позволено осмотреть запасники ДЕФА, и я был восхищен отделом диванов, собранием разнообразных столов и стульев и складом люстр. Ощущение счастья охватило меня: запасники несли дух огромной лавки старьевщика. Мебель, составленная группами, смотрела на меня и рассказывала истории: о людях, сделавших ее, и о тех, у кого она немым гостем провела десятилетия. Я обнюхивал салонные шкафы и буфеты. Так же втягиваю я воздух в старых подвалах, где старятся в тиши запыленные вещи, собранные поколениями, или забытые. Затхлость для меня то же самое, что для других «шанель номер пять».

Киношники, хотя и были весьма довольны расставленными мной декорациями, выдержанными в духе времени, обращались с мебелью из запасников совсем не так, как она того заслуживала. Они так часто передвигали по крышке прекрасного рояля бюст Бетховена, что образовались царапины. Они достали коричневой краски для пола и наспех замазали их, вместо того чтобы отреставрировать. В другой раз они загоняли в буфет десятидюймовые гвозди. У меня сердце кровью обливалось.

«Ребята, вся начинка буфета расставлена неправильно», — повторял я им, но в ответ — лишь нервные взгляды. Тогда я сам принялся за дело и придал витрине правильный вид.

В фильме «Недостойная старуха», часть которого снималась в моем музее, главную роль играла Ханне Хиоб, дочь Бертольда Брехта. Я приготовил комнату, где она могла бы отдыхать во время пауз. Но съемки стали проводиться и в этой комнате. Куда ж ее теперь? Поскольку весь дом превратился в склад реквизита и место съемок одновременно, я со своей латунной кроватью расположился в туалете. И я решился, предложил Ханне свою постель. Она без ломания, скромно поблагодарив, удовольствовалась уборной.

Все свои гонорары я вкладывал в «мой» дом. доставал известку, камень, цемент, оплачивал работу специалистов, покупал новую мебель. В первые годы я работал, как лошадь, и все, что мне пришлось переделать до сегодняшнего дня своими голыми руками, стоило триста тысяч марок. В 1972 году государство ГДР выразило первое — правда, и последнее — признание моей работы: дом был взят под охрану, как памятник.

Свою первую роль без слов в кино я получил в картине о жизни Людвига ван Бетховена. Я изображал скрипичного мастера. Во втором фильме, «На пути в Атлантис», я играл даму на балу — роль, на которую я попал случайно: отсняли мою первую сцену, где я, с большим неудовольствием, появлялся в форме офицера, когда влетел ассистент режиссера, бурно жестикулируя, и нервно забегал туда-сюда. Было видно, что он в большом затруднении. Действие фильма происходило при дворе королевы Виктории, и для следующей сцены ему был нужен почетный строй придворных льстецов, но приглашенные для этой сцены танцовщицы из Фридрихштадтпаласта подвели его. Ассистент был вне себя, но тут ему пришла в голову какая-то идея и лицо просветлело. Он оглядел меня, довольно ухмыльнулся: «Марш в гримерную и гардероб!» Мне не нужно было повторять дважды, потому что эта роль подходила мне, как сшитый на заказ костюм: я не играл придворную даму королевы, я был придворной дамой.

Вместе с Тутти мы ходили тогда в те немногие оставшиеся пивные Восточного Берлина, где встречались гомосексуалисты и лесбиянки: в «Бар Гольдшмидт» или «Сити-Клаузе» на Фридрих-штрассе. Мы пытались добиться максимального в обывательских условиях. Но мы, трансвеститы, — и мы не раз замечали это, выходя в платьях на улицу, — были меньшинством внутри меньшинства.

Какая-то тетка рядом со мной в «Сити-Клаузе» хвасталась: «Это я сама связала», — и показывала нечто сетчатое, по-видимому, долженствующее быть сумкой. Потом она сердито глянула на меня своими маленькими глазками на рыбьем лице и прошипела: «Провались, ты, дура белокурая, за этим столом тебе нечего делать». Вот стерва паршивая, чего цепляешься, подумал я, взял свою сумку и смял ее без всякого уважения. От другого столика кто-то из знакомых крикнул: «Лоттхен, это наш Лоттхен, иди сюда, здесь есть местечко». А эта мисс дешевка имела совершенно идиотский вид.

* * *

Я вспоминаю первый визит Штази (комитет государственной безопасности) в мой музей, еще в шестидесятые годы. Явились два господина, не слишком высокие, не слишком толстые, с колким взглядом хищников, в одинаковых плащах. Я предложил им присесть. Присел и сам, должен был присесть, потому что был в полуобморочном состоянии и просто не удержался бы на ногах от волнения. Хотя и не знал за собой никакой вины.

Однако, они пришли не для того, чтобы отобрать у меня музей, пока еще нет. «Государственная торговля предметами искусства» обратила свой жадный взор на коллекцию музыкальных аппаратов и более пятнадцати тысяч пластинок. С ее хозяином, коллекционером Альфредом Киршнером, я дружил.

Законы ГДР предоставляли все возможности для «легальной» конфискации, и уже с конца шестидесятых «Государственная торговля предметами искусствва» сбывала за валюту все, что не было приколочено гвоздями. Мебель, картины, часы, ковры фарфор, музейное и церковное имущество, все спускалось за бесценок, чтобы остановить экономический крах ГДР. Позже разбойничьи притязания распространились даже на булыжник мостовой, кареты, паровозы и старые автомобили, и если бы можно было сносить старые дома, а потом снова собирать их, то некоторые старинные усадьбы в стиле барокко стояли бы сегодня где-нибудь в США. Грузовиками и контейнерами в течение двадцати лет культурное наследие ГДР уходило через границу.

Альфред Киршнер, который с шести лет увлеченно коллекционировал музыкальные автоматы граммофоны, музыкальные шкатулки и пластинки был одним из самых достойных любви людей, с которыми мне приходилось встречаться в жизни.

Живой человечек маленького роста, всегда в движении, как будто он не хотел допустить ни минуты покоя, он был из того приятного сорта людей, которые, будучи наделены многими талантами, не хотели «что-то из себя представлять». На свой внешний вид он тоже не обращал ни малейшего внимания — всегда ходил в засаленных заношенных костюмах и рубашках в крупную клетку, непременная шляпа из кожи или ткани косо сидела на голове. Все это для него ничего не значило, как будто в борьбе за существование он давно научился отодвигать в сторону всякое человеческое тщеславие, если таковое когда-нибудь и посещало его.

Альфред Киршнер был музыкальным гением, пианистом-виртуозом. Когда его просили, он играл любое музыкальное произведение от классики до избитых мотивчиков. Я вспоминаю один танцевальный вечер. Он блеснул «Венгерской рапсодией» Листа и «Увертюрой Вильгельм Телль» Россини. Совершенно непосредственно какой-то молодой человек пожелал: «Адельхайд, подари мне садового гномика» — популярная вещица из собрания простых немецких песенок. Альфред глянул в потолок, потянул своим острым носом, будто хотел втянуть звуки из воздуха, ноты собрались в его голове, и вот он уже заиграл «Мелодию гномиков».

В другой раз я устраивал праздник в садовом зале своего музея. Пришло много гостей, среди них и Альфред. Моя верная помощница Маргарете, с которой мы за двадцать лет оббили по меньшей мере десять тысяч камней для дома — вставила нотный рулон в пианолу, стоявшую у левого окна, и объявила: «Дамы и господа, "Лесная радость".» А в это время Альфред, тихо и незаметно, подсел к американскому пианино фирмы «Стек», Нью-Йорк, стоявшее у правого окна. Едва раздались первые звуки механической пианолы, как присоединился Альфред. Дуэт механического и ручного пианино, а инструменты звучали по-разному из-за сортов дерева, создал новые оттенки звуков. Американская пианола звучала жестче, чем немецкая, и публика восхищенно вслушивалась. Когда замолк последний звук, все громко и долго аплодировали.

Альфред попался в ловушку Штази, потому что продал западным гражданам кое-что из своей коллекции. Не для того чтобы обогатиться, а для того, чтобы получить возможность купить другие предметы. Суд приговорил его за «валютные махинации» к высокому штрафу и заключению. Так как штраф он заплатить не мог и где было взять денег ему, маленькому пенсионеру? — на его глазах из его квартиры вынесли все. И как! В то время как сотрудники Штази выхватывали из вертикова белье и бросали его на пол, упаковщики мебели из «государственной торговли предметами искусства» ждали у дверей. Музыкальные шкатулки, часы, музыкальные автоматы, собранные с любовью и страстью, исчезли в ненасытной пасти грабителей. Ему оставили лишь одну убогую кровать. Воля к жизни Альфреда Киршнера была сломлена, он просуществовал еще несколько лет в одном евангелистском приюте на озере Вайсензее, а потом умер. Когда я приезжал к нему в последний раз, он был стариком с редкими растрепанными волосами, а его глаза уже не способны были ни на какую работу, даже сконцентрироваться во взгляд.

Оба сотрудника Штази торопились. Один из них, бросая для проверки взгляды в список выставочных экспонатов, указал своим тощим пальцем на некоторые граммофоны, шкатулки и музыкальные автоматы. Несколько лет назад Альфред Киршнер подарил их музею. Против воли подарившего, который хотел, чтобы предметы из коллекции были доступны для осмотра каждому желающему, истинные валютные спекулянты засунули все, что было указано в их списках, в стоявший наготове у порога мебельный фургон. С 1973 года на элегантных грузовиках красовались буквы «К + А», которые я всегда расшифровывал не как сокращение от «Кунст (искусство) + Антиквариат», а как «Клау + Аусферкауф» (воровство + распродажа).

В августе 1973 года в сопровождении свиты появился шеф компании, основанной за несколько месяцев до этого, «Искусство и Антиквариат ГмбХ/Международная компания по экспорту и импорту предметов искусства», Хорст Шустер. Безукоризненно одетый нувориш помпезным жестом с важной миной на лице подал мне свою визитную карточку. Жест выдавал человека, которому необходимы эти регалии и значимость, потому что он все-таки подозревает, что обладает средними талантами, и лишь стечение обстоятельств выплеснуло его наверх. Он сделал мне фантастическое предложение: стерильный бизнесмен хотел целиком закупить мой музей для торговли предметами искусства. Он предложил двести тысяч марок, не облагаемые налогом, и сверх того руководящую должность в Центре торговли предметами искусства, в который он хотел превратить имение. Здесь должны были шлюзоваться иностранные покупатели, которые, осмотрев культурный материал в больших залах, могли бы тут же в конторе урегулировать деловую сторону. В парке, согласно педантичному плану Шустера, следовало построить бараки для склада. Мой музей был избран для выполнения той функции, которая позже была передана музею Мюленбек в Ораниенбурге: изысканный антикварный салон и центральная контора фирмы «Искусство и Антиквариат ГмбХ», одно из двенадцати внешнеторговых предприятий империи Шальк-Голодковского «Коммерческое координирование».

«Понимаете, для меня эти вещи живут. Я собирал их не для того, чтобы позже пустить в дело, а потому что считал их красивыми». Эта позиция была непостижимой для господ, которые, очевидно, считали свое предложение чрезвычайно выгодным. Они удалились весьма не в духе, не преминув намекнуть, что могут действовать и по-другому. Что-то повисло в воздухе, тем более, что музейный специалист, который с трудом скрывал свое удивление, когда я вел его по залам, сделал вывод, что мои экспонаты являются самым значительным собранием историзмов во всей Европе.

В ноябре я внезапно получил повестку из магистрата, вызов в финансовый отдел. Референт грубо заявил, что я немедленно обязан уплатить налог на имущество. Короче говоря, сумму страховки на домашнее имущество посчитали за стоимость имущества и потребовали с меня доплату налога в десять тысяч марок. Где взять такую астрономическую сумму — я жил на жалкие гонорары от ДЕФА и добровольные пожертвования посетителей музея, — финансовый бюрократ тоже подсказал мне: продать все. Естественно, фирме «Искусство и Антиквариат ГмбХ».

Практика борьбы с нарушениями налогового законодательства превратилась при распродаже культуры ГДР в покладистого соучастника ведомства по торговли предметами искусства и с шестидесятых годов все чаще и чаще применялась, чтобы урезонить «упрямых» коллекционеров и добраться до их добра. Так как официальные власти в ГДР с недоверием относились к частной собственности, коллекционеры были для них подозрительны с самого начала. Государство СЕПГ воспринимало лишь выраженную в деньгах «головокружительную» ценность объектов, но не понимало, что большинство коллекционеров не собирались зарабатывать деньги на своей страсти. Свою высшую цель эти люди видели в созерцании предметов. Часто они одалживали свои сокровища музеям, чтобы заинтересованные посетители тоже могли наслаждаться их видом, или завещали коллекцию учреждению, в котором были уверены и знали, что дело их жизни останется в надежных руках.

Ограбление коллекционеров проводилось всегда по одной и той же схеме: эксперты фирмы «Искусство и Антиквариат ГмбХ» осматривали коллекции, регистрировали резкое увеличение ее стоимости, — а любителей старинных предметов это никак не затрагивало, поскольку они, в отличии от фирмы, не могли продавать свое имущество на Запад, — и отсылали свои заключения в финансовый отдел. На основании этих взятых с потолка цифр финансовый отдел, в свою очередь, рассчитывал огромную торговую прибыль, с которой следовало платить налог, хотя осмотренные предметы, например, шкафы в стиле барокко, уже десятки лет не сдвигались с места. Должник заплатить не мог, потому что никогда не зарабатывал денег на своей коллекции — и вот уже грузовики «К + А» стоят у порога.

То, что скрывалось под личиной гражданского налогового законодательства, было ничем иным, как безвозмездной конфискацией. И часто подготовка к «переоценке» заканчивалась задолго до того, как были готовы результаты действительной оценки.

* * *

1 февраля 1974 года в отделе культуры и защиты памятников магистрата проводилось совещание, от которого зависела судьба моего музея. И главную скрипку там играл человек, с которым у меня уже был неприятный опыт общения в Бранденбургском музее, Манфред Маурер. Было заявлено что владеть моим домом как музеем может только государство. Кроме того, согласно Вестнику законов 11/47 от 10 августа 1972 г., законодательством о культуре частное владение музеем, якобы, вообще не разрешалось. В «нашем государствe», как сказал Маурер, я был неприемлем в качестве руководителя музея, потому что не мог предъявить необходимых для этого политических и культурнополитических способностей.

Господа не допускали, что без труда моих двух рук здесь был бы пустырь, что не было бы ничего, не будь я женским существом в мужском теле. Потому что ребенком я играл с кукольной мебелью, потому что я и сегодня уборщица, потому что мне нравится грюндерство и потому, что я всегда хотел иметь дом вокруг себя — именно поэтому сегодня существует этот музей.

Товарищи хорошо подготовились. Они предъявили документ, в котором требовалось, чтобы я все продал государству. Я должен был, как на следующий день констатировал юрист по экономическим вопросам, не только расстаться со всей своей коллекцией, включая собственную кровать, но еще и доплатить 4582 марки налога.

Я отказался подписать документ немедленно, как, картавя, требовал от меня Маурер, а постарался достать названные параграфы законов. Хлопотливое предприятие, на которое ушло несколько недель: в ГДР нельзя было просто так получить тексты законов, граждан лишали их прав уже тем, что не давали им возможности узнать, в чем эти права состоят. Каково же было мое изумление, когда я открыл текст Вестника законов 11/47: постановление касалось не права управлять музеем, оно относилось… к рыболовству. Меня намеренно ввели в заблуждение.

Что же, это и будет конец дела моей жизни, цели жизни? — спрашивал я себя вечером 1 февраля. У меня выбили почву из-под ног, я чувствовал себя как дерево с подрубленными корнями. Я провел бессонную ночь, сидел на краю кровати, потеряв голову, бегал по комнатам, принес из подвала топор и пилу, твердо решив разрубить всю мебель, повыкидывать ее из окна и перевезти к матери. Пусть хотя бы она попользуется ею в виде топлива. Но рука у меня не поднялась.

На следующее утро мои сотрудницы уставились на меня в смятении: «Как ты выглядишь?» Я решил, что у меня волосы в беспорядке, хотя отчего, собственно, им быть в беспорядке, я ведь не ложился в постель? Подошел к зеркалу — оказалось, я поседел за одну ночь. Но такое отражение моего внутреннего состояния не тронуло меня, изменение внешности было так же безразлично, как лунные горы, единственно важным был музей.

Где ничего нет, на то и у магистрата нет «права», и Штази нечего взять, пронеслось в голове. Созрело дерзкое решение: я подарю все посетителям, и милые господа из Торговли предметами искусства найдут здесь пустую лавочку. И наплевать мне было, что меня могут упечь в кутузку за саботаж.

Из каморок и с чердака, из запасника, я все перетащил в выставочные помещения. В столовой неоготического стиля выставил на раздвижном столе 86 керосиновых ламп. В жилой комнате в стиле неоренессанса на огромном столе на двадцать персон я разместил каминные часы, их оказалось 64, рядом настольные часы, годовые часы из латуни и бронзы, элегантные позолоченные из замка рядом с дешевыми, из простой рабочей квартиры, с маятником и привинченным прессованным орлом.

В других комнатах расположились: самая большая в мире последовательная коллекция валиков для эдисоновского фонографа — 15 тысяч штук, напольные часы — 34 штуки, 386 часов с маятником, 18 пианино и буфетов, коллекция швейных машин, собрание костюмов, коллекции пишущих машинок, музыкальных аппаратов; фарфор, столовые приборы, стекло; 13 тысяч пластинок, более 3 тысяч нотных рулонов для пианолы и других инструментов; коллекция стульев для спальни, столовой, кабинета, салона и кухни, лежанки, стулья из пивных и детские стульчики, всего больше 60 штук — выставлено было все. В том числе коллекция столов. В течение десятилетий я собрал 23 полных комплекта мебели.

Как мне удалось насобирать столько при «социализме»? Что ж, наследия было больше, чем я мог взять. В начале пятидесятых годов, например, через своих коллег по Бранденбургскому музею я познакомился с престарелой фрау Барневитц. Берта Барневитц с придворной важностью провела меня по своей квартире и показала старую мебель, сделанную в 1892 году в Берлине мастером Юлиусом Грошкусом. В углу темной проходной комнаты прятался прекрасный буфет с колонками и резьбой, но без насадки.

Берта Барневитц указала острым пальцем на дверь подвала: «Но в угольном погребе довольно грязно!» Я спустился вниз с подсвечником и в дальнем углу обнаружил нечто, покрытое черной пылью: на балюстраде-насадке не хватало лишь одного резного шара. Я ворошил уголь до тех пор, пока не нашел его. Берта Барневитц совсем не обрадовалась, когда я пристроил на буфет вычищенную насадку, и лишь покачала маленькой головкой. Маленького роста, она была не в состоянии держать в порядке эти завитушки, собирающие пыль. Я пообещал ей приходить каждый месяц и вытирать пыль. Когда в 1963 году она скончалась, я унаследовал ее мебель и, буквально в последний момент перед вмешательством управляющего наследством вывез ее в Мальсдорф в свой музей.

«Музей умер, забирайте!» — объявил я изумленным посетителям на следующий день после совещания в магистрате. Люди толпами выносили добытые ценности, грузили громоздкие вещи на автоприцепы или нанятые мебельные фургоны.

Через пару месяцев, когда было унесено уже три четверти моей коллекции, я заметил, как одна молодая женщина что-то поспешно записывает. Я вел посетителей через то, что еще осталось от музея, и решил сначала, что это Штази еще раз пытается припугнуть меня. Но ее брюки с заклепками и простой свитер выглядели слишком скромно для человека с Норманнен-штрассе. «Просто свинство, что с Вами делают», — возмущалась эта женщина с открытым лицом после моей экскурсии «по остаткам» и дала мне свою визитную карточку: Аннекатрин Бюргер, актриса. «Вам нужен хороший юрист». — «Фрау Бюргер, это очень мило с Вашей стороны, но ни один адвокат не захочет нарываться на неприятности из-за моей старой мебели». «И все-таки, — возразила она, — один захочет: господин Кауль. Я хорошо его знаю».

Профессор Карл-Фридрих Кауль, международная вывеска юриспруденции ГДР, будет возиться с моим музеем? Я не мог поверить в этот проблеск надежды. Но на следующий день затрещал телефон. Успокаивающий, но уверенный голос произнес: «Говорит Кауль. Я слышал, у Вас неприятности. Когда Вы можете приехать ко мне? Сегодня? Завтра? Послезавтра?»

«Если Вы не можете заплатить налоги, — коварно ухмыляясь, сказал начальник финансового отдела, — все вещи будут конфискованы. И Вы, конечно, знаете, как мало за них дадут под залог на улице Вильгельма Пика». Дамоклов меч описи имущества висел надо мной на шелковой ниточке. Я немедленно отправился к Каулю.

За большим дубовым письменным столом восседал положив перед собой сильные руки, как еврейский патриарх, пожилой человек с неподвижным лицом. Поначалу он казался задумчивым и рассеянным, но когда я рассказывал свою историю, щеки его покраснели. Едва я закончил, он провел ладонью по редким волосам и поправил очки. Потом гневно стукнул кулаком по лежавшим перед ним бумагам, несколько листков, как испуганные голуби, вспорхнули со стола и медленно опустились на пол, а он бушевал: «Если это пройдет, я больше ни одного дня не останусь юристом в этой стране». Он позвонил секретарше и, едва та появилась в дверях, приказал, пылая от возмущения: «Два письма, одно — в министерство финансов, другое — в министерство культуры».

Во время этого причудливо-импульсивного представления я бросил взгляд на мелкое переплетение рамы окна в стиле модерн и в первый раз вздохнул с надеждой. Как тигр в клетке метался Кауль по кабинету, диктуя письма. Старомодная мебель, уютный хаос — ах, внезапно я ощутил приятную уверенность! «Вы уже платили какой-нибудь налог?» — «Да, триста марок». Он снова вскочил со стула, на который только что уселся, его правая рука взметнулась вверх, он ткнул в меня пальцем и воскликнул: «Вы их получите обратно!»

Его сдержанная, похожая на старую деву, секретарша была совершенно ошеломлена таким взрывом чувств, она переводила взгляд с Кауля на меня и обратно, как будто следила за теннисной игрой.

Кауль объяснил, что ему понадобится время. «Но будьте спокойны, я заставлю их отменить налоги».

История тянулась до июня 1976 года, но я все-таки получил подтверждение, черным по белому: я был освобожден от налога на имущество. Когда я попроcил Кауля назвать сумму гонорара, он только отмахнулся: «Вы вообще ничего мне не должны, наоборот это я желаю Вам и Вашему музею всего хорошего».

Повсюду — и в бывшей ГДР тоже — были и есть приятные и менее приятные, чистые и темноватые люди, негодяи и идиоты, но также и порядочные, и умные люди. Сомнительные личности встречаются повсюду. Мне часто везло, и в решающие моменты я встречал людей, которые хорошо относились ко мне и не поддерживали несправедливый режим. Только благодаря самоотверженному адвокату Каулю, спаси его, Боже, и Аннекатрин Бюргер мой музей выжил, а не превратился в груду развалин.

Многими вещами, даже когда я отдавал их в подарок, не заинтересовался никто из посетителей. У меня остались три буфета с витыми столбиками, которые требовали реставрации, один в стиле модерн, другой — неоренессанс 1890 года, оба из орехового дерева, и один, дубовый, семидесятых годов прошлого века; одно пианино в стиле модерн и три в стиле неоренессанс, ремонт которых, по заключению одного мастера по роялям, стоил бы больших денег, кроме того, сильно поврежденные древоточцем кухонные шкафы и стулья. Так как эти вещи оценивались для страховки имущества, я вынужден был разрубить их на дрова. Массивные детали, столбики и карнизы, запоры и накладки я сохранил как запасные части.

Когда в 1976 году музей был спасен, собрание включало в себя лишь дубовую неоготическую столовую фабричной работы 1900 года; жилую комнату с пианино в стиле неоренессанса, 1890 года, тоже фабричной работы; охотничью комнату в стиле неоренессанса 1892 года изготовления с деревянными резными скульптурами ручной работы из шпессартского дуба. Сохранились дамский салон 1891 года, обстановка садового зала со столовой 1892 года, обстановка спальной комнаты 1880 года, изготовленная в Лейпциге; а также простая обстановка гостиной моего дедушки, изготовленная в 1895 году в стиле неоренессанс в Карлсруе; еще несколько отдельных предметов мебели, которые из-за недостатка места стояли в коридоре, как и остатки коллекций часов, музыкальных машин и картин, полный комплект кухонной мебели из Берлина 1890 года, и, конечно, обстановка «Мулаккской щели» из крашеного соснового дерева, неоренессанс, Берлин 1890 год, вместе с относящейся к ней комнатой встреч; личная маленькая кухня с простой мебелью примерно 1875 года, которую не показывали публике, а также обстановка для двух кухонь 1870 и 1900 года, служивших для съемок фильмов; обстановка спальной комнаты, также служившая реквизитом, изготовленная в Лейпциге в 1883 году в стиле неоренессанс из американского ореха.

К немногим спасенным запасным частям для часов, музыкальных шкатулок, фонографов, граммофонов и музыкальных автоматов присоединялись подходящие в некоторые комнаты люстры для керосина или свечей, а также печи и гардины и более или менее изношенные ковры. И last but not least (последний по счету, но не значению) — гранитная доска весом в шесть центнеров, в память о рождении принца Августа Прусского 19 сентября 1779 года в замке Фридрихсфельде.

Чистая случайность, что все это сохранилось. Впрочем, наследие моего дедушки и обстановку «Мулаккской щели» Минны Малих я защищал бы зубами и когтями от всякого, кто захотел бы к ним приблизиться.

* * *

«У Вас очень широкий круг друзей. Мы бы хотели, чтобы Вы записывали для нас фамилии Ваших посетителей». Два господина из фирмы «Слушай и Смотри» — они почти всегда возникали дуэтом — выразили свое пожелание с дружески-лукавой миной. Я тоже дружелюбно улыбнулся: «Ах, вы знаете, так много народа крутится вокруг меня, больше сотни, я думаю. Большинство я знаю только по именам, а адресов у меня вовсе нет». — «Как так?» — хором спросили они. «Боже мой, так повелось еще с нацистских времен, тогда это нужно было по причинам безопасности».

Они злобно переглянулись и зашли на второй круг. «Вы не могли бы незаметно записывать номера машин Ваших гостей?» И после короткой паузы:

«А у Вас-то есть автомобиль?». — «Нет, только велосипед». «Не хотите купить себе машину?» Понимаю, куда ты клонишь, подумал я. Может они хотели предложить мне машину в обмен на маленькие отчетики? «Нет, для автомобиля я слишком медлительный. Моей реакции хватает как раз на велосипед. В машине я врежусь в первое же дерево». Приторно-веселый смех фигур из Штази.

Государство СЕПГ категорически не признавало гомосексуальность вплоть до восьмидесятых годов. Оно делало вид, что нас вообще не существует. Бары позакрывали, или за ними велась слежка, давать объявления нам не разрешалось — даже в кайзеровские времена в этом отношении было свободнее. Таким образом, чтобы познакомиться с кем-нибудь, оставались только «толчки», парки и частные вечеринки.

Когда мы устраивали праздники в музее, государственная безопасность присоединялась к нам. Кто-то из друзей на одном из таких праздников по-заговорщицки утащил меня на кухню и сунул мне в руку записку: «Человек с темной бородкой, который сидит под киноафишей, из Штази». И не он один, подумал я. Но я не дам им испортить нам праздник. Таким образом, для меня дело было решенным.

«Пять лет назад начали мы нашу работу», было написано в листке «Мальсдорфский гомоинфо». «Берлинский кружок гомосексуалистов», один из первых починов геев и лесбиянок в ГДР, в январе 1978 года праздновал свой день рождения.

Мы и не подозревали, слушая граммофон в «Мулакской щели», что это будет последний юбилей.

Но все по порядку. Кажется, в 1974 в городской библиотеке Восточного Берлина состоялся первый доклад о гомосексуализме. В задумчивости выходил я после него на улицу. Уже в дверях услышал шум голосов. На улице держали речь мужчины и женщины, активно поддерживая себя жестами: Как мы живем собственно говоря? Собираться запрещено, помещать объявления не разрешается. Сначала я стоял в сторонке, прислушиваясь к дискуссии. Потом подошел к ним и предложил: «Ребята, если вам нужно помещение, чтобы встречаться, вы можете приходить ко мне в Мальсдорф. Арендной платы я не требую, только немножечко за электричество и отопление».

Так в музее стали проводиться встречи для дискуссий и знакомств, в которых государственная безопасность подозревала наихудшие конспиративные извращения.

Мы теснились в «Мулакской щели», до пятидесяти человек рассаживались на стойке, на полу или пристраивались на скамье у окна. Прилегающие подвальные помещения я переоборудовал под танцевальный зал и конференц-зал — Jour fixe. Мамаши-лесбиянки, папаши-геи, простые работницы и рабочие, артисты, инженеры, врачи — все собирались в «Мулакской щели».

Кто не хотел дискутировать, развлекался в танцевальном зале. Мы были одной семьей, особенно для тех, у кого больше никого не было, потому что родные их оттолкнули. Когда такие опальные праздновали с нами свой день рождения, те, кто понежнее, частенько плакали. Мы принимали их в объятия, утешая.

Но не всегда был счастливый конец. Ангелоподобное дитя, 18 или 19 лет, ее звали Сильвия, вдруг перестала появляться на наших встречах. Куда она подевалась, гадали мы. Пока кто-то не принес горькую весть: Сильвия убила себя. Давно изгнанная матерью и объявленная персоной non grata, она не видела другого выхода из своего одиночества. Нежные легко ломаются.

Я позвонил ее матери, хотел выразить соболезнование, услышать ее голос, может быть, даже — в надежде на что-то хорошее — воспринять хотя бы малую искорку понимания ее «испорченной» дочери. Но родительница лишь нагрубила: «Вы тоже из таких?» Я повесил трубку. Нет худшей болезни, чем человеческая глупость и нетерпимость.

Создать контактный центр для гомосексуалистов и лесбиянок и открыто жить в нашей гомосексуальности — в этом состояла наша цель. Как сказала Роза фон Праунхайм: «Не гомосексуалист является извращением, а та ситуация, в которой он живет». Некоторые из членов нашего кружка смотрели по «западному телевидению» фильм, направленный на создание нового самосознания гомосексуалистов и лесбиянок в ГДР. Но у многих не хватало силы инерции, и они искали путь на запад.

Как-то легче, если можно попрощаться, обняться на вокзале, даже если это расставание навсегда. Ужасно было, когда люди — те, кто уезжал или кого высылали, — в один прекрасный день просто исчезали. Еще вчера ты с ними разговаривал, и ни один загадочный взгляд не выдавал, не должен был выдавать того, что творилось у них внутри. Сказать друзьям «прощай!» — даже это было невозможно. Действительно плохо приходилось женственным мужчинам, которые ни за что на свете не хотели идти в армию. Я знал некоторых, кто не видел выхода и выбирал самое радикальное решение: открывал газовый кран.

В апреле 1978 года гомосексуальные женщины решили организовать у меня встречу лесбиянок. Они разослали приглашения по всей ГДР, что не осталось незамеченным в государственной безопасности. Немецкая Почта всегда делала несколько больше, чем только доставка писем. Иногда она брала на себя труд прочитать их за получателя.

Накануне встречи в мою дверь позвонили два полицейских. Один из них, совершенный лопух тянул равнодушно-официальную маску, а второй презрительно-иронически искоса рассматривал меня, потешаясь над моей одеждой. Лопух сразу приступил к делу и забормотал что-то насчет запрещенного мероприятия. «Я всего лишь приглашаю гостей». «А что это за гости?» — «Гомосексуальные женщины, как и я. А к чему эти вопросы?»

Разве я повесил на стенку объявление: «Лесбиянки ГДР собираются на танцы и диспут в музее грюндерства в Мальсдорфе»? Нет, не вешал. Но это не произвело на них никакого впечатления. «Вы плохо знаете законы Германской Демократической Республики, — поучал он меня. — Если встречаются более шести человек, пусть даже на день рождения дядюшки Отто, это уже мероприятие, которое должно быть одобрено полицией». Они велели мне повесить на дверь объявление: «В связи с прорывом труб мероприятие отменяется». Я отказался.

Среди организаторов встречи поднялся переполох. Некоторых уже допрашивала полиция. Прежде всего, ее интересовало, приглашены ли женщины из Западного Берлина. Но настроение «что-же-теперь-делать?» царило недолго. Мужчины-гомосексуалисты, наверно, метались бы, как куры, взволнованно квохча, а лесбиянки выработали план, достойный Генерального штаба.

Поскольку никого из приглашенных уже нельзя было проинформировать, они созвали по тревоге всех членов берлинского кружка, на следующий день установили посты на вокзалах, вылавливали ничего не подозревающих женщин и направляли их к месту тайной встречи. Конечно не всех удалось обнаружить, некоторые все-таки стучались в мою дверь. Но уже через несколько минут подкатывали наши лесбиянки, взвизгнув тормозами, прихватывали ошеломленных женщин и уносились к месту тайной встречи. Встреча состоялась.

Через несколько дней я получил письмо из городского совета по культуре: «настоящим господину Лотару Берфельде воспрещается проводить в музее грюндерства собрания и мероприятия любого рода».

Это коснулось не только встреч геев и лесбиянок. Рабочим бригадам берлинских предприятий, которые уже включили посещение музея грюндерства в свою культурную программу, запрещалось после окончания экскурсии уютно расположиться: посещение «Мулакской щели» отменялось безусловно.

* * *

Борьба с государственными инстанциями за музей продолжались, хотя восьмидесятые годы начинались так многообещающе. Две дамы из коммунального жилищного управления были просто в восторге: «Господин Берфельде, Вы сделали музей из этого дома! Мы чуть было не снесли его тогда. Да и сегодня мы ничего не смогли бы с ним сделать. Вы не хотите купить этот дом?» — «А на какие деньги?» Они мне его предложили по нулевому тарифу. Я чрезвычайно обрадовался, а мне следовало бы вспомнить проволочки и препятствия шестидесятых и семидесятых годов. За щедрыми обещаниями последовало — полное молчание.

Обещанный оценщик недвижимости так никогда и не появился. Магистрат, отдел народного имущества, безмолвствовал и ничего мне не отвечал. Однажды мне было сказано, что усадьбы не продаются. «Господин хороший, — сказал я сотруднику отдела, этот дом потерял титул «усадьбы» еще в 1920 году. Я не знаю, что вы мне продаете — старую деревенскую школу или детский садик, но в любом случае усадьбы вы мне не продаете». Практически, вы должны были бы переписать на меня развалины, которые я привел в порядок». Чиновник уставился на меня раскосыми глазами, будто я прилетел с другой планеты.

Два года спустя вновь появились посланцы коммунального жилищного управления, на этот раз вместе с шефом. Мне вновь предлагали заполнить бланк договора на покупку, как уже было в 1982 году. Вскоре после этого мне намекнули, что я всего один и не имею права в одиночку проживать в стольких комнатах. Что за чушь! Почти все комнаты относятся к музею. Даже мою спальню, где под кроватью стоит расписной фарфоровый ночной горшок, могут осматривать посетители.

Государственная безопасность продолжала прощупывать меня. Они, наверно, задавались вопросом: «Может, эта чертова баба попадется на приманку и продаст мебель на Запад?»

Еще в начале восьмидесятых посетители из-за границы нашли дорогу в Мальсдорф, прежде всего — французы и англичане. Я не переставал удивляться, как много иностранной публики толпилось у меня. Я ничего не знал о том, в каких странах были напечатаны статьи о музее, в каких книгах и справочниках упоминалось о музеях, старьевщиках и коллекционерах Мальсдорфа. У меня появились голландские телевизионщики из Амстердама, и вскоре после этого целые группы школьников стали приезжать из Амстердама на автобусах.

Одновременно я, естественно, обнаружил повышенный интерес государственной безопасности, и она расставила мне ловушку: однажды какая-то «американка», с очень высветленными волосами, очень подвижная, с тонкими, как проволока, губами, накрашенными вызывающе красной помадой, процокала каблучками по парадной лестнице. Свою огромную машину с американскими номерами она припарковала так, чтобы ее было видно. Эта блондинка — она выглядела по-американски, будто искусственный продукт, созданный в центре Штази, — пронеслась по комнатам, демонстрируя все возрастающий восторг. «What cost, я покупать, я платить доллар, what cost, what cost?» — манерно восклицала она, коверкая слова. «Мадам», — начал было я. Но она не дала мне вымолвить ни слова и начала торговаться, как на восточном базаре. С той лишь разницей, что, казалось, она была готова заплатить любую цену. Она вела себя, как кокотка Рокфеллера. Наконец, она утомила меня, и я прервал поток ее слов в стиле барокко. «Мне безразлично, много у Вас денег или мало, а это не блошиный рынок, а музей, и я ничего не продаю. Watching only». — «О-о», — протянула она с плохо сыгранным разочарованием, попросила не торопиться с отказом, хорошенько все обдумать. «Как жаль, как жаль, как жаль». Больше она не появлялась. Если бы я отреагировал по-другому, я бы, конечно, разделил судьбу своего друга, Альфреда Киршнера.

Музею принадлежал участок земли вокруг него, и я засадил его, как парк имения. Простой, деревенский, он казался маленьким лесом. Прямо идиллия — до 1987 года.

То, что знание дела не обязательно мелькает в коридорах плановой бюрократии, мне было давно известно. Но то, что управление парками и садами вытворяло в год празднования 750-летнего юбилея города Берлина, перешло на новый качественный уровень. Были задуманы великие деяния. Трудящиеся массы стекались по команде и выполняли всю работу. «В рамках реконструкции» — так называлось это на языке управления парками. Из парка мальсдорфского имения был сделан социалистический сквер.

Спилили 125-летние деревья и превратили парк в пустыню. Люди на озверевших машинах выкорчевали каждый куст бузины и сирени. Затем они вычерпали грунт на полуметровую глубину и вместо него насыпали совершенно неподходящей земли, привезенной от новостроек Аренсфельда. Все мероприятие было так профессионально спланировано, что до сегодняшнего дня во время дождя стена дома подмокает от стекающей воды. Мебель в подвале стала отсыревать. Дом ветшает.

«Оставьте мне на память хотя бы один тополь!» — умолял я. Он возвышался перед домом. Но с этими гориллами нельзя было разговаривать. Через четверть часа завизжала механическая пила и чудесное дерево упало. Тяжелые машины раздавили семь ежей. Косули, цесарки, фазаны и редкие птицы, такие как совы, исчезли навсегда.

Хеллердорфские чинуши гордо заявили, что они создали парк в стиле бидермайер — тип парка, который нельзя отыскать в истории искусства.

* * *

В 1988 году я стала «выездной», как и любая гражданка ГДР. Впрочем, я стала пенсионеркой не потому, что государство СЕПГ признало во мне тетку, а потому, что какая-то врачиха засвидетельствовала мою нетрудоспособность.

Мне вспоминается первый переезд границы: «Входите», — пригласил товарищ пограничник. Из-за холода в тот день я надел длинные брюки и пальто. — «Расстегните пальто, что у Вас во внутренних карманах?» — «У этого пальто нет внутренних карманов, оно женское». — «Повернитесь и поднимите пальто повыше. Что у Вас в задних карманах?» — «У этих брюк нет задних карманов, это женские брюки». — «А что у Вас в передних карманах?» — «В этих брюках нет и передних карманов».

Парень в форме с потным, круглым, как луна, лицом имел тогда такой глупый вид, что я внутренне ликовал: так тебе и надо, каналья. Понятное дело: он обмусолил каждый сантиметр моей сумочки. «Что это за фотографии?» — «Это фото обстановки моего музея грюндерства в Мальсдорфе». Он наткнулся на фотографию, на которой я, в платье и парике, стоял у серванта. «Это Вы что ли?» — спросил он. «Да, а сервант Вы можете видеть в моем музее каждое воскресенье, вход свободный». Он не приходил.

Весной 1988 года, за неделю до открытия тамошней экспозиции периода грюндерства, я поехал в фонд культуры замка Бритц в Западном Берлине. Двое коллег из берлинского музея, которым было поручено составить экспозицию, наведались ко мне в 1984 году, «чтобы шпионить», как они шутили. «Шпионьте хорошенько, предложил я, воодушевленный тем, что еще в одном музее Берлина будет представлено грюндерство, — а я вам подробно расскажу, как хозяйка обставляла дом в 1880 году».

«Как хорошо, что Вы здесь, у нас есть вопросы», — приветствовали меня работники музея, когда я явился в замок Бритц. Они указали на два бронзовых подсвечника. «Подходят ли они по стилю к тому времени?» — «Чудесно, это неоренессанс, 1880 год, с волютами, закрученными завитушками. Они как раз такие, как были тогда». — «Если бы только знать, кто их изготовил», — беспомощно развели они руками. Эти чудесные экземпляры были куплены в антикварном магазине, где никто не мог ответить на этот вопрос. «Никаких проблем, — пояснил я, — «Штобвассер и Ко. Берлинское бронзовое и цинковое литье на Валль-штрассе Берлин-Центр».

В углу стояли напольные часы, неоренессанс, со столбиками и перильцами. «Вот это в моем вкусе, — обрадовался я, — фирма «Густав Беккер», часовой механизм из Фрайбурга в Силезии. Они изготовлены примерно в 1900 году, орех фанерованный и ольха. Только стрелки заменены, эти стрелки модерн, и нет насадки». Я привстал на цыпочки и ощупал карниз, и, смотри-ка, нащупал углубления, в которые когда-то вставлялась насадка. Оба засмеялись, принесли бумагу и записали мою информацию. В этом-то отношении у меня память как мебельный каталог, но вспомнить бы, что у меня было вчера на обед…

* * *

Вскоре после этого события, как раз когда я убирал парадную лестницу, ко мне приблизились, дружно печатая шаг, двое «господ». Не поздоровавшись, оба сунули мне свои удостоверения. «Это частный музей?» «Да». «Мы ищем гражданина Берфельде, это Вы?» Я стоял на лестнице, как уборщица, в фартуке и косынке, с веником и совком в руках, и ответил: «Да, это я. Все это я собирал с детских лет, а с 1 августа 1960 года музей открыт для всех». Тип в плаще проскрежетал: «Вы для нас нежелательная личность, запомните это». «Очень мило, что вы сообщаете мне об этом, господа», — ответил я и сделал реверанс. Напыжившись, они одарили меня долгим взглядом. Потом резко развернулись, как оловянные солдатики, промаршировали вниз по лестнице и исчезли, не попрощавшись. Это был последний визит Штази ко мне. Меня еще раз хотели испугать, видимо, для того чтобы я во время своей следующей «заграничной» поездки так и остался бы в Западном Берлине. Моих сотрудниц они просто вышвырнули бы, подкатили бы мебельные фургоны спекулянтов от искусства и все бы вывезли.

Они стремились казаться важными господами, но своим самодовольным появлением напомнили мне двух кукол ярмарочного чревовещателя. Они как бы пытались внушить: «У нас власть, а ты нуль», но их напыщенный маскарад даже развеселил меня.

«30 лет ГДР — 30 лет Государственного цирка» было написано в 1979 году на здании государственного цирка в Хоппенгартене — старательная ограниченность работников отделов пропаганды государства СЕПГ оборачивалась подчас невольным комизмом. «Выходите все на праздник 1 Мая!» — этот лозунг был укреплен добродушными, но тоже очевидно глуповатыми работничками на стене кладбища.

Призывы к ежегодному важнейшему празднику 1 Мая оставались висеть еще и в середине месяца, а лозунги ко Дню основания республики, 7 октября, болтались и в начале ноября. Как будто даже руководители государства сомневались в долговечности своего творения.

Не стоит считать, что диктатура ГДР и национал-социализм это одно и то же. Конечно, есть, что сравнить, и некоторые параллели помогают лучше понять это явление, но несомненно одно: поставленное немцами на промышленную основу умерщвление миллионов людей за период с 1933 по 1945 год остается чудовищным своеобразием, которое заведомо нельзя ни к чему приравнять.

Мои уважение и симпатия отданы всем тем, кто хотел осуществить социалистическую идею, но потерпел неудачу, был обречен на неудачу из-за несовершенства людей. Сама по себе идея остается прекрасной. Даже дискредитированная реальным социализмом.

Агонию этого социализма, который таковым и не являлся, я впервые осознал в 1961 году, когда была построена стена: государство, которое, чтобы выжить, должно запирать своих граждан, не может существовать долго. Его крах стал для меня особенно очевиден, когда в 1983 году мне позвонили из отдела культуры округа Марцан со странной просьбой: именно я должен был выступать экспертом по мебели, которую так называемые «выезжающие» на Запад собирались забирать с собой. Музеи ГДР, сотрудники которых обычно выполняли эту щекотливую задачу, уже не справлялись со всеми экспертизами, так много было желающих выехать.

Если «выезжающие» — я всегда, даже в присутствии официальных лиц, из принципа называл их «переселенцами», потому что тот кто уезжает, возвращается обратно, чего эти люди вовсе не собирались делать, — хотели взять с собой что-то из домашнего имущества, они обязаны были составить подробнейший список, включая все, даже трусы и половые тряпки. Этот список в пяти или шести экземплярах, в зависимости от степени придирок, они должны были представить в окружные инстанции. Этой процедурой им в последний раз давали понять, у кого здесь власть и какое дерьмо они сами.

В своей новой роли я попал на зыбкую почву. Я взялся за работу с намерением, которое противоречило смыслу и цели официального мероприятия, а именно: «выуживать» все ценные антикварные предметы, которые могли обнаружиться в домашнем скарбе выезжающих.

Если само государство ежедневно вывозит культурные ценности, рассуждал я, то люди, которые переселяются, из-за того, что здесь их третировали, должны, черт подери, иметь право забрать свое личное добро.

Моя первая экспертиза состоялась в Каульсдорфе у одного музыканта. К своему ужасу я заметил там крестьянский шкаф 1820 года и сундук с коваными цифрами на нем — 1786. Что делать? «Как это следует оценивать?» — спросил я сотрудницу отдела культуры, указывая на сундук и шкаф. «Но это же логично», — бодро затараторила она в ответ. «Категория I, II или III». «А что такое категория I, II или III?» Смущенная мина. «Ах, — сказала она с беспомощной улыбкой, — сопровождать Вас на экспертизу было поручено мне только сегодня утром, я и сама этого не знаю».

Безобидный зайчонок, не обремененный каким бы то ни было знанием дела. Если так обстоят дела в этом государстве, то долго оно не протянет, думал я и был доволен. Чтобы выяснить вопрос категорий, я позвонил в Бранденбургский музей и описал шкаф и сундук своей коллеге, «мебельной тетушке» музея.

«Категория I — это культурные ценности международного значения, которые нельзя вывозить, например, картина Рембрандта или Рубенса. Но таких и нет ни у кого», — объясняла она мне свистящим полушепотом. К категории II относились национальные культурные ценности, которые включали даже работы современных художников ГДР». Их вывозить было можно, но с разрешения министерства культуры. Категория же III касалась местных культурных ценностей, к которым относились предметы периода индустриализации, грюндерства и модерна, если это не были выдающиеся произведения, к примеру, письменный стол мастера ван де Вельде. Крестьянский шкаф и сундук, поскольку в музеях ГДР их масса, я определил в III-ю категорию.

Число людей, во что бы то не стало стремившихся убраться из этой страны, настолько возросло с середины восьмидесятых годов, что у меня было полно работы во всех округах Восточного Берлина. Однажды я очутился в квартире, которая была буквально забита антиквариатом: оловянные тарелки, светильники, картины. Зажмурив один глаз, я отнес все к категории III. Но в этом доме, хозяин которого выглядел каким-то напуганным, надо было зажмуривать оба глаза.

Потому что с самого начала я наткнулся на ценную средневековую военную кассу, железный сундук XVI века, который был безупречно отреставрирован музейными специалистами. Лучше бы я увидел эту штуку ободранной и перепачканной, чтобы можно было ее пропустить. «Кто реставрировал эту вещь?», — спросил я, а когда владелец назвал мне Музей германской истории, я в шоке рухнул на стул. «Ах, черт!», — вырвалось у меня.

Дальше наш разговор состоял из намеков и недомолвок, ведь, в конечном счете, никогда не знаешь точно, кто перед тобой. «Вы хотите взять этот сундук с собой?» «Да». «Совершенно точно?» «Да». «Он так много для Вас значит?» «Да, иначе я не отдавал бы его реставрировать». — «Какой реставратор делал работу?» Он назвал фамилию, и я спросил: «Вы хорошо знаете этого человека?» «Да». «Вы очень хорошо его знаете?» «Да». «Он надежен?» «Да, на сто процентов».

Мы все поставили на карту, и я записал в оценочном листе: «Металлический ящик с нескольким замками, около 1900 года». И далее: «Все предметы, перечисленные в этом списке, относятся к категории III, т. е. к культурным ценностям местного значения, и не подпадают под действие закона об охране культурных ценностей ГДР. Никаких препятствий для вывоза нет». Я прижал печать к подушечке с краской, шлеп, печать поставлена: «Музей в Мальсдорфе», внизу моя подпись, четкая и разборчивая. Ящик прошел.

В другой раз мне позвонила одна семья из Гамбурга, с которой я заранее договорился о зашифрованном телефонном разговоре: «У нас все здоровы. Поездка была прекрасной». Это значило: все прошло хорошо, мебель спокойно переправилась через границу и выдержала транспортировку.

Так как многие переселенцы не знали, что на все, что они хотели перевезти через границу, вплоть до последней рубашки, требовалось разрешение, а таможня безжалостно заворачивала простаков, у которых не было документов, то мне не раз приходилось открывать дверь на звонок среди ночи, и на меня смотрели молящие о помощи глаза. Никаких проблем, иногда я даже сам писал список, если бедняги, замученные придирками, не знали, что делать.

Однажды ко мне чуть не с объятиями бросился доверенный адвоката: «Ба-а, Лоттхен!», как будто мы спали с ним когда-то, но я вообще его не помнил. Недоверчиво осмотрелся я в квартире, где надо было провести экспертизу: антиквариат, куда ни глянь. Мнимые владельцы, неловко оглядываясь, стояли рядом с картиной бидермайеровского периода, и я укрепился в своих подозрениях. По комнатам слонялось еще несколько неопределенных личностей, которых мне даже не представили. Я не видел никакой связи между этими невзрачными мнимыми супругами и безжизненно нагроможденными на столе антикварными предметами: они были расставлены так, будто их специально с этой целью притащили сюда. Под немигающими аргусовыми очами присутствующих я провел экспертизу с прусской дотошностью и распрощался, как ни в чем ни бывало.

Вскоре после этого юркий поверенный возник передо мной с коллекцией исторических настольных звонков, частично восточного, частично восточноазиатского происхождения, частично времен европейского средневековья. Их невероятно высокая ценность была очевидна, и я подумал, что они могли быть частью конфискованной или украденной частной коллекции, если не музейными экспонатами. А принадлежали они якобы частному лицу.

Поверенный хотел узнать у меня точную стоимость. «Об этом я ничего не могу сказать, — объяснил я. — Вам надо их оценить в специализированном музее». Тогда он стал приставать, чтобы я назвал приблизительные цены. «Назову ли я пять, пятьдесят, пятьсот или пять тысяч марок, все будет ложью, потому что я этого не знаю». В плохом настроении убрался он восвояси и больше никогда не появлялся.

С 1988 года городские власти стали ото дня ко дню назначать новых оценщиков. Даже если оценка уже была произведена, и владельцы сидели на упакованных чемоданах и ящиках, необходимо было все открыть и предоставить для нового осмотра. Если попадался какой-нибудь придира, люди часто не успевали уложиться в назначенный для выезда срок, который им был указан комитетом государственной безопасности. В таких случаях им приходилось оставлять все. Сколько раз доводилось мне и моей сотруднице Беате осматривать брошенные в спешке квартиры, обитатели которых не успели выполнить формальности. И я вспоминал те времена, когда вместе с Максом Биром мы входили в квартиры евреев, которым приходилось бросать все как есть. Хорошо еще, что в ГДР люди не были отправлены в лагерь, а находились на пути к свободе. Но сам застоявшийся воздух, мебель, частично упакованная в коробки, частично не тронутая с места, — все это будило во мне воспоминания, от которых становилось дурно.

* * *

«Слушайте, мы снимаем здесь фильм под названием "Решение". Кто хочет поучаствовать?» Режиссер Хайнер Каров как-то вечером, в 1988 году, в баре гомосексуалистов «Бургфриден» на Пренцлауер-штрассе искал исполнителей второстепенных ролей для первого и последнего в ГДР откровенного фильма о гомосексуалистах. Я тоже участвовал в съемках.

Хайнер Каров достоин благодарности за этот важный фильм. Бесконечные трудности на несколько лет затянули осуществление проекта. Секретарю ЦК мучительно трудно было произнести «да». «Но вы должны быть открыты для критики», — мещански-наставительно бормотал он. Даже, казалось бы, далекая от этого Маргот Хонеккер должна была сказать свое слово, как министр народного образования. Хайнеру Карову приходилось выступать больше в роли дипломата и посредника, чем режиссера фильма. Но и эту последнюю роль он исполнил с блеском.

Мы снимали почти исключительно по ночам, ведь большинство актеров было занято в театрах. Часто съемки продолжались до четырех утра. Но дело стоило того. Не только потому, что фильм неделями не сходил с экрана и даже завоевал серебряного медведя на Берлинском фестивале 1990 года, но и потому, что Каров с большой проникновенностью показал часто тягостную жизнь гомосексуалистов в ГДР. Сюжет фильма — одного из двух главных героев мчит в больницу «скорая помощь» с мигалками, потому что он захотел покончить с жизнью, — взбудоражил меня, напомнил о самоубийствах в нашей группе гомосексуалистов.

Принарядившись, пробрался я в день премьеры в восточноберлинский кинотеатр «Кино Интернациональ». Фойе запружено людьми. Но в тот вечер на первый план мировой истории вышло другое решение. Как раз в то время, когда я в Мальсдорфе надевал платье, берлинский шеф СЕПГ, Гюнтер Шабовски, давал пресс-конференцию, после которой тысячи восточных берлинцев бросились к стене.

Почти сразу же после окончания фильма поползли слухи и пересуды. Стену снесут? «Ребята, сегодня не 1 апреля, а 9 ноября», — возражал я.

Я хотел и не мог поверить. Не мог, хотя все последние недели пребывал в состоянии надежды. Это государство под старчески-твердолобым руководством упорно не шло на уступки — хотя во время бессмысленно-призрачного спектакля в честь сорокового юбилея ГДР внимательные современники уже ощущали сладковатый запах тления — и тем самым бурно ускорило свое падение.

«Закройте эту дверь перед Вашими детьми», — ответил я несколько лет назад в чужой пустой квартире во время одной из экспертиз таможеннику, простому малому из Мекленбурга, который гордился своими двумя звездочками на погонах, когда он спросил меня, почему все рвутся на Запад. «Закройте эту дверь перед Вашими детьми и скажите, что открывать ее запрещается. Что произойдет? Ваши дети будут осаждать дверь, пытаться подсмотреть сквозь замочную скважину, а когда достаточно подрастут, сделают себе отмычку, чтобы ее открыть. Если бы они все увидели, тайна улетучилась бы, и они бы вернулись». Но функционеры — молодые и старые, которые за опущенными занавесками проносились мимо собственного народа в автомобилях «вольво» и в своем «гетто Вандлитц» давно уже жили, как на далекой звезде, — за такими и подобными фразами видели лишь мятеж, упрямство и контрреволюцию.

Фильм «Решение» имел огромный успех, и после премьеры завсегдатаи в полном сборе и соответствующем настроении, явились в бар «Бургфриден». И вдруг — тарахтенье, гудки, толкотня. Вся улица Шенхаузен-аллее запружена: трабанты двинулись в Западный Берлин на Курфюрстендамм.

Невероятное произошло, и посетители бара, ликуя и, будто сорвавшись с привязи, бросились обниматься. Наконец свободны! Я радовался за молодежь, однако не был склонен к бурному выражению радости и продолжал сидеть за своим столиком с чувством тихого счастья.

Я как раз набрал на вилку картофельный салат, когда группа радио-журналистов ворвалась в дверь, и один из репортеров сунул мне в нос микрофон, величиной с теннисный мяч: «Что Вы об этом думаете?» Я со страху так растерялся, что ответил вопросом на вопрос: «Вы имеете в виду эту массу автомобилей, которые едут на Запад?» — «Ну конечно!» — «Ну, сейчас они все поедут туда, посмотрят Курфюрстендамм, а к утру вернуться обратно».

Мне никогда не нужны были большие решения. Я никогда не ломал голову над вопросом своего существования. Все было естественно. «Я просто не могу быть другим», — знал я, даже когда мальчишки в школе дразнили меня «рыжей козой» и срывали заколки с волос.

Так же мало стремился я наряжаться. Я ношу тот же 50‑й размер одежды, что и прежде, у меня узкие плечи и статная попка, которая еще кое на что годится. Я предпочитаю светло-зеленые, небесно-голубые, темно-синие и черные платья. Я никогда не подкрашиваюсь, не крашу волосы, пусть другие и навешивают на себя броские украшения. Я такой, какой я есть. Чаще всего я ношу фартук и косынку и довольствуюсь ролью домашней прислуги.

Моя гордость — две юбки в народном стиле, которые подарили мне к 63-летию Беата и Сильвия, лесбиянская пара, которая вместе со мной управляется в музее. Последней вещью, которую я сам себе позволил, было темно-синее женское пальто на зиму. В середине семидесятых я отправился с отрезом ткани к дамскому портному в Копеник.

«Сегодня носят, в общем-то, только свободные вещи», — стал объяснять мне старый человечек, после того как я обрисовал ему свои старомодные представления о фасоне и развернул на столе кусок ткани. «Вы еще очень стройны для Вашего возраста, но большого бюста у Вас уже нет», — гнусавил он, вертясь вокруг меня с сантиметровой лентой. Я веселился про себя. «Мне подложить побольше ваты на груди?», — с пониманием спросил он. «Да, да, это не помешает».

Во время примерки я выражал пожелания: «Здесь могло бы быть еще туже». «Но тогда оно будет, как колокольчик». «Правильно, оно и должно сидеть колокольчиком». «Ладно, тогда я еще немного заберу в вытачки». Это пальто еще и сегодня занимает почетное место в моем гардеробе, и по важным случаям я достаю его из шкафа орехового дерева.

Трансвеститу всегда было опасно появляться на улице. Я рад, что во времена Третьего рейха я был еще совсем маленьким и судьба пощадила меня.

Уже во времена ГДР я не вписывался ни в какие рамки, да и сегодня для многих я фигура подозрительная — я всегда шел своей собственной дорогой, это была ходьба по узкому карнизу, где слева и справа часто зияли пропасти. Бесконечное стадо приспособленцев стремится укрыться за обстоятельствами, считает их иной раз неизбежными и определенными судьбой. Лучше не доверять таким сомнительным внушениям, они только играют на руку сильным мира сего, которые своим, порой недостойным, делишкам и триумфам хотели бы придать ауру неизбежности.

Конечно, не каждому дано жить по-своему, но с упорством и гражданской смелостью многого можно добиться. Только не от ограниченных тупиц.

Без своего участия я превратился в некоего идола среди гомосексуалистов и лесбиянок. Это как осенние солнечные лучи, в которых я греюсь. Приятно сознавать, что существует что-то, что немножко прибавляет сил другим людям.

Год назад я стоял у Бранденбургских ворот после демонстрации, направленной против насилия над гомосексуалистами и лесбиянками. Я был очень тронут, что меня просили выступить, и, прежде чем успел что-нибудь произнести, услышал бурную овацию. Я был радостно ошеломлен таким сердечным приемом; я не смел считать себя важной персоной.

Задрать нос? Этого я не умею. Все мы только люди, будь то скотница или королева. Давайте согласимся, что все мы одинаковы: немного мяса и костей, и ничего в этом нет особенного.

Я мечтаю, чтобы никого больше не интересовали вероисповедание, цвет кожи, мировоззрение, сексуальная ориентация, партбилет, деньги и общественное положение. Евреи и христиане, гетеро- и гомосексуалисты, черные и белые сидят за одним красивым круглым столом под деревьями и рассказывают друг другу старинные истории. И никто не чванится и не повторяет того, о чем бормотали в свое время за пивными столами. Никто больше не удивляется другим.

В начале семидесятых пятеро парней — кучей они смелые — кричали мне с другой стороны улицы, когда я рассматривал витрины магазина женской одежды: «Ты — гомик, свинья, таких как ты при Гитлере сжигали, а тебя бы утопить в море». Я не обращал внимания. Идиоты везде есть. А по сравнению с опасностью, которой я избежал до 1945 года, все нынешние притеснения вполне безобидны. Однако, нельзя допускать даже их зачатков.

Но у меня бывает много хорошего. В июле я позволил себе отпуск, второй раз в жизни. Друзья-гомосексуалисты пригласили меня в Гамбург. Я гулял по набережной, в какой-то забегаловке, рядом с проститутками, хлебал гороховый суп за две марки, шел дальше. Остановившись перед каким-то магазинчиком, я заметил, что пожилая супружеская пара с явным интересом смотрит на меня. По ним было видно, что они в согласии старились вместе. Женщина осторожно тронула меня за рукав, улыбнулась и сказала: «Мы видели Вас по телевизору. Вы не против, если мой муж сфотографирует нас здесь вдвоем?» «Нет, я ничего не имею против». Щелк. «Мы желаем Вам всего хорошего в Вашей жизни». Такие вещи трогают.

Чего бы еще я пожелал себе? Немногого. Я кругом счастливый человек. Раньше я думал, что может быть, опоздал родиться, и лучше бы мне жить на рубеже веков. Но нет: прусский милитаризм и для меня оставался бы только Капри, куда так многие стремились, чтобы спастись от военщины. И несмотря на все непонимания и нетерпимость, сегодня аутсайдерам живется привольнее, чем в кайзеровские времена.

* * *

Ни один человек не живет на свете напрасно, но мне не встретилась в жизни большая любовь. Я говорю это без грусти, потому что «всеобъемлющая» любовь, «пока смерть вас не разлучит», это безобразие. На заре человечества люди вместе жили, работали и получали свои удовольствия. Конечно, при этом были и страсти. Ведь любовь это часть жизни. Но рассматривать жизнь как часть любви — нет, так я никогда не считал. Каждый догадывается, пусть не зная точно, что может произойти с «большой любовью» после каких-нибудь трех лет жизни бок о бок в стесненных условиях панельного дома.

И я переживал страсти, больше двадцати лет был вместе с тремя мужчинами, иногда одновременно. Они помогали мне, давали советы, поддерживали в тяжелые времена, у нас были часы упоительного секса, но всепоглощающим чувством это не было. Принять другого человека каждой своей клеточкой — к такому я не готов, и, скорее всего, это было бы нездорово. Кроме того, я уже несвободен: если бы я сегодня получил новый вертиков, то пусть даже десяток услужливых мужчин толчется у меня на лестнице, я отправил бы их домой. «Ребята, приходите завтра, сегодня у меня нет времени, — крикнул бы я им, — потому что мне надо рассмотреть мое новое сокровище и найти ему подходящее местечко».

Во время моей первой любовной связи я думал: «Ах, это прекрасно! Пусть это продолжается всю жизнь». Но став старше, я думал уже по-другому. Неправильно привязывать себя, преследовать мужчину или женщину своей мечты. Человек изменяется, и при этом горизонты расширяются.

С моими мужчинами я переживал не только секс, это было что-то большее. Была ли это любовь? Во всяком случае, были нежность, симпатия, доверие.

Быть открытым, заниматься сексом втроем — я всегда воспринимал это, как обогащение. И никто не ревновал. «Я просто разрываюсь от ревности», — признался мне однажды Тутти. «Если ты будешь водить своего друга на поводке, это ничего не даст», — возразил я.

Если Йохен часто был моим советчиком, то Вернер и Герхард, две мои другие связи, которые продолжались больше двадцати лет, брали на себя роль утешителей.

Вернер обладал четко выраженной женской жилкой, часто появлялся в женской одежде. Когда я входил в его квартирку, где было расставлено множество безделушек и в клетке щебетала птичка, мне казалось, что это дом стареющей девицы.

Тем не менее, он был активной стороной в наших отношениях, ему нравилась моя женственная пассивность. «Знаешь, ты во всем, как девушка, но фигурка у тебя, как у симпатичного мальчишки», — льстил он мне. Я подлаживался к его желаниям: если он хотел видеть короткие брюки, пожалуйста, пусть будут короткие брюки, думал я. Это приводило, конечно, к смешным ситуациям, когда одна часть костюма не гармонировала с другой. Когда мы однажды бродили по Потсдаму, мальчишки крикнули нам вслед: «Смотри-ка, тетка в кожаных коротких брюках». На мне были туфли на высоких каблуках к «коротким черным».

Я бы хотел осуществить свою мечту: делить с кем-нибудь из друзей стол и постель. Но это было неосуществимо, может, и потому, что моя жизнь очень отличалась от их жизни. «Лоттхен, переехать к тебе в эти условия, где нет электричества, нет ванны, гладить утюгом 1890 года, нет, я так не могу», — сказал мне Вернер и отправился обратно в свою восточно-берлинскую новостройку. В 1984 году у него случился инфаркт и он умер.

С Герхардом, с которым я, как и с Йохеном, познакомился на «толчке», дружба продолжалось тоже до самой его смерти в 1977 году. У него были свои причуды и капризы, он был фанатиком пунктуальности, но он был добросердечным человеком. Сильный мужчина, который с удовольствием громко хохотал. Я, как женщина, опускал глазки вниз и чувствовал себя под надежной защитой.

* * *

С падением стены у нас, граждан ГДР, было связано много надежд: мы верили, что станем свободными людьми в единой свободной стране с настоящей и реальной демократией; что гадости и убожество, которые нам приходилось сносить сорок долгих лет, теперь уходят в прошлое.

Я лелеял надежду стать, наконец, законным владельцем спасенного мною дома. И действительно, после некоторых бюрократических проволочек это должно было произойти: накануне валютного объединения мы с дамой из магистрата, из финансового отдела сектора общественного имущества, сели в автомобиль и отправились к нотариусу. По пути она, между прочим, пояснила, что хотя дом продается, земельный участок под ним не продается. Он, якобы, еще не промерен. А насаждения управления парков я могу купить, так же как и подключение дома к электросети — что я не только давно оплатил, но и проложил собственными руками. Нотариус обратил внимание на то, что и непромеренные участки могут продаваться. Но нет! Участок, на котором стоит этот дом, не продавался. Дама из магистрата стояла насмерть.

Считая хотя бы вопрос покупки дома решенным, я подготовил счет без участия неимоверно перегруженных сотрудников земельного отдела, которые в те дни буквально захлебывались в море заказов.

Через три дня после нападения неонацистов у двух подозреваемых были записаны анкетные данные, о расследовании же ничего не слышно и до сегодняшнего дня. А на дело о доме было совершено новое покушение: на этот раз представителями сената города Берлина.

Уже в понедельник после нападения бритоголовых нам позвонил сотрудник референтуры музеев: ну, отлично, подумали мы с Беатой и Сильвией, наконец, просвет, они тоже хотят нам помочь, как и сенатская комиссия по сексуальным меньшинствам, и множество друзей, которые сразу после нападения и на следующий день выражали нам поддержку.

Референт по музеям из сенатской комиссии по культуре приехал не один. Вместе с сотрудником Берлинского музея, профессором Боте, который относился ко мне с симпатией, он привез еще кого-то, чьей помощью, как ему, видимо, казалось, он не мог пренебречь. Этот человек пережил объединение, по-видимому, без всяких помех, сидел на том же самом месте, только его работодатель назывался теперь не магистрат, а сенат: Манфред Маурер.

Референт и сопровождавшие его лица уселись в зале, и сразу приступили к делу: «Итак, будем говорить прямо: дом Вам не принадлежит». По информации его юридического отдела, покупка якобы не была зарегистрирована в земельном кадастре в предусмотренный срок до даты воссоединения страны. Он ничего не может поделать, не он, в конце концов, подписывал договор об объединении, и если я с этим не согласен, я могу взять адвоката и потребовать от города компенсации.

Я выскочил из зала, бросив посетителей. В тот момент мне было наплевать на этикет и вежливость, во мне ожили воспоминания 1974 года: у тебя все конфискуют, здесь уже ничего не выйдет, думал я. Мои нервы и без того были напряжены: неонацистское нападение еще было свежо в памяти и, что много важнее, несколько недель назад умер человек, который значил для меня больше всего на свете: моя мама.

Я понимал, что это естественное течение жизни, ведь каждый цветок когда-нибудь отцветает, но после ее смерти я ощущал пустоту, был сломлен несколько дней. Немного утешало то, что ушла она очень спокойно.

До последнего дня она делала все сама, возилась в саду, вела хозяйство. Вечером, накануне кончины, я ее навещал. Она была бодра, как всегда. В пасхальное воскресенье 1991 года она зашла в комнату к моей сестре, сказала, что ей не по себе, присела на кровать, потом прилегла. «Вызвать врача?» — спросила сестра. «Нет, нет, сейчас все пройдет», — скромно ответила мама. Через десять минут она скончалась.

У нас никогда не было ссор, мы понимали друг друга без слов. Часто, когда я что-то произносил, она смеялась: «Я хотела сказать то же самое!». Когда мне исполнилось сорок лет, мама сказала: «Мне так хорошо, когда ты рядом, — она села к столу рядом со мной. — Ты ведь теперь в таком возрасте, что мог бы жениться». Мой ответ заставил ее усмехнуться: «Я сам себе жена».

Взволнованный до крайности, я решил спуститься в подвал, где сидела Беата с какой-то знакомой. Но смог одолеть лишь половину пути, ноги вдруг отказали мне, и я ухватился за перила лестницы. «Знаете, кто там? — воскликнул я, дрожа. — Маурер».

Вместе с Беатой мы вернулись в зал, там референт еще раз повторил суть дела, и вдруг мне стало плохо. Круги заплясали перед глазами, я был близок к обмороку. Пришлось прилечь в соседней комнате. Профессор Боте робко предложил всей компании удалиться, но его не поддержали.

Когда я пришел в себя, рядом, как комариное зуденье, слышались голоса. «Неужели этот тип все еще здесь?», — возмутился я, моментально вскочил, порылся в своих шкафах, выхватил протокол 1974 года, ворвался в зал и прогремел: «Товарищ Маурер, Вам, не стыдно сидеть здесь за столом, Вам, который хотел стереть этот музей с лица земли?» Вся моя ярость была направлена на него: «Мне прочитать, что Вы сказали 1 февраля 1974 года обо мне и этом музее?» Никакой реакции, он только смотрел в пол, маленький и сутулый. Человек с характером, хотя и дрянным. С такой толстой шкурой, что позвоночник ему, видно, уже не требовался. Прилипала.

Он мог бы заранее объяснить референту сенатской комиссии, что ему было лучше не ехать с ними в Мальсдорф: его дни в роли руководителя Бранденбургского музея и без того были сочтены.

И даже в тот момент, если бы у него нашлось хоть слово извинения, я бы первым принял его. Но нет: черствый, как сушеная рыба, он неподвижно сидел на стуле.

Терпение мое лопнуло, я вскипел, рывком распахнул дверь в коридор и закричал: «Вон, вы, свиньи». Все смущенно переглянулись, поднялись. Зажав в руке папку с протоколом 1974 года, я твердо решил съездить ею Мауреру по уху.

Тут Беата и Сильвия поняли, что я сорвался с тормозов. Они схватили меня с двух сторон за руки так, что я уже не мог размахнуться. И чем больше я пытался, тем крепче они меня держали.

Остался только профессор Боте. Он ничего не знал о прошлых неурядицах и кознях Маурера. Боте был поражен, он встал на мою сторону, он был человеком.

«Меня больше ничто здесь не удерживает, есть более терпимые страны, которые будут только рады, если я приеду со своим музеем», — несколькими днями позже заявил я в прессе. И это возымело действие.

В этом все Берфельды чокнутые: насилием от меня ничего не добиться, а по-хорошему — почти всего. Сенат дал понять о готовности к переговорам.

Мы существуем на 658 марок моей пенсии и на то, что жертвуют посетители. Мне не нужен директорский оклад. Я всю свою жизнь прожил скромно, собственно, почти на грани нищеты. Главное, чтобы был сливовый мусс, белый сыр, картофельный салат и время от времени рыба. Больше ничего.

У меня есть друзья, и гораздо большим достижением я считаю то, что шесть тысяч посетителей в год проходят по комнатам и произносят: «Как хорошо!» Потому что так оно и есть: интересно, печально и прекрасно. Немного с юмором, немного трогательно и немного познавательно.

Двадцать пять лет я жил один в этом доме. Сейчас у нас команда из трех человек, коммуна гомосексуалистов. Беата здесь уже девять лет, ее жена Сильвия — 20 августа 1992 года их обвенчал датский священник — пять. Втроем мы будем и дальше вести и содержать этот музей. То, что он остается в наших руках, сенат уже подтвердил.

Постепенно я приближаюсь к тому возрасту, когда хочется немного отдохнуть. Но у нас еще есть некоторые планы, и мы надеемся, что сможем реализовать их при поддержке сената: надо отремонтировать крышу и подвал, отреставрировать фасад дома; сад мы хотим превратить в маленький музей под открытым небом, а парадную лестницу в сад реконструировать, придав ей исторически верный вид.

* * *

«Для меня огромная радость и честь от имени федерального Президента, признавая Ваши особые заслуги перед народом и государством, вручить Вам почетный орден «Крест за заслуги» Федеративной Республики Германии. Прошу Вас связаться с моим секретариатом для согласования времени».

Письмо сенатора по культуре с лаконичной заключительной фразой впорхнуло в наш дом совершенно неожиданно в конце июня 1992 года. Значит, на старости лет я еще и награду получу, подумал я и усмехнулся, это казалось мне чуточку комичным. Но жест был красивый. Во времена ГДР такого никогда бы не случилось.

«Вы же не работаете», — было сказано мне в лицо во время переговоров в магистрате 1 февраля 1974 года. «А то, что я делаю, разве не работа?» — «Нет!» — «Тогда приходите в Мальсдорф и поубирайтесь там недельку, обо всем другом я уже молчу, и Вы поймете, что это за работа». Официальная ГДР считала меня «асоциальным элементом».

Когда подъехал сенатор, я в фартуке стоял в зале с пыльными тряпками в руках — собирался еще раз протереть стулья.

Поначалу Ульрих Ролофф-Моминс, берлинский сенатор по культуре, рассматривал люстры, засунув руки в карманы брюк и, сжав губы. Но по мере того, как я вел его по комнатам, показывая коллекцию, лицо его постепенно светлело, интерес явно рос. По-моему, ему было приятно, что я лично веду его по экспозиции. В дамской гостиной он любезно отвел меня в сторонку: «Мне кажется, было бы гораздо лучше, если бы свидетельство было выписано на имя «Шарлотта фон Мальсдорф». В Бонне в документ внесли мое гражданское имя.

Сенатор нашел для благодарности слова без лести, и это было мне очень по вкусу: простая речь, без чрезмерностей, но идущая от сердца.

Вручение награды было лишь увертюрой признания моей тяжелой работы. Через четыре дня я получил долгожданное письмо из судебной палаты Шенеберга: регистрация в земельном кадастре признана законной. С 17 августа 1992 года я являюсь владельцем дома номер 333 по улице Хульчинер Дамм в Берлин-Мальсдорфе.

Я оптимист, верю в хорошее, даже если иногда его приходится долго ждать. Это часто поддерживало меня в жизни. Берлинский сенат, в этом я уверен, будет поддерживать наш музей. В конце концов, когда-нибудь город же его унаследует, ведь мы ничего не сможем захватить с собой в холодную могилу — в последнем платье нет карманов. Для города Берлина этот дом и музей — маленькое золотое яйцо. Ему нужно лишь немножко чистить его. Пока я жив, я этим, конечно, занимаюсь.

«Ребята, не живите в атом мире как запертые чемоданы. Вы должны все вбирать в себя: людей, природу, дома», — напутствовал нас мой старый добрый учитель. Я принял это к сердцу и вобрал в душу все за эти сто двадцать лет, ведь, по сути, я живу со времен грюндерства.

Фильм

Одновременно с выходом книги по кинотеатрам всей страны был показан фильм «Сам себе жена» режиссера Розы фон Праунхайм — соединение документального и художественного кино.

Игровые сцены показывают эпизоды из жизни Шарлотты фон Мальсдорф: родители, детство, военные годы, заключение, послевоенный Берлин, жизнь трансвеститов в кайзеровское время и при прусском милитаризме, жизнь гомосексуалистов в пятидесятые годы, начало движения гомосексуалистов в ГДР, столкновения со Штази, борьба за получение музея грюндерства. На документальном фоне доминирует сама Шарлотта, ее блестящий талант рассказчика и очаровывающее каждого харизматическое излучение. Ее необычная жизнь, ее роль в движении гомосексуалистов ГДР предоставляют превосходный материал историй и деталей.

Режиссер Роза фон Праунхайм является столпом гомосексуального движения в Федеративной Республике Германии, спорящим и спорным борцом. Но это прежде всего фильм Шарлотты, он воодушевляет не сдаваться даже в тяжелые времена и быть последовательно верным себе.

Александр Шаталов. Вспоминая Мальсдорф

Только что прошел дождь. Берлинские улицы пахли свежей листвой, влажной, словно воспрянувшей после недавней жары, травой и сладковатым запахом пригородных флоксов. В часе езды от Берлина казалось, что время вдруг остановилось, напоминая лишь изредка о себе шумом близлежащей магистрали или группами раскованных молодых людей в кожаных куртках. За невысокими оградами зеленели аккуратно постриженные кустарники и цветочные клумбы. Знакомый по фотографиям приземистый и тяжелый дом приглушенного серого цвета угрюмо стоял посреди большого двора. Его парадные окна выходили в маленький сад. Шарлотта, казалось, ждал (или ждала?) нас, потому что как только мы с переводчицей подошли к входной двери, та сразу же распахнулась. Все это немного походило на кино, было близким и узнаваемым.

Собственно говоря, вся биография Шарлотты фон Мальсдорф вошла в эту книгу, поэтому пересказывать ее не имеет никакого смысла. Книга и поставленный по ней одноименный фильм немецкого режиссера Розы фон Праунхайм широко известны в Европе и Америке. Именно они сделали имя Шарлотты популярным. Я не уверен, что сама Шарлотта стремилась к этой популярности. В отличие от многих других трансвеститов, подчеркивающих свою тягу к переодеванию в женскую одежду, превращающую их в персонажей карнавального шоу, Шарлотта всегда искала внутренней гармонии. Собирая и реставрируя редкую мебель, создавая свой музей, она жила почти замкнутой жизнью, радуясь тем скромным радостям и дружбам, которые дарила ей судьба.

«Знаешь, мамочка, — заявил я, когда мне исполнилось 20 лет, — в сущности, я ведь твоя старшая дочь», — вспоминает в книге Шарлотта. — «Я не ощущал себя мальчиком. Я был девочкой. Я вспоминаю большой званый вечер благородного сословия. Знатные дамы пышно разодеты, богато украшены ожерельями, цепочками и браслетами. Я сидел на коленях у своей родственницы… и восхищался нарядами и украшениями. Я маленькая девочка, сказал я себе, а когда вырасту, буду так же выглядеть и двигаться, как эти дамы».

Пришедшая уже после объединения Германии известность и награждение Шарлотты немецким Крестом «За заслуги» не могли сделать ее более счастливой. Внешне ее жизнь не изменилась, однако все чаще дающий о себе знать неонацизм (с одной из сцен бесчинств современных фашистов начинается книга) привел к тому, что Шарлотта решила переехать в Швецию, передав свой уникальный музей на сохранение городу. «В современной жизни меня били, наверное, только три раза, когда я ездила в Берлин… — рассказывала нам Шарлота, — валили на землю, рвали одежду. А так обычно относились достаточно терпимо». «Постепенно я приближаюсь к тому возрасту, когда хочется немного отдохнуть. Но у меня еще есть некоторые планы…»

Вслед за первой книгой была издана следующая, в которой Шарлотта фон Мальсдорф рассказала о «своем» Берлине, Берлине старинных зданий и особняков, частично уже разрушенных. То есть, несмотря на возраст, ее планы осуществлялись.

Пожалуй, самое главное в ее опыте — мужественное следование по выбранной дороге. Фашистская, а, позднее, социалистическая Германия так же всегда стремилась «выпрямить кривое деревце», как и Россия двадцатого века. Причем, выпрямить любыми способами. Оставаться собой, хрупкой «муже-девой» (по В. Розанову) было страшно. Не сломаться, не выпрямиться насильно, как того желала власть, казалось невозможным.

Мне трудно полагать, насколько была счастлива Шарлотта фон Мальсдорф в своей жизни. В книге она довольно откровенно писала о своих увлечениях, ничего не скрывая и ничего специально не выделяя. Когда мы беседовали с ней в ее доме-музее, к ней пришла давняя подруга, принесла обед. Они пригласили к столу и нас. Мы мирно обедали, разговаривали о политике, о семейных проблемах. В пригороде современного Берлина перед нами шла обыкновенная жизнь, с ее бытовыми заботами и неурядицами. Просто обыкновенная жизнь.

Шарлотта фон Мальсдорф скончалась 30 апреля 2002 года, в возрасте 74 лет и похоронена рядом с матерью на кладбище предместья Мальсдорф, в честь которого в свое время взяла свой псевдоним. По словам бургомистра берлинского округа Марцан-Хеллерсдорф Уве Клетта, «со смертью Шарлотты район утратил свой естественный живой центр притяжения. Шарлотта была воплощением терпимости и обаяния. Встреча с ней надолго оставалась в памяти людей и давала каждому повод задуматься над своей жизнью».

В 2005 году в Лондоне режиссер и драматург Дуг Райт поставил по ее книге одноименный спектакль.

Александр Шаталов

Фотографии

Мать Шарлоты - Гретхен Берфельде, урожденная Гаупп

В саду родного дома Мальсдорфе

Шарлота в возрасте 10 лет

В последние годы жизни

Склад Музея Грюндерства с остатками первоначальной коллекции

Интерьер пивной "Мулакритце" в подвале Музея

В парадном зале замка Фридрихсфельде

Музей Грюндерства в Мальсдорфе

В Доме-музее писателя Мори Огайи

В поисках новых экспонатов для Музея

В Музее Грюндерства

Йозеф Браунер, дядя матери Шарлоты

Шарлота с почетным орденом ФРГ "Крест заслуг"

Content

Я сам себе жена

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Фильм

Александр Шаталов. Вспоминая Мальсдорф

Фотографии