Синтия Л. Хэвен

Эволюция желания. Жизнь Рене Жирара

Посвящается Рене, со всей моей любовью

(но любовь эта не треугольная)

Глава 1

Введение

В 1871 году, вооружившись томиком «Илиады» и лопатой, Генрих Шлиман принялся искать Трою. И спустя два года наткнулся на золото.

Шлимана поносили, называя дилетантом, авантюристом и аферистом.

Когда спустя несколько десятков лет археологи усовершенствовали методы раскопок, Шлиману предъявили еще одно обвинение – он, мол, невольно уничтожил многое из того, что пытался найти.

И все же он отыскал потерянный город. Прослыл первооткрывателем доисторической греческой цивилизации для своей эпохи. Вдохновил взрыв интереса к гомероведению в конце XIX века. Вдобавок – и это всего важнее для нашего сопоставления – Шлиман не только в буквальном, но и в фигуральном смысле начал копать там, где до него не копал никто: он вчитался в слова, из которых составлен текст, и поверил, что в них содержится истина.

«Скажу то, что говорю уже много лет: в глобальном смысле Шлиман – лучший аналог того, что Рене Жирар олицетворяет в антропологии и социологии, – сказал Роберт Поуг Харрисон, стэнфордский коллега этого французского теоретика. – Его великое открытие, как и открытие Шлимана, раскритиковали за неверную методику. Другие никогда не отыскали бы Трою таким способом, как изучение художественной литературы, – у них просто не хватило бы воображения». Однако в трудах Жирара содержатся откровения даже еще более существенные, чем открытие Трои: в них описаны корни насилия, уничтожавшего на протяжении истории человечества то Трою, то другие империи.

Этот член Французской академии доверял литературе, как и Шлиман, – считал ее вместилищем истины и правдивым отражением реальных событий. Харрисон сказал мне, что Жирар преданно служил не какой-либо узкой научной дисциплине, а непреходящей общечеловеческой истине: «Научные дисциплины привержены больше методологии, чем истине. Рене не учился на антрополога, точно так же как Шлиман – на историка. С точки зрения научной дисциплины это беззастенчивая недисциплинированность. Ему этого до сих пор не простили».

Аналогия показалась мне ценной, хотя некоторые другие друзья Жирара непременно бросятся ограждать его от таких сравнений, поскольку Шлиман – фигура скандальная. Впрочем, Жирар тоже кое-кого скандализировал: в академической среде многие скрежещут зубами из-за некоторых высказываний Жирара, выдержанных в непререкаемом – ни дать ни взять папа римский ex cathedra – тоне (но разве еще несколько современных французских мыслителей высказываются менее категорично?). По нашу сторону Атлантики Жирар, хоть он и был одним из немногочисленных на американской земле immortels – членов Французской академии, – так и не удостоился подобающего ему признания.

И все же от Шлимана Жирар отличается тем, что для него литература – не просто письменные свидетельства, где оставили свой след исторические факты, но и архив самопознания. Жирар начинал свою публичную деятельность в сферах теории литературы и литературной критики, с изучения писателей, чьи главные герои стремятся отринуть свое «Я» и вырваться за пределы своей индивидуальности. В конце концов его исследования приобрели кросс-дисциплинарный характер, переместившись в вотчины антропологии, социологии, истории, философии, психологии, теологии. Мысль Жирара, в том числе проводимый им текстовый анализ, предлагает всеобъемлющую интерпретацию природы человека, истории человека и удела человека. Давайте кратко напомним ряд его важнейших выводов.

Он опроверг три широко распространенных исходных допущения касательно природы желания и насилия: первое допущение гласит, что желание человека – искренно и возникает у него самого; второе – что мы ссоримся из-за того, чем мы различаемся, а не из-за того, что мы абсолютно похожи между собой; а третье – что религия есть причина насилия (Жирар утверждал бы, что религия – архаический способ держать под контролем внутреннее насилие в сообществе).

Его занимала тема «метафизического желания» (его собственный термин) – иначе говоря, желания, которое мы испытываем, когда нет проблем с удовлетворением наших животных потребностей в пище, воде, сне и безопасном укрытии. В этом плане Жирар наиболее известен, пожалуй, концепцией опосредованного желания, которая родилась из наблюдения, что человек перенимает желания других людей. Если вкратце, мы хотим заполучить то, что хотят заполучить другие. Хотим именно потому, что это хотят заполучить они.

Подражание – вот что движет поведением человека. Мы как-никак – животные общественные. Путем подражания мы учимся: благодаря подражанию начинаем говорить, не будь подражания, не пользовались бы при еде ножом и вилкой. Подражание – вот благодаря чему реклама «работает», целое поколение решает проколоть себе язык или щеголять в рваных джинсах, поп-композиции взлетают на вершины хит-парадов, а акции стремительно растут или падают.

Сегодня понятие мимеcиса далеко не чуждо общественным наукам, но никто не делал его стержнем теории соперничества и насилия у людей так, как начиная с 1950-х годов это сделал Жирар. Фрейд и Маркс ошибались: первый предположил, что стройматериалом для поведения человека служит сексуальность, второй считал, что основа всего – экономика. Но подлинный ключ к разгадке – «миметическое желание», предшествующее и сексуальности, и экономике, движитель их обеих. Именно подражание пробуждает в нас похоть и диктует на Уолл-стрит тренды в биржевой торговле. Когда реклама «Кока-колы» зазывает вас пригубить этот напиток и таким образом присоединиться к гламурной компании на пляже, миметическое желание не предполагает, что у кого-то что-то отнимется – запасов «Кока-колы» хватит на всех. Проблемы возникают, когда потребление приходится ограничивать из-за дефицита или когда завистливый взгляд примечает что-то, чем поделиться невозможно или чем владелец делиться категорически не желает: мужа или жену, наследство, угловой кабинет на верхнем этаже офиса.

Исходя из этого, Жирар утверждал, что миметическое желание – не только наша манера любить, но и причина наших ссор. Если двое тянут руки к одной вещи, рано или поздно оба стиснут кулаки. Вспомним «Сон в летнюю ночь», где пары распадаются и перекомбинируются, а дружеские отношения рвутся оттого, что двое мужчин вдруг возжелали одну и ту же женщину. Все, что желанно двум-трем людям, скоро станет желанным для всех. Миметическое желание распространяется подобно заразе, когда несколько человек «кладут глаз» на один объект: человека, должность или материальное благо, воспринимаемое как ответ на молитвы или как решение проблемы. Даже конфликт, и тот становится образцом для подражания и «отплаты той же монетой».

В конце концов в некоем индивиде или группе людей начинают видеть тех, кто ответственен за инфицирование всего общества, – обычно это чуждые ему люди, те, кто не может или не хочет дать сдачи: это означает, что на этом человеке или группе ввиду их положения может оборваться эскалация циклической мести. Потому-то виноватыми назначаются иностранцы, калеки, женщины, а иногда – король, обособленный от общества тем, что высоко вознесся над чернью. Жертву убивают, или изгоняют, или выставляют к позорному столбу, или устраняют каким-то иным способом. Этот акт объединяет конфликтующие фракции и дает выход колоссальному социальному напряжению, восстанавливая согласие между индивидами и внутри сообщества. Козел отпущения является вначале преступником, а затем становится божеством; самое же главное – что козел отпущения одновременно является преступником и божеством, так как способность единолично либо даровать обществу мир и согласие, либо принести в него войну и насилие считается сверхъестественной. В Колоне обожествляют Эдипа, Елена Троянская восходит на Олимп, а прямо в то время, когда Жанну д’Арк сжигают на костре, по толпе пробегает шепоток: «Мы убили святую!» Архаическое религиозное жертвоприношение, утверждал Жирар, – ни больше ни меньше как ритуальная реконструкция убийства козла отпущения, попытка воззвать к магическим силам, когда-то предотвратившим общественную катастрофу. Он предложил полную деконструкцию религии, совершенно как и подверг деконструкции желание.

Он не только заменил желание, описанное Фрейдом, более четким понятием мимесиса, но и в период, когда большинство не принимало эту книгу, взглянул по-новому на фрейдовское «Тотем и табу» – этот экскурс психоаналитика в области археологии и антропологии. Жирар развил, продвинувшись на шаг вперед, содержащиеся в «Тотеме и табу» понятие коллективного убийства и догадку, что убийство – фундамент культуры. Он подтвердил значимость книги Фрейда, но в конечном итоге опроверг ее своими дерзкими, опирающимися на эрудированное знание аргументами.

Его следующий шаг оказался наиболее провокативным из всех: он описывает уникальность иудео-христианских текстов, а она – в том, что эти тексты вскрывают безвинность козла отпущения и тем самым ломают механизм, который, позволяя жертве одновременно быть преступником и искупителем, допускал насильственное решение проблемы общественного насилия. Отныне мы не можем убивать так, чтобы наша совесть при этом оставалась чиста. Конкретные люди и группы людей даже соперничают за престижное звание жертвы на своего рода «Олимпиаде притеснений», а власть имущие переходят от нападения к обороне. Войны все еще случаются, но заканчиваются без четкого разрешения конфликта. Международное соперничество продолжает нарастать, устремляясь к неопределенным развязкам. Сегодня на кон поставлено как никогда много: мы балансируем на грани ядерной войны.

У читателей, которые впервые познакомятся с Рене Жираром только на страницах этой книги, невольно возникает вопрос: отчего в мире, день ото дня наводняемом новой информацией, нас должны интересовать книги, интервью, статьи и жизнь человека, тихо умершего на сотом десятке лет в конце 2015 года? Для начала я отмечу, что Жирар – поборник длинных мыслей в мире, предпочитающем мысли покороче и побанальнее. Это один из немногих настоящих мыслителей нашей эпохи. Многие пытались рассортировать его работы по разным категориям сообразно его пестрым интересам (интересам к литературе, антропологии, религиям) или разным фазам его научной деятельности (мимесис, механизм козла отпущения, жертвоприношение). Однако Жирара невозможно разъять на части, потому что фазы его работы – не пестрые моменты «многосерийной» жизни одного человека. В них явлена суть его интеллектуальной, эмоциональной и духовной вовлеченности в историю ХХ века и его личных попыток раскусить ее смысл. Журналисты – и не только они – чаще всего выпячивают какой-то один элемент его мыслей, чтобы подкрепить аргумент в текущей дискуссии, но при этом не учитывают контекст целого. Однако попытки втиснуть Жирара в готовые рамки выдают нашу потребность в самоуспокоении. Сортировать мысли Жирара по разным интеллектуальным категориям – безусловно, ошибка. Сделать это невозможно, да и не следует по той простой причине, что если вы это делаете, то сами не изменитесь. А в том, чтобы изменить способ бытия человека, и состоит в конечном итоге подлинно стержневая идея Жирара.

«Любое желание – это желание быть», – заметил однажды он[1], и эта формулировка, из которой вытекают поразительные выводы, – стрелка, указывающая на выход из наших метафизических проблем. Мы хотим того, чего хотят другие, потому что верим, что «другой» обладает внутренним совершенством, которого мы лишены. Нас иссушает желание быть этими богоподобными другими. Мы надеемся, что, заполучив их внешние атрибуты (их автомобили, одежду от их кутюрье, их круг друзей), приобретем и их метафизическую собственность: авторитет, мудрость, независимость, самореализованность – свойства, которые по большому счету в основном нам только мерещатся.

Подражание заставляет нас вступать в прямую конкуренцию с любимым, с соперником, к которому мы в конце концов проникаемся ненавистью и обожанием, а он/она предпринимает ответные действия, обороняя свои владения. Когда соперничество обостряется, соперники все больше и больше копируют друг друга – даже если копируют лишь образ себя, отраженный в чужом зеркале. Со временем objet du désir[2] теряет свое значение, отходит на второй план или оказывается пустяком. Соперники одержимы друг другом и своей схваткой. Сторонних наблюдателей втягивают в конфликт, убеждая «решить, на чьей они стороне»; таким путем конфликт может распространить на все общество циклы ответного (а значит, подражательного) насилия и борьбы за верховенство.

Вот почему теории Жирара – взрыв, направленный внутрь, а не вовне. Если вы применяете эти инструменты для того, чтобы исправить несовершенного Другого, – значит, вы не уяснили суть. Желание – явление не индивидуальное, а общественное. Другой колонизировал ваше желание задолго до того, как вы отдали себе отчет в этом желании. А призрачное существо, которым вы завистливо жаждете «быть», ускользает, едва вы пускаетесь в погоню. Жирар приглашает вас спросить у самих себя: «Перед кем я преклоняюсь?» Пламя, разожженное его трудами, – вовсе не страстная любовь к древней Месопотамии, древнегреческим текстам или горстке его любимых писателей. Нет, его исследования – приглашение к тому, чтобы вы подожгли стул, на котором сидите. Чтобы вы запустили процесс, через который прошел и сам Жирар. Марсель Пруст, один из его любимейших писателей, написал в своем главном произведении:

О своей книге (я) размышлял более скромно, и едва ли точно будет сказать, что я думал о тех, кто прочтет ее, о читателях. Мне кажется, что они будут не столько моими читателями, сколько читающими в самих себе, потому что моя книга – лишь что-то вроде увеличительного стекла, вроде тех, что выдает покупателям комбрейский оптик; благодаря книге я открою для них средство чтения в себе. Так что я не напрашивался бы на хвалы и хулы, я только хотел бы, чтобы они сказали мне, одно ли это, и слова, что они читают в себе, те же ли, что и написанные мной…[3]

Очевидно, Жирар непоколебимо верен наследию, которым в последние полтора столетия пренебрегают, – grand récit, то есть метанарративу, предлагающему всеобъемлющую, телеологическую картину мира. Он идет вразрез с традицией западной философии, все больше сужающей круг того, что могут описывать философы. Жирар – а по масштабу интеллекта и амбиций он мог потягаться с самыми выдающимися мыслителями нашей эпохи – один из последних представителей этой особенной породы: он изящно описывает широчайшие панорамы реального бытия человека таким слогом и в таком стиле, какие редко встретишь в трудах по общественным наукам.

Сегодня мы говорим о войне, соперничестве, насилии и конфликте, а былая мода – увлечение понятиями «знака» и «означающего» – устарела и, возможно, вскоре почти забудется. Собственно, можно утверждать, что заметное место в нашей культуре таких терминов, как «козел отпущения», «жертвоприношение», «социальное заражение» и, безусловно, «мимесис», – заслуга Жирара. Естественно, не он ввел эти термины в обиход, но их широкое употребление, возможно, отчасти обусловлено их постоянным акцентированием в его исследованиях. То, как обостренно мы подмечаем само явление поиска козлов отпущения, – пожалуй, дань уважения его мыслям. Жирар по любым критериям – гигант мысли ХХ века.

Все вышесказанное звучит очень красиво, но я смотрю на Жирара иными глазами, чем большинство его почитателей. С Рене Жираром я познакомилась не через знакомство с его теориями или книгами, а благодаря личному общению с ним. В отличие от многих писавших о нем, я пришла к его исследованиям не путем, который вел бы от книг к дружбе, а благодаря тому, что Жирар отнесся ко мне по-доброму, радушно и дружелюбно. Я старалась всегда помнить, что не всякий читатель станет углубляться в его работы, но даже такой читатель все равно сочтет важными мысли, которые он нес миру.

Эта книга – прежде всего портрет человека в контексте его жизни и времени, ее цель – в том, чтобы читатель не только поразмыслил над идеями Жирара, но и прочувствовал их, видя в них динамику, работающую в человеческом обществе, а не непреклонно навязываемую научную формулу. Таким путем я надеюсь сформировать широкий круг читателей – не фанатичных адептов, а образованных неспециалистов, которые наверняка заинтересуются вопросами, заданными Жираром, и захотят ознакомиться с его размышлениями в общих чертах; согласятся ли они с его ответами – уже несущественно. Эти читатели воспримут его работы не как теорию, требующую либо подтверждения, либо опровержения, а как эвристическую рамочную структуру, помогающую более дельно описать то, что мы видим вокруг. Я лично уверена, что мысли Жирара приложимы к широкому спектру ситуаций и важны для широкой аудитории. Их способности объяснять мир подвластны как международная политика, так и мемы в ежедневной ленте новостей в твиттере. Однако я не считаю (да и сам он так не думал), что его теории – единственная оптика для решения этих проблем. Телескоп – полезнейший инструмент для созерцания звезд, но для обнаружения микробов куда как сподручнее микроскоп. А чтобы любоваться пейзажем, микроскоп не подходит – он не заменит бинокль. Мы пользуемся тем прибором, который помогает нам яснее видеть. То, что многие работы Жирара написаны в форме дискуссий или бесед (например, его главный труд – целая книга в формате «вопрос – ответ»), не располагает к догматизму. «Я все излагаю как можно более систематично, чтобы вы смогли доказать, что это неверно», – уведомлял он своих критиков[4], но я считаю, что интуитивистом он был не в меньшей мере, чем рационалистом. Пусть он и гордился собой как французским интеллектуалом, но в то же время был – malgré lui[5] – визионером.

Как он однажды заметил со свойственной ему уклончивостью: «Эта личная вовлеченность вопрошающего, которую невозможно убрать за скобки, а заодно, с другой стороны, всеобъемлющий характер вопроса придают моим исследованиям „философский“ и даже „религиозный“ оттенок, из-за которого они, возможно, никогда не станут „научными“ в глазах ученых. Означает ли это, что наша научная культура может игнорировать этот вопрос? И, по большому счету, может ли она позволить себе его игнорировать?»[6]

Во всей этой книге, с начала до конца, я шла на поводу у своего личного предвзятого убеждения, которое разделял и один из любимых писателей Жирара. Вот как это сформулировал профессор, которого я знала по Мичиганскому университету, – ученый-славист и издатель Карл Проффер (издательство «Ardis Books»): «Достоевский уверял, что тебя учит жизнь – а не теории, не идеи. Посмотри, куда людей заводит в итоге их жизнь, – и это научит тебя истине»[7]. Для научного наследия Жирара лучшая рекомендация – он сам. Жирар в общем и целом жил по принципам, которые проповедовал, и, практикуя их, постепенно совершенствовался. Я знаю по собственным наблюдениям, каким колоссальным чувством собственного достоинства он обладал, какой примечательно безмятежной, исполненной взаимной преданности была его супружеская жизнь, как он был трудолюбив, как верен друзьям, с которыми дружил всю жизнь, с какой неизменной учтивостью общался с новыми знакомыми – такими, как ваша покорная слуга. Некоторые утверждали, что эти ласковость и нежность были побочным эффектом преклонного возраста, но точно так же можно было бы утверждать, что старость приводит к застою, раздражительности и косности. По крайней мере, когда я заглядывала к нему в гости, он до конца своих дней оставался жизнерадостным, любознательным и неунывающим. Он был великий человек и мудрый человек; мне доводилось знавать других великих и других мудрецов, но ни один из них не обладал такими чертами характера, как Жирар; его личные качества произвели на меня самое благоприятное впечатление еще до того, как я познакомилась с его научными трудами.

Однако он не жаждал быть героем и сам постарался преуменьшить значение своей личной истории. «В двадцать три года я уехал из Франции в США. Преподавал в нескольких университетах, женился, обзавелся детьми. В летние каникулы много раз ездил с семьей во Францию и в Европу, а также провел там несколько лет в творческих отпусках, – писал он. – Итого, по меркам второй половины ХХ века, жизнь довольно банальная»[8].

Я же – как и подозревала с самого начала – обнаружила, что это далеко не исчерпывающий рассказ. Пусть со стороны его жизнь и казалась безмятежной, на его долю тоже выпали душевные волнения и страдания. В разговорах со мной и другими Жирар со стоическим постоянством преуменьшал значение событий и силу своей реакции на эти события, даже когда его версия не вязалась с воспоминаниями очевидцев. Тем, кто порицал его за высокомерие, следовало бы обратить внимание на его скромность: «Я не утаиваю свою биографию, но не хочу пасть жертвой нарциссизма, к которому все мы склонны»[9]. Обычно говорят, что описывать чью-то жизнь – значит разочароваться в герое биографии. Я рада сообщить вам, что этого не произошло. Исследуя величайшие литературные произведения, Жирар всегда уверял, что история романа – это и история его автора. То же самое мы можем сказать о Жираре и совокупности его трудов. Но Жирар самовыражался не в художественной литературе, а в области наук о человеке. Писал красноречивым, живым и убедительным языком. Однако жизненный опыт, стоящий за его теориями, до сих пор оставался в тени. Его книги уже в нашем распоряжении; а здесь перед вами – намеченная в общих чертах траектория его жизненного пути.

Глава 2

Путеводная звезда

Изобразит, как будто бы призванье

Его – бесчисленное подражанье.

Уильям Вордсворт, «Откровения о бессмертии»

Город небольшой, а дорожное движение стремительное. Мне следовало либо срочно и решительно свернуть с автострады, либо, отдаляясь от неподвластных времени центральных кварталов Авиньона, поехать прямо, и тогда полуденный поток автомобилей, увлекая за собой мой взятый напрокат серебристый «ситроен», направил бы меня, словно центробежная сила, либо к Роне, либо к Ле-Понте и Барбантану.

Современная кольцевая автомагистраль льнет к старинным укреплениям, крепко обнявшим город. Легко отвлечься от дорожных знаков, когда едешь мимо семисотлетних стен – высоких, белых, с зубцами поверху и тридцатью девятью массивными башнями. «Да будет мир в стенах твоих, благоденствие – в чертогах твоих!» – восклицал Псалмопевец (Пс 121:7), и в былые времена жители этого провансальского города наверняка искренне рассчитывали, что стены и башни обеспечат им защиту и могущество. Но нынче те же архитектурные памятники – словно ладьи на гигантской шахматной доске, где партия, беспрерывно длившаяся несколько столетий, приостановлена в ожидании следующего хода.

Сверни на съезд, ведущий к городу, и внезапно обнаруживаешь, что ты уже на месте: прямо перед тобой – Папский дворец, самое большое и одно из самых впечатляющих в архитектурном отношении готическое здание всего христианского мира; неприступный и величественный, дворец словно вырастает из Домской скалы. Цитадель, отбеленная солнечными лучами, повелевает городом, и потому кажется совершенно естественным, что автомобилям въезд воспрещен, а самый эффективный способ передвижения обычно – пешком.

Сегодня Авиньон – небольшой провинциальный город с руинами и музеями, школами и магазинчиками, и его величественный лик упрямо обращен в прошлое. Но когда-то он шел в авангарде истории: то был центр средневекового христианства, город пап и антипап в краях святых и еретиков. Для Рене Жирара Авиньон – место, где он провел важнейшие для формирования его личности годы, город, оставивший на нем неизгладимый отпечаток. Отец Жирара был хранителем Папского дворца и видным специалистом по истории города и региона, а значит, душа юного Рене просто обязана была впитать долгое прошлое Авиньона, хотя впоследствии Жирар и преуменьшал его очарование.

«Если ты родом из Авиньона, это не так уж и романтично. В чем-то он больше похож на итальянские города, чем на французские, – сказал однажды Жирар. – Это, в сущности, юг, и люди больше, чем на севере Франции, склонны проводить время под открытым небом. Разница между севером и югом Франции довольно велика… До моря неполных 50 миль. Но это не Ривьера, а маленький провинциальный город».

И все же Авиньон часто всплывал в разговорах. Я всегда подозревала, что этот город упрочил невосприимчивость Жирара к модным интеллектуальным веяниям и предвзятым представлениям парижской интеллигенции. Жирар так никогда и не утратил рудименты медлительного, мягкого, слегка певучего авиньонского выговора. Он находил забавным, что я интересуюсь его родным городом, но за внешней безмятежностью Авиньона скрывается бурная история, и я чувствовала, что Жирар втайне, как водится у старожилов, гордится городом, который сам же пренебрежительно величал «провинциальным».

Жирар нечасто говорил о своей жизни, если я не приставала к нему с расспросами, зато его город мог поведать мне свою историю. Город оказался разговорчивым и красноречивым – и захочешь, не заткнешь.

Жирар разъяснил мне, что бурная и яростная Рона, огибающая город, делит Францию на зоны влияния: к западу от Роны – испанская, к востоку – итальянская. Восток пошел с козырей, предрешив судьбу Авиньона в Средние века. Авиньон и Рим. Около сотни лет соперничество этих двух сил, сцепившихся в поединке, раздирало Европу надвое, раскалывая Церковь и государство, власть духовную и власть светскую. То, что здесь родился человек, разработавший теорию мимесиса, соперничества и конфликта, – не просто игра случая.

В описываемые времена непостижимая шахматная партия была в полном разгаре. Папский престол – нечто единственное в своем роде, соблазнительный трофей. Кто завладеет им? И кто из земных монархов подчинит своему влиянию самодержца, чья власть не от мира сего? Беспрерывные конфликты, коррупция и свары в средневековой Церкви и между государствами, имевшими с ней дело, превратили Вечный город в негостеприимное и даже опасное место для римских пап: там лучше было даже не снимать вьюки с лошадей. Потому-то в 1309 году папа Климент V и выбрал Авиньон, на тот момент входивший в состав Арльского королевства.

Его решение не было беспрецедентным. В Средневековье папы и раньше сбегали из Рима. Но Климент V повысил ставки в игре – отказался покидать Францию после того, как в 1305 году в Лионе его провозгласили папой.

Спустя несколько лет он обосновался в Авиньоне, к тому времени успевшем побывать под оккупацией у римлян, сарацин, франков, бургундцев, остготов и мавров. В тот момент Авиньон был довольно тихим и захолустным городком, но в захолустье часто происходят интересные события.

Данте заклеймил Климента V: «…вслед, всех в скверне обогнав, / Придет с заката пастырь без закона…»[10]. За Климентом последовала целая череда пап-французов, причем их друзей и родичей делали кардиналами, что становилось дополнительной помехой для всех попыток вернуть папский престол в Италию. Иоанн XXII, преемник Климента, продолжил строительство в Авиньоне, превратив его в один из самых могущественных и хорошо укрепленных городов Европы. Мы можем счесть, что пребывание пап в Авиньоне – лишь мелкая подробность истории, но такой подход будет означать лишь, что взгляд из нашей эпохи необъективен. В ту эру расцвели два из величайших гениев позднего Средневековья. Начало работы Данте над «Божественной комедией» примерно совпало с началом авиньонского папства – потрясений, которые, возможно, стали одним из мотивов создания дантовского шедевра. Поскольку действие «Commedia» начинается в 1300 году – за пять лет до того, как Климент V стал папой, – легко запамятовать, что, когда Данте переживал свой творческий расцвет, центр католической церкви был не в Италии, а во Франции.

Тем временем, на заре «вавилонского пленения пап», семейство Петрарка последовало за папой Климентом V в Авиньон, покинув Инчизу, городок в окрестностях Флоренции: отец Франческо Петрарки близко дружил с Данте и, подобно ему, был изгнан из Флоренции. В Авиньоне Петрарка повстречал Лауру, свою возлюбленную: она родилась в этом городе в 1327 году. Встретились они в Великую Пятницу, а умерла она тоже в Великую Пятницу, спустя ровно двадцать один год с того часа, когда Петрарка увидел ее впервые. Не будь на свете авиньонки Лауры, у нас не было бы и «Канцоньере» Петрарки. Чтобы убедить папу вернуться в Рим, потребовалось вмешательство святой – а именно Екатерины Сиенской, – но за этим переездом последовали годы Великого западного раскола, когда папы из Рима и антипапы из Авиньона боролись за главенство. Европу обескровила необходимость кормить две папские резиденции и два административных органа Святого Престола. К тому времени захолустье превратилось в изысканный город, стремившийся затмить Рим. Появились Папский дворец, Малый дворец, церковь Святого Дидье и кольцо белых крепостных стен.

Отец наверняка рассказывал Рене Жирару об этом, ведь их семья неразрывно срослась с историей Авиньона. А сын, Рене, вернулся в ту эпоху и местность, когда в Национальной школе хартий засел за дипломную работу о второй половине XV века, начав с момента, когда Великий западный раскол закончился; его выбор определенно подчеркивает, как глубоко въелась эта история в его сознание.

* * *

Рене Ноэль Теофиль Жирар родился вечером на Рождество в 1923 году в комнате, за которой «присматривала» картина в темно-медовых тонах с изображением полудюжины коз. Та самая картина впоследствии висела в гостиной семьи Жирар в Пало-Альто: пасторальная идиллия XIX века на стандартную тему – пастух объясняется в любви пастушке, поодаль другие молодые люди заняты крестьянским трудом среди резвящихся коз. Не сказать, чтобы на картине были изображены «козлы отпущения», но гостям иногда указывали с лукавой улыбкой на это почти сбывшееся предзнаменование.

Хотя второе имя Жирара указывает на провидческое чутье при выборе дня рождения, в действительности имя Ноэль было позаимствовано то ли у деда, то ли у прадеда – возможно, по материнской линии. Его мать происходила из Буше (департамент Дром, регион Рона-Альпы). Ее род жил в Провансе несколько столетий и когда-то владел шелкопрядильными фабриками в городе Сериньян-дю-Конта. В этих краях фамилия де Луа доселе ассоциируется с производством шелка. Жирар говорил, что его семейство принадлежало к «старой обедневшей буржуазии»[11]. Родня и по отцовской, и по материнской линии жила не так зажиточно, как их предки, и не смогла принести успех нескольким своим предприятиям и затеям, но в родных краях члены этих семейств занимали видное положение в обществе и были в большой чести. Жирар вспоминал, что освоил лишь начатки провансальского языка – этого рудимента былых времен, напоминающего, что в эпоху авиньонского папства обитатели региона были во многом отдельным народом, да и в последующие столетия оставались таковым. Визит в архив департамента Воклюз – его помещения выдолблены в толще скалы, на которой держится Дворец, – помогает осознать, что Авиньон доселе остается маленьким городком, где все между собой связаны. У Бландин Сильвестр, стройной и серьезной сотрудницы архива, есть свои пересечения с семейством Жирар: одно время она жила в доме 12 на рю де ла Круа – по тому же адресу, что и когда-то Жирары. Но первая догадка Сильвестр не подтвердилась: там обитал не Рене Жирар, а его отец со своими родителями, то есть дедом и бабкой Рене. Мадам Сильвестр выдвинула старомодный деревянный ящик каталожного шкафа с материалами об отце Жирара, Жозефе Фредерике Мари Жираре (1881–1962); то были шесть десятков библиографических карточек с информацией о книгах и статьях. Однако Жозеф, архивист-палеограф, был известен не только как ученый. Он был хранителем Папского дворца, а еще раньше, с 1906-го по 1949 год, хранителем маленькой авиньонской сокровищницы – музея изящных искусств Кальве, занимающего великолепный особняк XVIII века.

Жирар говорил, что его мать была женщина умнейшая и даже свободомыслящая. Мари-Тереза де Луа Фабр (1893–1967) была в некотором роде местной знаменитостью – одной из первых женщин в регионе, получивших степень бакалавра, то есть полное среднее образование. В 1808 году, когда Наполеон учредил «лё бак», эту степень получил всего тридцать один человек; в 1931 году экзамены на степень бакалавра сдали лишь 2,5% французских граждан соответствующей возрастной категории[12]; иначе говоря, ее наличие свидетельствовало об исключительной одаренности.

Сегодня мы знаем о родне Жирара по отцовской линии, наверно, больше, чем о родне по материнской, и все же складывается впечатление, что в 1920 году мадемуазель Фабр вышла замуж за человека, стоявшего в социальной иерархии чуть ниже. Жозефу Жирару, наоборот, посчастливилось жениться на девушке из старого рода из Конта – винодельческого района в окрестностях Авиньона (там делают рубиново-красное вино «Шатонёф-дю-Пап», первоначально предназначавшееся для авиньонских пап – больших любителей горячительных напитков). Вскоре после свадьбы родители жены разрешили молодым переехать в их дом с большим садом и платанами по адресу Шеман де л’Аррузер, дом 7 к югу от крепостных стен. Марта, супруга Рене Жирара, припомнила фразу, проливающую свет на то, как изменилась после свадьбы жизнь его матери: обучая Марту готовить, та упомянула, что ее саму в детстве не приучали кухарничать. Фирменные блюда мадам Жирар-старшей были, как и следует ожидать, простыми и непретенциозными.

В любом случае род матери Жирара был настолько благородного происхождения, что во времена Французской революции опасался гонений. В недавние годы кто-то из родни прислал Жирару свидетельство о восстановлении фамилии де ла Луа – ее когда-то урезали до Делуа, чтобы во времена робеспьеровской Эпохи террора смотрелась и звучала менее аристократично и, следовательно, не столь опасно.

Жозеф и Тереза Жирар поженились в Буше, но в жизни новой семьи фигурировала и Овернь, где родился отец Жозефа. Многочисленный клан Жираров много лет проводил долгие летние месяцы в Вивероле в департаменте Пюи-де-Дом, где находится одноименный спящий вулкан – самый высокий в краю, изобилующем вулканами. Жирар говорил мне, что это его самый любимый регион Франции, известный горами, кратерными озерами, туфовыми конусами и куполообразными вулканами: эти темные холмы, напоминающие курганы, и есть те самые «пюи» – характерная часть местных топонимов.

По рассказам иногда кажется, что Жозеф Жирар был слегка неприветливым, непреклонным педантом. Но это далеко не полная картина. В пять лет он остался без отца, и его вместе с двумя братьями устроили в иезуитский Коллеж святого Иосифа в Авиньоне. В 1899 году он продолжил образование в Национальной школе хартий – учебном заведении общенационального значения для архивистов, библиотекарей и палеографов; кстати, годом ранее ведущие специалисты Школы единодушно заключили, что почерк, которым было написано «бордеро», – это не почерк Альфреда Дрейфуса. То был звездный час Школы хартий, хотя дело Дрейфуса тянулось еще несколько лет. «Мой отец часто говорил об этом подвиге „хартистов“, – вспоминал Жирар. – Он был дрейфусар, в некотором роде радикальный социалист старой школы»[13].

Жозеф Жирар участвовал в Первой мировой войне в чине лейтенанта и был ранен в голову шрапнелью в Реймсе – городе у северных рубежей Франции, который ожесточенно обстреливала германская артиллерия. Будь тогда антибиотики, рана зажила бы без осложнений, но в те времена помощник военврача просто забинтовал Жирару-старшему голову и отправил его на поправку домой. В Авиньон он приехал еле живой, понадобились хирургическая операция и длительная госпитализация. С тех пор и всю оставшуюся жизнь он был решительным противником войны. «Он сознавал, насколько все это глупо», – сказал мне Жирар. Старший брат Жозефа, Анри – капитан, командовавший молоденькими необстрелянными солдатами, – погиб при финальном наступлении во время битвы при Сомме, одной из самых кровопролитных в истории человечества. Пьер, младший брат Жозефа, уцелел и стал в Авиньоне преуспевающим врачом. Жозеф тоже обосновался в Авиньоне навсегда.

Жирар называл своего отца «типичным архивистом». У него было несколько подчиненных, а из дома на л’Аррузер, расположенного сразу за крепостной стеной близ вокзала, он ездил на работу на мопеде. Его очень уважали как человека и историка, но опыт войны не прошел бесследно. Некоторые обвиняли Жозефа в упрямстве и закостенелой приверженности своим методам. Марта вспоминала о нем так: «очень милый, ни в коей мере не холодный человек». Она сообщила, что, как ей рассказывали, в бытность большим начальником он однажды в сердцах разбил тарелку. Осколки этой тарелки давным-давно собрали и со вздохом выбросили на помойку, но этот момент крепко запомнился семье именно потому, что был нетипичным. Что до Терезы, то «у нее был несколько скептический взгляд на жизнь – собственно, весьма скептический, – вспоминала Марта. – Она часто говорила: les gens sont mauvais — „люди злые“». И все же мадам Жирар была добрая католичка и по воскресеньям, а также в церковные праздники водила детей в несколько городских церквей, в том числе в собор XII века Нотр-Дам у Папского дворца. На фотографии, сделанной в день первого причастия, ее темноволосый сын серьезен и держится очень прямо, сознавая важность события. Но лет в двенадцать-тринадцать он перестал ходить к мессе. Правда, позднее, в лицее записался на факультативный курс катехизиса – возможно, под материнским влиянием.

«Я, знаете ли, склонен разделять вкусы моей матери, а она любила классику, – сказал он однажды, сидя в своей гостиной на Френчменс-роуд (кстати, название улицы – как по заказу). – Во Франции семьи среднего класса, воспитанные в уважении к образованию, обычно тяготели сугубо к классической музыке, причем исключительно немецкой. Любопытно, что французскую музыку они оставляли без внимания, потому что историческое развитие музыки начинается с предшественников Баха и завершается Шубертом. И только самые дерзкие делают шаг дальше, к Стравинскому и Малеру», – добавил он со смешком.

Жирар рассказывал, что центральную роль в его детстве играла «безмятежная и уютная среда обитания, при абсолютно нормальной семейной жизни»[14]. Однако разница в возрасте между мужем и женой составляла около двенадцати лет, темпераменты и характеры тоже были разные. Красной нитью через воспоминания Жирара проходят пусть и несерьезные, но неизбежные разногласия между отцом и матерью. Жирар многое унаследовал от обоих родителей, и в его натуре развились оба начала – отцовское и материнское. А то, что мать была благочестивая католичка, а отец – антиклерикал-республиканец, во многом отражает историю Авиньона вообще. Перепрыгивая столетия, католичество пронизывало жизнь обитателей региона словно переменный электрический ток: отрицательный заряд сменялся положительным, положительный – отрицательным. Тема католичества всегда была крайне животрепещущей. Кто-то был за, кто-то – против, но никто не оставался к ней равнодушен. Схожим образом этот сюжет разыгрывался и в семье Жирар.

Сам Жирар как-то сказал: «Я был воспитан в духе двойной религии – дрейфусарства и (с материнской стороны) католичества, хотя о существовании Пеги узнал лишь спустя долгое время»[15].

* * *

Что больше всего запомнилось Рене Жирару из детства? Книги. Мать, любившая искусство и литературу, читала всем детям «Обрученных» Алессандро Мандзони.

Но у Жирара в основном формировались собственные вкусы. С младых ногтей в нем проявилась склонность, которую он сохранял всю жизнь, – идти своей дорогой, заниматься по индивидуальному учебному плану, руководствуясь собственными увлечениями и интуитивными стремлениями. Предубеждение против всего институционального проявилось у Жирара в весьма юном возрасте. «Я очень рано стал заниматься самостоятельно. Ребенком я не выносил школьной атмосферы. Поэтому мать забрала меня из маленького лицея, чтобы я брал уроки дома».

Когда его собеседник Марк Анспах спросил, что конкретно ему не нравилось, Жирар разругал школу в пух и прах: «Всё! Учительница показалась мне устрашающей особой. Я терпеть не мог классную комнату, терпеть не мог перемены, всех этих детей… Собственно, я терпеть не мог глупость. И потому мать записала меня на частный курс обучения, где, кроме меня, было всего два ученика. Отец называл его „школой избалованных детей“. В итоге до десяти лет в моей жизни не было настоящей школы. Уроки занимали очень мало времени, а читал я все, что только пожелаю»[16].

«У меня было и до сих пор есть сильнейшее ощущение, что я родом из своего детства, – сказал он как-то. – У меня было чрезвычайно счастливое детство, и я всегда старался окружать себя вещами из детства. Простыми вещами, такими как еда или читанные в детстве книги – вроде моего „Дон Кихота“ в сокращенном издании или романов графини де Сегюр»[17].

Поразительно, в какой огромной мере три книги, прочитанные им в детстве, – это составляющие генерального плана работы, которую он проделал на протяжении всей жизни. Первая и главная из этих книг – «Дон Кихот»: ее Жирар прочел в десять лет в издании, где текст был пересказан для детей, а картинки были не менее запоминающимися, чем слова. В них подчеркивалась сатирическая сторона Сервантеса, и Жирар находил иллюстрации очень смешными. «Когда я писал о „Дон Кихоте“ в „Лжи романтизма и правде романа“, то держал в голове именно этот зрительный ряд», – говорил он[18]. Потому-то Жирар не отождествлял себя с рыцарем, застрявшим во мраке отсталости, и не воспринимал его как симпатичного персонажа – это пришло позднее. Драгоценный томик сохранился в его библиотеке, и Жирар регулярно возвращался к «Дон Кихоту» всю жизнь.

Эта книга, несомненно, повлияла на его антиромантическое мировоззрение, предопределив стойкое отвращение, которое сохранялось спустя долгое время и после того, как он дописал последние страницы «Лжи романтизма». Когда я говорила ему, что в детстве любила «Отверженных» Виктора Гюго, то, будучи человеком тактичным, он ничего не отвечал, а лишь иронично кривил губы.

Второй книгой была «Книга джунглей» Редьярда Киплинга, прочитанная примерно в том же возрасте. Он находил, что это впечатляющее описание механизма козла отпущения с такими вездесущими темами, как коллективное насилие толпы, склонные к подражанию обезьяны и линчевание хромого тигра. На страницах Киплинга Жирар впервые открыл, что мы заново переписываем свои истории, чтобы сделать из жертвы виновника и скрыть этим самым нашу коллективную вину.

В трудах Жирара Киплинг появляется нечасто – любопытное умолчание, если учесть, что впоследствии он сказал о «Книге джунглей»: «Я постепенно осознал, что в ней содержится вся миметическая теория, и это, по сути, экстраординарно». Третья книга войдет в его жизнь несколькими годами позже. Тем временем его любимой игрой была забава, которой предаются в одиночку: он брал игрушечных солдатиков и воспроизводил главные битвы французской истории, один выступая во всех ролях. Иногда он лепил из глины целые парламенты и депутатов. Воссоздавал войны Средневековья, Наполеоновские войны, битвы при Аустерлице и Ватерлоо. «Я также читал книги о Наполеоне, – сказал он. – Выучил все стереотипные фразы вроде „Только первая и последняя битва имеют значение“». Он показал рукой на книжную полку. «Видите эту библиотеку в книжном шкафу в стиле Людовика XVI? Это библиотека моего отца: он был историк. В ней имелись книги, которыми я интересовался, например история Революции, написанная Луи Мадленом. Она меня по-настоящему захватила». Когда Гитлер укреплял свою власть в Германии, Жирар поддался массовому помешательству на другом вошедшем в историю авиньонце – Нострадамусе. В XVI веке тот родился примерно в двадцати милях от города и учился в Авиньонском университете. Правда, Жирар отзывался о Нострадамусе презрительно («какой-то полоумный»), и все же он и его ровесники дивились упоминаниям о «Hister» – «Гистере» – и трактовали слова Нострадамуса как пророчество о возвышении фюрера.

«С весьма раннего возраста, с двенадцати лет, я живо интересовался политикой. Ощущалось, что близится война – уже в 1932–1936-м, – сказал он. – У меня был какой-то странный возбужденный интерес к политике – чувство опасности, но, несмотря ни на что, какое-то пьянящее»[19].

* * *

Рене был вторым из пяти детей. Его брат Анри, на три года старше него, пошел по стопам дяди Пьера и занялся медициной. Сестра Марта в итоге обосновалась в Париже, а другая сестра, Мари, на десять лет младше Рене, переехала в Марсель. Самый младший ребенок в семье, Антуан, родился спустя более чем пятнадцать лет после Рене и, в сущности, принадлежал к другому поколению.

Рене Жирар был болезненным ребенком. Рассказывал, что последним в Авиньоне заболел брюшным тифом – а было ему тогда лет десять-одиннадцать. Лечил его дядя Пьер. «Это была затяжная история», – пояснил он, изящно взмахнув рукой. Тиф длится не бесконечно, но пациенту кажется таковым; болезнь обычно затягивается примерно на месяц, истощая и выматывая жертву. Возбудители тифа содержатся в загрязненной пище или воде, а затем передаются от человека к человеку; характерные симптомы – высокая температура, диарея, головная боль и кашель, озноб и усиленное потоотделение, боли, бред. В те времена, за два десятилетия до того, как тиф начали лечить антибиотиками, он все еще убивал массу народу, и у матери были все основания опасаться за Рене.

Несколько раз его спасали от серьезных болезней. То, что в семье был свой врач, определенно выручало. Он вспоминал о воспалении правой ноги и куче других хворей. И добавлял небрежно, что на юге Франции так уж повелось – «смертельные опасности оказываются ерундой». Значит, он был хрупким ребенком? «Так считала моя мать, не вполне безосновательно», – сказал он. Марта добавила: «Она его обычно баловала».

Свидетельство тому – фото из семейного альбома: посередине удовлетворенно улыбается темноволосый мальчик в свитере и коротких штанишках, сознающий, что его обожают. Фамильярно держит под руки двух заботливых бабушек – они стоят по бокам от мальчика, затянутые в темные платья, какие ассоциируются со Старым Светом. Другие взрослые и дети размещаются вокруг этого композиционного центра. Очевидно, мальчика продолжали баловать – дали ему домашнее образование, а позднее радушно принимали, когда он, живя в Лионе или в Париже, просился обратно домой, к семейному очагу.

* * *

Марта и Рене, сидя за чаем в своей гостиной на Френчменс-роуд, забывают о всех заботах. Марта наливает чай в чашки из костяного фарфора. Марта сочла, что Рене отозвался об Авиньоне слегка несправедливо, и принялась вспоминать шарм старого города, называя его «чудесным местом».

Но по одному вопросу Жирар в тот день высказывался категорично. «Мне следовало бы пойти учиться в иезуитскую школу», – сказал он с неожиданным жаром, когда мы говорили о его образовании в те давно ушедшие времена. Отец Жирара безапелляционно возражал против идеи отдать его в такую школу. Чуть позже Жирар пожал плечами и засмеялся, вспоминая об отцовском антиклерикализме, выражавшемся в пламенной неприязни к иезуитам. Собственно, отец учился как раз в авиньонской иезуитской школе, обладавшей определенной жизненной энергией. Как-никак в 30-е годы XVII века коллеж почтил своим пленительным присутствием Афанасий Кирхер. Где-то под внутренним двором – на этом месте находилась францисканская церковь, позднее снесенная, – покоится Лаура, возлюбленная Петрарки. Остается лишь гадать: то ли в иезуитской школе Жирару, этому блистательному сыну Авиньона, действительно было бы лучше, то ли тяга к озорству прорезалась бы у него даже раньше. Альтернативой был Лицей-коллеж имени Фредерика Мистраля – сегодня он занимает красивое здание в одном из авиньонских переулков, над которым дугой изгибается крытый мост. Но Жирар сказал мне, что со времен его учебы лицей переехал. Некоторые хвастались, что учились «в классе Стефана Малларме», но в 1864 году двадцатидвухлетний поэт всего лишь заходил к другу, учителю лицея. Тем не менее легенда сохранилась.

Обе школы сулили Жирару прекрасное образование. Сегодня большинство американцев просто представить себе не может, какая прекрасная система образования была доступна французским детям в ту эпоху. Учительствовать в провинцию отправляли лучших из лучших, выпускников Высшей нормальной школы и других элитных учебных заведений. В те годы среди этих выпускников была и Симона Вейль, отработавшая некоторое время в школе в Ле-Пюи-ан-Веле в любимой Жираром Оверни: она вела там латынь, древнегреческий, философию, естествознание и французскую грамматику.

Однако когда Жирара держали в загоне, дело у него никогда не клеилось, и после «школы избалованных детей» ему пришлось остаться на второй год в шестом классе: очевидно, возвращение в массовую школу стало для него чрезмерным потрясением. И все же, по-видимому, лицей оставил кое-какие приятные воспоминания, и Жирар обрел там горстку единомышленников: «У меня было несколько друзей, очень увлекавшихся литературой, но их вкусы были типичны для эры позднего сюрреализма. Над нашими головами царственно кружил Рене Шар – знаменитый поэт, впоследствии пригласивший Хайдеггера на „Семинары в Ле Торе“». Поэт «был очень любезен со своими молодыми друзьями, которые его идеализировали, хотя заинтересоваться его поэзией я так никогда и не сумел»[20].

Жирар часто говорил, что был отличником, пока не перешел в старшие классы – вероятно, пока не разбушевался пубертат со всеми вытекающими последствиями. Он называл себя «расхлябанным буяном». Наверное, он не был вожаком проказников в строгом смысле слова, но прослыл смутьяном и подстрекателем – а значит, именно ему с наибольшей вероятностью приходилось отдуваться за проделки. Его наказывали, заставляя по субботам сидеть в школе под арестом. Это принесло неожиданную пользу: так он свел близкое знакомство с Полем Тулузом, Жаком Шарпье и другими мальчиками, которые стали его друзьями.

По некоторым школьным табелям Жирара складывается немного иное впечатление: после крайне неудачной учебы в шестом классе он повторил год и на сей раз удостоился награды за отличную учебу, как и за следующие два класса. Хотя в годы непослушания его вычеркнули из «списка почета», он почти неизменно получал вполне сносные отметки: très bien, assez bien и bien[21]. На уроках английского он блистал: не менее двух раз был лучшим в классе, – и на уроках истории тоже. К третьему классу его когда-то «примерное» поведение дало трещину – учителя отмечали, что он слишком легко отвлекается и не может усидеть на месте. Один учитель заметил, что Жирар – хороший ученик, когда не распускает язык. В первом классе его успехи в математике оценили как «недостаточные» и велели «взяться за ум», зато по части латыни его сочли «весьма одаренным». Отзывы критические, но вряд ли катастрофические.

К тому времени ему исполнилось пятнадцать, и свою роль стали играть другие аспекты взросления. Он рассказывал о юных кавалерах, которые, напыжившись, гуляли по рю де ля Републик, и, возможно, сам был таким кавалером – наряжался, чтобы нравиться: ему смерть как хотелось производить впечатление на девчонок. Но в те годы молодечества возник фактор и поважнее: война, бушевавшая где-то вдали, мало-помалу становилась во Франции реальностью. В сентябре 1938 года, во время Судетского кризиса, Франция мобилизовала полмиллиона резервистов вдобавок к полумиллиону человек, поставленных под ружье еще раньше. Для школ это обернулось хаосом: мужчин-учителей призвали в армию, их заменили менее опытные преподаватели, среди которых было много женщин. Мальчишки, как и следовало ожидать, извлекли пользу из ситуации, и непослушание распространялось как зараза. Жирар даже в самом солидном возрасте не уставал упоенно вспоминать о проделках: однажды он и его соучастники сняли с петель дверь и поставили ее поперек дверного проема наподобие баррикады. Чтобы войти в класс, другим ученикам пришлось перелезать через барьер. К счастью, пожилой учитель, объект множества насмешек, – а был он одним из первых борцов за права животных и в конечном итоге мужественным человеком (Жирар это впоследствии признавал), – пожалел непослушных подопечных и не стал сообщать директору об инциденте.

Наступил момент, когда история сокрушительным образом пересеклась с жизнью Жирара. После Французской кампании французы в июне 1940 года сдались Германии. «Странное поражение» Франции, как это нарекли чуть позднее, мрачной тенью висело над Жираром на протяжении всей его жизни, хотя последствия капитуляции не сразу сказались на его подростковых дурачествах. Вначале Авиньон входил в zone libre, занимавшую две пятых французской территории и находившуюся под управлением режима Виши и маршала Петена. Но демократию уже упразднили, и zone libre сотрудничала с Германией, хотя под полной оккупацией оказалась лишь через два года. Население нервничало. Потому-то следующая проделка мальчишек, в октябре 1940 года, возымела более серьезные последствия[22].

Жирар и несколько его друзей позвонили директору лицея, прикинувшись сотрудниками Министерства образования в Виши. Позвонили они с почты – телефоны тогда были лишь в немногих частных домах в Авиньоне – и, говоря в замотанную носовым платком трубку, известили о начале программы, призванной отправить на пенсию заслуженных преподавателей. Звонили они в пятницу; готовиться к программе следовало спешно, потому что мероприятие начнется с торжественной церемонии поднятия флага рано утром в понедельник, как только лицей откроет двери.

«После наших звонков – а мы звонили просто для смеху, – не успели мы уйти с почты, как приехала полиция нас арестовывать. Они знали, что мы натворили. Телефоны прослушивались. На почте в то время работали телефонистки. Никакого вам „хайтека“». Жирар добавил: «Когда полиция приехала на почту нас ловить, я не на шутку перепугался. Если бы дело не осталось на уровне лицея, а было бы передано наверх, в городскую администрацию Авиньона, оно приняло бы намного более серьезный оборот»[23]. Он жил в покоренной стране, где действовали новые правила. Школьная администрация вряд ли проявила бы снисхождение, особенно в первые напряженные дни при новой власти. Чаша терпения переполнилась. Возможно, сообщники Жирара разбежались или как-то словчили, чтобы не попасться, либо отделались относительно легким наказанием, потому что были в школе не на таком плохом счету. Жирар выделялся своим озорством на уроках и во внеурочное время, да и успеваемость хромала. Его отца вызвали в школу.

В строгом смысле слова Жирара не «отослали» из школы, как говорят британцы; кстати, учился он тогда в terminale – выпускном классе. Возможно, благодаря тому, что его отец был муниципальным служащим и видным местным деятелем, со школой была достигнута джентльменская договоренность: Жирар перестанет посещать занятия и не будет доучиваться в выпускном классе лицея, а вместо этого будет готовиться к экзаменам на степень бакалавра дома, самостоятельно. Жирар предпочитал говорить, что из школы его выперли; так оно фактически и было.

«Мой отец был членом попечительского совета, так что меня не исключили официально. Отец забрал меня из школы. Но, очевидно, он был не в восторге»[24]. Жирар добавил: «Изображать все так, будто я был настоящим bouc émissaire, козлом отпущения, – это чересчур. Если я и был козлом отпущения, то комическим»[25]. Многочисленные проделки создали ему среди товарищей мятежный, слегка героический ореол, а другие тем временем (вот типичный миметический механизм) испытывали ресентимент – их раздражали его способности к учебе, сочетавшиеся с громкими проказами.

У Жирара была потребность находить юмор во всем, в чем его только можно найти. Одной из новых инициатив вишистского режима были Chantiers de la jeunesse française – военизированные молодежные лагеря, призванные прививать юношеству новые национальные ценности, в том числе культ Петена. Учебная программа была близка к скаутской: подростки жили в лесу и занимались физическим трудом. Однако, в отличие от пребывания в скаутских лагерях, это была обязательная повинность месяцев на шесть. Запрещалось слушать радио и разговаривать о политике. Жирар возненавидел эту «учебку», как только оказался в лесу. Он попросил своего старшего брата Анри, студента-медика, устроить ему досрочное освобождение от лагеря из-за выдуманного «шума в сердце» и даже был готов поэкспериментировать с медикаментами, чтобы сделать иллюзорную хворь реальной, – лишь бы отпустили домой. Отец проницательно учел характер сына и устроил так, чтобы Жирар увильнул от следующего этапа – STO (эта аббревиатура расшифровывалась как Service du travail obligatoire, «служба обязательного труда»). Это была трудовая повинность для молодых трудоспособных французов: им полагалось заменить на заводах и фермах Германии немцев, мобилизованных в армию.

Для Жозефа Жирара это был дополнительный резон призывать сына приналечь на учебу, когда Рене самостоятельно готовился к экзаменам на «лё бак». Хотя в последние годы эти экзамены критикуют за нетребовательность к учащимся, в те времена это был, бесспорно, травматичный обряд перехода, отличавшийся устрашающей суровостью. У большинства нынешних американских школьников глаза бы полезли на лоб: от кандидатов в бакалавры ждали, что они толково прокомментируют сложный текст, написанный в XII веке философом и теологом Ансельмом Кентерберийским, или страницу из труда Шопенгауэра о желании и лишении. А вот несколько примерных тем для сочинений: «В чем наш долг перед государством?», «Вытекает ли беспристрастие историка из объективности истории?» и «Можно ли считать язык всего лишь средством?». Изнурительная череда экзаменов – их сдают как в устной, так и в письменной форме – затягивается на долгие часы. На кону стоит очень много: в результате отсева на экзаменах неудачники отправляются искать работу, а лучшие из лучших – продолжать образование в grandes écoles[26]. Эти небольшие, хорошо финансируемые учебные заведения для избранных готовят будущую элиту страны – hauts fonctionnaires[27], ведущих промышленников, высшее командование армии, видных политиков, инженеров, физиков и так далее.

Сведения в источниках разнятся: Жирар получил baccalauréat то ли в 1940-м, то ли в 1941 году. И то и другое правда, поскольку Жирар, вероятно, получил два аттестата. Первый – общий для всех школьников: его было необходимо получить, чтобы претендовать на признание своих способностей в более специализированной области. Однако Жирар превзошел ожидания, получив второй baccalauréat по философии в авиньонском Лицее Мистраля – и это был аттестат с отличием. «С того момента отец заново удостоил меня своего доверия. Я свел счеты со школой, но и для него это тоже было что-то вроде реабилитации»[28].

В период его учебы в лицее и дома обнажился паттерн, который в последующие годы проявится снова и снова: Жирар, умный не по годам, живой и проказливый ребенок, игнорировал институциональные структуры и лучше всего учился, когда его творческому уму давали карт-бланш, а ему самому позволяли оставаться наедине с книгами. «Кто есть Дитя? Отец Мужчины».

Война бушевала, и, по воспоминаниям Жирара, его высокородная мать предпринимала героические усилия, чтобы при скудном распределении по карточкам добыть для семьи продовольствие. Она проявляла большую ловкость, и Жирары никогда не голодали. Зелень и фрукты в город поступали только из садов и огородов, оливковое масло было в изобилии. Семейству все еще удавалось отражать натиск войны, оно собиралось у радиоприемника, чтобы слушать передачи Би-би-си на французском языке.

«Во Франции в первые годы оккупации продовольствие становилось дефицитом, но ничего трагического в этой ситуации не было, – разъяснил мне Жирар. – Би-би-си – это была важнейшая церемония всего дня, в восемь часов. Ее глушили немцы, а может, и французы, но поймать Би-би-си все-таки удавалось. Удавалось всем. Помехи от глушилок ты слышал как бы вдалеке. Никакой опасности это не несло. Во Франции под оккупацией было не так, как в Польше».

Он преуменьшал масштабы коллаборационизма, утверждая, что 95% населения всецело симпатизировали странам антигитлеровской коалиции и дожидались высадки их войск, хотя и признавал, что поддержка была не очень активной. В других источниках, говорил он, «часто твердят, что юг Франции был весьма провишистским, но это преувеличение. Да, конечно, песню „Maréchal, nous voilà!“ („Маршал, мы здесь!“)[29] сочинили в Авиньоне, и ее автор – авиньонец. Но в кинотеатрах вообще-то освистывали нацистов. Думаю, в этом отношении „Печаль и жалость“[30] вводит зрителей в заблуждение. В кино люди открыто аплодировали Англии, а позднее – русским. Они не оказывали активного сопротивления, но желали победы союзникам – бесспорно, слишком пассивно, но с большим чувством. Наши шутки про отдавание чести флагу, очевидно, замышлялись как насмешка над режимом. В моей компании все были против Виши»[31].

Надвигавшуюся катастрофу мало кто предчувствовал. Возможно, лучше всего это объяснил Жирар несколькими годами позже – он написал, что никто не воспринимал 1940 год как финальную главу, как последнее слово во франко-германской наследственной вражде: «Эти люди ни за что бы не поверили, что безумцы из Нюрнберга могут по своему капризу формировать Европу. Когда Франция – а они ведь думали, что у нее аллергия на болезнь нацизма, – сдалась Гитлеру, они отказывались считать эту капитуляцию окончательной». Возможно, это был способ одержать верх над победителями и отказать Гитлеру в победе: «По их оценкам, олицетворяемый Францией тип интеллектуальной жизни настолько превосходил нацизм, что они отказывались признавать, что фашистская жестокость может рано или поздно растоптать этот тип жизни или переманить его на свою сторону»[32].

Будущее Жирара оставалось под вопросом. В 1941 году у него появилось желание сдать вступительный экзамен в Высшую нормальную школу – самую престижную из всех grandes écoles. «И поэтому я поехал в Лион, чтобы пройти hypokhâgne [обучение на первом курсе отделения, где готовили к вступительным экзаменам в Высшую нормальную школу – Примеч. авт.]. Но через несколько недель уехал восвояси. Дело было в начале оккупации, были материальные проблемы. Питались мы плохо. Хейзинг[33] – вот что было вконец невыносимо. Я вновь обнаружил у себя страх перед школой, который испытывал в детстве. Я приехал домой, сказал матери: „Невозможно, я не могу этим заниматься“. Так я отказался от идеи поступить в Нормальную школу».

Тогда отец предложил ему готовиться к поступлению в Школу хартий дома, в одиночестве – так, как он раньше готовился к «лё бак». «Чтобы подготовиться к учебе в Школе хартий самостоятельно, я придумывал всевозможные упражнения. Писал без словаря бессчетные сочинения на латыни, – сообщал Жирар[34]. – В то время меня заботило только одно – как отсрочить расставание с родительским гнездышком, так что я согласился и прожил еще один год дома»[35]. Идея была неплохая: Прованс относился к zone libre, и многие люди бежали с севера Франции на юго-восток страны, где при режиме Виши сохранялась относительная свобода. Должно быть, решение остаться в родительском доме в Авиньоне выглядело крайне благоразумным.

Однако в ноябре 1942 года немцы распространили полномасштабную оккупацию на юг Франции, а итальянцы заняли небольшой кусок французской территории восточнее Роны.

* * *

На рю де ля Републик в этом слегка обветшалом городке булочные и кондитерские торгуют шоколадом и местными лакомствами. По утрам в ожидании туристов, забредающих сюда даже в мертвый сезон, продавцы укладывают печенье в коробки, ряд за рядом. Нужно обладать чем-то вроде двойного зрения, чтоб взгляд проник сквозь патину современности и увидел регион, откуда папы когда-то правили средневековым миром, и город, где спустя некоторое время церкви подверглись разграблению и улицы обагрились кровью. Человеку, которому было суждено писать труды о насилии, поисков козлов отпущения, линчевании и беснующихся толпах, не приходилось далеко ходить в поисках примеров – достаточно было окинуть взглядом родные места, а точнее, дойти всего лишь до Папского дворца.

На экскурсии по Дворцу приходишь к целой стене с картинами из его истории, в том числе с гравюрой, где изображена кровавая бойня, случившаяся в этих древних белых стенах. Эта страница истории вводит в локальный контекст антиклерикализма и повествует о тех крайностях, до которых довели антиклерикализм несколько столетий назад.

«Французская революция была просто-таки поразительным событием, – возбужденно сказал Жирар. – Она в наибольшей степени предвосхитила Русскую революцию. Франция – первая великая держава, которая стала атеистической».

В июне 1790 года революционно настроенные авиньонцы изгнали местного представителя папы римского – изгнали из города, который более четырех веков был владением Папской области, – и потребовали объединить Авиньон с Францией. В июле того же года французское правительство национализировало церковное имущество, упразднив монастыри и монашеские ордены. Спустя год с небольшим, в сентябре 1791 года, Национальное собрание ратифицировало аннексию Авиньона. В начале октября светские муниципальные власти города решили отправить церковные колокола на переплавку и получить деньги за металл; этот шаг подготовил почву для упорядоченного секулярного разграбления церковного имущества. Это разграбление, а также несколько явлений Пресвятой Девы Марии верующим неподалеку привели к коллективному убийству Лескьера, секретаря местного суда: толпа прикончила его во францисканской часовне. Вмешались войска, арестовали десятки подозреваемых, в том числе двух беременных женщин. Примерно шестьдесят человек заключили под стражу в Папском дворце. Их казнили по одному, неумело, швыряя трупы в дворцовый ледник. Палачи трудились до поздней ночи; средством вдохновения и способом притупить совесть на этой работе им послужили двадцать бутылок крепкого спиртного.

События 16–17 октября 1791 года, прозванные Резней в Ледяной башне, знаменовали последнюю попытку Авиньона отстоять свою независимость от государства и мрачно предвещали якобинский террор.

Реакция на эти зверства не утихала несколько десятилетий: Жюль Мишле посвятил этим событиям две главы своей «Истории Французской революции» (1847). Но впереди ждали другие потрясения. Хотя в период консульства Наполеона Бонапарта спокойствие наконец-то восстановилось, а папа в 1797 году смирился с включением Авиньона в состав Франции, император и его режим по-прежнему были здесь не в чести. 25 апреля 1814 года, по пути на остров Эльба, Наполеон сделал остановку в Авиньоне и едва спасся от толпы, готовой разорвать его в клочья. Его сторонникам иногда везло меньше. На заре Белого террора в период реставрации Бурбонов убили наполеоновского маршала Гийома Брюна, героя Империи: толпа авиньонцев линчевала его и швырнула труп в Рону. На портретах Брюна, написанных в Наполеоновскую эпоху, изображен бравый красавец с волевым подбородком и дерзостью во взоре, в мундире, украшенном перевязями и орденами, лентами и эполетами. Однако – как обстоит дело со многими старинными портретами – мы знаем о страшном уделе галантного кавалера, который смотрит с полотна как живой; мы видим, как это решительное умное лицо исчезает в холодных, бурных волнах Роны. Брюн был непоколебимым республиканцем, чем возбуждал подозрения у Наполеона, а также победоносным военачальником и дипломатом – но не устоял в неравном бою с толпой роялистов, уже одержавшей победу во Франции на более широкой арене.

Заинтересовавшись этой историей, я листаю толстый труд Жозефа Жирара «Évocation du vieil Avignon» – «Воспоминания о старом Авиньоне». Обо всех местных массовых убийствах и линчеваниях – хаосе революционной эпохи – в книге упоминается скупо. Немногочисленные истории на эту тему перемежаются зарисовками про кардиналов и королей. Но сын Жозефа стал хорошо разбираться в теме насилия и в последующие десятилетия писал о ней, находясь вдали.

Но даже в далекой Америке Авиньон оставался для него путеводной звездой: влияние этого города чувствуется в здравомыслии Жирара, его психологической независимости, аллергии на лицемерие, умении распознавать нелепости, непреклонном сопротивлении интеллектуальным модам.

У себя во дворе на Френчменс-роуд, среди колибри и цветов, он размышлял вслух: «Действительно ли я живу в Калифорнии? Сегодня человек может прожить где-то всю жизнь, оставаясь там „нездешним“. Так что я, вероятно, больше француз, чем кто-то другой. Учтите, во многих отношениях Франция не слишком отличается от Америки – но кое в чем отличается. У нее другие отношения с христианским прошлым». Как-никак долину Роны обратили в христианство то ли в I, то ли во II веке.

Прованс был для Жирара опорой и отправной точкой, хотя с 2008 года он больше не мог ездить во Францию – здоровье не позволяло. Он вспоминал об отце, сидя в кресле в стиле Людовика XV – исцарапанном, светлого дерева и с розовой бархатной обивкой, прежде принадлежавшем Жозефу Жирару. И, как всегда, напоминал мне, что его отец был хранителем Папского дворца.

Глава 3

Мрачные времена в «Городе света»

Я никогда не забуду, что меня изгнали из Стаи.

Редьярд Киплинг. «Книга джунглей»

Семья Жирар жила на Шеман де л’Аррузер, откуда была прекрасно видна и слышна железная дорога, так что дети играли в поезда и на фоне поездов. Но в мрачные времена немецкой оккупации обнаружилось, что у железнодорожного транспорта есть и негативные стороны. Во время отступления немецких войск страны антигитлеровской коалиции бомбили Авиньон, поскольку железная дорога – объект стратегический. Несколько бомб упало и близ дома семьи Жирар. Когда лет через десять Марта приехала сюда погостить, от нее этот факт скрыли: новоиспеченные свекор и свекровь решили, что невестку уязвит любое упоминание об американских бомбежках.

Вспоминая годы войны, Жирар сказал с нажимом: «Это не взволновало меня так, как должно было бы взволновать». Место этой фразы – в ряду его многочисленных высказываний о том, как бесстрастно он реагировал на происходившее вокруг; казалось, он сам был озадачен своим невозмутимым характером. Однако впоследствии я призадумалась: может, в таких обстоятельствах он просто не испытывал тех чувств, каких сам от себя ожидал, или тех чувств, которые испытывали, если верить их собственным словам, другие? Но найдется ли на свете человек, чьи подлинные чувства совпадают с его готовыми представлениями о жизни? «Оккупированный Париж парализовал меня», – заявил однажды Жирар[36]. Этим сказано все.

* * *

В зимнюю пору Париж может быть неприветливым и унылым, особенно если пытаешься наладить жизнь в этом большом городе, вообще не имея там друзей, а вокруг – немецкие офицеры, нацистские чиновники и местные жители, в той или иной мере сотрудничающие с оккупантами. В годы войны Жирар был в этом городе студентом-провинциалом и жил, считая каждый сантим. Он вспоминал о голодающем Париже.

С 1943-го по 1947 год он учился в Школе хартий. «Ничего хуже я в жизни не испытывал», – говорил он с жаром. В Школу его в конце концов приняли – правда, он оказался одним из последних абитуриентов, зачисленных на курс. «Я это ненавидел. Я ненавидел Париж. Я ненавидел Париж, как никакой другой город». Жирар здесь был чужаком, и отнеслись к нему, по его словам, с некоторыми предрассудками, видя в нем провинциала-«южанина». Он, как всегда, хотел было «удрать обратно в Авиньон», но под немецкой оккупацией передвижения по стране были штукой трудной: уехать в Париж было проще, чем вернуться в Прованс. Первый год он дрожал от холода в неотапливаемом номере «Отель дю Скуар Монж» и его жизнь протекала, казалось, в основном в метро. Вдобавок немецкие оккупанты, естественно, отбрасывали тень на эмоциональную атмосферу в городе, провоцируя сложный комплекс чувств и переживаний: и отрицание очевидного, действовавшее как психологический защитный механизм, и страх, и внутренние противоречия.

«Всю жизнь я был способен работать только вне институций, а потому подсознательно работал против них. И, конечно, в очередной раз начал разыгрываться все тот же сценарий, – рассказывал он. – Едва я поселился в холодном и голодном Париже 1942 года[37], мной, как обычно, завладело одно-единственное желание – вернуться домой. К счастью, этому препятствовала так называемая „демаркационная линия“ между оккупированной Францией и вишистской Францией. В общем, это благодаря немецким оккупантам я умудрился доучиться в Школе хартий»[38].

Второй год обучения прошел лучше, хотя в те годы у него куда-то делся дар отчебучивать веселые проделки и обзаводиться сообщниками по проказам или просто друзьями. Жирар был вынужден полагаться на милосердие незнакомых людей и в конце концов поселился на самой длинной улице Парижа. «К счастью, на втором курсе благодаря одному милосердному „хартисту“ мне дали место в общежитии, в доме 104 на рю де Вожирар. В студенческие годы там проживали в том числе Франсуа Мориак и Франсуа Миттеран (разумеется, не одновременно). Там были сыновья крупных землевладельцев из Нормандии или Иль-де-Франса, присылавших нам тонны картошки. Мне из Авиньона не присылали почти ничего съестного. Положение моей семьи не располагало к сделкам на черном рынке, ведь отец был хранителем музея и не имел в распоряжении ничего пригодного для обмена на продукты»[39].

В те годы его продолжали преследовать болезни. В Школе хартий он подхватил первичную инфекцию, которую посчитали предвестьем туберкулеза. По переписке Рене Жирара, Жозефа Жирара и администрации Школы в тот период видно, как часто прерывалась учеба. В 1944 году Рене долго не посещал занятия (из-за болезни его также признали негодным к военной службе), в 1946-м снова был вынужден вернуться в Авиньон из-за пневмонии. Бесспорно, он еще и поэтому сфокусировался на родном городе в своей дипломной работе на тему «Частная жизнь в Авиньоне во второй половине XV века». Разумеется, эта тема была коньком его отца (Жирар-старший написал диплом об истории региона в конце XIV века): собственно, тот и помог ему с дипломной работой – и не только с замыслом, но и с его воплощением в жизнь. Выздоравливая, Жирар продолжал исследования в авиньонских архивах.

Трудно установить, испытывал ли он в те тяжелые годы подавленность из-за болезни или расхворался из-за душевной подавленности. Историк Юджин Вебер изложил свои едкие воспоминания об оккупации, и его рассказ позволяет почувствовать, что претерпел Жирар:

…архаичная нелепость трескучих фраз вишистов – жизнь в нравственной чистоте и вывихнутая логика; обозначение словом «национальный» самых неудобоваримых и никудышных продуктов и товаров – того, что невозможно есть, невозможно пить, невозможно курить, невозможно носить; апелляции к энергичности, жизнестойкости и мужественности; перебои с электричеством и жизнь в нетопленых комнатах; дефицит бумаги (настоящая пытка для расплодившихся бюрократов), натурального кофе, сахара и табака; похлебка из кошатины, мяса ворон или голубей; свирепый ураган праведности, призывающий запретить танцы, «Перно», «Дюбонне» и еще «иудео-американскую» музыку; сопутствующая этим призывам мода на джаз, свинг, подпольные вечеринки и порожденный всем этим сленг (быть swing значило быть крутым и продвинутым); мода на береты, чем больше – тем лучше: «очень практично – уши прикрывает», а после Освобождения – спешное расставание с беретами, поскольку оказалось, что они замараны ассоциациями с Виши; демагогия с фигой в кармане, утрата чувства юмора, подкрадывающаяся исподтишка убогость; обтрепанная, залоснившаяся, замурзанная и засаленная одежда – вонючие, пропотевшие обноски[40].

Но хуже всего Жирару пришлось на первом курсе. Спустя годы, надежно укрывшись от бед в Америке, Жирар станет приезжать в Париж вновь и вновь, теперь уже вместе с Мартой. Однажды, вспоминала она, ее захлестнула послеродовая депрессия, и она приуныла. Жирар повел ее к дому 12 на рю дез Эколь, и они постояли перед этим зданием. «Вот это, вот это, – сказал он ей, чтобы она могла сравнить одно с другим, – и впрямь был настоящий ад». Воображаю, как после этих слов Жирар отдается безмолвному созерцанию, окидывая долгим, меланхоличным взглядом суровые серые очертания «Отель дю Скуар Монж».

* * *

В квартире супругов Жирар близ Эйфелевой башни я увидела на стеллажах несколько книг человека, о знакомстве с которым Жирар говорил с гордостью, – блистательного, харизматичного и колоссально популярного «еврея-кардинала» Жана-Мари Люстиже, который, как и Жирар, был «Бессмертным» – членом Французской академии. Этот интеллектуал из Сорбонны, принявший христианство, родился в Париже в семье польских евреев; его мать погибла в Освенциме в то время, когда ее сын в Орлеане скрывался от нацистов. В подростковом возрасте Люстиже был и свидетелем, и жертвой произошедшего. Он оставил проникновенное свидетельство о противоречивости Франции в военные годы: «Кто мог бы понять, что вообще творится? Мир рушился, и его обломки валились на нас… Целый мир разрушили, а его ценности выставили на посмешище… Как ты мог хранить верность Франции, идя против французов? Где тогда были предатели?»[41] В другом месте интервью он отметил: «В оккупированной Франции многие люди перестали понимать, в чем разница между добром и злом, между тем, как подобает поступать, и тем, как не подобает»[42]. Тем не менее он говорил, что часто встречал и милосердие: незнакомые люди снабжали его поддельными удостоверениями личности, помогали пересечь демаркационную линию, предупреждали о скором аресте, без лишних вопросов давали ему приют. Другие потихоньку оставляли незапертыми двери железнодорожных вагонов.

Ситуация была конфликтная, сопряженная со всеобъемлющим моральным компромиссом. «Необходимо заявить, что Франция в общем и целом была за Петена, – говорил Люстиже. – В то же время все или почти все, кого я видел, относились к немцам враждебно. Некоторые из этих людей, в том числе мои товарищи по лицею, уже вступили в Сопротивление… те, с кем я водил знакомство в прошлом году, теперь находились бог весть где и занимались бог весть чем. Действовали в подполье? Были в Сопротивлении? В STO? Об STO было много разговоров»[43].

Из-за этой перспективы попасть в STO – быть мобилизованным на Service du travail obligatoire – Жирар как-то испытал сильнейший ужас за все годы войны. У него, как и у многих молодых французов, имелось поддельное удостоверение личности. И однажды он едва избежал ареста. Спустя много лет он во всех подробностях поведал мне, как это случилось.

В Париже вы чуть было не напоролись на немцев…

– А-а, это был единственный раз за всю войну, когда мне грозила настоящая опасность. В Люксембургском саду бывали? В общем, Мария Медичи – была такая королева в XVI веке – выстроила большой дворец, теперь там заседает французский Сенат. Там есть библиотека и много произведений искусства. Красивое здание с общедоступным садом. Но при оккупации там находился штаб немецких ВВС. Каждый день по дороге на занятия я проходил мимо его ворот, мимо входа. Незадолго до высадки в Нормандии я шел мимо, ни на что не обращая внимания, и вдруг увидел перед собой здоровенного французского полицейского. Он остановил меня и попросил предъявить документы. Он стоял там один, просил у меня документы… Я увидел, что позади него – еще одна линия оцепления. Там было несколько немцев, несколько штатских и несколько военных – они, совсем как он, проверяли документы. Если бы я пошел дальше, то натолкнулся бы на них. У меня было два удостоверения личности. Итак, я вконец растерялся, и полицейский это моментально заметил. Я дал ему одно из двух удостоверений. Но он сказал: «У тебя есть еще одно». Так и было.

Как он догадался? Просто по тому, что…

– Потому что он заметил, что я вдруг начисто потерял самообладание. У людей моего возраста очень часто было по два удостоверения. Если бы меня призвали на работу в Германию, а тогда это было вполне вероятно, я залег бы на дно… Во всяком случае (я, в сущности, не помню, как так получилось), полицейский взял у меня оба удостоверения и сравнил: фото одно и то же, имена разные. То был единственный раз, когда я подумал, что мне конец. Немцы станут пытать меня, дознаваясь, где я раздобыл документы.

Там, с правой стороны, была узкая улочка. Итак, полицейский обругал меня, сказал: «Щенок! Дурак!» Он рассердился не на шутку. Сказал мне: «А ну, быстро, сворачивай направо!» Приказал мне сбежать. И спас мне жизнь.

Когда я отдалился от того места на десять шагов, до меня дошло, чтó именно случилось, что я чуть не попался. Позади полицейского стояли гестаповцы или немецкие полицейские… все случилось молниеносно. Я тогда подумал: «Уф! Еле ноги унес!» А за пять минут до этого даже не знал, что мне грозит опасность.

* * *

Первоначально Адольф Гитлер планировал сровнять Париж с землей (спустя несколько лет он именно так и поступит с Варшавой), но затем возникла идея получше. В июле 1940 года Йозеф Геббельс, глава гитлеровского Министерства пропаганды, объявил, что Париж будет образцовым городом, кипучим и веселым, чтобы жизнь под нацистским владычеством выглядела заманчиво в глазах американцев и граждан других нейтральных стран. Немцы сделали Париж роскошным «досуговым центром» для своих военных и чиновников. Вскоре после начала оккупации театры возобновили работу, и залы ломились от зрителей – и французов, и немцев. Кабаре открывались и процветали. Концерты, на которых в Париже традиционно бывали по нескольку сот человек, теперь собирали тысячную аудиторию. Росли продажи грамзаписей американского свинга и в особенности джаза – то была последняя, почти невесомая ниточка, связывавшая Францию со свободным миром.

В 2008 году в Париже открылась выставка, вызвавшая во Франции шок: 270 цветных фото Парижа, которые сделал в военные годы Андре Зукка, французский фотограф-коллаборационист, работавший для пронацистского журнала «Сигнал». Одна британская газета написала: «По большей части на снимках запечатлен поразительно знакомый город – спокойный, шикарный, удовлетворенный жизнью, обожающий наслаждения и модные наряды. В Париже выставка вызвала недовольство и чувство неловкости именно потому, что она показывает, как под нацистской пятой парижане остаются парижанами и живут обычной жизнью. Они сидят на залитых солнцем верандах кафе на Елисейских Полях. Слегка смущенно щеголяют в темных очках в белой оправе – по последнему писку моды. Ловят рыбу в Сене. Ходят по магазинам… Иногда в эту жизнь вторгаются нацистские пропагандистские плакаты, свастики и горделиво вышагивающие офицеры в немецкой форме. В остальном же люди весело болтают на верандах кафе; дети катаются на роликах и смотрят кукольные представления; у Сены посиживают влюбленные»[44].

Казалось, не изменилось ничего – только у колоннады на рю де Риволи реяло много флагов с черными свастиками. Жирар вспоминал, как шел в Сорбонну обычной дорогой и у Люксембургского дворца увидел Германа Геринга – рейхсмаршала Великого германского рейха, второго по значимости человека в руководстве Германии; тот проехал мимо в роскошном автомобиле с гигантским немецким флагом на капоте. Повседневная жизнь Парижа военных лет, примерно в 1940 году, была досрочной капитуляцией духа и воли, чем-то большим, чем завоевание.

Жан-Поль Сартр в эссе 1945 года опроверг утверждения тех парижан, которые принялись переписывать историю нацистской оккупации – изображать ее временем уныния, гнета и непокорного вызова властям. Сартр развеял упрощенные представления, будто по улицам бегали взад-вперед немцы с автоматами наизготовку. Он заявил, что для большинства из тех, кто во время войны жил в Париже, самым мучительным было чувство «нечистой совести» и гадливое осознание, как легко ты подчинился новым правителям. Позднее Жирар описал подобную ситуацию краха в обществе, стирающую необходимые различия, которые оберегают общественный порядок и не дают сообществу выродиться в раздираемую соперничеством толпу: «Распад институтов стирает или схлопывает иерархические и функциональные различия, придавая всему вид одновременно и монотонный, и монструозный»[45]. Однако в данном случае кризис происходил не только внутри разных составляющих общества, но и внутри каждого отдельного человека, в котором недружно уживались коллаборационизм и сопротивление.

Режиссер-документалист Жан Баронне, куратор вышеупомянутой выставки 2008 года, поделился детскими воспоминаниями о том, как Петен ездил по Парижу в кабриолете «рено»: «Я обратил внимание, какое розовое у него лицо и какие белые усы. Люди в окнах и на тротуарах рукоплескали, кричали: „Vive le Maréchal!“» А было это за месяц до «Дня Д».

* * *

У Школы хартий общий фасад с Сорбонной. Тяжелые черные двери с резными геральдическими щитами и вычурными украшениями расположены чуть левее здания всемирно известного университета, их обрамляет изящный арочный каменный портал высотой примерно в четыре человеческих роста. Казалось, Школа хартий всегда жила в тени Сорбонны: когда, поднявшись по деревянной лестнице, смотришь поверх книжных шкафов, образующих узкие проходы, обнаруживаешь, что даже окна Школы выходят на синевато-серые мансардные крыши соседнего здания. Однако дисциплинированная и слегка чопорная Школа хартий, наводившая на Жирара такое уныние, – дитя хаоса. В годы Французской революции тысячи библиотек, архивов и церквей подверглись разграблению. Революционеры не склонны беречь старину – на то они и революционеры, – и они недоумевали, что делать с миллионами и миллионами книг и документов, от «Персидских писем» Монтескье до указов, подписанных Карлом Великим. По большей части то были средневековые памятники – как казалось многим, пережиток феодализма и тирании. Куда их девать? В 1800 году собрания книг и документов в основном плесневели на складах.

Школу хартий, первоначально размещенную в Национальной библиотеке Франции (которая тогда называлась Королевской библиотекой) на рю де Ришелье, основали в 20-е годы XIX века, чтобы обучать архивистов сортировать, анализировать, каталогизировать и сохранять документы, грабительски присвоенные государством. Школа хартий придала новый престиж профессии архивиста и национальной истории, которую архивисты изучали. В 1897 году Школа переехала туда, где находится ныне; спустя два года туда приехал учиться Жозеф Жирар.

Рене Жирар часто втолковывал мне, что по образованию он, в сущности, библиотекарь; впрочем, иногда он называл себя историком или специалистом по теории литературы, и все эти определения – каждое на свой манер – соответствовали действительности. Первую из вышеперечисленных своих профессий он редко упоминал без осторожных оговорок, а иногда и не без самоуничижения. «Я архивист-палеограф – иначе говоря, выпускник парижской Школы хартий, учебного заведения, полностью сосредоточенного на самых что ни на есть технических сторонах французской медиевистики, – сказал он как-то. – В студенчестве меня не удовлетворял сухой позитивизм Школы, но по молодости и невежеству я не понимал, почему учусь посредственно, и потерял массу времени впустую»[46]. «Некоторые учебные курсы отличались крайне старомодным архаизмом. Библиография истории Средневековья, библиография XV века, библиография XVI века… По правде говоря, из-за нравственных и материальных условий существования в тот период я посвящал учебе очень мало времени. Однако в Школе хартий были прекрасные условия для занятий: места более чем хватало, в нашем распоряжении имелись все необходимые книги, по желанию мы могли заниматься в уединении или группами»[47].

Жирар уже вступил на параллельную тропку, напоминающую те сюжеты сказок, в которых младший сын обращает каждое несчастье на своем пути в негаданное счастье. Заплесневевший ломтик сыра и ржавый гвоздь в кармане – именно то, что поможет ему проникнуть в замок и завоевать сердце принцессы. Если же говорить о случае Жирара, то он посвятил всю жизнь внимательному прочтению хорошо известных текстов, которые служат прямыми антропологическими доказательствами утаенной истории лжи и насилия. Можно утверждать, что в те в остальном бесплодные для себя годы он начал нащупывать свое призвание. О своей научной работе в Школе хартий он обронил многозначительную фразу: «В особенности приучаешься настороженно смотреть на документы, которые запросто могут оказаться подложными, и именно этот труд – истинный фундамент настоящего исторического знания»[48]. Он не только увидел, как переписывают тексты, – в Париже ему представилась редкая возможность узнать не понаслышке, как можно переписывать историю целиком, дабы замазать некрасивую правду, заниматься пропагандой или способствовать культурному единению.

* * *

В разгар войны в оккупированном нацистами Париже наконец-то познакомились Альбер Камю и Жан-Поль Сартр. Оба уже были публичными фигурами и уже написали рецензии на книги друг друга. Встретились они в июне 1943-го на генеральной репетиции пьесы Сартра «Мухи», где история о мщении Ореста переиначена на новый лад: в финале сартровский Орест получает свободу от чужого влияния, от догм, от дихотомий «добро/зло» – он становится выше всего этого. Встреча была судьбоносной, ведь оба мыслителя сыграют доминирующую роль во французской мысли послевоенного периода. В том числе оба повлияют на Жирара.

С этой встречи в 1943-м началась дружба, которая стала легендой. Сартр и Камю встречались снова и снова, просиживали в кафе до двух, до трех часов ночи, до четырех утра. Сартр, очевидно, был куда влиятельнее, но его молодой коллега шел в гору. У Сартра должна была скоро выйти работа «Бытие и ничто». Камю в 1942 году, к изумлению и восхищению читателей, опубликовал «Постороннего» и «Миф о Сизифе», призывая восстать против бессмысленности и абсурдности жизни, в которой отсутствуют вечные ценности и истины. Все эти книги вышли с одобрения немецкой цензуры.

Сартра и Камю объединяло сродство душ, но по духу они крайне различались. Хотя – это признавал даже сам Камю – из них двоих Сартр был умнее (а вдобавок столь буйный озорник, что Жирар на его фоне – тихоня), уроженец Алжира Камю был в целом сердечнее и более полно развит, да и лицом покрасивей.

Впоследствии Жирар написал о таких соперничествах, часто начинающихся с дружбы: «Когда уже не остается никаких различий, когда тождество наконец становится идеальным, мы говорим, что антагонисты стали двойниками»[49]. Разрыв отношений между Камю и Сартром, этими двойниками в полном смысле слова, был абсолютно публичным. Рассорились они после книги Камю 1951 года «Бунтующий человек», в которой он отверг коммунизм и – всем грехам грех! – упомянул о концентрационных лагерях в Советском Союзе. Сложилось мнение, что Камю отворачивается от «Великого марша вперед». Парижские интеллектуалы – многие из них состояли в компартии и почти все симпатизировали коммунистам – заняли неумолимую позицию. Камю признавался, что после этого оказался на долгие годы в одиночестве и изоляции, но особенно болезненным ударом стали осуждающие слова Сартра. Трещина, пробежавшая между Камю и Сартром, расколола французскую интеллигенцию. Все размежевались: кто был за Сартра, кто – за Камю. Жирар, по словам друзей, в то время принял сторону Сартра. В молодости Жирар находил, что философ со строгим и систематичным подходом ему ближе, чем прозаик, руководствующийся интуицией. В «Лжи романтизма и правде романа», первой книге Жирара, отчетливо заметно влияние Сартра. Тем не менее в Жираре совмещались систематическое мышление и визионерство, и в последующие годы проявятся обе грани его натуры, иногда одна в ущерб другой.

* * *

6 июня 1944 года Жирар еще затемно принялся колотить в двери всех номеров своего общежития – будил других студентов обнадеживающей новостью: союзные державы наконец-то высадились на побережье Нормандии, чтобы освободить Францию. Он услышал эту новость первым и наверняка упивался своей предрассветной миссией, расталкивая остальных.

Спустя несколько месяцев Париж освободили. 25 августа 1944 года – в день, когда в город вошли французские и американские танки, – генерал Шарль де Голль выступил перед толпой в парижской ратуше, пока на крышах еще сидели снайперы – немецкие и коллаборационистские. Его речь, произнесенная экспромтом, дала начало переписыванию истории: «Paris outragée! Paris brisée! Paris martyrisée!» [50]

Вот слова Люстиже: «То, что произошло при освобождении, – иначе говоря, то, что сделал де Голль, – я назвал ловким ходом. Я не употреблял слово „ложь“. Одно далеко не равнялось другому! Возможно, это был всего лишь пластырь для ран, но пластырь этот понадобился, потому что стыд был нестерпимый, потому что было очень важно восстановить честь народа, ведь режиму Виши было свойственно эксплуатировать чувство стыда и примирение с неприемлемым. Если вы хотели, чтобы Франция вернула себе определенную репутацию, было очень важно наложить на этот стыд хотя бы временный пластырь; иначе страна снова сама себя разодрала бы в клочья»[51].

Тем не менее под пластырем завелись черви. Тысячи коллаборационистов были убиты движением Сопротивления без каких-либо судебных разбирательств. Некоторые лидеры вишистского режима бежали, других отдали под суд, а некоторых казнили за государственную измену. Петена – полубога, которому тогда было под девяносто, – приговорили к смертной казни, но затем смягчили кару, заменив пожизненным заключением. Четырех официальных лиц судили за преступления против человечности – в особенности против евреев, но также против заключенных и участников Сопротивления, которое теперь взяло верх.

То, что повидал тогда Жирар, получило развитие в его позднейших работах, ведь в молодости Рене, несомненно, наблюдал за обществом вокруг себя столь же внимательно, как и спустя много лет. Тогда сложилась ситуация, которую Жирар впоследствии описывал вновь и вновь: раздираемое конфликтами общество, где необходимые различия стерлись, ищет козла отпущения, чтобы объяснить воцарившийся хаос: «Гонители в итоге всегда себя убеждают, что небольшая группа индивидов (или даже всего один индивид) может стать крайне вредоносна для целого общества, несмотря на свою сравнительную слабость. Стереотипное обвинение, которое санкционирует и облегчает это верование, служит своего рода посредником, мостом между малостью индивида и огромностью социального тела». Декларируемое «правое дело» утоляет и оправдывает свойственную толпе жажду насилия: «Участники толпы – всегда потенциальные гонители, так как они мечтают очистить сообщество от нечистых, развращающих элементов, от подрывающих это сообщество предателей»[52].

Более двадцати тысячам женщин по всей Франции насильно обрили головы, а проделывали это tondeurs посредством освященного веками ритуала, цель которого – пристыдить женщин. Обритые женщины – tondues – обвинялись в коллаборационизме и подвергались нападениям разъяренных толп. Британский историк Энтони Бивор замечал: «Первыми мишенями почти всегда становились женщины, потому что они выглядели самыми легкими и самыми уязвимыми козлами отпущения – особенно для мужчин, которые вступили в Сопротивление только в последний момент… Месть женщинам представляла собой некую форму искупления за чувство фрустрации и бессилия у мужчин, для которых оккупация их страны была унижением. Почти что можно утверждать, что это был эквивалент изнасилования победителем»[53]. Не факт, что обвинения в коллаборационизме против всех этих женщин были надуманными, но эти женщины не участвовали в боевых действиях, а возлагаемая на них вина была несоизмеримо огромной и сугубо символической.

Как разъяснял спустя много лет Жирар: «Перед затмением культуры люди чувствуют себя беспомощными; их ошеломляет безмерность катастрофы. <…> Но вместо того чтобы винить самих себя, индивиды непременно принимаются винить либо общество в целом, что для них самих не ведет ни к каким практическим выводам, либо других индивидов, которые им представляются особенно зловредными по легко объяснимым основаниям. Этих подозреваемых обвиняют в преступлениях особого типа»[54].

Кем же были эти подозреваемые? По словам Жирара, «Чтобы связать с жертвами „обезразличенность“ кризиса, их обвиняют в „обезразличивающих“ преступлениях»[55], так что многих обвиняли просто в collaboration horizontale[56], состоявшей, возможно, лишь в том, что они, поддавшись искушению, поужинали с каким-нибудь одиноким Францем, который оказался вдали от дома и мечтал возобновить учебу в Тюбингене. Некоторые были молодыми матерями без средств к существованию, и их поступки мотивировались голодом и нуждой, а не желанием предать родину или даже ублажить плоть. Другие были незамужние учительницы, в чьих домах принудительно расквартировали немецких солдат. Третьи – непоседливые девушки-подростки, флиртовавшие с иностранными солдатами. Одна работала уборщицей – наводила чистоту в немецком армейском штабе. Судебные разбирательства не проводились – были только стилизованные ритуалы возмездия, карнавал позора, в ходе которого женщин зачастую раздевали до нижнего белья и сажали на грузовики, чтобы провезти по городу. Их выставляли напоказ под барабанный бой, крики и презрительный свист – словно грузовики были повозками для осужденных на казнь и на улице снова был 1789-й.

В своих работах Жирар ссылался на так называемые «тексты гонений». Может быть, в данном случае «текстом гонений» образца ХХ века послужила фотография? Гонители выглядят столь наивными, столь убежденными в своей правоте, что просто не могут вообразить, какую гадливость вызовет эта документальная хроника у их потомков. «Эта перспектива по необходимости обманчива постольку, поскольку гонители убеждены в обоснованности своего насилия; они считают себя вершителями справедливости, поэтому им нужны виновные жертвы, но эта же перспектива частично правдива, так как уверенность в своей правоте позволяет этим же гонителям ничего не утаивать относительно устроенной ими резни», – писал Жирар[57].

На одной из дошедших до нас фотографий две молодые женщины выслушивают обвинения из уст соседки постарше. На следующем фото мать одной из женщин преграждает дорогу «народным мстителям», не пуская их в свой дом. На многих фотографиях улыбающиеся мужчины – в зубах у них сигареты, на шее автоматы – грубо обращаются с женщинами: стригут их, обмазывают смолой или краской; иногда мужчинам помогают другие женщины, в чьих улыбках и хохоте сквозит ликующее злорадство. На шокирующем снимке фотографа Роберта Капы обритая наголо женщина пытается заслонить своего малютку-ребенка – наполовину немца – от улюлюкающей, осыпающей ее оскорблениями толпы, протянувшейся вдоль всей рю де Шеваль Блан в Шартре.

«В руках мучителей они походили на затравленных зверей», – писал о жертвах американский историк Форрест Поуг. Один американский полковник вспоминал: «Французы устраивали облавы на коллаборационистов, брили их и сжигали гигантские груды волос – запах можно было почуять за несколько миль. Кроме того, женщин-коллаборационисток, которые сотрудничали с оккупантами, проводили сквозь строй и действительно избивали»[58]. В Париже проституток забивали ногами только за то, что они обслуживали клиентов-немцев.

Подписи к фотографиям демонстрируют предвзятость и неподтвержденные предположения гонителей. Например, вот эта: «Утром в День Бастилии члены французской партии сопротивления подвергают наказанию всех известных коллаборационистов с державами Оси. 17 июля 1944 года горничных, слуг и прочих лиц, работавших у немцев, собрали вместе, обрили их наголо и провели по улицам французского Шербура. Их безволосые головы символизировали, что они нарушили партийные правила». Поскольку судебных разбирательств не проводилось, как, собственно, следовало устанавливать «известных» коллаборационистов – разве что положиться тех, у кого, возможно, были личные мотивы для того, чтобы обвинить этих людей?

США никогда не подвергались жестокой оккупации, но ненависть разъяренных толп все же имеет в Америке прецеденты. Сразу же вспоминается фотография 1957 года: стройная и насупленная пятнадцатилетняя Элизабет Экфорд идет, храня молчание, крепко держа учебники, преследуемая толпой злобно выпучивших глаза, выкрикивающих оскорбления, улюлюкающих белых одноклассников; со стальным стоицизмом она направляется в школу в Литл-Роке, где только что отменили сегрегацию. Ненависть в особенности искажает лица девушек, которые идут за Экфорд по пятам, не отставая ни на шаг. Эмоции разъяренной толпы всегда одинаковы.

Возможно, Жирар не видел работу tondeurs воочию, но один случай возмездия не прошел мимо его внимания: в коллаборационизме обвинили членов семейства Жирар. На фоне того, какие некрасивые вещи творились по всей Франции, в рассказе Жирара о неприятностях родни проявилась его характерная сдержанность. Его родители были сторонниками де Голля, а не Петена, но их позицию разделяли не все члены семейного клана.

В Авиньоне подняла голову зависть: относительное богатство и высокий социальный статус семьи дяди Пьера (он был врачом и братом отца Жирара) привлекли внимание и пробудили ресентимент. Жена Пьера, у которой на момент свадьбы уже имелся собственный капитал, была «покровительницей городской музыкальной жизни», сказал Жирар со смешком: он явно был невысокого мнения об уровне культуры в Авиньоне военных лет. Его тетя не то чтобы привечала немецких офицеров, но и не обливала их презрением. Возможно, она принимала их на своих знаменитых по всей округе вечерах. Дядю и тетю Жирара считали сторонниками режима Виши. После войны хватило бы и меньшего, чтобы накликать мстительных эриний. Жирар сказал, что благодаря вмешательству Жозефа Жирара семью пощадили – их обошли стороной позорный приговор и тюремное заключение.

Люстиже задавал те же вопросы, которые в последующие десятилетия вызовут большой резонанс у Жирара: «Я был свидетелем невероятно жестоких сцен. Я видел, как женщин с обритыми головами секли и волокли по улицам. Люди говорили, что это коллаборационистки, шлюхи, немецкие подстилки. Я видел окровавленных мужчин, разодранные в клочья тела, которые возили по городу на капотах автомобилей, задрапированных французскими флагами. <…> Меня от этого тошнило, и я твердил себе: „Нет, это не Франция; нет, не за это умирали мои друзья; не ради того, чтобы увидеть вот это, мы остались живы“. У меня было ощущение, что мы вот-вот попадем в ловушку; мы делали именно то, с чем раньше сами воевали… То, что я видел вокруг, ставило беспощадный вопрос: „Как можно сопротивляться насилию, не опускаясь до насилия?“»[59] У Жирара эти вопросы до конца жизни не выходили из головы.

Жирар провел в Школе хартий еще два каторжных года – возможно, не таких уж каторжных, поскольку теперь мрак в Городе света рассеялся. Париж приобретет для него другое значение, когда он вернется туда в качестве ученого, а столь хорошо знакомый Авиньон станет площадкой для дерзких новых вызовов.

* * *

В Авиньоне я остановилась в Клуатр Сен-Луи – красивом, реконструированном в дзен-буддистском стиле здании иезуитского монастыря XVI века; его новое крыло спроектировал знаменитый французский архитектор Жан Нувель. Во внутреннем дворе под сенью древних платанов – поросший мхом фонтан. Здесь, у самого большого дерева, белая пушистая кошка дожидается гостей, не скупящихся на ласки. В монастырском комплексе находится дирекция Авиньонского фестиваля. Именно этим фестивалем, одним из крупнейших культурных событий мирового масштаба, Авиньон наиболее сегодня известен. Когда в 1947 году фестиваль провели впервые, это знаменовало послевоенное возрождение французской культуры. Я допытывалась у сотрудников, у одного за другим, о его истоках. Они, как и очень многие из моих авиньонских собеседников, никогда не слыхали о Рене Жираре. Когда я упоминала, что он имел отношение к фестивалю, на меня смотрели озадаченно. Нет-нет, говорили сотрудники, фестиваль основан известным французским актером, режиссером и антрепренером Жаном Виларом (1912–1971); его музей Maison Jean Vilar находится в нескольких кварталах от Папского дворца.

Однако можно утверждать, что Жирар сыграл одну из ключевых ролей в появлении Авиньонского фестиваля, а тот начался в качестве первой в этом городе крупной выставки современного искусства, прошедшей с 27 июня по 30 сентября 1947 года. Первое вещественное доказательство – примерно стостраничная брошюра формата 5x7 дюймов, в которой перечислены организаторы: Ивонна Зервос, Жак Шарпье и, наконец, Рене Жирар. В комитет фестиваля входили, наряду с Жозефом Жираром, мэр Авиньона Жорж Пон, местный делегат по вопросам изящных искусств Этьен Шарпье, поэт Рене Шар и Жорж Антиг. То, что Жирар изгладился из памяти фестиваля, вписывается в еще один паттерн, выявленный мной в его жизни, – готовность Жирара решительно и бесповоротно, не оглядываясь на прошлое, отпускать на волю идеи, над которыми он перестал трудиться; с этой готовностью уживается необычайное безразличие к увековечению своей репутации. Эти свойства проявились до такой степени, что Жирара часто забывают включить в число самых почтенных сыновей Авиньона.

Между тем достижение было немаленькое: фестиваль вдохнул новые силы не только в Авиньон, но и вообще во Францию, а она в этом срочно нуждалась. В 1947 году стране было еще далеко до восстановления. «Франция все еще слегка голодала – не то чтобы до полного ужаса, но это был настоящий голод», – вспоминал Жирар в Пало-Альто, где по сравнению с тогдашними временами во Франции жил в достатке. Он подразумевал голод в буквальном смысле, но у этого голода определенно была и психологическая составляющая.

Арт-импресарио Кристиан Зервос задумал провести выставку в основной часовне Папского дворца – то есть воспользоваться в своих целях самым впечатляющим антуражем в Авиньоне. Жирар и Жак Шарпье – правая рука Жирара по лицею, где их вместе наказывали, оставляя под арестом в классе, – заручились поддержкой своих влиятельных отцов, одобривших затею. «На нас с другом это, разумеется, произвело колоссальное впечатление, – вспоминал Жирар. – Зервос тогда задумал устроить выставку картин прямо в этой вот цитадели. И потому нашел полезным привлечь нас, юнцов, к сотрудничеству, и мы стали официальными организаторами мероприятия. Выставка нуждалась в активной поддержке наших отцов, и наше участие было для Зервоса удачным способом заинтересовать их своим проектом»[60].

Родители Шарпье и Жирара дружили и раньше: Жозеф Жирар был хранителем музея, а Шарпье-старший – первым заместителем мэра, курировавшим культуру и искусство. Впрочем, главной заслугой Этьена Шарпье в то время было другое: этот политик-коммунист прежде был офицером Свободных французских сил и служил в Северной Африке под началом знаменитой Жозефины Бейкер. Вдобавок Шарпье и до этого лично знал Кристиана Зервоса – крупнейшего парижского торговца предметами искусства и художественного критика, продававшего картины за огромные деньги. А Ивонна, жена Зервоса, была приятельницей Шара. Плотнейшая паутина взаимосвязей!

Жирар вспоминал, что Зервос был приветлив и всегда готов поболтать о том о сем. Он заправлял организацией выставки, вникая во все мелочи, и упивался ролью организатора. Что касается Жозефа Жирара, то он, хотя и станет хранителем Дворца только в 1949 году, видимо, деятельно участвовал в работе этого музейного учреждения уже тогда, а его должность в музее Кальве определенно стала трамплином для карьеры его сына в мире искусства.

Как вспоминал Жирар, Жак Шарпье хотел стать знаменитым поэтом, но в то же время мечтал сколотить капитал и интуитивно догадывался, что эти цели лежат в разных направлениях. Для Жака фестиваль был шансом попробовать себя на обоих поприщах: он стал учеником поэта Рене Шара, а того очень уважали еще и как полковника Национального фронта – организации Сопротивления; вдобавок Жак получил шанс стать воротилой – «дельцом», как выразился Жирар, а это призвание, пожалуй, тогда было для него еще дороже, чем призвание поэта. Жирар сказал, что Жак Шарпье, хоть и не прославился стихами, был «по-настоящему умен – сумел выжать кое-что из ничего». Преимуществами обоих друзей были их молодость и энергичность. «Мы оказались не слишком ловкими дельцами – с нами там тоже успешно ловчили. Но терять нам было нечего», – сказал он мне.

Знание Парижа в одночасье стало для Жирара не напоминанием о несчастьях, а преимуществом при трудоустройстве и вратами в манящий новый мир.

Зервос увлек своим проектом Жана Вилара, предположив, что тот заинтересует новую аудиторию своим творчеством, если в Авиньоне один раз пройдет его знаменитая постановка «Убийства в соборе». Стихотворная пьеса Т.С. Элиота была удачным выбором, особенно в свете авиньонской истории, но Вилар заартачился: ведь перенос спектакля из маленького парижского театра на открытое, еще не опробованное пространство создал бы непреодолимые технические проблемы. Вместо этого Вилар предложил провести Une Semaine d’Art Dramatique en Avignon – Неделю драматического искусства в Авиньоне. Он поставил три пьесы во Дворе чести Папского дворца, где подсвеченный софитами фасад служил драматичным задником для немудрящих декораций. Эти спектакли – впервые поставленный на французском «Ричард II» Шекспира, «Товия и Сара» по пьесе Поля Клоделя и вторая пьеса Мориса Клавеля «Полуденная терраса» – с самого начала создали Авиньону репутацию площадки, где ставят современные и еще незнакомые зрителю пьесы. Театральные проекты притянули в город еще кое-что пленительное. «В те дни одним из главных поводов для воодушевления был тот факт, что мы ежедневно общались с такими актрисами, как Сильвия Монфор и Жанна Моро: тогда они были новоиспеченными выпускницами театральных школ, еще мало кому известными», – сказал Жирар[61].

Для двоих молодых людей, свободных как птицы, это было нечто головокружительное. «Мы с другом были в состоянии непрекращающегося миметического опьянения оттого, что сознавали свою причастность к столь важным культурным событиям. Помню, как приехал в парижскую мастерскую Пикассо на набережной Гранд-Огюстен и вместе с другом и остальными отобрал двенадцать картин – мы отвезли их в Авиньон на маленьком грузовичке, – рассказывал Жирар. – А еще помню, как небрежно обошелся с картинами Матисса, и в результате на полотне из серии „Румынские блузы“ появилась заметная дырка, которую быстренько заштопали»[62], – и хорошо, что заштопали, потому что фестиваль не обеспечивал страховыми полисами шедевры, которые перевозили на грузовиках. Тандему Жирара и Шарпье понадобился месяц, чтобы собрать для выставки картины Пикассо, Анри Матисса и Жоржа Брака (каждый из них дал по дюжине полотен), а также произведения Марка Шагала, Пауля Клее, Макса Эрнста, Василия Кандинского и других.

В Пало-Альто Жирар оглядел свою удобную, просторную гостиную, обвел ее рукой, как бы измеряя, и сказал, что у арт-импресарио Зервоса «комната втрое больше вся была заполнена знаменитыми картинами ХХ века». И добавил, что он и его друг Жак «подпали под искушение всего этого».

В истерзанный войной, обносившийся до дыр регион прибыли суперзвезды:

«Летом в Авиньон приехал Пикассо – на собственной машине с шофером. Он шутливо, но громогласно жаловался, что вдоль всего шоссе от Парижа до Авиньона не было никакой рекламы выставки»[63].

По словам Жирара, у Пикассо были тайные мотивы: он хотел удостовериться, что Матисс и Брак дали на выставку столько же картин, сколько и он, и притом равные его собственным по цене и значимости. Когда Жирар наблюдал борьбу художников за превосходство или, самое малое, паритет, это преподало ему еще один урок миметического соперничества.

Пикассо провел в их кругу два месяца; живя в Авиньоне, он расчехлил свой мольберт и распаковал краски. «У меня сложилось впечатление, что он был очень умный человек, и именно поэтому с ним было очень весело, – сказал Жирар. – Пикассо все время шутил». Жорж Брак, верный духу соперничества, тоже приехал и провел среди авиньонцев целый месяц.

С кого начался Авиньонский фестиваль? У Жирара оригинальная точка зрения: это, мол, заслуга не Зервоса, не Вилара, а одного нищего малоизвестного испанца, который ехал этой дорогой в Париж, когда мировыми войнами еще и не пахло. «Возможно, изначальная идея выставки исходила от самого Пикассо – он обожал рассказывать, как впервые оказался в Авиньоне. Он заехал в Авиньон по дороге из Испании, когда впервые направлялся в Париж. Зашел в Папский дворец – хотел его посмотреть, и, поскольку был очень беден, предложил привратнику: давайте напишу ваш портрет за пять франков. Предложение было отвергнуто. На закате жизни Пикассо захотелось, чтобы его последняя выставка состоялась в Папском дворце – так и вышло»[64].

И действительно, в 1970 году уже очень больной, замкнуто живший художник выставил в Папском дворце 165 картин и 45 рисунков. И все же это был не последний раз – не во всех отношениях последний. За десять дней до смерти в апреле 1973 года художник, разменявший сотый десяток лет, готовил более двухсот картин для выставки на Авиньонском фестивале искусств в мае того же года, вновь в Папском дворце. Его связи с этим таинственным городом пустили глубокие корни.

Припомнив привратника, который полстолетия назад отказался купить за пять франков портрет его работы, Пикассо в 1947-м на выставке сделал тонкий жест, воздав дань уважения голодному юнцу, которым был когда-то. У входа на выставку очень красивая женщина продавала билеты. Жирар вспоминал: «Приходит Пикассо, смотрит на нее, берет у нее альбом репродукций своих картин, который она рассматривала. Раскрывает альбом и в несколько секунд делает на титульном листе карандашный рисунок – типичную „пикассовскую“ голову черта. Подписывает рисунок и возвращает альбом женщине, отвесив ей поклон до земли. Дань уважения ее красоте»[65].

Когда я оказалась в обществе Жирара в его гостиной, он почти достиг возраста Пикассо на момент последней авиньонской выставки и уже прожил на свете дольше Матисса. Размышляя спустя много лет о том, как весело было работать с Пикассо, Жирар добавил, что, на его взгляд, репутация художника уже не та, что прежде. «У меня есть проблема в отношениях с нынешним искусством. Такое ощущение, что это заговор торговцев, – размышлял он вслух. – Все виды искусства. Они мертвы – сегодня искусство мертво. Нет подлинной музыки, если вы предпочитаете смотреть на ситуацию пессимистично». Он добавил: «Современная музыка, современное искусство – что еще они могли бы сделать? Похоже, они уже все перепробовали».

«Глядя на сегодняшний упадок, европейцы склоняются к ницшеанству. Вот еще одна грань молодого духа Америки – ведь Америка не переваривает таких априорных оценок, что, мол, все в полном упадке, – сказал он. – Большинство европейцев скажут вам: „искусство и философия мертвы, им пришел конец“».

На закате жизни он полагал, что мы живем в длинном «загоне для передержки скота», и это и есть апокалипсис – не катастрофический взрыв, а затяжной период, когда старые решения людских конфликтов больше не работают, а новые пути не найдены или не опробованы. Он признал, что ожидание становится слегка утомительным, но затем вернулся в мыслях к нашей эпохе. «Впрочем, по меркам океана времени это в любом случае один миг. А следовательно, этот миг еще ничего не доказывает».

Вилар поддерживал связи с Авиньоном до самой смерти в 1971 году: он расширил культурную базу фестиваля, увеличил количество официальных театральных площадок до четырех и организовал спектакли на других площадках по всему Авиньону – например, во внутреннем дворе иезуитской школы. Теперь программа фестиваля включает от тридцати пяти до сорока различных спектаклей, в том числе много премьер – первых показов в мире или во Франции; ежегодно проводится в общей сложности три сотни представлений, а число зрителей составляет почти двести тысяч. Пожалуй, это самая прославленная и самая новаторская театральная площадка на всю Францию. Потому-то неудивительно, что лавры основателя достались Вилару.

* * *

В одном из тех неосуществленных вариантов блестящего будущего, которыми пренебрег Жирар, после организации невероятно успешного мероприятия он бы остался во Франции пожинать плоды своих трудов в художественном мире.

Однако спустя несколько недель он отправился в эмиграцию. Вот что любопытно: он, верно, по неопытности и молодости не распознал вовремя, какой шанс ему выпал. Жирар говорил: чтобы его будущее пошло иным путем, Зервосу было бы достаточно просто упоминать его имя в разговорах в Париже. Не прошло и двух лет, как Жирара осенило, что он мог бы сделать блестящую карьеру в крупном арт-бизнесе. Но тогда единственным будущим, брезжившим для него на горизонте, было существование архивиста-медиевиста. «В Средневековье его приходилось тащить силком – он кричал и отбивался», – сказал Джон Фреччеро, специалист по творчеству Данте и его будущий коллега, осведомленный о родословной Жирара и годах его учебы в Школе хартий. В 1947 году Жирар нетерпеливо поджидал момента, чтобы зашвырнуть Средневековье подальше.

Отец поступал мудро – не подталкивал Рене в сторону своей профессии. «Он этого не хотел, потому что видел, что я совершенно не создан для работы такого типа. Но выбор тогда у меня был крайне узкий», – узкий не только из-за специфики эпохи, но и из-за незыблемых цеховых иерархий во Франции, заранее предопределявших возможности выпускника Школы хартий – «хартиста». Тем временем Америка манила: благодаря Закону о военнослужащих демобилизованные солдаты скопом поступали в университеты, и эта относительно процветавшая (на фоне других) страна искала помощи за рубежом – приглашала преподавателей отовсюду, где могла их найти. «Моим первым шансом съехать из родительского дома стало предложение преподавать в США, и я немедля согласился», – сообщал Жирар.

«Вначале я получил место в Библиотеке ООН. Это определенно было престижнее, но я довольно быстро смекнул, что в основном это работа эксперта по документам, обслуживающего представительства стран в ООН, а проведение каких-либо собственных исследований не входит в мои обязанности. Вдобавок первый, с кем я там познакомился, оказался моим собратом-„хартистом“! Этого мне хватило, чтобы предпочесть второе из предложенных мест и отправиться в Индианский университет, где, как предполагалось, я буду преподавать французский и писать диссертацию по истории»[66].

Проэкзаменовать соискателя – молодого провинциала – поручили профессору Лэндеру Макклинтоку, преподававшему французский в Индианском университете с 1920-х. Жирар понял, что «скромная должность», к которой прилагалась стипендия, может стать путем к зачислению в штат. Когда я спросила, что произвело впечатление на американцев, он ответил: «Культурная традиция, воспринятая мной от родителей, была очень мощной. Ее можно было немедля пустить в дело».

«Автомобиль – таково было мое главное желание», – уверял он. Эта фраза, которую часто повторяют, стала одной из легенд, существующих вокруг Жирара, и, пожалуй, дежурной остротой. Но еще один его друг вспоминает: Жирар как-то признался, что впечатления от столкновения с нацистами стали со временем ощущаться более резко и внесли определенный, хоть и не ключевой вклад в его решение уехать. Европа казалась Жирару слишком шаткой для того, чтобы связать с ней свое будущее. «Мне колоссально нравилась идея поехать в США. И действительно, в общем и целом это было лучшее, что я сделал, – сказал он. – Преподавание в Америке представлялось мне единственным выходом».

* * *

Прежде чем мы оставим молодость Жирара позади, во Франции, давайте заглянем в недолгий «прустовский» эпизод его жизни, произошедший, когда он еще не открыл для себя Марселя Пруста. Жирар сказал, что это случилось, когда ему было чуть за двадцать, но не уточнил, где это было – в Париже или Авиньоне. Разумеется, он и до этого встречался с женщинами, но, по-видимому, все они, кроме одной, не производили на него глубокого впечатления. Эта женщина не стала для него ни Лаурой, ни Беатриче – если ее красота и даровала блаженство, то на Жирара определенно не действовала гипнотически. Тут скорее важно, как на него повлияла ее линия поведения. Дело было на том жизненном этапе, когда мужчины и женщины естественным образом начинают подумывать о браке, но когда она предложила пожениться, Жирар отшатнулся. Однако когда она ушла своей дорогой, его интерес к ней вновь усилился – «совсем как у Пруста»[67], дивился он спустя много лет. Впоследствии он десятки лет говорил коллегам, что тогда его посетила первая догадка о природе миметического желания – мол, мы жаждем того, чего жаждут другие, и крепче цепляемся за объект желаний, когда он ускользает.

Он часто описывал свою жизнь так, будто она протекала исключительно в его мыслях и идеи рождались на свет наподобие Афины из головы Зевса, но дело обстояло немного иначе. Как и у любого другого человека, его идеи коренились в жизненном опыте и подкреплялись прочитанными книгами. Но канва, на которой эти идеи были вышиты, была невесомо-тонкой. Даже в молодости на его душевном строе оставляли отпечаток еле заметные потрясения. Это вам не Раскольников, которому, чтобы расшевелить в себе совесть, пришлось кое-кого зарубить топором. Пожалуй, это отличало Жирара от многих из нас: чтобы впечатать что-то в его сознание, хватало и относительно размеренного ритма его жизни.

Он созрел для Пруста. Незадолго до окончательного отъезда из родного города он наконец-то набрел в одной библиотеке в окрестностях Авиньона на «Поиски утраченного времени». Самое большое впечатление произвела на него часть под названием «Комбре». Это открытие, сказал он позднее, было «первым, что меня по-настоящему заинтересовало в области литературы». Прустовский шедевр стал третьей книгой, сильно повлиявшей на Жирара. Вместе с надолго засевшими в голове книгами из детства – «Дон Кихотом» и «Книгой джунглей» – цикл Пруста стал завершающим элементом строительных лесов для мыслей Жирара в будущем: здесь было все – от подражательного желания до коллективного насилия и жертвоприношения. Трут достаточно высох, чтобы разгореться от искры. Однако друзья Жирара не разделяли его новую страсть.

«В то время я с упоением погрузился в Пруста. Шару и его друзьям-сюрреалистам тот не нравился», – сказал он, вспоминая поэта, который был одним из ведущих деятелей Сопротивления. А затем иронично добавил: «Для этого им не хватало революционности»[68]. И уточнил: «Мои друзья этого не одобряли, потому что роман вообще и Пруст в частности считались чем-то ужасно démodé и dépassé[69]».

«Когда я уехал в США – хотя вначале предполагалось, что я еду всего на два года, – Рене Шар отнесся к этому весьма критически. Он расценил этот шаг как своеобразное предательство и был в некоторой мере прав. Мне была чужда интеллектуальная и эстетическая атмосфера, в которой я находился. Не сознаваясь в этом, даже не сознавая этого по-настоящему, я хотел из нее вырваться»[70].

Глава 4

Невозможного нет

Для меня это было как глоток свободы, как брешь в тюремной стене.

Рене Жирар

Однажды я спросила Жирара, какие события своей жизни он назвал бы главными. Ох, сразу же заверил он меня, все события такого рода происходили исключительно в его голове. Его мысли – вот что важно. Эти слова меня не убедили, и я принялась расспрашивать. Наверняка ведь в его жизни были события, которые произошли во внешнем мире и при этом стали поворотными. Как-никак мысли появляются не на пустом месте, а в голове задерживаются, только если созвучны увиденному и пережитому нами в мире вокруг нас. Тогда Жирар ответил с нажимом: «Это был приезд в Америку». Благодаря этому шагу, сказал он, стало возможно все остальное.

В сентябре 1947 года Жирар взял самый дешевый билет на французский океанский лайнер «Де Грасс» – роскошный пароход, который курсировал между Гавром и Нью-Йорком, пересекая Атлантику за девять суток. На борту Жирар нашел себе спутника-единомышленника, с которым можно было скоротать время, – Этьена Блока. В основном Жирару запомнились развлечения: он сказал, что они вместе ухлестывали за девицами. Но у их приятельства была и серьезная грань – отец Этьена, выдающийся историк Марк Блок, писал о капитуляции 1940 года[71], а в 1944-м был расстрелян гестапо. Жирар совершил это путешествие во времена, когда коммерческие авиарейсы еще не были будничным явлением. Лишь спустя несколько лет Жирар впервые поднимется на борт самолета, добираясь в Университет Дьюка в Северной Каролине.

Вероятно, культурный шок по приезде в Индианский университет был просто головокружительным. Послевоенные лишения и озлобленность внезапно остались за спиной, и Жирар обнаружил себя в просторном зеленом кампусе со зданиями, выстроенными в XIX веке из известняка; студентов было тысяч шесть-семь, но ожидалось, что их численность значительно увеличится, так как в кампус нахлынули демобилизованные солдаты, вернувшиеся с войны. Вначале Жирара поселили в профессорском клубе, и там ему очень понравилось – эту роскошь невозможно было не предпочесть холодному парижскому отелю военного времени. Но, если не считать привычных известняковых построек, во всем остальном Жирару, верно, показалось, что его занесло на Луну.

Современным американцам моложе сорока будет нелегко понять, в какой изоляции он оказался: они-то родились в мире, где все беспрерывно находятся на связи благодаря интернету, скайпу, смартфонам и сотне тысяч авиарейсов в день. Что же касается общего духа, то Блумингтон тогда был от культурных центров Америки еще дальше, чем в наше время. Стоило чуть-чуть отъехать от города, и ты видел придорожные лотки, с которых торговали кукурузными початками, патиссонами и свежесобранными помидорами с окрестных ферм. Запеканка с тунцом, макароны с сыром, SPAM, «Чириос», кетчуп, сэндвичи с джемом и арахисовым маслом – все это должно было показаться Жирару такими же иноземными диковинками, как обычаи жевать бетель или колоть кокосы о каменные глыбы. Авиньонец, вскормленный «Шатонёф-дю-Пап» из окрестных селений, теперь оказался в стране, которая еще не оправилась от сухого закона – законодательного акта, совершенно непостижимого для тех, кому не привычна американская психологическая атмосфера. Стирание общественных различий, которое в послевоенной Франции аукнулось столь жесткими последствиями, здесь было, фигурально говоря, топливом, на котором работали «моторы» и самой Америки, и в особенности ее университетов.. Ты мог стремительно, на манер Гэтсби, возвыситься, но так же быстро скатиться на дно, причем твой головокружительный крах не смягчила бы никакая «подушка безопасности». А возвыситься пытались все. «Миметическое желание – это и есть теория американских университетов», – сказал Жан-Мари Апостолид (впоследствии коллега Жирара по Стэнфорду). Он припомнил ожесточенную схватку между Гарвардом и Стэнфордом, в которой сам был «лакомым кусочком», objet du désir. Чем недостижимее приз, тем фееричнее посулы. Впоследствии таким же призом стал Жирар – за него соперничали еще больше. «Для нас обоих Америка была второй матерью, – добавил Апостолид. – Благодаря ей мы преуспели куда больше, чем нам удалось бы во Франции». Америка – край, где люди неутомимо изобретают себя заново и перекраивают свой имидж. Америка вознаграждала за усердный труд, гибкость и умение находить решения экспромтом, по ходу дела – а у авиньонца, уже прошедшего через несколько перерождений, все это получалось само собой. За спиной Жирар оставил будущее, пределы которого обозначались его статусом «хартиста» – то есть выпускника Школы хартий. Эти профессиональные иерархии, классовые предрассудки и порожденная ими затхлая атмосфера наконец-то оказались вдали, за тысячи и тысячи миль.

Парижский психиатр Жан-Мишель Угурлян (позже он стал коллегой Жирара и они вместе работали над текстами) не удивился, услышав от меня, что главным событием своей жизни Жирар назвал прибытие «Де Грасса» в Нью-Йорк. «Переезду в Америку он обязан всем, – сказал Угурлян в 2013 году. – Авиньон запомнился Рене своей petiteness: там все маленькое». Он добавил, что французы доныне называют словом «petite» все что угодно – «„моя маленькая женушка“, „мой маленький домик“, „моя маленькая жизнь“. В Америке все наоборот. Там все большое – амбиции безмерные. В Авиньоне царила полная закрытость. Это-то его и бесит, – сказал Угурлян. – Он американизировался. Он склонен широко открываться миру».

Это не прошло для Жирара даром: он столкнулся с иными, новыми для себя разновидностями лишений и дефицита. Как писал Милан Кундера – эмигрировавший во Францию чешский писатель, с которым Жирар позднее подружится, «быть на чужбине – значит идти по натянутому в пустом пространстве канату без той охранительной сетки, которую предоставляет человеку родная страна, где у него семья, друзья, сослуживцы, где он без труда может договориться на языке, знакомом с детства»[72]. Бесспорно, в то время английский язык Жирара оставлял желать лучшего. Мне он сказал, что на уроках английского в лицее не выучил ничего, кроме стихотворения Вордсворта «Я бродил одинокий, как облако», но это не совсем так. Его лицейские табели свидетельствуют, что по английскому у него было «отлично», но, возможно, став взрослым, он смог припомнить только Вордсворта. В любом случае оказалось, что Жирару было трудно говорить понятно, а студентам его акцент поначалу подкидывал головоломки.

Но за усердные попытки изъясняться на ломаном английском студенты вознаграждали его преданным обожанием. Марта вспоминала: благодаря тому, что Жирар преподавал «с огоньком», студенты не бросали занятия французским, и к преподаванию языка вскоре добавился курс французской литературы. Уже тогда он был обаятельным, харизматичным молодым преподавателем. Во всяком случае, со стороны. В восприятии самого Жирара его внутренний мир представал более сложным и неспокойным. Оглядываясь на свои «легкомыслие и рассеянность» в годы, когда ему щедро платили за «скромные и посредственные услуги», он признавался, что его изводило чувство обреченности и страха, «достаточно сильное, чтобы выстроить во мне целую структуру, что-то вытеснявшую в подсознание». Талантом, востребованным на рынке, был для Жирара его родной язык – «компетенция, никак не обусловленная моими личными способностями и создававшая в глазах всех окружающих видимость моего культурного превосходства». Тем не менее он наслаждался престижным ореолом, который имел европеец в глубоко провинциальном на тот момент университете. Высокомерие камуфлировало его дурные предчувствия, «мучительные сомнения и накопившуюся травму поражения, оккупации и в особенности американской победы – победы, которая во всем остальном была освобождением, но для тех, кого освободили, – чем-то психологически сокрушительным».

Жирар считал себя «истым французом» и, в еще большей степени, – «французским интеллектуалом». Студенты с ним, видимо, были согласны. Готовый рецепт того, что сам он впоследствии наречет «снобизмом». Один знакомый, говоря о тогдашней линии поведения Жирара, назвал ее непреклонным атеизмом, пламенным иконоборчеством – словом, типичным поведением «французского интеллектуала», – а это поведение имело определенный культурный престиж, особенно в краях, где встречалось очень редко. «Американский образ жизни» – в особенности полная уверенность Америки в собственной непогрешимости – попеременно очаровывал и раздражал Жирара. Что бы ни происходило в мире, ничто не могло пошатнуть самодовольство Среднего Запада – и газеты, которые Жирар читал всю жизнь, были для него одним, из сильнейших источников раздражения. План Маршалла во многом способствовал восстановлению истощенной Европы, хотя за ним, как подозревал Жирар, скрывались корыстные мотивы. «Об этих вещах очень трудно говорить справедливо, нащупать верный тон, – написал он спустя годы. – Мне хотелось писать мстительные памфлеты, возбуждать толпы, но существа, о которых я исступленно думал, были такими посредственностями, что и мои исступленные размышления о них поневоле оказывались посредственными»[73].

Эти слова из неопубликованных мемуаров 1979 года, найденных в его архиве, поражают: какая прямота, какое беспощадное самокопание. Молодой Жирар похож на «подпольного человека» Достоевского – героя его более поздних книг и статей; однако здесь его воспоминания обретают дополнительную остроту зрения, поскольку самосознание раздваивается: старик смотрит на себя самого в молодости. Озабоченный мнением тех, кого он ни в грош не ставит, «подпольный человек» невольно начинает подчиняться «закону своего желания», создавая на потребу окружающим имидж, маскирующий его чувство неполноценности. «Он не считается с общественными условностями и общепринятой моралью, не следует никаким религиозным заповедям. Он до последнего вздоха верен урокам своего субъективного опыта», – написал он в 1963 году в поразительно оригинальной научной работе о Достоевском, которая часто проходит незамеченной[74]. «В результате отказа от трансцендентности личная гордыня крепнет, и чем выше она возносится, тем меньше готова смиряться, тем меньше готова поступаться хоть крупицей своего суверенитета. Рано или поздно эта гордость должна напороться на малюсенький, крохотный камушек – незначительную помеху, которая обернется главным камнем преткновения»[75]. Комфортная жизнь и зарплата в сочетании с самомнением готовили почву для болезненного фиаско.

* * *

«Марта Маккалоу». Проводя перекличку в первый день второго семестра в Индианском университете, Жирар замялся на середине списка. И устало провозгласил: «Эту фамилию я не смогу выговорить никогда». Через несколько лет он решил проблему – устроил так, что Марта фамилию сменила. Но при первой встрече ничто не предвещало, во что выльется знакомство. Марта была молоденькой студенткой, да и Жирар в то время встречался с другой женщиной.

Марта родилась 1 апреля 1929 года – она была на пять лет младше своего преподавателя, но уже повидала в жизни трудности, которыми, возможно, объясняются ее раннее взросление и житейская практичность. Она была родом из Юнион-Сити – городка с населением несколько тысяч жителей где-то между Индианой и Огайо, возникшего в середине XIX века вокруг крупного железнодорожного узла. Когда Марте было всего семнадцать, на пятьдесят четвертом году жизни умер от разрыва сердца ее отец. Маленькой семье – мать, преподававшая английский и литературу в старших классах, Марта и ее младшая сестра – жилось по-настоящему трудно. Но у Марты были многообещающие способности к учебе. В Индианском университете она закончила первый семестр с баллом 4.0. Студентке, оставшейся без отца, в стандартной ситуации были бы не по карману расходы на членство в женском студенческом землячестве, но местные отделения стремились блеснуть хорошей успеваемостью, и Марту пригласили вступить в землячество «Дельта Гамма».

Коллеги, которые познакомились с Мартой несколькими годами позже, вспоминают, что первое впечатление было ярким. «Когда я познакомился с Мартой, это было все равно что познакомиться с Грейс Келли. Мощное сочетание красоты и стильности», – сказал Джон Фреччеро. Другой будущий коллега, Лайонел Госсман, вспоминал: «Она была очень миловидная. Правда, настоящая красавица. Я питал колоссальное уважение к Марте, она мне очень нравилась. Стопроцентная дочь американского Среднего Запада. Само здравомыслие. Каков контраст между супругами!»

Но так ли уж был велик реальный контраст между ними? Жирар тоже помнил лишения. Вспоминаешь и о практической сметке авиньонцев, которым чужда претенциозная роскошь: мать, вышедшая замуж за человека чуть более низкого происхождения, старалась, чтобы даже в худшие времена военного дефицита ее семья никогда не жила впроголодь; отец понукал сына, помогая ему преодолеть многочисленные черные полосы. Очевидно, их черты характера заново проявились в сыне с его постоянством и решительностью. Ни Марта, ни Рене не позволяли себе мелодраматичных вспышек – оба отличались глубокой преданностью, ярко выраженной принципиальностью и непривередливостью. Иногда мне казалось, что, если бы в их гостиной на их глазах произошло преступление, они со своей обычной невозмутимостью сделали бы уборку, помогли бы полиции в расследовании, а впоследствии не считали бы нужным упоминать о случившемся в разговорах с гостями.

У них были и другие общие черты – радушие и великодушие. «Он не способен критиковать тех, кто ему близок. Я этим великодушием пользовался», – сказал Фреччеро. В этом, как и во многом другом, Марта идеально дополняла мужа. С гостями, сколько бы их ни собралось, она всегда была любезна и радушна, а в семье у нее всегда имелось про запас что-нибудь вкусненькое – оставалось только вынуть блюдо из духовки или в нее поставить. Рене был надежным отцом семейства. Их давняя приятельница Мэрилин Ялом, знавшая Рене и Марту полвека – сказала: «Он заметил женщину, подходившую ему идеально, и она развивалась вместе с ним. Отчасти это было везение – ему выпала хорошая карта, отчасти – интуитивная догадка».

Весной 1948 года курс французского закончился, и в вихре учебы и общения с друзьями Марта, несомненно, быстро позабыла искрометного преподавателя-француза, да и ему было чем заняться. Но новая встреча после того, как Марта перешла на второй курс, потянула за собой более основательные последствия. Девушка из землячества Марты встречалась с одним французом, и тот однажды помогал ей таскать коробки. Его друг Рене пришел помочь. Так он вновь увидел Марту, а она больше не была его студенткой – то есть потенциальные этические барьеры рухнули. Первое свидание прошло в кино.

Однажды я спросила Марту, было ли в ее компании престижно встречаться с преподавателями-французами. Нет, ответила она, такой выбор сочли довольно странным; ее университетские подруги встречались с героями футбольных матчей и заключали предпомолвки на церемониях «пиннинга» с парнями из мужских студенческих землячеств. «Ничего интересного или экзотического в романе с иностранцем не видели», – сказала Марта. Позднее кое-кто утверждал, что ухаживание за девушкой из Юнион-Сити, в том числе летние поездки в этот отдаленный городок за 150 миль от Блумингтона, сильно отвлекали Жирара от серьезных усилий, которые ему следовало бы предпринимать ради успеха на научном поприще.

Угурлян считает, что решение Жирара остаться в США во многом было обусловлено знакомством с Мартой: «Когда влюбляешься, заодно начинаешь любить и страну». Он сравнил это с визуальным художественным приемом в «Волшебнике страны Оз»: «Если ты влюблен, черно-белое кино становится цветным».

Но, очевидно, Жирару вскружила голову не только хорошенькая девушка – перед ним раскинулся целый новый мир, который предстояло глубоко освоить.

* * *

Когда по межбиблиотечному абонементу мне из Индианского университета прислали диссертацию Рене Жирара «Американское общественное мнение о Франции в 1940–1943 годах», она была в полной неприкосновенности. Поля страниц еле заметно пожелтели, но время почти не оставило на них отпечатка. Ни пятен от кофе, ни полустертых карандашных заметок на полях, листы не истрепаны. Прошедшие годы выдает выдает только выцветший переплет – черный, матерчатый, с поблекшими золотыми буквами на корешке. Очевидно, передо мной лежал оригинал диссертации, а не копия, сделанная для широкого пользования, и, похоже, диссертацию редко раскрывали со дня, когда поставили ее на библиотечную полку. Хотя впоследствии автор прославился, в диссертацию, отпечатанную профессиональными машинистками, мало кто заглядывал с 1950 года, когда она была представлена в университет на соискание докторской степени. Состояние экземпляра указывало не только на невнимание читателей к этой работе, но и на скрупулезность автора: никаких опечаток или исправлений, все буквы одинаково четкие – значит, ленту для пишущей машинки вовремя меняли. Английский язык Жирара, в то время не отвечавший масштабу поставленной задачи, исправили и отполировали другие.

Диссертация отшлифованная, тщательно написанная, аккуратно сработанная, точно изделие добросовестного ремесленника, но в ней нет ни одного абзаца, где дышала бы подлинная жизнь. И все же на нее были затрачены большие усилия. Жирар утверждал, что это было плевое дело, но в реальности перед нами увесистый труд на 418 страниц – результат, которого полагалось достичь двадцатишестилетнему преподавателю на временном контракте.

В диссертации во многом – хоть это заметно не сразу – предвосхищены его последующие размышления. Человек, впоследствии «подсевший» на ежедневные выпуски новостей, уже тогда неотрывно отслеживал это миметическое явление – мнения. Мы существа миметические, озабоченные тем, что думают о нас другие. Французским интеллектуалам в особенности всегда любопытно, как они выглядят в глазах американских коллег, их также снедает беспокойство, не переживают ли они «упадка». Эти две страны поглядывали друг на дружку через Атлантику. Как отметил сам Жирар, «американцам всегда нравилось слушать рассуждения о „моральной распущенности французского народа“, а французам – наблюдать „отсутствие вкуса у американцев“»[76]. Сам Жирар, в свою очередь, гадал, что думают «аборигены» о нем и о языке, хранителем и преподавателем которого он был, а ведь этому языку, как отмечено в его диссертации, «свойственна дивная ясность, явленная в прекрасном чувстве логики и меры, в тонкой иронии, юморе и толерантности, в идеализме, который порой был житейски приземленным, а порой возвышенно-небесным»[77].

Жирар сказал мне, что его исследовательский метод был незамысловат. Он написал французскому послу в Вашингтон, и тот прислал в Блумингтон целый ящик вырезок из газет и журналов. Voilá![78] Жирар сказал, что подошел к осуществлению этой затеи «совершенно несерьезно». Просто чтобы продлить визу, требовалось иметь докторскую степень, а он твердо решил остаться в США.

Но это еще не полная картина: немаловажно, что темой диссертации, а также предметом его неотступных размышлений в те годы стала война, хоть он в беседах со мной уверял, что война на него не особенно подействовала. Он писал о французах и их «национальной склонности находить козла отпущения, который взял бы на себя их грехи» – возможно, его ум уже начинал сосредотачиваться на том, что ему было суждено исследовать всю жизнь?

Один близко общавшийся с ним коллега сказал мне, что все его разговоры с Жираром касались франко-германских отношений; что ж, в моих беседах с Жираром эта тема определенно всплывала часто. «Странное поражение» Франции (по выражению Марка Блока) до сих пор вызывает споры среди французской интеллигенции. А тогда тем более вызывало. Очевидно, Жирар задумался об истинной природе той схватки как всего лишь очередном проявлении франко-германской наследственной вражды, которая станет центральной темой его последней книги – «Завершить Клаузевица».

Хотя в разные моменты он утверждал, что учился на библиотекаря, или на историка, или на литературоведа (первая профессия менялась в зависимости от контекста разговора), дипломная работа в Школе хартий и диссертация в Индианском университете упрочили его историческое образование и статус историка. «Многие считают, что моей изначальной сферой деятельности была литературная критика, но в научном смысле литературная критика – „моя“ область не больше, чем антропология, психология или религиоведение. Если наша „настоящая“ область исследований – та, в которой мы не самоучки, то моя „настоящая“ область – история. Однако во всем, что для меня по-настоящему важно, я самоучка»[79].

* * *

Марта и Рене поженились в тот же день, когда она окончила университет, – 18 июня 1951 года. Она просто вернулась к себе, переоделась в белое платье средней длины с жакетом-болеро в тон, надела шляпку и отправилась на венчание, которое состоялось днем в методистской церкви в Блумингтоне. На венчание пригласили немногих – со стороны Марты были только ее родные и несколько близких друзей, никто из родственников жениха не присутствовал: они ведь жили в дальней стороне. Шафером был коллега по Индианскому университету. В эру, когда затеяли играть свадьбы по-голливудски – шесть подружек невесты в одинаковых платьях, горы флористических композиций, отец невесты в смокинге, – простота церемонии была еще одним шагом, отдалявшим Марту от девушек из ее землячества и образа жизни американских домохозяек 50-х.

Спустя пятьдесят с лишним лет французский ученый Мишель Серр вознес Марте хвалу на церемонии приема Жирара в престижную Французскую академию.. Он провел сами собой разумеющиеся сравнения с библейскими Марией и Марфой (первая символизирует созерцательную жизнь, вторая – деятельную), а затем велеречиво восславил Марту – нашу современницу, назвав ее «стойкой, верной, нежной, щедрой, скромной и сдержанной».

«В вас воплощены добродетели культуры вашей страны, восхищающие нас уже несколько столетий: верность, постоянство, сила характера, справедливость, чуткость к чувствам других, преданность, энергичное и здравомыслящее преодоление жизненных трудностей. Лишь немногим известно, что если бы не вы, если бы не ваша несравненная личность, то великие теории, важная задача воспеть которые возложена на меня этим вечером, определенно не увидели бы света дня»[80], – сказал он.

Затем Серр заговорил еще подобострастнее и цветистее, но его панегирик мерк по сравнению с простотой и непосредственностью того, что я наблюдала в более будничные моменты. Даже в финале их долгой совместной жизни Рене оборачивался к Марте, опираясь на нее не только потому, что стал непривычно беспомощен, но и потому, что был ей безупречно предан. После самого серьезного из инсультов, подорвавших его здоровье, Марта обращалась к нему, подбадривая, нежно, с ласковым юмором – держала за руку, терпеливо упрашивала разъяснить то, что он пытался донести, тактично отменяя вопрос, когда ему было слишком трудно говорить. Часто, когда она не замечала, что я это вижу, в ней брала верх безмерная tendresse[81], душераздирающе грустная и чудодейственная.

Накануне шестидесятитрехлетия их бракосочетания, когда Рене и я сидели в «телевизионной комнате», примыкавшей к кухне, Марта взялась припоминать подробности свадьбы. Молодожены отправились в свадебное путешествие вместе с другой французской парой – все четверо погрузились в один автомобиль и рванули на юг, в Мексику, где провели несколько недель, полных приключений. Рассчитывали остановиться в Тампико, но увидели не ожидаемый курорт, а, по словам Марты, закопченный фабричный городок, так что ретировались в Мехико. У них угнали машину, потом она нашлась. Марта помнит Теотиуакан – пирамиды, где приносили в жертву людей и животных, чтобы обеспечить процветание древнему народу. Когда и серебряная, и золотая свадьба за спиной, какую веху надлежит выбрать для шестидесятитрехлетней годовщины? Может, друзья должны обступить супружескую чету – entente cordiale[82] – и засыпать бриллиантами? Марта заулыбалась и припомнила, что в 2001 году они позабыли про пятидесятилетнюю годовщину свадьбы. Но их дети не забыли и спустя несколько дней им напомнили. А торжества? Рене не любитель таких вещей, безыскусно констатировала она.

* * *

Время не пощадило Сен-Жон Перса, по крайней мере в англоязычном мире, где его почти забыли. Но когда-то все было совсем не так. Этот поэт-антифашист, уроженец французских Антильских островов, волей правительства Виши лишился французского гражданства и всего имущества; к тому времени, как Жирар приехал в США, Сен-Жон Перс прочно обосновался в Америке, куда эмигрировал. В 1960 году он получил Нобелевскую премию.

Насколько мне известно, недолгое увлечение Жирара Персом – один из всего лишь двух случаев, когда он углублялся в творчество какого-нибудь поэта (правда, вторая из этих заочных встреч – с Фридрихом Гёльдерлином – была более серьезной и продолжительной). Интерес к Персу быстро прошел, но знаменовал тот факт, что Жирар начинает тратить свою колоссальную энергию на что-то менее суетное, чем как девицы и автомобили.

В статье, опубликованной в 1953 году, Жирар хвалил «присутствие истории» в творчестве Перса; но, что характерно, внимание Жирара привлекли не запоминающийся язык Перса, не музыка его языка, а его идеи: «Цивилизации предстают в качестве миров, неспособных вступать в контакт между собой. Они появляются на свет, живут и умирают только для того, чтобы их заместили другие, столь же эфемерные и изолированные… Абсолютного больше нет; человек обречен на относительное»[83]. В последующие годы Жирар вернется к этим вопросам с совершенно иным пониманием.

Влияние Андре Мальро на Жирара в ранний период оказалось более мощным. Жирар отметил, что исторический релятивизм как тема отчаяния лучше всего выражен, пожалуй, в таком литературном произведении, как «Орешники Альтенбурга» Мальро – это уцелевший кусок романа, уничтоженного в 1944 году гестапо. Отголоски главной мысли романа слышны и в позднейших работах Мальро: «Величайшая загадка – не то, что нас зашвырнули как попало в промежуток между этим изобилием материи и звездами, а то, что внутри этой тюрьмы мы можем черпать из себя образы, своей мощью опровергающие нашу ничтожность»[84].

Мысли Мальро – теоретика искусства, а не мысли Мальро-прозаика – вот что засело в голове Жирара. Катализатором для идей Жирара стал изданный в 1947–1949 годах трехтомник Мальро «Психология искусства», хотя впоследствии он называл его «жуть каким романтическим»[85]. Романтическая ли это книга? Пожалуй, что да, и местами темно написанная: взять хоть утверждение, что «дьявол, который пишет в основном плоско, в двух измерениях, стал самым востребованным из непризнанных художников прошлого; почти все в искусстве, созданное при его участии, вновь обретает жизнь». В 1951 году все три тома объединили в один и переиздали под названием «Голоса безмолвия». Жирар в далекой Индиане поспешил отыскать эту книгу.

«Голоса безмолвия» – научный труд циклопического охвата, преследующий поразительно амбициозные цели. Собственно, этим книга похожа на Жирара: перед нами ошеломляющее справочное издание о развитии искусства на протяжении истории – в цивилизованных и примитивных, знаменитых и малоизвестных культурах. На вклейках – черно-белые репродукции произведений искусства, часто сфотографированных крупным планом; эти произведения мы, возможно, раньше не видели, а если и видели, то несколько иными глазами. Загадочное, непроницаемое выражение на лице женщины в плаще, восставшей из могилы (это каменная скульптура XIII века, сохранившаяся в Реймсе), живой ум тевтонской королевы, изваянной наумбургским мастером: она поднимает воротник, загораживая лицо от воображаемого ветра. Глаза разбегаются – тут и целый ряд чарующих Будд школы Гандхары с изысканной таинственностью во взоре, и бизоны со стенных росписей, обнаруженных в пещере Альтамира.

Если учесть, что Жирар был сыном хранителя художественного музея и сам организовал громкую художественную выставку, примечательно, что после отъезда из Франции он, вероятно, лишь единожды коснулся темы изобразительных искусств и их истории. По словам Жирара, его глубоко потряс пассаж, где говорится, что история – «уже не хронология, а тревожный взгляд в прошлое в надежде прочесть там судьбу мира». Мальро писал, что западная цивилизация начала сомневаться в себе и целая вереница демонов объявилась снова: тут и демоны войны, и демоны психологических «комплексов» – но все они присутствовали уже в первобытном искусстве. Человечество устремляется к самоуничтожению: «у демонов Вавилона, христианства, Фрейда и атолла Бикини – одно лицо».

Мальро печалили наши «города-призраки» и порожденная ими искаженная концепция человека. «Какое государство XIX века осмелилось бы подвергать людей физическим пыткам?» – вопрошал он. В темном, путаном тексте Мальро есть образ выпотрошенных городов западных стран – они стали очень похожи на мир первобытных племен, который когда-то дал им начало, и «последние чахлые дымки… смешиваются с чадом крематориев»[86].

Даже спустя много лет Жирар помнил, как его потрясла вычитанная у Мальро ассоциация «опустошительных последствий войны в наши времена» с искусством, «его дегуманизацией и дегуманизацией мира вокруг нас, натиском абсолютного насилия». Вот прямая линия, соединяющая книги, прочитанные Жираром на заре научной карьеры, с его «Насилием и священным», а затем и с его последним крупным трудом – «Завершить Клаузевица».

Кроме того, Жирара заинтриговала реакция критиков на Мальро: «Эстеты, не будучи ни настоящими художниками, ни настоящими мыслителями, приходят в ужас от выводов, вытекающих из этого взаимодействия. Им хочется, чтобы искусство продолжало существовать, чтобы их критические бури в стакане воды, их пустопорожняя и корыстная суета вокруг искусства длились до скончания века, чтобы их благополучию ничего не угрожало. Им хотелось убедить себя, что в том, как Мальро ставит проблему, есть что-то крайне необычное и настораживающее». Жирар написал, что некоторые упреки критиков были справедливы, но слишком суровы, если сопоставить их со значимостью книги. «Произведя казнь, критики практически перестали говорить о нем и его труде, и так продолжалось до самой его смерти. Интеллигенция совершила одну из тех радикальных казней, одно из тех жертвенных изгнаний, которые так мастерски умеет совершать».

Для Жирара концепция Мальро стала стимулом, а общественное порицание автора «Голосов безмолвия» – толчком, всколыхнувшим чувства. «Все подняли крик, возмущаясь автором, но для меня это было как глоток свободы, как брешь в тюремной стене». У Жирара полегчало на душе от того, что «кто-то смог заговорить с сердцем нашего времени, не притворяясь, будто ничего не происходит. Как будто кто-то чуть-чуть приподнял гигантское надгробие, которым придавлена страшная тайна нашего времени. В большинстве своем интеллектуалы сидят на этом могильном камне и, напыжившись, разглагольствуют до хрипоты. В одно мгновение я открыл для себя вселенную, где власть над городом имеют лишь те, от чьей болтовни уши вянут»[87]. Но посреди этого города пустословия он обнаружил, что осмысленные слова до сих пор возможны.

Он обрел мотивацию и вдохновение с большой примесью презрения к миру. «Задачу публиковаться в американских научных журналах я счел непростой, но выполнимой, – писал Жирар, – поскольку оттого, что я был к ним равнодушен, они выглядели не такими уж недоступными». Он засел за работу над научными статьями, но слишком поздно.

* * *

Почему его уволили из Индианского университета? Если не вдаваться в нюансы, университет предпочел взять на постоянную штатную должность другого француза – Робера Шампиньи, писателя и специалиста по Сартру. Так решила администрация с подачи Сэмюэла Уилла, завкафедрой французского и итальянского языков, – впоследствии он вывел свою кафедру в пятерку лучших в США. Марта сказала, что на тот момент распределение постоянных штатных должностей еще «не было крайне нервирующей процедурой, в которую превратилось позже». И все же для молодого мужчины, убежденного в том, что он обладает культурным превосходством и вообще намного лучше других, этот удар должен был стать беспощадным шоком. Его резко окунули в атмосферу ожесточенной конкуренции, свойственную труду в сфере науки и образования. Жирар описал это так: «Я больше не производил впечатление „многообещающего молодого человека“, и появилась необходимость от меня избавиться»[88].

«Публикуйся или сдохни» – избитая фраза, но количество и громкая слава научных статей и книг имели огромное значение для продвижения в академической иерархии. Раскаявшись, Жирар перестал легкомысленно пренебрегать требованиями академической среды. «Руководствуясь этим принципом, я начал писать. Было это примерно в 1950 году, после двух-трех лет, потраченных в общем и целом на студенток и автомобили. Я так плохо знал эту систему и так слабо в ней ориентировался, что не прислушивался к предостережениям своего завкафедрой – а они, по мере иссякания его терпения, звучали все откровенней и жестче. Я долго умудрялся все пропускать мимо ушей, – писал он. – Должно быть, у меня в голове засел французский подход к делу, и мне казалось, что, если уж преподаватель занял место, вытурить его невозможно»[89].

Теперь Жирару пришлось расплачиваться за свои убеждения: срочно подыскивать другую работу. «Я едва избежал катастрофы, но тот факт, что несколько из моих статей уже приняли к публикации, не дал мне впасть в то полукаталепсическое состояние, которое когда-то могла спровоцировать одна лишь перспектива неудачи»[90].

Тут можно задать вопрос и поинтереснее: как сложилась бы судьба Жирара, если бы он еще тогда получил постоянную штатную должность? По воспоминаниям Апостолида, Жирар говорил ему, что если бы не переезд в Америку, он никогда не стал бы Рене». Опубликовал бы он хоть одну книгу, оставшись на уютном насесте в Индиане?

Жирар четко разъяснял, что Индианский университет был для него чем-то вроде чуда – новым миром, к которому прилагались веселье, счастье и любовь. Остался бы он там жить? Возможно, в конце концов доработал бы в Индиане до пенсии? Такое предположение от обратного не так уж и невероятно. Его жизненной опорой стали бы легкая популярность среди студентов и супружеское счастье, и, пожалуй, можно предположить, что тогда не было бы ни «Лжи романтизма и правды романа», ни «Насилия и священного», ни конференции 1966 года, познакомившей Америку с французской интеллектуальной мыслью, ведь то, что подтолкнуло его ко всем этим затеям, поджидало в будущем, в других городах.

Фреччеро вспоминает, как на одной конференции в начале 1960-х профессор Сэмюэл Уилл приветствовал Жирара рукопожатием и шутливым вопросом: «Вы ведь, наверное, рады, что мы вас уволили?» В его шутке была доля правды.

* * *

Анри Пейр несколько раз упоминается в диссертации Жирара, а теперь входит в его жизнь. По выражению одного из коллег, Пейр слыл «крестным отцом мафии преподавателей французского языка и французской литературы»; Марта называла его «богом трудоустройства на ниве преподавания французского». Будучи завкафедрой романских языков в Йеле, Пейр устраивал преподавателей французского языка и французской литературы на солидные должности в разных штатах США, расставляя и переставляя их, словно фигуры на шахматной доске. Он обладал поразительно широким интеллектуальным кругозором и, казалось, бесконечно разветвленными связями. Он публиковался в «New York Times», написал на английском и французском тридцать книг и чуть не до самой кончины сочинял остроумные, провокативные статьи и книжные рецензии. После каждой лекции рвал свои заметки, чтобы, как сам говорил, «год от года не повторяться»[91]. Пейр славился своей неустанной корреспонденцией – письма писал фиолетовыми чернилами, кудрявым, дерзким почерком, заполняя весь лист от угла до угла. Он писал письма даже на занятиях, сидя на задней парте, пока студенты выполняли задания или писали контрольные. По словам экс-президента Йеля, «в этих письмах была неутомимость, страстность, скрупулезность, радикальная порядочность, непременно – забота о том, что заботит адресата, способность на безудержную нежность и стальное красноречие; эти письма не терпели лицемерия, не боялись сантиментов – во всем отражали человека», который их писал[92].

У Пейра и Жирара уже было важное связующее звено – авиньонские корни. Дядя и брат Жирара работали в Авиньоне врачами, а у Пейра был брат, который тоже был врачом там же. Жирар написал Пейру письмо.

В 2004 году издательство Йельского университета выпустило книгу объемом более 1100 страниц с сохранившимися письмами Пейра, но Жирар упоминается только в двух. Как известно, Пейр выбрасывал полученные им письма после того, как на них отвечал. Так что мы располагаем лишь воспоминанием супругов Жирар об озадаченной реакции Пейра на первое письмо Жирара. «Как вы попали сюда без моего ведома?» – спросил Пейр. От почти всевидящего ока Пейра ускользнуло проникновение Жирара в академический мир США с черного хода – через Школу хартий (а не Сорбонну или Высшую нормальную школу).

Удивление Пейра обнажило и еще один важный нюанс: у Жирара не было наставников, ничья рука не направляла его ни на одном этапе – собственно, не существовало никого, перед кем он был бы в интеллектуальной вассальной зависимости. В последующие годы некоторые станут утверждать, что Жирар мог несколько манкировать заботой, необходимой аспирантам, и немного сурово обходиться с теми, кто был в его власти; возможно, он никогда не отдавал себе отчета, насколько сильно способен обрадовать их или же огорчить, потому что сам никогда не был ничьим протеже и не нуждался в руководителях. Он был редкостным исключением в академическом мире.

В 1952 году с Жираром заключили срочный контракт как с преподавателем в Университете Дьюка, тогда еще не достигшем мирового уровня. «После кучи напрасных писем одно наконец-то дало результаты. Я получил такую же рядовую должность, как и в Индиане. По-прежнему стоял на низшей ступени»[93], – написал он. На следующий год Пейр, что свидетельствует о его влиятельности, устроил Жирара на должность ассистент-профессора в колледж Брин-Мор.

И все же, обратившись за помощью к Пейру, Жирар ни в малейшей мере не поступился своей независимостью: тот помог ему найти место преподавателя, но не повлиял на его деятельность. «Во Франции Рене никогда не сделал бы такую карьеру», – пояснил в электронном письме Бенуа Шантр, президент парижской Ассоциации миметических исследований – одной из нескольких организаций, возникших вокруг теорий Жирара. Он отметил, что французские академические институты не поддержали бы ранние тексты и исследования Жирара. «Вот почему Жирар, как и Токвиль, – это великий французский мыслитель (и великий французский моралист), который, однако, не мог бы существовать нигде, кроме как в США. Рене во всех смыслах этого выражения „открыл Америку“: он сделал США своей второй родиной и именно там совершил основополагающие открытия, он всецело „продукт“ франко-американских отношений, он наконец-то показал всем лицо „общечеловеческой“ Америки, а не имперской».

* * *

По легенде, Рене Жирар отправился в Америку ради автомобиля – и в конце концов обзавелся им, хоть и спустя несколько лет. Джон Фреччеро рассказал мне, как Рене и Марта, приехав погостить к матери Марты в Юнион-Сити, впервые в жизни купили себе новую машину. Продавец автосалона, этот сын Среднего Запада, оценил представший перед его глазами франко-американский союз пессимистически. «Этот господин отвел мать Марты в сторонку и сказал: „Из смешения рас никогда ничего путного не выходит“», – вспоминал Фреччеро со смешком. Он припомнил и сам автомобиль – «шевроле» 1956 года с эффектными «плавниками» на багажнике. Желтенький такой.

Глава 5

Человечество не так уж и человечно

Прошлое никогда не умирает. Оно даже не проходит.

Уильям Фолкнер

В марте 1948 года одна французская пьеса после премьеры на Бродвее стала небольшой сенсацией: вызвавший бурную полемику спектакль шел в этой версии девять месяцев подряд. Некоторые назвали эту драму «антиамериканской», а в нескольких городах – самый громкий случай был в Чикаго – ее запретила цензура. Пьеса была написана в Париже, но действие разворачивалось на юге США. В центре сюжета – чернокожий мужчина, обвиненный в преступлении, которого не совершал, а также назревающее с минуты на минуту линчевание; именно эти темы станут средоточием исследований Жирара, но в данном случае их раскрыл другой влиятельный мыслитель, Жан-Поль Сартр:

Негр: На улицах толпы народу. Все собрались – и молодые и старые. Настоящая демонстрация.

Лиззи: Что это значит?

Негр: Это значит, я буду гонять по городу, покуда меня не схватят. Когда белые, даже незнакомые, сговариваются между собой – значит, негру грозит смерть[94].

Женщина – проститутка, приехавшая из Нью-Йорка, а мужчина (в пьесе он зовется просто «Негр») умоляет его за нее заступиться. В южном обществе они оба – посторонние. Здесь предвосхищен особый акцент на социальных различиях, которым отличаются исследования Жирара. «Увидеть негра – всегда к несчастью. Негр – это сущий дьявол»[95], – говорит сын сенатора, пытающийся оговорить чернокожего героя. Козел отпущения начинает играть тотемическую роль – не обычного смертного человека, который чем-то провинился, а сверхъестественного предвестника близкой беды и даже дьявола собственной персоной; итак, предлогом для разворачивающихся в драме событий становится жертва.

В каком-то смысле Сартр кусал кормившую его руку. С января по май 1945 года он по приглашению Госдепартамента США совершил турне по Америке, а параллельно писал материалы для газеты движения Сопротивления «Combat», главным редактором которой был Камю, и для ведущей парижской «Le Figaro». Но у Сартра вызвала омерзение нетерпимость, которую он наблюдал на американском Юге: например, двоих чернокожих военнослужащих отказались обслужить в вагоне-ресторане. Спустя месяц после возвращения он опубликовал в «Фигаро» статью «Что я узнал о „черной проблеме“»[96]. Эта тема занимала его и раньше, после прочтения Фолкнера. Впечатления от американской поездки и книг Фолкнера выкристаллизовались в пьесу «Почтительная потаскушка».

В развязке пьесы Лиззи спрашивает: «Люди идут, идут с фонарями, с собаками. Что это – факельное шествие?»[97] Жирар был внимательным читателем Сартра, а этот писатель-экзистенциалист более старшего поколения, очевидно, двигался параллельным курсом, во многом размышляя о том же антураже. У обоих мыслителей была одна отправная точка – они шли от Фолкнера, лауреата Нобелевской премии. Но, как ни поразительно, Жирар и Сартр сделают из проделанного пути противоположные выводы.

* * *

«Вонь линчевания прямо бьет в нос», – сказал мне Жирар, мимоходом упомянув о творчестве Фолкнера. Странная фраза – сказано резко, а в интонации сквозило нетипично сильное презрение. Жирар тогда не стал вдаваться в подробности, но один его друг сказал мне, что год, проведенный Жираром в самом сердце Юга США в период 1952–1953 годов, когда действовали законы о расовой сегрегации, представлял собой год в Чистилище. Некоторые утверждают, что жираровская теория «механизма козла отпущения» родилась на американском Юге, но они заходят слишком далеко, и их предположение недооценивает роль самого Жирара; между тем этот гениальный интуит объединил широкий спектр наблюдений и исследований в авторитетную теорию об уделе человечества и его последствиях для нашего прошлого, настоящего и будущего. Эти идеи будут сформулированы лишь намного позже – уже после того, как «Ложь романтизма и правда романа» оставит свой след в литературоведении. «Я прожил один год в Северной Каролине – то был не наихудший регион Юга, но все же с полной сегрегацией и весьма консервативный»[98], – заметил впоследствии Жирар. Однако в некоторых аспектах Северная Каролина не была Чистилищем: Жирара очаровала красота местной природы – пышная растительность, которая, возможно, лишь усиливала когнитивный диссонанс. Жирару не свойственно включать в свои тексты лирические описания природы, так что его строки об американском Юге резко выделяются на фоне его обычного стиля. Он признавался, что новое место работы приносило ему больше удовольствия, чем Индиана; но удовольствие это, видимо, было чисто чувственное, поскольку он вспоминал «местность с глинистыми почвами в окружении сосен, в сердце гигантской области, где выращивали табак, со множеством больших складов, где бережно раскладывали для просушки огромные светлые листья».

Этот период, когда я впервые надолго поселился на юге США, оставил у меня очень яркие воспоминания: необычайное буйство цветения весной, пригороды, чем-то схожие с райскими кущами, чистенькие, словно новехонькие игрушки, дома, угнездившиеся посреди пестрых букетов и окруженные деревьями, которые растут здесь сотню лет; обширные сады на задворках домов; в гостиной – огромное панорамное окно с видом на кустарники оттенка морской волны… Ты словно бы в научно-фантастическом спускаемом аппарате ныряешь вдруг в ослепительный мир, где есть все соблазны нашего мира, но он более яркий и более ухоженный.

А вот о межрасовых отношениях он пишет отчасти обиняками и в более «литературном» ключе:

Однако едва наступило лето, нестерпимый зной навалился, как проклятие, вызывая мучительные ощущения, которые воспринимались не только как чисто физиологическое явление, и в своих мыслях я не мог отделить эти мучения от болезни расизма, всегда витавшей над этой страной и все еще остававшейся такой, какой ее описывали великие писатели Юга, особенно Фолкнер. Я не одобряю склонность некоторых критиков сводить все к чисто литературным конструкциям: эта литература была великой, потому что уловила смысл, существовавший на самом деле, неотступно пропитавший собой все именно потому, что большинство людей отказывалось с этим бороться. Помню скандал, когда Конгресс так и не смог ратифицировать закон, который автоматически перешел бы на федеральный уровень, – закон о самых надежных гарантиях реальной судебной ответственности за все связанное с линчеваниями[99].

Если бы Жирар приехал в Северную Каролину поездом, то увидел бы на вокзале раздельные залы ожидания и уборные: для белых свои, для черных свои. Обнаружил бы, что все окружающие изъясняются с мягким певучим южным выговором, а у афроамериканцев – еще более диковинные, на его слух, интонации и густо сдобренный фразеологизмами и сленгом лексикон. Продавец автосалона из Индианы, остерегавший от «смешения рас», должен был вспомниться Жирару с новой пронзительностью и почти без усмешки – в этих краях расовое кровосмешение не только воспрещалось (как и во многих других регионах США), но и наводило ужас. Жирару, верно, пришлось не только узнать о «законах Джима Кроу», но и поневоле с ними считаться. Их действие распространялось широко, почти на все общественные места.

Как же быстро все исчезает в набежавших волнах. История линчеваний рассказывалась многажды, но не рассказана до сих пор; это явление хорошо подтверждено документальными свидетельствами, но те, кто родился уже после эпохи борьбы за гражданские права, обычно знают о нем в лучшем случае в общих чертах. Многие ли сегодня помнят о судах Линча? Насилие, скреплявшее собой общественный строй, порой выплескивалось вовне, чтобы обнажить истину, таившуюся за знакомым Жирару внешним антуражем – южной учтивостью и уютной милотой. Так было, например, в 1930 году при двойном линчевании в Марионе, штат Индиана, в каких-то шестидесяти милях от Блумингтона, за семнадцать лет до приезда Жирара в эти края. Иностранцы были вынуждены привыкать к тому, что в американской истории есть кровавая резаная рана – незаживающая, упрятанная за невозможными здесь разговорами, скрытая завесой молчания, которое затянулось на целую вечность.

В Дареме черные были повсюду, но в жизни Университета Дьюка не участвовали. В 1952 году там не было чернокожих ни среди студентов, ни среди преподавателей, ни среди членов попечительского совета, ни среди сотрудников администрации – были только чернокожие горничные, дворники, повара и прочий обслуживающий персонал. На стадионе Уоллеса Уэйда в кампусе Университета Дьюка имелись отдельные туалеты и секция трибун для «цветных».

Если вы обедали в профессорском клубе, сотрапезники у вас были белые, а черные убирали со стола, жарили картошку, варили бобы и провожали вас к забронированному столику.

В Университете Дьюка барьеры сегрегации уничтожили позже, чем в большинстве других лучших университетов страны. Впервые система зашаталась в 1948 году – во времена, когда типичным явлением все еще было движение сторонников превосходства белой расы, плодившееся как зараза, а политики обычно либо потворствовали этому движению, либо отмалчивались. Студенты богословской школы Университета Дьюка направили администрации петицию, требуя расширить критерии приема в университет, но первого чернокожего аспиранта сюда зачислили лишь спустя десять с лишним лет, а первых черных студентов – лишь спустя пятнадцать.

Почему Жирар не говорил и не писал об этом, за вычетом нескольких неопубликованных абзацев? Для контраста расскажу о Симоне Вейль, прожившей каких-то четыре месяца в квартире родных в Верхнем Ист-Сайде на Риверсайд-драйв, где белый Нью-Йорк плавно переходил в черный Гарлем. Вейль написала своему другу, доктору Луи Берше: «Я исследую Гарлем. Каждое воскресенье хожу в баптистскую церковь в Гарлеме, где, кроме меня, нет белых». Она живо интересовалась религиозными бдениями, проповедями с музыкой в стиле госпел, спиричуэлс – духовными гимнами, а также каждый день ходила к мессе в гарлемскую церковь Тела Христова. Берше утверждал: «Если бы она осталась в Америке, то наверняка стала бы черной»; он, видимо, не понимал, что расовая принадлежность не добровольный клуб, куда допускали бы всех просто испытывающих к этой расе товарищеские чувства. Жирар, напротив, в основном молчал о существовавшем в Америке межрасовом барьере – точно так же, как и о жизни оккупированной Франции.

Однажды Жирар признался: «Этот опыт приобрел для меня первостепенную важность. Но это уже другая история»[100]. Однако в подробности этой истории он никогда не вдавался, разве что, конечно, косвенно, в серии книг, которая началась с «Насилия и священного» и продолжилась такими работами, как «Вещи, сокрытые от создания мира», «Козел отпущения», «Я вижу Сатану, падающего, как молния» и другие. Чем объясняется это молчание? Возможная разгадка содержится в предположении одного друга Жирара.

* * *

Жирар как-то сказал мне, что Жан-Мишель Угурлян – его «лучший друг», и хотя я совершенно уверена, что данный «титул» был не у него одного, этот французский психиатр определенно сыграл в жизни Жирара уникальную роль, работая вместе с ним над одной из его важнейших книг и распространяя его исследования на сферу естественных наук.

Я встретилась с Угурляном в один осенний день у него дома в шестнадцатом округе Парижа – взяла у него интервью, которое то и дело прерывалось: он отлучился на деловую встречу в кабинет на нижнем этаже, отвечал на беспрерывные звонки сотрудников клиники и пациентов. Угурлян – психоневролог и психолог, в прошлом возглавлял психиатрическое отделение Американской больницы в Париже и занимал иные престижные должности в Университете Париж V, Сорбонне, Университете Джонса Хопкинса и других.

Дожидаться в квартире, пока Угурлян уделяет внимание посетителям и неутомимо сигналящему смартфону, было весьма приятно. Обстановка роскошная – мебель обита красным плюшем, стулья обтянуты желтым атласом с изящно вышитыми цветами, антикварный письменный стол – деревянный с позолотой, зеленые малахитовые столешницы, восточные ковры, две кушетки – совсем как у Фрейда, – а также серебро, хрусталь и bibelots[101]. Застекленные книжные шкафы вдоль стен полны томами в кожаных переплетах: полные собрания сочинений Бальзака, Стендаля, Вольтера, Жерара де Нерваля, мемуары Сен-Симона и так далее, и тому подобное. И все это выглядит еще эффектнее, многократно отражаясь в больших зеркалах в золоченых рамах.

Меблировка квартиры и неутомимая говорливость подкрепляют впечатление от Угурляна: передо мной яркая личность, экстраверт с широкой улыбкой и слегка азиатским разрезом глаз. Загорелый, крепко сложенный, энергичный, он признает, что с высоты семидесяти с лишним лет имеет определенные привилегии и может смотреть на жизнь через призму психологии. «Я обязан Рене всем, что знаю, – и не пытаюсь этого отрицать», – сказал он. Типичное для него обобщенно-благородное высказывание. После недолгой паузы он добавил: «Я практически подошел к концу своей деятельной жизни, так что теперь могу говорить все что хочу». Весьма уместная преамбула к его последующим словам.

В жизни Жирара, сказал Угурлян, было два переломных момента; второй хорошо известен, и его я коснусь ниже, в другой главе. А вот первый стал для меня полной неожиданностью: Угурлян уверял, будто Жирар сказал ему, что на Юге был свидетелем линчевания. По словам Угурляна, Жирар заявил без обиняков: «Когда я говорю о козлах отпущения, я, черт возьми, знаю, о чем говорю». Угурлян добавил, что контекст этого разговора явно указывал на линчевание. Обстоятельства разговора были примечательными и уникальными: «Он упомянул об этом один раз – только эту фразу и сказал, больше ничего». К моему удивлению, Угурлян тогда не стал выспрашивать у Жирара подробности, а те вопросы, которые я сама задала Угурляну, вскоре уперлись в тупик. По зрелом размышлении я, пожалуй, догадалась, почему Угурлян не задал ни одного наводящего вопроса: характер и прирожденная замкнутость Жирара таковы, что большинство людей предпочитает спускать на тормозах моменты, когда он приоткрывает свою душу – им проще упустить удачный случай. Но, по всей вероятности, Угурлян просто неверно понял слова Жирара? Угурлян ответил без тени сомнения, с нажимом. Это была составляющая часть его обещания «говорить все что хочу». Он вновь подчеркнул, что это событие было абсолютно переломным – одним из двух таких моментов в жизни Жирара.

Спустя несколько лет Угурлян смягчил свою позицию – говорил, что как-то не вполне уверен в своей трактовке, хоть никогда открыто не отрицал сказанное; но в 2012 году я не могла предугадать, что он заговорит по-другому. Фраза Угурляна побудила меня углубиться в поистине мрачные темы. И начался этот экскурс очень скоро, одним зимним днем в Париже.

Когда я намекнула, что такое событие могло произойти, в беседе с еще одним коллегой Жирара, Бенуа Шантром (мы как раз шли в кафе из издательства «Flammarion», где у него рабочий кабинет), его лицо гадливо скривилось, словно он надкусил лимон. Нет, это невозможно, сказал он, и я поспешила сменить тему, чтобы он поскорее позабыл о моем предполагаемом ляпсусе. Очевидно, Шантр не поверил в правдивость этой истории, но я часто обнаруживала, что восторженные друзья оберегали Жирара, как бы выстраивая вокруг него стену, и никому не хотелось совать нос в его частную жизнь; эта почтительность свойственна даже тем, кто не принадлежит к его ближайшему окружению.

В общем, спустя долгое время я сделала вторую попытку, подняв эту тему в беседе с Сандором Гудхартом из Университета Пёрдью – другим коллегой Жирара. Гудхарт жизнерадостно загоготал, потешаясь над этой гипотезой. «При линчевании не бывает „наблюдателей“, – сказал он мне с хохотом. – Если ты присутствуешь на линчевании, ты один из линчевателей!» Да, в общем и целом это действительно так. Линчеватели не приглашают беспристрастных зрителей. О линчеваниях либо рассказывают сами линчеватели, находя себе оправдание и сами себя обеляя, либо не рассказывает никто. В более поздних работах Жирара утверждается, что наблюдатели самим присутствием подрывают необходимое единодушие участников. Однако я припомнила фотографии tondues и лица людей на балконах и в окнах – тех, кто не вполне поддался этому безумию. Хотя бы несколько человек наверняка случайно оказывались в неподходящий момент в неподходящем месте. Наряду с участниками были и «наблюдатели».

Линчевания не обязательно происходят спонтанно. В США многие линчевания совершались в заранее объявленный час и, несомненно, притягивали зевак, хотя все равно невозможно вообразить, что Жирар был таким зевакой. Эти линчевания были ритуализованными мероприятиями с предрешенной развязкой, иногда планировались заранее и рекламировались в газетах, собирали большие толпы белых, приходивших целыми семьями, – совсем как казни на гильотине в дни Французской революции. По этому торжественному случаю мужчины наряжались в воскресные костюмы, дети играли, взрослые рукоплескали, а тем временем затяжные дикарские зверства продолжались с различными вариациями: жертв расчленяли заживо, обливали бензином и поджигали либо пытали до смерти какими-то другими способами. Из частей тел мастерили жуткие сувениры, а фотографии расправы издавались в виде почтовых открыток. Затем произошедшее описывалось в газетах, причем слово «предполагаемый», которое в этом контексте указывает на наличие обвинений, а не на судебное решение, подтвержденное доказательствами, в этих заметках попадалось нечасто. На фоне исторических документов «Почтительная потаскушка» Сартра, эта якобы «остроактуальная» пьеса о расизме, выглядит до нелепости благостной и наивной. Читая о том, что творилось на самом деле, испытываешь неописуемую подавленность и омерзение. Но я эти материалы прочла.

Я все еще продолжала проверять утверждение Угурляна о «переломном моменте». Он сказал, что дело было на юге США. Я поискала в интернете данные о линчеваниях, случившихся примерно когда Жирар был в Северной Каролине и даже позднее. Начитавшись такого, возвращаешься во времена, когда черному при разговоре с белым полагалось снимать шляпу, а взгляд глаза в глаза считался «наглостью». В присутствии белых черные должны были почтительно делать шаг вбок и наклонять головы. К белым обращались «мистер», «сэр» или «мэм», а к черным – по имени, «эй ты» или даже оскорбительными словами. Любое нарушение правил, стиравшее межрасовые и классовые различия (допустим, кто-то приобрел новый автомобиль, который сочли «слишком шикарным» для его социального статуса, или поздоровался «свысока»), могло послужить поводом для того, чтобы сделать с человеком чуть ли не что угодно. Однако же когда после манифеста Линкольна об освобождении рабов общество законсервировалось в состоянии стагнирующей разобщенности, насилие почти сошло на нет; маловероятно, что в пору своего пребывания на Юге в 1952–1953 годах Жирар стал свидетелем подобных событий.

В 1954 году линчеваний и других насильственных преступлений на расовой почве вновь стало больше; это случилось после решения по иску «Браун против Совета по образованию» и отмены принципа «разделены, но равны» в области школьного образования. Спустя год четырнадцатилетний мальчик из Чикаго Эмметт Тилл был подвергнут ужасным пыткам и убит в Миссисипи за то, что свистнул вслед белой женщине. Это дело потрясло страну и привлекло неотрывный интерес мировой прессы. Распухшее, изуродованное тело мальчика обнаружили спустя несколько дней в реке Таллахатчи. Ужас и жалость, вселяемые фотографиями изуродованного тела на похоронах – сраженная горем мать потребовала не закрывать гроб, – захлестывают нас и сегодня, спустя шестьдесят лет, хотя мы не были тому непосредственными свидетелями. Жюри присяжных (кстати, в него запретили включать женщин и афроамериканцев) посовещалось час и оправдало обвиняемых.

Мужчины, убившие Эмметта Тилла, сознались в содеянном в интервью, опубликованном в 1956 году в журнале «Look». Всю оставшуюся жизнь – еще несколько десятков лет – они прожили на свободе, так и не раскаявшись.

* * *

Есть и другой резон смягчить категоричность утверждения Угурляна, как сделал в 2017 году он сам. Жирар лично отмел гипотезу о том, что его отчетливые интуитивные догадки о механизме козла отпущения зародились на американском Юге. В беседе с Марией-Стеллой Барбери для сборника «Тот, через кого скандал приходит»[102] он сказал:

Рене Жирар: В США Фредрик Джеймисон, литературный критик, считает, что вся моя теория линчевания вышла из того, что я прожил год на американском Юге.

Мария-Стелла Барбери: А вы тоже так считаете?

Рене Жирар: Нет, не считаю. С другой стороны, я признаю, что у такого писателя, как Фолкнер, есть поразительные озарения на эту тему. Мне не очень нравится читать Фолкнера, его стиль для меня – мука мученическая. Но в его великих романах, таких как «Свет в августе», содержится христианская символика, которая также представляет собой символику козла отпущения[103].

Не сумев отыскать ничего, что написал о Жираре Джеймисон, известный критик и политический теоретик марксистского толка, я спросила об этом у самого Джеймисона по имейлу. Джеймисон ответил мне на бегу, одним предложением, набранным без прописных букв: «увы, вообще без понятия, что он имел в виду»[104]. И все же Жирар когда-то сам поднял эту тему лишь затем, чтобы развеять домыслы, – и второй раз, в другой ситуации, тоже. Примерно через год после беседы с Барбери похожий вопрос задал Кристиан Макарян для интервью в «L’Express»[105], и Жирар ответил: «Кое-кто из моих американских друзей говорит, что на меня повлияло мое личное соприкосновение в молодости с насилием на расовой почве в США», – а затем перевел разговор на более обобщенные темы. Тут вновь всплывают эти анонимные «другие» – Жирар вновь и вновь вкладывает эту гипотезу в уста и головы других только для того, чтобы ее развеять; вот что я учитывала, размышляя о «переломном моменте» из версии Угурляна.

* * *

Казалось бы, американский Юг после так называемой Реконструкции – мер, принятых после окончания Гражданской войны, – был образцовой иллюстрацией к тезисам Жирара о ритуалах и механизме козла отпущения, о том, что, что линчевания сплачивают людей, когда общественные различия стираются и конфликт грозит окончательно все разрушить.

Американское линчевание подходит под гипотезу Жирара во всем, кроме одного нюанса: эти ужасы никто не утаивает. Жирар обычно описывает коллективное убийство как утаиваемую историю цивилизации, чье архаическое насилие завуалировано толстыми наслоениями накопленного ритуала и туманной исторической памяти. Если теория Жирара верна, почему эти истории о линчевании так легко восстановить? Очевидная причина – эти истории еще свежи в памяти. В дописьменном обществе после смены одного-двух поколений чуть ли не все может превратиться в миф или позабыться. Пожалуй, не стоит спешить с предположениями, что в нынешнюю эру высоких технологий все будет принципиально иначе, ведь наша эпоха отличается удручающей исторической амнезией и невежеством на грани упрямого нежелания знать.

Хотя история американских судов Линча подтверждена документальными доказательствами, которые собрали ученые, описана в книгах и показана в телепередачах, широкая аудитория уже не знает о ней ничего, кроме самых карикатурных штрихов. Возможно, дольше всего в коллективной памяти сохранится текст песни «Странный плод» из репертуара Билли Холидей – даже после того, как истлеют книги, рассыплются в прах кинопленка и аудиокассеты, исчезнут все прочие старомодные технологии:

На южных деревьях вырастает странный плод,

На листьях кровь, у корней – кровь.

Черные тела раскачивает южный ветерок,

Странные плоды свисают с тополей.

Эта история высветила тот факт, что у меня тоже есть одно предубеждение: раньше я полагала, что молчание, которым на протяжении столетий часто окружены линчевания, – симптом стыда и чувства вины. Гипотеза Жирара о механизме козла отпущения подталкивает к иной версии: а что, если утаивание просто обнажает тот факт, что участники не считали нужным объяснять или обелять содеянное? Как писал Жирар, «уверенность в своей правоте позволяет этим же гонителям ничего не утаивать относительно устроенной ими резни»[106]. Подобно горожанам, улюлюкавшим и глумившимся, когда стройная Элизабет Экфорд молча, крепко стиснув учебники, шла в только что десегрегированную школу, линчеватели даже не догадывались, как будут выглядеть в глазах следующих поколений на фотографиях – с лицами, навеки искаженными ненавистью и злобой.

Эти американцы как бы скроены по той же колодке «обвинителя», что и люди со скабрезными ухмылками, толпившиеся вокруг униженных tondues в освобожденной Франции: похоже, у правосудия толпы имеется особое, неизменное выражение лица. Даже спустя десятки лет презумпция виновности остается в силе: когда я, беседуя по отдельности с двумя французскими исследовательницами, заговорила об этих внесудебных карах для женщин, обе собеседницы отвергли мои выводы. «Но они действительно были виновны!» – сказала одна из них, удивленно подняв брови, когда я предположила, что с ними обошлись несправедливо; другая моя собеседница холодно процедила: «Дело в том, что надо же иметь какие-то принципы».

Очевидно, эта история далека от завершения. В прошлом веке загадочную роль отрицания и самообеления в случае убийств расширили до невиданных прежде пределов. Историки изумленно подмечают, что при нескольких печально известных режимах скрупулезно вели отчетность, причем в головах функционеров не укладывался истинный смысл их деяний: на Лубянке следователи вели детальные протоколы допросов; администраторы нацистских концлагерей прилежно и дотошно регистрировали новоприбывших узников и составляли описи конфискованного у них имущества. Жирар писал, что сейчас механизм козла отпущения приходит в негодность. Все так, но этот механизм все еще гнездится в человеческих душах. Когда у их дверей в Новом Свете стучатся журналисты, соучастники колоссальных злодеяний не сознают, что поступали нехорошо; бывшие надзирательницы нацистских лагерей теперь сделались приятными во всех отношениях домохозяйками и живут под другими именами[107].

Точно так же развитие технологий привело к тому, что возможности сколачивать толпы, чтобы устроить самосуд, расширились в геометрической прогрессии. Разумеется, никто никогда даже не подозревает, что присоединяется к разъяренной толпе: он, мол, борется за то, чтобы все решилось по справедливости, хочет постоять за себя, прогнать взашей все это отребье, защищает свою семью или свой город. «Это всегда подражательное поведение, – сказал мне Жирар. – Так формируются толпы. Всякий раз, когда добавляешь еще одного человека, процесс единения толпы ускоряется, она становится все сильнее и все притягательнее». В том, что линчеватели довольны своим судом Линча и не считают нужным оправдываться, Жирар, разумеется, прав.

Возможно, стародавние истории «утаивались» просто потому, что в тех обществах не было типографий, газет, телефонов, фотоаппаратов, интернета, а вот нынешние технологии – все эти твиты, посты в инстаграме и эсэмэски – трезвонят обо всем на весь мир, не утаивают ничего. Сегодня наши линчевания ad hoc надевают сверхсовременные высокотехнологические личины. Поэтому травля за какую-нибудь запись в твиттере или оброненную фразу оборачивается для ее жертв испорченными репутациями, потерей работы, банкротствами и насильственными преступлениями[108] – перед нами своего рода символическое линчевание, оставляющее на совести не столь тяжкий груз, как физическое. В разговоре со мной Угурлян заклеймил нашу эпоху: «Люди склонны без зазрения совести линчевать других – морально, символически, физически». Многие научно-технические перемены произошли при жизни Жирара и теперь все более ускоряются, а XXI век идет своим путем. Мы живем в эпоху, где все сохраняется в акашической лавине картинок, аудиозаписей и текстов, которые показывают по телевизору, распространяют через интернет и транслируют вживую, и эта лавина поступает к нам двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Удалять из интернета что бы то ни было – новое табу. Когда все публично, разве существует то, что стоит скрывать? Какой смысл чего бы то ни было стыдиться? Для «поколения гугла» стыд – такой же антиквариат, как пятидюймовые дискеты. Парадоксально, но факт – хотя и идущий вразрез с тем, что в соцсетях мы, к удовольствию глобального интернет-сообщества, ритуально порицаем друг друга.

Возможно, когда Жирар описывал природу подобного насилия, наступил этап, когда утаить это насилие стало уже невозможно и подход виновников уже ничего не меняет? Или насилие найдет новые, остроумные способы маскировки?

* * *

Посиживая в парижских кафе, французский коллега Жирара шел параллельным курсом, видел те же картины коллективного насилия, брал во многом те же «кирпичики», но здание из них выстроил совершенно другое. В 1960 году Сартр написал второй из своих масштабных философских трактатов – «Критику диалектического разума», смешав марксизм и экзистенциализм в убийственном коктейле.

Сартр употреблял апокалиптические и высокопарные выражения, нанизывал длинные заковыристые фразы, где, словно в рекламных брошюрах семинаров нью-эйдж, слова типа «Другой» и «Террор» пишутся с прописной буквы. Он восхвалял «братство-террор», которое рождается из насилия и само есть насилие, даже превозносимое насилие, «утверждающее себя как узы имманентности». Все работало на то, чтобы укрепить сплоченность и мощь «группы», изъясняясь тревожно «очищенным» от ценностей языком; насилие стало чем-то вроде самоцели. Новый образ мысли Сартра, по-видимому, предполагал одобрение и узаконивание убийства – и даже линчевания: Сартр заметил, что это «praxis общего насилия линчевателей постольку, поскольку его цель – уничтожение предателя», заподозренного в вероломстве «справедливо или несправедливо». Предатель остается членом группы, он связан с ней узами, а группа «воссоздается посредством истребления своего провинившегося члена, то есть изливая на него все свое насилие». В действительности предатель – жертва, которую приносят группе, а убийство – что-то вроде секулярного таинства. Сартр также утверждал, что линчевание требует единодушия линчевателей: «очевидно, всякий, кто держался в стороне от братства, окажется на подозрении», – пишет он. Но он, в отличие от Жирара, не отмечает, что совесть индивида погружается в сон, когда люди осуществляют волю группы на практике. Собственно, Сартр, по-видимому, встает на сторону линчевателей и видит в насилии истинное благо. Оно не только «Террор, направленный против предателя», но и «практические узы любви между линчевателями».

Убийство в описании Сартра содержит еще и элементы ритуала. Например, с обвиняемым «жестоко обращаются во имя его собственной клятвы и во имя права иметь над ним власть, признанную им в лице Других». Более того, этот акт – «жестокое повторное осуществление клятвы как таковой, поскольку каждый брошенный камень, каждый нанесенный удар заново подтверждают клятву: всякий, кто участвует в казни предателя, заново подтверждает непреложность группового бытия как предела своей свободы и как свое новое рождение, причем он утверждает это посредством кровавого жертвоприношения, которое, более того, конституирует открытое признание принудительного права всех, властного над каждым индивидом, и угрозы, которую несет всем каждый»[109]. Словом, Сартр рассуждает о той же динамике, которая прежде ужаснула Жирара, но не отвергает ее, а, наоборот, превозносит.

* * *

Все то время, которое я провела тогда в Париже, я ломала голову над словами Угурляна. Мне по-прежнему не казалось убедительным возражение Жирара, что его теории – исключительно результат прочитанного и передуманного. Будь оно так, они не нашли бы отклика в душах такого множества людей, которые едва ли были свидетелями линчеваний, но столкнулись с бытовыми вариациями механизмов козла отпущения и изгнания, а возможно, лично наблюдали случаи насилия в своих сообществах. По моим подозрениям, в душе Жирара тоже что-то всколыхнули наблюдения и личные впечатления от несправедливостей на расовой почве в Америке, и неважно, в какой форме он это наблюдал и пережил и что думают об этом те, кто сомневается в правдивости его слов.

Впрочем, было бы, разумеется, неверно противопоставлять два возможных истока теории Жирара, «его голову», с одной стороны, и его непосредственный или обобщенный жизненный опыт, с другой. Развитие его теории невозможно объяснить даже аномально обостренной чувствительностью к насилию. Он изучал поведение людей, отраженное в величайших литературных произведениях, и выявил, что там вновь и вновь встречаются аналитические замечания о серьезных последствиях миметического поведения. Это открытие раскрыло Жирару глаза на потаенную динамику группового насилия. Однако оно вовсе не означает, что на ход его рассуждений не влияли и впечатления от окружающей действительности.

Хотя свой путь в науке он начнет с книги на другую тему – работы «Ложь романтизма и правда романа», – механизм козла отпущения и жертвоприношение уже оставили отпечаток в его сознании. Спустя много лет Жирар скажет в интервью: «В действительности в „Насилии и священном“ я только нерешительно представляю свой собственный интеллектуальный путь, который привел меня в конце концов к иудео-христианскому Писанию, но спустя долгое время после того, как я осознал важность механизма жертвоприношения. Этот путь долго оставался настолько враждебным к иудео-христианскому тексту, насколько этого требовала модернистская ортодоксия»[110].

Как минимум один критик нашел в этой фразе примету двуличия, ведь «Ложь романтизма и правда романа» (1961) написана, очевидно, под христианской звездой и за много лет до «Насилия и священного» демонстрирует, что в позиции его автора не было ни толики «враждебного»[111]. Однако же, внимательнее рассмотрев жизнь Жирара, видишь, что последовательность его размышлений не совпадала с последовательностью его публикаций. Его интервью наводит на предположение, что что-то навеяло ему мысли о священном, жертвоприношении и козлах отпущения; навеяло за много лет, как об этих мыслях узнал кто бы то ни было; возможно, тогда он осознал, какие силы действуют в его внутреннем мире. (Можно даже подметить, как именно в начале своей научной карьеры Жирар описал изгнание Свана из салона Вердюренов в прустовском «В сторону Свана» и провел параллель между поведением завсегдатаев салона, с одной стороны, и деятельностью инквизиции и «охотой на ведьм», с другой»[112]).

Когда относительно недавно, в 2007 году, Жирара спросили, можно ли считать спонтанные линчевания на Юге образчиками архаического жертвоприношения, он дал пространный ответ, вновь сославшись на Фолкнера: «Разумеется, да. Чтобы докопаться до правды об этом, нужно обратиться к Фолкнеру – к прозаику. Многие полагают, что Юг – воплощение христианства. Я бы сказал, что на уровне духа Юг – пожалуй, наименее христианская часть США, хотя на уровне ритуала – наиболее христианская… есть много способов предать религию. В случае Юга это совершенно очевидно, потому что там налицо настоящее возвращение к самым архаическим формам религии. Эти линчевания следует полагать своего рода архаическим религиозным актом»[113].

Возможно, то же самое инстинктивно почувствовала Фланнери О’Коннор, когда написала: «Думаю, можно смело сказать: Юг едва ли ставит Христа во главу угла, но определенно не может выкинуть его из головы»[114]. Она родилась и выросла в Джорджии, впитав местные обычаи с молоком матери; а вот Жирар, уроженец Франции, чувствовал себя на американском Юге, наверное, не более естественно, чем, допустим, среди анимистов народа амунг в Индонезии.

«Искусство романа – это антропология». Выдающийся чешский писатель Милан Кундера, с горячим энтузиазмом воспринявший работы Жирара, согласился с этим его тезисом; а Жирар, беседуя с ним в радиоэфире, развил мысль Кундеры о том, как мы распознаем линчевание, и подчеркнул значение текстов, в особенности романов. Через тысячу лет, сказал он, историки (по крайней мере если будут рассуждать наподобие своих нынешних коллег) сочтут авторитетными архивные источники, а не отражение событий в литературе. «Если сохранится какой-нибудь роман Фолкнера, где рассказана правда, которой нет в архивах, та правда, которая является таковой в романах Фолкнера, в нее никто не поверит, – сказал Жирар. – Очевидно, все они рассудят неверно. Им будет недоставать самого существенного – схемы общественного устройства, схемы психологии на уровне повседневной жизни, того, что в те времена предопределяло облик страны. Тогда-то мы и сможем привести абсолютно конкретные доказательства того, что роман – правда, а все остальное – ложь»[115].

В поисках истины Жирар проводит раскопки слоев, лежащих под текстом, – а специалисты по общественным наукам смотрят на такой метод скептически. В исследуемых им произведениях обнажаются паттерны, на первый взгляд незаметные, совсем как на снимках фотографа в «Фотоувеличении» (1966) Антониони, когда проявленные кадры изобличают, что произошло убийство. Главный вопрос, как всегда, таков: «Видим ли мы под таким углом то, чего не видели прежде?» Возьмем удостоенный Пулитцеровской премии бестселлер «Унесенные ветром» (1936), где Маргарет Митчелл, сама того не желая, воспела тот Юг, который мог бы когда-нибудь существовать в альтернативной вселенной. Ее истории о XIX веке, почерпнутые из воспоминаний старожилов из ее родной Джорджии, рисуют мир, где «черные парни» – это преданные, покорные домочадцы второго сорта в доброжелательных белых семействах, а «полевые работники» – инертные бедные родственники. Белые женщины непорочны, черных женщин не берут силой, рабов не бьют и не пытают, а послевоенный Ку-клукс-клан – сила на службе правосудия. Остается лишь гадать, как спустя пару тысячелетий в мире, описанном Жираром в беседе с Кундерой, ученые, корпя над материалами американских архивов, попытаются примирить версию Митчелл с романами Фолкнера.

* * *

Во время довольно-таки продолжительной личной беседы в Париже Угурлян несколько раз упомянул о своем космополитическом происхождении. «Я никогда не смог бы быть расистом или фанатиком, – сказал он. – Наследственность у меня многоплановая: Южная Америка, Кавказ». Экзотично даже для Парижа – города, где нет недостатка в колоритных родословных. Угурлян родился в Бейруте, десяти лет приехал во Францию. Его мать была родом из Боготы, отец – беженец. Потому-то Угурлян говорит на шести языках, в том числе на испанском, английском, французском, арабском и армянском.

Слово «армянский» в перечне напомнило, что я пока не задала один вопрос. «Фамилия Угурлян, должно быть, армянская?» – поинтересовалась я. Может быть, странствия его семьи как-то связаны с геноцидом армян? Его лицо на миг слегка помрачнело, голос зазвучал ниже, даже тембр изменился. Беседа приняла ошеломляющий оборот: казалось, в элегантной комнате, под малахитовыми столиками и восточными коврами, разверзлась незримая бездна.

В период геноцида его дед и большая часть его родни были убиты турками, причем с дедом, как я узнала позднее от нашего общего друга, расправились особенно жестоко. Французский Красный Крест взял под опеку его бабушку-беженку. Вот почему его отец вырос в Ливане, который тогда был территорией под мандатом Франции. То был, сказал Угурлян, образчик заразительности насилия – совсем как с нацистами и евреями. Он ответил на вопрос, от которого незадолго до этого, когда мы говорили о религиозном обращении Жирара, уклонился. Угурлян добавил, что он тоже католик, но объяснил выбор конфессии неожиданным для меня образом: «Семнадцать человек из моей семьи убили за то, что они были христианами. Я не могу их предать».

Можно ли полагать, что отсутствие доказательств – само по себе доказательство? Этот принцип иллюстрирует жизнь самого Угурляна, ведь эта история и эти люди ни разу не упоминаются в его мемуарных зарисовках, статьях и книгах. Почему же? «Все мы, кого ни возьми, не пишем о том, что всего важнее, – сказал он. – Человечество не так уж и человечно». Когда он отлучился ответить на очередной сигнал смартфона, я полистала одну из его свежих книг, лежавшую на столе, и нашла вот что: «После смерти жертвы наступает молчание – необычайно напряженное, так как оно воцаряется после криков толпы линчевателей и воплей жертвы. Мне представляется, что это молчание – начало осознавания»[116]. Пассаж был примечательный, и я его запомнила. Вернувшись в США, купила книгу.

Стоит поскрести поверхностный слой жизни, как брызнет кровь. Насилие творится повсеместно: в автобусе, на работе, в семье, – а мы его не замечаем. Достаточно задать пару вопросов, чтобы истории выплыли наружу. Мне вспоминается поездка в Аргентину: казалось, с кем ни разговорись, в его или ее семье кто-то подвергся пыткам или «пропал без вести». В Польше во время Второй мировой войны погиб каждый шестой, а в Варшаве, когда идешь по воссозданному из руин городу, насилие и смерть у тебя под ногами, везде и на каждом шагу. Судьба не сделала особого исключения и для Жирара: он тоже свидетель насилия – хоть во Франции военного времени, хоть на Юге «законов Джима Кроу», в качестве непосредственного очевидца, или читателя газет, или собеседника, выслушивающего чужие рассказы. Точно так же, как и все мы, как все на свете. Я заподозрила, что утверждение Угурляна – рудимент его семейной истории, а не подсказка, хоть как-то приоткрывающая завесу над личным опытом Жирара. То, что для большинства из нас немыслимо, в семье Угурляна оказалось не просто «мыслимо», а произошло на самом деле. И на протяжении истории точно так же происходило с множеством людей в множестве обществ.

Спустя несколько лет после моего визита к Угурляну я дважды обращалась к нему по электронной почте – дала ему возможность разъяснить или отказаться от того, что он тогда мне сказал, если у него возникнет такое желание. Никакого ответа я не получила – да, в сущности, и не рассчитывала на ответ.

В конце концов я позвонила ему на сотовый. К тому времени он ушел на покой и стал послом Суверенного военного Мальтийского ордена в Республике Армения. Жирара уже год с лишним не было в живых, и его кончина изменила атмосферу в кругу тех, кто его пережил. Да, сказал Угурлян, мои электронные письма он получил, но точно не знал, как теперь на них ответить. «У меня нет стопроцентной уверенности. Это было 47 лет назад», – пояснил он. Что именно сказал Жирар – что действительно видел линчевание или что просто читал о линчеваниях и ощущал, что в этой чуждой ему, парализованной расизмом стране линчевание разлито в воздухе? («Вонь линчевания прямо бьет в нос», – говорил Жирар мне). Угурлян засомневался и не смог отыскать в памяти четкое воспоминание. Заметил, что ему не хотелось бы создавать впечатление, будто он после смерти Жирара эксплуатирует память о нем.

Мы подгоняем свои воспоминания под момент и слушателей. Жирар сказал бы, что это правило распространяется и на линчевание как преступление. Ведь линчеватели рассказывают свою историю, чтобы обелить себя и выставить в благородном свете. Но это правило верно и для всех нас при любых обстоятельствах, сложившихся вокруг увертливых воспоминаний. Время смягчает, искажает, а иногда и гипертрофирует воспоминания, но где искать «подлинное» воспоминание – в двусмысленной фразе Угурляна или в его же прямом заявлении, сделанном за несколько лет до этого?

Через несколько лет я призадумалась: а что, если история семьи Угурляна побудила его «вчитать» во фразу Жирара что-то, чего в ней не содержалось? Что, если интерпретация Угурляна подсознательно была для него самого способом почтить память своих родных? Если так – надеюсь, на этих страницах я тоже, даже в отсутствие доказательств, почтила их память.

В конце концов я нашла инцидент с линчеванием, о котором, возможно, говорил Угурлян; нашла почти случайно, читая интервью Жирара «Der Spiegel». Его спросили, был ли он лично жертвой насилия. Он ответил: «Единственный раз в жизни я столкнулся с таким явлением, как угроза насилием, во времена, когда в Алабаме еще действовала сегрегация. Мы сфотографировали черных и белых вместе у стойки бара, и эти люди внезапно сбились в банду против нас»[117]. Хотя в немецкоязычной публикации употреблены очень сильные выражения, Жирар, по-моему, подразумевал лишь, что эти люди среагировали враждебно и были настроены вступить в противостояние, – ничего серьезнее. Насколько мне известно, это единственный раз, когда он упомянул о подобном инциденте, и больше никто, по-видимому, об этой истории не упоминал. В свете тогдашних «законов Джима Кроу» сборище людей разных рас, возможно, было противозаконным – и вся та компания, наверное, сильно перепугалась.

* * *

Жирар вскоре исправил оплошность, допущенную в Индиане: защитив диссертацию, принялся писать статьи по литературоведению и историографии. Но шестеренки издательского процесса в научной среде вращаются неспешно, и такие публикации, как «История в творчестве Сен-Жон Перса» в «Romantique Review» (1953), «Франц Кафка и его критики» в «Symposium» (1953) и «Валери и Стендаль» в «Publications of Modern Language Association of America» (1954) увидели свет, когда он давно уже покинул Индиану.

Анри Пейр, земляк по Авиньону, выручил его, как выручал и многих других. После года преподавания в Университете Дьюка Пейр поспособствовал назначению Жирара на должность ассистент-профессора в колледже Брин-Мор в Пенсильвании. Эту должность Жирар занимал, пока в 1957-м его не пригласили в Университет Джонса Хопкинса – и с этого, как мы увидим в следующей главе, начался один из судьбоносных периодов его жизни. Чтобы ознакомиться со взглядами на межрасовые отношения в эпоху, которую многие позабыли (а те, кто помоложе, помнить не могут), приведем письмо, которое Пейр написал своему коллеге Уитни Грисуолду через год после того, как Жирар перебрался с Юга в Брин-Мор:

Мой дорогой Уит, мы взяли на французскую кафедру помощником преподавателя негра Алвиса Тиннена, который жил во Франции, хорошо овладел французским, затем был принят здесь в нашу юридическую школу, перешел в магистратуру по специальности «преподавание французского языка», окончил магистратуру, а затем начал писать диссертацию по французскому языку.

Он прекрасный человек и джентльмен, тактичный и энергичный… Однако мне хотелось сказать тебе несколько слов об этом назначении на случай, если тебя будут о нем расспрашивать. Я также хотел удостовериться, что ни ты, ни миссис Грисуолд, ни кто бы то ни было не почувствуют себя неловко, если мы пригласим Тиннена с супругой к вам на чаепитие для новых преподавателей 24 октября. Если ты предвидишь какую-либо неловкость – просто дай мне знать, а я, разумеется, никому об этом не скажу и найду какой-нибудь не бросающийся в глаза способ не включать в круг приглашенных этого нового «колоритного» коллегу[118].

Глава 6

В его приятной компании

Любое желание – это желание быть.

Рене Жирар

В те времена этот университет называли «the Hopkins». Если в Индиане, этом глубоком тылу Америки, Жирар нашел свое первое жилище в Америке, то именно в Университете Джонса Хопкинса он оставил прочный отпечаток в интеллектуальной жизни ХХ века, написав дебютную книгу – провокативную и новаторскую работу «Ложь романтизма и правда романа». Эта книга, изданная изначально в 1961 году во Франции, была далеко не единственной попыткой исследовать природу желания, но до Жирара никто не уверял, что желание, кажущееся нам оригинальным и объективным, в действительности позаимствовано у других, то есть «миметично». В этом отношении он предлагал вдумчивое прочтение Платона, Аристотеля и Гегеля, но под новым углом.

Жирар проникся симпатией к Университету Джонса Хопкинса – собственно, об этом университете вспоминают с нежностью чуть ли не все повидавшие времена его расцвета – и вернулся туда работать после семи лет в Буффало (куда Жирара когда-то сманили). В 1957 году Жирар пришел в Джонс Хопкинс на должность ассоциированного профессора, в 1968-м уволился, а в 1976-м вернулся на именную профессорскую кафедру.

«В Джонсе Хопкинсе были великие традиции, – сказал Жирар. – Он создавался по германской модели постдипломного образования. Именно там я познакомился с Лео Шпитцером, такими французскими литературными критиками, как Жорж Пуле и Жан Старобинский, а также с испанским поэтом Педро Салинасом»[119]. В 1956 году, за год до приезда Жирара, президентом университета стал Милтон Эйзенхауэр – брат президента США; длительный срок его пребывания на посту отчасти совпал с периодом работы Жирара в этом университете.

Кафедры гуманитарных наук в Джонсе Хопкинсе приютили ученых-беженцев – тех, кто покинул Европу, спасаясь от близкой или уже начавшейся войны. Университет радушно принял Натана Эдельмана из Франции, Людвига Эдельштайна из Германии и видного литературного критика Лео Шпитцера из Австрии.

Казалось, это просто рай небесный. Только посмотрите, какое впечатление произвели университет и город в 1958 году на коллегу Жирара, шотландца Лайонела Госсмана:

Когда мы въехали в Балтимор, я вмиг влюбился в этот город с малоэтажной застройкой и буйством полутропической растительности, пробивающейся через все трещины в кирпичных стенах и бетоне. Меня приятно удивила и очаровала величаво-просторная Чарльз-стрит: она тянется на север, взбираясь в гору от гавани к площади Маунт-Вернон c красивым памятником Вашингтону и декоративными скульптурами Бари, а затем идет дальше, к Хоумвуду и кампусу Университета Джонса Хопкинса.

Это первое впечатление врезалось накрепко, и очень скоро я стал хвастаться перед заезжими коллегами архитектурой Балтимора: великолепными многоярусными галереями Библиотеки Института Пибоди – это чудесный образец чугунного литья, – чинным великолепием собора, спроектированного Латробом, идиллическими рукотворными ландшафтами в предместье Роланд-Парк – его по единому плану возвел Ольмстед, хорошим вкусом без претенциозности, характерным для скромных кирпичных таунхаусов, занимавших акры и акры, – то были дома с чисто вымытыми ступеньками или террасами перед дверью, с пышными садиками на задних дворах. В особенности я запомнил восторг сэра Николауса Певзнера, когда я показал ему изящный образец промышленного дизайна – круглое депо Балтиморско-Огайоской железной дороги, а также молчаливую задумчивость поэта Ива Бонфуа перед скромной могилой Эдгара Аллана По, на которой начертаны знаменитые стихи Малларме[120].

Госсман сказал мне, что для него Джонс Хопкинс означал «побег из серой атмосферы войны и первых послевоенных лет»; для Жирара таким же спасательным кругом стал Индианский университет. «Вот почему, наверное, он вызвал во мне столь живую реакцию: он воодушевлял и был ответом на мои чаяния. О тех годах в Джонсе Хопкинсе я вспоминаю до сих пор, – сказал он. – Этот университет охотно шел на риск. Он отличался колоссальной открытостью. То, какой упор там делали на всем интеллектуальном, просто ошеломляло».

За то, чтобы Джонс Хопкинс не вытеснили из категории лучших университетов, пришлось вести трудную борьбу. Кафедра романских языков была настолько крохотной, что за пять лет, разделявшие защиту Джона Фреччеро в 1958-м и защиту Мэрилин Ялом в 1963-м, докторских защит там не было. На кафедре работали пять преподавателей, а на аналогичной кафедре в Йеле – тридцать пять.

«По-моему, такой одержимости учебой, как у нас, я не видела ни в Уэллсли, ни в Колумбийском университете, ни в Сорбонне», – рассказывала Ялом; она пришла туда учиться в 1957-м и первой стала писать диссертацию под руководством Рене (Эрик Ганс, впоследствии много писавший об исследованиях Жирара, появился спустя несколько лет, в 1961-м). «Мы были как истовые верующие. Жизнь в Джонсе Хопкинсе была жизнью во имя науки», – сказала она мне. Нельзя было просто взять да «пойти на новую картину с Дорис Дэй – если уж отрывать время от учебы, то разве что ради глубокого кино, уровня Ингмара Бергмана», – пояснила Ялом: смотреть чуть менее серьезные фильмы – уже разгильдяйство. Ялом сказала это в шутку, но в ее шутке была доля правды. Хотя между студентами и преподавателями, как и полагалось в ту эпоху, зияла пропасть, Ялом вспоминает о сердечности и esprit de corps[121]: преподаватели регулярно приглашали студентов в гости. Дружба с Жираром продолжилась в Стэнфорде, где Ялом и ее коллеги заложили основы феминистских исследований. Жирар неотрывно связан с ее жизненным опытом и воспоминаниями – и как личность, и как друг. «В Рене есть глубина – глубокая преданность, глубокая способность любить, гармонирующая с цельностью его натуры, – вспоминала она. – Я знала его, когда он еще не был звездой первой величины. Я чувствовала – и все мы чувствовали, – что в его голове работает особенный ум и находиться в его обществе – большая честь». В наше время Мэрилин Ялом обрела популярность и признание как автор книг, но в то время выбивалась из сил, совмещая учебу в аспирантуре с обязанностями молодой многодетной матери и обитая в жилье, которое выделяли начинающим психиатрам на время резидентуры в больнице Джонса Хопкинса. (Ее муж Ирвин Ялом впоследствии стал одним из ведущих психотерапевтов США, а его книги удостоились высочайших оценок, причем он и Мэрилин работали по отдельности). В те времена Ялом жаждала советов и внимания научного руководителя, но ее чаяния не всегда сбывались. «Он был такой серьезный, у него в голове, наверно, роилась масса мыслей. Выглядел очень внушительно, – сказала она. – Вовсе не случайно, что у него такая огромная, львиная голова. Это символично: в голове идет кипучая работа».

Однажды Жирар сказал Ялом, что преподавание его обескураживает, поскольку ученики, дискутируя с ним, «не отбивают мяч». По ее предположению, студенты побаивались его, хотя он никогда не обходился с ними сурово. Держался он, по ее словам, «учтиво» и «по-джентльменски», хотя и не принимал большого участия в ее научной работе. Возможно, оттого, что сам он проделал в системе учебных заведений столь нестандартный путь, ему было попросту невдомек, что другие были бы рады всесторонней помощи; а может, как кое-кто полагал, он никогда не принимал академические ритуалы всерьез. «Он прелестно, но непоколебимо ироничен, – сказал Джон Фреччеро. – Никого не принимает всерьез. Есть ли хоть кто-то, кого он принимал бы всерьез?»

Исходивший от него жар студенты чувствовали даже на солидном расстоянии. Один профессор поведал о показательном случае: Жирар спускается по лестнице, навстречу ему поднимаются аспирант с аспиранткой. Жирар по рассеянности забывает имя своего аспиранта, но все равно вежливо замирает на миг, чтобы образцово дружелюбным тоном спросить: «Comment va la thèse?»[122] Аспирант мямлит что-то в ответ, но, поднявшись повыше, шепчет аспирантке: «Жирар на меня давит». «Давит» – притом что Жирар даже не смог припомнить его имя!

Эту историю поведал Ричард Макси; на момент приезда Жирара в Балтимор он только что защитился, а на следующий год начал преподавать в Хопкинсе. Позднее он прослыл там легендарным эрудитом и библиофилом. (Он владеет одной из крупнейших в штате Мэриленд частных библиотек – более семидесяти тысяч книг и рукописей, среди которых много подлинных редкостей).Фигурирующая в этой истории аспирантка – его жена Кэтрин. Впоследствии супруги Макси близко подружатся с Жирарами. «Рене наводил на людей страх. Мне это кажется странным, – вспоминал Макси. – По-моему, им казалось, что он захватит власть». Это предчувствие было не вполне беспочвенным. «Кафедра была рассадником перемен, приезжали гости, они действительно слегка нарушали спокойствие. А многие из них приезжали благодаря Рене».

Фреччеро мечтательно вспоминает о духе товарищества и совместных ланчах с Жираром и другими по несколько раз на неделе: он и Жирар открыли для себя напиток из пахты – новинку, которая им, похоже, очень нравилась. А еще вместе отыскали единственный балтиморский ресторан, где подавали улиток. «Я так любил Рене, что приучился пить пахту, – повторял он. – Боже мой, как я люблю Джонс Хопкинс – буквально вижу все это перед собой, чувствую вкус и запах. Как же мы там веселились!»

Из дружеской компании, общавшейся за сэндвичами и пахтой, выросло более широкое братство. Фреччеро сказал, что они вознамерились «проколоть воздушный шарик напыщенности „правых“». Госсман же рассказал, что их компания увеличилась, в нее влились «кафедральные бунтари», в том числе он сам. «Мы хохотали до колик – считали себя королями этого замка». В центре затеи стоял Жирар – он снова стал заводилой. «От него исходила какая-то особенная веселость, он часто смеялся и улыбался… Мы потешались над старичьем и, так сказать, силой своего хохота вытеснили позитивистов из города. Во всем это было столько радости. Молодежь подняла бунт. Это было задолго до 1968 года. Мы намеревались выбросить на помойку всю эту рухлядь». Одной из мишеней их остроумия была альма-матер Жирара – Школа хартий, «олицетворявшая всю эту позитивистскую науку, которую он ни в грош не ставил».

Кафедрой романских языков заведовал здравомыслящий и великодушный Натан Эдельман, но ее «мотором» уже стал неугомонный, «высокооктаново»-экспансивный Жирар. По преобладающему мнению, Жирара заметили в 1961-м, после его первой книги «Ложь романтизма и правда романа», но Госсман говорит, что восхождение Жирара к известности началось задолго до ее публикации. «Да, нас всех еще до выхода книги колоссально тянуло к Рене, – вспоминал он. – Я считал, что он не знает страха. Его отличала колоссальная уверенность в себе в наилучшем смысле этого слова. Он знал, что собой представляет, знал, чего хочет и что обо всем думает. Он никогда не полагал, что сторонники других идей несут ему угрозу… Его интеллектуальное присутствие ощущалось очень мощно. Но не в том смысле, что он был сухарем; нет, это было физическое присутствие, ощущавшееся со всей живостью: то был огромный мужчина с огромной головой».

«Мы были им просто околдованы. Отчаянно жаждали его одобрения».

* * *

В 1961-м незадолго до Рождества семья Жирар окончательно обосновалась в Май-Ледис-Мэнор – очаровательном историческом районе XVIII века, выросшем вокруг водяной мельницы, где мололи зерно. Этот район с коневодческими хозяйствами и величавыми старинными домами, размещенными поодаль от сельских дорог, находится чуть севернее Балтимора, двадцать минут на машине. «В окрестностях Балтимора очень красиво, – вспоминал Госсман. – Это не был большой изысканный дом – наоборот, скромный, но очень милый». Он вспоминал, что приглашения в гости были «такой колоссальной честью, что, когда начинали приглашать кого-то еще и не звали тебя, это было мучение».

Дети Жираров вспоминают Май-Ледис-Мэнор с нежностью – особенно, сказал их сын Дэниэл, после знакомства с суровой реальностью жизни в таком большом городе, как сам Балтимор. Он вспоминал, что родители его балтиморских друзей, в том числе ветераны Второй мировой, ходили в белых майках-алкоголичках, курили и пили пиво. На этом фоне Май-Ледис-Мэнор был сельской идиллией. Межевание там пока не провели, и пустующие участки, занимавшие сотни акров, обеспечивали жителям уединение, а детям – простор для исследований. О весне возвещало первое «ква-ак» лягушки-быка на Пороховом ручье неподалеку; Мэри, дочь Жираров, вспоминала, как наблюдала за метаморфозой головастиков, а Дэниэл – как заботился о соседской живности – свиньях и бассет-хаундах.

Связи с Авиньоном сохранялись: около двенадцати лет Жирар преподавал в аккредитованной летней школе, которую в 1962-м создал вместе с Мишелем Гуггенхаймом при поддержке колледжа Брин-Мор. Чтобы преподавать в школе, не требовалось быть ни сотрудником Брин-Мор, ни даже американцем – приглашались и коллеги из французских университетов.

Марта показала мне фотографию коттеджа, который они несколько месяцев снимали в Вильнёв-лез-Авиньон, на другом берегу Роны, напротив авиньонского старого города. То был прелестный оштукатуренный дом со ставнями цвета морской волны и черепичной крышей. Сезонный мистраль дул так сильно, вспоминала она, что шторы ходили ходуном, даже если закрыть все двери и окна. На снимке жмутся друг к другу у дверей коттеджа оба их сына – Мартин, родившийся в 1955-м, и Дэниэл, родившийся в 1957-м. Их сестра Мэри родилась в 1960-м на этом острове и обосновалась в домике вместе с ними. Теперь все семейство было в сборе.

На другом фото – глава семейного клана Жозеф Жирар, сидящий на стуле во внутреннем дворе коттеджа. По словам Марты, на этом снимке ему восемьдесят. Поразительно похож на сына – не то что на снимке в профиль, который я видела раньше в архиве Воклюза. На этом портрете темные, глубоко посаженные, запавшие глаза Жозефа похожи на глаза сына, но у Жозефа лицо определенно квадратное, а у Рене – более длинное, прямоугольное. Судя по выражению лица, Жозеф с удовольствием греется на солнышке в окружении растущего семейства. Через два года его не станет.

* * *

С Джоном Фреччеро я познакомилась несколько десятков лет назад в Стэнфорде, когда ходила на его лекции о Данте; мне запомнился ошеломляющий сплав светскости, проницательности и неисчерпаемой эрудиции. Он задал нам прочесть «Божественную комедию» в многотомном прозаическом переводе Чарльза Синглтона и горячо рекомендовал приобрести издание этой поэмы с комментариями Синглтона, назвав его самым авторитетным английским переводом. Благодаря его совету я доныне регулярно заглядываю в увесистые серые тома, купленные в букинистическом отделе «Black Oak Books» в Беркли. «А почему не стихотворный перевод?» – жалобно спросил кто-то с задних рядов большого лекционного зала. Фреччеро, обаятельно улыбнувшись, отбил мяч: «Чтобы никогда не расставаться с надеждой однажды выучить итальянский».

С завершением лекционного курса Фреччеро исчез из моей жизни, а однажды, когда я сообразила, что он без малого шестьдесят лет дружил с Жираром, появился вновь. В период работы Жирара в Джонсе Хопкинсе Фреччеро был одной из ключевых фигур, а спустя годы содействовал переходу Жирара на работу в Стэнфорд. Его высказывания о Жираре звучали убедительно и частично сформировали мои представления о теоретике, которого я знала лишь в последнее десятилетие его жизни. Жирар признавал, что определенную роль в тот период его жизни сыграли два специалиста по Данте: Фреччеро как раз дописывал диссертацию под руководством Синглтона, только что вернувшегося на работу в Джонс Хопкинс из Гарварда. После публикации «Лжи романтизма и правды романа» Синглтон способствовал повышению Жирара по службе, а Фреччеро познакомил Жирара с творчеством Данте. Влияние было взаимным: Фреччеро, только что закончивший диссертацию об ангелологии у Данте, весьма заинтересовался новой книгой Жирара. В научных начинаниях друг друга оба находили богатую пищу для дискуссий. Хотя, насколько мне известно, никто не говорил о влиянии Данте на Жирара, я смутно различаю тонкую нить флорентийского золота, проходящую через жизнь и труды Жирара. Фреччеро определенно внес в это свой вклад.

К тому времени, когда я вновь увидела Фреччеро, обходительный щеголь, читавший безукоризненно отточенные лекции о «Божественной комедии», уступил беспощадному натиску прожитых лет. Спустя четверть столетия, приехав на лето в Пало-Альто, этот восьмидесятилетний мужчина восстанавливался после операции на бедренном суставе, уже пятой на его веку, и ходил по своему уютному и просторному жилищу осторожно и не вполне уверенно. Дом в районе Колледж-Террас типичен для местной застройки 60–70-х годов ХХ века: внутри все пронизано светом из больших окон и стеклянных дверей, выходящих во внутренний двор. В прихожей висит фотография его покойной жены Дайаны, преподававшей в Стэнфорде на отделении хореографии, – типичной жительницы Калифорнии в черном балетном трико, с длинными волнистыми белокурыми волосами. Он все еще скорбит. Но голос у него тот же самый, хотя в нем и прорезались и трагические нотки, которых я не припоминаю. Наверное, из-за возраста и недавней тяжелой операции.

Когда мы устроились на кушетке у стеклянной стены, выходящей во внутренний двор, он стал задумчиво наблюдать за колибри. Они всегда возвращаются на одну и ту же ветку на одном и том же дереве, сказал он, «своего рода верность».

Джон Фреччеро – милейший и очаровательный собеседник; самонадеянность, свойственная ему когда-то, смягчилась и переплавилась в смесь безудержной страстности, нестерпимо яркого личного обаяния и неизмеримой, неутолимой печали, причем все три составляющие в каждую отдельную минуту пребывают в неустойчивом равновесии, балансируя на грани. А подогревало беседу оружие, которое он выбрал, – мартини с джином «Бомбейский сапфир», его обычный напиток ранними вечерами.

О своем коллеге и друге Жираре он говорил охотно, с энтузиазмом, уверяя, что мог бы говорить о нем неделями напролет: «Помню времена, когда он был ассоциированным профессором. Нам нашептали, что появился какой-то позер из Брин-Мора – властно щелкает кнутом». О своей любви к Жирару Фреччеро упоминал многократно. «Я о нем постоянно думаю, – сказал он. – Он прекрасный человек. Ни один мужчина не сыграл в моей жизни такую важную роль, как он. Любить Рене – это как-то даже неловко: черт возьми, Рене любят все».

По словам друзей, о чем бы Фреччеро ни говорил, девяносто процентов времени он говорит о Данте; то же самое можно было сказать о его научном руководителе Чарльзе Синглтоне. В описываемый период Синглтон играл в жизни Джонса Хопкинса гигантскую роль – без него ничего не обходилось. В людской памяти Синглтона обычно затмевает следующее поколение – нахлынувшая, как цунами, волна суперзвезд и теоретиков постмодерна; впрочем, Синглтон был, пожалуй, более долговечным колоссом – он слывет «отцом» американского дантоведения, так что в середине 80-х годов ХХ века к его школе принадлежали почти все Dantisti. Этот профессор, родившийся в Оклахоме, был нетипичным исследователем Данте – «в душе он был фермер», сказал Макси, добавив, что Синглтону была свойственна застенчивость, которую иногда принимали за надменность. Вдобавок он был атеист, а у Данте его привлекала идея духовного исправления, находящая отзвук даже в секулярном мире спустя столетия. Друг Жирара Роберт Харрисон, тоже учившийся у Синглтона, заметил, что их наставник уверял: «вымысел в „Комедии“ состоит в том, что это вообще не вымысел». Харрисон припомнил песнь XXVI «Рая», где святой Петр экзаменует Данте по вопросам веры, и заметил: «В том, что касается христианской веры, Синглтон мог назвать вес и сплав монеты, но у него в кошельке ее не было»[123]. И это отсутствие, похоже, Синглтона не печалило.

В фермерском доме XVIII века с виноградником в округе Кэрролл у Синглтонов цвели гостеприимство и ученые штудии. Обожавшие друг друга супруги были бездетны и потому привечали как родных всех, кто имел отношение к Хопкинсу. Весной вино охлаждали во дворе, летом в отделение «ИМКА» в Хопкинсе привозили овощи нового урожая, осенью, в пору сбора винограда, у Чарльза Синглтона от сока краснели пальцы – так он и приходил читать лекции о «Рае». Из винограда, выращенного им и его женой Юлой – он в ней души не чаял, – делали вино, поступавшее в продажу под маркой «Est! Est!» – название в честь итальянского винного региона Монтефьясконе; то было единственное вино мэрилендского производства. На праздник сбора винограда приглашались все: аспиранты давили ногами виноград, а Юла варила в гигантских котлах спагетти. На занятиях он рассказывал искрометные истории то на тосканском диалекте, то на английском, а без единой запинки приводя по памяти пространные цитаты, переключался между французским, итальянским и английским.

Жирары провели много счастливых дней с Синглтонами на ферме, в том числе плавали по небольшому пруду на крошечной лодке, нареченной в честь стихотворения Рембо «Le Bateau Ivre» – «Пьяный корабль».

«Я просто не мог не полюбить Джонс Хопкинс», – сказал Фреччеро. Ведь, пояснил он, там работал Синглтон, а Синглтон был для него всем. Правда, Фреччеро изучал Данте еще мальчиком в Нью-Йорке, сидя на коленях у своего дедушки-иммигранта и разглядывая иллюстрации к «Аду», но Данте как предмет исследований возник в его поле зрения только в аспирантуре, когда он слушал лекции бельгийского литературного критика Жоржа Пуле. «Они меня совершенно околдовали»[124], – признался он впоследствии. Пуле, автор четырехтомного труда «Исследования человеческого времени», в то время заведовавший кафедрой романских языков в Джонсе Хопкинсе, одобрил новое направление исследований Фреччеро. Многие считали его интеллектуальным наследником Синглтона; эти тесные отношения вначале способствовали его развитию, а затем начали тяготить.

Фреччеро гордится своим пролетарским происхождением и позволяет себе еще одно отступление в беседе, изобилующей отклонениями от темы. Он пересказывает мне свой давний диалог с одним профессором, родившимся во Франции. «Какое у вас классовое происхождение?» – спросил профессор у Фреччеро. «Самое низкое, а что?» – ответил тот. Француз впал в неподдельное недоумение: «Но ваши достижения – чем вы их объясняете?» На этом воспоминании Фреччеро насмешливо оскалился, а затем призадумался и сказал: «Люди боятся равенства всех людей». Его фраза звучала у меня в ушах, когда позднее я штудировала, главу за главой, первую книгу Жирара.

Фреччеро вспоминал и о других друзьях Жирара, в том числе Эудженио Донато – неугомонном и энергичном молодом аспиранте и впоследствии коллеге, сыгравшем в жизни Жирара важную роль. Вначале Донато был аспирантом Госсмана, но вскоре стал последователем Жирара. «Донато любил его до беспамятства. Это была страстная натура», – вспоминал Фреччеро. Донато, сын итальянца и армянки, родился на Кипре, рос – по крайней мере в раннем детстве – в Александрии. Умел говорить на ломаном итальянском, ломаном французском, а также на пестром ассорти из других языков, не владея в совершенстве ни одним. В сущности, у него не было настоящего «родного языка». Для Жирара Донато был связующим звеном с интеллектуальным Парижем, от которого он сам отдалился. Жирар «был не такой человек, чтобы засиживаться в кафе до ночи и болтать без удержу», – сказал Фреччеро. Но Донато был как раз «такой человек», чем и помог Жирару стать известным и завоевать репутацию.

Макси также вспоминал Донато – сказал, что это был «младший коллега на кафедре настоящих старейшин», но Донато все же сыграл переломную роль. Он очень рано включил в программы своих курсов теории Клода Леви-Стросса и Жака Лакана, да и в целом структурализм.

«Рене постепенно раскрывался как Рене, а Эудженио – как интерпретатор этих ученых, – пояснил он. – „Нос“, как выражаются французы, у него был что надо. Он знал, где что затевается». Пользу приносила даже такая черта Донато, как склонность к мелодраматичной патетике. «Я находил, что он замечательный коллега. Его увлечения были заразительными. Он постоянно вспоминал каких-то „злодеев“, и это тоже было забавно».

«Эудженио полемизировал со всеми. А Рене не полемизировал ни с кем. Эудженио понимал, какую роль играют здоровые академические поединки, а Рене их так никогда и не распробовал. Было полезно иметь Эудженио рядом в качестве младшего коллеги, – пояснил Макси. – Они с Рене были очень близки. Знакомство с Рене обогатило жизнь Эудженио, а знакомство с Эудженио обогатило жизнь Рене».

Фреччеро, по своему обыкновению, дополнил портрет нюансами и разъяснениями, касавшимися эмоциональной стороны ситуации. Он напомнил мне о том, что я и сама уже успела заметить: сдержанная и осмотрительная натура Жирара, скрытая под наружным слоем теплоты и учтивости, не допускает несоразмерного накала чувств. Однако в дружбе Жирара часто влекло к страстным натурам, в том числе к Фреччеро и Донато. «Эудженио пламенно любил Рене, – сказал Фреччеро. – Жирар любит всех, но великой любви в его сердце нет. А если бы все-таки была, то в первом приближении это был бы Донато». Эта взаимная приязнь коллег неизбежно была неравной. Фреччеро – а ведь он открыто признается, что обожает Жирара, – обнаружил, что Жирар «самый самодостаточный изо всех, кого я только знал».

«Полюбив, ищешь какой-то знак, подтверждающий твою уникальность, но от Рене таких подтверждений не дождешься. Он тебя любит, но не торопись впадать в эйфорию: он любит также и многих других».

* * *

Беда с попытками описать научные труды Жирара, в том числе с моей текущей попыткой, – в том, что им далеко до впечатляющей и уверенной риторики его собственных текстов, их изящной воинственности и провокативности, остроумия и мудрости: его труды разрушают ожидания читателя – кромсают их в клочья, словно острый толедский клинок. Другие авторы написали о его теориях столько книг, что их хватит на несколько полок, но если у меня спросят, с чего начать знакомство с наследием Жирара, я укажу не на вторичные источники и толкователей, а на «Ложь романтизма и правду романа». Типичный случай – видный теоретик-марксист Люсьен Гольдман. В тяжеловесном анализе первой книги Жирара из его «Социологии романа»[125] есть интригующая параллель с трудами венгерского историка литературы и литературного критика Дьёрдя Лукача. Для Жирара, как и для Лукача, «роман – это история о том, как проблемный герой в выродившемся мире занимается вырожденческим (в его терминологии «идолопоклонническим») поиском подлинных ценностей»[126]. Но дальше мы забредаем в бурьян отвлеченных рассуждений.

Напротив, «Ложь романтизма и правда романа» неизменно практична, кристально прозрачна и сосредоточивается на конкретных романах и том, что они обнажают в природе человека.

В центре книги – наше безостановочное подражание друг другу. Подражание неизбежно: с его помощью мы обучаемся, благодаря подражанию не едим руками и общаемся не только мычанием. Когда же дело доходит до так называемого «метафизического» желания – а, по определению Жирара, это все желания, выходящие за рамки базовых потребностей и страстей, – чрезвычайно важно, чему именно и по какой причине мы подражаем, и ответ на этот вопрос может быть симптомом нашего онтологического нездоровья. Хотя термин «мимесис» ввел не Жирар – его опередили Эрих Ауэрбах, Аристотель и даже Платон, – в нашей современной культуре употребление этого термина во многом определенно восходит к Рене Жирару.

«Ложь романтизма», которую пытается разоблачить Жирар, – драгоценный для мыслителей начиная с Руссо миф об автономии личности, о «подлинном „Я“». Герой чего-то хочет и действительно хочет этого «сам» – влияние других над ним не властно, он словно бы не находится в плену общественного мнения и одобрения со стороны родных и друзей. В этих взаимодействиях Жирар замечал некоего неизбежного «третьего» – того, кто послужил для желания образцом и научил нас его испытывать.

Центральная фигура в рассмотренных Жираром романах – герой любого пола, который жаждет свободы, но абсолютно не свободен ввиду того, что преклоняется перед «медиатором» – ныне живущим или уже умершим человеком, чьи желания персонажи перенимают, принимая за свои собственные. «Объект соотносится с медиатором так же, как и реликвия со святым»[127], – пишет Жирар. Жюльен Сорель боготворит Наполеона и прячет под матрасом мемуары императора; Эмма Бовари боготворит парижских модниц и в подражание им обзаводится любовниками.

«Даже самые страстные из нас никогда не ощущают себя неподдельно такими, какими им хочется быть, – пояснил он позднее в статье, написанной в Стэнфорде. – Для них самое чудесное существо, единственный полубог – это всегда кто-то другой, кому они подражают, у кого они заимствуют свои желания, тем самым гарантируя себе жизнь в вечных раздорах и соперничестве с теми, кого одновременно ненавидят и почитают»[128]. Мы хотим заполучить некий предмет, потому что думаем, что он придаст нам сходство с чтимым соперником, с ложным богом, которого мы постепенно начинаем бояться и ненавидеть одновременно с тем, как преклоняемся перед ним и ему подражаем. Соперничество становится навязчивой идеей, не исчезающей даже когда objet du désir – объект желания – вышвыривают за пределы теннисного корта.

Один из примеров есть у Вагнера в «Кольце Нибелунгов». «Золото – очевидно, ничто, ведь его озаряет и преображает только солнечный луч. И тем не менее золото – это всё, ведь именно за золото все борются; именно факт борьбы за него превращает золото в нечто ценное и ужасающее»[129], – пояснил Жирар в интервью.

Жирар описывает два вида медиации. При «внешней медиации» медиатор существует где-то вне мира, в котором живет герой, и остается далеким идолом – таковы истории об Амадисе Галльском для несчастного Дон Кихота или повести о рыцарях для Франчески да Римини в «Аду». Эти формы подражания весьма близки к бреду, но ввиду своей природы лишь в редких случаях порождают конфликт и насилие. А вот при «внутренней медиации» начинается настоящее светопреставление: ведь в этом случае медиатор – живой человек и существует в одной сфере с героем, а потому способен на сопротивление и взаимность. Подражание перерождается в соперничество, а обожание перемежается ненавистью. Главный герой должен «спасти» любимого человека от антагониста или убить короля ради завладения престолом, который герой мнит своей законной собственностью. Либо героиня жаждет восхищения со стороны группы людей, которая, заблуждаясь, превозносит не ее, а соперника: она больше, чем другой, заслуживает постоянной профессорской должности или Пулитцеровской премии. В конце концов соперничество обостряется настолько, что вожделенный объект желания исчезает – волан, так сказать, закидывают на трибуны, и двойники-соперники все больше походят друг на друга своими взаиморазрушительными выходками а-ля комикс «Шпион против шпиона», но постоянно с пеной у рта уверяют, что ссорятся только из-за своего несходства.

«Романтик, будучи узником манихейской оппозиции Меня и Другого, всегда действует в рамках лишь одного плана. Пустому и безликому герою, твердящему о своем „Я“, противостоит маска Другого с застывшей на ней гримасой. Чистое внутреннее против абсолютного внешнего»[130]. Поэтому «дуло романтического творчества направлено на Других»[131]. Из этих безыскусных, казалось бы, наблюдений вытекает масса других выводов. Книга, на первый взгляд представляющая собой разбор пяти конкретных писателей, выходит за рамки литературы, чтобы углубиться в психологию и культурные проблемы нашего мира, в том числе моду, рекламу, этикет, пропаганду и интеллектуальные тренды.

В «Лжи романтизма и правде романа» уже заметен коронный авторский стиль Жирара – формальные требования соблюдены, но текст увлекательный и доступный, свидетельствующий об эрудиции, язвительный, виртуозный: эта книга создала ему репутацию. Я нашла, что она затягивает, как наркотик, хотя в «Library Journal» ее назвали «весьма сложной критической работой о структуре романа», а вдобавок предупредили: «Как, наверное, и следовало ожидать, интерпретации глубоко психологические, доводы – философские, а интеллектуальная работа по сбору информации – ошеломляющая; но, с точки зрения читателя, мысль развивается медлительно, а в правоте автора убеждаешься как-то скрепя сердце»[132].

Однако для многих книга стала откровением. «Всегда можно рассчитывать, что француз увидит мир как этакое менаж-а-труа, – написал в «The Guardian» Эндрю Галликс по поводу жираровской теории опосредованного желания. – Открыть „Ложь романтизма и правду романа“ – все равно что надеть очки и увидеть все вокруг четко. В центре книги – мысль настолько простая и все же настолько фундаментальная, что просто диву даешься: неужели никто не высказал ее раньше?»[133] «Ложь романтизма» глубоко погружает в творчество горстки писателей: Сервантеса, Стендаля, Пруста, Достоевского, Флобера – и особенно в несколько их произведений (главным образом это «Дон Кихот», «Красное и черное», «Бесы» и «В поисках утраченного времени»). Эти писатели, утверждает Жирар, не только нашли у себя болезнь мимесиса, но и отыскали противоядие. Хотя эта книга далеко не сводится к разбору частного материала, те, кто пока не знаком с исследуемыми Жираром пятью писателями, наверняка обнаружат, что текст им не по зубам. Хотя Жирар утверждает, что так строится «вся» великая литература, на деле рассмотренное им подмножество – маленькое и узко сфокусированное. Отнюдь не пытаясь запихнуть в свою теорию все на свете, он заодно выдвигает тезисы о нашей культуре – и они как минимум столь же важны, как его размышления о литературе.

В какой мере Жирар выбирал материал исходя из собственной прихоти? И, может быть, раскритикованный им жанр исчерпал себя раньше, чем Жирар взял в руки перо? Как-никак литературные моды меняются быстрее, чем природа человека. Этот вопрос задал в «Comparative Literature» французский литературный критик Вальтер Штраус:

Профессор Жирар явно солидарен с противниками романтизма и, следовательно, отвергает весь современный нигилизм; собственно, его замечания о современной литературе обычно проникнуты враждебностью (хотя часто проницательны). Боюсь, то, что он быстро списал Ницше со счетов, помешает ему продолжить его ценные разыскания дальше Пруста, на «эру подозрения». Но именно здесь мне бы хотелось увидеть в исследовании Кафку и, возможно, Беккета; разве весь процесс медиации, а вместе с ним и возможность «правды романа» не рушатся с приходом Кафки? И разве у Кафки и Беккета отсутствует стремление преодолеть или отринуть желание? Поднять эти вопросы побуждает меня огромная мощь убеждений профессора Жирара – побуждает не из придирчивости, а из уважения к блистательному достижению критического ума, образцом которого является эта книга[134].

Впрочем, Штраус не заметил, что в одной из последних глав Жирар отдельно рассмотрел Беккета, а также Камю и Сартра; главные герои их произведений, утверждал Жирар, – очень часто современные инкарнации подпольного человека, и их метафизическое желание еще успешнее скрыто под маской притворной независимости. «Между этой литературой и Достоевским можно обнаружить множество внешних сходств. С обеих сторон мы видим все ту же ненависть к Другим, тот же радикальный разлад, тот же „полиморфизм“ в ниспровержении всех буржуазных ценностей»[135]. Кафка в «Лжи романтизма и правде романа» упоминается раз шесть.

А как среагировало более близкое окружение? Ральф Харпер, видный философ-экзистенциалист и теолог из Университета Джонса Хопкинса, затронул в «Journal of Religion» следствия для духовной жизни, вытекающие из труда Жирара. Если учесть, как сильно эти вопросы станут волновать Жирара спустя несколько лет, Харпера стоит процитировать пространно:

Он предполагает, что все пять писателей участвовали в драме нашей цивилизации – драме «смерти Бога». И действительно, мало того, что герои романов подражают не Христу, а друг другу: на деле суть в том, что они, подражая, в то же время делают вид, будто верят, что спонтанность, автономность и оригинальность – новые ценности раскрепощенного человека. И каждый из них своим путем обнаружил – насколько осознанно, уже другой вопрос, – что посулы метафизической независимости лживы, а потому счел необходимым присвоить желание, подражать кому-то другому, чтобы и впредь делать вид, что Бог действительно умер, а человек – это бог. Итак, когда мы высказываемся об абсурдности опосредованного желания, то в действительности мы обнаруживаем всю печаль метафизического разочарования.

«Чувство беспокойства, вселяемое этим доскональным анализом, – вероятно, одно из последствий повсеместности недуга, который Жирар называет заразным, а также свидетельство психологической и метафизической проницательности автора этой интереснейшей книги»[136], – заключает он.

О большем автор-дебютант не мог бы и мечтать. В последующие годы многие истолковывали Жирара неверно, причем иногда, как представляется, чуть ли не преднамеренно. Давайте сделаем краткое отступление, чтобы опровергнуть ряд обвинений: некоторые клеймили Жирара за доктринерство – дескать, он применяет свой эликсир слишком широко, в качестве универсального средства. Но именно так действует большинство французских интеллектуалов, выдвигая свои теории; чтобы их услышали в шумном мире французской гуманитарной мысли, они вынуждены энергично настаивать на своем. Неужели труды Жирара более дидактичны, чем та же деспотичная «Критика диалектического разума» Сартра? В любом случае в исследованиях Жирара, возможно, не так много «формул», как кажется на первый взгляд. Смелый, декларативный язык Жирара отвлекает внимание от того, как часто Жирар переплетает мысли прямо по ходу написания фразы: его изобретательный творческий дух, так сказать, примешивается к чернилам. «Рене достаточно талантлив, чтобы находить обоснования, – сказал мне Макси. – Обычно великие люди фокусируются на одной идее, а его осенило несколько идей, и ему хватило гения, чтоб склеить их воедино».

Другая неверная трактовка идей Жирара побуждает его критиков завестись буквально с пол-оборота. В действительности Жирар вовсе не уверяет, что миметическое желание – единственная движущая сила человеческих отношений, хотя эту трактовку действительно можно вычитать из некоторых его пассажей, написанных не слишком осмотрительно; кроме того, Жирар вовсе не утверждает, что биологическое стремление найти пищу и кров миметично. Он четко разъяснял, что его волнуют в основном те людские затеи, где действительно имеет место мимесис. Прозаиков, драматургов и архаическую религию, как он сказал, «неизбежно волнует соперничество – конфликтное миметическое желание, которое всегда чинит помехи и создает колоссальные проблемы для сосуществования, но это не значит, что оно одно и есть на свете»[137]. И добавил: «Писатели исступленно сосредоточены на дурном, конфликтном миметическом желании и пишут именно о нем – вот о чем повествует литература. Я согласен с Андре Жидом в том, что литература пишет про зло. Из этого не следует, что зло – все, что только есть в жизни. Меня постоянно спрашивают: „Любые ли желания миметичны?“ Нет, в дурном, конфликтном смысле – не все»[138].

Кроме того, Жирар вовсе не осуждает миметическое желание – он считает его неизбежным, а зачастую даже желательным. Он говорил, что даже «дурное» миметическое желание – ведущая куда-то дверь, причем оно по своей природе благое «в том смысле, что оно далеко не только подражательно в малом масштабе, но и позволяет человеку открыться, выбраться за пределы своего „Я“»[139]. Если так, проблема не в мимесисе, и мы должны вернуться на шаг, углубиться, пожалуй, в более метафизическую территорию, ведь, как пишет Гольдман, «деградация вымышленного мира – результат довольно-таки сильно запущенной онтологической болезни»[140]. В конечном итоге люди стремятся к вертикальному взлету в запредельность, а не к горизонтальной тяге к какой-то идее фикс. Чем же объяснить сопротивление идеям Жирара, если их так легко обнаружить и в нашей повседневной жизни, и в нашей литературе, не говоря уже об их глубоком отпечатке в наших сердцах?

«Люди боятся равенства всех людей». Эта фраза Фреччеро долго еще звучала у меня в ушах, и не беспричинно: в определенном смысле под этим конкретным углом можно взглянуть на «Ложь романтизма и правду романа», исходя из опасений, что наши земные боги – ложные и в конечном итоге ничем не отличаются от нас. Декларирование наших радикальных различий становится все громогласнее, все крикливее, хотя «технический прогресс одно за другим уничтожает все различия между людьми»[141].

* * *

В «Лжи романтизма и правде романа» переплелись многие впечатления Жирара от читанного в Авиньоне – впечатления, которые он пронес с собой до конца дней: на заднем плане этой научной работы словно маячат и миметические обезьяны из «Книги джунглей» Киплинга, и картинки из пересказанного для детей «Дон Кихота», а заметное место с начала до конца книги отведено Прусту.

Но непосредственным источником вдохновения для «Лжи романтизма» был скорее Стендаль, в особенности статья, которую Жирар в 1954 году написал в защиту Стендаля от нападок Поля Валери[142]. «Я заметил, что у таких писателей, как Стендаль и Пруст, хотя они описывают разные миры, людскими взаимоотношениями руководит одна и та же геометрия, – пояснил Жирар. – Затем я обнаружил, что те же силы действуют у Сервантеса, Шекспира, Мольера, Мариво, Достоевского, Джойса и так далее. Не говоря уже о, пожалуй, чересчур очевидных случаях, таких как „Кармен“ – вещь, которую мы драпируем ханжеской завесой, объявляя „безвкусицей“… Когда произведения искусства имеют столь колоссальный успех, для этого есть веские основания»[143].

Не обошлось и без других влияний. Некоторые исследователи указали на связь книги с понятием mauvaise foi у Сартра – непреднамеренного самообмана, вынуждающего человека под общественным давлением перенимать ценности, манеру поведения и социальные роли, несовместимые с его подлинным «Я». Человек «осужден быть свободным», писал Сартр, и подобные люди, сами себя обманывая, мнят, что абсолютно не свободны, и отказываются поступать в соответствии со своим подлинным «Я», а это, в свою очередь, порождает зависть, ревность и ресентимент.

Жирар говорил, что глубже всего роль миметического желания осознали три писателя: Шекспир, Достоевский… и Данте[144]. Данте назвал зависть «корнем всех зол», хотя исследователи его творчества легковесно упускают эту тему из виду. В главном дантовском шедевре вновь и вновь наставительно говорится, что любви чуждо своекорыстие. Флорентийский поэт тоже сознавал, что подражание может быть благотворным. В «Чистилище» он предложил образцы для подражания в аллегорических картинах и видениях. В «Рае» Доминик и Франциск Ассизский, основатели отчасти соперничавших монашеских орденов, снова и снова восхваляют друг друга в прекрасных стихах. Как почитатель Пруста, Жирар должен был сразу подметить, что именно Данте создал модель, на которую ориентировался в «Поисках утраченного времени» Пруст. «Божественная комедия» – попытка добраться до точки, где станет возможно написать ту самую поэму, которую читатель только что дочитал. Данте-пилигрим должен сделаться тем Поэтом, который сопровождал нас с первых строк поэмы. Данте доходит до пределов зримого, чтобы отыскать точку вне времени и пространства, где будет вершить суд не только над своими соседями и своим обществом, но в первую очередь над самим собой. С тех пор этому рецепту подражали многие писатели, но для Данте и Пруста он явно был не просто хитроумным приемом или расхожей художественной условностью; нет, то был элемент духовного поиска, включавшего в себя страдания, самоотречение и что-то наподобие воскресения. Автор вырывается из бумажной тюрьмы, которую сам же и выстроил: Данте делает это в поэзии, Пруст – в прозе, а Жирар – какой неожиданный выверт сюжета! – в литературоведческом труде, поглотившем его самого.

Спустя много лет Жирар признавался, что к работе над «Ложью романтизма» подходил «в режиме стопроцентной демистификации: цинично, деструктивно, абсолютно в духе интеллектуалов-атеистов того времени»[145]. Как-никак он принадлежал к числу этих интеллектуалов-атеистов. Но дописывал он эту книгу уже с других позиций; водораздел, отделяющий первое состояние души от второго, подернут туманом, и не всегда очевидно, где кончается одно и начинается другое.

В каком-то смысле Жирар не столько открывал миметическое желание, сколько открывал для себя открытие этого феномена другими авторами. И, как он пояснял позднее, в нем начался процесс, ранее описанный им в применении к проанализированным им писателям: Жирар словно шагнул в книгу, над которой работал, и невольно стал одним из персонажей, которых наблюдал и запечатлевал. Он сказал, что позднее переработал последнюю главу (почему – мы рассмотрим в седьмой главе нашей книги). На этих заключительных страницах «Лжи романтизма и правды романа» мы вступаем в мир, с которым Жирар собирается расстаться. Как указывал он сам: «Любая концовка романа – это начало»[146]. По-видимому, это произвело такое же сильное впечатление, как момент, когда фея целует Пиноккио – и тот превращается в настоящего мальчика из плоти и крови.

Одним из немногих, кто прочел рукопись и ответил Жирару, был Лео Шпитцер; он сделал ценное замечание о близости идей Жирара к работе «Ресентимент в структуре моралей» феноменолога Макса Шелера – ее Жирар прочел несколькими годами раньше, но не осознал ее связи со своим исследованием. Жирар учел некоторые замечания Шпитцера и добавил к «Лжи романтизма» эпиграф из Шелера: «У человека есть либо Бог, либо идол». Жирар развил мысль выбранного эпиграфа (кстати, в англоязычном издании «Лжи романтизма» этот эпиграф отсутствует): «В мире грядущего, говорят лжепророки, люди будут богами одни для других. Из всех персонажей Достоевского это двусмысленное послание неизменно несут нам лишь наибольшие слепцы. Несчастные приходят в экстаз от мечты о вселенском братстве. Они не понимают, насколько иронична их формула. Им кажется, будто они возвещают рай, но они говорят об аде – том аде, в который сами же и нисходят»[147].

Макси из лучших побуждений дал Жирару совет, который сам позднее счел folie[148]. «Я по глупости убеждал Рене послать рукопись Пуле, – сказал он. – Оба, Пуле и Рене, – в числе величайших исполинов, которых я повстречал за всю жизнь».

Жорж Пуле – это он вдохновил Фреччеро посвятить жизнь изучению Данте – несколькими годами раньше был научным руководителем Макси в аспирантуре. Между прочим, Макси написал диссертацию на французском. Пуле ушел из Джонса Хопкинса приблизительно тогда же, когда туда приехал Жирар. Этот феноменолог и литературный критик, первым предложивший концепцию «критики сознания», был по меркам авангарда (и, вероятно, в глазах Жирара) представителем «старой гвардии». Но его одобрение значило бы очень много.

Хотя Жирар не особо стремился выслушивать советы, ему, как и любому начинающему автору, не терпелось узнать, как отзовутся о его работе видные ученые. Пуле около месяца молчал, и Жирар написал ему снова – поинтересовался его мнением. «Пришло ответное письмо, и когда он рассказывал о нем мне, то уже успел выучить его наизусть», – поведал Макси. Письмо занимало целых пятнадцать страниц одинарным интервалом, так что заучить его было бы непросто, но, по-видимому, оно врезалось в память.

«Письмо было несдержанное, – сказал мне Макси. – В исследовании Рене Пуле увидел двух мыслителей, которых на дух не выносил», – Гегеля и Сартра. Он отнесся скептически к широкому влиянию Гегеля во Франции, особенно к знаменитым лекциям Александра Кожева, повлиявшим в том числе на Сартра. «Возможно, Пуле потратил бы два месяца и написал бы гораздо более выдержанное письмо, тогда говорить было бы не о чем». Но нетерпеливое напоминание Жирара побудило Пуле написать ответ второпях.

Позднее Жирар охарактеризовал это письмо так: «чрезвычайно страстное и враждебное, гласившее, что так нельзя обращаться с литературой, потому что это в конечном итоге вторжение в жизнь автора»[149].

Жирар добавил: «Он ненавидел Фрейда и воспринял мою теорию как вариацию на темы психоанализа. Его письмо было очень суровым и могло бы обескуражить новичка. Я, конечно, знал, что Пуле не понравится моя книга, и мне хотелось ознакомиться с его реакцией, потому что по сути моя книга была негативной реакцией на тот эстетизм, представителем которого он был. Я прекрасно сознавал, что „Ложь романтизма“ взбесит тех критиков, в восприятии которых литература – „обособленный мир“, принадлежащий только писателям, чистое творчество, существующее отдельно от общества! Жорж Пуле был первейший мастер критики такого рода»[150].

Жирар утверждал, что остался доволен реакцией Пуле, но, несомненно, эти его слова – отчасти эмоциональная самозащита. По-видимому, Макси верно угадал, заметив: «Когда Рене что-то уязвляло, оскорбляло или что-то ему угрожало, он часто мог обратить это в шутку». Итак, письмо Пуле стало беспроигрышным поводом для веселья за ланчем.

* * *

Романы, рассматриваемые в «Лжи романтизма и правде романа», до самого конца не предлагают читателю никакой «дорожной карты», которая указала бы ему путь к какому бы то ни было будущему. И в «Дон Кихоте» Сервантеса, и в «Красном и черном» Стендаля, и в «Бесах» Достоевского главный герой осознает свои заблуждения и отрекается от них. А потом умирает. Неудивительно, что критики остались недовольны развязками этих романов – ни дать ни взять торопливый постскриптум на листке, приколотом к длинному письму булавкой.

Что происходит после того, как дописана последняя страница? Непревзойденная развязка всех сюжетов есть в «Божественной комедии» Данте – и в этом, безусловно, одна из причин притягательности поэмы. Так или иначе, Жирар настолько заинтересовался Данте, что написал новаторскую статью «От „Божественной комедии“ к социологии романа» (по-английски опубликованную под названием «Миметическое желание Паоло и Франчески»)[151]. На протяжении столетий историю Паоло Малатесты и Франчески да Римини усердно продвигали в качестве романтического идеала. Жорж Санд была не одинока, когда попыталась воспроизвести ее антураж для своего возлюбленного: живописцы писали на этот сюжет картины, композиторы – музыку. Но до Жирара никто не подмечал, что у Данте знаменитых влюбленных затягивает в бездну главным образом подражание и именно подражание. Свой взгляд на Данте Жирар изложил, развивая свою антиромантическую тему подражателей, в погоне за спонтанностью подражающих другим подражателям: это никакая не любовь по воле судьбы, а истеричный вторичный эффект некой книги: «В досужий час читали мы однажды / О Ланчелоте сладостный рассказ; / Одни мы были, был беспечен каждый». Франческа подчеркнуто называет имя виновника своего грехопадения – и это не Паоло: «И книга стала нашим Галеотом! / Никто из нас не дочитал листа». В легендах о короле Артуре Галеот – «король из краев за болотами», поощряющий безрассудный роман королевы Гвиневры с ее рыцарем Ланселотом. Для Паоло и Франчески, как и для многих других, литература становится воображаемой картой их желаний, вот почему эту статью иногда называют «By Literature Possessed» – «Литературой бесноватые». (В пересказе того же сюжета у Боккаччо присутствуют и другие элементы миметизма: окружающие привлекают внимание Франчески к Паоло; в версии Данте Паоло участвует как символический заместитель своего брата в церемонии обручения брата с Франческой.) Влюбленные, допустившие, чтобы им задурила головы книга, – в каком-то смысле упрек Данте самому себе в молодости. Когда-то он поклонялся, словно идолу, любви и ее поэтичности – и это стало для него как вдохновением, так и оковами.

Вот и все когда-либо написанное Жираром о Данте, но сквозь страницы, как солнце сквозь янтарь, просвечивает влияние его друзей-дантоведов. Он часто ссылался на отсутствие доказательств как на косвенное доказательство – улику типа «в ночь преступления собака никак себя не вела, это-то и странно», – а по его собственной биографии разбросано множество улик, образующих четкие паттерны. Он сказал мне, что больше ничего не написал о Данте, поскольку его окружали крупнейшие дантоведы той эпохи – счел, что его работа будет излишней, рассудил, что их ему никогда не превзойти, и уклонился от миметического противостояния.

Когда же он категорично заявил, что «любое желание – это желание быть»[152], то по крайней мере мне как читателю стало ясно, что на его ход мысли повлиял Данте (наряду с Гегелем и Хайдеггером). Отсюда лишь один шажок до мысли флорентийца, что любой грех – разновидность искаженной любви. Логика та же, хотя цель, можно утверждать, иная, поскольку Жирар стоял на пороге громоподобного обращения в религию, ставящую знак равенства между Богом и любовью, а также между Богом и самым совершенным бытием. В тот неспокойный период паттерн, характерный для духовной жизни Данте, обрел и другие параллели.

Жирар находился в центре кружка дантоведов, будучи новичком в этой неохватной традиции. Он лично познакомился с двумя дантоведами своей эпохи, кого критик Гарольд Блум причислил к «небесной троице толкователей Данте», – божеством-вседержителем кафедры Синглтоном, а затем и с его блестящим учеником Фреччеро (позднее Жирар встретился с Робертом Харрисоном, учеником обоих дантоведов, – тот стал в Стэнфорде его близким другом и союзником). Вот красноречивый момент: Фреччеро сказал, что он и Жирар намеревались написать в соавторстве статью «Любовью бесноватые», но Фреччеро отступился от этой затеи. Он сказал: «С Иеремией не работают в соавторстве. Просто приходишь и за ним записываешь».

* * *

Схожий паттерн Жирар заметит и у Альбера Камю: он проявится не в каком-то отдельном шедевре, а в долгом пути от «Постороннего» к «Падению». В статье 1963 года «К новому процессу над „Посторонним“»[153] Жирар проследит в соответствии с паттернами, которые ранее сам описал в «Лжи романтизма», духовную траекторию Камю – от «Постороннего», его ранней вещи, до поздней повести «Падение». Статья удостоилась премии MLA (Ассоциации современного языка Америки) в номинации «лучшее эссе»; эта награда, денежный эквивалент которой составлял тысячу долларов, была важным знаком раннего признания в американском академическом мире и обрадовала Жирара безмерно.

Жирар скептически смотрел на главного героя ранней вещи Камю – Мерсо, этого бесцветного, бесцельно дрейфующего «современного героя». «Жизнь этого героя объективно печальна и убога. Мерсо – действительно отщепенец. У него нет ни интеллектуальной жизни, ни любви, ни дружбы; он ни к кому не испытывает интереса и ни во что не верит. Его жизнь сводится к физическим ощущениям и к дешевым удовольствиям массовой культуры»[154]. Камю изобразил Мерсо экзистенциальным невиновным только на том основании, что Мерсо сам ощущает себя безвинным вопреки тому, что хладнокровно застрелил араба. Читатели часто не обращают внимания (да и Жирар не обратил) на жестокую ловушку, подстроенную молодой арабке, и ее избиение; Мерсо был пособником этого, помогая своим дружкам-мерзавцам. В 60–70-е годы сотни школьных учителей пытались идти по стопам Камю, разъясняя ученикам сюжет с авангардной (в их понимании) точки зрения автора, которую Жирар справедливо назвал «нигилистическим индивидуализмом»[155]. Но, как утверждает Жирар: «Произведение, бросающее обвинение всем вообще, в действительности не направлено ни против кого конкретно и никого не задевает»[156]. Жирар считает Мерсо прямым наследником идеи, идущей от bon sauvage [157]Руссо до настоящего времени: все это элементы «лжи романтизма» – невольного самообмана при попытке авторской самореабилитации, стремлении проучить les autres[158]. Можно даже утверждать, что предполагаемое противостояние между Камю и les autres – виновность «судей», противопоставленных невиновному Мерсо, – не что иное, как наивная неприязнь автора к «духу толпы». Но за романом Камю, возможно, таится более грандиозная истина – тот факт, что все мы взаимосвязаны, что всех нас объединяет принадлежность к роду человеческому. Романтик, пусть и шиворот-навыворот, верен этой истине: он всегда украдкой оглядывается на других, чтобы увидеть, какое впечатление производит. «Романтик на самом деле не хочет быть один; он хочет, чтобы мы видели, что он выбрал одиночество»[159].

Жирар выявляет в «Постороннем» «структурный недостаток»: не будь убийства, не было бы ни судебного процесса, ни приговора; поэтому попытки Камю пробудить жалость к герою и его приговор толпе выглядят надуманно. Казнь героя никак не связана с его поведением на похоронах матери, его чертами характера, предполагаемой незапятнанной чистотой его души и вообще чем-либо, кроме того неоспоримого факта, что он совершил убийство. «Если в решающий момент здесь появляется Судьба или какая-то другая, столько же неумолимая и загадочная сила, мы должны обратить внимание на это внезапное нарушение естественного хода вещей и подвергнуть тщательному рассмотрению антисоциальную идею этого романа. Если сверхъестественная фатальность присутствует в „Постороннем“, почему ее воздействие испытывает на себе только Мерсо? Почему нельзя судить всех персонажей одного и того же романа по одинаковым критериям? Если мы не считаем убийцу ответственным за его действия, почему мы считаем, что судьи ответственны за свои?»[160]

Камю пишет убедительно. Мы верим Мерсо, когда он повествует о себе как о заблудшем сыне солнца, а не как о буржуазной посредственности (так его разоблачительно описывает Жирар). Возможно, Камю и сам не увидел истинного лица Мерсо и не отделил его от своего собственного. «Я расположился посередине между нищетой и солнцем», – писал он в 1937-м, повествуя о нищем детстве во французском Алжире. Жирар не принимает в расчет вероятность того, что Камю намеренно подсунул нам крайне ненадежного повествователя, которому можно верить на слово не больше, чем Гумберту Гумберту. Что ж, так рассудил не только Жирар. Этим путем шли целые поколения, в том числе школьные учителя, задававшие ученикам прочесть не ту книгу. Нам бы следовало читать более глубокую вещь – «Падение», где адвокат Кламанс, защищающий «жертв» правосудия от несправедливых судей, обнаруживает, что у него самого сомнительные мотивы и далеко не безупречный характер, а в итоге уличает себя в фарисейском самодовольстве и самообмане. «Исповедь Кламанса – это в широком смысле духовного и литературного жанра исповедь самого Камю», – пишет Жирар. Персонажи для автора – уже не воплощенное самооправдание, а альтер эго, символизирующие спектр его собственных душевных состояний в период, когда он осознал свое истинное положение. «Автор, уставший от популярности, которой он пользовался у „благонамеренных“ представителей интеллектуальной элиты, нашел остроумный способ высмеять свою роль „пророка“, не шокируя наиболее „чистосердечных“ своих приверженцев»[161].

Жирар уважал этого экзистенциалиста и как человека, и как писателя. «Большинство пренебрегает тем, что Камю первым отреагировал на культ, объектом которого был он сам»[162], – утверждал он. Он сравнивает развязку «Падения» с финальным искуплением вины в «Преступлении и наказании». Как и в других книгах, рассмотренных Жираром в «Лжи романтизма и правде романа», вымышленный сюжет – не что иное, как история автора, отрекающегося от своих ранних произведений и поступков. «В сфере духа движение вперед часто принимает форму саморазрушения, – напоминает нам Жирар, – и может сопровождаться самым жестким критическим отношением к прошлому»[163].

В «Падении» «настоящая проблема состоит не в том, чтобы знать, „кто невиновен и кто виновен“, а в том, „почему нам надо продолжать судить и быть судимыми“. Это более интересный вопрос, – и это тот самый вопрос, что волновал Достоевского. В „Падении“ Камю поднимает литературу суда на уровень своего гениального предшественника»[164].

* * *

В эру «Новой критики», когда исследователям настрого воспрещалось лезть в жизнь авторов, Рене Жирар сделал дерзкое заявление: литература занимается именно тем, что творится в душе писателя.

Возможно, ни один прозаик не доказывает этот тезис убедительнее, чем Достоевский, о котором Жирар позднее написал другую книгу. Она часто ускользает от читательского внимания, в том числе из-за непростой истории ее издания. Она увидела свет после «Лжи романтизма и правды романа», но прежде работы Жирара, ознаменовавшей заметную перемену, – «Насилия и священного». Книга о Достоевском, озаглавленная «Dostoïevski, du double а l’unité», впервые увидела свет в 1963 году в издательстве «Plon», но на английском появилась лишь в 1997-м под названием «Resurrection from the Underground: Feodor Dostoevsky»[165].

«Начиная с „Записок из подполья“ Достоевский не довольствуется „повторением своих произведений“ и самооправданием, когда точка зрения на других и на самого себя остается неизменной, – писал Жирар. – Он одного за другим изгоняет своих демонов, перенося их в свое романное творчество. Каждая или почти каждая его книга знаменует собой новое изменение взглядов, и это открывает новую перспективу на вечные вопросы»[166]. Жирар вновь и вновь объясняет, как мы подражаем тем, на кого нам хочется походить, надеясь «слиться» с другим – тем, кого любим и ненавидим, – а тем временем он или она то очаровывает, то разочаровывает нас. Мы впадаем в наркотическую зависимость от того, что преграждает нам путь, и уходим в «подполье», чтобы утаить – даже от самих себя – неоригинальность нашей жизни.

Когда в 1997 году книга вышла в переводе на английский, Эндрю Маккенна, в прошлом аспирант Жирара в Университете Джонса Хопкинса, в своей рецензии сделал упор на токсичное сращение «гордости и самоненавистничества, калечащее сознание Раскольникова в „Преступлении и наказании“: он понятия не имеет, на какой уровень ставит его убийство старухи-процентщицы – выше всего остального человечества или, наоборот, ниже всех».

Сходным образом «Иван Карамазов не может понять, несет ли ответственность за убийство отца (к отцу Иван питает ненависть, которую обращает против себя, рискуя потерять рассудок, когда в галлюцинациях ему мерещатся глумливые насмешки льстивого черта, „созданного по его образу и подобию“), – писал Маккенна. – Поскольку „в мире, лишенном объективных ценностей, смысл – то, чем нас снабжают другие“, мы всюду находим соперников-двойников, и это повсеместное соревнование разобщает нас, восстанавливая против себя и других. В таких поздних произведениях, как „Братья Карамазовы“, Достоевский четко указывает, что нужно расстаться с манихейским образом какого-то гнусного беса, который якобы душит в зародыше наши добрые побуждения, расстаться с этой причудливой фантазией, которой философия Просвещения и ее пасынок – утилитаризм – маскировали нарциссизм с уклоном в бредовые иллюзии. Напротив, мы должны разглядеть дьявола („ложь и отца лжи“, как цинично аттестует себя Карамазов-старший) в других: тех, кто искушает и соблазняет желаниями, образец которых сам и дает, и неизбежно оказывает сопротивление, когда мы пытаемся им подражать»[167].

* * *

Авиньон и семья были для Рене Жирара «коренной породой», но даже коренная порода бессильна перед эрозией и ходом времени. Жозеф Жирар медленно умирал от рака простаты. Жозеф был признанной фигурой, причем не только на региональном уровне. Его дряхление описывали коллеги из альма-матер – парижской Школы хартий: «В последние годы, когда Жозефу Жирару было под восемьдесят, он стал уже не столь активен. Ходил с трудом. Время от времени возвращался в Папский дворец, но подниматься по лестнице в свой кабинет было ему уже не под силу; он усаживался у дверей, болтая с охранниками, наблюдая за потоком посетителей, но ни за что не беспокоясь. Он часто возвращался в прошлое хотя бы в отголосках воспоминаний. В июне 1961 года ему сделали операцию, которая, несмотря на уход и заботу, окончилась неудачей… он постепенно покидал нас»[168].

Когда Жирар получил телеграмму, Жозеф Жирар был in extremis[169]. «Когда его вызвали, он вылетел сразу же, – сказал Макси. – Он никак не мог быть уверен, что успеет вовремя или застанет отца в сознании». Но трогательнее всего рассказ Фреччеро, с которым Жирар беседовал после возвращения: Жирар примчался в родительский дом в Авиньоне, попытался заговорить с отцом, но никак не мог понять, чтó говорит умирающий. Мало-помалу Рене сообразил, что отец вернулся в прошлое и заговорил на провансальском – старинном языке этого региона.

Жирару-сыну выпал шанс побыть с Жираром-отцом в последние дни его жизни, и между ними произошло своеобразное примирение: Жирар-отец, антиклерикал, перед кончиной причастился Святых Даров. 7 мая 1962 года, как гласил старомодный некролог, он «упокоился с миром».

В следующем, 1963 году Жирара постиг более сильный и неожиданный удар – смерть Антуана, самого младшего брата. Мне запомнилось, как я беседовала об этом с Жираром: вечерело, и, сидя в изящной гостиной, я видела силуэт Жирара на фоне гаснущего неба:

– У моей матери он был очень поздним ребенком. Он был пятым ребенком в семье. Очень печальная история. Он всегда был трудным. Только у него из всех пятерых были проблемы с учебой. А в конце концов он покончил с собой.

Из-за проблем с учебой?

– Да, да. У него были серьезные проблемы… Об этом очень трудно говорить, видите ли, потому что, когда он покончил с собой, я уже жил в Америке. В сущности, я доподлинно не знаю, видите ли… У него всю жизнь были проблемы – с учебой, во взаимоотношениях с людьми, с однокашниками. Наконец, он покончил с собой.

На протяжении всего разговора Жирар давал понять, что знал Антуана плохо – ввиду разницы в возрасте и того, что жил вдали от Прованса. Впоследствии мне стало известно, что Жирар часто смягчал таким вот образом события былого, когда душевные раны заживали, зарастая плотным слоем рубцовой ткани. Обстоятельства смерти Антуана можно трактовать по-разному: вероятно, он бросился под трамвай. «По-моему, Рене считал это не самоубийством, а чем-то вроде folie, – вспоминал Фреччеро. – Он ощутил, что произошло нечто серьезное. Невозможно безразлично отнестись к смерти родного брата».

Между тем, по воспоминаниям Мэрилин Ялом, реакция Рене Жирара была далека от отстраненности или философского спокойствия. Супруги Ялом пустились в странствия в связи с работой: переехали на Гавайи, а затем оказались в Стэнфорде. Мэрилин вспоминает, как дописывала диссертацию в стэнфордской Библиотеке Сесила Х. Грина. В Балтимор на защиту она прилетела на самолете – и внезапно обнаружила, что Жирара, с которым она не виделась три года, нет в городе: он вылетел во Францию разбираться с семейным кризисом. Ялом огорчилась, что не удалось встретиться, но эти обстоятельства были «страшным, страшным ударом для Рене», – вспоминала она.

Жозеф Жирар так мощно направлял развитие Рене Жирара, что напрашивается мысль: уж не подстегнула ли кризис кончина Жозефа, случившаяся за год до смерти Антуана? «В таких случаях семья всегда чувствует себя виноватой, если не смогла помочь, – сказал как-то Рене Жирар. – Был ли он в семье козлом отпущения? Честно говоря, над этим вопросом я недостаточно много думал. В конечном итоге теперь, когда я думаю об этом… быть может, это типично»[170].

В анонимном издательском предисловии к сборнику «To Honor René Girard» я набрела на загадочный пассаж, где прослеживался личный путь Жирара в контексте романов, проанализированных им в «Лжи романтизма», и его поисков истины в величайших литературных произведениях: «И все же романы следовало не использовать в качестве инструментов, как не самую надежную базу данных, а читать по законам, предписанным ими самими, – как откровения об истине, которая выше статистики, истине, к которой приходишь ценой сильных личных страданий»[171]. Иногда мне казалось, что эти законы распространяются и на самого Жирара.

* * *

Развеселые ланчи чуть ли не каждый день то в профессорском клубе, то в балтиморских кафе продолжались. Сложилась целая компания – в основном из сотрудников кафедры романских языков, но время от времени прибывали и подкрепления с английской кафедры.

«В Хопкинсе он был крупной фигурой в гуманитарной сфере – и даже среди специалистов по точным наукам. Кто такой Рене, знали все», – сказал Госсман.

Шотландец не без горечи припомнил, как они высмеивали своих предшественников, в том числе местное светило – великого ученого Генри Кэррингтона Ланкастера (1882–1954), автора «Истории французской драматургии XVII–XVIII веков». Впоследствии Госсман раскаялся в этом.

Он чуть-чуть научился смирению в результате того, что, возможно, чрезмерно подпал под влияние растущей известности Жирара. Госсман сказал, что его первая книга – исследование творчества Мольера – была упражнением в нахальстве в бывшей вотчине Ланкастера. «В книге я оставил практически без внимания все те положительные факты, на установление которых он потратил всю жизнь, я вообще почти не принимал в расчет научную литературу, – писал он позже. – В результате я многое упустил из виду и теперь считаю эту книгу крайне несовершенной. Но она отвечала духу кафедры, где маяком был Жирар, и к работе отнеслись милосердно (слишком милосердно), сочтя ее дуновением свежего воздуха в исследованиях XVII века – и, наверно, до какой-то степени, в тот исторический момент, так и было»[172].

«Мало-помалу воодушевление, кружившее мне голову, выдохлось, и я заволновался: так ли уж серьезен подход, продвижению которого я способствую? Настораживал меня и харизматический ореол вокруг Жирара. Все мы – и молодые преподаватели, и аспиранты – жаждали его внимания и одобрения. Мне показалось, что мы превращаемся в раболепных подражателей, автоматически прилагая ко всему знаменитый жираровский принцип désir triangulaire[173], что мы все меньше способны на самостоятельные суждения и критику».

Он продолжил: «Его интеллектуальный стиль тоже стал меня настораживать. Мне казалось, что в нем есть чрезмерная самоуверенность, презрение к другим возможным точкам зрения, слишком мало почтения к сложноустроенному объективному миру – миру текстов и миру истории, – а также безразличие к дискуссиям и спорам. Весь фокус в том, чтобы просто произносить умные или провокативные фразы, не лишенные некоторой интеллектуальной убедительности или шарма, и не тратить время на их веское обоснование. Возможные возражения и контраргументы не принимались в расчет. Я решил слегка дистанцироваться»[174].

Впрочем, люди такого склада, как он, просто не могли не дистанцироваться. «Иногда Лайонел вел себя как истый шотландец», – сказал Макси. Госсман был склонен смотреть на все «с объективных морализаторских позиций, иногда глазами историка – иначе, чем другие». Макси уверял, что Госсман в жизни никогда не смог бы стать чьим бы то ни было адептом – это было бы совершенно невероятно: «Он держался наособицу, всегда смотрел слегка скептически – для цветистых жестов у него слишком шотландская натура. Его отношение к ситуации было неоднозначным, не вполне чуждым заботе о своих интересах».

У Ялом свои воспоминания об истории этих взаимоотношений, тоже слегка непохожие на прочие версии: между Фреччеро и Госсманом разгорелось «братское соперничество» за одобрение и симпатию Рене, но Госсман, как и сама Ялом, был еврей и отчасти чужак не только по натуре, но и по наследию. Коллеги, принадлежащие соответственно к французской и итальянской культуре, неизбежно должны были иметь между собой больше общего.

Госсман тоже сказал мне, что испытывал сложные чувства, – сказал, извиняясь и слегка оправдываясь. Он тоже любил Жирара (как сказал Фреччеро, «Рене любят все»). «Дело было не в нем лично, а в моей потребности слегка дистанцироваться, – снова пояснил Госсман. – Я расстроился не меньше, чем все остальные». Противоречия живут в душе каждого; ни Госсман, ни Жирар, ни прочие их знакомые не исключение.

Госсман счел, что его «скромную декларацию независимости» – не сопротивление, а просто попытку взять паузу и заново собраться с силами – сочли предательством некоторые коллеги, в том числе его первый аспирант Эудженио Донато. И все же, написал Госсман, «я просто хотел дистанцироваться, найти пространство, которое станет моим собственным».

В любом случае на Жирара вскоре нахлынула волна более мощных влияний и исполинских самомнений, и он не понаслышке узнал, каково разрушительное влияние сильных личностей на мысль и общество.

* * *

Вывод из книги Жирара, которая сделалась важной вехой, таков: мы живем вторичной жизнью. Мы завидуем другим и подражаем им исступленно, нескончаемо, зачастую нелепо. «Любое желание – это желание быть», – сказал он, а то, какими мы жаждем быть, воплощается в ком-то, кто становится идолом и в конце концов соперником, вовлеченным в неразрешимый конфликт за какую-то вещь, почесть, повышение по службе, любимого человека или уважениеь людей (читай – в более масштабную битву с более масштабными силами, которую Жирар рассмотрит в следующих книгах).

Мы все находим, что чужие миметические желания критиковать легко, но обычно не замечаем своего снобизма и острой восприимчивости к общественному мнению. В любом случае мы предпочли бы утаить свою метафизическую пустоту от других, а главным образом – от самих себя.

Жирар удержался от прямого самоописания, как удерживались от него в художественной прозе Пруст, Стендаль и Достоевский. Он никогда не был склонен исповедоваться и подробно рассказывать о себе, но в интервью – например, в беседах с Мишелем Треге в 1990-е годы, – порой попадаются признания: «Надо сказать, в моей манере самовыражения, вероятно, проявлялась определенная миметическая демагогия… По моим книгам рассыпаны рудименты авангардистского жаргона». Он признал – по-моему, с чрезмерной суровостью к себе, – что ему не давались такие овеянные временем добродетели, как терпение, преданность, послушание и скромность: «Эти добродетели у нас в ужасном дефиците. Чтобы обладать ими самому, я слишком человек своей эпохи, но я преклоняюсь перед ними. Собственно, теперь мне кажется, что нет ничего более конформистского или раболепного, чем заезженная мифология „бунта“»[175].

Что происходит, когда сам становишься идолом, которому поклоняются? Жирар тоже все чаще обнаруживал, что сам стал объектом миметической зависти, и, возможно, это пока еще было ему приятно. Фреччеро вспоминает, как один заслуженный ученый, специалист по XVIII веку, схватил Жирара за плечи и воскликнул: «Как бы мне хотелось стать вами хоть на пятнадцать минут!»

Глава 7

Мне все открылось в один миг  [176]

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Данте Алигьери, «Ад», песнь I

Когда Рене Жирар дошел до традиционной «середины жизни», то есть тридцати пяти лет, его курс подвергся почти такой же сильной корректировке, как и судьба Данте. И случилось это в пору завершения работы над «Ложью романтизма и правдой романа». Выше я обошла стороной переломное событие в жизни Жирара. Давайте теперь к нему вернемся.

Дантовский «сумрачный лес» – душевное смятение, навевающее сравнение с дикими, опасными чащами. Поэту преграждают дорогу три зверя – символы необузданных страстей и желаний: рысь, лев и волчица. Религиозное обращение Данте начинается, едва он осознает, что не может пройти мимо этих зверей невредимым. Жирар обнаружил себя в «сумрачном лесу» своего рода, когда сам изучал необузданные желания, которыми полнится современный роман. Его обращение к вере началось в дребезжащих старых вагонах Пенсильванской железной дороги, возивших его из Балтимора в Брин-Мор, где у него раз в неделю были занятия, и обратно. Пока он что-то читал или писал, курсируя между городами на пыхтящем поезде, то параллельно погружался в «измененные состояния сознания» (как это несколько ханжески называют на современном медицинском жаргоне), причем длилось это, по-видимому, несколько месяцев с переменной интенсивностью.

Факт обращения Жирара – не секрет; менее известно, что оно стало результатом опыта, который Жирар пытался объяснить всю оставшуюся жизнь. «Опыт обращения» не всегда приводит к смене религии, и не всякое религиозное обращение уходит корнями в измененное состояние сознания, но для Жирара обращение и измененное состояние сознания шли рука об руку. Этот водораздел знаменует превращение Жирара из умного, многообещающего литературного критика в человека, занятого гораздо более глубокими вещами. Такое не мог предугадать никто, а меньше всего – он сам. «Обращение – форма уразумения, понимания»[177], – сказал он; обращение – это не только единичное событие, но и процесс, который Жирар пытался осмыслить до конца своих дней. Сам Жирар проявлял по этому вопросу большую замкнутость, если учесть, сколь громко люди обычно кричат о своем религиозном обращении. «Я никогда не говорил о своем обращении, потому что мне казалось, что говорить об этом трудно, как-то неудобно, а тема слишком опасная, чтобы подходить к ней близко»[178], – сказал он в 1990 году. Затем внес поправку: «Слово „опасный“ – чересчур сильное. Я имел в виду, что моя христианская вера препятствует распространению миметической теории, ведь ученые нынче считают, что их долг – быть противниками религии и не подпускать ее близко»[179].

И вот как все случилось: «Осенью 1958 года я работал над книгой о романе – над двенадцатой и последней главой, озаглавленной „Концовка“. Я думал об аналогиях между религиозным опытом и опытом прозаика, обнаружившего, что он все время лгал, лгал в интересах своего „Я“, а это „Я“ в действительности складывается из тысячи неправд и больше ничего, скопившихся за долгий срок, в некоторых случаях нагроможденных огромными пластами за всю жизнь».

Он обнаружил, что в эту самую минуту проходит через тот же опыт, который ранее описал в книге. «У прозаиков религиозный символизм присутствовал в зародыше, но в моем случае он начал делать свою работу сам собой и воспламенился спонтанно», – сказал Жирар. Он никогда не разъяснял, что конкретно имел в виду этой загадочной фразой, ведь, находясь в пространстве и во времени, крайне нелегко описывать события, происходящие вне пространства и времени. Однако у него отпали все иллюзии касательно того, что с ним творилось, и он впал в замешательство. «Я гордился тем, что я скептик. Мне было бы трудно вообразить, что однажды я стану ходить в церковь, молиться и так далее. Я кичился собой, меня переполняло то, что в старых катехизисах обычно называлось „любочестие“»[180].

В его объяснении чувствуется, что он осторожничает. Возможно, он уже отбросил попытки разгадать событие, которое почти все, судя второпях, истолковывали неверно. Неправильно понял Жирара и священник-ирландец в Балтиморе, когда тот впервые с детских лет пошел исповедоваться. Опыт, пережитый им, изменил все, но, пожалуй, в первую очередь – книгу «Ложь романтизма и правда романа».

Сандор Гудхарт, друг и коллега Жирара, спустя примерно десять лет после описываемых событий общавшийся с ним ежедневно, рассказал мне, как эти события повлияли на «Ложь романтизма» и изменили взгляд Жирара на писателей, рассмотренных в этой работе. Заодно Гудхарт припомнил свои студенческие годы и те рационалистические объяснения, которыми прикрывались, чтобы не воспринимать всерьез литературные сцены обращения на смертном одре: «Вот как это всегда изображали: „Писатели это пишут, но исключительно потому, что боятся с минуты на минуту умереть, бла-бла-бла, – следовательно мы по большому счету не можем воспринять это всерьез“». Жирар сказал Гудхарту, что был того же мнения. «Но затем личный опыт вдруг надоумил его, что в этих произведениях происходит что-то серьезное». Жирар взглянул под новым углом на концовки романов, о которых писал книгу, и в ходе этого переосмысления попытался более кропотливо рассмотреть этих писателей по тем правилам, которые они сами же и диктуют. Необходимые для этой работы доказательства ему подбросила собственная его жизнь.

Он переделал заключительную главу и, наверно, какие-то другие куски в книге, в остальном уже завершенной: переписал их, вплетая новое понимание вопроса. Он отчетливо увидел, что писатели описывали процесс своего освобождения от опосредованных, «треугольных» желаний. Исходя из этого нового понимания, они сделались своими сюжетами в каком-то новом смысле, обретя прежде недостижимую мудрость. Побег из тюрьмы на волю – фундаментальная идея великих романов, прочитанных Жираром: романов Флобера, Стендаля, Сервантеса, Достоевского, Пруста. Побег из тюрьмы на волю – и вдобавок еще одна мелочь.

Эту историю невозможно поведать целиком даже в целых стопках книг, которые Жирар впоследствии напишет. Все только начиналось. Романы, проанализированные им в «Лжи романтизма и правде романа», были двумерным плоским текстом на бумажном листке, но Жирар мог откликнуться на них единственным образом – прожить тот же сюжет в своей жизни в четырехмерном мире, во времени, совсем как прожили его проанализированные им писатели, когда дописали последнюю страницу романа. Вот в чем состояла концовка после концовки.

Друзья Жирара отнеслись к произошедшему недоверчиво. Макси признался: он так свыкся с антиклерикализмом французов, что случившееся стало для него неожиданностью. Из тех же предубеждений исходил Джон Фреччеро. «Он очень интересовался Сартром, Альбером Камю. Во многом он был, в сущности, «левым» во французском понимании этого слова – в нем не было ничего от римско-католической церкви». Тем не менее Фреччеро утверждал, что выявил корни этого незримого дерева во влиянии мадам Жирар в Авиньоне и вообще в провансальском периоде – возможно, начиная с того, как гордо выглядит Жирар на фото с первого причастия. Те семена были уже заронены и дожидались, пока кто-нибудь придет с лейкой, – того, что Жирар «счел историческим моментом». «Мы, внешние наблюдатели, могли подметить, что к этому идет», – сказал мне Фреччеро.

Для Жирара эта фраза Фреччеро стала бы новостью: он говорил, что его обращение было неохотным. Фреччеро припомнил беседу с Натаном Эдельманом – французским евреем, «довольно неприязненно относившимся к христианству. Он что-то сказал Жирару шутливым тоном – что-то насчет сдвига „вправо“ в общественно-политическом плане. Жирар сказал: „Натан, вы не сможете в это поверить, но к смене религии меня вынудили пинком под ребра“. Его опыт соприкосновения с духовностью напоминал „пинок“ откуда-то извне. Это было что-то, к чему его принудили». Именно так обращения обычно и происходят, добавил Фреччеро. Люди воображают этакий удар молнии, «но в большинстве случаев все устроено иначе. Оно подкрадывается исподтишка».

«Пинок извне» повторялся и повторялся. А точнее, откровение стало для Жирара работой. «В 1959-м мне все открылось в один миг. У меня было ощущение, что существует какая-то своеобразная толща, в которую я мало-помалу углубился. Там с самого начала имелось все, все вместе. Вот почему я вообще не испытываю сомнений. Нет никакой „жираровской системы“. Я мало-помалу извлекаю на свет божий одну, сильно спрессованную догадку»[181].

Если поверить ему на слово – а собственно, почему бы и не поверить? – то перед ним смутно забрезжили все будущие фазы его работы, все темы – от подражательного поведения до природы желания, от механизма козла отпущения и линчевания до войны, а в итоге и до конца света; и все это снизошло на него в те несколько напряженных месяцев. Но в этом не стоит видеть притязаний Жирара на то, что его труды, так сказать, «одобрены к печати Господом Богом». К воодушевляющей встрече с верой его привел умственный труд, а не наоборот. Однако для человека, испытавшего это ускорение мышления лично, такой опыт становится убедительным, пронизывающим до глубины души, незабываемым: его испытали соотечественники Жирара – Декарт, Паскаль и Симона Вейль.

Сколь маловероятным это ни казалось бы сторонним наблюдателям, я подозреваю: опыт обращения объясняет, отчего Жирар иногда не терпел возражений, а также стремился поскорее перейти к следующей фазе своей работы. У него имелась в некотором роде целая карта познаний, которые надлежало записать на бумаге, дать им определения и интерпретировать. Это также проясняет, в какой огромной мере он был не только ученым, но и провидцем, а иногда, пожалуй, провидцем в ущерб своей роли ученого. Весьма близкий к нему коллега Жан-Пьер Дюпюи – крупный мыслитель, занимающийся вопросами технологий, общества и ядерного сдерживания и работающий в парижской Политехнической школе и Стэнфорде, – отметил, что Жирар мог работать небрежно, не интересоваться критическими замечаниями к своим трудам, а также, стремясь перейти к следующей фазе работы, ничуть не беспокоился из-за несовершенства переводов своих основных трудов.

Опыт Жирара был, вероятно, так называемым «интеллектуальным видением»; такие видения обычно не сопровождаются неким ярким зрительным рядом и громовыми раскатами – собственно, вообще обходятся без визуального ряда. Такой опыт может длиться больше года. На долгую память о нем остается ощущение внутренней уравновешенности и целеустремленности. Угурлян изложил это так: «Он объяснил свою встречу с Кем-то – Кем бы Он ни был», – то есть встречу на дороге в Дамаск. «Это очень важно. Это во многом объясняет его психологию. Ему свойственны уверенность, спокойствие и умиротворенность, каких не бывает у нормальных людей… Моисей после встречи с Богом так никогда и не стал прежним, – разъяснил мне Угурлян. – Если бы я испытал подобный опыт, это изменило бы мою жизнь. Одно дело – знать о Наполеоне, а совсем другое – столкнуться с ним лично».

История знает много прецедентов такого внерационального опыта, в том числе несколько знаменитых, случившихся с Сократом и Пифагором. Подозреваю, нечто похожее пережил Данте (чья история обращения – пожалуй, самая грандиозная в западной истории), а легендарная фраза Синглтона «в „Божественной комедии“ вымысел состоит в том, что это вообще не вымысел» на деле выражает несбыточную мечту этого ученого-атеиста. Подсказка есть уже в первой песни «Комедии»: в первых строках «Ада» Данте пишет mi ritrovai вместо того, чтобы написать mi trovai. То есть там сказано не «я обнаружил себя» в смысле «оказался» (как переводит это слово большинство переводчиков), а «я снова обрел себя» – возможно, даже с намеком на «я пришел в себя». Он внезапно в тревоге «очнулся от сна», осознав гибельное положение своей души, и в этом измененном состоянии сознания вскоре испытает умопомрачительную череду переживаний. По-видимому, такой трактовки придерживались и его современники: по рассказу Боккаччо, они увидели, что у Данте опалена борода, и сочли это доказательством его сошествия в ад.

Поскольку Жирар редко говорил о духовной встрече, кардинально изменившей его жизнь, будет небесполезно рассмотреть еще несколько случаев, дабы включить в более широкий контекст событие, которое столь трудно выразить словами. Мы можем по крайней мере рассмотреть на наглядных примерах всю гамму «опытов обращения» независимо от того, привел ли подобный опыт к смене вероисповедания. Итак, вот еще два случая, на сей раз из XVII века: Паскаль и Декарт, современники мансардных крыш французского барокко, столь очаровавших меня в Париже. Оба жили в период первой в Европе «тотальной войны» – кровопролитной катастрофической затеи, известной как Тридцатилетняя война; один застал начало этого конфликта, другой – конец.

В бытность молодым военным Рене Декарт в ночь с 10 на 11 ноября 1619 года имел серию видений, изменивших его жизнь. Когда его расквартировали в Германии в Нойбурге-ан-дер-Донау, Декарт, спасаясь от жутких холодов – зимней бури, пробиравшей до костей, и ледяного дождя, – заперся в небольшой комнате с печкой. В дреме на него снизошли три тревожных видения, совсем как на Эбенезера Скруджа, и он счел, что их ниспослал ему Бог. Всю оставшуюся жизнь он посвятил попыткам разгадать их смысл. То, что мы называем картезианством, существует благодаря тому, что этот конкретный человек поверил своим сновидениям. В этих снах он увидел, что все истины взаимосвязаны, а значит, если открыть одну истину и сделать из нее логические выводы, проникнешь в тайны мира науки. Позднее он сформулировал аналитическую геометрию и опробовал идею приложить математический метод в философии. Хотя его сны, похоже, имели мирское содержание, после пробуждения он первым делом решил совершить паломничество к святилищу Девы Марии в Лорето. Возможно, это были только сны? Вряд ли. Большинство из нас считает свои сны чем-то несущественным, а не фундаментом математики и естествознания.

Гениальный математик Блез Паскаль, считающийся изобретателем арифмометра, пережил свое «первое обращение» в 1647 году, после знакомства с янсенизмом, и вскоре стал писать на богословские темы. После периода «отпадения от веры» с ним произошло «второе обращение» – поздним вечером 23 ноября 1654 года после происшествия с его каретой в Нёйи, когда лошади сорвались с моста, а Паскаль вывалился на дорогу. Спустя несколько часов, в некий момент в промежутке с пол-одиннадцатого вечера до полпервого ночи, комната, по словам Паскаля, озарилась светом; до сих пор неясно, что именно он пережил в последующие минуты, но когда все закончилось, он написал самому себе краткую записку, начинавшуюся так: «Огонь. Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, но не Бог Философов и ученых. Уверенность. Уверенность. Чувство, Радость, Мир… Радость, Радость, Радость, слезы радости» и завершавшуюся цитатой из 119-го псалма: «Не забываю слова Твоего. Аминь». Он велел бережно зашить этот документ под подкладку камзола, а когда менял одежду, перекладывал его на новое место, чтобы служил постоянным напоминанием. После этого начали появляться важные труды Паскаля о религии, в том числе «Письма к провинциалу» – книга, которую Вольтер назвал лучшей из изданных на французском языке, и «Мысли» – труд, завершить который Паскалю помешала смерть.

Все это, безусловно, случилось давным-давно. Но, возможно, многое прояснит более недавний опыт, пережитый бывшей коммунисткой. Весной 1938 года выдающийся философ Симона Вейль провела десять дней в бенедиктинском Солемском аббатстве и имела там абсолютно нежданную духовную встречу, которая перевернула всю ее жизнь. «Я слышала туманные разговоры о подобных вещах, но никогда им не верила», – заметила она. Она никогда не читала мистическую литературу, поэтому контакт был «абсолютно нежданным»[182]. Так она вступила на путь, увенчавшийся ее блестящими трудами на духовные темы, в том числе «В ожидании Бога», «Тяжесть и благодать» и «Укоренение». А завершился этот путь просьбой окрестить ее перед смертью; этот факт тогда не стал общеизвестным, лишь спустя несколько десятков лет его раскрыла ее близкая подруга Симона Дейц, которая сама совершила подобный обряд за несколько месяцев до кончины Вейль[183].

Жирар выразил свой опыт не на языке поэзии или математики, а прозой, свидетельствующей, что она вышла из-под пера эрудированного француза; он оспаривал какие-то положения, рассуждал рационально, но также совершал впечатляющие интуитивные прорывы первооткрывателя. (Как сказал Макси: «Рене достаточно талантлив, чтобы находить обоснования».) В эпоху, когда гуманитарные науки перестали быть lingua franca нашей культуры, он излагал свое новое понимание сущего в основном на языке общественных наук. Он корпел над древними текстами и изучал антропологию, социологию, историю, пытаясь разъяснить то, что стремительно уяснил в те сверхнасыщенные несколько месяцев в 1958–1959 годах. Но общественные науки оказались косным инструментом. Пытаться объяснить опыт, пережитый вне пространства и времени, – все равно что одной линией отобразить трехмерную Эйфелеву башню. Чтобы объяснить уясненное им, Жирар обратился к совершенно иному языку. «Христианство открывает свое могущество, истолковывая мир во всей его неопределенности. Так мы обретаем понимание культур человечества, несравнимо превосходящее то понимание, которое предлагается в общественных науках. Но это не рецепт утопии и не универсальный ключ к расшифровке текущих событий»[184].

В позднейшие годы он предостерегал от религии, которую конструируют, чтобы сделать более комфортной нашу жизнь в обществе потребления, приукрашенном «христианскими ценностями»; он говорил, что это все равно что пытаться удержать за хвост тигра. «Если я прав, мы выбираемся из религии определенного типа только для того, чтобы забраться в другую религию, а она бесконечно более требовательна, ибо лишена „жертвенных костылей“. Наш хваленый гуманизм окажется всего лишь кратким зазором между двумя формами религии»[185].Однако же вся эта история началась в бурные месяцы, предшествовавшие весне 1959 года. Она побудила его провозглашать не христианство дрессированной собачки, а христианство, предназначенное для ХХ и ХXI веков, способное открывать правду о цивилизациях, которые родились из повторяющегося подражательного насилия, и находить решения их проблем в мире, которым движут зависть, конкуренция и раздоры.

* * *

Давайте вернемся к «Лжи романтизма и правде романа» и тому, как Жирар описал влияние своего душевного переворота на эту первую книгу, ставшую переломной[186]: «К работе над этой книгой я приступил в режиме стопроцентной демистификации: цинично, деструктивно, абсолютно в духе интеллектуалов-атеистов того времени». И продолжил: «Я занимался развенчанием мифов, а распознавание мимесиса – конечно, мощный инструмент развенчания мифов, потому что он отнимает у нас, современных людей, единственное, что, как мы думали, у нас осталось, – наше индивидуальное желание. Это развенчание мифов – окончательная конфискация имущества у современного человека, лишение права собственности. Мое понятие мимесиса доселе считают деструктивным, вероятно, еще и из-за развенчания мифов, действительно имевшего место в моей первой книге. И все же мне нравится думать, что если вы разовьете это понятие как можно дальше, то воспарите – так сказать, вылетите наружу, пробив потолок, и откроете, в сущности, первородный грех».

Радикальное развенчание мифов может завести на край пропасти, где человека поджидает опыт религиозного обращения или что-то вроде того. Жирар утверждал, что великие писатели, которых он изучал, заметно отклонялись от первоначальных замыслов своих книг, так что конечные версии поразительно отличались от изначальных. Он пояснял:

Изначальный черновик автора – попытка самооправдания, и воплотить ее можно в двух основных формах. Возможно, в центре этой попытки будет герой-злодей, который на самом деле служит для писателя козлом отпущения, его миметическим соперником, чья злокозненность будет доказана к финалу романа. Либо, возможно, в центре будет «положительный» герой, рыцарь без страха и упрека, с которым писатель самоотождествляется, и к финалу романа этот герой будет оправдан. Если в писателе есть зачатки большого таланта, то, написав черновик и перечитав его, он увидит, что все это никуда не годится. Его начинание провалилось. Самооправдание, задуманное писателем при различении добра и зла, не пройдет проверку самоанализом. Писатель осознает, что был марионеткой сидящего в нем демона. На самом деле он и его враг неразличимы. Таким образом, гениальный писатель обретает способность описать гнусность другого человека, глядя из своего внутреннего мира, а раньше делал это по готовой схеме, совершенно искусственно. Этот опыт душит в писателе тщеславие и гордыню.

По мнению Жирара, экзистенциальное падение автора делает возможным создание великих произведений, запуская этакий духовно-психологический «эффект домино»: кризис, переживаемый персонажами книг, подтолкнул писателя к экзистенциальному падению, а теперь это падение дает человеку, читающему эти книги спустя несколько веков, возможность изменить свое будущее.

То, что верно в случае Сервантеса, верно в первом приближении и в случае Жирара. «Как только писатель переживает этот крах и меняет угол зрения, он может начать сначала и переделать свое произведение с позиции этого падения. Роман перестает быть самооправданием. Роман – необязательно обвинительное заключение самому себе, но персонажи, созданные писателем, перестают быть „по-манихейски“ положительными или отрицательными героями».

Так ли уж трудно это понять? Вспомнилось, как недавно в гараже я рылась в коробках со своими пожелтевшими бумагами и рукописями. Перелистывала неосуществленные заявки, письма с отказами, давнишние подобострастные просьбы о трудоустройстве или услугах, неудачно задуманные или написанные с ошибочных позиций эссе и научные статьи, о публикации которых теперь очень жалею. Когда предаешься такому занятию довольно долго, тебя захлестывают отвращение к себе и недовольство собой. Когда эти чувства становятся нестерпимы, возникает догадка (и чувство облегчения): все эти мелкие триумфы, унижения и неудачи никого не волновали. Дело было не во мне. Дело никогда не было во мне. Сколько бы «черных меток» мне ни предъявили, эти неудачи в их число не входят – разве что в моей голове. Не правда ли, что все мы, если хоть отчасти честны перед собой, на протяжении жизни переживаем тысячу таких смертей? Возможно, мы даже обнаружим в безумии закономерность, катастрофы, приносящие удачу, шансы, которым мы не радовались, пути, скрестившиеся на подъеме. Возьмем это откровение, тысячекратно выкрутим его яркость – и оно станет самоотречением и своеобразным обращением в веру, наверняка понятным даже абсолютно светской аудитории.

Жирар продолжал: «Итак, творческий путь великого писателя зависит от обращения в веру, и даже если это не показано в открытую, в конце романа есть символические отсылки. Отсылки как минимум имплицитно религиозные. Осознав это, я достиг решающей точки в работе над своей первой книгой, главным образом в изучении Достоевского». Он придавал важное значение христианскому символизму у Достоевского, особенно обращению на смертном одре Степана Верховенского в «Бесах», но также концовкам «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых». «Старик Верховенский обнаруживает, что все это время был глупцом, и обращается к Христову Евангелию. Вот обращение, которого требует великое художественное произведение».

* * *

Зиму 1958–1959 годов, когда на него снизошло просветление, Жирар назвал «интеллектуально-литературным обращением», но то было лишь первое путешествие в Дамаск. Его ожидало и второе, более напряженное; впоследствии, оглядываясь на прошлое, он скажет, что первое «путешествие» было блаженством, которое далось ему легко.

Поездки в Пенсильванию и обратно – по два часа в один конец поездом – первоначально служили передышкой, паузой для размышлений. «Мне запомнились околомистические переживания в поезде, когда я читал, созерцал пейзажи и тому подобное», – говорил он. Из окна можно было увидеть разве что кучи металлолома и пустыри старого индустриального региона, «но мое состояние души преображало все вокруг, и на обратном пути самый тусклый луч заходящего солнца ввергал меня в неподдельный экстаз»[187].

Пенсильванская железная дорога стала антуражем для более глубокого духовного опыта – Жирар во второй раз ступил на «дорогу в Дамаск». Вначале переживания были приятные и ничего не требовали взамен, но спустя некоторое время, однажды утром во время привычной поездки на поезде в Брин-Мор, Жирар обнаружил на лбу зловещее пятно. В беседе с Жираром врач не упомянул, что рак этого типа лечится без проблем. «Итак, я чувствовал себя как приговоренный к смерти. Я-то ничего не знал и возомнил, что у меня меланома – худшая форма рака кожи».

«По этой причине мое интеллектуальное обращение – а я по ходу дела чувствовал себя очень уютно, даже нежился – совершенно изменилось. Я невольно воспринял рак и тот период напряженного беспокойства как предостережение и своего рода искупление, и теперь это обращение превратилось во что-то воистину серьезное, и эстетическое сменилось в нем религиозным».

Шел Великий пост. Жирару было тридцать пять лет. Он никогда не был воцерковленным католиком. «Тот день я никогда не забуду. Это случилось в Великую среду перед Пасхой», – то есть 25 марта 1959 года. «Все было в порядке, абсолютная доброкачественность, рак не вернулся».

В Балтиморе Жирар встретился со священником-ирландцем и немало его озадачил: тот никак не мог уразуметь, что с ним стряслось. Детей семейства Жирар окрестили, Фреччеро стал их крестным отцом, а Рене и Марта по совету священника обновили свои супружеские обеты. Марта уверяет, что они не «заключили брак повторно», хотя даже Рене порой так выражался.

«У меня было чувство, что Бог даровал мне свободу как раз вовремя, чтобы я получил подлинный опыт Пасхи, опыт смерти и воскресения», – сказал Жирар Джеймсу Уильямсу. В период «первого обращения» Жирар заручился согласием своей воли. Второе обращение дало ему чувство, что медлить нельзя, углубленность переживаний и выдержку – то, что понадобилось ему на пути в дальнейшем.

Наверное, он никогда не сомневался, что поступил правильно, точнее, что случившееся с ним зимой 1958–1959 годов было правильным шагом, и именно такая трактовка руководила им при написании текстов. «Моя интуиция идет впереди и приводит меня к ярким примерам или, когда я набредаю на них случайно, впечатывает их в мою память, словно клеймит огнем», – пояснял он. Это выливалось в неверное понимание и даже осуждение со стороны «специалистов». Жирар признавал: «Вероятно, ответственность за эту ситуацию отчасти лежит на мне. По моим впечатлениям, я никогда не был способен излагать свои догадки в предельно логичной, дидактичной и ясной последовательности»[188].

Его обращение в веру стало личным решением, за которое ему пришлось дорого расплачиваться. Оно закрыло ему путь к определенной аудитории; оттолкнуло потенциальных читателей и почитателей. Но он никогда не отступался от того, в чем узрел истину в ошеломляющие моменты просветления.

* * *

Сейсмический сдвиг той зимы 1958–1959 годов аукнулся кое-какими неожиданными повторными толчками. «Любопытно, что обращение даровало мне способность чувствовать музыку, и я много ее слушал, – вспоминал он. – В этот период я приобрел свои скудные познания о музыке, а конкретно об опере. Верх мистики в музыке для меня, как ни странно, – „Свадьба Фигаро“. Она, а также григорианский хорал».

Упомянутая комическая опера Моцарта пронизана темами неувядающей любви перед лицом препятствий – любви, изображенной в музыке почти сверхъестественной силой. В той же «Свадьбе Фигаро» есть, пожалуй, самая изящная в оперном каноне сцена прощения: милосердное più docile io sono [189]Графини становится зачином великолепного ансамблевого вокального номера. Возможно, не случайно тема прощения проходит через тексты Жирара с того времени до конца его дней. Что до григорианского хорала, то Макси не удивляла любовь Жирара к латинской мессе: как-никак, сказал мне Макси, Жирар родился практически в музее.

«Я обычный христианин», – сказал Жирар Уильямсу, предугадав реакцию тех, кто стал бы раздувать значимость его христианской веры и обращения. И некоторые действительно иногда это раздували. Несколько лет назад после онлайн-интервью Жирара кто-то спросил в комментариях: «А Жирар – католик?» Другой читатель ответил слегка напыщенно: «Рене действительно молится как католик. Именно потому, что он и есть католик. Я бы добавил, что он также молится величественно в красивой маленькой католической церкви близ Стэнфордского университета, ходит к воскресной мессе, которую служат священники, не позабывшие, что месса – настоящее жертвоприношение».

Жирар посмеялся бы над столь высокопарным описанием. Он ходил в церковь Святого Фомы Аквинского, примечательное столетнее здание, и занимал место в одном из задних рядов слева от прохода – тихо, без видимого волнения, без горделивости, стараясь не привлекать внимания. Мессу там служили по традиционному григорианскому чину.

Глава 8

Французское вторжение

Зорба: Почему молодые умирают? Почему вообще люди умирают?

Бэзил: Не знаю.

Зорба: Что проку от всех твоих распроклятых книг? Если в книгах об этом ничего не пишут, о чем тебе вообще рассказывают эти книги, черт бы их все забрал?

Бэзил: Книги рассказывают мне, как мучаются люди, когда не могут ответить на вопросы наподобие твоих.

Зорба: Плевать мне на их мучения.

Михалис Какояннис, сценарий фильма «Грек Зорба»

Ее называли «эпохальной конференцией», «водоразделом», «масштабной переориентацией литературоведения», «французским вторжением в Америку», «96-пушечным французским диспутом», «эквивалентом Большого взрыва в американской мысли»[190].

Эти гиперболы создают впечатление, будто симпозиум «Языки критики и науки о человеке» в Университете Джонса Хопкинса, продлившийся несколько насыщенных событиями дней, с 18 по 21 октября 1966 года, был первым подобным событием с начала времен. Это не так, но симпозиум выполнил задачу, перекроившую интеллектуальный ландшафт целой страны, – принес в Америку авангардную «французскую теорию». В последующие годы Рене Жирар будет продвигать теоретическую систему, которая приходилась этой новой эпохе равно детищем и падчерицей. Он гордился своей ролью в организации симпозиума, но кое-какими его последствиями был встревожен. Давайте посмотрим, что же произошло той судьбоносной осенью.

Замысел конференции в целом принадлежал Рене Жирару. Годом ранее он возглавил кафедру романских языков, придя на смену Натану Эдельману; Жирар стал одним из участников триумвирата, воплотившего идею симпозиума в жизнь. Вторым в триумвирате был блистательный человек, в интеллектуальной истории Америки отчасти позабытый, – неугомонный, живой как ртуть Эудженио Донато. Третьим – Ричард Макси, сооснователь нового Центра гуманитарных наук. Однако из них троих Жирар обладал самым солидным статусом, да к тому же и международными связями.

«Он уже был довольно заметной фигурой. Но не настолько высокого ранга, чтобы в Париже слишком многие смотрели на него с раздражением, – это играло большую роль, – сказал о коллеге Макси. – Рене лучше нас разбирался в вопросах этикета. Он был старше и занимал более прочное положение». Сделав упор на имена посетивших Балтимор научных тяжеловесов, Макси добавил, что, на его взгляд, симпозиум сильно подействовал на его коллегу-француза. «На Рене, человека молодого, это глубоко повлияло – хотя он, возможно, этого бы и не признал». (На момент, когда проходил симпозиум, Жирару оставалось два месяца до сорокадвухлетия, а Макси было тридцать пять.)

В тот период истории структурализм был во Франции последним писком интеллектуальной моды и, согласно распространенному мнению, преемником экзистенциализма. Зародился структурализм в Нью-Йорке почти за тридцать лет до описываемых событий, когда французский антрополог Клод Леви-Стросс, бежавший в США, как и многие другие европейские ученые, от преследований нацистов, познакомился в Новой школе социальных исследований с другим ученым-беженцем – лингвистом Романом Якобсоном. Взаимодействие двух дисциплин – антропологии и лингвистики – зажгло искру нового интеллектуального течения. Лингвистика вошла в моду, и многие доклады, сделанные на этом симпозиуме, изобиловали лингвистическими терминами.

Жирар никогда не считал себя структуралистом. «Он считал, что сам себе хозяин, а не один из унтер-офицеров структурализма», – сказал Макси. И все же Жирар наверняка питал к структурализму вполне логичный интерес, поскольку от проблем литературы к тому времени уже отдалился – его тянуло скорее к вопросам антропологии. Собственно, в этом, как и во многом другом, он перед структуралистами в долгу. Его метанарративы стремились к открытию всеобщих истин, что роднит их с течением, задумавшим выявить базовые структурные паттерны во всех явлениях человеческой жизни – от мифов до памятников, от экономики до моды.

Из-за междисциплинарной ориентации структурализма на симпозиум пригласили представителей всех наук – гуманитарных, точных и естественных. Он собрал вместе ведущих французских интеллектуалов, представлявших самые разные научные дисциплины и сферы интересов – больше сотни мыслителей из девяти стран; залы ломились от слушателей. Конференцию задумали, чтобы не только собрать для разговора представителей разных дисциплин, но и в основном чтобы научить, как им разговаривать между собой в терминах этой новой архитектуры интеллектуальной жизни: ведь у нее был свой собственный язык, манера письма и образ мышления.

Структуралисты твердо руководствовались своеобразной «картой», которую сами и составили для упорядочивания всех познаний; по их мнению, такая карта должна была указать их сторонникам путь к общечеловеческим истинам, которые они искали.

Леви-Стросс не смог приехать, но «встречу в верхах» благословил. Поскольку из Франции прибыло много докладчиков и других участников, мероприятие проводилось на двух языках, что придавало ему определенный континентальный лоск. Франция всегда ценила своих интеллектуалов – даже в сегодняшнем Париже философ может стать суперзвездой. Самый прославленный участник, Жак Лакан, четко понимал, какой престиж принесет ему первое в жизни публичное выступление в Америке. Этого французского доктора называли самым спорным психоаналитиком после Фрейда. Знаменитые семинары Лакана в разное время посещали Леви-Стросс, Барт, Фуко и Юлия Кристева. Если учесть интерес их обоих к подражанию, соперничеству и природе желания, было вполне естественно, что Жирар, возможно, хотел познакомиться с Лаканом лично.

В числе других докладчиков, помимо troika организаторов, были Ролан Барт, Люсьен Гольдман, Жан Ипполит, Шарль Моразе, Жорж Пуле, Ги Росолато, Николя Рюве, Цветан Тодоров, Жан-Пьер Вернан, Невилл Дайсон-Хадсон и молодой – тогда ему было тридцать шесть – Жак Деррида. Пообщаться с самыми передовыми мыслителями с Континента прибыли гегельянцы, экзистенциалисты, разнообразные специалисты по общественным наукам и теории литературы.

У Университета Джонса Хопкинса были свои резоны для организации грандиозного интеллектуального «шоу» – ведь там появился новехонький Центр гуманитарных наук, а протекция его директора-основателя Джона Синглтона придавала симпозиуму дополнительный блеск. Фонд Форда предоставил грант, вполне достаточный для того, чтобы, как сказал Макси, «худо-бедно хватило пороха на один пушечный выстрел».

Такая встреча могла состояться только в Новом Свете – и определенно никогда бы не состоялась в Париже, где царили соперничество, разногласия, где происходили тектонические сдвиги. «Был один странный нюанс – я еще тогда удивлялся: в Париже эти господа ни при каких обстоятельствах не собрались бы под одной крышей. Они успели начертить уйму границ на песке, или границ кровью, или как бишь их назвать. Потому и выбрали нейтральную территорию», – пояснил Макси.

Симпозиум задумывался как высшее достижение структурализма, но подбросил сюрприз – стал, наоборот, событием, возвестившим его конец, так как структурализм перетек в постструктурализм, причем настолько плавно и легко, что ведущие структуралисты обычно по совместительству оказываются ведущими постструктуралистами – Лакан, семиотик Ролан Барт, философ Мишель Фуко. Деррида – «темная лошадка», уроженец Алжира – прочел свой доклад последним в день закрытия симпозиума; он оспорил работы Леви-Стросса и задорно раскритиковал слабые места в величественных построениях этого мэтра. Доклад Деррида – а эту работу, которая стала классикой французской теории, читают и по сей день – сделал молодому философу репутацию в Америке и не только. Центром «деконструкции», которую он принес миру, станет не Франция, а Америка.

После симпозиума все чувствовали, что произошла метаморфоза. «Оставалось неясно, чем он стал для структурализма в Америке – то ли свадебным костюмом, то ли саваном, – сказал мне Макси. – Знали ли мы, что именно произошло? Нет, но что-то такое чувствовалось».

* * *

В беседах со мной Жирар выражал к la peste[191] неизменное презрение, характеризуя ее как что-то наподобие инвазивного биологического вида – так василек колючеголовый распространился по всей территории США, и извести его уже невозможно.

«Когда Фрейд отправился в США, то, подплывая к Нью-Йорку, сказал: „Я везу им чуму“. Но Фрейд ошибался. Американцы быстро и без усилий переварили и американизировали психоанализ. Но мы в 1966-м и впрямь привезли чуму – по крайней мере в университеты, – когда привезли Лакана и деконструктивизм!»[192] То, что Жирар назвал «возникновением той грандиозной карусели, которую американцы зовут „теорией“»[193], началось именно в те несколько осенних дней в Джонсе Хопкинсе.

Будет небесполезно уделить немного времени анализу конференции и того, что она знаменовала: ведь, хотя Жирара часто изображают одинокой фигурой на его поле исследований, на деле он принадлежал к этому поколению интеллектуалов. Так, он часто отвечал на инвективы этой когорты, вносил собственный вклад в ее мысль и на протяжении своей долгой жизни то взирал на других участников этой игры с ужасом, то вдохновлялся ими. Или вам кажется, что это французское вторжение – событие давно минувших лет? Давайте рассмотрим последствия этого симпозиума для нашей мысли сегодня, спустя полстолетия.

Для большинства образованных американцев интеллектуальная битва на этом симпозиуме вполне может оказаться слишком замысловатой, и ее легко списать со счетов – мол, авторы просто вели «бой с собственной тенью». Мало кто поймет, из-за чего там был весь сыр-бор. Но, пожалуй, в том-то и штука. Очень многое из того, что мы принимаем как «данность» и считаем объективно «верным» способом мышления, исходит от этого поколения интеллектуалов середины века и их заумных матчей по философскому пинг-понгу, пусть даже наследники этих отцов-основателей сильно исказили тонкие нюансы их мыслей. «Постструктуралистские» нормы жизни соединили с термином «постмодерн», лучше известным широкой аудитории. Но, как все это ни назови, влияние постструктурализма и постмодерна в наше время проникает повсюду. Взять хоть обостренное сознание того, что идеология стоит на страже устоев политической и экономической власти, или тот факт, что нынче наше чувство истории раздробилось на тысячи различных точек зрения и версий.

Эти идеи были неизбежно реквизированы всезнайками, которым хотелось выглядеть умными и современными. Проведем параллель: какая-нибудь сумочка от Стеллы Маккартни производит фурор на миланских подиумах, а затем производители копируют ее в двух тысячах экземпляров для тех, кто найдет сумочки «по ее мотивам» в «Bloomingdale’s» или «Macy’s». А спустя несколько сезонов покупатели со скромными средствами находят эту сумку на дне контейнера уцененных товаров в дисконт-универмаге «Ross Dress for Less». Похожа ли эта тайваньская версия на сумочку, с которой модели вышагивали по миланскому подиуму? Разумеется, похожа, но крайне далека от оригинала: все его изысканность, дерзость, шик и блеск куда-то подевались. Постструктурализм в конце концов скатился в трясину «релятивизма» и моральной амбивалентности, но не стоит винить в этих последствиях, например, Жака Деррида: он-то занимал высокопринципиальные позиции. Если вы выложили десять баксов, вернулись домой с контрафактной сумочкой, а через три дня она разъехалась по швам, несправедливо обвинять в этом «Gucci» или «Armani».

Взгляните на это так: всякий, кто говорит «у тебя своя правда, а у меня своя», отдает дань уважения наследию этих мыслителей. Правда, идея субъективной природы ценностей появляется уже у Ницше и других философов, но постструктуралисты завладели этим мячом и с ним убежали. Когда вам говорят, что никакой реальности не существует, или когда в суде президент Билл Клинтон заявляет в свою защиту: «It depends on what the meaning of „is“ is»[194], им следует благодарить не только Йельскую школу права, но и Жака Деррида, чья концепция гласит, что значение слова – не что-то статичное и даже не идея в уме, а скорее целый ряд контрастов и различий, сбалансированных со значениями других слов, окружающих данное слово. Мы еще больше приблизимся к контейнеру с уцененными товарами, если проследим, сколь часто термины вроде «деконструировать» и «деконструкция» встречаются в общественном дискурсе, особенно в лексиконе критицизма, ведь они сделались синонимами более банальных «анализировать» и «анализ». Когда подросток, лениво отметая вашу точку зрения, говорит: «Ну вообще это только, типа, твое мнение», что ж – сто лет назад такой ответ был бы невообразим не только в плане нахальства, но и в плане содержания, если в нем хоть какое-то содержание есть. В постструктуралистском мире нет абсолютов, нет великой «Истины», нет больших исторических нарративов, а есть лишь тексты, подлежащие деконструкции.

С легкой руки Фуко некоторые постмодернисты уверяют: на то, что считается «знанием» в каждую конкретную эпоху, всегда влияют соображения власти, причем способы этого влияния – замысловатые и неявные. Эта мысль породила огромное множество книг и кафедр в научных институтах, где рассматриваются темы постколониализма, гендерной политики, этнических исследований, феминистских исследований. В течение примерно десяти лет трещины под невозмутимо-гладкой поверхностью академической среды становились все глубже, пока от айсберга не отвалились гигантские глыбы. Крупные университеты, в том числе Стэнфорд, пересмотрели базовый учебный план, кишевший «мертвыми белыми мужчинами», и стали отдавать предпочтение литературам Африки и Азии, увеличив число современных произведений, написанных женщинами и писателями самого разного этнического происхождения и сексуальной ориентации. Идея неплоха, но можно было бы возразить, что любить всех – значит не любить никого конкретно, а учебный план, если не культура вообще, должен строиться вокруг какого-то стержня. Вдобавок, по иронии судьбы, мыслители, учившие, что священных и неприкосновенных текстов не существует («это искусство, если я говорю, что это искусство»), сами стали священными коровами, а их настойчивые призывы к плюрализму – новой догмой, оспаривать которую – отступничество.

Помимо этого, стоявшие на позициях постструктурализма авторы разделяли историю и нашу «историчность» (в значении второго из этих терминов содержится предположение, что наша история имеет смысл и предназначение, которые мы интерпретируем и конструируем по ходу дела). Наша историчность всегда подлежит новой интерпретации, и «фактуальная история», возможно, неотделима от версии истории, сконструированной нами; возможно, мы даже не в состоянии обоснованно установить, что именно «имеет большое значение» в нашей истории. (Когда конкретно начался и закончился Ренессанс? Кто это решает? Кто принимает решение о том, что «Ренессанс» вообще имел место?) Деррида сказал бы, что фактуальная история вторична по отношению к нашей историчности, то есть что наша интерпретация порождает систему, а не наоборот. Например, мы «видим» в небе созвездия, но это плод нашего разума. Если смотреть на небо «глазами структуралиста», звезда Регул – кончик хвоста Льва. Но представитель иной цивилизации, возможно, воспримет то же взаиморасположение звезд как бульдозер. А для пришельца с красной звезды Антарес те же светила, возможно, образуют совершенно иные геометрические фигуры. Мишель Фуко полагал, что у нас есть «констелляции» – «созвездия» влияния, власти и смысла. Его ход мысли – лобовая атака на структуралистов и модернизм в целом, равно как и деконструкция гегелевской концепции истории, а эта концепция преобладала в ту эпоху и все еще преобладает в нашей историчности, повлияв в том числе на Жирара.

«Сам того не подозревая, я всегда был реалистом, – сказал Жирар спустя много лет. – Я всегда верил во внешний мир и в то, что он познаваем. Ни одна новая дисциплина никогда не давала долговечных результатов, если не основывалась на здравомыслящем реализме. Я бы сказал, что этот принцип всегда успешно проходил верификацию. Полагаю, наследие старых немецких идеалистов просто ввело в заблуждение всю европейскую культуру, – сказал он, подразумевая целое поколение немецких мыслителей: Канта, Шеллинга, Гегеля. – Меня интересуют паттерны мышления, и я полагаю, что реальное следует воспринимать всерьез. Конечно, язык – это проблема, но ее можно решить. Я уверен, что инженеры, управлявшие разливами Нила в Древнем Египте, и агрономы в сегодняшней Калифорнии прекрасно поняли бы друг друга, пройдя некий вводный курс. Но есть кое-что, что деконструкция умеет очень хорошо деконструировать, – немецкий идеализм, так как он не основан на реальных предпосылках»[195].

Конечной точкой деконструктивистского кредо было, пожалуй, высказывание бельгийского теоретика литературы Поля де Мана: «Смерть – вытесненное имя языковых затруднений»[196]. В подобных случаях Жирар иногда не мог удержаться от презрения. Когда он написал: «Задумайтесь об убожестве наших передовых идей, проповедующих, что реальности не существует!»[197] – то, возможно, имел в виду такие вот высказывания.

Самого Жирара вели по жизни фундаментально иные вопросы, имевшие мало общего с вопросами, которые перекраивались вместе с переменчивым смыслом слов и переменчивым смыслом смыслов. Он шел к масштабному телеологическому Weltanschauung[198] – дерзкой интерпретации природы человека, истории человечества и его удела, которая, возможно, чем-то слегка обязана Гегелю. «Я полагаю, что у исторических процессов есть некий смысл, и нам придется либо это принять, либо впасть в полнейшее отчаяние»[199], – сказал он еще в 90-е. С годами дистанция между ним и многими его коллегами увеличивалась. Он был настолько далек от движения к постмодернистской концепции истории, что на закате жизни написал с ошеломляющей уверенностью: «Более чем когда-либо я убежден, что у истории есть смысл, и он ужасает»[200].

Та Америка, которая поджидала французов на конференции в «Ball-tee-more» – именно так они упорно произносили название города, – крайне озадачила бы всех современных американцев моложе сорока. Да, 60-е годы уже перевалили за середину, но почти все явления, которые мы ассоциируем с 60-ми, появятся только в 70-х. Это все-таки был Балтимор, не Беркли. Французы оставались чем-то экзотичным; «мисс Сьюзен Зонтаг», которая впоследствии стала «амбассадором» французской мысли в Америке, на этом симпозиуме упомянули лишь дважды, да и то в связи с ее «слегка истеричным невежеством»[201]. Что думали о французах американцы? Припомним замечания о «смешанных браках», услышанные супругами Жирар в Индиане.

Макси – последний из этой troika, кто может рассказать о событиях, отдаленных от нас несколькими десятилетиями[202]. Он делился воспоминаниями, сидя в своем доме, где хранятся семьдесят тысяч книг и рукописей на английском, русском, французском, немецком, итальянском и испанском языках – и даже написанных вавилонской клинописью (Макси читает и пишет на шести языках и лаконично замечает, что в его коллекции есть «Кентерберийские рассказы» с автографом и дарственный экземпляр Десяти заповедей). Макси, легендарный, щедро делящийся своими знаниями наставник, до сих пор проводит семинары в этом большом, сделавшемся местной достопримечательностью доме, хотя книги потеснили людей: куда бы ни направился гость, через несколько футов он непременно упрется в книжную полку. Один коллега сказал, что для поддержания жизненных сил Макси достаточно «трех часов сна и дыма из трубки». Он пишет так же много, как читает: наряду с научными работами публикует прозу и стихи. Ни одна тема не кажется ему скучной, память у него феноменальная. Милтон Эйзенхауэр (брат американского президента, занимавший пост президента в Университете Джонса Хопкинса, когда там проводилась вышеупомянутая конференция) говорил: «Наводить справки у Дика Макси о чем бы то ни было – как идти к пожарному гидранту, чтобы нацедить стакан воды».

Макси вспоминал, что программу симпозиума составили быстро – телеграммы летали взад-вперед, огибая земной шар. В те несколько месяцев, которые были ключевыми для организационных усилий, Жирар и Донато находились в идеальном для поиска докладчиков месте – во Франции. «Мне жилось скучнее всех», – сказал Макси; он изнывал от летней жары в Балтиморе, а остальные двое его жалели. Еще зимой Фонд Форда неожиданно быстро выделил им грант на гигантскую по тем временам сумму – 35 тысяч долларов, так что усилия по организации конференции отняли неполный год; а ведь работать было непросто, поскольку еще не существовало ни сотовых телефонов, ни голосовой почты, ни электронной почты, ни повсеместного коммерческого авиасообщения – ничего из того, что облегчает составление расписания.

На симпозиуме внедрили европейскую новаторскую идею – в дополнение к ученым, выступавшим с докладами, появились «дискуссанты»: они должны были задавать вопросы докладчикам и обсуждать сообщения, причем «иногда занимать позиции, далекие от захлестнувшей нас волны структурализма», как выразился Макси. «У нас было даже несколько настоящих стариков», – сказал он, подразумевая гегельянцев типа Ипполита, а возможно, даже экзистенциалистов. На оба лагеря (как и на Жирара) повлияли лекции Александра Кожева – «а Кожев был, самое малое, эксцентричный гегельянец». Дискуссанты должны были обладать мощным интеллектом, чтобы в ответ на доклады читать мини-лекции экспромтом и без бумажки и тем самым подстегивать обсуждение, а также чтобы затевать полемику с яркими личностями из числа докладчиков; поэтому организаторы были вынуждены отыскать как можно больше участников высшего калибра. В числе дискуссантов был Поль де Ман, которого позднее подвергли остракизму за соучастие в антисемитских кампаниях нацистов, а также Эдвард Саид, Роман Якобсон, Ян Котт и другие.

«Мы из кожи вон лезли, чтобы привлечь побольше народу, – сказал Макси. – В каком-то кафе Рене случайно повстречал Фуко, и – рассказываю с чужих слов – тот сказал, что ему было бы интересно поучаствовать. Что ж, мы-то знаем, что Фуко был весьма безответственным, когда требовалось где-то появиться, особенно если там ожидалась перестрелка. Я говорю про события 68-го – Фуко отправился лечиться в санаторий, чтобы не приходилось делать политические заявления и обозначать свою позицию по итогам революции». Раз так, отсутствие Фуко было предсказуемо. Но Жирар упоминал о Леви-Строссе – дескать, именно этот выдающийся ученый сообщил, что не сможет приехать, и потому в программе образовалась дыра. В любом случае, чей бы приезд ни сорвался – Леви-Стросса или Фуко, – организаторы обнаружили в программе заметную лакуну.

Жирар колебался, кого лучше пригласить, и позвонил Мишелю Деги, когда-то опубликовавшему в «Critique» пространную рецензию на «Ложь романтизма и правду романа». А Деги по секрету сообщил Жирару, что в ближайшие два года значительные научные работы должен опубликовать Деррида.

«Вот почему мы его пригласили, – сказал Жирар. – И действительно, Деррида был единственным участником, который противостоял Лакану. И, мало того, прочел доклад, сделавшийся одной из его лучших статей»[203].

Организаторы читали статью Деррида в «Critique» и несколько ранних текстов на разные темы, в том числе о «волшебном блокноте Фрейда», но он был почти inconnu[204]. «Ипполит просто сказал: „По-моему, он такой человек, что приедет“. И мы обратились к нему, и Деррида – а времени оставалось в обрез – согласился, сказал, что приедет», – поведал Макси. Мнение Ипполита много значило не только потому, что он был «благородной и героической фигурой» – он также переводил Гегеля и считался патриархом гегелеведения во Франции. Книга «Структуралистская дискуссия»[205], составленная по материалам конференции, вышла с посвящением Ипполиту. «Если Жан Ипполит говорил, что идея хорошая, мы охотно соглашались. От нас не требовалось ни нахальства, ни долгих размышлений, чтобы заявить: „Да, мы его немножко читали, и, похоже, человек интересный“». «Мы все знали, кто реальный источник вдохновения, кто обеспечил симпозиум „взрывчаткой“ и „детонатором“ – это был великий гегельянец, – сказал Макси. – А вот о чем я не догадывался – что в дни симпозиума ему нездоровилось. После симпозиума мы переписывались по поводу текстов, но он был уже неизлечимо болен». Спустя два года Ипполит скончался. Что касается Деррида, «я поначалу не сознавал, что он станет Самсоном, который, в сущности, разрушит храм структурализма».

Состав участников был запоминающимся и в другом смысле. Лакан приехал на конференцию загодя через Нью-Йорк и совершил вылазку в окрестности Филадельфии – посмотреть художественное собрание Фонда Альберта К. Барнса. Аспирант Энтони Уилден выехал в Нью-Йорк, чтобы помогать Лакану с питанием и бытовыми вопросами – английским языком тот владел слабо – вплоть до триумфального въезда в Балтимор. «Лакан был в ударе, потому что хотел, чтобы все обращали внимание на него одного. Литературоведы влюбились в него всерьез и очень надолго, а вот психиатры остались равнодушны»[206], – сказал Макси.

Гостей разместили в отеле «Бельведер»; именно там, на американской земле, познакомились наконец Лакан и Деррида. «Нужно было дождаться приезда сюда, за границу, чтобы встретиться!» – сказал Лакан «с дружелюбным вздохом» (как рассказывал потом он сам)[207]. Впереди этих миметических двойников ждало бурное будущее. Вот что пишет Элизабет Рудинеско, ученая и психоаналитик из Франции:

На следующий день на званом ужине с организаторами Деррида формулирует несколько вопросов, которые для него особенно важны, – о картезианском субъекте, субстанции и означающем. Лакан стоя, не отрываясь от своего салата из капусты, отвечает, что его субъект – тот самый, что его собеседник противопоставляет теории субъекта. Замечание само по себе не было ложным, но Лакан спешит добавить: «Вам невыносимо, что я уже сказал то, что вы собираетесь сказать». Снова тема кражи идей, фантазм собственности на понятия, нарциссизм приоритета. Это уже слишком. Деррида не поддается и резко бросает: «Нет, моя проблема не в этом». Лакан остался ни с чем. Позже вечером он подходит к философу и нежно кладет ему руку на плечо: «Деррида, нам нужно поговорить, ох, нам нужно поговорить!». Но они так и не поговорят…[208]

Лакан жил на широкую ногу. «Он пожелал отдать нижнее белье в стирку, – сказал Макси. – Белье было шелковое, и он не хотел, чтобы его выстирали вручную. Чего он только ни хотел». Жирарам тоже запомнилось белье. Они со смехом вспоминали, как один аспирант понес шелковые рубашки и трусы Лакана в прачечную. А потом отчитался: выслушав предостережение, что это «изысканные» и «особенные» рубашки, китайцы из прачечной скомкали их и кинули на пол: поставили заносчивого клиента на место in absentia[209].

Если Лакан и испытывал на прочность радушие хозяев, в чем-то он доставлял меньше хлопот, чем другие. Большинство участников каждый день исправно заседало всем скопом, так что их приходилось обеспечить едой, напитками, стульями и бытовыми удобствами, а вот с Лаканом было проще: безвылазно сидя в отеле «Бельведер», он готовил к выступлению свой доклад, а его терпеливо опекал Тони Уилден (прикомандированный для помощи с переводом провокативной статьи, в которой Лакан атаковал устои традиционной фрейдистской психиатрии). «Лакан всю неделю уговаривал Тони написать доклад за него, – сказал Макси. – Тони был при нем личным секретарем, чичероне – всем сразу». Впоследствии Уилден внес крупный вклад в лаканианство и писал работы по теории коммуникации, экологии и социальным взаимодействиям. Но симпозиум испытывал на прочность его нервы, если и не преданность науке. Как сказал Макси, «Тони Уилден много претерпел». Во время конференции «Тони все время звонил сюда, потому что обнаружил, что Лакан владеет английским очень плохо, хотя приводит много цитат на английском, да и доклада у Лакана, в сущности, нет», – сказал Макси. Планировалось заранее раздать участникам доклады, переведенные на английский. Ипполит и многие другие раздали свои. Уилден стал уговаривать Лакана прочесть доклад на французском, а потом позвонил Макси доложить, что вроде уговорил. «В те времена с такими вещами было еще больше сложностей; это теперь у всех на свете есть мобильники. Итак, он сказал: „Я его уговорил. Он все сделает на французском. Так что расслабьтесь“. А я сказал: „Нет, это вы расслабьтесь“». Затем Макси дипломатично добавил: «Давайте мы оба расслабимся».

Лакан также жаловался, что не имел возможности встретиться со студентами, причем слову meet в его произношении не повезло: оно прозвучало как mate – «сношаться». «Ну естественно: оттого, что он сидел в своем разнесчастном отеле, он и с участниками симпозиума не встречался, – сказал Макси. – А потом еще долго твердил, что мы должны устроить ему mating со студентами».

«Итак, Лакан обожал подвергать стрессовому воздействию всяческие системы, и этими системами частенько были его пациенты. И он здорово утомил Тони – и на симпозиуме тот, естественно, сорвался».

* * *

В день французского вторжения царило осязаемое воодушевление. «В общем, люди прямо из окон вываливались, – сказал Макси. – Чувствовался дух импровизации – это еще мягко говоря. И, конечно, нам приходилось чем-то кормить всех этих персонажей». И добавил: «Все это были по большей части французские знаменитости первого ряда, а они привыкли два часа препираться о том, куда пойти на ланч». Макси рассказал, какую фирму они наняли для кейтеринга, какие изысканные вина подавали на стол, о комфортабельных гостиничных номерах; но основные события, очевидно, происходили на главной площадке симпозиума. В итоге в вестибюле новой университетской библиотеки, названной в честь Милтона Эйзенхауэра, организовали трансляцию по кабельной сети для тех, кому не хватило места в зале.

Француз-психоаналитик продолжал ломать комедию. «Лакан фиглярничал абсолютно расчетливо и уморительно смешно», – вспоминал Жирар[210]. Он полез обниматься, как к старому другу, к представителю Фонда Форда – Питеру Коуcу из Хантерского колледжа. «Хотел буквально захватить власть в Америке!»[211]

На фоне всех этих мелодраматических выходок и фейерверков легко было упустить из виду вклад в симпозиум самого Жирара – самый первый доклад в первый день. Жирар внес пророческую ноту – поведал, опираясь на миф об Эдипе в изложении Софокла, назидательную историю о тех, кто мнит себя держателями авторских прав на «истину»:

Тиресий упускает из вида, что никакое Божество на самом деле не говорит его устами; он забывает, что транслируемая им «истина», частичная и ограниченная, произрастает из настоящего прошлого: горячих человеческих споров и противостояний, замысловатого переплетения людских желаний. Тиресий продолжит считать себя носителем «истины» и утратит себя в пророчествах… В этом был провал Тиресия – а может, и наш собственный. Он втягивает Тиресия в тягостные, бесплодные, бесконечные препирательства с Эдипом. И нам, конечно, не стоит придерживаться этой модели в грядущих дискуссиях. Может, и не к месту было упоминать столь прискорбный прецедент. Но в делах интеллектуальных, так же как и в финансовых, риск и выигрыш всегда идут рука об руку, и чем очевиднее возможность выигрыша, тем с большей вероятностью мы ожидаем риска[212].

Искры полетели после следующего, едва ли такого уж спорного доклада историка Шарля Моразе об изобретательности в литературе. В отзыве, занявшем много страниц, Лакан вопрошал: «Кто изобретает? Вопрос об изобретательности не поставили бы, если бы вопрос не состоял именно в этом. Вы считаете этот вопрос решенным». Он заговорил про «термин subject как (что-то) отличное от введенной вами производной от индивидуальности»[213].

Синглтона не интересовали игрища теоретиков; тем не менее он великодушно, в качестве гостеприимного хозяина, дал задорный, хоть и несколько непоследовательный ответ на словесную ворожбу Лакана: «Что ж, я – и это предсказуемо – буду говорить о некоем итальянском поэте. Как известно, ни о чем другом я не думаю и ничего другого не читаю. Не буду отказываться от старых привычек – воспользуюсь Данте как пробным камнем и проверю на нем кое-какие теоретические спекуляции и утверждения, прозвучавшие сегодня, в том числе о коллективности, социальных классах и, возможно, – хотя мне только предстоит понять мсье Лакана – об in-mixing[214] и тому подобном. Но в том, что касается изобретательности, в некотором роде можно с уверенностью сказать, что Данте ничего не изобрел… в смысле проблемы. И тем не менее он изобрел все. Что он изобрел? Переживание. Переживание, коего не сулит математический символ… поэтическое видение появляется во всей своей полноте. Думаю, сегодня этот вопрос блистательно подняли касательно изобретательности. Переживание существует ради того, чтобы его испытали все, кто умеет читать на этом языке и подготовится к тому, чтобы испытать это переживание. Оно поддается повторению и продолжает повторяться».

«Правда, это не приближает нас к signe и invention de problème[215], – продолжал он, – а лишь указывает, что здесь мы уже оперируем терминами современных проблем; ну что ж, позвольте трудяге-медиевисту заметить, что есть и другие исторические горизонты, на которых было бы интересно иногда размещать наши мысли, как это сделал Рене Жирар в отношении Эдипа»[216].

Пуле прочел прекрасный, почти никем не замеченный доклад и попытался навести мосты через пропасть, возникшую, когда он отвечал Ролану Барту. «Мы чем-то похожи на людей, живущих в одном здании, но на разных этажах. В том, как мы употребляем слово язык, есть некоторая разница… Вы, по-видимому, избегаете слова мысль, словно оно стремительно становится непристойным. Почти всякий раз, когда вы употребляете слово язык, я мог бы почти без несообразностей заменить его словом мысль. Мне кажется, если бы вы попробовали проделать то же упражнение наоборот, то сделали бы это самое открытие… Итак, по-моему, мы с вами одновременно совсем рядом и все же разделены пропастью – пропастью, через которую при желании могли бы перепрыгнуть».

Барт учтиво, но твердо отказался пожать руку, протянутую ему Пуле. «Я очень тронут тем, что вы сказали, но, в сущности, не могу ответить, потому что, как вы сказали, налицо некая разделенность, и, если мне будет позволено так говорить, разделяет нас именно язык… Если я не употребляю слова мысль, то вовсе не потому, что нахожу его непристойным, а, наоборот, потому, что оно недостаточно непристойное. Для меня язык – нечто непристойное, вот почему я к нему постоянно возвращаюсь»[217].

Брезжила заря дивного нового мира, и некоторые пытались занять в нем плацдарм – или, возможно, просто напомнить некоторым участникам, что те не изобрели мир заново. Польский ученый и театральный критик Ян Котт испытал потрясение. «На протяжении всего коллоквиума у меня было головокружительное ощущение, что мир рушится», – сказал он[218]. Последний доклад – доклад Ипполита о Гегеле – начинался почти робко: «Не слишком ли поздно говорить о Гегеле в нашу эпоху, когда метафизическая мысль была постепенно вытеснена точными науками»? Макси сочувствовал великому гегельянцу: «Я не стал бы утверждать, что он шел не тем путем – нет, его занесло не на ту планету». Конференция продемонстрировала, что центральную роль в современной мысли начал играть Ницше, а не Гегель.

В расписании на вечер четверга были два лаканианских доклада – самогó доктора и Ги Росолато («он был правой рукой Лакана», – сказал Макси). Кому выступать первым? Лакан и Росолато поспорили об очередности, но в итоге Лакан настоял на своем и пошел выступать раньше коллеги. Название у доклада Лакана было зловещее: «О структуре как о за-мешанности инаковости в качестве необходимого условия какого бы то ни было субъекта». Лакан разжег интерес аудитории парой-тройкой провокативных вводных замечаний, а затем поделился труднопостижимыми размышлениями, которым предавался, окопавшись в отеле «Бельведер»: «Когда я готовил для вас этот маленький доклад, было раннее утро. Я мог видеть из окна Балтимор, и то был очень интересный момент, ибо уже светало и неоновая вывеска каждую минуту извещала меня, что время идет, и, естественно, дорожное движение было интенсивным, и я подметил про себя, что ровно все, что я мог видеть, за исключением нескольких деревьев в отдалении, было результатом мыслей, активно обдумываемых мыслей, где осуществляемая субъектами функция была не вполне очевидна. В любом случае так называемый Dasein как определение субъекта там был, в этом довольно непостоянном или блекнущем зрителе. Лучший образ для обобщенного изображения бессознательного – это Балтимор ранним утром»[219].

Доклад был почти невразумительный, потому что был не на английском и не на французском. По словам Макси, Лакан в итоге навязал свою волю Уилдену, заявив, что говорить на французском значило бы «попрать законы гостеприимства». О переосмыслении Фрейда Лакан попытался поведать на неудобоваримой смеси своего непостижимого французского со своим крайне слабым английским и в результате всех запутал. Свои концепции он иллюстрировал схемой петли Мёбиуса.

Уилден опустил руки. Аудитория недоумевала. Организаторам казалось, что они стали жертвой неудачного розыгрыша – какой-то «грандиозной клоунады»[220].

От дискуссанта Ангуса Флетчера, специалиста по теории литературы, прок был сомнительный. Перед заседанием друзья угостили его в ресторане несколькими коктейлями «Французский 75-й» – зубодробительной смеси джина, шампанского и лимонного сока с щепоткой сахара, – и Флетчера развезло.

В своем первом комментарии Флетчер бросил Лакану вызов. «Фрейд был поистине простым человеком, – пояснил он. – Он не пытался плавать по поверхности слов. То, чем вы занимаетесь, напоминает деятельность паука: вы создаете очень тонкую сеть без какой-либо человеческой реальности внутри… А вся эта метафизика не нужна. Схема была очень интересной, но, похоже, она не имеет никакого отношения к реальности наших действий – к еде, половому акту и так далее». Таковы, по крайней мере, сильно отредактированные высказывания, напечатанные в «Структуралистской дискуссии», которые едва ли передают всю тамошнюю истерию и свистопляску (вероятно, по этому разделу прошлась редакторская рука осмотрительного Донато).

На реальной конференции, а не в версии, дипломатично переработанной Донато, в голосе Флетчера прорезались обвинительные нотки: «Vous, vous monsieur…»[221] Он атаковал, говоря на французском с британским акцентом, а Лакан упорно отвечал на своем английском, хромавшем на обе ноги. «Лакан упивался каждой секундой. Он был вылитый Чеширский кот, – сказал Макси. – Ангус просто с цепи сорвался».

«Мне следовало бы догадаться – а я оплошал, – в каком состоянии Ангус. Ангус ведь умнейший человек». Жирар, находившийся в другой части зала, «пытался спрятаться под стулом – такой это был конфуз, – сказал Макси. – Рене считал, что мы кое-чем обязаны Фонду Форда, этому „источнику всех благословений“. Я не спускал с него глаз. Он был верховным членом troika; порой на его лице читалось, что колеса отвалились и мы падаем в пропасть». Опасения Жирара относительно Фонда Форда вполне можно понять, так как «Питер [Коус] вообще реагировал на Лакана с зубовным скрежетом», —возможно, с тех пор, как Лакан стиснул его в своих медвежьих объятиях.

Макси считал, что надо как угодно исхитриться, но ни в коем случае не давать слово Уилдену. И все же кто-то передал микрофон Уилдену. «И тут Тони обрушился на Лакана и заявил: это был ваш огромный шанс, ваше первое публичное выступление в Штатах. Вам следовало всего лишь поговорить на своем языке, больше ничего, но в английском вы ни бум-бум». В схватку ввязался Гольдман – он атаковал Лакана еще и на процессуальных основаниях. В книге «Структуралистская дискуссия» почти нет свидетельств об этих раздорах: впоследствии высказывания смягчили, чтобы снизить «уровень децибел», но происходившее там все равно проглядывает между строк. Макси рассказывает: «Наступает полночь, но все хаотично продолжается, и Росолато говорит: „Ох, он каждый раз проделывает со мной такую штуку. Ставит мой доклад сразу после своего, а потом – финиш, времени не остается“. И тогда бельгийский лингвист Николя Рюве выступил с докладом, который мне показался более конкретным, чем у большинства участников, и структурализма в нем было больше. Но на этот доклад никто не обратил внимания. Увы».

Вернувшись в «Бельведер», Лакан принялся обзванивать весь Париж, в том числе Леви-Стросса и Мальро, излагая свою версию событий. В итоге отель выставил ему счет за телефон в размере 900 долларов. «В Париже подумали, что произошла маленькая революция», – сказал Макси. На самом же деле она случится днем позже.

Итак, в пятницу на сцену выходит Деррида, чей доклад закрывает симпозиум. «Довольно скоро стало ясно, что Деррида… короче, теперь это выражение употребляют все, но он даже тогда был интеллектуальный террорист. Манеры у него были лучше, чем у многих французских ученых. Но этот элемент ниспровержения авторитетов, очевидно, присутствовал, – сказал Макси. – Разумеется, это и стало динамитной шашкой, подложенной под заседание. Выступи он пораньше, в один из предыдущих дней, то, возможно, произвел бы меньший эффект. Но он выступал в конце».

Доклад Деррида был впечатляющей работой: изобиловал терминами, написанными курсивом, и образчиками словесной игры, чем впоследствии раздражал тех, кто не мог угнаться за вербальными фортелями Деррида или явно отказывался воспринять их всерьез. В докладе, написанном за десять дней, утверждалось, что нет никакой реальности, кроме имени, которое мы даем ей в тот или иной момент. Структуралисты допускали существование истока и центра, а Деррида видел только периферию. Язык насильственно врывается в «универсальное проблемное поле», и наступает «момент, когда в отсутствие центра или истока все становится дискурсом»[222]. Как мог бы структуралист изучать «структуру» текста, если у текста нет ни центра, ни какого-либо структурирующего принципа? Деррида выдвинул программу деконструкции, предлагая нам не отринуть знакомых философов, а прочесть их по-новому. Он призывал к взаимозамене знаков, освобожденных от какой бы то ни было тирании центра.

«Я то тут, то там употреблял слово „деконструкция“, но оно не имеет никакого отношения к разрушению. Иначе говоря, это просто вопрос того, чтобы – таково необходимое свойство критицизма в классическом смысле слов – зорко подмечать подтексты, историческое накопление осадка в используемом нами языке, а это не разрушение», – заявил он[223].

Но нет, это разрушение; так рассудили все, и Деррида год за годом будут подвергать из-за этого критике. Он увидел ту структуру, которую видели структуралисты, но указал, где именно она разваливается на части. Всеобъемлющая структура не первична, а вторична: она не причина, а следствие. Структуралисты воспринимали язык как чистую систему. Деррида показал, что она хаотична и не так чиста, как мы думаем. Мы неизбежно увязаем в несовершенной системе.

Ипполит выступил с длинной серией комментариев и вопросов, а затем объявил, что задаст свой последний вопрос. Но вопрос оказался не последним. Ипполит осмелился задать еще два-три вопроса, а затем, наконец, попросил Деррида дать определение структуры, не прибегая к алгебре.

«Понятие структуры как таковое – позволю себе вставить – больше не удовлетворяет нашим критериям описания этой игры, – сказал Деррида. – Итак, полагаю, сказанное мной можно понимать как критику структурализма, определенно»[224].

Чем можно было затормозить хаос? Чем можно было остановить свободное падение? Ипполит, высказываясь долго и обиняками, поинтересовался, куда Деррида держит путь, нанизывая эту цепочку рассуждений; короче говоря, к чему он клонит. «Я и сам себя спрашивал, знаю ли, куда иду. Поэтому отвечу вам так: во-первых, я пытаюсь именно что поместить себя в такую точку, чтобы я больше не знал, куда иду»[225].

Шах и мат.

* * *

Все закончилось, но так и не закончилось. Толпы разбрелись, стулья и мусор убрали, хлам повыносили, но была любопытная кода: Лакан побывал в кругу американских психоаналитиков. «В пятницу ему захотелось встретиться с Америкой», – сказал Макси.

В конце недели Лакан попросил о встрече с балтиморскими психоаналитиками, так что после официального завершения конференции состоялась еще одна, финальная «экскурсия». «Мы подвели черту под сборищем, кроме mating Лакана со студентами», – вспоминал Макси; итак, бесконечно радушные хозяева договорились о визите Лакана в Шеппард-Пратт – это ведущая психиатрическая клиника, расположенная в Таусоне, северном пригороде Балтимора.

«Ее новоиспеченный директор [доктор Роберт Гибсон] – по-моему, ему показалось, что на него напали из засады. Я пустился в объяснения: „Это очень эксцентричный психиатр. Он хочет встретиться с американскими психиатрами“. А он сказал: „Мне придется его читать?“ – „Нет, просто устройте радушный прием“».

Макси сопроводил французского доктора на изысканный ужин-семинар – он вспоминает «изобилие яств и целое море креветок». После неформального общения почетный гость встал, чтобы обратиться к собравшимся.

«Лакан встал и под конец оскорбил различными способами всех присутствующих. Он говорил на тему продолжительности сеансов психоанализа – а сам, конечно же, скандально прославился тем, что некоторые его сеансы длились пять-десять минут, а другие – три часа. В любом случае он умудрился спровоцировать там взрывы негодования, по уровню децибел самое малое не ниже тех, которые он спровоцировал вечером в четверг».

Сэм Нови, видный психоаналитик, долгое время связанный с этим университетом, решил, что с него хватит. «Сэм встал и сказал как бы не кому-то конкретному, а всей аудитории: „Я шизиков за милю чую“, – и вышел за дверь. Другие просто тихо уходили. Еще несколько человек произнесли небольшие речи. Лакан упивался каждой минутой».

* * *

Участники конференции раз за разом описывают ее в гиперболических выражениях – кровь, перестрелка, динамит, порох, терроризм, Самсон, обрушивший колонны храма, и так далее.

Однако земля действительно поплыла у всех под ногами – то есть в интеллектуальном смысле. И один участник это понял. Макси рассказывал: в кампусе к Пуле подошел некий коллега и поинтересовался, как идет симпозиум. «Мы только что заслушали доклад, который разрушил все, что я поддерживаю, но это весьма значительный доклад», – ответил Пуле. Макси сказал: «Я дорожу этим историческим анекдотом. Вот доказательство, что Пуле был не дурак. Он понимал, что тогда происходило». А поняли ли значимость доклада Деррида другие? «Кто-то понял, а кто-то – нет».

Давайте ненадолго отвлечемся и прикинем, сколькими разными способами доклад Деррида повыдергивал из земли колышки, на которых держался шатер структуралистов. В целом они признавали существование «реальности» – неких материальных, человеческих или социально-экономических фактов, которые подлежат их идеям; постструктуралисты поставили такой взгляд под сомнение и подчеркнули, что разрыв между «идеями» и «реальностью» конструируется посредством дискурса. Если какая-то «реальность» и существует, она, возможно, бесконечно далека от нашего понимания «истины». Для структуралистов системы были всем: структуралисты подчеркивали важность систем для структурирования нашей картины мира, нашего самоощущения, наших мыслей. Они искали «всеобщие истины» с помощью структур, которые связывают людей. Постструктуралисты отбросили эти поиски и вместо этого сосредоточились на различии, а также на индивидуальности кого-то, кто читает или говорит, оперируя внутри некой структуры. Они увидели не связные системы, а бессвязность и быстрорастущую множественность смыслов.

Закралось ощущение, что рьяная тяга структуралистов докапываться до скрытых в культуре паттернов и структур – нечто противоречивое и несколько проблематичное, а их язык испорчен авторитетами и устоявшимися академическими ритуалами. Многие структуралисты стали перебегать в лагерь постструктурализма. Но граница между двумя течениями часто была размытой: оба они как-никак делали упор на язык, но роковой изъян структурализма (с позиций постструктурализма) был в том, что он «предоставлял привилегии» одной точке зрения, пусть даже грандиозной и всеобъемлющей, в ущерб другой – ведь это выбор, а не истина. Постструктурализм растворил в себе структурализм, признав его поиски структуры и порядка, но сам взрывным образом перерос в бриколаж – воспользовался для создания чего-то нового готовыми, найденными вещами (это аналог коллажа в изобразительном искусстве и ремиксов в музыке). На следующий год после симпозиума, в 1967 году, Деррида опубликовал три дерзкие книги, которые стали новыми залпами на его войне со структурализмом, тогда все еще модным во французских интеллектуальных кругах. Это были работы «Голос и феномен», «Письмо и различие» и шедевр «О грамматологии».

Деррида открыл для себя Америку точно так же, как почти двадцатью годами раньше Жирар, и после деконструкции целое больше не восстановилось в абсолютно прежнем виде – ни для него, ни для остальных. Вскоре Деррида стал суперзвездой: его приглашали с лекциями за границу и даже снимали в кино. Он миссионерствовал в Западной Африке, Южной Америке, Японии и даже в СССР, занял первое место среди авторитетных ученых, которых чаще всего цитируют в научных статьях, поступавших в Ассоциацию современного языка, и от его влияния и центральной роли никуда нельзя было деться: они стали новой ортодоксией. «Америка – ЭТО И ЕСТЬ деконструкция», – торжествующе провозглашал Деррида.

В последующие десять лет Джонс Хопкинс станет рассадником постструктурализма и постструктуралистов. Деррида несколько раз приезжал туда преподавать. В качестве гостей там бывали Люсьен Гольдман, Жорж Пуле, Мишель Серр, Эммануэль Левинас, Ролан Барт и Жан-Франсуа Лиотар. Литературный критик Поль де Ман (с его встречи с Деррида на этом симпозиуме началось длительное и плодотворное сотрудничество – он выступал в качестве «глашатая деконструкции») перебрался в Джонс Хопкинс из Корнелла. Он сказал Макси: «В Корнелле мне живется очень уютно и счастливо, но я чувствую, что должен ввязаться в схватку». Что ж, он ввязался, и без одной-двух бомб не обошлось.

«То было время колоссального интеллектуального брожения, во многом благодаря усилиям французских мыслителей и писателей, – писал Госсман. – Когда структурализм бросал вызов феноменологии и экзистенциализму, а „постструктурализм“, в свою очередь, – структурализму, мы на своем французском отделении кафедры романских языков обнаружили, что выполняем роль посредников между своими коллегами из других дисциплин и французскими maîtres penseurs[226]: к последним мы имели прямой доступ, и их ореол до какой-то степени окружал и нас. Любопытствующие физики и озадаченные профессора английского языка и литературы смотрели на нас почтительно, ожидая, что мы растолкуем им новейшие тенденции. Дисциплина „французский язык и литература“ жила в те годы кипучей жизнью и была в самом центре гуманитарных наук»[227]. Как пояснил мне Жирар, американцы, прежде изолированные от модных веяний европейского континента, не понимали, что это цунами – лишь увлечение, позиционирующее себя как истина, мода, которая однажды пройдет: совсем как экзистенциализм, тогда переставший быть модным, и структурализм, уже начинавший выходить из моды. Сегодня, во втором десятилетии XXI века, постструктурализм больше не передовой край науки. Литературоведы, старающиеся быть au courant — «в курсе дела», – теперь сосредоточены на таких новациях, как литературный анализ методами Франко Моретти, работающего с большими массивами данных, или цифровые гуманитарные исследования, или попытки установить, соединяя эволюционную психологию с нейронаукой, каким образом в нашу нервную систему «вшиты» способности к литературному творчеству, эстетическому восприятию действительности и тому подобное.

Одна из важных составляющих la peste, на которую, кстати, почти никогда не указывают, была в том, что американские и британские студенты не обладают тем багажом знаний о философском дискурсе, который есть у французских, а зачастую и у других европейских студентов. В той же Франции, например, философия включена в официальную программу школ старшей ступени; между тем американский школьник в лучшем случае узнает на уроках политологии немножко о «Республике» Платона, немножко о «Государе» Макиавелли – и ничего об идеях за последние лет пятьсот. Более-менее образованный француз владеет лексиконом отвлеченных философских диспутов и может анатомировать их идеи так, как большинству американцев не под силу. Писатель Жан-Поль Арон вопрошал: как вообще может студент, «не подгрузивший в операционную систему своего разума» идеи Платона, Гегеля, Гуссерля и Хайдеггера, оценить пытливые и заковыристые труды Деррида? Как они вообще могут понять его «загадочные работы»? И добавил: «Вероятно, их аппетит (то есть аппетит студентов) утоляли пара-тройка мощных и наспех вульгаризированных идей»[228].

В том числе поэтому авангардная французская мысль завоевала Штаты целиком, от востока до запада, распространяясь, как когда-то корь среди коренных жителей Америки. Страна, которой лихорадочные интеллектуальные моды из Европы были внове, не имела к ним естественного иммунитета. Французские мыслители были нарасхват, и новомодные ученые могли сами назначать себе гонорары. Кафедры образовательных учреждений «влезали в неоплатные долги, чтобы перещеголять соседей, заманивая парижских звезд»[229]. Французы пыжились от гордости за успех своих «парней» в Балтиморе (в программе симпозиума не было ни одной женщины).

Тодоров, Женетт, Юлия Кристева и другие отправились на гастроли, распространяя свое «священное писание». «Имели место душераздирающие лексические „смены вероисповедания“: в Мэдисоне, Миннеаполисе, Анн-Арборе никто уже не писал о Флобере: теперь там его „прочитывали“. Когда пал Колумбийский университет… вскоре наступила очередь Йеля, который под умелым руководством Анри Пейра когда-то лидировал в исследованиях французского языка и литературы в США». Ирвайн, на тот момент одно из небольших подразделений Калифорнийского университета, стал «предмостным укреплением у „воздушного моста“, связавшего французскую теорию с американскими университетами»[230].

* * *

Один французский ученый взглянул на триумф Деррида и отношение Жирара к этому триумфу под иным углом. «Мы знали и понимали друг друга куда лучше, чем американцы, – сказал уроженец Оверни Жан-Мари Апостолид – ученый, драматург, психолог и стэнфордский коллега Жирара. – Деррида мог околпачивать простаков и мнить себя богом. Но нас он околпачить не мог».

Апостолид – само обаяние: он бравирует своей эксцентричностью и, похоже, не считает нужным сковывать свои порывы, чтобы потрафить коллегам; складывается впечатление, что перед уходом на пенсию он будто бы черпает удовольствие в том, что делает огульные, провокативные заявления. Наверное, поэтому меня не должны были ошеломить его настойчивые утверждения, что Деррида был миметическим двойником Жирара. Зрелище успеха Деррида «преобразило Рене. Он подумал: „Почему это случилось не со мной?“ – сказал provocateur. – Это-то и убедило Рене переделать свой публичный имидж в кое-что посильнее».

Как Деррида сумел переобуться на американский манер, весьма впечатляло. Во Франции, первой из своих «новых родин», этот родившийся в Алжире мыслитель выдвинуться сначала не мог. «Его унижали – во Франции его принижали и оставляли без внимания, – сказал Апостолид, – вероятно, из-за его высокомерия». Апостолид продолжил спокойно, с выразительной интонацией: «Деррида помешался на успехе. В США он пытался быть каждой бочке затычкой… Во Франции у него не было даже мизерного успеха. Он был маленьким униженным евреем и жаждал мести. Он завладел Америкой, сделав ее своим полем для реванша».

Бенуа Петерс, автор биографии Деррида, при сборе материалов навестил Апостолида; этот стэнфордский ученый считает, что Петерс нарисовал достоверный портрет философа, хоть и слегка замазал его недостатки. Неудивительно, что откровенные критические отзывы Апостолида в шестисотстраничную книгу Петерса включены не были. «Он не выставил Деррида полным циником», – сказал Апостолид и презрительно обозвал Деррида «лицемером», особенно по части его имиджа «великого феминиста». «Это просто невероятная брехня, если знать о его частной жизни, – сказал он. – В Америке он имел женщин направо и налево». По его словам, об этом умалчивают из почтения к Маргерит Деррида, вдове философа, а также потому, что многие любовницы Деррида занимают ныне видное положение в академических кругах.

Впрочем, вопреки утверждениям Апостолида, это был далеко не секрет. Даже Петерс эвфемистически заметил: «Соблазнять – вот что непременно нужно Деррида. И хотя он почти никогда не говорит о своем отношении к женщинам, причина в том, что это самое сильное из его тайных пристрастий. Но многие знают, что „женское“ для него всегда употребляется во множественном числе»[231]. В Америке это, несомненно, лишь усиливало его шарм и влиятельность.

Балтиморские мелодраматические страсти наталкивают нас на еще один важный вопрос, возникший уже впоследствии. Сформулируем его без экивоков: до какой степени это был чистой воды блеф, чистой воды самолюбование и поединок самолюбий? Миметические соперничества и заемные желания иногда смахивали на наглядную демонстрацию принципов из «Лжи романтизма».

Американский философ Джон Сёрл разнес Жака Деррида в пух и прах, заявив:

Его вряд ли можно истолковать неправильно, ведь он пишет так неясно. Всякий раз, когда ты говоришь: «Он утверждает то-то и то-то», – он непременно говорит: «Вы меня неправильно поняли». Но если ты пробуешь додуматься до правильной интерпретации, это не очень-то легко. Как-то я сказал это Мишелю Фуко – а он относился к Деррида даже враждебней меня, – и Фуко сказал, что Деррида практикует метод obscurantisme terroriste…[232] А я спросил: «Черт возьми, что ты хочешь этим сказать?» А он сказал: «Он пишет так невнятно, что невозможно установить, что именно он утверждает – в этом состоит обскурантизм. А потом, когда его критикуешь, он всегда может сказать: „Вы меня не поняли; вы идиот“. В этом состоит терроризм»[233].

С такой интерпретацией согласятся, разумеется, не все, хотя многие критиковали Деррида за архисложный стиль письма со всеми его курсивами, выражениями в фантомных кавычках и головокружительной словесной игрой. Жирар, хоть его и огорчала деконструктивная лихорадка, которую разбудил Деррида, относился к коллеге с явным уважением. В частности, он восхищенно писал и говорил о ранней статье Деррида «Фармация Платона», в некоторых отношениях предвосхитившей его собственные озарения.

Критические отзывы Сёрла в определенной мере отразили размытость границ между аналитической философией и континентальной философией, причем первая из этих двух школ по-прежнему доминирует в интеллектуальном ландшафте Америки и нашем публичном дискурсе. Обрисуем в самых общих чертах различия между ними: если аналитическая философия фокусируется на анализе (мысли, языка, логики, знания, сознания), то континентальная – на синтезе: современности с историей, индивидов с обществом и теоретических спекуляций с практическим применением. Англо-американская философия сделала упор на анализ; континентальная Европа – на синтез. Сёрл – приверженец аналитического лагеря, как и лингвист и философ Ноам Хомский, один из ведущих публичных интеллектуалов Америки.

Хомский назвал Лакана «полным шарлатаном», позирующим перед телекамерами, и заявил: «во всех этих штуках нет никакой теории – ничего в смысле той теории, которая привычна любому из нас в точных науках или любой другой серьезной области исследований. Попробуйте найти во всех упомянутых вами работах какие-то принципы, из которых вы можете вывести заключения, эмпирически проверяемые суждения, превосходящие уровень того, что вы сможете за пять минут объяснить двенадцатилетнему ребенку. Проверьте, сможете ли вы отыскать там это после дешифровки модных словечек. Я не могу»[234].

Критика из уст Сёрла и Хомского – одно из проявлений сопротивления этим теориям в Америке, которое началось в 80-е годы ХХ века и продолжило традиции философской школы «американского прагматизма», нацеленные на то, чтобы идеи приносили какие-то интеллектуальные дивиденды. Американских философов-прагматиков называют «сантехниками от философии»: вместо того чтобы изящно и остроумно описывать проблемы, они стараются их решать.

Возможно, вопросы тоже должны быть практическими. Иногда одним наивным вопросом можно развалить всю мысленную конструкцию. Позвольте мне задать несколько наивных вопросов в этом духе: как воплощается некая философия в человеке, который ее придерживается? И что же это за философия такая, если она не побуждает человека перемениться – не только заговорить, но и жить по-другому? Как бытие человека – совокупность его познаний, опыта и воли – «доказывает» верность его познаний? Способны ли мы хоть однажды изобрести некую философию или хотя бы теорию, которая совершенно не связана с тем, кто мы есть в мире, и с тем, что нам приходится оправдывать? Эти вопросы были поставлены со всей серьезностью, когда вскрылись связи Хайдеггера с нацистами, а позднее и соучастие в их деяниях Поля де Мана. Что говорит нам о достоинствах той или иной идеи проверка временем? Какие жаркие споры ни велись бы в парижских кофейнях, несколько десятков лет спустя они в конце концов стали системами мысли, для которых характерны игра слов, психологические игры за главенство, а также гибкость, обаяние и приспособляемость стороннего наблюдателя войны, причем все это дополняется ироничным подмигиванием собеседнику. А что же Жирар?

* * *

Жирар к тому времени уже начал вырабатывать свою позицию в пику преобладающим ветрам. Пройдя через интенсивный опыт религиозного обращения, он, казалось, принял эстафету у французских мыслителей давнего или недавнего прошлого, таких как Блез Паскаль или Симона Вейль, которые не боялись употреблять слово «Бог» без иронии. Поскольку большие нарративы были отброшены, поклонники деконструкции мало что находили в разработке Жираром всеохватной теории, наводившей мосты между столь многими дисциплинами. Это была игра в «музыкальные стулья», в которой Жирар и еще несколько человек оказались проигравшими и озадаченно опустили руки.

Невидимые пальцы уже чертили на стенах «Мене, мене, текел, упарсин». Жирар говорил: «На тот момент я чувствовал в Джонсе Хопкинсе такую же отчужденность, как и в Авиньоне со своими друзьями-постсюрреалистами. Спустя год деконструкция уже начинала входить в моду. У меня эта мода вызывала дискомфорт. Вот почему в 1968-м я перешел на работу в Буффало»[235].

Донато последовал за ним в Университет штата Нью-Йорк в Буффало, так что его долгие и бурные отношения с Жираром продолжились; по словам Марты, «буря была со стороны Эудженио». Так начался не то чтобы разрыв (Донато и Жирар остались близкими друзьями), но первая полоса ухабов на долгом пути, проделанном ими вместе. Донато, натура страстная, подпал под чары постструктурализма. Марта со смехом вспоминала, как Донато сказал им, что произнесет речь. «Он сказал: „Это будет великолепно. Никто не поймет ни единого моего слова“». Так он сказал полушутя – но не вполне в шутку.

Через несколько лет, как выразилась Марта, «Рене стали попрекать примером Деррида». Она пояснила: при столкновении с неблагоприятными ветрами «Рене реагирует так: вместо того чтобы встать в оборонительную позицию и сражаться, говорит: „А, вы не желаете меня видеть“ – и откланивается». Фреччеро уже ушел в Корнеллский университет (свое решение он объяснил мне так: «Пахту можно найти где угодно») после мучительного охлаждения отношений с Синглтоном, который когда-то относился к нему как к сыну. Жирар много писал о «двойном зажиме» в миметических отношениях наставника и ученика, но Фреччеро лишь сказал: «Будь я слабее или он мягче, этого бы не произошло». Компания, встречавшаяся за ланчем, понемногу распадалась.

Однако же эту версию разделяют не все. Госсман, когда я беседовала с ним спустя десятки лет после тех событий, опешил от одного предположения, что Жирар почувствовал отчужденность; он сказал, что это не вяжется с его впечатлениями от могущества и влияния Жирара в Балтиморе. «Когда он ушел, мы впали в шок. Мол, что же нам теперь делать?» Натан Эдельман, заведовавший кафедрой до Жирара, был «чудесный человек, но тихий, кроткий. Он ни на кого не давил авторитетом. Он охотно позволил Рене встать у руля», – так что с жираровским отъездом образовался вакуум.

«Почему он отправился в Буффало, черт подери? Да чего там вообще делать? Мы чувствовали себя в некотором роде брошенными». Впрочем, в 1976-м Госсман тоже перешел из Джонса Хопкинса в Принстон – отчасти по тем же причинам. Студенты Университета Джонса Хопкинса «поголовно и до безумия подражали Деррида… Перенимали у него выражения и речевые модели целиком. Не знаю, понимали ли они сами, что под этим подразумевают». Французские веяния сковывали учащихся: на занятиях они отмалчивались, боясь показаться немодными. Госсман обнаружил, что в Принстоне, вдали от эпицентра, студенты реагируют живей и не так зажаты, что вдохнуло новые силы в него как преподавателя.

Я задумалась: может быть, уход из Джонса Хопкинса – еще один признак того, что Жирар, хоть иногда и держался воинственно, порой ощущал обиды острее, чем казалось со стороны? Если моя догадка верна, это свойство, наверно, создавало ему большие помехи в науке, ведь мыслители постмодерна, похоже, упивались своими научными схватками почти так же сильно, как славой. Впрочем, возможно, Жирар просто жил по тем же принципам, которые нес миру. Как-то раз я спросила его, что делать, если становишься козлом отпущения или, самое малое, мишенью злобы. «Нужно просто уйти», – сказал он.

* * *

Ураган перестал сотрясать город, но Макси до сих пор, спустя полвека, разбирается с корреспонденцией по поводу этого события. Этот ученый, разменявший девятый десяток, сказал в интервью Брету Маккейбу: «Я получаю корреспонденцию, и на этой неделе мне следовало бы ей заняться, а я не занимался: постоянно пишут люди, которые жить не могут без одного или другого участника». Боюсь, свою лепту в эти завалы внесли и мои письма тоже.

Как-то раз Макси хотел закурить свою знаменитую трубку и спросил у гостя, нет ли у того спичек. Они стали перерывать горы бумаг, и Маккейб, найдя коробок, помахал им. «Нет, этот пустой, – сказал Макси и заметил на коробке логотип швейцарской табачной компании. – А-а, „Давидофф“. Ни разу не видел „Давидофф“ с тех пор, как здесь побывал Жак Деррида».

Глава 9

Le Systéme-Girard

Каждый человек виновен, но не вполне отвечает за свои поступки.

Рене Жирар

Импульсивный молодой врач из Парижа плохо рассчитал свои возможности.

В январе 1973-го он вдруг взял да и вылетел в Нью-Йорк, чтобы познакомиться с Рене Жираром. «Я не знал, как с ним связаться. Это было безумие», – сказал сам врач. В те времена, напомнил он мне, не существовало ни гугла, ни смартфонов, ни электронной почты. Этим пылким психиатром был Жан-Мишель Угурлян, еще не имевший книг, почетных званий и квартиры в 16-м округе Парижа. Работал он в нескольких местах, в том числе в лаборатории патопсихологии в Сорбонне. И хотя знаменитая конференция в Балтиморе состоялась примерно тогда же, когда Угурлян недолгое время был интерном в клинике Университета Джонса Хопкинса, с Жираром он тогда не пересекся, да и резонов для этого не имел. Ведь Угурлян стажировался в Хопкинсе до того, как «Насилие и священное» вышло хотя бы во Франции, не то что в США, – а именно эта книга Жирара, изданная в 1972 году, позвала Угурляна в дорогу. «Я прочел ее один раз, прочел второй, а потом третий и четвертый», – сказал он.

А потом сел в самолет. О Жираре он знал только одно – что это, по-видимому, профессор некоего University of New York. Что ж, он его отыщет. Добравшись из кипучего американского аэропорта до города, он обратился за помощью к местному другу семьи. Друг, торговый агент по поставкам кухонного оборудования в больницы и прочие учреждения, тоже не знал, как найти профессора, но оба посоветовались с его находчивой секретаршей. Спустя час она выяснила, что профессор работает не в городе Нью-Йорк, а в Буффало, и Угурляну придется лететь почти за четыреста миль на север штата Нью-Йорк. Доктор вконец растерялся: он понятия не имел о размерах штата Нью-Йорк и местоположении местных университетов. Вероятно, стажировка в Балтиморе не вполне ознакомила его с величиной Америки и чудачествами ее климата, вскоре сыгравшими с ним дурную шутку.

Упорная секретарша раздобыла номер телефона. Позвонили, но Жирара не застали – тот был на занятиях. Сходили перекусить, вернулись в офис, наконец-то дозвонились до Жирара. Реакцию Жирара вполне можно понять: «Кто вы? Мы незнакомы». Угурлян ответил в жанре «блиц-презентации в лифте»: «Я считаю, что ваша гипотеза может перевернуть и совершенно преобразить психологию и психиатрию». Если немного конкретнее, Угурлян в то время вынашивал идеи о том, каким образом психология индивида влияет на других людей и сама подвергается их влиянию, – работал над концепцией, которую нарекли в итоге «интердивидуальной психологией».

Жирар снова запротестовал. «Я занимаюсь французской литературой и сравнительным литературоведением, – пояснил он, – вещами колоссально далекими от психологии и психиатрии». Он добавил, что его текущие интересы развиваются в направлении этнологии и библейских текстов. Вдобавок до Буффало никак не добраться: сейчас перед его глазами ландшафт, скрытый шестифутовым слоем снега, ни один самолет не сядет. Он сделал встречное предложение: «В апреле я еду в Париж. Обещаю: я вам позвоню».

Какие бы шумные события ни происходили тогда на свете, в биографии Жирара Буффало выглядит тихим антрактом с 1968-го по 1976 год – и в каком-то смысле так и было. Однако в этот плодотворный период близ Великих озер и в последующие годы после возвращения в Университет Джонса Хопкинса Жирар опубликует две книги из числа самых известных и провокативных своих работ – «Насилие и священное» и «Вещи, сокрытые от создания мира».

Он также найдет новых друзей – как окажется, надолго; важную роль сыграет дружба с Мишелем Серром – тот наречет Жирара «Дарвином наук о человеке», а в конце концов рекомендует его в члены престижной Французской академии; дружба с первым аспирантом Жирара в Буффало – Сандором Гудхартом (тот впоследствии стал профессором английского языка и литературы, а также иудаики в Университете Пёрдью); и наконец, дружба с врачом, который той зимой в полном разочаровании вернулся в Париж.

В конце концов Угурлян стал «ретранслятором» миметической теории Жирара на сферы точных и естественных наук, а также одним из его собеседников при работе над «Вещами, сокрытыми от создания мира». Но началось все с книги, которой Жирар известен, пожалуй, больше всего, – «Насилие и священное», вдохновившей Угурляна на импульсивный перелет через Атлантику.

* * *

Шестифутовые сугробы на озере Эри ассоциируются с неким холодным и негостеприимным захолустьем, но такое представление об Университете штата Нью-Йорк в Буффало было бы крайне далеко от истины. В переменчивой иерархии послевоенной академической жизни Буффало внезапно стал новым кипучим интеллектуальным центром. В «звездную сборную» на кафедре английского языка и литературы пригласили литературного критика-постмодерниста Лесли Фидлера (его «Любовь и смерть в американском романе» стала, по некоторым оценкам, литературоведческой «книгой десятилетия») и Лайонела Абеля, еврейского американского драматурга, литературного критика и эссеиста, автора пьесы «Авессалом». Абель был лауреатом премии «Obie», но еще существеннее, что Сартр назвал его «умнейшим человеком в Нью-Йорке».

В команду влились и другие именитые литераторы – прозаики Джон Барт и Рэймон Федерман, поэты Роберт Крили и Роберт Хасс. Но приход Рене Жирара на английскую кафедру стал скорее неожиданностью: ведь все свои книги, вышедшие к тому времени, этот француз написал на родном языке.

«Английская кафедра Буффало в течение десяти лет, не меньше, была самой интересной английской кафедрой в стране[236], – вспоминал Брюс Джексон, преподававший там с 1967 года. – В других университетах были самые лучшие английские кафедры по части истории, критики, филологии, чего угодно. Но только в Буффало занимались всем сразу: тут и центр бурной деятельности, и новаторские исследования, и свои курсы литературного мастерства, и литературная критика, и кинокритика, тут сочинялись стихи, пьесы и романы, проводились глубокие исторические исследования, издавались журналы». Непрерывный поток гостей независимо от того, на день или на год они приезжали, гарантировал круговорот идей и свежих веяний. На кафедре было семьдесят пять преподавателей с полной занятостью, и преподавали там все что угодно – от литературы и философии до киноведения, искусствоведения и фольклора. «Оглядываясь назад в конце нынешнего столетия, зная то, что я знаю теперь о других английских кафедрах других университетов тех времен, могу заявить: это было наилучшее место для работы».

За всеми этими усилиями стоял их легендарный вдохновитель – профессор Альберт Кук, твердо вознамерившийся создать кафедру ведущих звезд и критиков. Джексон пишет, что Кук «постоянно был в движении, все время говорил, или читал, или писал… Присутствовал неотступно… Казалось, он совершенно не меняется. Другие старели, полнели, лысели, замедляли шаг, но Ал Кук всегда оставался Алом Куком. Он был выше физического мира. Он был среднего роста, широкогрудый и вечно строил хитроумные планы. Именно таким, как Ал, я и представляю себе Одиссея»[237]. Жирара Кук пригласил, когда уже не заведовал кафедрой (истек его трехлетний срок работы), но оставался вдохновителем и посредником привлечения на работу научных светил.

Этот университет подошел Жирару идеально, как мало какой другой. Жирар получил карт-бланш на то, чтобы писать и преподавать все что пожелает, учебная нагрузка была сравнительно необременительной. «А еще он говорил, что рад вырваться из разряда французов, преподающих французский, и завязать более тесные связи с другими кафедрами, как вышло с английской кафедрой в Буффало, – пояснила Марта. – Рене все время поступали предложения. А в Буффало ему предложили должность „профессор университета“». Пожалуй, не последнюю роль сыграло и то, что Университет Буффало был далек от интеллектуальных мод и от помешательства на структурализме и постструктурализме. Правда, Деррида и Фуко приезжали туда читать лекции, но Фуко обнаружил, что терпеть не может Буффало, – а Жирар, возможно, счел, что для Буффало это лучший комплимент.

«Я любил Буффало», – сказал мне Жирар. Больше, чем Джонса Хопкинса? «В чем-то – да», – ответил он. Жирар обосновался в кампусе Буффало в 1968-м, и в том же году его примеру последовал Эудженио Донато.

* * *

Инициатива исходила от Донато. Несколькими годами ранее этот блестящий деконструктивист призвал Жирара прочесть кое-кого из передовых континентальных мыслителей, и это вылилось в симпозиум 1966 года. Затем он стал рекомендовать Жирару труды великих антропологов ХХ века – Эмиля Дюркгейма, Бронислава Малиновского, Альфреда Рэдклифф-Брауна и других. Позднее Жирар пояснил, что антропологи, особенно английские, собирали документальные свидетельства о последних архаических народах и их религиозных институтах примерно с 1860 года – накануне того, как все это поглотил мир эпохи модерна. Они делали это «в уникальной, ни с чем не сравнимой манере»[238], – заметил Жирар. Этот путь выведет его на темы жертвоприношения, механизма козла отпущения и архаических религий, а также подтолкнет к ошеломляющему убеждению, что, вопреки расхожим домыслам, религия – отнюдь не причина насилия, а скорее (по крайней мере в обществах на ранней стадии развития) решение связанной с ним проблемы.

Все удивились, что у Жирара вновь поменялись интересы. Когда он закончил «Ложь романтизма и правду романа», все думали, что в следующей книге он продолжит работу над выводами, сделанными в предыдущей, – а выводы эти намекали на его нараставшую увлеченность темами религиозного обращения и искупления грехов.

Вышло иначе. «Насилие и священное» – полет мысли в совершенно новом направлении. В свежем труде Жирар переключился на Зигмунда Фрейда, ритуал, насилие и жертвоприношение. К христианской тематике он вернется только в «Вещах, сокрытых от создания мира».

В карьере великих людей часто наступает миг, когда человек для своих коллег вроде как «пропадает с радаров» и отправляется в края, откуда наблюдатели больше не получают обнадеживающий сигнал. Пожалуй, именно в такой точке оказался тогда Жирар. Впрочем, возможно, это была не точка, а линия – отображение траектории, постепенно исчезавшей из поля обзора.

«Предполагалось, что он разразится той самой книгой, – вспоминал Фреччеро. – Когда читаешь „Насилие и священное“ и оглядываешься на прошлое – на коктейльные вечеринки, на Пруста… – Фреччеро помедлил, ненадолго призадумался. – В нем столько дантовского. Он обрывает одну цепочку рассуждений, и тебе неясно, куда он движется, а потом – ага! Ах, вот куда».

Инициатива исходила от Донато? Возможно. Но Гудхарт припомнил несколько иные истоки нового направления исследований Жирара: «Он сказал: „Давайте предположим, что к этим писателям – Флоберу, Достоевскому, Стендалю и Сервантесу – надо относиться со всей серьезностью. Давайте отнесемся со всей серьезностью к ним самим, к описанным ими сценам обращения на смертном одре. В таком случае как нам следует все это понимать?“» Эти вопросы побудили Жирара вернуться к античным текстам наподобие «Царя Эдипа» Софокла, оторый он рассматривал в докладе на симпозиуме 1966 года.

«Прочтение культуры через литературу привело его к чтению культуры через греческую трагедию. Прочтение культуры через греческую трагедию привело его к прочтению культуры через антропологию. Вот как он пришел к антропологии. Он пришел к ней через чтение греческой трагедии. Это распахнуло перед ним двери, ведущие к „антропологическому прочтению“». Еврипид, Эсхил и Софокл (в особенности «Агамемнон» и «Царь Эдип») вывели его на темы ритуалов и жертвоприношения. Заодно эти темы неизбежно вернули его к Библии. Итак, совет Донато стал искрой, упавшей на сухой хворост. От искры разгорелось интеллектуальное пламя, а ветер погнал этот пожар в направлении, которого никто предугадать не мог.

Жирар еще раньше обронил намек на новое направление своих исследований, когда на симпозиуме 1966 года завел речь об Эдипе, а этот эпохальный симпозиум, в свою очередь, продолжил цепочку рассуждений и стимулировал новые прозрения. «Он осознал, что континентальная мысль, мода на структуралистов или постструктуралистов фокусируется на различии, – вспоминал Гудхарт. – На чем она не фокусировалась, так это на распаде различий, или на том, что он называл кризисом, или на феномене, который он обозначил „обезразличенность“». По-французски indifférenciation — термин, введенный Жираром, чтобы обозначить такой процесс распада общества. Можно было бы сказать, что различия и разногласия на симпозиуме были практической демонстрацией тех самых принципов, которые пытался описать Жирар: на американской «арене» континентальные различия стирались и участники хотели выделиться, чтобы отличаться друг от друга: в новую эпоху каждый из них стремился стать королем.

К этим версиям мы должны присовокупить третью: к концу карьеры Жирар стал описывать события чуть-чуть под иным ракурсом, изображая дело так, будто был одинокой фигурой – куда более одинокой, чем было на самом деле. «Когда я переключился с литературы на антропологию, я сделал это абсолютно в одиночку, – сказал он. – В тот период я прочел, вероятно, больше книг, чем когда-либо до или после; в основном меня занимали концепции религиозности и жертвоприношения. Строго говоря, читать книги под углом жертвоприношения я так и не перестал»[239]. Эти годы он называл «самый активный период в моей жизни, в конце 60-х, когда [я] только начинал разрабатывать свою теорию и попеременно впадал то в экзальтацию, то в депрессию»[240].

Вылазки Жирара на неизведанную территорию произвели на кафедре фурор. Гудхарт вспоминает, как увидел Жирара впервые – весной 1969 года, в первый год учебы в аспирантуре, на популярных лекциях на кафедре. Жирар читал их регулярно; в тот конкретный день лекция называлась «Литература, миф и пророчество». По словам Гудхарта, «начал он примерно так: „Люди ссорятся не потому, что они разные, а потому, что они одинаковы и путем обвинений и взаимного насилия превратили друг друга в недругов-близнецов“». Жирар говорил около часа, Гудхарт слушал, обомлев. Сразу после лекции позвонил своей жене и принялся бессвязно объяснять – мол, только что прослушал лекцию, перевернувшую его сознание, она дала ему новое понимание всего, что он, казалось, уже знал. В голове роились мысли, ноги подкашивались. С того дня Гудхарт посещал все лекции. Стал первым аспирантом Жирара в Буффало, а позднее – его научным ассистентом. Вначале выполнял скромные обязанности: Жирар, по его воспоминаниям, приносил ему главы «Насилия и священного», которые надо было ксерокопировать и отсылать в издательство. Они общались каждый день.

Жирар произвел впечатление не только на Гудхарта. Стал вести неофициальные семинары для узкого круга студентов и преподавателей, интересовавшихся его идеями. В первом семестре Жирар читал лекции о собственных исследованиях, упоминая об Эдипе, Леви-Строссе, Достоевском и еврейской Библии и немного – об Евангелиях. В группу входили Гудхарт и другие будущие соратники Жирара, такие как Хосуэ Харари и Чезарео Бандера. То была ранняя поросль; через несколько лет, после выхода «Насилия и священного», круг его последователей расширится. Нестандартная траектория Жирара прослежена в анонимном предисловии к книге «В честь Рене Жирара», вышедшей в Стэнфорде в 1980-х: «В тот момент никто – и, пожалуй, меньше всего сам Жирар – не предугадал бы, какой будет следующая стадия развития его мысли, хотя, если взглянуть ретроспективно, кажется почти неизбежным то, что его внимание переключилось с индивида на группу людей – мы могли бы утверждать, что этот преходящий парадокс, эта неизбежность нежданного и отличают его труды как целостное наследие. В „Насилии и священном“ некоторые из тех же механизмов, которые, как обнаружилось, действовали в прустовских салонах, прослежены в колоссальном антропологическом масштабе, и к ним добавлена теория жертвоприношения, позволившая Жирару установить, что религия в доправовых обществах – это сфера контролируемого насилия»[241].

* * *

В «Насилии и священном» Рене Жирар изложит всю историю человечества в виде криминального триллера, где убийца сбегает, оставшись неразоблаченным, а частный детектив – в данном случае сам Жирар – располагает только намеками и косвенными уликами. В причастности к этому преступлению виновно все человеческое сообщество: оно прячет труп и лжет о том, что именно и каким образом случилось. Мировые религии и мифологии – лживые россказни общества, которые одновременно и разоблачают, и утаивают содеянное. Кому это выгодно? Убийство – событие, в котором общество берет свой исток: это учредительное событие.

«Когда мы описываем людские взаимоотношения, то говорим неправду, – сказал мне Жирар. – В нашем описании они в норме хорошие, мирные и тому подобное, между тем в реальности это соперничество на манер войны». Эта простая мысль – сердцевина «Насилия и священного». Хотя тема миметического желания возникает только в шестой главе, она лежит в основе всей книги, как и всех последующих книг и интервью Жирара. В «Насилии и священном» выявлена неразрывная связь между подражанием и насилием.

Связь недвусмысленная: желание, поскольку оно имеет подражательный характер, распространяется посредством заражения. Именно поэтому общество досконально регулирует, например, вопросы брака и права собственности – то, что с большой вероятностью может пробудить зависть и тягу к подражанию другим, чувства и стремления, которые становятся шире, а следовательно, опаснее для общества как для целостного организма. Какая-нибудь женщина – необязательно первая красавица деревни – будит желание в сердце одного мужчины, затем двоих, а затем этим желанием заражаются все. По мере распространения желания процесс ускоряется. Некие территория или город обретают ценность главным образом потому, что ими желают завладеть все соперники: вспомним историю Эльзаса и Лотарингии или Иерусалима.

В ходе того, что Жирар назвал «миметическим кризисом»[242], различия стираются, меж тем как люди при эскалации соперничества все больше походят друг на друга. Как правило, обычаи и законы не позволяют людям стремиться к владению одним и тем же объектом и символом (неважно, чем продиктованы различия, – бережно сохраненными кастовыми системами или законами общины, не менее замысловатыми, чем законы из Книги Левит), но при миметическом заражении эти обычаи и законы начинают исчезать. Вспомним о ежегодных массовых потасовках в нашем обществе – на распродажах в «Черную пятницу»: к утру субботы драки стихают, оставляя после себя разрушения и даже трупы. Однако там, где напряженные отношения затягиваются надолго, ситуация ухудшается, перерастая в циклы отмщения. В дантовской Флоренции или шекспировской Вероне каждый ответный удар – побуждение к новому удару. Общество, которое когда-то было четко расслоенным и неоднородным, деградирует, скатывается в борьбу всех против всех.

И все отчетливее кажется, что ответственность за всю эту смуту лежит на некоем отдельном человеке или отдельной группе людей. Миметическое заражение – теперь способ распространить уже не желание, а фиксацию на конкретной жертве. Козла отпущения – человека или группу людей, которым вменяется в вину распад общества – выбирают не наугад. Типичный козел отпущения – кто-то, кого не считают «своим»: правитель или иностранец, женщина либо представители этнического, расового или религиозного меньшинства. Тот, кто едва сможет, если вообще сможет, отомстить за себя, а следовательно, на нем цикл отмщения оборвется. Война всех против всех внезапно оборачивается войной всех против одного. У одиночки или группы людей нет никаких шансов выстоять против толпы, убежденной в виновности обвиняемого/обвиняемых.

Я много размышляла об этом в последние годы, когда во втором десятилетии нового века давно тлевшая межрасовая напряженность переросла во вспышки уличных беспорядков; симптоматично, что это было в том числе в Балтиморе, где провел столько лет Жирар и все так же уютно посиживал в огромном особняке с десятками тысяч книг восьмидесятилетний Дик Макси. Каждый из серии инцидентов с человеческими жертвами можно было бы предотвратить только одним способом – вынести подсудимому приговор, не учитывая доказательства по данному конкретному делу, не выясняя, соответствуют ли обвинения проступку, и не учитывая стандарт обоснования, обязывающий суд установить вину без законных сомнений. Громкие голоса вновь и вновь уверяли, что кто-то один – обычно некий полицейский – должен «понести наказание, чтобы другим неповадно было», «должен поплатиться», причем иногда утверждалось, что поплатиться он должен не за свое поведение в такой-то момент в таком-то конкретном месте, а за все несправедливости за последние сто-двести лет.

Козла отпущения могут убить, изгнать, изолировать или подвергнуть еще какому-то наказанию, – и внезапно на некоторое время устанавливается мир. Никому не хочется считать себя убийцей или бездумным участником коллективного акта насилия. Тут важно единодушие. Пусть каждый бросит камень. Убийство не совершено никем, потому что совершено всеми. Исход событий приписывают чему-то вроде необъяснимого веления рока, стечения обстоятельств или божественной воли. Жертву вначале считают виновником, а затем спасителем, божеством, ответственным за повторное установление прерванного мира. В Колоне Эдипа-цареубийцу обожествляют, а у Еврипида Елена Троянская, подвергшись нападению из засады, превращается в звезду на ночном небосводе. Те, кто жил в 60-е годы ХХ века, вспомнят китчевые портреты Джона Ф. Кеннеди, погибшего смертью мученика: после убийства они продавались даже в аптеках и на придорожных лотках; а еще вспомнят, как моментально обожествили Мартина Лютера Кинга, едва он погиб: его растиражированные еще большим числом портреты украсили в то время самодельные мемориалы в домах тех, кто молился на Кинга.

Когда завершается годовой цикл или проблемы возобновляются, общество вновь совершает ритуал с реальной или символической жертвой. Достаточно увидеть архаическое ликование на наших спортивных мероприятиях, где задействовано насилие, и в телевизионных реалити-шоу, где культивируют театральную драматичность и регулярно выбирают козлов отпущения, чтобы осознать: импульсивное влечение к жертвоприношению все еще делает свое дело. Архаическое общество повторяет эту процедуру, чтобы заручиться поддержкой божества взамен на поклонение или искупительную жертву. «Мы утверждаем, что объект религии – механизм жертвы отпущения; ее функция – сохранять или возобновлять эффекты работы этого механизма, то есть удерживать насилие за пределами общины»[243], – писал Жирар. «Они хотели воспроизвести как можно точнее модель предыдущего кризиса, разрешившегося благодаря механизму жертвы отпущения»[244].

По утверждению Жирара, эти ритуалы – фундамент человеческих сообществ. Как только убивают Жанну д’Арк, выкрики «Мы сожгли ведьму!» уступают выкрикам «Мы сожгли святую!», и раздробленная Франция вновь становится единой нацией. Жирар отметил, что фундамент города иногда возводили на человеческом жертвоприношении в буквальном смысле. Когда Ахиил Вефилянин построил Иерихон, «на первенце своем Авираме он положил основание его и на младшем своем сыне Сегубе поставил ворота его» (3Цар 16:34), – этот пассаж часто считают отсылкой к человеческому жертвоприношению. Жертва может стать почитаемым хранителем города, а также обоснованием его существования.

«Человеческое общество начинается с момента, когда вокруг жертвы создаются символические институты, то есть когда жертва становится священной»[245], – пояснял Жирар. Таким образом, религия смешивается с убийством, а также с виной, которая затаена так глубоко, что вообще не ощущается как вина. Виновность жертвы не подвергается сомнению и становится элементом ритуально повторяемой истории, а значит, россказни о средневековых евреях, убивающих христианских младенцев или отравляющих колодцы, вскрывают предлог для массовых убийств, принудительных выселений и погромов и оправдания таких деяний после их совершения. Единодушие гонителей, помноженное на то, что они сами истово верят в свою лживую версию событий, поощряет их потворствовать сокрытию преступления. Истории, дошедшие до нас, – именно что версии гонителей, а не воспоминания об убиенных жертвах.

«Общину одновременно притягивает и отталкивает ее собственное первоначало; она постоянно испытывает потребность возобновлять его в скрытой и преображенной форме, – писал Жирар. – Обряд успокаивает и обманывает пагубные силы именно потому, что постоянно их дразнит; их подлинная природа и их реальность ему недоступны и должны быть недоступны, поскольку эти пагубные силы возникают в самой общине»[246].

Словом, насилие – тайная душа священного[247]. Истинное предназначение жертвоприношения – не задобрить трансцендентных существ, а гарантировать выживание народа. Вот правда, которой общество не в силах взглянуть в лицо. Жирар сказал мне, что наша судебная система – современное противоядие толпе линчевателей с ее циклами обвинений и отмщения, ее заразительными страхами и ритуальными обличениями, и эта система в целом работает. Она уполномочена сама налагать на человека кару, которой все и заканчивается: в зале суда цикл отмщения обрывается. Однажды Жирар напомнил мне, что в США уже сама процедура изоляции присяжных оберегает нашу судебную систему от заразительных мыслей и насильственных действий в отместку: каждого присяжного, держа его вдали от ярости и страстей толпы, вынуждают исходить из закона и собственного разумения. «Их просто берут и изолируют. Нужно, чтобы эти люди не видели других людей и не подпадали под влияние порывов толпы, – сказал он мне. – Разумные демократические режимы могут просуществовать долго только при условии, что сознают наличие толпы и принимают колоссальные предосторожности против ее действий, но эти предосторожности не всегда эффективны».

Сходным образом американская конституция требует, чтобы решения одобрялись большинством в обеих палатах Конгресса – таким образом она противодействует натиску толпы. «Коммунисты, например, всегда ратуют за то, чтобы была только одна палата представителей, а не две – одной легче манипулировать, – сказал мне Жирар. – А если бы их было три, вообще никогда ничего не удалось бы сделать». Может быть, в современную эру эта формула уже не столь надежна? Современному миру постоянно угрожают эффекты толпы, сказал Жирар, и эта тенденция, возможно, определит нашу дальнейшую судьбу. Однако же «Насилие и священное» вышло в свет в 1972 году – в эпоху, когда телевидение было еще относительно новым феноменом, а до рождения такой небывалой доселе вещи, как интернет, оставалось еще несколько десятков лет.

* * *

В «Насилии и священном» Жирар обрушился также на фрейдизм, заменив его более стройной теорией миметического желания. В первую очередь он убрал все лишнее из фрейдистского психоанализа – этого здания, обросшего пристройками из подручного материала: «Двигаясь дальше, я открыл, что миметическое желание способно многое объяснить даже в таких чисто фрейдистских вотчинах, как психопатология. Одним из фундаментальных критериев остается изящество объяснения: внезапно видишь, что у тысячи разных явлений оно одно и то же»[248].

Например, тот же эдипов комплекс можно объяснить и в терминах миметического соперничества: Эдип хочет овладеть матерью, потому что ею хочет овладеть его отец. Так же можно объяснить и фрейдовское «влечение к смерти». Говоря словами Жирара: «Он, в некотором роде в угоду себе, вводит дополнительное влечение. Этот пестрый коллаж вселяет благоговение в доверчивых людей, но если можно его упростить, стоит так и поступить»[249]. В свете этого «бессознательные» мотивации – еще одна выдумка, призванная скрыть подлинные истоки желания в миметических влечениях коллектива.

«Точно так же, как теория Жирара „идет дальше структурализма“, она идет дальше Фрейда, чтобы разработать модель более широкую и окончательную, чем эдипов комплекс»[250], – написал в «Modern Language Notes» в рецензии на французское издание книги Карл Рубино.

Осуществленная Жираром радикальная ревизия пришлась по вкусу не всем. Один критик написал, что Жирар «повсюду выказывает презрение к психоанализу и упивается превосходством своего суждения задним умом над несовершенными суждениями Фрейда, заглянувшего в будущее»[251]. Это неправда. Фрейд остановился, не дойдя совсем чуть-чуть до миметической системы, утверждал Жирар, но его собственные теории – нечто гораздо большее, чем усеченная версия теории Фрейда. Собственно, Жирар шел против течения, когда заметил: «Все складывается так, чтобы утопить „Тотем и табу“ в насмешках, безразличии и забвении», – и тем не менее Фрейд был слишком близок к исследованиям самого Жирара, чтобы тот не отдал ему должное:

Он первый утверждает, что любая ритуальная практика, любое мифическое значение происходят от реального убийства. Он не способен высвободить бесконечную энергию этой идеи; он едва касается буквально головокружительных обобщений, которые она делает возможными. После него это открытие будет полностью выхолощено. <…> Фрейд обращается с этнографическими фактами вовсе не как неумелый дилетант. Просто он, систематизируя их, совершает такой скачок, что сам теряет равновесие, и его победа остается бесплодной. Он не может согласовать букву своей теории с этнографическими фактами, а после него никто всерьез и не верил, что такое согласование возможно[252].

Жирар принес «Тотему и табу» новую известность и истолковал эту работу под новым углом, но с существенными оговорками. «Мало-помалу мне стало очевидно, что подозрения психоанализа зашли недостаточно далеко. Липовый „радикализм“ Фрейда уже не производил на меня большого впечатления»[253], – сказал он спустя много лет в интервью. Он переворачивает фрейдовскую модель вверх тормашками, но идет по ее стопам и заходит дальше Фрейда, формулируя законченную теорию истоков культуры.

* * *

«Насилие и священное» – насыщенный, подкрепленный вескими доводами и страстной аргументацией текст необъятного масштаба. Через него красной нитью проходит стремление понять насилие в мифах, ритуалах, античной литературе, истории. Наряду с неортодоксальными прочтениями древних греков и Шекспира, «Насилие и священное» включает в свое пространство Гераклита, сэра Джеймса Фрэзера, Гегеля, Фрейда, Жоржа Батая, Достоевского, Фридриха Гёльдерлина, Леви-Стросса, Жан-Пьера Вернана и Жака Деррида. В книге рассмотрены замысловатые ритуалы жертвоприношений у таких народов, как ндембу, динка, чукчи, сиу, свази и многих других, попавших в ее поле зрения. Издание общества «Фи бета каппа» назвало гипотезы Жирара «убедительными, обоснованными, спорными и, возможно, монументальными», но тем не менее утверждало, что эта научная работа значительнее, чем изложенные в ней гипотезы[254].

Об этой книге говорили, что ее подход сознательно отдаляется от моды, укоряли ее за «крикливую, воинственную позицию»[255]. Что ж, этот упрек Жирар слышал и раньше, после публикации «Лжи романтизма и правды романа».

Критики реагировали озадаченно, враждебно, обескураженно и заинтригованно. Книгу называли «интереснейшей и амбициозной», «великолепным демаршем», а также «упорно и намеренно скандальной»[256]. Рубино написал, что «Насилие и священное» – «книга поистине внушительная, исполненная der Ernst des Begriffs [257]и, следовательно, требующая нашего серьезного внимания. Как „засесть за рецензию“ на такую книгу? Подобно „Феноменологии духа“, „Насилие и священное“ требует многократного вдумчивого прочтения; она не нуждается в тех рецензиях, которые слишком часто становятся и для рецензента, и для читателя лишь способом увильнуть от подлинного предмета рассмотрения, а заодно совмещают видимость серьезности и усердия с дозволением обойтись без них».

Рубино продолжал: «Жирар написал труд поистине гегелевских масштабов – и, подобно „Феноменологии“, она описывает всю полноту человеческой культуры. Значит, было бы естественно ожидать, что книга Жирара подвергнется нападкам того же рода, которым подвергалась „Феноменология“; точно так же было бы естественно ожидать, что эта книга выдержит нападки не менее стойко, чем ее предшественница»[258].

Предрекали, что книга в равной мере спровоцирует споры между антропологами, психоаналитиками, философами, литературоведами, структуралистами и постструктуралистами. Так и вышло. С течением времени специалисты по общественным наукам стали смотреть на грандиозные теории типа «Золотой ветви» с подозрением. Они обвиняли Фрэзера в том, что он не увязывал свои выводы с контекстом, а также тенденциозно выбирал именно те мифы и ритуалы, которые вписывались в его парадигму. За этим последовала непомерно бурная реакция, и в результате антропологи, пожалуй, чересчур зациклились на подробностях каждой конкретной культуры и расхотели сравнивать или что бы то ни было обобщать. Конкретизированные исследования появляются одно за другим, но в них нет всеобъемлющего взгляда на вопрос, у каждого исследователя – своя вотчина размером с носовой платок. Как могли те, кто сам себе подрезал крылья, среагировать на литературного критика, взмывшего к облакам? Их реакция предсказуема.

Специалист по культурной антропологии Виктор Тёрнер, чьи работы цитировал Жирар, возражал против подхода Жирара более категорично, хотя прежде, исследуя ритуалы и конфликт, сам двигался параллельным курсом. «Антропологи должны держаться за некоторые выводы, сделанные эмпирическим путем, даже если эти сведения могут сузить самые правдоподобные спекуляции Жирара. В его тезисе слишком многое основано на литературе и слишком мало – собственно на этнографии и биологии человека. Никаких физиологических доказательств того, что человек обладает инстинктом агрессии, не существует, – написал он. – Более правдоподобен взгляд на агрессию как на последствие фрустрации, а многие фрустрации порождаются устройством общества. Такой взгляд – ценная альтернатива теории Жирара, ведь если он верен, те, кто стоит вне шаблонной системы ролей, статусов и иерархий, должны быть менее фрустрированными, менее подверженными насилию, чем те, кто скован обязательствами перед обществом»[259]. Закрадывается вопрос: прочел ли Тёрнер книгу? В ней Жирар утверждает, что фрустрации рождаются из несбывшихся желаний, а значит, в равной мере являются и причиной, и следствием. И вообще, где нам сыскать отшельников, стоящих «вне шаблонной системы ролей, статусов и иерархий»?

Антропологи требовали полевых исследований и выводов, сделанных эмпирическим путем, сетовали на «нехватку прямых доказательств»[260]. Однако же, отвечал Жирар, как провести полевые исследования событий, произошедших несколькими столетиями раньше или в период, измеряемый несколькими тысячелетиями, особенно если их участники еще тогда старательно заметали любые следы? Как собрать «прямые доказательства» мифов? Разве античная литература сама по себе не артефакт, разве в ней не содержится целый ряд прекрасных документов-первоисточников о жизни и мышлении народа, об обнаружении которых можно лишь мечтать? Что же касается эмпирического подхода, в работе Жирара процитированы труды многих исследователей из разных стран мира – собрание документальных свидетельств о последних обществах, не затронутых современностью.

Один критик спросил, как можно воспринимать всерьез утверждения Жирара о систематическом сокрытии доказательств. Но неужели в это так трудно было поверить в эру вьетнамской войны и Уотергейта – эпоху, когда в выпусках новостей ежедневно распространялись подложные цифры потерь и всплыла история с недостающими аудиозаписями, в эпоху публичной лжи? Очевидно, самые убедительные доказательства – в наших сердцах: потому-то очень многим читателям книга интуитивно кажется правдивой. Это мы утаиваем доказательства, это мы подаем события под таким соусом, чтобы себя выгородить. Каждый божий день. Нет резонов предполагать, что наши предки хоть сколько-то в этом от нас отличались. Когда Бог допытывался у Каина, где брат его Авель, когда Адам объяснял, что заставило его схрумкать яблоко, когда Натан хитростью заставил Давида сознаться в убийстве Урии… разве наши речи частенько не попытка оправдаться, свалить вину на других, утаить как минимум столько же, сколько раскрыть? Разве, говоря начистоту, это не история нашей жизни?

Виктор Бромберт, чьи родственники-евреи бежали из Европы от нескольких наступлений тоталитарных режимов, прозрел истину и на страницах «The Chronicle of Higher Education» сделал вывод:

Тем не менее книга надолго завладевает мыслями читателя и обнажает тот факт, что за ней стоит бесстрашно самостоятельный ум. О происхождении мифа, о мостах между мифом и ритуалом, о коллективных навязчивых идеях и бедственном положении современного общества, которое подыскивает все больше и больше топлива для жертвоприношений, отчаянно пытаясь восстановить эффективность утраченного чувства ритуала, – обо всем этом Рене Жирар имеет много что сказать. Книга покажется пессимистичной лишь тому, кто читает ее вполглаза… Период, повидавший различные вариации беспрецедентного массового насилия, в особенности остервенелое нападение нацистов на еврея как козла отпущения, не вправе пренебречь вкладом Рене Жирара. «Насилие и священное» – значительная книга[261].

* * *

Большинство ученых критиковало идеи Рене Жирара, сидя в удобных креслах в университетских кабинетах. Друг и коллега Жирара Роберт Хамертон-Келли, эрудированный южноафриканский теолог и специалист по этике, рассказал о проверке «Насилия и священного» на практике в совсем другой жизненной сфере. Он пересказал длинное, странное письмо, полученное Жираром в 1980-е годы, – рассказ об убийстве в округе Мсинга, что в Зулуленде, ЮАР.

Убитый руководил оказанием помощи голодающим и другой социальной работой, которая велась по линии церкви. В письме его вдова Крейна Олкок рассказала, как мужа убили, напав из засады, когда он возвращался с мирной конференции, которая проводилась по заблаговременной договоренности с поссорившимися кланами. Сразу после подписания договора представители одного из кланов немедля вооружились винтовками и устроили засаду на представителей другого клана, возвращавшихся домой. Итак, мужа Крейны Олкок убили. Ей пришлось одной растить двоих сыновей и продолжать его работу.

«После засады не было недостатка в обвинениях в колдовстве, и женщин сжигали прямо в постелях. В разгаре этой диковинной бойни Крейна Олкок оставалась в своей усадьбе с хижинами, похожими по форме на ульи, на мысу, откуда видно русло пересохшей реки – место, где происходило много межклановых перестрелок», – писал Хамертон-Келли.

Она рассказывает, что после смерти мужа впала в глубокую депрессию, жить больше не хотелось, но она все-таки держалась – главным образом потому, что должна была защищать работавших на нее женщин от сжигателей ведьм.

Как-то раз в библиотеке Университета Наталя в Питермарицбурге, где ее отец был профессором античной филологии, она набрела на «Насилие и священное», сняла книгу с полки и начала читать. Как она сообщала Жирару в своем письме, с прочтения книги начался путь, вернувший ее к жизни и указавший выход из депрессии. По словам Олкок, при чтении она осознала, что где-то в реальном мире есть человек, которому понятно, что творится в Мсинге; осознала, что смерть ее мужа и ее собственные новые столкновения с насилием – не какой-то причудливый кошмар и она вовсе не повредилась в рассудке. Она осознала, что есть антропологические категории, в которых можно истолковать эти феномены насилия, а все эти феномены – «нормальные» аномалии, и никто здесь не рехнулся – кроме тех, кто стал бы отрицать симптомы жертвенного кризиса. Обнаружение теории, под которую подпадает ее жизненный опыт, убедило Олкок, что какие бы странные события ни творились вокруг, она по-прежнему принадлежит к общности человеческого рода[262].

* * *

Рене Жирар был теоретиком, но из тех, у кого непростые отношения с понятием «теория»; он говаривал, что теории обычно высекают на мраморных плитах. Он хотел, чтобы его труды воспринимали не как безотказные формулы, а как динамичный рабочий процесс в человеческом обществе.

«Когда я говорю, что моя миметическая антропология – серия гипотез, я совершенно искренен – именно так и есть; а так называемая „Système-Girard“, которую мне приписывают даже в предисловиях к дешевым французским изданиям моих книг, существует главным образом в головах тех, кто впрямую не испытал динамическую силу миметической теории, – пояснял он в интервью. – Они воспринимают мои исследования как нечто статичное, кучу догматических суждений об устройстве мира. В их кратких изложениях моих взглядов я сам себя не узнаю. Это не означает, что я несерьезно отношусь к своим исследованиям. Все совершенно наоборот. Но серьезного отношения заслуживает сама миметическая теория с ее способностью к анализу и разносторонностью, а не тот или иной конкретный вывод или позиция, из которых критики склонны делать некий символ веры и утверждать, что я им навязываю его силком. Во мне гораздо меньше догматичности, чем может показаться при определенной интерпретации моих исследований»[263].

Жирар относился к теории скептически и сомневался в ее будущем. В том же интервью он высмеял теорию, объявив ее всего лишь модой: «Если в подходящий момент придет новый Рабле, он сделает нечто уморительно смешное из нашей нынешней схоластики, а особенно из нашей манеры употреблять слово „теория“. С учетом моих прогнозов на такое будущее – а я настолько стар, что повидал несколько литературных мод, – легко понять, почему я предпочитаю не называть себя теоретиком. В последние годы слово „теория“ было настолько модным, что в ближайшем будущем станет казаться ужасно устаревшим и нелепым. Следующее поколение недоуменно спросит, какой порыв сподвигнул столько народу нескончаемо писать крайне путаным стилем в полном вакууме, который они же себе и создали, оторванном не только от реальности их мира, но и от великих литературных текстов, на которых теория недавнего прошлого бессовестно паразитировала»[264].

Однако в конечном итоге Жирар был теоретик и яростно защищал свои теории (в этом смысле Фреччеро назвал его Иеремией). Критические стрелы он приветствовал. Мне он сказал: «Теории – расходный материал. Их следует критиковать. Когда мне говорят, что мои работы слишком систематичны, я говорю: „Я все излагаю как можно более систематично, чтобы вы смогли доказать, что это неверно“». Мы продолжили разговор.

Мне нравится ваша фраза: «Без теории факты ничего не значат».

– Но для специалистов по точным наукам это очень важно. Те, кто занимается гуманитаристикой – ну, знаете, науками о человеке, – всегда говорят, что теории ненаучны и тому подобное. Да, конечно, но без теорий не было бы и науки. Собственно, сегодня опасность именно в том, что есть много фактов без теории, и неполнота науки часто объясняется отсутствием теории, которая связала бы факты воедино.

Не могли бы вы привести пример?

– Что ж, например, появление Эйнштейна – это не появление чего-то фактического. Теории Эйнштейна были подтверждены – было продемонстрировано, что свет движется по кривой и тому подобное. Но все ньютоновское приняло у Эйнштейна другую форму. Эйнштейн выразил истину главным образом не благодаря тому, что его теория подтвердилась фактами, а потому, что она придала фактам новый смысл. Если теория объясняет больше фактов, чем предыдущая, это хорошая теория. И точка.

* * *

Если бы во время летней грозы в Буффало какой-нибудь орел, прорвавшись сквозь тучи, окинул взором местный университет, то, возможно, заметил бы в южной части кампуса куонсетский ангар, по ржавой железной крыше которого рьяно барабанил дождь. А будь это волшебный орел, видящий сквозь металл, он подглядел бы, как в ангаре двое мужчин, подавшись друг к другу, вдумчиво обсуждают Шекспира.

Хотя Кук получил щедрые ассигнования, чтобы сделать английскую кафедру в Буффало всемирным центром научно-образовательных инноваций, она размещалась в двух спартанских, слишком тесных куонсетских ангарах, обозначенных на планах как «Пристройка А» и «Пристройка Б» (хотя они ни к чему не были «пристроены»), – в сущности, немногим лучше сараев. Возможно, «Пристройка Б» войдет в историю еще и как место духовной встречи Жирара с Шекспиром. Произошла она с подачи Санди Гудхарта, и ему запомнилось, что беседовали они под аккомпанемент дождя.

Впервые Жирар заинтересовался Шекспиром благодаря экранизации «Сна в летнюю ночь» – вот только какой? Коллеги упоминают и классический фильм Макса Рейнхардта 1935 года с Оливией де Хэвилленд, Виктором Джори, Диком Пауэллом, Джеймсом Кэгни и Микки Руни, где звучала знаменитая музыка Феликса Мендельсона, и о картину 1968 года, которую сэр Питер Холл сделал силами труппы «Королевская Шекспировская компания», – впервые американское телевидение показало ее 9 февраля 1969 года. Гудхарт сказал, что это был первый из вышеупомянутых фильмов, но Марта – а кому знать, как не ей! – говорила о втором. Если она права, нам, возможно, удастся установить с точностью до месяца и дня, когда у Жирара возник интерес к Шекспиру. Сегодня малобюджетная картина Холла смотрится слегка старомодно – этакая фантазия хиппи о королевстве фей с полураздетыми обитателями, вымазанными зеленой краской. Освещение такое неровное, что частенько неясно, днем или ночью происходит действие. Но актерская игра – выше всех похвал, в фильме снялось много актеров, которые на тот момент еще не были знамениты, но впоследствии прославятся: Дайана Ригг, Хелен Миррен, Иэн Холм, Иэн Ричардсон и Джуди Денч (костюм Денч, как отметили внимательные критики, представлял собой полдюжины крошечных листочков). Важнее всего, что актерский состав вдохнул в старые формы нечто свежее. Отбросив избитые сценические условности, актеры отдались стилистике «новой естественности».

Словом, тот фильм был чем-то вроде революции. Питер Холл предпочел съемки с рук – и этот метод, обычно ассоциирующийся с нагнетанием саспенса в фильмах ужасов, здесь придал фильму эффект присутствия на месте событий, ощущение безыскусности, нервозную дрожь изображения – особенно в сценах, которые разыгрываются в самом психоделическом и сверхъестественном антураже. Четверо персонажей, обуянных любовью, заблудившихся и сбитых с толку, становились в лесных дебрях все чумазее и растрепанней; это предвосхищало дух фестиваля в Вудстоке, который состоится в том же году.

Однако Жирара вдохновил главным образом текст; правда, текст, который для новой эпохи облекли в елейную новую форму. Давайте же поглядим, как Елена делает себе идола из подруги-наперсницы, которая отвлекла внимание ее возлюбленного и стала для Елены миметическим образцом и соперницей:

Будь красота заразна, – что таиться! —

Я бы твоей хотела заразиться:

Твой голос перенять, красу очей,

Пленительный напев твоих речей.

Чтоб стать как ты, я отдала бы мир,

Себе оставив только мой кумир.

О, чем ты покоряешь? Что за сила

Под власть твою Деметрия склонила?

Марта вспоминала, что Рене писал и размышлял о Шекспире лет десять – в академическом мире эта тема была неудачным стратегическим выбором, но «драматург из Стратфорда» заинтриговал Жирара, и тот, как всегда, двинулся туда, куда повело чутье. На книгу о Шекспире он потратил больше времени, чем на любую другую. По словам Марты, в те времена при взгляде на Рене складывалось впечатление, что английский драматург обращается к нему сквозь столетия, что Жирару помогают из прошлого. Спустя несколько лет замечание Марты откликнется, как эхо, в словах Бенуа Шантра об отношениях Жирара с теоретиком военного дела Клаузевицем.

«Его открытие Шекспира поистине было открытием», – вспоминал Фреччеро; и уж точно оно было таковым для самого Жирара. Шекспир так глубоко укоренен в своем родном языке и своем времени, что для иностранца может навек остаться закрытой книгой; Фреччеро утверждал, что Жирар когда-то считал Шекспира не более чем «англосаксонским Расином».

Гудхарт почувствовал параллели между Шекспиром и работой Жирара довольно рано и представил на жираровском семинаре в «Пристройке Б» убедительный доклад об «Отелло» – теме своей диссертации на тот момент. Доклад приняли так хорошо, что его обсуждение растянулось на два занятия. «„Отелло“ был крайне важен для нас обоих», – вспоминал Гудхарт. После доклада Жирар подошел к нему и сказал: «Вы убедили меня, что Шекспир действительно так же важен, как Сервантес и другие. Знай я о Шекспире раньше, включил бы его в свою книгу».

Гудхарт сказал мне: он благодарил судьбу, что на страницы «Лжи романтизма и правды романа» Шекспир не попал, ведь тогда не была бы написана другая книга – «Театр зависти: Уильям Шекспир». Эта пламенная, блестящая работа – освежающий, полный энергии взгляд на Шекспира. И все же Шекспир рассматривается в ней лишь с единственной точки зрения – разумеется, сквозь призму теории самого Жирара.

«Театр зависти» – единственная книга, задуманная и написанная Жираром на английском языке. Она не похожа на все его остальные тексты: это явное детище энтузиазма и жара новой страсти. Во Введении он просит прощения за односторонность своей затеи в целом. В середину несколько неуклюже вставлен Джеймс Джойс. «Сну в летнюю ночь» уделена почти четверть книги, что и неудивительно: эту пьесу Жирар считал «первым зрелым произведением Шекспира, в котором со всей несомненностью заявил о себе его гений»[265].

Есть искушение расценить «Театр зависти» как единичное divertissement[266], но это было бы ошибочно, да и довольно пренебрежительно по отношению к тексту. Книга поразительная. Это, пожалуй, самый обделенный вниманием труд Жирара; в «Театре зависти» сочетаются его интерес к литературе и полное развитие его представлений о желании, мимесисе и жертвоприношении: развитие страстное, ниспровергающее авторитеты. Но в мире судьба этой книги сложилась неудачно. Хотя впервые она вышла в 1991 году в «Oxford University Press», сейчас ее можно раздобыть только в издании индианского «St. Augustine’s Press», причем хлипкий переплет высыхает и расслаивается, а страницы спустя несколько лет желтеют. Весьма досадно, ведь в этой работе идеи Жирара изложены в форме, более доступной большинству англоязычных образованных читателей, а значит, она потенциально может пробудить интерес к его исследованиям в целом новом сегменте аудитории. Пусть сегодняшние читатели, возможно, лишь в самых общих чертах знакомы с «Бесами» Достоевского или шедевром Сервантеса, они все же знают «Гамлета», «Юлия Цезаря» и «Отелло». А с опорой на эти примеры можно воссоздать Le Système-Girard с нуля, обходясь без ссылок на антропологов или мыслителей постмодерна.

Шекспир и Жирар. Этих двух авторов, которых разделяют языковой барьер и несколько столетий, многое связывает. Шекспир открыто ополчается на самый табуированный порок – зависть: «строгое, непопулярное слово»[267], которым во всех его пьесах обозначается первейший из грехов. Шекспир также предвосхитил жираровскую концепцию миметического кризиса: драматург обозначает его как crisis of degree – «кризис различия», когда социальные различия стираются и воцаряется хаос. Шекспир многократно обращается к темам алчной ревности и выбора козла отпущения – и в комедии (Елена и Гермия поочередно обвиняют друг друга в том, что любимые к ним охладели), и в трагедии (Отелло мечтает обладать savoir faire[268] Кассио, так что в его глазах Кассио становится соперником), или в захватывающем мотиве жертвоприношения и ритуала в «Юлии Цезаре», наиболее четко сформулированном в словах Брута:

…Принести

Для общего добра мы можем жертву,

Но мясниками нам позорно быть.

Мы против духа Цезаря восстали,

А в духе крови нет. О, если б можно

Покончить с духом Цезаря без крови!

Но это невозможно без убийства.

Жирар счел, что исторические пьесы Шекспира имеют не столь большое отношение к интересующей его тематике. Довольно неожиданная оценка, ведь они полнятся отзвуками миметического кризиса: королей низлагают, узурпаторы захватывают власть – и все это делается в погоне за «пустой короной» как миметическим objet du désir; казалось бы, эти пьесы – как раз по части Жирара. Шекспир обостренно сознавал существование «подтачивающего порока», «этой чудовищной зависти», которая порождает амбиции, эгоизм и конфликты. Шекспировские «священные короли» – жертвы, которых готовят к закланию (например, Ричард II, Генрих VI), – подтверждают главную мысль «Насилия и священного». Что ж, хоть Жирар и остался равнодушен к историческим пьесам, он все же находил «что-то радикально новое, более человечные и даже религиозные нотки» в поздних романтических драмах Шекспира – произведениях, даже сегодня обделенных вниманием критиков и зрителей.

«Театр зависти» был написан на английском, но изначально увидел свет в переводе на французский и в 1990 году получил французскую Премию Медичи. Однако успеху англоязычной книги у критиков помешали – самым роковым образом – вполне объяснимые огрехи Жирара. Будучи иностранцем, да еще и новичком в шекспироведении, Жирар часто приписывает другим свои былые ошибочные представления типа «это англосаксонский Расин», – например, в таких пассажах: «Шекспир комичней, чем мы думаем, он нередко бывает язвительным и даже циничным и оказывается гораздо современнее, чем можно предположить»[269]. Для почитателей Шекспира в веках его колкий юмор и горечь – не сюрприз, если учесть, что в разные эпохи «смешными» могут считаться принципиально разные вещи. (Так, чашу терпения многих современных театралов может переполнить любовь Шекспира к каламбурам и периферическим объектам насмешек.) В том же духе Жирар пишет: «…утонченное высокомерие [Джойса] – это как раз то, что надо, чтобы вытащить Шекспира из-под завалов гуманистического благоговения и эстетства, под которыми „благородный бард“ был погребен на века»[270], – но, несомненно, к 60–70 годам ХХ века рудименты цензуры по принципу Боудлера остались в далеком прошлом, о чем отчетливо свидетельствует экранизация Питера Холла. Сегодня эти завалы ни на кого не давят.

Итак, «Театр зависти» очаровал не всех, а Жирар подбросил предостаточно поводов для обид в научной области, где столь остра конкуренция. На защиту традиционных вотчин встал автор некой необычайно враждебной рецензии. «Высказываясь абсолютно уверенным тоном, Рене Жирар выдвигает тезис, что полное собрание произведений Шекспира, а также, как он обычно утверждает, внутренний мир этого писателя можно объяснить, причем исключительно в понятиях теории „миметического желания“» – так начал свою яростную атаку в «The Renaissance Quarterly» Грегори Вудс. В рецензии не отмечено, что Жирар, очевидно, намеревался описать творчество Шекспира под углом своей теории, так что рецензент упустил из виду суть книги; и все же отзыв Вудса – сжатое описание неприязни к книге в незыблемом мире шекспироведов: «Это надменная литературная критика такого пошиба, которая почти не нуждается в сносках, ведь имена других критиков упоминаются лишь изредка. Жирар предпочитает смешать их всех в общую массу, превратив в мифического зверя, имя коему „традиционная критика“, на которого он нападает при всяком удобном случае… Эти проблемы докучливо усугубляет его привычка говорить „мы“, имея в виду „я“, и тем самым приписывать даже самым неубедительным из своих мыслей выдуманный консенсус. Хотя, отчитывая политизированных критиков за предвзятость, он утверждает: „Все значительные миметические писатели, и Шекспир в их числе, верны правилу недосказанности“, – сам он на протяжении всей книги стремится к „досказанности“, доходящей до абсурда. Его прочтение любой пьесы – „правильное“, а все остальные – „неправильные“. Такая узость взгляда грозит причинить Шекспиру настоящий вред»[271].

С публикации «Театра зависти» миновала четверть века, и, думаю, мы можем уверенно заявить, что вреда Шекспиру эта книга не причинила. Но из рецензии видно, чем объяснялась раздраженная реакция ученых. Жирару было интереснее развивать свои собственные идеи, чем лавировать между рифами в области научных исследований, куда его занесло, – а недруги уже выхватили мечи. Но не все смотрели на «Театр зависти» свысока, ничего подобного. Другие почитатели Шекспира в той или иной степени проявили открытость.

Гудхарт рассказал об одном коллоквиуме, на котором Ч.Л. Барбер и Жирар поменялись своими обычными ролями в этаком академическом изводе карнавальной инверсии типа «Князь беспорядка». Гудхарт пояснил, что Барбер, критик, автор «глубокой и смелой книги о месте традиционных ритуалов в ранних пьесах Шекспира» («Праздничные комедии Шекспира»), говорил о Прусте, а Жирар впервые прочел доклад о Шекспире и кризисе идентичности в «Сне в летнюю ночь». «Выступление наэлектризовало аудиторию, а затем, когда еще не угасла взволнованная реакция на только что прослушанный нами мастерский доклад, Ч.Л. Барбер встал и объявил: „Рене, я пятьдесят лет читал лекции об этой пьесе, а вы только что мне ее растолковали“».

Вот какой эффект оказывали исследования Жирара, написал Гудхарт: «что-то вроде „прикосновения Мидаса“, полностью меняющего твой взгляд на давно знакомые тексты или темы»[272].

В плане профессиональной деятельности «Театр зависти» был отважной, а возможно, даже безрассудной затеей. Шекспироведение – популярная и перенаселенная область исследований, царство долговечных мод и общепринятых мудрых выводов; словом, оно не привечает дерзких и непосвященных. Вдобавок английский язык не был для Жирара родным. Он и впрямь заплыл в опасные воды. Но, возможно, книга была подарком, выражающим любовь не только к английскому драматургу, но и к языку, который стал для Жирара своим, и к университету, куда Жирара взяли на английскую кафедру в его самые плодотворные годы.

* * *

Образ двух ученых, с удовольствием воспаряющих мыслью в умных разговорах под ржавой железной крышей, по которой барабанит дождь, создает впечатление, будто в Буффало царили отрешенность и интеллектуальная эйфория. Но это не полная картина, ведь на те годы выпали войны во Вьетнаме и в Индокитае, а также много общественных и культурных потрясений. Если Жирара все это, по-видимому, не особенно коснулось, мы вовсе не станем утверждать, что эти потрясения обошли стороной других преподавателей и студентов Буффало. Когда мы беседовали об этой катавасии, супруги Жирар только пожали плечами: в те годы Жирар, как всегда, жил в мире своих мыслей, а Марта создавала ему условия для работы – оберегала покой и устоявшийся распорядок мужа; супруги, по своему обыкновению, чурались мелодрам. Но в кампусе за стенами их жилища обстановка была иная. Профессор Брюс Джексон говорил об этом времени треволнений так: «Оно затронуло почти все, чем мы занимались: нашу манеру ведения занятий, жизнь наших студентов, наши разговоры». У меня порой спрашивают, где были супруги Жирар в 1960-е годы. Бывали ли они на сидячих забастовках, носили ли они фенечки? Участвовали ли вместе в маршах протеста в Вашингтоне? Вопрос не настолько нелеп, как кажется. Многие коллеги Жираров именно так себя вели и поступали, и нам стоит на несколько минут отвлечься и взглянуть, что происходило в окружении Жираров в Буффало – в университете, который был центром перемен, как те сказались на жизни их коллег, а конкретно – ударили по одному из них. Смотрите, при каких событиях не присутствовали супруги Жирар в бурные 60-е годы.

Самый глубокий отпечаток эта эпоха оставила, пожалуй, в биографии Лесли Фидлера: в пятницу 28 апреля 1967 года его и трех членов его семьи арестовали за «систематическое предоставление помещения для употребления марихуаны»[273]. Он был консультантом существовавшей в кампусе организации «Lemar» (это сокращение от «Legalize Marijuana», «Легализуйте марихуану»), и поэтому полиция установила за ним круглосуточную слежку, которая увенчалась выдачей ордера на обыск и изъятием «некоторого объема» марихуаны и гашиша. Фидлера, его жену, сына и жену сына, а также двух гостей, которым было по семнадцать лет, повязали. В 1970 году суд признал Фидлера виновным и приговорил его к тюремному заключению и другим карам. В 1972-м, после нескольких обжалований, приговор в итоге отменили. Некая женщина показала под присягой, что подбросила в жилище Фидлера запрещенные вещества прямо перед тем, как туда заявилась полиция.

Жирар говорил, что в Буффало Фидлер был самым занятным человеком и самым ярым ниспровергателем авторитетов, но к появлению в кампусе Жирара над Фидлером уже сгущались тучи: две фирмы аннулировали его полис на страхование жилья, Амстердамский университет раздумал приглашать его с чтением лекций в рамках Программы Фулбрайта, а судебные издержки грозили довести до банкротства и выматывали нервы. Брак Фидлера распадется примерно тогда же, когда суд его оправдает.

Психологическая травма Фидлера – это были еще цветочки по сравнению с дальнейшими событиями. Спустя несколько лет полиция заняла кампус, чтобы подавить антивоенные демонстрации. Джексон вспоминал, как весной 1970 года сотни местных полицейских в шлемах и со щитами заняли кампус на Мейн-стрит. «В старом „Нортоновском студенческом союзе“ в лестничные колодцы стреляли капсулами со слезоточивым газом, чтобы он попал в вентиляционную систему всего здания. Один сотрудник полицейского управления Буффало, выступая по телевизору в выпуске новостей, отрицал, что слезоточивым газом вообще стреляли где-либо в кампусе… У меня есть фотоснимок окна над главным входом в „Союз“: оно изрешечено дырами от выстрела из полицейского дробовика».

На пике беспорядков сорок пять преподавателей – они заняли университетский Хейс-Холл, чтобы провести мирную сидячую забастовку, – были арестованы за «преступное нарушение владения». Эта группа преподавателей, протестовавшая против произвола полиции, а также против войны, устроила свою акцию протеста утром в воскресенье, когда в здании, кроме них, не было ни души. Они расселись за круглым столом в кабинете президента университета. Когда им сделали предупреждение и велели уйти, один из них, Рэймон Федерман, разволновался: этот французский еврей во время Второй мировой был бойцом Сопротивления, а его родные погибли в Освенциме. Чтобы успокоить Федермана, немецкий поэт и переводчик Макс Викерт принялся зачитывать вслух избранные фрагменты из «Процесса» Кафки[274]. Более смирно вел себя молодой программист и ассистент-профессор английского языка и литературы, появившийся в кампусе одновременно с Жираром. Впоследствии Дж.М. Кутзее написал о влиянии Жирара на свои произведения, а в конце концов получил Нобелевскую премию.

Полицейские насильно одного за другим стащили бастующих со стульев и вывели из наполненного людьми кабинета. В полицейском участке у «буффалоских сорока пяти» преподавателей сняли отпечатки пальцев, а затем на день посадили всех за решетку. В конце концов Верховный суд штата Нью-Йорк отменил судебные решения о признании их виновными – а грозило им, кстати, по шесть лет тюрьмы; суд постановил, что решение университета о запрете всех собраний в кампусе было противозаконным. Никто не пострадал, и только у ассистент-профессора английского языка и литературы, гражданина ЮАР, аннулировали грин-карту. Спустя много лет Кутзее сказал в интервью: «После того как я побывал под арестом, сохранить мой юридический статус иностранца в США стало попросту невозможно»[275]. В Буффало он начал писать свою первую книгу «Сумеречная земля» (1974). Она состоит из двух рассказов: в центре первого – воздействие вьетнамской войны на душевное состояние американцев, во втором описаны взаимоотношения колонизаторов с коренным населением Южной Африки в XVIII веке. В обоих рассказах ощущается несомненное – ни с чем иным не перепутать – влияние Жирара.

Хотя «Насилие и священное» увидело свет в Париже лишь через год после возвращения Кутзее в ЮАР, он уже был знаком с «Ложью романтизма и правдой романа» – прочел ее в Буффало. Она побудила его взглянуть иными глазами на «Мадам Бовари». Как-никак Кутзее и Жирар работали на одной кафедре, и Жирар излагал свои идеи на лекциях в «Пристройке Б», которые пользовались большой популярностью. Новые теории Жирара, безусловно, оживленно обсуждались всеми. Кутзее глубоко интересовался архаическими обществами своей родной Южной Африки и опасной жестокостью апартеида. Его интересовали исторический дискурс и историческая ложь. Кроме того, он уникальным образом опирался на литературную культуру постмодерна и интересовался теоретическими дискурсами структурализма и постструктурализма – дебатами, где главную роль играли лингвисты. Конференция 1966 года, познакомившая Америку с французской мыслью, состоялась на следующий год после первого визита Кутзее в Америку (в Техасский университет в Остине, где он защитил диссертацию по лингвистике). Кутзее, которому было тогда лет тридцать, скорее всего, присутствовал на одной-двух лекциях Жирара. Собственно, один коллега говорит, что как-то видел его на лекции; правда, сам Кутзее спустя полвека не припоминает, чтобы когда-либо контактировал с Жираром прямо, но до сих пор отчетливо помнит впечатляющую внешность Жирара и то, как глубоко подействовали на него его труды. Впоследствии Кутзее изучил их более систематически[276]. Должно быть, он внимательно прочел «Насилие и священное», в какой бы стране, на каком бы языке ни добралась до него эта книга: ведь ее читали вообще все[277].

Как поведать историю человека, который не лез в гущу глобальных потрясений, задававших тон в его эпоху, чья жизнь протекала в невозмутимом спокойствии, обходясь без событий, которые были бы заметны извне? Нам придется ориентироваться на то, что пишет он, и на то, что под его путеводной звездой написали другие. Наследие Жирара повлияло на многих писателей и мыслителей, включая Милана Кундеру, Роберто Калассо, Карен Армстронг, Саймона Шаму, Джеймса Кэрролла и Элиф Батуман. Давайте приглядимся чуть внимательнее к одному из них – к Кутзее, так как в его случае мы можем проследить прямую преемственность от мысли Жирара к перу нобелевского лауреата, а романы Кутзее спустя много лет, в свою очередь, повлияли на мировоззрение, мнения, убеждения, а порой и поступки других[278].

Кутзее часто вооружается жираровской оптикой, чтобы всмотреться в мир, известный ему не понаслышке, – мир, укорененный в расовом неравенстве, которое царило в Южной Африке. «Рассказ Якобуса Кутзее», второй из двух в «Сумеречной земле», начинается с описания отношений колонистов-буров с их слугами-готтентотами в XVIII веке, когда при автократической власти Голландской Ост-Индской компании многие белые поселенцы меняли статус оседлых бюргеров на положение трекбуров – наполовину кочевников. «Различия повсюду стираются: они возвышаются, мы опускаемся», – отмечает в первом абзаце упомянутый в названии рассказа повествователь. А затем приводит хрестоматийное описание миметического кризиса:

Прошли те времена, когда готтентоты клянчили корочку хлеба у черного хода, а мы щеголяли с серебряными пряжками и продавали вино Компании. Некоторые из наших людей, когда перегоняют скот на новые пастбища, живут как готтентоты – в палатках. Наши дети играют с детьми слуг, и неизвестно, кто кому подражает. Как можно держать дистанцию в трудные времена? Мы принимаем их образ жизни, следуя за своим скотом, а они – наш. Если они все еще пахнут как готтентоты, то и некоторые из наших – тоже: проведите зиму в палатке в Рогевелде, когда такой холод, что не отойти от костра, а вода замерзает в бочке, и нечего есть, кроме лепешек и баранины, – и скоро от вас будет нести, как от готтентотов – бараньим жиром и дымом костра из колючего кустарника[279].

Как можно сохранить различия? В общем-то никак. Только христианство, по словам Якобуса, создает различия. Рассказчик говорит: «Мы христиане, народ с предначертанной судьбой». Разумеется, чтобы выполнить свое предначертание, требуется время. Коренные жители, напротив, попались в ловушку настоящего момента: «бесполезно спрашивать бушмена, сколько ему лет: у них нет представления о числах, все, что больше двух, – „много“», а вести счет – бесспорно, обладать властью над временем. Сам рассказчик – «герой счета. Тот, кто не понимает число, не понимает и смерть». Одинокий и всеми покинутый, блуждающий по неизведанным землям Южной Африки, Якобус тоже оказывается низведен до положения своих противников и «в дикой местности теряет ощущение границ». В вакууме, при полном отсутствии впечатлений, притупляются все чувства, кроме зрения, и единственное, чем измеряется время, единственное прибежище смысла, – это смерть. Чтобы отстоять свои «различия», герой совершает массовое убийство унизивших его местных.

Над произведениями Кутзее насилие витает неотступно; здесь оно описано во всех физиологических подробностях, но со свойственной этому писателю вельможной, клинической, даже ледяной отрешенностью. Во «Вьетнамском проекте», первом рассказе в книге «Сумеречная земля», герой-повествователь околдованно увлечен ритуалами и насилием не меньше, чем Якобус. Говоря словами Якобуса: «Орудие выживания в диком краю – ружье, но необходимость в нем скорее метафизическая, нежели физическая». «Я, как и любой другой человек, не получаю удовольствия от убийства; но я взял это на себя – спустить курок, принося жертву ради себя и своих соотечественников, навлекая на темнокожих смерть, которой все мы желали. Все виновны, все без исключения. <…> Кто знает, за какие невообразимые преступления духа они умерли благодаря мне? Божий суд справедлив, безупречен и непостижим. Его милосердие не принимает в расчет заслуги. Я – орудие в руках истории». Между прочим, это написал убежденный вегетарианец и сторонник ненасилия.

Кутзее осмеливается устремиться мыслями туда, куда за ним мало кто последует, – к вопросу о том, как мы используем животных в качестве наилучших козлов отпущения, причем началось это с того дня, когда Авраам принес в жертву барана взамен своего сына Исаака. В удостоенном Букеровской премии романе Кутзее «Бесчестье» дискредитированный профессор отправляется глубоко в вельд, словно бы по стопам трекбуров; другие читатели также подметили параллели со спешным и бесцеремонным выдворением автора из Буффало. Профессор не смог защитить свою дочь от изнасилования, а затем стал помощником в приюте для животных и обрел новое понимание психологии сельских жителей, которых раньше презирал. За четверть столетия, прошедшие между «Сумеречной землей» и «Бесчестьем» (1999), автор совершил конрадовское путешествие во внутренние земли, изменившее его взгляд на жизнь; «Бесчестье» проникнуто суровым милосердием, не нуждающимся в Боге, не согрето жираровским христианством – и все же того утешения, которое дает Кутзее, иногда оказывается вполне достаточно.

Кутзее принимает сторону всех изгоев, сломленных, выброшенных на помойку и оставленных козлов отпущения в нашем мире, и в этом смысле духовно сродни Жирару. Мной определенно руководили сдержанные слова Кутзее, когда я проделывала сходный мучительный путь, тот самый, на который в финале «Бесчестья» вступает главный герой:

Итак, по воскресеньям после полудня дверь клиники закрывается, запирается, и он помогает Бев Шоу lösen скопившихся за неделю ненужных собак. Он извлекает их по одной из клетки на заднем дворе и отводит либо относит в хирургическую. Каждой из них в последние минуты их жизни Бев уделяет самое полное внимание: гладит их, разговаривает с ними, облегчая уход. Если – а так чаще всего и бывает – зачаровать собаку ей не удается, причина тому в его присутствии: слишком сильный смрад исходит от него («Они способны унюхать ваши мысли»), смрад стыда.

Я думала о них, когда несла на lösen — по-немецки это значит «решение», «выход» – свою любимую собаку, прожившую четырнадцать лет: добродушная черная самка лабрадора, которую я взяла к себе щенком, разучилась ходить и в отчаянии отказывалась от еды. Я вспомнила слова Кутзее, когда несла ее на смерть на руках, точно агнца:

Они с Бев молчат. Он уже научился – от нее – сосредоточивать все внимание на животном, которое они убивают, давая несчастному то, что он, не испытывая теперь неловкости, называет так, как и должно называть: любовь[280].

Глава 10

«Час Ч» для культуры

– Это же несправедливо, не по-людски! – вскрикнула миссис Хатчинсон, и тут они набросились на нее.

Ширли Джексон. «Лотерея»

Жирар не позабыл об импульсивном почитателе, ради встречи с ним совершившем бросок через Атлантику. Пообещал связаться с ним, когда приедет в Париж, и сдержал обещание. Вот рассказ Угурляна: «Он позвонил. Сказал: „Я остановился в Пятом округе, на рю Жакоб. Почему бы вам не заглянуть завтра?“»

Врач пришел в гостиницу, но Жирара нигде не было видно. Угурлян принялся расхаживать по холлу взад-вперед со страшным предчувствием, что встреча сорвалась: прождать несколько месяцев – и опять досадное промедление. Наконец кто-то из служащих отеля сказал ему: «Но профессор Жирар стоит на тротуаре, дожидается кого-то».

Вспоминая об этом спустя десятки лет, Угурлян улыбнулся. «Я искал глазами седовласого старца в очках, – сказал он, – а перед мной предстал мужчина атлетического сложения, рослый, с копной черных волос». Повстречавшись, они принялись выяснять, что проку им знакомиться. У Жирара были свои цели, у Угурляна – свои. Что найдут друг в друге эти двое с их разными темпераментами и разными сферами исследований?

«Разговорились. Проговорили до вечера. Решили работать вместе», – сказал Угурлян в характерной для него манере – отрывистыми залпами коротких фраз. Но местом последующих встреч станет не Париж, а Буффало. В следующем году они приступят к совместной работе, устроившись в отеле «Чиктовага Шератон».

Вообще-то, когда «Насилие и священное» было завершено, кое-что в него не уместилось. Жирар говорил, что первоначально задумал книгу в двух частях: предполагалось, что первая часть будет об архаической культуре, а вторая – о христианстве. В итоге он решил обойтись без части о христианстве, иначе осуществление всей затеи затянулось бы надолго. В «Насилии и священном» тема мимесиса возникает лишь в шестой главе. Первоначально Жирар хотел сделать в этой книге упор не на мимесис, а на жертвоприношение. Коллег удивила эта, казалось бы, радикальная смена курса – отчасти из-за того, как именно Жирар изложил свои доводы.

Жирар даже не сделал паузу на то, чтобы по этому поводу разволноваться. Ему не терпелось перевернуть страницу и завершить работу над разделом, который он собственноручно убрал из предыдущей книги. «К работе над „Вещами, сокрытыми от создания мира“ я приступил немедля, в 1971-м, еще до публикации „Насилия и священного“. Я вообще не прекращал работу ни на день, – пояснял он. – Для меня это было, в сущности, продолжением моего проекта, ведь я продолжал развивать ту же самую теорию. Процесс шел долго и трудно, потому что меня изводило ощущение, что разъяснить мои мысли невозможно. Не то чтобы было сложно отыскать новые примеры архаической религии – отнюдь. Нет, сложно оказалось придумать, как соединить все эти примеры композиционно и показать, каким образом они проливают свет друг на друга»[281]. Ко времени его первого пространного разговора с Угурляном он проделал примерно две трети этой работы.

Врач понял, что теорию миметического желания можно применить на практике – в его собственной работе с проблемой наркозависимости. Он стремился продемонстрировать, что в психологическом отношении человек существует не в изоляции, взаперти в своей голове, а, напротив, связан со всеми остальными в ходе динамического, обусловленного обстоятельствами процесса подражания; словом, он хотел изложить «интердивидуальную психологию». Новые друзья совместно составили длинный текст в форме интервью, но Жирар в конце концов счел его недостаточно качественным для публикации. Затем Жирар выдвинул встречное предложение – включить в этот диалог уже написанные им две трети незавершенной книги. Когда в 1976 году к Жирару и Угурляну присоединился еще один психиатр – Ги Лефор, директор центра психотерапии в Эне-ле-Шато, – диалог превратился в триалог. Четвертым в их компании стал магнитофон, который всегда присутствовал при их беседах как самостоятельная личность.

Сотрудничество, начавшееся в Буффало, продолжилось в Балтиморе: Угурлян привез в Мэриленд жену и ребенка, а дом, автомобиль и вообще все необходимое взял в аренду у литературоведа и публициста Стэнли Фиша, начинавшего тогда свою карьеру в Джонсе Хопкинсе. Модный маленький спортивный автомобиль вернулся к владельцу не в лучшем виде. Однажды летом, под ливнем, машину занесло и она ударила в борт другую – и это еще повезло, ведь там можно было запросто улететь в овраг, а так автомобиль всего лишь вмазался в дерево. Но Жирар и Угурлян так сосредоточились на работе, что, казалось, их не могло отвлечь вообще ничего – а разбитый автомобиль казался вообще пустяком. Жирар, как всегда, дисциплинированно и методично следовал своим привычкам. «Рене приходил каждое утро. Выпив кофе, мы работали до полудня. Моя жена готовила ланч. Мы работали до вечера, – рассказал мне Угурлян. – Так мы провели три месяца, трудясь каждый день».

Размышляя об их взаимоотношениях спустя много лет, Угурлян напишет, что Жирар был наставником – совсем как Сократ, Платон и Аристотель: «внимательно и заинтересованно выслушивал то, что может предложить ученик, и всякий раз в качестве отклика давал гениальный ответ – то есть очевидный и в то же время неожиданный, ответ, к которому ученик самостоятельно никогда не пришел бы, но теперь чувствует, что ответ истинный, и немедленно соглашается с ним, воспринимая как свой собственный». Угурлян отметил, что гений – тот, кто видит что-то, чего не видят другие. Как с дерева падает яблоко, видели все, но только Ньютон, узрев это, открыл закон всемирного тяготения.

Жирар сделал Угурляну два подарка, повлиявшие на все сферы его жизни. «Совершенно непочтительное отношение к каноническим авторам – то есть свободу мысли – и беспечное веселье, юмор и смех при рассмотрении самых заковыристых проблем, – писал он. – Я никогда в жизни столько не смеялся, как при подготовке „Вещей, сокрытых“, и никогда столькому не научился»[282].

Книга складывалась в единое целое «постепенно, постепенно, постепенно», как сказал мне Угурлян. Секретарю Жирара поручили перепечатать неподъемную 900-страничную рукопись на пишущей машинке – это и был черновой вариант книги «Des choses cachées depuis la fondation du monde», вышедшей в 1978 году в парижском «Grasset», а позднее, в 1987-м, – в «Stanford University Press» под названием «Things Hidden since the Foundation of the World». Хотя Жирар говорил, что завершил бы книгу и в одиночку, просто потратил бы на год больше, на самом деле он переутомился, что совершенно не удивительно, и был рад шансу управиться побыстрее. Вдобавок ему не терпелось разгрести завалы – прочесть и написать то, что давно откладывал, и переключиться на что-нибудь новенькое.

«Мы работали пять полных лет, подогревали в себе энтузиазм, переписываясь и приезжая повидаться», – сказал Угурлян. Для Жирара он был хорошим партнером – мыслил провокативно, отличался интеллектуальной всеядностью; вероятно, эти свойства импонировали Жирару и способствовали продвижению совместной работы. Когда в разговоре со мной Жирар назвал Жан-Мишеля своим «лучшим другом», я определенно поняла, на чем это основывалось.

В окончательной версии книга состоит из трех разделов, посвященных соответственно антропологии, иудео-христианским священным писаниям и интердивидуальной психологии, причем в третьей части содержатся размышления о сексуальности, нарциссизме, гипнозе и психозе.

Как разъяснил мне Угурлян: «Я был заинтересован в том, чтобы, во-первых, поощрить Рене к более ясному изложению его мыслей, во-вторых, убедить его осмелиться рассмотреть Библию, а в-последних, посвятить всю третью часть книги интердивидуальной психологии».

* * *

«Вещи, сокрытые от создания мира» вызвали бы куда меньше споров, если бы Рене Жирар живо заинтересовался Кораном, Ведами или Алмазной сутрой. Но тот всего лишь более энергично занялся тем же, чем и с самого начала: применил инструментарий общественных наук для работы с античными, а также, все шире, с библейскими текстами. В мире постмодерна даже от истины требуется быть модной, иначе она не заслуживает внимания. То, что жираровская теория порой встречает неприязнь и сопротивление, отражает нынешнее предубеждение постмодерна против краеугольного камня западной цивилизации, причем во Франции ситуация с этим была еще хуже.

В свой тридцатиминутный дневной перерыв между лекциями и заседаниями Жан-Пьер Дюпюи умял в кафе книжной лавки Стэнфордского университета большой маффин, запивая какой-то бутилированной водой, дающей дополнительную энергию. Впрочем, энергии ему, похоже, и так не занимать. Дюпюи, один из ближайших соратников Жирара, растолковал мне, почему французские интеллектуальные круги, как ему самому кажется, подвергают его коллегу и друга полному остракизму. Итак, он быстренько перечислил три главные причины неприятия Жирара и высказываемых им мыслей:

Причина №1: «Он верит в Бога и говорит об этом». Дюпюи сказал, что во Франции laïcité означает на практике «публичную ненависть к религии», и на этом фоне Жирар выглядит шокирующим отклонением от нормы. «Если бы какой-нибудь французский лидер сказал: „Боже, благослови Францию“, – люди вышли бы на улицы. Опять грянула бы революция», – сказал Дюпюи.

Причина №2: «Он верит, что наука о человеке возможна». Постструктурализм и другие -измы отрицали познаваемость истины либо самое малое обесценивали ее. Поэтому, сказал он, во Франции «истина перестала считаться „законным платежным средством“».

Причина №3. И наконец, то, что Дюпюи назвал последней каплей, переполнившей чашу терпения: «№1 и №2 – одна и та же причина». Иными словами, «если истину вообще возможно найти, то благодаря тому, что истину открывает человеку Бог, а воплощение Бога – Иисус Христос».

Я, со своей стороны, невзирая на утверждения Дюпюи, а также вопреки тому, что американские политики открыто называют себя верующими, не вполне уверена, что в США, среди bien pensants[283] в нашей собственной стране, все абсолютно по-другому.

Возможно, еще и поэтому труды Жирара имеют более широкий резонанс в культурно-исторической среде Восточной Европы – там при коммунистах христианская вера часто подвергалась нападкам, а исследования Жирара обладали непосредственной, глубоко личной злободневностью. Мы ценим то, за что платим дорогую цену – причем не только деньгами. В годы холодной войны труды Жирара часто привозили из-за границы контрабандой или распространяли в самиздате, и они имели для читателей насущное прикладное значение. Члены польского движения «Солидарность», участники чешской «бархатной революции» и прочих изводов антикоммунистического сопротивления говорили, что учились противостоять насилию, которое наблюдали вокруг, именно по работам Жирара. Он их вдохновлял. Когда в беседах с ведущими восточноевропейскими поэтами Адамом Загаевским и Томасом Венцловой я упомянула о знакомстве с Жираром, оба отреагировали поразительно схоже. «Завидую вам», – сказали оба.

Венцлова, борец за свободу и диссидент, в коммунистический период вынужденно покинувший родную Литву, позднее написал мне письмо с позиций своего уникального опыта: «Насилие и механизм козла отпущения – самые существенные явления человеческой жизни. Пожалуй, их не избежал никто – ни в качестве жертвы, ни в качестве гонителя: мне это прекрасно известно по личному опыту (впрочем, подсознательно или лишь полуосознанно это известно вообще всем). Можно было бы согласиться с мнением, что механизм козла отпущения не единственная основа религии и культуры человечества, но его существенная роль столь полно разъяснена лишь в работах Жирара», – написал он.

Соглашаясь с идеей Жирара, что Новый Завет разоблачает равно механизм козла отпущения и жертвенный кризис, он добавил, что деятельность Христа веками трактовали глубоко неверно. У Венцловы не было особенно сильной аллергии на религиозные стороны вопроса. «Проект Жирара в науке, возможно, граничит с метафизикой и мистицизмом, но я полагаю, что это неизбежно практически для любой доктрины, которую серьезно обдумывают и развивают вплоть до конечных следствий из нее».

Бенуа Шантр в электронном письме из Парижа отозвался более жестко об академических кругах вообще и о французских в особенности: «Для начала нужно припомнить, что университет, как и все институции, зиждется на ревности». Он назвал междисциплинарность Жирара пощечиной академическим классификациям, ритуалам и табу. «Кстати, еще и поэтому Рене выбрал США, где уважение к оригинальности, пожалуй, не вызывает такого внутреннего сопротивления, как во Франции. Собственно, он сознавал, что в 1947 году, расставшись со своей первой родиной, заодно распрощался и с грозным интеллектуальным „клиром“».

«Вещи, сокрытые» были восприняты по обе стороны Атлантики как поворотный пункт, и некоторые последователи Жирара, добравшись до него, дали задний ход. Предыдущие книги внушили им успокоительное ощущение, что Жирар относится к своей христианской вере не так уж и серьезно или что она по крайней мере менее существенна, чем ценности, которыми руководствуется большинство ученых, стараясь завоевать себе репутацию. Но изданием этой книги Жирар совершил своеобразный «каминг-аут» – открыто и вразрез с интеллектуальной модой объявил себя христианином. Некоторые сторонники расценили это как предательство – они ведь никак не ожидали ничего подобного и решили, что от них что-то скрывали. Историк-постмодернист Хейден Уайт в статье, опубликованной в 1978 году в «Diacritics», обвинил Жирара в средневековом мышлении и реакционности, а о его исследованиях написал, что в них теперь больше метафизики, чем науки. Серр в рецензии на «Вещи, сокрытые от создания мира» упорно умолчал о том, что центральный вопрос книги – откровение Христово. Но новая позиция Жирара сформировалась не ради привлечения внимания, и к ней не прилагалось никакой пиар-стратегии, призванной свести к минимуму число критических отзывов. Жирар просто шел вслед за мыслями, занимавшими его все больше.

Те, кто дожидался, пока Жирар выскажет свои взгляды, и думал, что прежде он был не вполне откровенен, в конце концов поневоле испили полную чашу. Эта доза часто убивала интерес тех, кто впитал, по словам Жирара, «своего рода „священный“ ужас перед библейским текстом, характерный для всей мысли эпохи модерна»[284]. Но в то же время у него появились новые почитатели: один коллега рассказал мне, что его друг, читая предыдущие книги Жирара, почему-то не заметил тему христианства, но «Вещи» его так заинтриговали, что он в дождливую погоду пошел на другой конец Парижа пешком, чтобы познакомиться с Лефором, собеседником Жирара; так повторился в миниатюре подвиг Угурляна, ради Жирара несколькими годами раньше перелетевшего через Атлантику.

Возможно, хотя об этом мало кто упомянул, и поклонников, и хулителей застала врасплох тревожная смена интонации. Если в «Насилии и священном» рассмотрены открытия антропологов в сфере культур, далеко отстоящих от нас во времени и пространстве, – ритуальный каннибализм у племени тупинамба и мифы цимшиан, – то «Вещи, сокрытые от создания мира», напротив, чуть ли не добиваются от читателя реакции, обходясь без антуража, который создал бы успокоительную видимость отдаленности. Жирар критиковал коллег-ученых, утверждая, что «критическое мышление всегда предпринимается только ради личного самооправдания», и так описывая наш нынешний печальный удел: «Жертвы всегда налицо, и они всегда оружие, которое каждый точит на своего ближнего в отчаянной попытке обеспечить себе где-нибудь в каком-то неопределенно-утопическом будущем некий участок невинности, который он будет населять один либо вместе с восстановленным человеческим сообществом». Он писал, что таков странный, но вполне объяснимый парадокс, поскольку жертвоприношение – следствие борьбы между двойниками: «каждый обвиняет других в том, что они сдаются, и каждый старается свести счеты с жертвоприношением посредством последнего жертвоприношения, которое изгнало бы зло навсегда»[285].

Его новые теории интерпретируют нас не в меньшей мере, чем мы интерпретируем эти теории. Вовсе не «человечество», а вы сами находитесь под микроскопом, когда Жирар рассматривает целый ряд актуальных тем, включая психоанализ и производство культурных феноменов. Он не был склонен к исповедальности, но пассажи вроде того, который я приведу ниже, – это непременно плод самопознания. Именно эти непривычные признания стали, возможно, одной из тех многих причин, по которым книга «Вещи, сокрытые от создания мира» была, как кажется, ему «всех милее».

В сущности, именно само желание ответственно за свою собственную эволюцию. <…> Желание всегда использует для своих целей то знание, которое оно приобретает о себе самом; оно, в сущности, ставит истину на службу своей собственной лжи и все лучше вооружается против всего того, что от него отказывается…

Идея светоносного демона заходит намного дальше всего психоанализа. Желание – носитель света, но такого света, который оно ставит на службу своей собственной тьме. Именно этот, люциферианский, характер и объясняет роль желания во всех великих изобретениях современной культуры, в искусстве и литературе[286].

Он продолжал размышлять о механизме козла отпущения, жертвоприношении и зарождении обществ. «В действительности то, что мы считаем наиболее существенным, есть именно то пороговое время культуры, которое является временем жертвоприношений – временем учредительного жертвоприношения»[287].

Он нашел в Ветхом Завете новые закономерности. Хотя эти древние тексты и пронизаны кровью и местью, иудеи начинают принимать сторону жертвы – Авеля, Иосифа, Иова, страдающего Слуги из Книги Исаии, псалмопевца, вокруг которого смыкается разъяренная толпа, намеренная его убить («Обступили меня, окружили меня», Пс 21:13). Жертвоприношение пока еще оправдывают как нечто необходимое ревнивому Богу, но защищают уже не столь убежденно. Жертвоприношение разоблачают, но пока еще не отбрасывают. «Ни одна толпа, ищущая козлов отпущения, не станет говорить о поиске козлов отпущения», – сказал Жирар. Но добавил, что именно об этом начинают говорить эти тексты. «Евангелия построены совершенно как миф, за одним исключением: несколько человек откалываются от толпы, чтобы заявить: „Это неправда! Прекратите! Еще не поздно. Прекратите! Жертва безвинна!“» [288]

Распятие обнажает жертвенный механизм во всей его беспощадной полноте – некоторые участники событий (Пилат, сотник) дают своими высказываниями понять, что отдают себе отчет в процессе выбора козла отпущения, хотя сами в нем замешаны. По словам Жирара, смерть Христа – следствие «неприемлемого откровения»[289], а также дополнительное подтверждение этого откровения. После того как мы осознали свою предрасположенность к насилию и гадливо отшатнулись от нее, – а конкретнее, поняли, что у нас есть обряды поиска козла отпущения и перекладывания вины, – проверенное временем «решение» уже не срабатывает. Стоит нам осознать, каким образом мираж обманывает наше зрение, он теряет над нами власть и больше не в силах влиять на нашу интерпретацию увиденного, даже когда мы продолжаем «видеть» нечто. Но, как заметил Маритен, мир все время становится и лучше, и хуже; итак, мы имеем две параллельные тенденции – вот поток текстов, сочиненных гонителями, а вот факт, что мы все лучше умеем расшифровывать эти тексты и их смысл все больше проясняется. Эта перемена, пишет Жирар, – радикальнее всех, с которыми человечество сталкивалось в прошлом, и часть «пугающей и замечательной истории нашего времени»[290].

Возможно, мы убиваем все так же жестоко и еще чаще, но убийства больше не приводят к установлению мира. Мы стоим перед суровым выбором, а число погибших тем временем умножается. Жирар пишет: «если люди отвергают мир, предлагаемый им Иисусом, мир, который не порождается насилием и по этой причине превосходит всякое человеческое разумение, то действенность евангельского откровения проявится прежде всего в насилии, в жертвенном и культурном кризисе неслыханного масштаба, так как отныне больше никогда не будет освященной жертвы, которая прекратила бы его действие»[291].

Существует способ разорвать порочный круг подражательного насилия, и это процесс imitatio Christi, подражания тому, как Христос отверг насилие. Подставляйте другую щеку, любите врагов ваших и молитесь за гонителей ваших даже до своего последнего вздоха. Любовь одерживает победу над насилием – в конце концов одерживает. Но, возможно, это будет не мирный переход, каким он представляется некоторым. «Не видя, что человеческое общество подчинено насилию, люди не понимают, что тот из них, кто свободен от всякого насилия и не вступает с ним ни в какой сговор, неизбежно становится его жертвой. Все они говорят, что мир плох, что в нем много насилия, но они не видят, что нет возможности компромисса между возможностями убить или быть убитым». Наша слепота не невинна; человечество колоссально заинтересовано в насилии, а «люди не понимают, что тот относительный покой, в котором они живут, всегда обеспечивается насилием»[292].

Ненасилие может стать фатальным, утверждает Жирар, если оно не единодушно: если каждый подставит другую щеку, никто никого бить не будет, но люди должны бесповоротно покляться соблюдать этот принцип. «Если бы все люди полюбили своих врагов, то враги исчезли бы. Но если все люди в решающий момент уклонятся, что будет с тем единственным, кто не уклонится? Для него слово жизни превратится в слово смерти». Тут снова налицо динамика «все против одного», связанная со стержневым христианским императивом, который обязывает возлюбить ближнего, как самого себя. «Иисуса обрекает на смерть Его абсолютная верность тому принципу, который Он определяет в своей проповеди. Нет у Его смерти иной причины, кроме любви к ближнему, проживаемой до конца в бесконечном понимании его нужд»[293].

Пожалуй, самая спорная позиция Жирара – впрочем, спорная лишь для ортодоксальных христиан, – в том, что он отверг понятие искупления грехов, сочтя его рудиментом нашего «жертвенного мышления». Распятие было не жертвенной смертью, утверждал он, а такой, которая должна была навеки положить конец всем жертвоприношениям. «Яхве не желает больше слышать об убийцах, постоянно совершающих жертвоприношения и приносящих жертвы всесожжения»[294].

Винить нужно не Бога, а человечество и только его. «Вот почему люди вынуждены выдумывать эту безумную потребность в жертвоприношении, которая частично снимает с них ответственность. Если им верить, то Отец Иисуса всегда будет Богом насилия вопреки всему, что говорит Иисус»[295]. Иисуса убивают не по «воле Божьей», а потому, что этого захотели люди. Впрочем, по части этого предмета раздумий в жизни Жирара назревает драматичная перемена: так сказать, переменится ветер. Собственно, первое могучее дуновение этого ветра Жирар ощутил за несколько лет до публикации «Вещей», познакомившись с Раймундом Швагером. Произошло это в Совтере, в окрестностях Авиньона.

* * *

Во Франции «Вещи, сокрытые от создания мира» были нарасхват: за первые шесть месяцев разошлось тридцать пять тысяч экземпляров, так что книга заняла второе место во французском списке бестселлеров в категории «нон-фикшн». Жирар отметил, что, если учесть переиздание в мягкой обложке, цифра достигла ста тысяч. Он счел это заслугой своего издателя – Франсуазы Верни из «Grasset», обладавшей влиянием на СМИ. Она регулярно устраивала так, чтобы ее авторов приглашали на знаменитую литературную телепередачу «Apostrophes», в чем, по словам Жирара, «состояло две трети ее могущества»[296] (его интервью вошло в выпуск от 16 июня 1978 года). Книгой также заинтересовался журналист и экономист Жан Буассона – еще один инсайдер из СМИ, немало поспособствовавший ее продвижению.

Книга, по замечанию исследователя Криса Флеминга, вызывала нешуточные, нередко ожесточенные в высших эшелонах французских академических кругов: «Поклонниками этого труда были такие теоретики, как Мишель Серр, Поль Рикёр и Филипп Соллерс; впоследствии другие теоретики вроде знаменитого итальянского философа Джанни Ваттимо и канадского специалиста по социальной и политической теории Чарльза Тейлора выражали и продолжают выражать восхищение проектом Жирара, и не только из вежливости»[297].

Но даже к восхищению примешивалась критика. Мыслитель-экзистенциалист Ральф Харпер, когда-то похваливший «Ложь романтизма и правду романа», высоко оценил и эту книгу, опубликовав лирическую статью на страницах «Modern Language Notes». Харпер в целом согласился с идеей Жирара о слиянии насилия и священного, но высказал несколько возражений – отчитал Жирара за кое-какие абсолютистские утверждения (например, он отмечал, что даже в примитивных религиях наверняка есть хвалебные гимны и гимны о сверхъестественных силах, не имеющие отношения к обряду жертвоприношения). А вот центральный тезис и всеобъемлющий охват темы потрясли Харпера: «Достаточно перечитать „Илиаду“, как недавно перечитал ее я, чтобы обомлеть: с какой кинематографической наглядностью там показана машина вечной мести и воздаяния, в недрах которой Рок, боги Олимпа и люди соединены наподобие шестеренок, а конструкция изобретена, чтобы привести к окончательной энтропии. Всепроникающая нота сочувствия, проходящая через всю „Илиаду“, доносится словно бы с другой планеты: нота печальная, чистая, застывшая»[298].

Харпер, ранее писавший о Кьеркегоре, Хайдеггере и Прусте, был также священником епископальной церкви; вполне естественно, что новое направление Жирара оказалось ему близко. В заключение он поразмышлял о христианских темах книги: «Книга эта – сама по себе пророческая. Она не только рассматривает наше время как время „зарождения“, но и написана со страстной ясностью, которую никогда не затуманивает духовное убожество. Тут можно было бы вспомнить об Эстрагоне из пьесы „В ожидании Годо“ – как он говорит Владимиру: „Всю свою жизнь я себя с Ним сравнивал“, о множестве тех, кто принял мученичество во имя любви, и о таких людях, как святой Франциск или автор трактата „О подражании Христу“ – о тех, кому больше всего на свете хотелось приобщиться к новому типу желания, к той любви, когда живое существо любишь за то, что оно живое, когда ближнего любишь за то, что он твой ближний, а следовательно, таким же образом Бога любишь за то, что он Бог. Насилие все еще встретило на своем пути не слишком-то много мужчин и женщин, которые отказались бы управлять машиной мести. Однако случаев, когда люди отворачивались от насилия, история сохранила достаточно много для того, чтобы мы поверили: Царствие из Святых Евангелий – не утопия»[299].

Писатель и сценарист Фредерик Рафаэль в статьях в «Sunday Times» и «New Society» похвалил книгу, отметив, что корпус жираровских текстов отличается «авторитетной широтой». Он признал, что вряд ли станет рьяным сторонником жираровских текстов, но написал, что после прочтения «с тревожной остротой осознал, что даже реабилитация онтологического аргумента, проделанная автором, отличается редкостной изощренностью». В описании Жирара Иисус, который суть «экзистенциальное доказательство Бога», не был ни иудеем, ни христианином, не принадлежал ни к одной церкви и ни одной не основал, «но Его божественность проистекает из того, что Он существовал наперекор всем трудностям и говорил языком, недоступным человеческому слуху»[300].

«Вещи, сокрытые от создания мира» ознаменовали смену направления и в других аспектах, имеющих лишь косвенное отношение к самой книге. Со временем, заинтересовавшись этой книгой, в большом количестве в круги приверженцев Жирара вольются богословы, и это обстоятельство станет помехой для его восприятия более широкой аудиторией; впрочем, он сам из-за этого, казалось, беспокоился не слишком. Его больше не волновали ни спорщики от научного авангарда, ни политика в академических кругах, ни лоббирование; письма оставались без ответа. «Он не интересуется перепиской, лоббированием и академической политикой, – сказал мне антрополог Марк Анспах, который нередко сотрудничал с Жираром и был его собеседником. – Он говорил, что однажды получил письмо от Фуко, но не знает, куда оно потом задевалось. Потерялось при переезде или что-то в этом роде. Ну что делать с человеком, который посеял письмо Фуко, а?» Хотя Жирару хотелось иметь как можно более широкую аудиторию – кому ж этого не захочется? – он шел главным образом и превыше всего собственным путем. Радушно приветствовал тех, кому было с ним по пути, но на дезертирство из своего лагеря обычно не обижался.

Специалисты по теории литературы, антропологи и психологи проявляли близорукость, когда, поддавшись условному рефлексу враждебности к религии, моментально отвергали идеи Жирара. Они многому могли бы у него научиться, а религия не была помехой для осмысления многих его исследований, где рассматриваются причины насилия у людей, подоплека их соперничества, вопрос о том, почему мы желаем именно того, чего желаем, а также говорится о необходимости «вертикальной трансценденции», что бы под этим ни подразумевалось. Более того, Анспах – сам он атеист – сказал мне: чтобы признавать важность христианской идеи для христианской культуры и цивилизации, необязательно принимать христианство. «Это должно стать очевидным, если взглянуть просто с точки зрения общественных наук».

Гудхарту – а он принадлежит к еврейской культуре, хоть и не является практикующим иудеем – никогда не казалось, что к нему самому неприменимы идеи, выдвигаемые Жираром. Он уважал христианскую веру Жирара, но решительно подчеркивал: «Рене никогда не помещал крест в центр всего. И никогда не делал из креста пропуск, без которого вход воспрещен».

* * *

Один из ведущих итальянских интеллектуалов Роберто Калассо позднее, в своей книге «Руины Каша», назовет Рене Жирара одним из «последних уцелевших ежей». Он воспользовался типологией, которую Исайя Берлин вывел из назидательной фразы Архилоха: «Лисица знает много чего, – одно, но важное знает еж»[301]. Это утверждение Калассо отчасти сбивает с толку, так как в действительности Жирар писал не только о козле отпущения. Козел отпущения – лишь одно из понятий, интегрированное в целое здание идей, опорой которого служит труд всей жизни. Но Калассо определенно прав в том смысле, что «познания, в которых Жирар специалист» – разработанная самим Жираром система мысли; кстати, Жирар уверял, что это обстоятельство портило ему жизнь. Он сказал мне: «Я специалист по миметической теории, но сам же эту теорию и создал – понимаете, в чем дело? В академическом мире не положено иметь собственную теорию. Нельзя теоретизировать о литературе и социологии так, как это делаю я. Миметическая теория… они скажут вам, что это, возможно, – рекламный трюк».

Дерзость Жирара и его уверенность в себе раздражали критиков, но сомнения закрадывались и у некоторых его союзников. Многих покоробило название «Вещи, сокрытые от создания мира». В нем часто видели не то, чем оно является на самом деле, – отсылку к Евангелию[302], а попытку раздуть якобы свойственные автору напыщенность и мелодраматичность. Это была первая книга Жирара в форме вопросов и ответов, и некоторые сочли, что диалоги в ней какие-то неестественные. Все собеседники дивятся словам наставника, и беседа – лишь имитация спора. Если «Насилие и священное» было для Жирара и его читателей странствием в поисках открытий, когда Жирар прошел по собственным следам во второй раз, то «Вещи, сокрытые» представляли собой публичную демонстрацию его выводов. Возможно, в этой книге его теории изложены яснее, но некоторые сочли ее догматической – причем в эпоху, когда этот эпитет стал ассоциироваться с несмываемым позором.

И все же некоторые из критиков оказались заодно и почитателями. Спустя много лет французский философ и антрополог Люсьен Скубла поднимет интересные вопросы (одни – некстати, иные – чрезвычайно метко), а другие обоснованно усомнятся в той разновидности христианства, которую Рене Жирар проповедовал в «Вещах, сокрытых от создания мира». Скубла, отнюдь не осуждая логику жертвенности, заметил: если «Христос действительно – агнец Божий, который берет на себя грех мира, если он забирает, а не разоблачает»[303], распятие – и впрямь жертвоприношение и может интерпретироваться под углом жертвоприношения, как и Тайная вечеря. Также Скубла, вразрез с утверждениями Жирара, уверял: «на самом деле ничто не указывает, что „откровение“ Жирара потребовало бы божественного вмешательства в историю»[304]. Читателя не покидает чувство, что в христианстве есть не только ненасилие, но и многое другое, а Жирар превращает один аперитив в целое ресторанное меню – возможно, ради вящей яркости и убедительности, но в ущерб целому. Скубла писал: «Бесспорно, если христианство – истинная религия, то она, несомненно, должна выделяться среди всех остальных; но если она уже не имеет ничего общего с другими религиями, остается ли она религией?»[305] Довод остроумный, но кто-кто, а Жирар за слово «религия» не цеплялся.

И Скубла, наверняка учтя это, заключил: «Но мы больше не станем делать вид, что верим, будто Рене Жирар совершенно не отдает себе в этом отчета. Все, кому представилась возможность с ним побеседовать, смогли оценить его чрезвычайную скромность и обнаружили, что он никогда не упускает случая указать, что его исследования и результаты уже в силу их характера неполны и изобилуют лакунами. „Есть основания полагать, – пишет он в конце „Вещей, сокрытых“, – что от нашего внимания ускользают крайне важные аспекты, которые однажды высветятся“»[306].

* * *

Работа над «Вещами, сокрытыми от создания мира» началась в Буффало, но завершилась в Джонсе Хопкинсе. Почему он туда вернулся? «Джонс Хопкинс всегда вызывал у него нежные чувства, особенно в первые годы», – пояснила Марта. По большому счету, добавила она, ему «не сиделось на одном месте», и так продолжалось еще долго.

В любом случае вернулся он с триумфом. «Прошлый год стал для Рене Жирара annus mirabilis по всем академическим критериям», – написал Джеймс Бреди в «Baltimore Sunday Sun». Он поймал Жирара в университетском кампусе в Хоумвуде в промежутке между семестрами, когда профессор разбирал корреспонденцию, собираясь на следующий день вылететь во Францию. В Париже он должен был опекать очередную группу аспирантов с французской кафедры, которым предстояло до конца апреля учиться в Сорбонне, – такие поездки были каждый год. Бреди предполагал: «Возможно, французское телевидение осыплет его приглашениями еще на несколько ток-шоу. Возможно, „Grasset“, его издательство, посулит крупный аванс в надежде заполучить его следующую книгу – исследование ли „Троила и Крессиды“, кольцо ли осады вокруг всего Шекспира? Или – как знать! – профессор Жирар соскучится по Штатам, где его жена и дети».

Какой бы ажиотаж он ни вызывал в интеллектуальных кругах, Жирар нечасто удостаивался внимания в прессе, рассчитанной на массового читателя: он вряд ли сумел бы состряпать из своих идей суп, востребованный большинством редакций, так что длинный очерк книжного обозревателя «Baltimore Sunday Sun» Бреди[307] пришелся весьма кстати: Жирару нравились баталии в академических кругах, однако же он никогда не забывал, как важно достучаться до широкой аудитории. Внимание газеты стало еще одним маленьким поводом для радости.

Это и впрямь был annus mirabilis — а точнее, полоса везения – после того, как в 1976 году Жирара переманили обратно в Джонс Хопкинс, предложив ему завидный контракт с должностью в Гуманитарном центре, которым руководил Ричард Э. Макси. Вдобавок к тому, что во Франции вышли «Вещи, сокрытые от создания мира» (на английском книга увидит свет в «Stanford University Press» в 1987-м), издательство Университета Джонса Хопкинса только что, в 1978-м, выпустило «Призванье к двум делам»[308] – сборник из десяти статей, семь из которых были написаны на языке его приемной родины – английском. Для Жирара это было еще одно ранее не виданное достижение, а книгой он остался доволен. «По-моему, вещь получилась красивая», – написал он в издательство Университета Джонса Хопкинса[309]. К тому времени он снова обосновался в кампусе, на профессорской кафедре имени Джеймса М. Билла, в качестве профессора французского языка и гуманитарных наук. Журнал «Choice» включил вышеупомянутый сборник статей, а также «Насилие и священное», наконец-то изданное на английском, в список «Выдающиеся научные книги года». В 1979-м Жирар стал членом Американской академии искусств и наук.

«И все-таки Жирар производит впечатление оптимиста – только вообразите, есть ли более тяжкий грех в глазах какого-нибудь пессимистичного пророка нашего текущего fin de siècle[310]?» – риторически вопрошал Бреди. В статье отражены ошибочные трактовки идей Жирара, прилипшие к нему на много лет вперед: «Дело в том, что Жирар мыслит себе образ цивилизации, где алчность действительно наконец-то уже не в ходу. Насилия нигде нет, священное – повсюду. Там, где Паскаль намеревался проложить дорогу к Господу Всемогущему благодаря чистоте математики, Жирар замечает социально-психологический путь, причем находит его в иудео-христианской мысли». Жирар, продолжал Бреди, находит трансцендентность и разумность «в идее победы божественной любви». В действительности Жирар ничего подобного не находил. Он порой упоминал, что все еще пытается разгадать откровения, снизошедшие на него в едином плотном сгустке озарения зимой 1958–1959 годов. Вот как разъяснял это сам Жирар: «Те, кто жалуется, что не нашел в моих книгах то или другое, – как правило, те самые люди, которые подсмеиваются над чрезмерной амбициозностью systéme-Girard. То, что они принимают за аппетиты энциклопедиста, – одна-единственная интуитивная догадка, за которой я гонюсь везде, где могу ее распознать. И догадка эта слишком чужда их образу мысли, чтобы они могли почувствовать, что она единственная в своем роде»[311].

Статья в «Baltimore Sunday Sun» завершалась выводом, что странствия Жирара наконец-то завершились: Марта стала в Джонсе Хопкинсе библиотекарем справочного зала (когда они жили в Брин-Море, она получила диплом библиотекаря в Университете Дрекселя), их старший сын Мартин жил в Питтсбурге, а Дэниэл и Мэри учились в Корнеллском и Бостонском университетах соответственно. Однако же, как подметила Марта, самому Жирару «не сиделось на одном месте». Макси вспоминает, что после возвращения в Джонс Хопкинс семья поселилась на Бишопс-роуд, в одном квартале от кампуса. По словам Макси, когда рано утром он проходил мимо дома Жираров, Рене уже сидел за работой и «на громкости в 200 децибел крутил Вагнера»[312].

Жирар по-прежнему рассматривал другие предложения – лет через десять Фреччеро примется хлопотать, чтобы привлечь его на работу в Стэнфорд. Впрочем, университеты Западного побережья пытались переманить его еще в конце 1960-х. Марта вспоминает, как после возвращения в Мэриленд из поездки на Тихоокеанское побережье этот уроженец Авиньона задумчиво созерцал умиротворенный заснеженный пейзаж Балтимора. «Я не променял бы это на всю Калифорнию», – сказал он убежденно.

Глава 11

Страна лотофагов

Революции совершаются человечеством ради людей, вещей или мнений, но все сплошь цементируются кровью.

Революционер Жан-Поль Рабо Сент-Этьен, казненный на гильотине 5 декабря 1793 года

В довольно зрелом возрасте Рене Жирар переехал в Стэнфорд и занял кафедру со звучным названием «профессура имени Эндрю Б. Хэммонда в области французского языка, литературы и цивилизации»; это ученое звание он носил вплоть до ухода на пенсию в 1995-м. К тому времени корпус его основных трудов занял свое место на полках, научная репутация была завоевана. Работал он по неизменному распорядку, и результаты были поистине выдающиеся.

Привыкнув к такому режиму дня, Жирар легко освоился бы даже в самом аскетичном монашеском ордене. Свой рабочий график соблюдал методично и непоколебимо. «Встать утром и застать Рене не за письменным столом – такого просто не могло быть», – вспоминала Марта. Его день начинался ночью, примерно в полчетвертого утра – на полчаса раньше, чем у Ганди. Примерно до полудня – работа, затем прогулка или недолгий отдых. В послеполуденное время – снова работа либо за столом, либо со студентами (занятия, консультации). Каждый вечер – новостные телепередачи: для Жирара просмотр новостей был ежедневным ритуалом. Он пояснил мне, что предпочитает работать дома; что ж, не удивительно, если учесть его график и заботливость его спутницы жизни. Буффало, Балтимор, Пало-Альто. Многое ли в таких обстоятельствах изменится при переезде?

Возможно, изменится, и очень многое. Калифорния – другая планета, этакая «страна лотофагов». Те, кто родился где-то еще, так и не приживаются в Калифорнии по-настоящему. Бывшая республика Калифорния – скорее отдельный мир, чем штат (если употреблять английское слово state в значении «самоуправляемая административно-политическая единица», а не в смысле «душевное состояние»). Тут есть деревья тридцатифутового диаметра и водопады тысячефутовой высоты, а также две тысячи видов растений, не встречающихся больше нигде на планете. Отрезанная горным хребтом от остального континента, Калифорния занимает уникальное географическое положение – на суше граничит с Мексикой, лицом же обращена к Азии. На первых географических картах ее несколько веков изображали в виде острова – и она до сих пор мнит себя таковым, да и другие видят в ней остров, вечно стремящийся уплыть подальше от метрополии. Здесь лежит начало координат для современных хиппи и Голливуда, для модных культурных тенденций и высокотехнологических гаджетов. А еще это край, где человек человеку – посторонний. Калифорнийцы проявляют равнодушие и радушие одновременно.

Красоты природы и солнечный климат часто ослабляют потребность человека в общении с ему подобными. Марта здесь так толком и не освоилась. Она предъявляла Калифорнии распространенные обвинения – упоминала о верхоглядстве и необщительности; но, как заметила та же Марта, контакта с людьми легко избегать там, где просторы широки, природа роскошная, а погода почти круглогодично благоприятствует пешим походам, купанию и пробежкам. После штата Нью-Йорк и Мэриленда с их сердечной и компанейской атмосферой привыкнуть к этой особенности было непросто. Но, как правило, из Калифорнии уже не уезжают; она без спросу пускает корни в твоем сердце.

Калифорния должна была напоминать Жирару его родной город: климат средиземноморский, солнце светит почти каждый день, обилие вина и оливок, лимонные деревья в огороженном внутреннем дворике их эйхлеровского дома. «Я всегда считал, что тут нам будет лучше всего», – сказал он Марте, давно позабыв о зимах Буффало и Балтимора.

Итак, Калифорния стала для Жирара последней «новой родиной», где он прожил с 1981-го до нулевых годов XXI века. Он продолжал развивать свои теории в таких книгах, как «Козел отпущения» (1982), «Путь древних, по которому шли люди беззаконные» (1985), «Я вижу Сатану, падающего, как молния» (1999); в больших интервью – например, «Когда начнет это сбываться» (1994) и «Эволюция и обращение: беседы о происхождении культуры» (2004); сборниках, например «Эдип освобожденный: избранные статьи о соперничестве и желании» (2004). В его последней книге «Завершить Клаузевица» (2007) жираровские исследования приняли новое направление: он применил свое понимание событий к истории Европы Нового времени. Но к моменту, когда эта книга увидела свет, деятельная жизнь Жирара уже подходила к концу.

В 1981 году, когда супруги Жирар приехали в Пало-Альто, в этом небольшом университетском городе было множество кофеен и книжных магазинов, а также как минимум несколько уютных ресторанчиков с многолетней историей – и это в в климате, где можно в любое время года ужинать al fresco. С тех пор городок стал мировой столицей высоких технологий, сердцем Кремниевой долины; на Юниверсити-авеню открылись флагманы «Verizon», «Apple» и «T-Mobile», а несколькими кварталами дальше – настоящий храм продовольственной сети «Whole Foods». В поисках места для парковки приходится полчаса кружить по улочкам, спроектированным без расчета на оживленное дорожное движение. Новое лицо богатства – уже не строгие седовласые инвесторы на «линкольн-континенталях», а двадцатипятилетние в футболках и сандалиях, которые голосуют за демократов, заботятся об окружающей среде, гоняют на велосипедах ценой 20 тысяч долларов и пьют латте с соевым молоком. При первой же возможности они охотно стали бы роботами. А вокруг города – латиноамериканские и афроамериканские кварталы в муниципальных квазикорпорациях Менло-Парк, Редвуд-Сити и Ист Пало-Альто. Их жители заняты в сфере услуг: мужчины с граблями, лопатами и газонокосилками приезжают на пикапах стричь лужайки и осуществлять в садах проекты ландшафтных дизайнеров, а их жены, тихо ступая, приходят в частные дома и вооружаются ведрами и швабрами. Социальные различия и барьеры никуда не пропадают и, наоборот, цементируются под давлением растущего неравенства. Тем, кто зарабатывает меньше ста тысяч долларов в год, больше не по карману жилье в Пало-Альто, и после работы они мчат в сторону Сан-Матео или Сан-Хосе. И потому каждый будний день в полшестого вечера в обе стороны на хайвеях – пробки. Таков город. А каков университет?

«Стэнфордский университет – на удивление райское местечко: благоухающее, озаренное солнцем; такое ощущение, что, вкусив плоды с его деревьев, проживешь в блаженстве целую вечность. Студенты едут на велосипедах по ухоженным внутренним дворам, минуя цветочные клумбы и скульптуры Родена, к корпусам, носящим имена таких филантропов, как Гейтс, Хьюлетт и Паккард, – писал в 2012 году в «New Yorker» Кен Аулетта. – Лица у всех довольные, несмотря на существование известнейшего „синдрома стэнфордской утки“: студенты бодрятся, но остервенело, беспрерывно работают лапами, чтобы удержаться на плаву»[313].

Стэнфорд давно прозвали «Леландский технологический», но когда он превратился в «страну хайтек-чудес», гуманитарные науки с новой остротой почувствовали себя здесь в загоне. За годы, проведенные Жираром в Стэнфорде, процент студентов, изучавших гуманитарные предметы, снизился: раньше их была примерно треть, а стало около 14–16%. Процент тех, кто выбрал гуманитарную специализацию, упал резко: раньше было 20%, а в 2014-м – за год до смерти Жирара – стало лишь 7%[314].

Стэнфордский университет, все сильнее увлеченный высокими технологиями, инженерным делом и инновациями в точных и естественных науках, был для Жирара странным местом работы, что, однако же, позднее возымело для его исследований ряд удивительных последствий. В любом случае кафедра, куда пришел Жирар, тоже была не без странностей.

* * *

Жирар оказался первой «суперзвездой», приглашенной туда со стороны; но оказался он на кафедре, где звездный статус вызывал сильнейшую досаду. Там царил хаос – кафедра была словно «царство, разделившееся само в себе», а ее обитатели – весьма самолюбивы и порой одержимы своими идеями фикс. Когда расклад сил в преподавательском составе поменялся, «силовые линии» протянулись между двумя светилами науки – Фреччеро на итальянском отделении и Жираром на французском. В 1984-м в звании полного профессора к ним присоединился Серр – так возник триумвират.

В далеком Йеле Анри Пейр отслеживал стэнфордскую обстановку по депешам профессора, первоклассного специалиста по Малларме Роберта Грира Кона (тот переписывался с Пейром чуть ли не активнее всех). «Как дела у Рене Жирара? Велик ли круг его последователей в Стэнфорде? Пробудил ли он в студентах влечение к литературе?»[315] – спрашивал Пейр 18 октября 1982 года. Ах, если б он только знал… – да, но не к одной только литературе. Интерес к Жирару нарастал в общественных науках, социологии, психологии, истории, философии, религиоведении, а в конце концов и в теологии. Более того, Жирар наращивал базу почитателей, которая формировалась десятки лет в Балтиморе и Буффало. Спустя несколько лет Пейр станет успокаивать того же адресата, получив от него «гневное, возмущенное» письмо о «том, что творится в нашей профессии и губит гуманитарные науки в Стэнфорде». Пейр, как и прежде, увещевал и утешал: «Что сборная солянка псевдонаук захлестывает волной и топит литературные ценности – по меньшей мере атака не только на традиции, но также на ум и порядочность. Остается лишь гадать, во что такая учеба превратит студентов. Я люблю и ценю Серра, а также некоторые книги Жирара: оба люди весьма даровитые, но в то же время возмутительно односторонние и догматичные. На кафедре должно быть место не только для их подходов, но и для других, а также для чистого наслаждения красотой. Не позволяйте себе ожесточиться и потворствовать полемике, если она перерастает в самоуничтожение. Ваши слова, ваша личность и ваши работы слишком ценны, чтобы скатываться на такой уровень, и все это переживет темные и многословные теории тех, кто сейчас с нами не согласен»[316].

Не только Пейр недоуменно смотрел на то, что Жирар проделывал с «псевдонауками». Жирар был фигурой – не побоимся этого избитого термина – sui generis[317]. Вскоре после переезда в Стэнфорд он попытался опровергнуть некоторые представления о себе, но его манера выражаться, пожалуй, лишь усилила недоумение: «Нет. Нет, я не философ. Видите ли, философия иногда делает крюк в абстрактные спекуляции. Я работаю с тем, что существует… Меня просили дать какие-то рекомендации в политике, в экономике, обрисовать желательный план действий, но я этого делать не стану. У меня есть интуитивные догадки определенного рода, понимаете… они вытекают из прочитанного, из моих изысканий, из моих мыслей, которые со временем развиваются и обретают отчетливую форму, ведь мне требуется много времени на то, чтобы написать какой-то текст; но давать какие-то рекомендации – нет, в этой области я не чувствую себя уверенно. Я препоручаю другим выводить эти рекомендации из того, что в своих текстах могу предложить им я»[318].

* * *

Дебют Жирара в Стэнфорде ознаменовался еще одним примечательным симпозиумом, правда, не столь решительно ломавшим парадигмы, как балтиморская конференция 1966 года «Языки критики и науки о человеке». Симпозиум «Беспорядок и порядок», организованный в 1981 году Жираром и Жан-Пьером Дюпюи, не спровоцировал сейсмических сдвигов, но его все равно назвали «отважной встречей гуманитариев из разных стран и специалистов по точным и естественным наукам, людей с необычными взглядами не только на пестрые концепты беспорядка и порядка в их собственных дисциплинах, но и на часто иллюзорный характер культурной раздробленности, затрагивающей и терзающей всех нас»[319].

«Междисциплинарность» была в то время новым модным кличем, но на симпозиуме к ней подходили свежо, новаторски и вдумчиво: исследовали связи между сферами, которые прежде считались совершенно обособленными; за год до симпозиума Серр говорил, что между этими сферами пролегает настоящий «Северо-Западный проход» – узкий непредсказуемый путь, который трудно обнаружить и еще труднее преодолеть.

На симпозиуме с Жираром перебрасывались идеями два нобелевских лауреата: специалист по физике и физической химии Илья Пригожин и экономист Кеннет Эрроу, – а также Ян Уотт, Анри Атлан, Изабель Стенгерс, Корнелиус Касториадис, Мишель Деги, Хайнц фон Фёрстер, Франсиско Варела и другие. Впоследствии Уильям Джонсен, специалист по творчеству Джеймса Джойса и Вирджинии Вулф, написал: «Метафор для адекватного описания того, как идеи порхали по залу, нет даже в области спорта. Там все парили и все парило»[320]. Присутствовали и приверженцы Жирара. Стоит отметить, что Угурлян выступил с провокативным докладом, где с опорой на миметическую теорию по-новому классифицировал несколько разновидностей психических расстройств.

Для Жирара и Серра симпозиум стал новым этапом их беседы, продолжавшейся всю жизнь. Для Жирара дружба с Серром была одним из неизгладимых воспоминаний о Буффало. Мишель Серр станет для него влиятельным союзником, а впоследствии – одним из самых заметных во Франции публичных интеллектуалов, ведущим еженедельной радиопередачи с многомиллионной аудиторией. «По стилю Жирар и Серр весьма непохожи, но сходятся на том, что интеллектуальная атмосфера второй половины ХХ века имеет характер соперничества и столкновения», – писал Джонсен. Их товарищеские отношения существенно отличались от «преобладающих интеллектуальных стилей вражды»[321]. Жирар обычно сосредотачивался на общественных отношениях у людей, а Серр приводил доводы, почерпнутые из естественных наук, с точки зрения которых поведение человека – лишь один из множества элементов, и необязательно самый интересный. На симпозиуме и повсюду общение Жирара и Серра было взаимовыгодным танцем ежа с лисицей.

Джонсен собрал документальные свидетельства их многолетнего взаимовлияния: так, Жирар с начала до конца незримо присутствует (Серр сам это открыто признает) в «Рождении физики» (1977) Серра. В своей наиболее жирардианской работе «Рим: книга оснований» (1983) Серр пересказал á la Girard мифы о том, как Рим начался с жертвоприношения. Жирар, в свою очередь, признал, что обязан Серру за указание на отрывки из Плиния, которыми воспользовался, чтобы развить аргументацию в «Козле отпущения». Джонсен сравнил их литературные переклички с японскими рэнга – стихами, сочиняемыми совместно, когда авторы как бы передают друг другу эстафету[322].

Оба они внесли большой вклад в престиж не только симпозиума, но и Стэнфорда в целом. Намного позднее, уже возглавив кафедру французского и итальянского языков, Роберт Харрисон утверждал, что на протяжении последних ста пятидесяти лет западная философия сужает роль философов, не поощряя их создавать всеобъемлющие метанарративы путем синтеза, теоретических спекуляций или конструирования. По словам Харрисона, идея grand récit, то есть «всеобъемлющего нарратива», явно чужда эпохе постмодерна, а возможно, даже эпохе модерна: эта установка, созвучная девизу «Да, мы сможем!», отвечает былому положению философа. Жирар и Серр принадлежат к исчезающему виду, их невозможно втиснуть в какую-либо классификацию даже во Франции. Они живое подтверждение того, что «философы могут даже в наше время нести миру grand récit». Харрисон, друживший с обоими, добавил, что Жирар и Серр – из поколения великих philosophes и выдающихся французских мыслителей. Оба придерживаются традиции мыслить дерзко и с размахом.

«Франция вознаграждает за дерзость – и всегда вознаграждала»[323]. Как вознаграждал за нее тогда и Стэнфорд, это царство высоких технологий.

* * *

Хотя Жирар и был первой крупной фигурой, приглашенной со стороны, ограничиваться им одним заведующий кафедрой был не намерен. Тут в нашем повествовании вновь появляется Жан-Мари Апостолид. Этого французского литературоведа, драматурга и психолога, работавшего в Гарварде, залучили в Стэнфорд, чтобы он возглавил кафедру французского и итальянского языков. Было это в 1987-м, когда «Вещи, сокрытые от создания мира» вышли на английском.

По академическим меркам возвращение Апостолида в Стэнфорд было сбывшейся мечтой. По сравнению с гарвардским его жалованье удвоилось; он до сих пор хвастается, что по этому поводу ему даже звонили из журнала «Time» – то была самая высокая зарплата в сфере литературоведения в Америке. В пандан к огромной зарплате он выдвинул колоссальный по амбициозности план. «У меня самого концепция была такая – на кафедре должны быть громкие имена и только громкие имена… чтобы прямо глаза слепило». Ему хотелось сформировать этакую «звездную сборную» французских интеллектуалов, признанных на международном уровне, «чтобы все преподаватели были уровня Рене», как сказал мне Апостолид. Обосновавшись в новом кабинете, он принялся воплощать заявленную программу в жизнь.

Когда на кабель натыкается инородное тело, жди россыпи искр и пожара. Апостолид сказал, что его мечта шла вразрез с другим планом, уже подготовленным на кафедре. У Жирара тоже было собственное видение будущего: он и Серр попытались привлечь в Стэнфорд некоторых восходящих звезд, близких к Жирару по научным интересам[324]. По словам Апостолида, таков был их план, а он в качестве заведующего кафедрой лично ему воспрепятствовал. Другие вспоминают, что на кафедре еще раньше посматривали на Жирара с раздражением и завистью, а завкафедрой ссорил и подзуживал коллег. Но это в очередной раз подталкивает к догадке, в которой вряд ли кто-то усомнится, – что мимесис и борьбу за власть Жирар познал на личном опыте неудач и разочарований. Его теории возникли не на пустом месте, не стали откровением, которое снизошло бы из небесного эфира и сгустилось бы в его гениальной голове при первом соприкосновении с некой атмосферой. Вдобавок прозрения 1959 года не заменяли собой жизненный опыт: скорее они послужили контекстом, который помог Жирару сложить воедино части головоломки, выловленные из книг и личного опыта. Несмотря на все это, спустя много лет Апостолид продолжал относиться к коллеге с неослабевающим уважением и восхищением.

Возможно, у этих разногласий был миметический оттенок: Апостолид тоже интересовался антропологией, в особенности же взаимоотношениями между словами и кровопролитием, и уверял, что слова становятся «реальными», только когда ради них проливают кровь; когда я встречалась с Апостолидом, он работал над философско-психологическим исследованием «О чернилах и крови: что написал Теодор Качинский»; его перу также принадлежит работа «Дело Унабомбера» (1999).

Он сказал, что Жирар – «последний представитель французской социологической школы», влиятельной и исключительно яркой группы ученых, сложившейся на рубеже XIX–XX веков вокруг Дюркгейма и Мосса. Ее приверженцы прилагали методы этнографического описания к современным им социальным явлениям и занимались такими темами, как священное, жертвоприношение, ритуал, социальная сплоченность и коллективные движения. «Я назвал бы его последним представителем этой сферы на пограничье между социологией и психологией, – сказал мне Апостолид. – В остальном он созвучен Жоржу Батаю».

В середине 1990-х Апостолид ушел с должности заведующего, не сумев установить мир на непростой кафедре. Он продолжает преподавать в Стэнфорде и говорит, что после отставки ему прекрасно живется и плодотворно работается. Счастлив ли он? Конечно. Чего еще ему остается хотеть? – вопрошает он сам.

* * *

Марси Шор – она преподает в Йеле культурную и интеллектуальную историю Европы – проливает свет на темные закутки истории, философии и идеологии в таких книгах, как горькая и провокативная «Привкус пепла: загробная жизнь тоталитаризма в Восточной Европе» (Crown, 2013) и готовящаяся к печати «Феноменологические встречи: сцены из жизни Центральной Европы». В своих курсах в Йеле она излагает жираровские теории, уделяя особое внимание «Насилию и священному».

Отрадно видеть, что столь признанный ученый знакомит студентов с трудами Жирара в аудитории университета, входящего в «Лигу плюща»; впрочем, нельзя забывать, что Шор занимает должность профессора с бессрочным контрактом. Если вы рядовой студент или начинающий преподаватель, включать труды Жирара в свой учебный курс или писать о них дипломную работу, диссертацию или книгу – затея порой рискованная. В академических кругах тезисы Жирара приветствуются не всегда, и его сторонники пробуют распространять его идеи иными способами.

Марк Анспах рано, еще студентом Гарварда (он окончил университет в 1981 году), вступил в борьбу с кое-какими предубеждениями. Он прочел «Вещи, сокрытые от создания мира» и решил посвятить свою дипломную работу некоторым аспектам основных трудов Жирара. Спустя несколько лет, при знакомстве, Жирар сказал Анспаху, что тот – первый, кто, не будучи его студентом, взялся писать диплом о его исследованиях. В Гарварде тему утвердили, и Анспах трудился день и ночь – не только по обязанности, но и со страстью.

Готовую дипломную работу «зарубил» один из оппонентов, местный профессор, предъявив претензии не к подходу Анспаха, не к его методу, а к тому, что темой стал Жирар. «Он сказал, что „у этого господина бредовые идеи“. Это слово врезалось мне в память – „бредовые“, понимаете? Ну и бред», – вспоминал Анспах. Его возражения, что тема диплома уже утверждена и придираться к ней задним числом несправедливо, не приняли во внимание.

Те, кто хотел бы развивать подход, впервые предложенный Жираром в его книгах, статьях и лекциях, натыкаются на очевидную проблему: чтобы донести свои мысли до широкой аудитории, им приходится в каждом докладе воссоздавать систему мысли Жирара с нуля. Как двинуться дальше и усовершенствовать систему идей, если вы вынуждены каждый раз объяснять, доносить и разжевывать все с азов? Встречи, публикации и сайты «жирардианцев» помогали настроенным решительно обрести первую аудиторию их работ, причем такую, которая не сочла бы их идеи априори «бредовыми». Как иначе они могли бы общаться между собой? Каким способом удалось бы создать – употребим еще один избитый термин – синергию?

В 1981 году в Амстердаме зародилось Голландское жираровское общество (Dutch Girard Society). В 1990 году в Стэнфорде основали Коллоквиум по насилию и религии (The Colloquium on Violence and Religion, также COV&R). В 2005 году в Париже начала работу Ассоциация миметических исследований (Association Recherches Mimétiques). В 2007-м возникли три организации – «Теология и мир» (Theology and Peace), Фонд «Ворон» (The Raven Foundation), а также созданная Питером Тилем «Imitatio» («Подражание» по-латыни). Еще несколько организаций было основано в Австралии и Южной Америке.

Миллиардер Питер Тиль, один из основателей платежной системы PayPal, автор бестселлера «От нуля к единице», – пожалуй, самый неожиданный приверженец, появившийся у Жирара в стэнфордский период. В конце 1980-х, в бытность студентом-философом, Тиль учился у Жирара в Стэнфорде. «Среди идей, начинавших распространяться на заднем плане, была и такая: один очень интересный профессор объяснял мир не так, как другие; его объяснение не шло в ногу со временем и этим, естественно, манило мятежного студента, – сообщает Тиль в видеоролике, сделанном в 2009 году для организации «Imitatio»[325]. – Подозреваю: когда примерно в 2100-м напишут историю XXI века, на Жирара будут смотреть как на одного из неподдельно великих интеллектуалов».

Называющий себя геем и либертарианцем Тиль – лицо нового, молодого поколения состоятельных людей. Он также финансирует исследования, цель которых – победить смерть и «перенастроить» тело человека на вечную жизнь. «Imitatio», один из проектов его Фонда, финансирует изучение теорий Жирара и вдыхает свежую энергию в плоды его умственного труда в гуманитарных и социальных науках. В академических кругах на этот проект поглядывают с оторопью, что совершенно неизбежно. В академическом секторе капиталы и деятельность предпринимателей из сферы высоких технологий обычно размежевываются с занятиями ученых, за исключением таких сфер, как точные науки, инженерное дело и информатика. Таких предпринимателей обычно считают грубыми торгашами; впрочем, торгашество – это вполне в духе капиталистического предпринимательства, которое движет Кремниевой долиной и финансово обеспечивает такие учреждения, как Стэнфордский университет. Может показаться, что для Жирара эти партнерства с хайтеком – странный союз, но он тоже долгое время не чуждался риска. Фреччеро однажды сказал о нем: «Он всегда вращался среди тех, кто охотно подался бы в предприниматели. Он интеллектуал-одиночка – Иеремия или Иоанн Креститель».

Писатель и журналист Джозеф Боттум беспристрастно оценил плюсы и минусы такого партнерства, отметив, что в США вокруг Жирара (как и вокруг Лео Штрауса, Эрнеста Беккера или Эрика Фёгелина) создали «культ», приверженцы которого – его ученики, переводчики и миссионеры. «Возможно, в чем-то у этой метаморфозы был позитивный эффект – она вырвала Жирара из гетто литературной критики и указала ему направление движения, – написал Боттум. – Но, возможно, был и эффект, о котором остается только сожалеть: его идеи стали применяться чересчур широко, но одновременно сузились до некой „жирардианской системы“»[326]. Может быть, на деле эти организации превращали что-то, что должно оставаться изменчивым и открытым миру, в своего рода застывший институт, во что-то конкретизированное? Да, порой казалось и так.

И еще кое-что: организации не готовили приверженцев Жирара к выступлениям перед непосвященными. Мне рассказывали, как один литературовед, участвуя в конференции о творчестве некоего американского писателя, во время дискуссий вообще не ссылался на авторитеты, за исключением Жирара. «По-моему, одна из частых бед жирардианцев в том, что, сделавшись жирардианцами, они просто цитируют Жирара, – сказал Анспах. – Это отталкивает аудиторию – по-моему, обоснованно, ведь Жирар не единственный на свете говорил интересные вещи».

Были и другие сложности, препятствующие широкому внедрению идей Жирара в академические программы. Ранее Жирар, открыто говоривший о своей христианской вере и все глубже занимавшийся теологией, перестал высоко котироваться в академических кругах. Когда его работами заинтересовались теологи, критическая масса его почитателей изменилась. На конференциях, где священнослужители рассуждали о том, как сильно работы Жирара изменили их практическую пасторскую деятельность, делалось много голословных выводов. Иногда их обвиняли в прозелитизме, и нередко – совершенно обоснованно. По словам Анспаха (называющего себя евреем и атеистом), некоторые неофиты говорили ему, что приехали на конференцию по Жирару впервые и больше никогда не приедут – именно из-за таких вот людей.

Итак, те, кому хотелось бы изучать и распространять теории Жирара, задавались непростыми вопросами. До какой степени допустимо «прогибаться», идя на уступки «стражам у врат культуры» и лидерам мнений? Даже попытка пойти на уступки – феномен уже сам по себе миметический. Эти арбитры могут сохранять свою власть и статус арбитров только потому, что кому-то отказывают. На манер миметической биполярности их неприятие может подтолкнуть вас к противоположной крайности – закрытой для посторонних традиции «жирардианства». Где же выход?

В сегодняшнем мире консюмеризма, массмаркетинга и брендинга было бы, пожалуй, нереалистично предпочитать неброское, негромкое и глубоко личное прозрение читателя, когда наедине с книгой он восклицает: «А-а, вот оно что!» Именно так входят в мир исследований Жирара, как он всегда подчеркивал. По моим наблюдениям, человек, который был в центре всех этих усилий, делался все любезнее и пассивнее, а усилия во имя него – все изощренней и замысловатее. Но «а-а, вот оно что!» до сих пор звучит и до сих пор дает эффект.

В 2004 году, когда специалист по социальной и политической философии Жан-Пьер Дюпюи участвовал в конференции в Берлине, какой-то мужчина пристал к нему в кафе с расспросами: «Почему вы стали жирардианцем?» Дюпюи не задумываясь ответил: «Потому что это дешевле, чем психоанализ».

Эту историю мне поведали очевидцы, но сам Дюпюи лишь с галльской небрежностью пожал плечами и ответил итальянской поговоркой: «Se non è vero è ben trovato»[327]. Пожалуй, ее американский аналог – афоризм Кена Кизи: «Это правда, даже если этого и не было никогда»[328].

Позднее я нашла текст, где Дюпюи описывает свое знакомство с исследованиями Жирара не столь шаловливо, как в апокрифическом диалоге в берлинском кафе. В 1975 году Жан-Мари Доменак, глава влиятельного журнала «Esprit», настоятельно посоветовал Дюпюи прочесть «Насилие и священное». Дюпюи раскрыл книгу неохотно: «Чтение книги Жирара произвело на меня впечатление, но не сказать чтобы потрясло». В том же году он познакомился с Полем Дюмушелем, жившим во Франции франкоканадским философом, и тот велел ему бросить все дела и прочесть «Ложь романтизма и правду романа». «Я ее прочел, и это было величайшее потрясение в моей жизни. Ее прочтение незамедлительно оказало на меня такой же эффект, как десять лет лечения психоанализом, – написал он. – Первоначально это потрясение было скорее эмоциональное, чем интеллектуальное. Тогда я увяз в череде личных проблем, несчастливых отношений и тому подобное. И вот я обнаружил, что все это – частные случаи общих правил, диктующих человеческий удел. Я думал, что в этом аду один, а обнаружил, что в аду так или иначе пребывают все на свете»[329].

Эту историю Дюпюи поведал в своей статье о Жираре и другом объекте своего страстного интереса – философе и социальном критике Иване Илличе; как-никак, по словам Анспаха, интересные вещи говорил не один Жирар. Иногда мимолетный взгляд открывает больше, чем широкая панорама. И поэтому Дюпюи выбрал окольный путь внедрения теорий Жирара на публичных форумах – частенько лишь роняет на лекторской кафедре несколько фраз, которые кажутся случайным отступлением от темы. На дискуссиях Дюпюи нередко прилагает мысли Жирара к обсуждаемой теме – вспомним, например, панельную дискуссию о ядерном сдерживании, которая проходила в Стэнфорде с участием калифорнийского губернатора Джерри Брауна, или публичный диспут о Боге с философом Славоем Жижеком. Так Жирара удалось поместить в широкий спектр новых контекстов, которые обычно с ним не ассоциируют, и свежая аудитория получила шанс услышать его мысли. Были и другие закулисные усилия – например, встреча с бизнес-магнатом Джорджем Соросом и дискуссии с видным французским экономистом и журналистом Бернаром Марисом (7 января 2015-го он стал жертвой теракта в редакции «Шарли Эбдо»).

Похожим способом находит для Жирара новую аудиторию и Роберт Харрисон – иногда с помощью iTunes и своей радиопередачи «Entitled Opinions» («Мнения, на которые вы имеете право»). Приведу только один пример: когда недавно я упомянула о Жираре на встрече писательниц, одна видная левая журналистка, в прошлом редактор журнала «Mother Jones», просияла. Она узнала о Жираре в 2005-м, прослушав интервью в двух частях, которое взял у него Харрисон.

* * *

Симона Вейль писала, что в Евангелиях теория человечества изложена раньше теории Бога, то есть антропология в Евангелиях предшествует теологии. Жирар последовал этому принципу, хотя его радикальная трактовка христианской идеи была уязвима перед упреком, что он влил новое вино в старые мехи упрощенного гностицизма, проповедуя искупительную силу просвещающего знания.

Однако Жирар ничего не проповедовал. Его книги стэнфордского периода, прежде всего «Козел отпущения», «Путь древних» и «Я вижу Сатану, падающего как молния», в основном отражают его растущий интерес к вдумчивому прочтению библейских текстов, которые, как он считал, открывают истину о бытии человека. Однако его работа – не попытка создать Третий Завет. «Я реалист, знаете ли, – утверждал он. – Я полагаю, что в текстах говорится о реальности и реальных событиях»[330].

«Козел отпущения» (вышедший в 1982 году под названием «Le bouc émissaire») начинается с того, что Жирар анатомирует поэму «Суд короля Наваррского», написанную французским поэтом середины XIV века Гийомом де Машо. Это история о несчастьях самого поэта, но совершенно реальная «черная смерть» смешана там в одну кучу с невероятными событиями и стихийными бедствиями: молнии рушат города, каменный дождь валит людей с ног. Виноваты были евреи, причем они же отравили воду в общественных колодцах, и в конце концов Бог разоблачает преступление:

Ибо все евреи были уничтожены:

Одни повешены, другие сварены,

Другие утоплены, другим отрубили

Голову топором или мечом,

И многие христиане заодно с ними

Постыдно погибли[331].

Классическое исследование Жираром этого «текста гонений» подтвердило его более ранние выводы. Гонители настолько «наивны, что не стирают следы своих преступлений. <…> Они не догадываются, что, составляя отчеты, они дают потомству оружие против себя»[332]. В следующих главах исследуются стереотипы гонения, мифа, насилия и магии, которые приводят нас в Теотиуакан, к титанам и в Скандинавию. Во второй половине книги рассматривается Новый Завет: здесь Жирар во многом повторяет путь, описанный им прежде, но теперь высказывается в более доступной форме, обращаясь к новой аудитории и сосредотачиваясь на прочтении ключевых текстов об усекновении главы Иоанна Крестителя, отречении апостола Петра и распятии.

Спустя без малого двадцать лет во Франции выйдет книга «Я вижу Сатану, падающего, как молния». Она кажется чем-то вроде сиквела «Козла отпущения»: идеи более ранних трудов в ней продолжены в сжатой форме, а в дисциплинарном плане ее автор уже не столь увлеченно сосредотачивается на сферах, через которые было бы трудно продраться массовому читателю, например на антропологии или французской теории.

Если во Франции обе книги выпустило издательство «Grasset», проработавшее с Жираром много лет, еще со времен «Лжи романтизма и правды романа», то в США его книгам часто приходилось искать издателя; иногда они выходили в «Stanford University Press», иногда – в менее известных издательствах. Во Франции «Я вижу Сатану» стала бестселлером. В Америке же, напротив, эту книгу по-тихому выпустило мэрикнолловское «Orbis Books», поместив на суперобложке похвальные отзывы лиц духовного звания.

Дик Макси, по-прежнему черпавший жизненные силы из нескольких часов сна и дыма своей трубки, дал оценку новейшим фазам деятельности Жирара, отметив, что его коллега по Балтимору – «один из пророков нашего времени, а оно не особенно богато пророками».

Макси «в полной мере сознавал skandalon вылазок на чужую территорию», но взглянул под иным углом на стремительную деятельность Жирара, этого человека-оркестра. «Наблюдать, как теории литературной интерпретации вновь всплывают, перекроенные на новый манер, часто спустя долгое время, в других дисциплинах, – обычное явление», – написал он в «Modern Language Notes». Необычно другое, отметил Макси, – то, что Жирар взялся за эту работу сам. «Он самолично, имея на вооружении одни только убедительные теории миметического желания, насилия и выбора козла отпущения, начал бесстрашно совершать экскурсы в сферы, которым в норме пришлось бы дожидаться колонизации „вторым поколением исследователей“ – специалистами по этим самым дисциплинам (антропологии, психологии, философии, социологии, теологии и библеистике)».

Более того, продолжал Макси, начиная с «Насилия и священного» эти вылазки «позволяли его мыслям и моделям развиваться дальше, откликаясь на эти встречи. К тому времени, когда „Вещи, сокрытые“ завоевали во Франции колоссальную широкую аудиторию, бароны дисциплин в других областях науки если и не покорились, то как минимум вели бой не на жизнь, а на смерть»[333].

Книге «Я вижу Сатану, падающего, как молния» (как и «Вещи, сокрытые от создания мира», это название заимствовано из драматичного библейского стиха, на сей раз из Евангелия от Луки) уделили внимание многие авторитетные рецензенты и издания; например, в «Le Nouvel Observateur» вышла статья на целую полосу[334]. В этом материале видный французский писатель и интеллектуал Паскаль Брюкнер заметил: «Среди бессчетных идей, происходящих от Ницше, есть ветвь, никогда не перестающая нас удивлять, – христианская». Рене Жирар понял, что Ницше уловил истинную революционность христианства – то, что оно радеет о жертвах и проповедует «мораль рабов», сделавшую всех людей равными. Жирар, разумеется, радикально дистанцировался от Ницше, когда немецкий философ принял сторону сильных против слабых и стал поборником того, что Жирар именует «монструозной стадностью дионисийского линчевания»[335].

Революция, которую совершило в нашем мышлении христианство, – иначе, нравственный императив, требующий защищать слабых от сильных, – сыграла свою роль в том, что, узнав о Холокосте, мир ужаснулся. Брюкнер назвал этот пример тем более отчетливым потому, что Гитлер прибег к массовому уничтожению жертв, стремясь возвысить расу господ над «низшими расами», то есть ради триумфа сильных над слабыми. То было ретроградное движение вспять, возродившее ценности архаического жертвоприношения с их сценами коллективной ненависти и линчевания; возродившее, чтобы временно успокоить и объединить расколотое сообщество. «Антисемитизм никогда не имел никакого другого фундамента, никакой другой функции», – написал Брюкнер.

В книге Жирар утверждал, что «Сатана» – «двигатель» миметического кризиса и «принцип тьмы», с которым когда-то боролась церковь; теперь же о Сатане в основном позабыли, сочтя его архаичным пережитком. В глазах Жирара Сатана – сеятель раздоров, прокурор и палач, обвинитель ближних и старшина присяжных, на своем пути повсюду сеющий беспорядок, насилие и ненависть.

Сатана – процесс миметического заражения, заставляющий человеческую популяцию, состоящую из ярких, непохожих между собой индивидуальностей, вырождаться в истеричную, беснующуюся толпу. Сатана изгоняет Сатану: «Изгоняемый Сатана есть тот, кто разжигает и обостряет миметические соперничества до такой степени, что общество превращается в пекло скандалов. Сатана, который изгоняет, и есть это самое пекло, когда оно достигает степени раскаленности, достаточной для того, чтобы запустить механизм жертвоприношения»[336]. В рецензии Брюкнер заключает:

В этой книге нас восхищает, как пылко Жирар истолковывает евангельские тексты и древнегреческие мифы, переворачивая вверх тормашками наши устоявшиеся представления, бросая вызов нашим глубоко укорененным предрассудкам. Проявленное им внимание к деталям служит образцом экзегезы, оно превращает общеизвестные библейские и новозаветные сентенции в экстраординарные заявления. Тем не менее всех читателей его труда будоражит один вопрос: если иудео-христианство представляет собой всеобъемлющую революцию в истории человечества (ведь только оно более рьяно, чем буддизм, ислам или индуизм, осудило механизм извращенных гонений), следует ли из этого, что нам следует принять христианство и соблюдать принципы, которым учит та или иная конкретная церковь? Разве доктрина евангелистов не стала для всех нас общим наследием с тех пор, как ее свет забрезжил впервые, и позднее, при последующем распространении демократии?

Гегель утверждал, что христианство постепенно готовится к условиям, благоприятным для его же гибели, и триумф христианства возвестит об окончании его господства. Возможно, мы уже дошли до этой точки, как замечает Жирар в начале своего труда. И этот неортодоксальный христианин, увлеченный темой насилия больше, чем темой любви, – разве он не приложил руку к этому краху надежд, разве он, вопреки своим же устремлениям, не принадлежит к числу тех ниспровергателей мифов, которые заново перевели на язык разума мистерии Страстей и Крестных Страданий?[337]

* * *

Когда долгая жизнь Жирара близилась к закату, Сандор Гудхарт задал ему занимавший многих вопрос: «Что вы ответите тем, кто утверждает, что вы оказываете предпочтение грекам, евреям, христианам, различным народам с западным культурным наследием, а не другим этническим группам?» Что, если выводы Жирара в действительности верны только для истории и культуры Запада? Жирар мог бы преспокойно ответить, что в «Насилии и священном» рассмотрены племена из Африки и Индонезии, Полинезии и Бразилии, а в «Козле отпущения» есть целая глава о Теотиуакане. Но он пошел другим путем: прочел в Национальной библиотеке Франции цикл лекций о ведической традиции, который позднее стал небольшой – примерно на сотню страниц – книгой «Жертвоприношение»[338]. Отвечая же на вопрос Гудхарта в интервью в формате «вопрос – ответ» (которое стало одним из его последних), Жирар дал краткую характеристику индуизму[339]. Изучать Веды непросто, это был бы заковыристый предмет, вероятно, даже для многих образованных индуистов. И все же эта книга до какой-то степени стала ответом критикам, утверждавшим, что у Жирара слишком узкий контекст; впрочем, это обвинение с самого начала было не самым убедительным – достаточно вспомнить широкий спектр примеров в «Насилии и священном».

Часто замечаешь, что, если сравнивать с риторически громкими заявлениями в его книгах, в интервью Жирар высказывается мягче и с оговорками. В беседе с Гудхартом Жирар неожиданно изменил свою позицию, причем почитатель Вед Роберто Калассо устроил бы ему овацию. Отвечая на вопрос о том, что он якобы «оказывает предпочтение» иудео-христианской традиции, Жирар заявил, что его неверно поняли и он не хотел бы оказывать Библии абсолютное предпочтение.

В священных текстах Индии о жертвоприношении сказано то же самое, что говорит Жирар: «Они сообщают вам о жертве как решении проблемы насилия. Они сообщают вам обо всем». Те же паттерны стирания социальных различий, миметического кризиса и даже линчевания Жирар обнаружил, например, в истории о Пуруше из Ригведы: того убивают, расчленяют, а в итоге обожествляют.

Индия подошла к истине близко, но недостаточно. Индийские древние тексты не вышли за пределы концепции жертвоприношения и его характерной мистики. В этих текстах механизмы козла отпущения «остаются недешифрованными и неотделимыми от жертвенной иллюзии»[340]. Тем не менее в Упанишадах есть «пафос, направленный против жертвоприношения: там жертвоприношение расценивается как убийство и отвергается» – в смысле отвергается до того, как индуизм вернулся к более архаическим представлениям о жертвоприношении. В некоторых Упанишадах, отметил Жирар, «от слова „жертвоприношение“ не отказываются, но говорят, что жертвоприношение должно быть чисто внутренним».

Буддизм, расцветший из индуистских корней, тоже не дошел до истины, как и ислам. Буддизм выступает против жертвоприношения. «В то же время приходится признать, что на территории своего господства буддизм не уничтожил более ранние формы жертвоприношения в той мере, в какой уничтожило их христианство. Не сделал этого и ислам. Ислам остается совместимым с определенными формами жертвоприношения животных, они признаются»[341]. В иудаизме жертвоприношения прекратились после того, как римляне разрушили Иерусалим (перебив, как утверждает Иосиф Флавий, более миллиона евреев) и заодно Второй Храм. Разрушение Храма знаменовало конец традиционной еврейской культуры и ритуалов: многие обряды могли совершаться только в Иерусалимском Храме. Можно было бы утверждать, что это не столько отказ от жертвоприношения, сколько вынужденная адаптация к новым условиям.

В своей книге «Жертвоприношение» Жирар, очевидно, лишь бродит по мелководью очень глубокого океана, и признает это сам, добавляя, что требуются дальнейшие исследования. Упанишады писались и собирались воедино на протяжении долгого периода – примерно с 1200 года до н.э. до 500 года н.э., и вряд ли можно обобщенно утверждать, как это делает Жирар, что они написаны «во времена великих еврейских пророков»[342], не уточняя, какие конкретно тексты мы рассматриваем. Вдобавок Жирар признает, что работает не с первоисточниками на санскрите, а с работой «Доктрина жертвоприношения в брахманах» Сильвена Леви (1863–1935), чьей памяти посвящена книга Жирара. Когда в будущем его тексты переведут на языки Азии, это привлечет новую аудиторию и, будем надеяться, станет стимулом для новых исследований[343].

Тем временем Жирар сумел лукаво – и, как обычно, с блеском – высмеять адресованные ему стандартные обвинения в «западном этноцентризме», которые стали оружием против антропологии в целом. «Нет ничего похвальнее, чем недоверие к этноцентризму. Он не может нам не угрожать, ведь все понятия современной антропологии пришли с Запада, в том числе этноцентризм. Это обвинение предъявляет только Запад и исключительно самому себе. Недоверие к этноцентризму более чем резонно, – продолжал он, – оно необходимо, и все же мы не должны превращать его в доисторическую дубину, как сделали с ним во второй половине ХХ века ложные прогрессизм и радикализм. Понятие этноцентризма принудили служить плохо скрываемому антиинтеллектуализму, который заткнул рот абсолютно обоснованной любознательности антропологов. На протяжении нескольких лет лихорадочная „деконструкция“ и разрушение подпитывали пылкую увлеченность теми исследованиями, которые ныне захирели, погубленные собственным успехом»[344].

* * *

Я не позабыла замечание Апостолида о Жорже Батае – «плохише» французской теории, чья зловещая и значимая фигура до сих пор присутствует в этом возвышенном царстве мысли.

И Батай, и Жирар живо интересовались жертвоприношением и соответствующими ритуалами, поверяя свои идеи трудами таких антропологов XIX века, как Дюркгейм и Фрэзер. Однако для Батая жертвоприношение было не чем-то символическим или чисто теоретическим, не архаической церемонией, вышедшей из употребления вскоре после гибели ацтекской цивилизации. Для Батая жертвоприношение – это человеческое жертвоприношение, причем жертвоприношение в буквальном смысле. Эмблемой тайного общества «Ацефал», созданного Батаем в 30-е годы ХХ века, был человек без головы.

Мы не можем доподлинно выяснить, что происходило в «Ацефале», общество как-никак было тайное, – но, по слухам, Батай сотоварищи пытались воссоздать человеческое жертвоприношение путем реального отсечения головы. Батай добровольно предложил себя в жертву, но его собратья не согласились, так что добровольную жертву подыскать удалось, но потенциальные убийцы струсили. Интересный поворот событий: никто не согласился стать палачом – так сказать, бросить первый камень. «Новая религия», которую Батай надеялся создать в этом аналоге «чашки Петри», сдулась прежде, чем начали делиться первые клетки. Возможно, это было комично, и все же к Батаю влекло некоторых мыслителей, перед которыми мы сегодня преклоняемся, в том числе Вальтера Беньямина и Теодора Адорно.

Жирар единожды упомянул Батая в «Насилии и священном» как мыслителя, который, подобно ему, осознал, что запреты преграждают путь волне насилия; такую догадку какое-то время обдумывал, но затем отбросил Фрейд. Батай, по словам Жирара, сформулировал ее «очень внятно». «Конечно, иногда Батай говорит о насилии как о предельной пряности, которая одна и способна разбудить пресыщенные чувства современности», – почти как Сартр в «Критике диалектического разума». Жирар продолжал: «Но иногда его книга выходит за пределы декадентского эстетизма, крайним выражением которого она является: „Запрет устраняет насилие, и наши жесты насилия (в том числе и те, которые откликаются на сексуальный импульс) разрушают в нас спокойную гармонию, без которой немыслима человеческая совесть“»[345].

Впрочем, Батай упивался непосредственностью и проникновенностью акта жертвоприношения как такового, а не его причинами и последствиями – не тем, что занимало Жирара. При своих попытках «ресакрализации» общества Батай особо выделял сам ритуал жертвоприношения, то есть мучительную смерть животного или человека и вызываемые ею душевные состояния. Для него «священное» было вспышкой иррациональности и дионисийской силы в мире, неустанно стремящемся навести во всем порядок. Этот яркий момент длится недолго, неизбежно растворяясь в обычных, институциональных паттернах, а значит, его следует воссоздавать снова и снова путем психо-духовных деструктивных актов, а зачастую посредством трансгрессивной сексуальности.

Проблема с решением Батая – установкой на жизнь в текущем мгновении – не только в том, что попытки вести такой образ жизни плохо осуществимы на практике, даже если, допустим, у вас предостаточно свободного времени и технических возможностей. Жизнь в текущем мгновении заставляет все глубже замыкаться в своем «Я», думающем только о себе и потакающем своим капризам, а это «Я» все сильнее зависит от мгновений самовоспламенения, когда только и ощущает себя живым.

И все же Батай был прав. Полное уничтожение может вызвать экстаз не только тогда, когда объект уничтожения – ты сам. Он обнаружил, что эффект от уничтожения можно ощутить даже на чужом примере, на примере фигур, находящихся где-то очень далеко; вот способ снять проблемы с поиском добровольных убийц. Потому-то Батая все сильнее затягивало зачарованное созерцание неописуемо ужасающей фотографии замученного и расчлененного китайца; возможно, в пору учебы в семинарии философ точно так же медитировал у изображения распятого Христа. Я невольно спросила себя, что бы подумал молодой китаец, чье имя история не сохранила, если бы узнал, что кто-то, уютно сидя в Париже, использовал его зверскую казнь как подспорье для медитации.

Однако если Батай попытался возродить жертвоприношение, то Жирар предложил более трудный путь, начинающийся с кардинального отказа от насилия как от решения. Батай считал, что ненасилие – цель недостижимая и мы самое большее можем надеяться, что сумеем признать и принять свою склонность к насилию – и отнюдь не теоретически. Кроме того, Батай, похоже, не стремился к той социальной сплоченности, которую обеспечивало жертвоприношение, ведь он ратовал за постоянную дестабилизацию и нарушение равновесия, а также за осознание того, что мы не самостоятельные, не обособленные существа; словом, он ратовал за постоянную «обезразличенность», которую Жирар, так или иначе, считал источником насилия.

Чем больше я размышляла, тем отчетливее мне казалось, что Батай ближе к самому Апостолиду. Позднее я спросила у этого специалиста по Унабомберу, повлияли ли эти мыслители на него самого. И повлиял ли конкретно Жирар?

Он ответил не сразу – сперва призадумался. Нет, сообщил он, антропология ХХ века пронизана теми же вопросами, которые не давали покоя Жирару. «Жертвоприношениями я увлекся еще до Рене», – сказал он. Но этот ответ он дал лишь помедлив, и я засомневалась. И он на секунду тоже.

Глава 12

Новый Дарвин наук о человеке

Абсолютный отказ от насилия – это абсолютный отказ от истории.

Джон Фреччеро

В 1980-е годы в кампусе Стэнфорда – где-нибудь на почте или в книжной лавке – мне иногда попадался на глаза мужчина лет шестидесяти с лишним, примечательной внешности, с целеустремленной походкой. Какой-нибудь кинорежиссер, ориентируясь только на его внешний облик, выбрал бы его на роль великого мыслителя всех времен и народов – допустим, Платона или Коперника. Вероятно, для профессоров старой школы такая внешность была выгодным преимуществом: голова большая – ну прямо-таки скульптура-тотем, глаза темные и глубоко посаженные, густая копна волнистых с проседью волос. Картину целеустремленности дополнял коричневый кожаный портфель – один из тех специфически профессорских портфелей, которые сгинули в эпоху ноутбуков: застегнутый на ремешки с пряжками, часто ломившийся от бумаг, писем и папок.

Лицо у него было настолько необычное, запоминающееся, что оно всплыло в моей памяти спустя двадцать лет, при личном знакомстве с профессором, которому уже перевалило за восемьдесят, – да, разумеется, то был Рене Жирар. Все это время он маячил на периферии моего поля зрения, а я и не догадывалась.

Меня удивило, что в кампусе своего университета он был невидимкой. Позднее он скажет мне, что в Стэнфорде лишь немногие понимают, над чем он работает. В эпоху, когда внимание сосредоточено на нескольких миллисекундах, люди типа Жирара часто оказываются для нас за пределами спектра, видимого «невооруженным глазом». Их достижения занимают целую долгую жизнь, а не несколько дней или несколько месяцев. Совсем как изменения климата или расцвет и крах империй, они ускользают от непосредственного наблюдения. Чтобы исправить свою халатность, я написала несколько статей. Когда мы были знакомы всего лишь неполный год, он надписал мне одну из своих сравнительно малоизвестных книг «Мимесис и теория» так: «Синтии, со всей моей признательностью за ее блестящий вклад в мою научную репутацию». Я усомнилась, что успела заслужить такой почет. Он был милейшим и обворожительным собеседником и – даже не знаю почему – относился ко мне благосклонно: похоже, это знакомство стало одним из счастливых поворотов моей судьбы. Дружба была теплая и не на равных; благодаря безмерной учтивости Жирара это неравенство не становилось помехой при наших беседах.

На меня он производил впечатление человека в полном расцвете сил, меж тем как другие уже огорчались, что тот Жирар, каким они его когда-то знали, мало-помалу блекнет. Мне было не с чем сравнивать, и потому я ни в коей мере не замечала предполагаемого увядания. Его интеллект по-прежнему легко очаровывал – в умственном плане он был одним из самых обаятельных людей, каких я встречала на своем веку (в этом с ним могли бы потягаться разве что один-два нобелевских лауреата). Он пригласил меня заглянуть в гости, так что разговоры продолжились уже неофициально. «О чем бы нам сегодня поболтать?» – спрашивал он, когда мы устраивались на кушетке в гостиной. Беседы касались широкого спектра тем и служили практическим вводным курсом, из которого я вынесла представление об этом человеке и его идеях. Мы обсуждали формирование толп и воспитание самого Жирара, 11 сентября, религию, политические скандалы и фондовый рынок. Он дарил мне дружбу, но в основном свое время – массу времени: иногда мы засиживались до раннего вечера. При том, что в академических кругах принято осторожно перестраховываться – и в эпоху, для которой характерны страх перед обязательствами и паническое уклонение от категоричных высказываний, – меня определенно пленял его характер, где сочетались язвительное остроумие, прямота и огромная человечность. Моему сердцу много говорило и то, что он неустанно докапывался до глубочайших истин о человеке, а не гнался за последними модными веяниями академической жизни.

Он неутомимо смотрел новостные телепередачи, и разговор обычно скатывался на текущие события. Механизмы козла отпущения в электоральном цикле или при обвалах фондового рынка подбрасывали в то время богатый материал для его теорий. «Да уж, точно-точно. Это всегда подражательное поведение, – говорил он. – При формировании толпы всякий раз, когда добавляешь еще кого-то, толпа быстрее достигает единения. Она становится все сильнее и все притягательнее». Никто не в силах предсказать действия толпы, говорил он, за вычетом случаев, когда у нее есть лидер – но у толпы не бывает лидеров.

Исходя из этого, он удивлялся стабильности США и американских институтов. За исключением горстки интеллектуалов и государственных чиновников, американцы обычно не паникуют; Жирар сказал, что такую реакцию невозможно вообразить в Европе – там толпы сразу бросаются забирать деньги из банков. Спустя несколько лет именно так и произошло в Греции.

При другом разговоре я попросила его уточнить мысль, незадолго до этого высказанную им в прессе: «Западу следует всерьез поразмыслить, есть ли у него на самом деле принципы и христианские ли они или чисто потребительские». Он ответил со смешком: «Что ж, это принципы потребительские, но существовать им осталось недолго, потому что не останется ничего, что можно потреблять».

Он признавал французскую традицию здравомыслия, но его называли пророком – и второе определенно верно, если под «пророком» понимать того, кто глубоко укоренен в прошлом, зорко наблюдает за настоящим и благодаря этому провидит будущее. Однако даже в минуты ярчайших пророческих прозрений он всегда пытался обосновать их здравомыслием – этой холодной, как лед, добродетелью, прибегая к изящным, как силлогизм, рассуждениям и манере выражаться. Даже над мгновениями глубочайшего визионерства в его жизни неотступно витали отец-дрейфусар, учеба в Школе хартий и все французское Просвещение.

Его дружеская приязнь имела четкие границы, ей были чужды как оборона своей территории, так и собственнические притязания. Однако его колоссальная душевная невозмутимость была какой-то пассивной, и это меня озадачивало. Тогда я гадала, обусловлено ли это возрастом или сознанием того, сколь тщетны все поединки, двойники, борьба и соперничество. И все же он был магнетической личностью и говорил убедительно, хотя и делал безапелляционные заявления («никогда», «всегда»), доводившие его недругов до белого каления. Он все еще лукаво и саркастически подкалывал своих критиков, но в тихой гостиной в южной части калифорнийского кампуса его жало сильно притупилось.

Несколько раз при разных обстоятельствах он упоминал, как изменилось с веками слово sacrifice – «жертвоприношение». В архаических обществах, пояснял он, оно неизменно означало, что в жертву приносят кого-то другого. Только с началом христианской эры, сказал он, «жертвоприношение» стало означать, что человек жертвует собой.

* * *

В стэнфордские годы все более широкая группа людей собирала вокруг Жирара свои научные интересы, будь то политика, экономика, ядерное сдерживание или области, где его исследования уже обрели признание. Но некоторые коллеги питали к нему интерес, не столь заметный со стороны и никак не связанный с дисциплинарной специализацией. Я отыскала этих людей, чтобы дополнить портрет Жирара как человека и ученого.

Ханс Ульрих Гумбрехт – все зовут его Зепп – примкнул к почитателям Жирара в Стэнфорде несколько неохотно. Раньше, признался он, ему казалось, что с его стороны было бы «сравнительно вульгарно и некрасиво» расписываться в огромном уважении к Жирару – «не потому, что Жирар этого не заслуживает, а потому, что такие уверения в уважении часто подменяют собой подлинное знание его исследований. Откуда берется непохожесть его работ на остальные, непохожесть его интеллектуального темперамента и стиля?»

В университете Гумбрехт – тоже магнетическая личность: широко признанный в Европе и Южной Америке публичный интеллектуал, чьи книги переведены на двадцать языков. У этого немецкого эрудита (приехавшего в США в 1989 году) феерический список заслуг, а в манере беседы порой прорывается беззлобная драчливость. Это добродушный бульдог, чья сердечность и душевная щедрость заметны с первых же минут непринужденной болтовни в его темном, уютном, заставленном книгами кабинете (в углу – лесенка, чтобы хозяин мог дотянуться до верхних полок, а для книг, не уместившихся на стеллажах, пришлось втащить в комнатку еще три шкафа на колесиках). Он без тени неловкости сказал, что в итоге стал открыто восхищаться «логически последовательными и острыми» трудами Жирара: «Я не жирардианец, однако это одна из самых значительных систем мысли на свете». С Жираром у него ассоциируется слово Gelassenheit – одно из пресловутых заковыристых немецких составных слов; в данном случае оно взято из работ Мейстера Экхарта и христианской мистической традиции, но новую жизнь ему дал Хайдеггер. Гумбрехт определяет его как Let-It-Be-ness – «пусть-все-будет-как-есть-ность», искусство спокойно принимать все сущее во всей его неопределенности и загадочности.

И все же какую пламенную неприязнь вызывал Жирар! Когда я упомянула о нем на гражданской панихиде по Джозефу Франку, специалисту по Достоевскому, один профессор с Восточного побережья резко повернулся спиной и вышел. (Джон Фреччеро как-то сказал мне: «Их враждебность – одна из составляющих его колоссальной харизмы».) Еще одна моя знакомая, тоже исследователь, считала Жирара зловещим персонажем и говорила, что, беседуя с ним, чувствовала, как его глубокие глаза высасывают из нее душу.

На рассказанные мной истории Гумбрехт ответил случаем из собственной жизни. Припомнил, как в стэнфордском профессорском клубе указал на Жирара ныне покойному немецкому теоретику литературы Вольфгангу Изеру, а тот сказал: «Черты лица подтверждают насилие его теории». Тогда, как и теперь, рассказывая мне об этом, Гумбрехт расхохотался над этой гипотезой; он пояснил Изеру, что тот понял Жирара абсолютно неверно. Гумбрехт, до сих пор озадаченный этими превратными толкованиями, ненадолго умолкает. «Очень странное обвинение, – задумчиво говорит он, отмечая его подозрительную близость концепциям, из которых выросла нацистская евгеника. – Вот таковы очень-очень странные заблуждения, витающие вокруг великих умов. Мерзость того, что он описывает, начинают путать с ним как с человеком». На этом Гумбрехт закрыл тему. «Ненавижу, когда на других от балды проецируют собственные мысли», – сказал он.

Он предпочел заговорить о трудах Рене Жирара: «Их интеллектуальная мощь достаточно велика, чтобы вызвать у тебя раздражение, способствующее плодотворной работе, и нарушить обычный ход твоих рассуждений. Вот коронная черта великих интеллектуалов». Жирар, как сказал Гумбрехт, неутомимо работал над несколькими глубокими и плодотворными идеями, начав несколько десятков лет назад с первичной интуитивной догадки. В нашу эпоху такой доблестный интеллектуальный труд всей жизни – редкость. Другим нелегко повторить путь Жирара ровно потому, что по мере развития его идей их «взаимосвязь все больше внутренне усложняется», и этот процесс невозможно ни перенять, ни воспроизвести. Эта мысль часто посещала и меня: искусно выстроенное здание мысли Жирара словно бы развертывается из жизни своего создателя. Средоточием здания служит «движок» личной психологии Жирара, и, глядя со стороны, эту систему понять невозможно. Она неподражаема.

«Его убежденность в собственной правоте граничит с самоиронией»: она настолько велика, что он не считал нужным ввязываться в «глупые интеллектуальные петушиные бои», сказал Гумбрехт. Он заметил, что исследования Жирара, возможно, поблекнут, повторив судьбу очень многих мощных систем мысли. Даже Карл Маркс сегодня кажется слегка старомодным, хоть и остается «великим классиком, вышедшим из немецкого идеализма». Гумбрехт уверенно заявил, что Жирар тоже останется великой фигурой, возвышающейся над другими, и его работы не устареют, так как «их корни питает грандиозная интеллектуальная жизнь». Он добавил: «Несмотря на выстроенные вокруг него интеллектуальные структуры он – solitaire[346]. Его исследованиям присуще свойство, роднящее их со сталью: сила, четкость, ясность. Они как скала. Они не исчезнут и продержатся еще долго».

Он встает, завершая наше короткое интервью, но приглашает меня зайти еще. Замечает, что говорить о Жираре – «изысканное удовольствие».

Джон Фреччеро тоже, видимо, полагал, что это – изысканное удовольствие, но с примесью сомнений в себе и других сомнений из-за слов, произнесенных вслух, и других слов, оставшихся непроизнесенными. Когда я в последний раз уходила из его пронизанного солнцем дома в Пало-Альто, Фреччеро вручил мне стэнфордский фестшрифт «В честь Рене Жирара», изданный спустя пять лет после переезда Жирара в Калифорнию. Обратите особое внимание на предисловие и послесловие, проинструктировал он меня. Обе статьи – и вводная, и заключительная – без подписи. Их написал Фреччеро? Когда я спросила, он не ответил. Я предположила, что их действительно написал он. Когда позднее я читала их у себя дома, мне слышался его голос. Пассаж довольно пространный, но выводы толковые, изложены красноречиво, и Фреччеро явно хотел, чтобы этот текст сказал все за него:

Проницательный анализ эпохи модерна, проведенный Жираром, поставленный им диагноз «„цивилизованное“ насилие», ясность его мышления при столкновении с идеологическими оправданиями – все это черты работы, выполненной с неподдельной установкой на добросовестность. Если голос Жирара способен будоражить, предостерегать об опасности, иногда раздражать столь многих, то благодаря тому, что в равной мере оспаривает все компромиссы, поблажки и предрассудки. Если его послание миру выглядит очень четким, то благодаря тому, что Жирар ничего не принимает на веру. Парадоксальным образом, именно потому, что в ней с почти небывалой ясностью и прозрачностью выражено, какая ответственность возложена на человечество в сегодняшнем мире, мысль Жирара поддается множеству конфликтующих между собой интерпретаций и неверных истолкований. Для кого-то он алармист, для других – пророк, где-то в нем видят пропагандиста, где-то еще – тоталитариста, но для большинства Жирар остается, в сущности, теоретиком. Эти разнообразные интерпретации, даже если они совершенно ошибочны, – вероятно, лучшая дань уважения его чрезвычайно плодотворному и блистательному уму, а также определенно убедительное доказательство силы этого ума.

Так и есть: в поразительно пестром множестве школ и дисциплин идеи Жирара либо превозносят, либо на дух не переносят. Тот факт, что политики, юристы, экономисты, ученые, теологи, антропологи, писатели и специалисты из самых разных областей разбирают мысли Жирара по косточкам и откликаются на них, – уже признание силы этих мыслей. Дело в том, что широкий резонанс голоса Жирара отражает основополагающую простоту его послания. Этот голос говорит о человеческом достоинстве и сути вещей, не скованных подозрениями и страхами. Он вдохновляет и поощряет заново исследовать корни гуманистической мысли и ее отголоски[347].

* * *

В разговорах со мной Жирар говорил, что когда-то подумывал написать книгу о проблемах экологии – это было еще одной приметой его разворота к точным и естественным наукам, хоть и на его собственных условиях. Этот поворот, как и другие удачные виражи в его жизни, начался с Эдипа. Главной темой должна была стать путаница между природным и антропогенным – а их путают со времен древних Фив и доныне.

Еще в «Насилии и священном» Жирар ставил вопрос, какого рода чума опустошила Фивы. И обнаружил, что в рассказе об этой чуме, совсем как у Машо в «Суде короля Наваррского», смешаны в одну кучу элементы естественных и сверхъестественных явлений. Что, собственно, там приключилось? Даже если Софокл имел в виду знаменитую чуму 430 года до н.э. в Афинах, «это нечто большее и иное, чем просто вирусная болезнь под тем же названием. Эпидемия, прерывающая все жизненно важные функции города, не может остаться в стороне от насилия и утраты различий»[348]. По утверждению оракула, причина бедствия – заразное присутствие убийцы. Имя убийцы не названо, это лишь предположительно один человек, а не несколько. В криках хора, требующего жертвоприношения, метафоры болезни звучат вперемешку с образами, относящимися к военной сфере. Инфекция и пелена взаимного насилия абсолютно тождественны. «Взаимодействие троих протагонистов, по очереди обуреваемых насилием, сливается воедино с развитием эпидемии, всегда готовой поразить как раз тех, кто претендует на господство над ней»[349], – писал Жирар. Людские беды, в данном случае неурожай, болезни и падеж скота, могут как предшествовать панике и вспышкам насилия в общине, так и происходить после них, а выливаются они в поиски человека, которого можно объявить единственным виновником.

Слово, которое употребляли древние греки, допускает двоякое толкование. У Софокла и Фукидида «чума» – обычно nosos. Специалист по античной литературе Фредерик Ал указывает: «Значение слова nosos можно также расширить до политической метафоры». В пятой книге диалога «Государство» Платон изображает конфликт между греческими государствами «не просто как гражданские войны, но как то, что само по себе наподобие nosos, „болезни“: „Эллада в этом случае больна“. Многие зрители пьес Софокла, возможно, разделяли мнение Платона, что междоусобные войны греков суть „крайнее заболевание (nosêma)“ полиса»[350].

«Чума – главным образом насилие, то, что люди убивают друг друга, – пояснял Жирар в интервью Гудхарту. – Во многих мифах этот кризис пытались замаскировать под природное бедствие, и чума – очень распространенная тема в зачине мифов. Но мы прекрасно знаем, что в архаических обществах не выделяют отдельно чуму как заболевание». Попутно он добавил, что разграничивать болезнь и насилие стали только в XVI веке, что, по идее, обогащает повествование Машо дополнительным подтекстом.

С точки зрения Жирара, эти так называемые «эпидемии чумы» свидетельствуют, что жертвоприношение вырвалось из-под контроля и в общине присутствует некое чудовище, жаждущее заполучить все больше и больше жертв. В то время как количество жертв множится, жертвоприношение перестает восстанавливать мир между людьми и становится реальным неприкрытым насилием. «И вся община теряет голову; налицо кризис, который, как представляется, невозможно исцелить, потому что чем больше прибегаешь к запретам и жертвоприношениям, тем больше насилия»[351].

С годами его размышления вышли на новый уровень. То, что для человека кризис, для природы необязательно кризис, а опасения за экологию, в сущности, присущи нам одним. Иными словами, мы даем определения событиям лишь со своей точки зрения, и то, что называем «природными бедствиями», в действительности бедствия людей. Из-за скученности солдат в казармах и окопах грипп 1918 года перерос в международную катастрофу. «Моровые поветрия», которые на поверку оказываются брюшным тифом и холерой, случаются из-за грязной воды и пищи, а загрязняют их частенько человеческие сообщества и побочные продукты их жизнедеятельности. Смертность растет, когда невозможно заручиться помощью людей и человеческими же ресурсами. Засуха становится катастрофой только в случае, если от дефицита воды или продовольствия страдают люди. В мире природы землетрясения относительно безобидны; землетрясение превращается в «бедствие», только если в пострадавшем районе есть люди. Это же верно и для торнадо, ураганов и цунами.

Очевидно, не только Машо столь неприкрыто смешивал в своем повествовании природные бедствия с антропогенными. Жирар, изучая апокалиптические тексты, заинтересовался пассажами вроде следующего отрывка из Евангелия от Марка: «Когда же услышите о войнах и о военных слухах, не ужасайтесь: ибо надлежит сему быть. <…> Ибо восстанет народ на народ и царство на царство; и будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения» (Мк 13:7–8). Почему, спросил он, людские силы и силы природы здесь смешаны, по-видимому, в кучу, словно нечто тождественное? Возможно, в наше время они и впрямь таковы. Он отметил, что на фоне изменений климата и вмешательств человека в природу мы раздумываем о правомерности версии, что даже у землетрясений есть антропогенная причина. Подобные версии вызывали у него живой интерес.

Жирар стремился распространить свои исследования и на различные другие точные и естественные науки. В особенности он полагал, что миметическая теория могла бы войти в союз с эволюционными теориями Чарльза Дарвина: в книге «Эволюция и обращение» (2004), написанной Жираром на склоне лет, все главы начинаются с цитат из «Автобиографии» Дарвина. «Я дарвинист, – пояснил он. – Я верю в естественный отбор». Он напомнил, что Ричард Докинз рекомендовал объяснять культуру через эволюционную теорию и придумал термин «мемы», описывающий «единицы подражания». Следуя примеру Докинза, многие теоретики-эволюционисты заговорили о культуре в терминах «меметики». «Они пишут много книг, но, похоже, упустили из виду тот факт, что мимесис – греческое слово, означающее „подражание“, – потенциально конфликтен и, очевидно, служит главным источником конфликтов между народами»[352]. Жирар давно отмечал, что миметическое поведение животных обычно не перерастает в убийство, а, напротив, завершается подчинением побежденного самца альфе. Хотя ритуалы у животных отсутствуют, механизм козла отпущения у них есть. В стаде хищник выбирает для поживы самое медлительное, слабое или просто «отличающееся от других» животное. Точно так же люди выбирают жертву, представляющую собой исключение из правил, выделяющуюся среди других своим высоким или низким положением, расовыми или этническими признаками либо каким-то физическим изъяном. Например, Эдип – царь, но его имя значит «распухшая ступня». «Хромоногий герой есть повсеместно»[353], – писал Жирар. Вспомним, к примеру, о раненом Короле-Рыбаке. В эволюционной теории «отличие от других» часто является приметой некоего изъяна. Возможно, выживание наиболее приспособленных – незримый сопутствующий процесс, который прилагается к процессу выбора козла отпущения.

* * *

Начавшаяся в «Лжи романтизма» цепочка рассуждений примечательна в разных отношениях и не в последнюю очередь тем, что, когда Рене Жирар начинал карьеру, делать упор на подражании у человека было немодно. Но спустя несколько десятков лет эта тема выдвинется на первый план благодаря тому, что исследователи в целом ряде научных областей сделали сходные выводы. Это поражает, если учесть, что Жирар начинал как специалист по теории литературы и придерживался принципа вдумчивого чтения текстов, так как полагал, что они могут поведать нам некую утаенную историю.

«По моему мнению, он из всех мыслителей ХХ века внес наибольший вклад в науки о человеке», – пояснял Угурлян. На момент моей встречи с Угурляном во французской столице он уже несколько десятков лет проработал психоневрологом в Американской больнице в Париже; вот отчего он столь подробно остановился на своем интересе к открытию в середине 1990-х годов «зеркальных нейронов» и общему звену между ним и теориями Жирара. Открытие стало подтверждением, причем «в истории науки» такое подтверждение «просто невероятно – это же научное доказательство психологической теории». Зеркальные нейроны – по сути, мимесис, встроенный в человеческий мозг. Они позволяют объяснить на глубинном физиологическом уровне, отчего мы вздрагиваем, когда мячик, залетевший с детской площадки, попадает в человека рядом с нами, и отчего плачем, когда плачут другие. Угурлян привел недвусмысленный пример: один человек выпивает стакан воды, а в головном мозге другого человека, наблюдающего за ним, «активируются», как показывают приборы, те же участки, что и у того, кто выпил воду. «Вот нейробиологическое доказательство теории миметического желания» – самая маленькая нейронная единица подражания.

В потенциале этим можно было бы объяснить и сопереживание, и наше ощущение, что мы способны «читать» чужие мысли. Некоторые даже предположили, что этим можно объяснить аутизм и эволюцию языка. В.С. Рамачандран, один из ведущих неврологов мира, назвал открытие зеркальных нейронов одним из «важнейших неразрекламированных событий десятилетия»[354].

В числе ученых, подтвердивших интуитивные догадки, которые в свое время вдохновили «Ложь романтизма» Жирара, был доктор Эндрю Мельцофф из Института наук об обучении и мозге при Вашингтонском университете. Развивая идеи Дарвина и Фрейда, он продемонстрировал, что младенцы с первого же часа после рождения склонны подражать людям, участвующим в их жизни. Если Фрейд, Жан Пиаже и Б.Ф. Скиннер уверяли, что новорожденные – социально изолированные существа и способности вступать в контакт с другими людьми у них нет, выводы Мельцоффа феерически опровергли этот тезис: новорожденные высовывали язык в подражание взрослым и с самого рождения демонстрировали миметическую связь между «Я» и «Другим». Собственно, Мельцофф показал, что миметические отношения – самый первый тип человеческих взаимоотношений. Он повторял эксперимент снова и снова, с новорожденными в самом раннем возрасте – спустя сорок две минуты после рождения. «Мы образец для подражания младенцев с мига, когда они поднимают на нас глаза и начинают формировать свою деятельность в соответствии с тем, что видят вокруг себя в культуре»[355], – писал Мельцофф. Это открытие перевернуло мир возрастной психологии.

Некоторые соратники Жирара назвали зеркальные нейроны «новейшим открытием миметической теории». Но это известие – повод заволноваться. Если мимесис встроен в нашу нервную систему так же, как и сопутствующие ему насилие и вражда, закрадывается ощущение, что у нас нет надежды избежать этого печального удела. Где же в этой системе свобода воли или способность решительно и непреклонно отказаться от губительной тяги к соперничеству?

Но тут я припомнила одно из более ранних высказываний Жирара: он говорил, что даже «дурное» миметическое желание – ведущая куда-то дверь, причем по своей природе оно благое «в том смысле, что оно далеко не только подражательно в малом масштабе, но и позволяет человеку открыться, выбраться за пределы своего „Я“. …Да. Крайняя открытость. Открытость – это всё. Она может быть смертоносной, ведь она представляет собой соперничество; но она же – основа героизма, и преданности другим, и всего на свете»[356]. Здесь Жирар, как очень часто бывает, побуждает нас вернуться на шаг назад, на более метафизическую территорию, к вертикальной трансцендентности.

От мимесиса нам никуда не деться – все, что мы можем, это наблюдать за ним, в процессе наблюдения постепенно высвобождаясь из тисков зависти. Даже если мы обречены на мимесис, у нас по крайней мере есть выбор: либо подбирать себе образцы для подражания сознательно, обращаясь к тому, что Марк Аврелий называл «руководящим началом», либо допустить, чтобы образцы входили в нашу жизнь случайно, из массмедиа или «из вторых рук» (когда перенимаешь кумиров у друзей или в ходе соперничества с братьями и сестрами). Ребекка Адамс спросила у Жирара, может ли его теория объяснить «желание в интересах Другого – ненасильственное, святое желание – как крайнее проявление желания, а не как отречение от желания». Жирар ответил: «Я бы сказал, что всякий раз, когда вы испытываете это желание, – это воистину деятельное, позитивное желание в интересах другого человека, и при этом присутствует некая божественная благодать… Если мы отрицаем это, то переходим к некой форме оптимистического гуманизма»[357].

Вот классическая для Жирара манера выражать свои мысли в ситуациях, когда он не уверен, много ли сможет уразуметь аудитория: в таких случаях он говорит обиняками, аллюзиями, словно дистанцируясь от темы на тысячу миль. В другом интервью, примерно пятнадцатью годами позже, он говорил о неотъемлемых возможностях мимесиса, делая упор уже на другое: «Вопрос в том, каким образом людям формировать общества, долгосрочные ассоциации на основе этой формы соперничества – а форма эта нескончаема, длится вечно. И что это значит? Следует ли нам говорить здесь о зле? Думаю, нет», – сказал он. Он призвал говорить на языке науки, а затем отметил, что человек одинаково не способен как перестать подражать насилию противника, так и уклониться от подражания доброте друга. «Доброта набирает силу и превращается в то, что мы называем любовью, то, чего, очевидно, не бывает у животных. Но она набирает силу и в противоположном направлении и превращается в смертоносное насилие, которого у животных тоже не бывает, – сказал он. – Однако чем бы вы ни обменивались – комплиментами, любезностями, приветствиями либо инсинуациями, равнодушием, гнусностями, пулями, атомными бомбами, – это всегда обмен. Вы всегда даете или пытаетесь дать другому человеку то, что дает вам он»[358].

Оба ответа служат напоминанием о том, что мимесис – не только запертая комната: он также предлагает нам ключ и выход.

* * *

В 2005 году Жирара приняли в члены авторитетной Французской академии: ее основал кардинал Ришелье в 1635 году, в царствование Людовика XIII, в ее ведении были вопросы французского языка и французской литературы. Так Рене Жирар фигурально оказался в компании таких immortels, как Виктор Гюго, Поль Клодель, Александр Дюма-сын, Монтескье, Луи Пастер, Вольтер, а также Маргерит Юрсенар и даже Клод Леви-Стросс, не говоря уже о его старом друге Мишеле Серре, который и поддержал его кандидатуру.

«То, что среди нас есть один [член Французской академии], уже необычайно, но целых два… – сказал Харрисон, когда членом Академии избрали уже второго из двенадцати штатных преподавателей кафедры в Стэнфорде – Жирара (Серр стал членом академии в 1990-м). – Мне порой кажется, что наша администрация не отдает себе отчета в том, каков престиж Стэнфорда во Франции и франкоговорящих странах», – говорил он в интервью «Stanford Report»[359].

На церемонии Жирару вручили шпагу, и он надел знаменитый камзол с зеленой шелковой вышивкой в виде оливковых ветвей – такова была форма, предписанная Наполеоном. Жирар сказал, что нашел замысловатые ритуалы «крайне диковинными» – и это, пожалуй, не удивительно для человека, столько времени посвятившего антропологии. Рассказывая о церемонии по телефону из Парижа, он добавил: «Конечно, над этим подтрунивают: сорок immortels, которые ни в коей мере не бессмертны»[360].

Писатель и редактор Джозеф Боттум при этом событии хоть и не был, но хранит о нем драгоценное напоминание: он получил от Жирара письмо, «написанное его кошмарным почерком»:

Его провели в смежную комнату, и он, наряженный в форменный фрак с вышивкой, дожидался церемонии приема в Академию. И, исследуя комнату, обнаружил в ящике письменного стола чистые бланки.

И потому, как он написал в письме, он задумался, кто оценит записку на бланке с символикой Академии, – и выбрал меня. Это было мило и неожиданно, почему-то комично и грандиозно сразу. Один из тех жестов, на которые изо всех моих знакомых был способен только Рене. Жест, как мне всегда казалось, не соответствующий нашей эпохе – с разницей в столетие[361].

Образ Жирара, праздно ищущего, чем бы заняться в ожидании, совпадает с впечатлением, которое сложилось как минимум еще у одного наблюдателя: мол, славословия ничуть не вскружили Жирару голову.

Зепп Гумбрехт тоже присутствовал на торжествах вместе со своими коллегами Жан-Пьером Дюпюи и Робертом Харрисоном в составе официальной делегации Стэнфорда, а Мишель Серр выполнял роль церемониймейстера. Гумбрехт отметил, что Серр – сын шкипера баржи и человек непреклонно демократичный, но старается дать всем понять, что он академик. А Жирар, по словам Гумбрехта, наоборот, в свой звездный час не очень понимал, как теперь должен себя держать. По наблюдениям Гумбрехта, Жирар сидел в кресле слегка скованно и сам не свой, «словно оказал любезность, позволив Мишелю избрать его» в Академию. Гумбрехт отметил, что Жирар не нуждался в символах высокого статуса; ему были чужды и помпезность, и склонность изумлять окружающих заметными проявлениями своей скромности.

«Вот что произвело на меня впечатление с самого начала: он явно – я говорю это ему в похвалу – сознает свою значимость и гордится ею, – сказал он. – Некоторые считают ее преувеличенной. Я так не считаю. В то же время я просто не могу себе представить, чтобы он обращался с любым другим человеком не как с равным. Он не считает, что мир и его институты ему что-то должны».

Пусть Жирар и говорил об этом событии шутливо («immortels, которые ни в коей мере не бессмертны»), в другом смысле он отнесся к нему очень серьезно. У каждого из сорока кресел в Академии своя история, и, когда кто-то из академиков умирает, нового члена Академии подбирают так, чтобы по профилю он соответствовал своим предшественникам, занимавшим то же самое кресло. Жирару – в своей речи он сам указал на это – досталось кресло № 37, отмеченное наследием духовных лиц и теологов, а также поэтов, философов, историков и литературных критиков. Непосредственным предшественником Жирара был Амбруаз-Мари Карре – священник-доминиканец, писатель, награжденный орденами Почетного легиона и Военного креста.

Речь Жирара представляла собой панегирик предшественнику: это обязательное требование, но Жирар восхвалял Карре необычайно тепло. Он отметил, что Карре доблестно бился во французском движении Сопротивления, но упомянул об этом факте лишь между делом. Кое-кто утверждал, что родственников Карре это разочаровало: они ожидали, что военные годы будут центральной темой речи. Они не знали Жирара – его речь вырвалась за рамки таких предсказуемых шаблонов. Вместо того чтобы говорить о войне, Жирар коснулся внутренней жизни Карре – «духовной драмы, пронесенной им через всю жизнь». Он пояснил: «Его намеки на эту драму редки, обрывочны и не всегда легко поддаются истолкованию. Он так и не рассказал эту историю целиком. Именно это я и попробую сделать сейчас».

Ниже мы приведем, с его собственных слов, ярчайшее переживание Карре, которое он испытал четырнадцати лет в родительском доме в Нейи. В книге «Каждый день я начинаю» (1975) священник описывал свое просветление в тесной спальне так: «Я с невероятной силой ощутил – для колебаний просто не оставалось места, – что Бог любит меня и жизнь – это… здесь, передо мной, чудесный дар. Охваченный счастьем – у меня просто перехватило дух, – я упал на колени». Карре назвал это событие «абсолютным началом», оно принесло ему «радость, которую никогда не превзойдет никакая другая».

Жирар продолжал: «Даже спустя полвека отец Карре не мог говорить о том вечере без того, чтобы в нем заново всколыхнулась вся мощь изначального переживания. Во всем, что мы зовем „памятью“, следы запомнившегося события обычно лишь настолько отчетливы, чтобы оно не забывалось. Однако здесь слово „воспоминание“ кажется, по зрелом размышлении, неуместным».

Он подчеркнул, что видение Карре играло стержневую роль во всей его жизни, это была сокровищница, куда Карре возвращался снова и снова, а в конце концов удовольствовался тем, чтобы жить словно бы в лучах ее памятного великолепия. Стоит посвятить некоторое время анализу опыта Карре, ведь, читая между строк, я задумалась: уж не описывал ли Жирар себя, когда излагал свою интерпретацию confessio[362] Карре?

Без малого полвека назад Жирар и сам пережил такое, хотя, по-видимому, в форме более четкой и будоражащей. На попытки объяснить этот опыт он потратил всю оставшуюся жизнь. Возможно, на закате дней он мысленно возвращался в перевернувшие его душу эпизоды того чудесного Великого поста, когда он пережил двойное религиозное обращение? «Думаю, отца Карре следует рассматривать не как религиозного писателя, подобного столь многим другим, и даже не как мыслителя-мистика, а более радикально – как мистика в самом конкретном смысле», – сказал он.

Он пояснил, что у опыта Карре имелось два признака «мистического опыта», и сам признал, что к этому термину его аудитория отнесется скептически. Признак первый – такой опыт настигает человека без предупреждения, без усилий с его стороны, без приглашения. Признак второй – радость, которую, по словам Карре, не превзойдет никакое другое переживание. И наконец, сказал Жирар, «даруемое им ощущение вечности, неотделимое от неисчерпаемой способности к обновлению, от необычайного плодородия». И добавил: «В последнем свойстве обобщенно выражены все остальные – это интуитивная догадка о Божественном присутствии».

Однако Карре, подобно многим искателям духовности, предполагал, что на пути к праведности будет вступать в контакт с Господом вновь – чаще, насыщеннее и продолжительнее, – и, впадая во все более тяжкое разочарование, стал дожидаться новых мистических переживаний, которые так и не случились. Он пал жертвой огорчения, порыва души и последовавшего за ним чувства опустошенности, сказал Жирар. «Чем больше узнаешь отца Карре, тем больше осознаешь, что он подчиняет все философские и даже теологические размышления желанию вступить в личный контакт с Богом».

Хотя неудовлетворенное желание может перерасти в бунт, Карре избежал современной тенденции – не опустился до «антихристианского нигилизма, распространившегося в наше время повсеместно». Жирар поведал, что Карре не поладил с этой эпохой, когда «нет ничего скандальнее… старика, который цепляется за вековую мечту о праведности. Спустя полвека после своего опыта в Нейи Карре решил прикоснуться к внутренней ране своего бытия. Его духовный центр тяжести всегда располагался в прошлом, а не в будущем и, к сожалению, не в настоящем. Карре принялся «ворошить кочергой угли отгоревшего костра», как выразился Жирар.

«Пережитое предстало перед его взором ослепительной спящей красавицей, пробуждающейся после долгой ночи». Когда переживаешь некое мгновение за пределами времени, разница между воспоминанием и новым опытом исчезает. В поздних текстах Карре возвращается к своему отроческому опыту в Нейи и осознанию того, что он сам отвернулся от Бога, попытавшись в одиночку взять штурмом цитадель – «стремление, типичное для Запада и современности», – сказал Жирар. Карре тянуло к образцам для подражания, восхваляемым в западном обществе, – «людям действия, „успешным“, „предприимчивым“ в американском смысле, чуть ли не к деятелям свободного предпринимательства». Тут снова возникает «подтачивающий порок» – «глухая зависть»: от связи с мимесисом никуда не деться.

По-видимому, Карре вполне заслуживал места в списке героев Жирара – соответствовал формуле из «Лжи романтизма и правды романа»: автор и персонаж сходят со сцены после религиозного обращения на смертном одре, после отречения от «Я» и его порывов. Автор осознает, что вел бой с тенью, что он и его враг неотличимы.

«Вместо того чтобы сделать Бога Эверестом, на который предстоит взойти, отец Карре в финале видит в нем укрытие от бед. Это не скептический гуманизм, а скорее капитуляция перед милосердием Божиим», – сказал Жирар. В итоге же именно смирение даровало Карре свободу. И, возможно, Жирару тоже?

Обычно Жирар отвлекал внимание от себя и перенаправлял его на свои идеи. Я задумалась: до какой степени он воспользовался, если вообще воспользовался, Карре как прикрытием (так Данте воспользовался чередой «дам-ширм», чтобы без утайки и исповедальности излить свою настоящую любовь), чтобы поведать о нескольких десятилетиях собственного духовного опыта? В какой мере Карре выразил в написанных за всю жизнь текстах сокровенный опыт самого Жирара?

Лекции и речи Жирара о христианстве служили преимущественно для распространения его теорий и не были автобиографичными. Возможно, его речь «Современный мистический опыт» – редкая возможность заглянуть во внутреннюю жизнь самого Жирара, описывающего свои духовные борения через историю Карре: проблеск запредельного, мелькнувший перед глазами в отрочестве, а затем духовная пустыня, долгое странствие, когда приходится при ярком свете дня идти за той же самой, еле видной звездой.

В тот день 2005 года аудитория в Академии ожидала совсем другого. Жирар поступил характерным для себя образом – в речи о работах Карре прял свою уникальную нить мысли и коснулся абсолютно религиозной темы на площадке, где к такой тематике необязательно отнесутся благосклонно.

Следующим выступил Мишель Серр с протокольным заявлением. Пресса отметила, что говорил он с необычайным чувством. Он подчеркнул, что сегодняшние печатные СМИ и телекомпании и на вербальном, и на визуальном уровне исступленно сосредоточены на теме человеческого жертвоприношения, «изображая и множа его столь лихорадочно, что эти бесконечные повторы возвращают нашу культуру к меланхоличному варварству и обрекают нас на колоссальный регресс в плане гоминизации». Самые передовые технологии, сказал он, «отбрасывают нашу культуру далеко назад, в архаическую эпоху жертвенного политеизма».

Затем он прямо обратился к другу и коллеге: «Вы вскрыли веру, стоящую за преступлениями истории, и постигли те из этих преступлений, которые совершались именем Бога, причем вы сделали это не ради оправдания религии, а ради восстановления истины, критерий которой – „не проливай кровь“»[363].

Он назвал Жирара пророком, который вдохнул новую энергию равно в литературную критику, историю и психологию. Теории Жирара помогли нам постичь механизмы желания и соперничества, формирующие нашу экономику; в результате мы поднялись на более высокую ступень в антропологии, истории религий и теологии. «Отныне нарекаю вас новым Дарвином наук о человеке», – сказал Серр под конец. Это определение впервые прозвучало в тот день и закрепилось за Жираром.

* * *

Религиозное обращение – не единовременное событие, а процесс. В случае Жирара одним из главных моментов этого процесса стало восхищенное письмо о «Насилии и священном», полученное им в начале 1970-х. С этого письма завязалась дружба. Летом 1975 года Жирар лично встретился с Раймундом Швагером в Совтерре неподалеку от Авиньона. Более тридцати лет они обменивались сердечными, вдумчивыми письмами. Их дружба значима тем, что спустя годы побудила Жирара переосмыслить один из наиболее авангардных аспектов «Вещей, сокрытых от создания мира», изменила ход его жизни и исследований таким образом, что все более секулярная культура стала смотреть на него скорее с критическим пренебрежением, чем одобрительно. Семена были заронены в 70-х, но окончательно результаты этой переписки созреют именно в Стэнфорде.

Новый друг Жирара по переписке был швейцарский иезуит, профессор теологии в Инсбрукском университете в Австрии. Швагер стал первым жирардианцем-теологом, и его энтузиазм оказался заразительным – вначале перекинулся на его австрийских коллег, а затем на других теологов: их все сильнее притягивали работы французского теоретика. Жирар так увлекся книгой Швагера «Нужны ли нам козлы отпущения?», вышедшей на немецком языке всего за несколько месяцев до публикации «Вещей, сокрытых от создания мира» на французском, что назвал ее «воистину книгой-близнецом» своего труда[364]. Позднее Швагер стал первым председателем одной из главных научно-исследовательских ассоциаций жирардианцев – Коллоквиума по насилию и религии.

Еще теплее Жирар относился к нему самому. «Надо сказать, Раймунд Швагер как личность был совершенно чужд миметическому желанию. Между нами никогда не было никакого духа соперничества, никакой гонки наперегонки к финишу, – говорил он. – Он был абсолютно самоотверженным человеком – пожалуй, никого более самоотверженного я не встречал. В нем жил исследовательский дух – но совершенно чистосердечный, посвятивший себя истине христианства и усовершенствованию этой истины»[365]. И верно, пример Швагера убеждал даже лучше, чем его слова. Билл Джонсен выразил мысль, перекликающуюся с мыслью Жирара: «У меня есть соблазн назвать Швагера внешним образцом для подражания, существующим в совсем иной плоскости, неспособным на зависть; но если бы я так сказал, то не признал бы его благородное и незримое достижение при преодолении зависти и проигнорировал его уверения, что для эффективной работы с гипотезой мимесиса требуется личное религиозное обращение». Это «личное религиозное обращение» Джонсен описал в жирардианских терминах: обратиться – значит «признать свои миметические затруднения и своих козлов отпущения»[366].

Возможно, самое большое влияние Швагера было в следующем: Жирар пересмотрел свою позицию по вопросу «жертвоприношения», ранее изложенную в «Вещах, сокрытых от создания мира».

Анализ жертвоприношения – главная тема их переписки. Взгляды на природу архаического жертвоприношения у них совпадали, но Жирар делал исключение для Послания к Евреям, находя, что отсылки к «жертвоприношению» Христа в этом тексте содержат рудименты архаической религии и архаического же отношения к священному. Швагер рассудил, что, хотя язык этого текста и впрямь «жертвенный» в архаическом смысле, автор послания нашел новое, преображенное значение этого слова, поместив жертвоприношение во внутренний мир личности. В процессе идеального imitatio Christi верующий становится жертвой гонений, клеветы и даже физического уничтожения. В послании, указал Швагер, подчеркнута разница между старыми формами жертвоприношения и новой, которая в нем же и описывается. Иисус истово соблюдал принцип ненасилия и подчинялся ему, утверждал Швагер.

В письме от 17 апреля 1978 года Жирар напомнил Швагеру, что находится не в среде теологов, а в академической среде, где задают тон специалисты по критическому литературоведению[367]. Он предположил, что Швагер благодаря своему положению теолога сможет лучше, чем он, описать этот аспект миметической теории, – и Швагер в нескольких книгах внял его совету. Но пойти на попятный было невозможно. Позднее Жирар признал, что слишком поторопился умалить значение Послания к Евреям: «Я был абсолютно неправ. И, честно говоря, сам не знаю, что на меня нашло, потому что обычно я усердно старался так не поступать», – то есть признал, что сделал из Послания к Евреям «козла отпущения» и поддался влиянию психоаналитиков: «слово „жертвоприношение“ вызывает у них что-то вроде фобии». Послание заслуживает вдумчивого отношения, сказал он; это единственное место, которое он бы исправил в «Вещах, сокрытых от создания мира». «Я требую от этого текста пользоваться той же лексикой, что и я – а это попросту глупо»[368].

Он подчеркнул, что изменение значения слова «жертвоприношение» заключает в себе всю религиозную историю человечества. Следовательно, в современном церковном или каком-то еще религиозном контексте слово «жертвоприношение» имеет не то значение, какое имело в примитивной религии. «Конечно, во время работы над этой книгой моя голова была забита примитивной религией и главной темой были ее отличия от христианства, поэтому я приберегал слово „жертвоприношение“ исключительно для примитивной религии»[369].

В поздний период Жирар порой намекал на свои миметические борения и желание вырваться в авангард. Его критика христианства как по этому конкретному пункту, так и более широкая создала вокруг него в определенных кругах броский ореол еретика; правда, мне всегда казалось, что значимость и величину этого он преувеличивал. Но чем больше этот опсимат (этим словом я называю его в похвалу, а не в укор) узнавал и открывал, тем ортодоксальнее становился и, наконец, признал, что три четверти сказанного им уже содержатся в трудах Блаженного Августина[370]. Иногда человека надо спасать от его собственной одаренности. Знакомство со Швагером, по моим подозрениям, окончательно отбило у него тягу быть неортодоксальным и чем-то больше простого верующего, по воскресеньям тихо занимающего свое место в церкви. Так или иначе, из-за своей новой позиции он еще больше отдалился от модных интеллектуальных кругов с их лихорадочной погоней за новизной.

Жиль Бейли, близкий друг Жирара, вспоминает одну встречу с теологами в Сономе во второй половине 1980-х. Жирар только что обрисовал последствия бедственного положения, в котором мы в исторически-культурном отношении оказались из-за миметического кризиса и неспособности урегулировать его через механизм козла отпущения либо мирными альтернативными способами. «Что же теперь делать?» – спросил кто-то. Ответ Жирара прозвучал шокирующе, особенно потому, что такие вещи вообще понадобилось проговаривать вслух в зале, полном теологов: «Мы могли бы начать с личной святости»[371].

Это был не единичный случай. Во время работы над книгой «Завершить Клаузевица» взгляд Жирара на ситуацию в мире стал еще мрачнее и апокалиптичнее. Угурлян вспоминал, как в тот период на одной лекции в Париже Жирар откликнулся на другую просьбу указать выход. Что делать, чтобы предотвратить катастрофу? «Молиться», – был ответ.

* * *

Трудности с переводом на английский «Achever Clausewitz» – последней крупной работы Жирара – я наблюдала собственными глазами. Процесс перевода, как обычно бывало с его книгами, походил на затяжное испытание. Пока я ждала гранок, чтобы написать рецензию для «San Francisco Chronicle», несколько раз поменяли название. Спустя несколько лет Уильям Джонсен, американский редактор текстов Жирара, вспоминал за чашкой кофе, как нашел верную интонацию для названия свежепереведенной книги. Слово achever в итоге оказалось непереводимым; пожалуй, самый близкий по смыслу перевод – «покончить» или, как здесь, – «довести до конца». Оба варианта по-английски выглядят неуклюже. Немецкий перевод назывался «Im Angesicht der Apokalypse: Clausewitz zu Ende denken», то есть «Пред лицом Апокалипсиса: додумать Клаузевица до конца». На английском это было бы «In the Face of the Apocalypse: Thinking through Clausewitz» – громоздко, да и неясно для американцев, ведь они, как правило, знают об этом прусском военном теоретике мало. В итоге остановились на названии, которое Жирар и Бенуа Шантр придумали вместе: «Battling to the End», «Биться до конца».

Джонсен пояснил логику их выбора: «Английское название заостряет внимание на том, что сказано в книге о борьбе насилия с истиной – о битве более долгой, чем битва с Клаузевицем». Я поискала пассаж, который он имел в виду, – во французском издании он служил эпиграфом, – и обнаружила: Жирар утверждал, что историческая конфигурация, с которой мы сейчас столкнулись, – «то, что предвидел Паскаль: это война между насилием и истиной»[372]. Это вернуло меня к письмам Паскаля, и в 12-м из его «Писем к провинциалу» я нашла этот пассаж:

Странная это и продолжительная война, когда насилие пытается подавить истину. Все старания насилия не могут ослабить истины, а только служат к ее возвышению. Все сияние истины бессильно остановить насилие и только еще более приводит его в ярость. Когда сила борется против силы, более могущественная уничтожает более слабую; когда рассуждение противопоставляется рассуждению, истинное и убедительное уничтожает и разбивает пустое и ложное: но насилие и истина ничего не могут поделать друг против друга. Но пусть из этого не заключают, будто это две равные силы, ибо между ними существует то величайшее различие, что насилие имеет только ограниченную продолжительность по воле Божией[373].

«Это чудесное переживание своей миссии, решимость никогда не сдаваться, биться до конца – вовсе не та нелепая интерпретация, согласно которой мы пассивны перед лицом собственной гибели», – сказал Джонсен. Паскаль и Жирар равно олицетворяли поиск «твердой позиции», пояснил он. «Никогда нельзя опускать руки и прекращать борьбу за истину».

* * *

28 декабря 2008-го Жирар получил премию Ассоциации современных языков за заслуги перед наукой. Награду вручили на ежегодном съезде, который в том году провели в фешенебельном отеле «Фэйрмонт» в Сан-Франциско. В объявлении о награждении MLA отметила, что Жирар «оказал влияние международного масштаба, отстаивая тезис, что искусство литературы – это верифицируемое исследование поведения человека». На этом похвалы не заканчивались: «На протяжении пятидесяти лет, начиная с первой своей книги о романе и вплоть до недавней работы о политике и войне после Клаузевица, он вдохновляет междисциплинарные исследования в физических, биологических и общественных науках, а также в религиоведении. Студенты и читатели нашли в его лице блистательного и мягкого коллегу, вдохновляющего на поиски истины».

Сотни человек теснились в неоклассическом зале под люстрами. В числе присутствующих были друзья Жирара, в том числе Джонсен и я, а также его дочь Мэри. Врученный ему хрустальный треугольник фирмы «Стубен» (навевавший ассоциации с его первой книгой «Ложь романтизма»), стал впечатляющей заключительной вехой в его долгой истории членства в MLA, тогда как первой, за сорок с лишним лет до того, была премия в категории «лучшая статья» за работу «К новому процессу над „Посторонним“».

Я тоже сидела там, с авторучкой наготове, в ожидании: хотела законспектировать, что скажет Жирар. В отчете в официальном блоге MLA сказано: «Жирар развеселил меня заявлением, что некоторые разговоры, услышанные им сейчас в кулуарах конференции, – абсолютно те же, которые он слышал еще в 1960-х»[374]. Он посоветовал нам подчеркивать ценность и полезность гуманитарных наук. И сошел с ораторского помоста.

Хотя лауреатов этой премии не обязывают произносить речи, обычно они размышляют вслух о трудах всей своей жизни или о своей области исследований. Другие просто выражают признательность – так сделал и Жирар. Но я почувствовала, что аудитория на миг оторопела: от одного из самых красноречивых львов академического мира она ждала чуть большего. Аплодировали ему тепло.

Изящный и непринужденный стиль эффектных выступлений Жирара дал сбой – так, по крайней мере, показалось мне. И хотя я и не знала о случившейся у него в том году серии микроинсультов или, возможно, просто не сознавала всю серьезность дошедших до меня слухов, но почувствовала: что-то не так.

Глава 13

Кто заглянет в души этих людей?

Истина метафизического желания – смерть.

Рене Жирар

Женщина средних лет, жительница Сериньян-дю-Конта, вышла из полумрака на дневной свет. В Провансе стоял знойный, безоблачный летний день. Она заморгала, сощурилась, вглядываясь в толпу у ворот. После без малого двух месяцев заточения в приспособленном под тюрьму доме у собора солнечный свет наверняка показался ей невыносимо ярким. Из сияния выдвинулись солдаты и потащили ее сквозь улюлюкающую толпу на беспощадный солнцепек.

О ней нам известно довольно мало, но вот что мы знаем.

Сюзанне-Агате Делуа шел тогда пятьдесят четвертый год. Она родилась 4 февраля 1741 года в семье Жозефа-Алексиса Делуа и Сюзанны Жан-Клерк, была четвертой из восьмерых детей, выросла в нескольких милях от Авиньона. В течение двух лет, предшествовавших описываемым событиям, она тихо жила в доме брата, давая частные уроки грамматики, шитья и катехизиса.

В тот день, 6 июня 1794 года, она вновь предстала перед Народной комиссией. Ей в очередной раз предъявили обвинения в том, что она враг свободы, а также в попытках подрыва республиканского строя с помощью фанатизма и суеверий, в отказе принести предписанную законом присягу, в отказе от гражданства и в разжигании гражданской войны. От нее снова потребовали, чтобы она в качестве гражданки Республики принесла обязательную гражданскую присягу свободе, а она в очередной раз отказалась.

Она, бесспорно, понимала, что «обязательная» присяга свободе, к которой заключенных принуждают под угрозой казни, – это возмутительный оксюморон; так или иначе, у нее хватало проницательности, чтобы не обманываться словами наподобие «свобода» и «вольность», ведь стоящий рядом с ней добряк – а от него требовали той же присяги и предъявляли ему те же обвинения – попал в тюрьму всего лишь за то, что служил мессу. Двумя годами ранее Сюзанна-Агата поневоле покинула Кадрусское аббатство, где была монахиней бенедиктинского ордена и звалась сестра Мари-Роз. В аббатстве было еще девять монахинь – и всех их в октябре 1792 года выставили на улицу, обрекая на лишения, нищету и попытки пробавляться чем придется. Возможно, в итоге было бы безопаснее скитаться, чем, как Сюзанна-Агата, возвращаться к родным – в дом буржуа, имевших свое шелкопрядильное дело. Там-то органы революционной власти и отыскали Сюзанну-Агату Делуа.

Погибших мученической смертью монахинь-кармелиток из Компьена обессмертил Франсис Пуленк в душераздирающей и неумолимо-суровой опере «Диалоги кармелиток». Но мы, неясно почему, намного меньше знаем о казнях вдали от Парижа, а именно в Оранже, где Эпоха террора была особенно кровопролитной и свирепой. Собственно, монахини с их душевной твердостью и бесстрашием – лишь одна из множества «категорий» убитых в те шесть недель местных жителей и жительниц: всего погибли 332 человека.

Сюзанна-Агата постаралась создать атмосферу героизма и доблести: историки сообщают, что аббат Антуан Лузиньян и эта сестра-бенедиктинка устроили дружеское состязание в мученичестве, так что осталось неясным – то ли священник поддерживал в монахине храбрость на пути к гильотине, то ли монахиня ободряла священника.

В шесть часов вечера того же дня в доме у собора, откуда увели Сюзанну-Агату, примерно четыре десятка женщин услышали зловещую барабанную дробь и восклицания «Vive la Nation!», возвестившие о первой казни. По этой примете сестры-монахини догадались, что их новая подруга, лишь несколькими часами раньше убеждавшая их не отчаиваться, рассталась с жизнью и ее отрубленную голову показали толпе. Вскоре эти женщины повторят ее судьбу.

По словам Жирара, политический террор часто соединяет два типа насилия: коллективные гонения, которые учиняют толпы убийц, и коллективные же отголоски гонений – по форме законные и с соблюдением всех официальных судебных процедур, но подстегиваемые крайностями общественного мнения. Французская революция дает прекрасные примеры обоих типов насилия. Вряд ли тем, кого гнали сквозь ликующую, улюлюкающую толпу, эти поверхностные судебные ритуалы внушали успокоительное чувство, что, дескать, надлежащая правовая процедура соблюдена. Вновь вспоминаются слова Жирара о жертвоприношении, вырвавшемся из-под контроля: «в общине присутствует некое чудовище, жаждущее заполучить все больше и больше жертв»[375].

Когда Жирар в разных обстоятельствах заверял меня, что женщина, ныне известная под именем блаженной Мари-Роз Оранжской, приходится ему дальней родственницей, точнее двоюродной бабушкой его бабушки по материнской линии, я подозревала, что это лишь горделивый семейный миф. Однако семья де Луа до сих пор ведет бизнес в шелковой промышленности Сериньян-дю-Конта – а занимается она этим с 1770 года (первый послевоенный мэр города носил фамилию Делуа, так что вариантов написания этой фамилии доныне существует два). Мать Жирара, Мари-Терез де Луа Фабр, родилась спустя каких-то сто лет после тех событий. Они просто должны были состоять в родстве, как же иначе: в тех краях несложно проследить историю рода на сто лет назад, если семья живет в регионе с незапамятных времен. С одного взгляда на фотографии Сериньяна или соседнего Кадрусса становится ясно, насколько прочно люди пускают там корни. Мать Жирара, по его словам, рассказывала эту историю детям, что создавало вокруг ее предков как бы легкий мистический флер.

Что Жирар упомянул об этом в нескольких беседах со мной, тоже кое-что говорит нам о незримом духовном компасе, который, насколько мне известно, не упомянут в других текстах о нем. Не будет чрезмерной вольностью предположить: что Сюзанна-Агата до последнего вздоха не покорялась исходившему от режима «устремлению к крайности» и лично сказала «нет» принуждению и интеллектуальным модам, – все это черты характера, незримо наследуемые из поколения в поколение, причем повторения рассказа и семейные предания упрочивают их даже крепче, чем последовательность генов в ДНК. В любом случае этим можно отчасти объяснить привязанность Жирара к тому времени и истории. Возможно, это одна из тех причин, которые побудили его на закате жизни, в его последней книге «Завершить Клаузевица», вернуться в те времена и описать процессы, которые довели нас до нашего бедственного положения в XXI веке – в исторический момент, когда Жирар, сойдя с шумной сцены, нас покинул.

В средневековом соборе в Оранже есть часовня в память о тридцати двух казненных женщинах. Как должно было подействовать на впечатлительного юношу это семейное предание о насильственной смерти – история, случившаяся не на другом – в восприятии американцев – континенте, а в соседней деревне?

* * *

«Судя по некоторым признакам, сообщества – архаические сообщества и даже современные сообщества, собственно, любые, – подвержены беспорядкам, которые обычно распространяются во всем сообществе как зараза, через некую форму миметического желания», – разъяснял Жирар в 2005 году в радиопередаче Роберта Харрисона «Entitled Opinions» («Мнения, на которые вы имеете право»). «Если есть два человека, желающие заполучить одно и то же, скоро их будет трое, а когда их трое, они все стремительнее заражают остальное сообщество. Рушатся разделяющие их различия и барьеры, оберегающие от того типа взаимодействий, который порождает миметическое желание, – продолжал он. – Следовательно, все идет к тому, что я называю миметическим кризисом, к моменту, когда все разом дерутся за что-то между собой. Даже если этот объект исчезнет, они продолжат драку, потому что станут исступленно думать друг о друге. И этот конфликт по мере нарастания грозит уничтожить все сообщество»[376].

Разумеется, не все «религиозные» обряды чисто религиозные: рудименты архаического священного в нашу эпоху могут содержаться и в секулярных ритуалах. Французская революция – показательный образчик механизма козла отпущения и жертвоприношения, миметический паттерн, у которого будут отголоски и в последующих столетиях – в пору революций, мировых войн, а затем международного терроризма и ядерной катастрофы, которые угрожают XXI веку. Жирар продемонстрирует нам, что все это имело прообраз в обществе, которое только что, в январе 1793 года, в ходе неуклюжего и потому мучительно затянувшегося ритуала публично прикончило своего прежде неприкосновенного короля. Стало возможно все: прачка тогда могла стать доносчицей и революционеркой, плотник – палачом, казнящим былых недосягаемых вельмож. Табу исчезли, а социальные различия если и не стерлись полностью, то стали довольно расплывчатыми. Эта сцена будет вновь и вновь разыгрываться во время эпигонских революций, сотрясавших мир в последующие столетия. Ханна Арендт, наблюдая за разгулом зверств в ее время, писала: «Как только было совершено беспрецедентное преступление, оно может стать прецедентом в будущем»[377]. Каждое зверство, каждый теракт приглашает к повторению, к эскалации. За убийством детей в Норвегии в июле 2011 года следует убийство детей в Тулузе в марте 2013-го, а затем, в декабре того же года, бойня в Ньютауне, штат Коннектикут. Стрельба в школах перестала нас удивлять – после инцидента в Колумбайне это рутина.

Возможно, в антураже нашей эпохи повторяется все то же архаическое насилие, однако общества наши – уже далеко не архаические. Значение термина «жертва» уже не то, что в Микенах, где люди, выбранные на роль козла отпущения, считались не вполне людьми, а потому заключали в себе двойную возможность: их можно было подвергнуть поношениям и убить, а затем обожествить. Современные сообщества, в том числе то, которое казнило Сюзанну-Агату, утратили свое архаическое простодушие. Механизм козла отпущения больше не может затормозить насилие, а, напротив, подзуживает его, словно пытаясь задушить в себе подсознательную догадку, что поступает дурно, и тем делает первоначальную ошибку еще непростительнее. Покуда козлов отпущения казнят одного за другим, круг жертв расширяется: люди все обвиняют и обвиняют, козлов отпущения становится все больше – и вот процесс уже пожирает сам себя.

Богатая и привилегированная церковь, обладавшая даже правом взимать налоги, была вполне логичной мишенью. Вновь подчеркнем: козлы отпущения – не всегда невинные божьи одуванчики, но предъявляемые им обвинения несоразмерны ни возможным проступкам, которые конкретно они совершили, ни вине, которую с рациональной точки зрения может нести их социальная группа. Однако те, кто их казнит, бросаются на жертв, движимые исступленной яростью и непоследовательными мотивами. Сюзанна-Агата оказалась крайней в долгой цепочке насилия.

Можно утверждать, что началось все в 1792 году, на четвертый год революции, когда электротоки слухов содействовали распространению страхов, а те порождали неразбериху. Прусские армии наступали на Париж, чтобы восстановить во Франции порядок и сорвать планы завоевания Европы, которые вынашивал революционный режим. Весть, что вторжение вот-вот произойдет, стала толчком к бунтам и кровопролитию. В сентябре 1792 года разъяренные толпы убили трех епископов и более двухсот священников; многие из них приняли смерть в кармелитской церкви в двух шагах от улицы Вожирар – той самой, где в годы немецкой оккупации грелся у жаровни Жирар. По сообщению очевидца, британского дипломата, клириков «перебили при варварских обстоятельствах, слишком шокирующих, чтобы их описывать… толпы – полные хозяева ситуации, нам же остается лишь с ужасом смотреть в будущее»[378].

С 21 октября 1793 года все священники, которые отказывались дать присягу (ту самую клятву, на которую не согласилась Сюзанна-Агата), подлежали убийству везде, где их застигнут, заодно со всеми, кто укрывает таких священников. Священников и монахинь было крайне, непропорционально много – в первые две ночи только их и убивали – среди тысяч человек, зверски утопленных в Луаре с ноября 1793 года по февраль 1794-го близ Нанта; в числе жертв массовых казней лица духовного звания тоже занимали заметное место. В Рошфоре примерно восемьсот неприсягнувших клириков заточили на борту целой флотилии кораблей-тюрем в местной гавани, где они по большей части и поумирали из-за ужасных условий содержания. Некоторые отмечают, что эти корабли фактически были одним из первых в мире «концентрационных лагерей». От концлагеря до геноцида: в регионе Вандея в те годы истребили четверть миллиона мужчин, женщин и детей. Эти местные жители не были, вопреки частым утверждениям, роялистами, зацикленными на прошлом; отнюдь, они были citoyens[379], горячо поддержали революцию 1789 года, но подняли восстание в ответ на упразднение их религии. Этот исторический эпизод завершился «заранее обдуманными, организованными, спланированными бойнями, которые совершались хладнокровно, массированно и систематически с осознанным и неприкрытым намерением уничтожить конкретный регион и истребить целый народ, начиная с женщин и детей, в целях искоренения „проклятой расы“, сочтенной неисправимой в идеологическом отношении»[380].

В этих событиях Жирар обнаружил корни нашей современной эпохи. Он описал, как последствия Французской революции продолжают развиваться в «устремлении к крайности», что с пугающей прозорливостью разъяснял военный стратег-аналитик Клаузевиц. «Истоки терроризма восходят к революционным войнам, превратившимся в итоге в Наполеоновские „регулярные“ войны»[381], – отметил Жирар.

Что же именно произошло? «Достаточно одного убийства, чтобы убийца попал в замкнутую систему. Ему нужно убивать снова и снова, учинять побоища, чтобы истребить всех тех, кто мог бы когда-нибудь отомстить за своих сородичей»[382], – писал в 1941 году антрополог Джулс Генри, имея в виду не только ареал своих полевых исследований – бразильские джунгли. Столь же удачно его тезис описывает геноциды и недавних времен. О Жан-Батисте Каррье – в годы Французской революции он прославился как один из самых жестоких массовых убийц, который организовал зверства в Нанте и «замирение» Вандеи, – писали: «Этот одержимый негодяй воображал, что у него нет другой миссии, кроме бойни»[383].

Жирар согласился с анализом Генри. «Насилие, порождавшее когда-то священное, воспроизводит теперь лишь самое себя»[384], – писал он. «Страх быть убитым, если не убьешь сам, склонность „упреждать“, аналогичную современным „превентивным войнам“, нельзя описывать в психологических категориях»[385].

Надвигающееся иностранное вторжение усилило прочие разногласия внутри властных структур. Революционные партии боролись между собой за контроль над Францией. Фракции ненадолго помирились, когда Национальный конвент единогласно, выдвинув архаические обвинения, вынес приговор козлу отпущения – королю[386], но затем снова рассорились. За четыре года революция не выполнила свои щедрые обещания удовлетворить миметические запросы («всем варенья!»), и настоящие бедняки по-прежнему жили впроголодь («хлеба нет!»). Так ли уж это отличается от сегодняшних обещаний политиков и рекламных слоганов? Именно в ту эпоху родилась пропаганда. Руководствуясь реальными и надуманными потребностями, толпа требовала все больше. Людей начали приносить в жертву: на гильотину отправляли тех, кого считали помехой на пути к настоящему «равенству»: мол, стоит их устранить, и новый строй наверняка заработает. Эти меры лишь умножали страх и раздоры – «скреп» общественного единения из них не вышло. Вожди революции неизбежно передрались между собой. Самые свирепые из них, якобинцы, после событий октября 1793 года скопом арестовали и казнили сравнительно умеренных жирондистов, что стало истинным началом якобинского террора. Требовалось все больше и больше жертв, выявляли все больше «врагов», а необходимость «очищения» каждый трактовал как обязанность, касающуюся не его самого, а внешнего мира, как необходимость приносить в жертву других. Процесс ускорился, когда на авансцену вышел самый легендарный из революционных деятелей.

В замке Визий неподалеку от Гренобля можно увидеть терракотовый бюст Максимилиана Робеспьера. В отличие от других портретов, где он изображен в негнущейся одежде, с поджатыми губами и белыми напудренными волосами, здесь Робеспьер со свободно повязанным на шее платком выглядит молодо, а на лице его словно написано несогласие с репликой незримого собеседника, сидящего где-то справа. Он встрепенулся в легком удивлении и, подняв брови, оборачивается возразить кому-то на заседании Конвента. Черты лица и гримаса поразительно современные: если бы не старинный наряд, его можно было бы принять за студента чуть ли не любого нынешнего университета. Между этим портретом и другими – года два, не больше, но уже заметен переход от классицизма к романтизму – ведущему стилю последующих десятилетий.

На образ мыслей Робеспьера, даже когда тот стал взрослым человеком, сильно влиял Жан-Жак Руссо – один из основоположников движения романтиков. В результате сформировалось крайне наивное мировосприятие, и у Робеспьера, видимо, «закоротило» способность видеть себя со стороны. Он полагал, что французский народ по натуре добр: дескать, это податливый материал, из коего можно вылепить прямое демократическое правление. А от прямой демократии, разумеется, один маленький шаг до власти толпы. «Террoр – этo не чтo иное, как быстрая, строгая, непреклонная справедливость», – заявил Робеспьер. Его вера в прирожденную человеческую доброту не помешала ему запустить программу, в результате которой за неполный год перебили до сорока тысяч человек. Эта бойня не стала помехой и для того, чтобы Робеспьера, чьей целью была праведность революционного толка, прозвали Неподкупным.

* * *

Не доверяйте ни одному общественному движению, если оно берется делать новый календарь: силиться реструктурировать время – тщетно. В Камбодже это проделал режим Пол Пота – ввел «нулевой год» в честь того, что этот устроивший геноцид лидер в 1975-м захватил власть. Во Франции же новый календарь ввели в результате Революции. Этой «Великой» революции станут подражать, да она и сама была миметическим событием – копировала не столь неистовую Американскую революцию. Мышление в основном покорно стадному инстинкту, и мы часто называем «прогрессом» то, что на поверку – лишь подражательный рывок стада в направлении крайности.

«Французская революция была прямо-таки поразительным событием. Франция – первая великая держава, которая стала атеистической», – сказал мне Жирар. Переход к новому состоянию происходил в несколько этапов. Осенью 1793 года Национальный конвент, где задавали тон якобинцы, утвердил новый календарь – отменил «священный день отдохновения» и учредил революционные праздники, выпадавшие на каждый десятый день (dêcadi). Церкви по всей Франции были преобразованы в Храмы Разума, а в самом знаменитом христианском храме – соборе Парижской Богоматери – двадцатого брюмера II года Революции (для всей остальной планеты и для нас с вами теперь – 10 ноября 1793 года) состоялось Fête de la Raison[387]. Юные девушки в белоснежных древнеримских столах с трехцветными кушаками собрались вокруг живой и подобающим образом наряженной Богини Разума. Они пели гимн на стихи Мари-Жозефа Шенье: «Свобода, поселись в гостеприимном храме, Богинею французской будь!»[388]

Однако же сам Робеспьер придерживался некой мечтательной разновидности деизма с гибкими, расплывчатыми предписаниями. Он учредил Культ Верховного Существа, отличавшийся мягким деизмом и акцентом на гражданском долге, – религию, которую в основном придумал сам и тем взбесил более радикальных якобинцев: те ратовали за атеистический и антропоморфный Культ Разума. Центром поклонения Верховному Существу стала рукотворная гора на Марсовом поле, и Робеспьер провозгласил свою новую религию истинной и «общественно полезной». Политическая свара из-за религии прямо и косвенно стала причиной того, что в марте 1794 года вождей Культа Разума казнили.

Спустя несколько месяцев победители и побежденные поменялись местами вновь. Тем летом, на следующий день после последних казней в Оранже, Национальный конвент осудил Робеспьера и объявил его преступником. Его падение было стремительным. Несколько политических фракций имели какие-то свои мотивы для мести – стандартные призывы к «очищению» рядов могли затронуть большинство их членов и удовлетворяли потребность эпохи в тогдашнем аналоге политкорректности, – но один мотив сплотил всех: инстинкт самосохранения и страх оказаться на очереди. 28 июля 1794 года Робеспьера и два десятка его соратников казнили на гильотине. Введенный им культ сошел на нет, а Наполеон Бонапарт официально запретил оба конкурировавших культа, издав Закон о культах от восемнадцатого жерминаля X года.

«Когда общество разлаживается, – писал Жирар, – то сроки уплаты сокращаются и устанавливается более скорая взаимность не только в позитивных обменах, которые сохраняются, лишь поскольку они абсолютно необходимы, например в форме бартера, но и в учащающихся враждебных, или „негативных“, обменах. Взаимность, которая в этот момент становится заметна, – это взаимность не благих, а дурных действий – взаимность оскорблений, ударов, мести и невротических симптомов»[389].

Как отмечал Жирар, в современную эпоху «по своем возвращении это религиозное стало сегодня столь регрессивным, насильственным и могучим только потому, что нам так хотелось от него отстраниться. Рациональность… – не подлинная дистанция, а плотина, которая готова вот-вот прорваться. И в этом смысле она была нашей последней мифологией. Мы „верили“ в разум, как верили когда-то в богов»[390]. Сказано не в бровь, а в глаз, особенно если учесть вышеизложенный исторический эпизод.

* * *

В то время, когда на Сюзанну-Агату Делуа обрушились несчастья, двенадцатилетний знаменосец впервые понюхал пороха – узнал, что такое сражения и кровопролитие. Мальчик вырастет, станет генералом и, пожалуй, крупнейшим после Сунь-цзы теоретиком военного дела. Карл фон Клаузевиц (1780–1831) крепко заинтересовал Жирара в последние годы его жизни и подтолкнул к выводу: «Быть может, нашему времени больше подошел бы апокалипсис не святого Иоанна с острова Патмос, а прусского генерала, гарцующего верхом по русским и европейским дорогам бок о бок с друзьями»[391].

Ожидавшееся со дня на день прусское вторжение, из-за которого случились паника, бунты и линчевания, так и не состоялось. Герцог Брауншвейгский попробовал совершить бросок на Париж, но к изумлению всех, особенно самих пруссаков, в сентябре 1792 года его войска, пройдя чуть больше 60 миль вглубь французской территории, напоролись на заслон. Гёте, сопровождавший эти части, описал роковое столкновение и оставшийся невысказанным ужас армии, оказавшейся лицом к лицу с превосходящими силами противника:

Вся армия как-то оцепенела. Еще утром люди мечтали нанизать французов на штыки и на копья и чуть ли не сожрать их живьем. Сознаюсь, я и сам пустился в поход с безграничною верой в наше войско и в искусство герцога Брауншвейгского. А теперь все ходили как в воду опущенные, боясь встретиться взглядом с товарищем, а если и встречались, то разве только для того, чтобы крепко выругаться или проклясть все на свете. Вечером по привычке мы уселись кружком, только что костра опасливо не разожгли, как обычно. Большинство молчало, некоторые что-то говорили, но, по сути, никто не мог собраться с мыслями и дать оценку происшедшему. Наконец предложили высказаться и мне, не раз веселившему и утешавшему их подходящей краткой сентенцией или шуткой.

Но на этот раз я сказал: «Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и вы вправе говорить, что присутствовали при ее рождении»[392].

После того как в 1789 году королевские вооруженные силы были распущены, французская армия стала почти случайной толпой отщепенцев, но что-то переменилось. Эти французские войска действовали четко и мощно, у них была сильная мотивация. Они образовали новую нацию, их сердца воспламеняла идея. «Vive la Nation!» – вскричал французский генерал, взмахнув саблей под градом прусских пуль. «Vive la Nation!» – откликнулась неоглядная людская волна. Прусская армия, изнуренная и деморализованная, отступила перед огромным, сформированным в несколько дней войском. Наступила, как и предрек Гёте, новая эпоха всемирной истории.

Жирар постоянно втолковывал мне, как всеобщая воинская повинность необратимо преобразила фактическую сторону ведения войн. Благодаря levée en masse солдаты, на которых натолкнулся герцог Брауншвейгский, были уже не наемниками и/или добровольцами под командованием аристократов. Наступила новая эпоха, когда на войну мобилизовывались целые народы: это новшество дотоле немыслимым образом вовлекало в конфликт все население. Военных теперь повышали в чине на основании заслуг и революционного пыла, а не родословной и связей наверху, в результате чего стирался еще один аспект социальных различий (до Революции более 90% офицеров были аристократами; спустя пять лет офицеров-дворян осталось лишь 3%[393]). «Всеобщая воинская повинность – это чистой воды безумие, – писал Жирар. – Король же Пруссии, каким бы тираном он ни был, правом мобилизовывать людей на военную службу не обладает»[394]. Во французскую армию призвали около миллиона человек, и к моменту казни Сюзанны-Агаты из них сформировали одиннадцать армий.

Клаузевиц вырос и стал адъютантом прусского принца Августа. Он участвовал в пяти кампаниях на театрах боевых действий между Парижем и Москвой, включая битву при Йене и Ауэрштедте в 1806 году, когда Наполеон нанес его войскам унизительное поражение. А главное, он стал авторитетным военным теоретиком; часто цитируют его чеканный афоризм «Война есть продолжение политики, только иными средствами», а иногда сентенцию «Война есть не что иное, как расширенное единоборство». Над последней книгой Жирара витает еще одна тема, занимавшая Клаузевица, – «устремление к крайности». В центре книги «Завершить Клаузевица» – тема франко-германских отношений, занимавшая Жирара с юных лет. Вспомним, как в детстве он оловянными солдатиками заново разыгрывал великие битвы времен Революции и Наполеона. Вспомним его жизнь в Париже в военные годы, о которых он в Индиане написал диссертацию. Прусский генерал импонировал вкусам Жирара, любившего все непомерное. «Клаузевиц – вопрос серьезный! От этой темы воняет серой – более того, немцы даже слышать не хотят о Клаузевице. Я бы сказал, что его имя овеяно чем-то наподобие зловещего престижа»[395], – сказал Жирар французскому журналисту, когда в 2007-м «Завершить Клаузевица» вышла в свет.

Как он написал в книге: «Мне тем не менее кажется, что Клаузевиц отстоит от них [других великих стратегов] несколько в стороне, поскольку он жил на стыке двух веков войны и засвидетельствовал новую ситуацию в сфере насилия: его подход поэтому намного более глубокий и намного менее технический, чем у других»[396]. Жирар сразу ощутил связь труда Клаузевица «О войне» с мимесисом. Страны подражают друг другу в насилии, в стараниях заткнуть всех за пояс на мировой арене, а уж в войне – больше, чем в чем бы то ни было. Описанная им в «Лжи романтизма и правде романа» «романтическая ложь» появляется вновь под милитаристской личиной. Первая глава книги Клаузевица подталкивает к мысли, правда не высказанной им открыто, что война не прекращается с самой зари человеческой истории и месть по принципу «око за око» подстегивает неограниченные взаимные действия – то самое «устремление к крайности». Это очень страшно, но затем Клаузевиц сообщает нам, что абсолютных войн вообще никогда не бывает – они возможны лишь теоретически. Прирожденная человеческая склонность подстраховываться от возможных потерь и отсрочивать боевые столкновения побуждает противника экономить его усилия. Этот процесс неизбежно срывает бесконтрольную и бесповоротную эскалацию. А точнее —срывал в прежние времена.

«Речь идет о книге про апокалипсис», – заявляет Жирар в первом же абзаце, смело добавляя, что понять его книгу «со временем будет куда как проще, поскольку мы очевидным образом со все возрастающей скоростью движемся к уничтожению мира»[397]. Доказывая, что мы живем в эсхатологические времена, Жирар не апеллирует к ярким образам бомб и зверей. Апокалипсис, сказал он мне, окажется для человечества длинным «загоном для передержки» – миром, где проблемы множатся, не находя решения. Война перестала быть эффективным крайним средством урегулирования разногласий – посмотрите на Ирак или палестино-израильский конфликт, – но устанавливать мир мы тоже не умеем. «Эра войн завершилась: теперь война повсюду, – сказал он в интервью. – Мы переходим к действиям в масштабах целого мира. Разумной политики больше нет. Конец близок»[398]. Между тем у нас имеются вооружения, которыми можно истребить человеческий род, и нам это хорошо известно. Итак, Апокалипсис – не взрыв и не всхлип, а затянувшийся нервозный застой.

«Нам нужно набраться смелости и признать, что именно мы, французы и немцы, несем ответственность за нынешнюю разруху, потому что масштабы наших амбиций совпали с границами целого мира. Это мы поднесли огонь к пороховой бочке, – написал Жирар. – Скажи кто-нибудь лет этак тридцать назад, что эстафета холодной войны перейдет к исламистам, его сразу же подняли бы на смех. <…> Или что апокалипсис начался в Вердене <…> нас приняли бы за Свидетелей Иеговы»[399]. Мы стремительно оказываемся бессильны перед превосходящими нас по масштабу явлениями абсолютного толка, которые, если верить тезисам Клаузевица, вообще не должны были случиться.

После событий 11 сентября 2001 года Жирар купил полное издание «О войне» Клаузевица на французском языке и впервые прочел его внимательно. «Чем дальше я продвигался в чтении трактата Клаузевица, <…> тем более меня завораживало то, как в нем, на этих эмоционально скупых и порой суховатых страницах, разворачивалась вся драма современного мира, очевидно, не имеющая отношения к военной теории»[400], – заметил он. Ему хотелось довести мысль Клаузевица до логического конца – «покончить с ней», вкладывая в это слово все суровые коннотации французского слова achever.

Он счел, что свежее прочтение труда Клаузевица требует интерпретировать историю радикально, по-новому и пересмотреть роль насилия в ней.

* * *

Судьба Клаузевица – хрестоматийный пример миметического соперничества, утверждал Жирар: «К Наполеону он питал лютую ненависть и безмерную любовь; более удачный пример мимесиса вряд ли можно найти»[401]. Клаузевиц ненавидел Наполеона за то, что в 1806 году император всего за день разгромил Пруссию в битве при Йене и Ауэрштедте. И все же Клаузевиц полагал, что Наполеон вернул войне доблестный ореол, в XVIII веке потускневший оттого, что люди предпочитали переговоры и лавирование реальным боевым действиям. Свой знаменитый труд «О войне» Клаузевиц начал писать в 1816 году, когда французского императора уже успели препроводить на место его последней тягостной ссылки – скалистый остров Святой Елены почти в 1200 милях от побережья Западной Африки. Британия спровадила Наполеона с глаз долой намного успешнее, чем справился с этим прусский стратег. Клаузевиц так и не сумел перестать думать о Наполеоне: в его голове император квартировал, словно самовольный жилец, даже после своей кончины в 1821 году на острове, затерянном в южной Атлантике. Жирар сострил, что Клаузевиц – первый в истории человек с «комплексом Наполеона», но это не совсем верно. Клаузевиц умер в 1831-м, не завершив свою книгу «О войне», но годом раньше энергичный Стендаль издал «Красное и черное». Главный герой романа Жюльен Сорель читает запоем книги о Наполеоне и буквально им грезит. В образе Сореля отражена завороженность корсиканцем-медиатором самого автора: Стендаль случайно выскочил на мировую арену, будучи офицером в войсках Наполеона, участвовал в переходе через перевал Сен-Бернар, который годом позже, в 1801-м, обессмертит (и безумно идеализирует) на своем полотне Жак-Луи Давид. Впоследствии Стендаль напишет в начале своего позднего романа «Пармская обитель»: «15 мая 1796 года генерал Бонапарт вступил в Милан во главе молодой армии, которая перешла через мост у Лоди, показав всему миру, что спустя много столетий у Цезаря и Александра появился преемник»[402].

Но у Наполеона были свои медиаторы в миметической цепи – этой цепочке отплясывающих конгу нервозных танцоров. «Я – Карл Великий», – говорил император, одержимый историей в целом и особенно историей своего кумира; он выискивал в ней совпадения и параллели с собственной биографией, перенимал атрибуты правления короля франков, чтобы продемонстрировать, как неразрывно сросся со своим внешним медиатором. На полотне Давида Наполеон поднимает на дыбы коня, упирающегося копытами в скалы – а на скалах выбиты имена Карла Великого, Ганнибала и самого Наполеона.

В человеческой популяции миметическое желание толкает к копированию копий, и в конце концов, по мере распространения заразы, повторяющиеся образы превращаются во что-то наподобие сотой ксерокопии с сотой ксерокопии. Цепь медиации не обрывается ни на Стендале, ни на Клаузевице, ни на толстовском Пьере Безухове[403]. Уинстон Черчилль в молодости собрал сотни томов о Наполеоне и подумывал написать его биографию, но так и не выкроил время. А я, посетив в Москве дом-музей Марины Цветаевой, обнаружила на ее письменном столе маленький бюст Наполеона: это лишь одна из примет того, что Цветаева сделала кумира из этого символа Французской империи и завоеваний – в некотором роде предтечи тоталитарных держав, в конце концов растоптавших ее жизнь.

Да и Жюльен Сорель – не единственный литературный герой, одержимый думами о Наполеоне. У Достоевского Раскольников кричит: «Вот что: я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил… Ну, понятно теперь?»

* * *

Бенуа Шантр извиняется, что по-английски говорит, как «испанская корова», но извиняться ему не за что. По-английски он говорит бегло и свободно, почти с той же скоростью, что и по-французски. Лишь иногда, когда он задумчиво повторяет какое-нибудь словосочетание, можно предположить, что он берет передышку, чтобы слово угналось за мыслью. Благодаря супругам Жирар мы несколько раз виделись в Калифорнии, но в Париже встретились впервые. Уселись за малюсеньким столиком в шикарном кафе у отделения Национальной библиотеки на рю Ришелье. Шантр, работающий редактором в одном из крупнейших французских издательств, «Flammarion», худощав и бледен, с поразительно высоким, куполообразным лбом; облик типичного французского интеллектуала, причем форма соответствует содержанию: в беседах он затрагивает широкий круг тем – вдумчиво и страстно, но в то же время приветливо и любезно. Это счастливое сочетание импонировало Жирару, так что они проработали вместе десять с большим «хвостиком» лет. Шантр отвечал Жирару искренней привязанностью – основал в 2006 году Ассоциацию миметических исследований и по сей день занимает пост ее председателя.

Чтобы написать «Завершить Клаузевица», как и некогда при работе над «Вещами, сокрытыми от создания мира», Жирар нашел собеседника, на сей раз давнего коллегу. «Речь шла о том, чтобы поставить точку в его исследованиях; он не мог сделать этого в одиночку», – пояснил Шантр. Он и сейчас, спустя годы после выхода книги, оживляется, рассказывая, какой фурор произвела она во Франции. «Рене – он ведь „хартист“ – горячо увлекается историей. А люди об этом не знали. Вся французская пресса встретила книгу с большим энтузиазмом, – сказал он. – Прежде Рене повторялся – одни и те же аналитические рассуждения и понятия. Увидеть труд по истории – это была воистину большая неожиданность».

Шантр умолк, замер над своей чашкой чая в прелестном светлом кафе неподалеку от рю Вивьен. «Он великий читатель, гений – lecteur de génie. Просто блестящий читатель, умеет читать быстро, очень внимательно, и очень глубоко отождествляется с автором, которого читает. Он постигает книгу изнутри самого текста. Это производит огромное впечатление».

Шантр несколько раз приезжал в Стэнфорд, чтобы поработать с Жираром: в 2005 году, в 2006-м, дважды в 2007-м. График был методичный, вроде того, который запомнился Угурляну и другим: Шантр жил у Жирара, чтобы ровно в восемь утра оба могли приступить к работе – главу за главой сопоставлять французский текст с немецким оригиналом, как можно вдумчивее его толкуя. Работали ежедневно, целыми днями, делая перерывы только на ланч и обед.

Жирар написал во Введении: «Подобно всем охваченным ресентиментом великим писателям, Клаузевиц одержим», но иногда и сам казался слегка одержимым. «День ото дня он превращался в самого Клаузевица – это походило на гипноз, – сказал Шантр, сделав жест, намекающий на что-то вроде экстрасенсорного контакта с героем книги. – Он мог разглядеть, что на самом деле содержится в тексте. Он гений, а еще – гениальный читатель Клаузевица».

Мало-помалу Шантр обнаруживал, что Жирар пытается завершить свою собственную работу, achever Girard. Жирар назначил встречу Клаузевицу, сказал он, и в этой книге предстояло рассмотреть главную травму юности Жирара – «странное поражение» Франции. По мере продвижения совместной работы «я все отчетливее обнаруживал, что труд, который я помогаю ему писать, – автобиография». Приглашение совершить вместе с Жираром экскурс в столь сокровенные глубины сильно его растрогало.

Жирар тоже ценил своего младшего коллегу и напоминал ему, что в Индиане сочинил диссертацию о том, как американское общественное мнение оценивало поражение 1940 года. «Благодаря вам я подобрался к самым истокам своей работы! Но истинную цену этому вопросу я понял, разумеется, только сегодня»[404], – сказал он. И все же должно быть нечто сильнее иронии судьбы в том, что на склоне лет, когда Жирар вновь углубился в причины франко-германских трений, перед ним опять всплыли тема его диссертации и тяжелые военные годы в Париже. Он завершал свое путешествие, растянувшееся на всю жизнь. Как писал Т.С. Элиот: «Мы будем скитаться мыслью / И в конце скитаний придем / Туда, откуда мы вышли, / И увидим свой край впервые»[405].

Теперь он ясно увидел, что Франция и Германия – миметические двойники, чье соперничество не прекращалось со времен Клаузевица и Наполеона. «Франция так и не смогла должным образом оплакать конфликт, который на протяжении двух веков был так тесно связан с Германией. Последнего француза-„пуалю“ похоронят с величайшей помпой. Мы по-прежнему хотим делать героев из всех безымянных солдат»[406].

И все это предвидел прусский стратег. «Клаузевиц очень хорошо понимает, что современные войны столь жестоки именно потому, что они „взаимны“: мобилизация заставляет привлекать все большее количество человек, пока наконец не становится „тотальной“, – писал Жирар, утверждая, что история подтвердила правоту Клаузевица. – Лишь „отвечая“ на унижения Версальского договора и оккупацию Рейнской области, Гитлер сумел мобилизовать целый народ; „отвечая“, в свою очередь, на немецкое вторжение, Сталин одержал решительную победу над самим Гитлером. Подготавливая 11 сентября и последующие теракты, Бен Ладен всего лишь „отвечал“ Соединенным Штатам… Тот, кто полагает, будто, уходя в оборону, управляет насилием, на самом деле управляется им»[407]. События того погожего осеннего дня 2001 года отбросили на Клаузевица еще более мрачную тень. Агрессор всегда уже подвергался нападению прежде и потому считает свое поведение оправданным. Разумеется, агрессор непременно «прав»; тот, кто ищет себе оправдание, всегда его найдет.

1936 год – мрачный и крайне интересный образчик этого явления. Германия провела ремилитаризацию в Рейнской области, ранее демилитаризованной, и нарушила Версальский договор, подведший черту под Первой мировой войной. Этот шаг был ключевым моментом для вмешательства. «Если бы нужно было указать на момент, когда все перевернулось вверх дном, я сказал бы, что это он»[408], – писал Жирар.

По нашу сторону Атлантики ввод немецких войск в Рейнскую область обычно изображается как недвусмысленный акт агрессии. Однако это был последний шаг в замысловатом франко-германском «па-де-де», которое разыгрывалось в регионе после Первой мировой войны. Рейнскую область, куда входили такие крупные немецкие города, как Кёльн, Бонн и Аахен, изначально заняли войска Антанты. Хотя на политическом уровне территорией управляла послевоенная Германия, размещать в регионе войска ей запрещалось. Когда обнаружилось, что Германия не в силах выплатить гигантские репарации, которых страны Антанты потребовали в 1923 году, французские войска оккупировали важнейшую промышленную базу Германии в Рурском регионе в Рейнской области, создав дополнительные помехи для восстановления страны. Французы подавляли все акты гражданского неповиновения и иного сопротивления со стороны недовольного немецкого населения и поощряли сепаратистские движения, боровшиеся за полную независимость от Германии. За этим последовали гиперинфляция и безработица; в том же году Гитлер впервые попытался захватить власть. Репарации Франция получила мизерные, а вот парализовать германскую промышленность сумела. Вывести войска Антанты из региона планировалось в 1935 году, но в реальности их вывели досрочно, в 1930-м, под давлением германской стороны. Франция знала, что перевооружение Германии – вопрос времени.

Вот что привело к роковому моменту, когда все перевернулось вверх дном: в марте 1936-го немецкие войска, нарушив Версальский договор, вступили в Рейнскую область. В ответ Франция и Великобритания стали задабривать Германию, что, очевидно, имело более широкий исторический контекст, если учесть послевоенные споры и провокации в регионе. Попытка Франции навсегда ослабить Германию привела в итоге к разгрому самой Франции. «Устремление к крайности приобретает тем самым оттенок фатальности. И в этом плане беллицизм с пацифизмом являются миметическими двойниками»[409], – пояснял Жирар Шантру. Немцы были плохо вооружены, и их запросто могли разгромить, признал позднее Гитлер. «Войди французы в Рейнскую область, и нам пришлось бы ретироваться, поджав хвост», – сказал фюрер. Но могущественные союзники Парижа расценили бы французское вторжение в регион как отречение от пакта Бриана – Келлога от 27 августа 1928 года – документа, в котором 57 стран обещали не прибегать к войне в целях разрешения «всех могущих возникнуть между ними споров или конфликтов, какого бы характера или какого бы происхождения они ни были». Франция зависела от Великобритании и США, а обе эти державы ранее наложили вето на интервенцию. «Немедленное вмешательство позволило бы избежать войны, но подковерные игры делали его невозможным»[410], – написал Жирар.

Более того, Британия полагала, что действия Германии можно понять, ибо Рейнская область – часть Германии, и немцы всего лишь вошли на собственный «задний двор». Преобладало мнение, что условия Версальского договора чрезмерно суровы, а его положения к 1930-м годам устарели. Однако же область служила залогом ненападения как ключевая буферная зона между Францией и Германией.

По словам Жирара, войны хочет тот, кто обороняется; тот же, кто нападает, стремится по сути к миру. «В 1923 году французам хотелось сохранить свои победные достижения: охраняемый ими любой ценой хрупкий мир, ради которого они и вторгнутся в Германию. Даже переживая демографический спад, они стали беллицистами из-за своего пацифизма! Положение Гитлера поэтому было более выгодным, ибо он стал жертвой нападения первым. Он не „вторгнется“ на территорию Франции, перевооружив Рейнскую область, а лишь „ответит“ на агрессию в адрес своей страны: это перевооружение – его первая контратака, она же и станет решающей, – пояснял он. – Итак, это новое устремление к крайности было спровоцировано желанием французов сохранить мир. Не отдавая себе в этом отчета, они затягивали верденский абсурд»[411].

Жираровская интерпретация книги «О войне» шла вразрез с более ранней работой «Философ войны, Клаузевиц» (1976) Раймона Арона, которая когда-то считалась исчерпывающей. Жирар уверял, будто Арон выстраивает свое доказательство на том, что «абсолютная война» – лишь концепт, чем «воздвигает неодолимую пропасть между представлением о войне как поединке и ее реальностью. Следуя за ним, мы оказываемся в 1976 году, готовясь вступить в последнее десятилетие холодной войны – эру, когда политике удалось-таки сдержать ядерный апокалипсис. Арон превосходно понимает контекст своей эпохи, но не текст Клаузевица. Именно здесь, в этом сопротивлении разума, тлеет один из последних огней Просвещения: без сомнения изумительный, но нереальный»[412].

Жирар попытался опровергнуть политическую интерпретацию Арона и дать новую оценку Клаузевицу как мыслителю. «На Рене очень повлияли Арон и его рационализм, и было очень интересно обнаружить, что интерпретация Рене не оставляет камня на камне от ясности выводов Арона, – сказал мне Шантр. – Он хотел доказать, что Клаузевиц был не политическим мыслителем, а апокалиптическим». При новой динамике насилия политология бесполезна, сказал Шантр. «Мы вступили в эсхатологическую эпоху, когда у нас есть потенциал самоуничтожения», – и труды Жирара, возможно, помогут нам провидеть будущее не только Европы, но и всего мира.

Жирар постоянно ратовал за отказ от насилия, но чем больше расширялось его поле зрения, тем беспросветнее выглядело будущее, тем пустопорожнее казались рецепты войны и установления мира. Вспоминая об оптимистичной вере Гегеля в человечество, он заметил: «Именно эта уверенность в необходимости примирения людей поражает меня сегодня больше всего. Я и сам в некотором смысле пал ее жертвой, и моя книга „Вещи, сокрытые от создания мира“ свидетельствует об этой вере в универсальное знание о насилии, которого должно оказаться достаточно. По ряду причин… которые в то время не приходили мне в голову, я в это больше не верю»[413].

По мере того как Жирар работал над интервью, из которых составлена книга «Завершить Клаузевица», его собеседник Шантр вновь и вновь требовал каких-то решений – например, просил разъяснить, возможно ли для людей примирение. Жирар дал мрачный ответ, приняв во внимание природу миметического конфликта и жертвенного кризиса: «Из примитивной сцены архаического религиозного рождаются боги, возникают обряды и социальные институты. Но сегодня она представляется нам лишь зловещей комедией, ибо насилие затягивает в бешеный водоворот тысячи, а то и миллионы людей»[414].

Однако насилие все чаще считают необходимым для установления мира. Жирар написал: «Устремление к крайности демистифицирует любое примирение, любой Aufhebung… сама историческая реальность наглядно демонстрирует безумие иллюзий, связанных с идеей утверждения мира посредством насилия»[415].

Его мысль иллюстрируют нынешние методы ядерного сдерживания. «Мы смиряемся с жизнью под защитой ядерных вооружений. Вероятно, это самый страшный грех Запада. Подумайте о том, что из этого вытекает, – сказал Жирар. – Доверие возлагается на насилие. Мы верим в это насилие и в то, что оно обеспечит сохранение мира»[416]. Тем самым мы сакрализовали насилие и наделили его способностью примирять. Мы запасаемся ядерными вооружениями, которых никогда не применяем и вообще не намерены применять когда бы то ни было. Наша сила – в том, что мы эти вооружения припасли и что мы их не используем. Разумеется, эта практика распространяется миметически, повышая ставки в международной политике. Другие страны, такие как Иран, стремятся обзавестись ядерным оружием – и не только или, возможно, даже не главным образом в целях ядерного сдерживания. Они тоже, по сути, не намерены применять его на самом деле. Зато им хочется подражать великим державам. Они хотят войти в элитарный ядерный клуб и считаться важными игроками на международной арене. Они жаждут престижа и уважения. И все остальные тоже жаждут.

* * *

11 сентября 2001 года вся страна была вынуждена лицезреть в прямом эфире зверское преступление. «Телевидение создает для вас эффект присутствия на месте событий и потому усиливает впечатления. Это событие развивалось en direct, как это называется по-французски, – сказал Жирар. – Никто не знал, что будет дальше. Как второй самолет таранил здание, я видел вживую, не в повторе. Это походило на трагический спектакль и было при этом реальным событием. Если бы мы не пережили его в самом буквальном смысле слова, оно не оказало бы такого эффекта»[417].

Нас без предупреждения вышвырнуло в эпоху, когда пестрое сборище непонятных людей может объявить войну крупной державе, а затем разбрестись и сгруппироваться заново – никому не подотчетное, без постоянного членства в какой бы то ни было организации. По сути, вину возлагать было не на кого – только на группу транснациональных акторов, которых, возможно, поддерживала расплывчатая группа под названием «Аль-Каида»[418], возможно, при поддержке правительства такой-то или сякой-то страны. Ее мотивы были такими же туманными, как и все прочее в связи с ней. Козлов отпущения мы ищем напрасно. «Американцы совершили ошибку, когда „объявили войну“ „Аль-Каиде“, не зная, существует ли она вообще»[419], – сказал Жирар.

Если для процесса устремления к крайности мировые войны – настоящая веха, то 11 сентября – начало совершенно новой фазы. «Сегодняшний терроризм все еще требует анализа. Мы до сих пор не уяснили, что террорист готов умереть ради того, чтобы убить американцев, израильтян или иракцев. По сравнению с западным героизмом новшество в том, чтобы обречь на страдания и смерть других людей, а при при необходимости и самого себя»[420].

Иногда Жирар говорил мне, что поскольку ислам – религия VII века, то, возможно, в цивилизационном развитии он попросту отстает от Запада на тринадцать-четырнадцать столетий, и аналоги Реформации и Просвещения у него впереди; спустя несколько лет такой взгляд на ислам распространился широко. Я сомневалась, что эти рассуждения подтвердятся на практике. Как-никак мы живем не в мире VII века, и ни один народ не может создать для своей культуры особый «временной пояс», над которым не властны глобальное техническое развитие и мировая экономика. Возможно, Жирар, как и все мы, просто пытался подыскать рациональные объяснения. «Видение истории, привычное нам… не принимает в расчет того, что все это угрожает и бросает вызов Западу в целом. Мы вынуждены говорить „все это“, потому что толком не знаем, с чем имеем дело»[421], – растолковывал он. Жирар уверял, что нельзя объяснить это одним лишь ресентиментом, но его роль определенно была весьма велика. Фуад Аджами, ливанский ученый и лауреат Мак-Артуровской стипендии, прозванной «грантом для гениев», писал в «New York Times» о поколении, которое заплутало где-то между западным консюмеризмом и традиционным благочестием, и не сумело примирить сверхсовременный западный мир, куда оно жаждет пробиться, с ценностями, в духе которых было воспитано. Перед тем как взойти на борт самолета «American Airlines», Мухаммед Атта несколько дней пил водку и резался в видеоигры, одновременно взыскуя мусульманской духовной чистоты и благословения свыше. Стремление к чистоте заставляет вспомнить еще одного «Неподкупного» и еще одну цитату из Паскаля: «Человек не ангел и не животное, и несчастье его в том, что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное». Аджами писал:

Магнетическая сила американской империи распространилась на его страну. Он приехал сюда с домыслом и с претензией. Мы вторглись в его мир; он разорвет в клочья мирное существование нашего. Покорить этот хваленый мир толком не удалось; в таком случае неплохо бы сбить с него спесь, принизить его.

Вероятно, вербовщики справились со своим делом без труда – даровали Атте сознание его миссии, способ искупить вольности, которые он позволил себе на Западе, а также снабдили материальными средствами, чтобы он жил жизнью организатора заговоров. На этом стыке между исламской цивилизацией и более раскрепощенной западной культурой сформировалась некая гибридная разновидность[422].

В новом столетии подпольный человек Достоевского рождается заново, уже с иным культурным багажом. Мухаммед Атта – он возглавлял группу исполнителей терактов 11 сентября и пилотировал один из двух угнанных авиалайнеров[423] – родился в египетской семье среднего класса. «Сама мысль о том, что последние три дня до атаки он провел в барах со своими сообщниками, ошеломляет, – заметил Жирар. – Есть в этом что-то мистическое, завораживающее. Кто заглянет в души этих людей, кто спросит, кто они и какие у них мотивы? Что мог значить для них ислам? Что значило убить себя ради него?»[424] Раздиравшие людей в кабине лайнера противоречивые желания, возникшие к тому же в культурах, во всем далеких от родины этих людей, и подогретые рекламой, массмедиа и повседневной жизнью наших крупных городов, запустили в их психике цепную ядерную реакцию.

Атта и ему подобные – новые Раскольниковы, рабы своего желания, а это желание внутренне противоречиво и само себе портит себе игру; вот почему они намерены уничтожить то, что жаждут заполучить и вместе с тем ненавидят. Также можно было бы утверждать, что ИГИЛ[425] – не более чем старый нигилизм в глянцевой обертке из новых технологий; двадцатитрехлетний Ариб Маджид из Мумбаи – он отправился в Ирак, чтобы вступить в ИГИЛ, а потом вернулся на родину, – жаловался: «Священной войны там тоже не было, и никаким поучениям из священной книги не следовали. Бойцы ИГИЛ изнасиловали там много женщин»[426]. Кто заглянет в души этих людей?

«После 11 сентября наше спокойствие было потрясено, но очень быстро восстановилось, – сказал Жирар Шантру. – Эта вспышка осознавания длилась какую-нибудь долю секунды: что-то случилось, мы это почувствовали. Но затем прореха в нашей уверенности в собственной безопасности была снова прикрыта завесой молчания. В этом западный рационализм напоминает миф: мы ожесточенно отказываемся замечать катастрофу. Мы не можем и не желаем видеть насилие как оно есть. Единственный способ ответить на вызов, брошенный нам терроризмом, – радикально изменить наш образ мышления»[427]. И добавил: «Нам предстоит огромная работа»[428]. Эти слова написаны более десяти лет назад. Сомневаюсь, что с тех пор «огромная работа» действительно проделана и сегодня мы понимаем больше, чем тогда.

Он обозначил несколько вопросов, на которые нам необходимо найти ответ: «Быть готовым заплатить собственной жизнью за удовольствие видеть, как умирает кто-то другой, – для нас нонсенс. Мы также не знаем, есть у этого явления какая-то особая психология или нет. Нам нечего об этом сказать, мы совершенно бессильны. Нам не дано даже это документировать, ибо терроризм – совершенно новая ситуация, эксплуатирующая мусульманскую традицию, но неизвестная классическим исследованиям ислама. Даже с мусульманской точки зрения нынешний разгул терроризма есть нечто невиданное. По сути, это современная попытка противостоять самому могущественному и утонченному орудию западного мира – технологии. Но каким образом терроризм это делает, не понимаем ни мы, ни даже, быть может, адепты классического ислама».

Недостаточно просто осуждать теракты, ведь подобные мысли, служащие нам для самозащиты, не свидетельствуют о желании что-то понять. «Часто мы даже не хотим ничего понимать, желая сами себя успокоить»[429].

* * *

«Никогда больше», – поклялись мы себе после 11 сентября. Думали, что худшее осталось позади, но даже когда мы начали привыкать к новому миру, этому царству неопределенности, в далеких странах назревали новые адские ужасы. Память о самом опустошительном теракте на американской земле постепенно поблекла. Это событие низвели до негласной нормы. В интервью 2008 года Жирар сказал, что тогда «все соглашались, что это событие крайне необычное, новое и ни с чем не сопоставимое. Думаю, теперь многие с таким тезисом не согласятся. Из-за войны в Ираке отношение американцев к 11 сентября, увы, подпало под влияние идеологии. Заострение внимания на 11 сентября стало расцениваться как „консерватизм“ и „алармизм“… Да, я считаю это событие основополагающим, и умалять его значение сегодня фундаментально неверно, – продолжал он. – Нормальное желание проявлять оптимизм, не замечать того, что с точки зрения насилия наше время уникально, – это желание хвататься за любую соломинку, сделать так, чтобы наше время казалось лишь продолжением насилия ХХ века. Я лично считаю, что это новое измерение, новое глобальное измерение. То, что пытался сделать коммунизм – вести воистину глобальную войну, – свершилось, и теперь это происходит взаправду»[430]. Одним субботним днем в середине ноября, спустя тринадцать лет после 11 сентября, сторонники самопровозглашенного «Исламского государства» намекнули, что будет опубликован новый видеоролик с английским переводом, – и вскоре после полуночи он появился в интернете.

Палач – его голову скрывал черный капюшон с горизонтальной прорезью для глаз – шел вместе с дюжиной боевиков ИГИЛ. Каждый из них вел, ухватив за затылок, пленного солдата. Проходя мимо набитого ножами деревянного ящика, каждый джихадист брал себе нож. Затем солдаты опустились на колени, боевики выстроились позади них. Палач в черном (в его голосе, уже знакомом по записям предыдущих «шоу», звучал британский акцент) заговорил, обратившись с ритуальной бравадой к американскому президенту: «К Обаме, псу Рима: сегодня мы режем солдат Башара, а завтра будем резать твоих. С дозволения Аллаха мы сорвем этот финальный и последний крестовый поход, и „Исламское государство“ скоро, как сказала твоя марионетка [британский премьер] Дэвид Кэмерон, начнет резать ваших людей на ваших улицах».

От предыдущих видеороликов этот отличался тем, что отрубание голов несчастным солдатам снимали крупным планом, детально, направляя объектив и на палачей, и на жертв. Затем «пресс-секретарь» в черном встал перед отрубленной головой, лежащей на земле; она была мишенью его слов, когда он сказал на камеру: «Вот Питер Эдвард Кассиг, гражданин твоей страны». Он напомнил Обаме слова Абу Мусаба аз-Заркауи: «Здесь, в Ираке, зажглась искра, и она станет пылать все жарче, если будет на то воля Аллаха, пока не сожжет армии крестоносцев в Дабике». Видеоролик завершался стандартной для «Исламского государства» концовкой; если у нашей эпохи вообще есть символ, то, возможно, это он и есть: одинокий боевик, в руках у которого гигантское знамя ИГИЛ – черное полотнище с белыми буквами и знаками. То был не первый случай, когда обезглавили гражданина западной страны: за несколько месяцев таких казней было пять или шесть. Жирар вновь оказался пророком: мы как-то свыклись с тем, что на наших телеэкранах, в роликах на ютубе, на наших улицах люди в капюшонах отрубают головы американцам. Вершащие геноцид убийцы когда-то вызывали омерзение, а теперь – лишь скучающую зевоту, и мы уверяем, что бессильны прервать эти события, меж тем как незнакомцы в черном сеют ужас в наших рядах. Такова новая нормальность, и сейчас, когда вы, читатель, держите мою книгу в руках и читаете эти слова, ее наверняка уже затмило что-то еще более гнусное и нигилистическое.

* * *

Работа над «Завершить Клаузевица» стала погружением в сокровенное. В итоге Шантр и Жирар в тесном сотрудничестве подготовили текст в две тысячи страниц и оба поставили под ним свои подписи. Марта сказала, что весной 2007 года Рене остался «весьма доволен» окончательной версией.

Некоторые говорили, что в «Клаузевице» больше Шантра, чем Жирара, что собеседник слишком перетягивал одеяло на себя. Некоторые усомнились, что это действительно работа Жирара, – очень уж она мрачная. Но Марта подтвердила: мрачный оттенок книги – вклад самого Жирара. Как она мне сказала, он настаивал на том, чтобы не смягчать апокалиптичность текста, а, напротив, усиливать ее до максимума. Другие утверждали, что на страницах книги чувствуется авторский стиль Шантра, не Жирара. Но Шантр сказал мне: да, стиль действительно его, но мысли принадлежат Жирару, и Шантр никоим образом не стоял за «Завершить Клаузевица» вроде Свенгали. То, что я услышала от Шантра, совпало с моим впечатлением от щепетильного отношения Жирара к его собственным текстам. Шантр сказал: «Он не менее четырех раз переписывал всю книгу вместе со мной. Каждая страница проверена Рене очень тщательно». Еще раньше один коллега Жирара дал похожий отзыв о другой работе, написанной им в сотрудничестве, – «Вещах, сокрытых от создания мира»: та, дескать, целиком сработана руками Угурляна. По натуре Жирар au fond [431]довольно пассивен, но мне мало верится, что он позволил бы, чтобы им кто бы то ни было вертел. Жирар проделывает трюк, как жонглер: притворяется, что булава вырвалась из-под контроля, но она, описав круг, возвращается, покорная ему, как никогда.

Я сама имела опыт работы с Жираром над текстом в формате «вопрос – ответ». Было это, когда период его сотрудничества с Шантром давно закончился, а серия инсультов слегка притупила его острый ум. Но даже в те времена он редактировал наше интервью тщательно, беспрерывно переделывая свои высказывания; в итоге Марта была вынуждена вмешаться, иначе мы бы не сдали текст в срок. Его снедало желание что-то заново обдумать, переработать, потом переработать еще. Полагаю, в остальных случаях совместной работы он вел себя точно так же.

Некоторые критиковали «Завершить Клаузевица» также за принадлежность к давно сложившемуся жанру «стариковских пророчеств о близости конца света». В данном случае такой упрек пренебрежителен, да к тому же оскорбляет последовательность и глубину убеждений Жирара и его заключительных мыслей о нашем времени. В любом случае этот жанр заслуживает уважения – он отражает неизбежность конца для всякого из нас; вот и Жирар, предчувствуя свой конец, взглянул на мир, с которым вскоре должен был проститься. Глядя в лицо собственной кончине, он, как ни поразительно, впал в умиротворенность.

О самых мрачных вещах он говорил жизнерадостно, затем делал паузу и произносил, изящно взмахнув рукой (вот один из немногих случаев, когда я наблюдала, что он вообще обращает внимание на свою аудиторию): «Скажите людям, чтобы не пугались: Жирар интересуется апокалиптическими элементами в современной мысли. Это не значит, что он дни и ночи напролет грызет ногти, дожидаясь конца света. Его эстетический интерес сосредоточен на этой черте современной психологии; это требуется, чтобы людям не казалось, что по своим интересам я тоталитарист, – нет, я могу замечать и другое. В некотором роде, если взять это в кавычки, людям будет легче это принять».

Рецензии на «Завершить Клаузевица» появились в «Le Monde», «Figaro» и других изданиях, за первые три месяца разошлось двадцать тысяч экземпляров. «Ее приняли прекрасно, – сказал Шантр. – Все журналисты понимали, что Рене написал важную книгу по истории», – книгу о том, как франко-германские отношения сформировали и разрушили Европу эпохи модерна.

Как рассказывал мне Хамертон-Келли, ажиотаж в обществе был настолько велик, что в Париже к Жирару ежедневно приходили журналисты, а сам Хамертон-Келли испугался за его здоровье. Возможно, это преувеличение, но оно указывает, какая острая полемика развернулась тогда вокруг книги: ее цитировал даже тогдашний президент Франции Николя Саркози. Но когда Жирар вернулся в США – страну, которая была для него второй родиной вот уже шестьдесят лет, – в кампусе Стэнфорда его уже никто не замечал на улице и не узнавал в лицо.

Глава 14

Terra Incognita

…Мы

старимся,

И мир становится все незнакомее,

Усложняются ритмы

Жизни и умирания…

Т.С. Элиот, «Ист Коукер»

Одна и та же сентенция, начертанная краской из баллончика, вновь и вновь появлялась на стене дома с башней в Тюбингене: впервые кто-то вывел ее в далеком 1981 году, когда после необычайно суровой зимы повеяло весной. С годами эта фраза на швабском диалекте, изображенная обычно старинным «шрифтом Зюттерлина», стала своего рода достопримечательностью, полюбившейся туристам, так что соскребать граффити перестали. Der Hölderlin isch et verrückt gwae – в вольном переводе «Гёльдерлин не был психом».

Факт помешательства Фридриха Гёльдерлина – он родился в 1770-м, в 1843-м скончался в безвестности, но затем занял огромное место в немецкой поэзии – долгое время не подвергали сомнению, так что версию, что он сохранил рассудок, разделяли немногие. Но у нее появился неожиданный сторонник – Рене Жирар. Если не считать недолгого увлечения Сен-Жон Персом на заре научной карьеры, поэзия никогда не вызывала у него особого интереса. Но последние годы своей жизни Жирар провел с томиком Гёльдерлина.

Жирара пленило франкоязычное издание 1967 года из серии «Pléiade», которое он постоянно читал и перечитывал. «Открытие Гёльдерлина имело для меня решающее значение», – говорил он. Это открытие было связано с периодом его плодотворного труда в Буффало. Жирар продолжал: «Я читал его в самый активный период своей жизни, в конце 60-х годов, когда только начинал разрабатывать свою теорию и попеременно впадал то в экзальтацию, то в депрессию»[432]. Эти перепады настроения весьма напоминают переживания эксцентричного Гёльдерлина. Этот загадочный поэт упомянут в нескольких трудах Жирара, но самую поразительную, хотя и эпизодическую роль он сыграл в «Завершить Клаузевица» – его последней книге.

Мне вспомнилось замечание Фреччеро, что интерес Жирара к литературе не имеет отношения к искусству слова. Услышав эту фразу, я ненадолго призадумалась: был ли хоть один случай, когда Жирар восхитился бы красивой стихотворной строкой просто за ее музыкальность? Такого я не припомнила. Фреччеро добавил: Жирар никогда не восхищался literature qua literature – «литературой как таковой», эстетической стороной какого-нибудь отрывка. Нет, он ценил литературу как способ донести интересующие его идеи; в тех же целях литература служила Фрейду или Дарвину. Макси в целом согласился с Фреччеро, сказав мне, что Жирар всех читал на свой особый манер – «его Бодлер не такой, как у других». Вот почему Жирар находит почти религиозное оправдание для Пруста, а Вольтера и Гёльдерлина превращает в христианских писателей. Жирар однажды сказал, что даже Ницше в конце концов был «спасен» – какой бы смысл ни вкладывал он в это слово[433]. Макси говорил, что Жирар «ходит и совершает обряд крещения над всеми, кто ему мил», и добавил, что так склонны поступать новообращенные. «Одно из свойств, за которые я его люблю». У Жирара, как всегда, хватает гениальности на то, чтобы обосновать свои предпочтения. По выражению Макси, подход Жирара таков: «Этот человек мне нравится, и потому я награждаю его жираровской медалью». Но не все так просто. Жирар действительно утверждал, что с определенной точки зрения Пруст, а также Стендаль, Сервантес и Гёльдерлин, – «святые»[434]. На фоне того, насколько гигантскую пользу Жирар извлек из Гёльдерлина, и учитывая, что обрисованный Жираром Гёльдерлин совершенно не похож на все прочие его словесные портреты, я заподозрила, что он, возможно, «вчитал» в жизнь поэта свою собственную жизнь и воспринял биографию Гёльдерлина как более драматичный и гипертрофированный паттерн своей собственной биографии.

Итак, французский теоретик, в молодости разоблачавший «ложь романтизма», погрузился теперь в наследие самого лиричного из немецких романтиков. Француз, всю жизнь неотступно размышлявший о франко-германских отношениях, провел последние годы за чтением загадочного немецкого поэта, тесно дружившего с философами Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем и Фридрихом Вильгельмом Йозефом Шеллингом.

В каком-то смысле именно изучение Клаузевица побудило Жирара вернуться к швабскому поэту: ведь Гегель, Гёльдерлин и этот прусский офицер были современниками. Поворотные моменты их биографий пришлись примерно на одни и те же даты, особенно после битвы при Йене в 1806-м – тот ключевой год стал переломным. Клаузевиц, которому тогда было двадцать шесть, едет на битву, которая повлечет за собой катастрофу: Наполеон разгромит прусские и саксонские войска, а молодого офицера Клаузевица отправит во Францию в качестве военнопленного. Гегель, дописывая «Феноменологию духа», высовывается из окна и видит Наполеона, проезжающего мимо, – «мировую душу верхом на коне»: «Самого императора – эту мировую душу – я увидел, когда он выезжал на коне на рекогносцировку. Поистине испытываешь удивительное чувство, созерцая такую личность, которая, находясь здесь, в этом месте, восседая на коне, охватывает весь мир и властвует над ним… этого исключительного человека, (и) не изумляться ему просто невозможно»[435]. Гегель расценил эту битву как «конец истории», полагая, что общество развивается в сторону «общечеловеческого гомогенного государства». Тем временем Гёльдерлина насильно поместили в клинику Аутенрита в Тюбингене, где ему пришлось худо; его одурманивали лекарствами, принуждали носить изобретенную Аутенритом «маску для лица», в которой пациент не мог кричать; все это входило в курс лечения. В клинике также использовались такие новаторские методы и инвентарь, как смирительные рубашки и окунание запертого в клетке пациента в холодную воду. По пути в клинику Гёльдерлин, решив, что его похитили, пытался выпрыгнуть из кареты.

Гёльдерлин появляется на страницах «Насилия и священного», где играет немалую роль, но ко времени работы с Шантром над «Завершить Клаузевица» Жирар заинтересовался этим поэтом еще глубже. Заочная встреча с ним вдохновила самую лиричную и глубокую главу этой поразительной книги. Одиночество и самозабвение немецкого поэта, обуявшее его чувство, что Бог удалился из мира, – все это, как и самые темные и загадочные стихи Гёльдерлина, заинтриговало Жирара. Итак, французский теоретик, почти всю жизнь корпевший над исследованиями антропологов и теориями социологов, вдруг, нежданно-негаданно, переключился на лирику.

* * *

У старости не так-то много плюсов, компенсирующих ее минусы, зато плюсы просто чудесные. Время продолжает свой рассказ, и нам удается стать очевидцами развязки тех или иных сюжетов. Выбор, случай, воля и судьба – все эти факторы играют свою роль, а финальная драма становится непостижимой загадкой. Мы можем разве что изумленно и смиренно наблюдать за происходящим, ведь нам остается лишь догадываться, чем кончится история про нас самих.

Чарльз Синглтон, специалист по Данте и коллега Жирара по Хопкинсу, удостоился всех возможных почестей. Затем, в 1985 году, его любимая жена Юла умерла. В том же году он утопился в пруду на своей ферме в округе Кэрролл – той самой, где когда-то было столько веселья и застолий. Еще один коллега Жирара, Эудженио Донато, этот рафинированный, живой как ртуть интеллектуал, погиб сорока шести лет в 1983-м; правда, информация о том, что он тоже покончил с собой, не разглашалась, так что я знаю об этом понаслышке, от нескольких коллег. «Он переезжал с места на место. Отправился в Монреаль, а потом удрал в Ирвайн, – вспоминал Макси. – Он говорил, что для выращивания роз Ирвайн – лучшее место на свете, но людям там живется ужасно».

В 2002 году Швагер предложил пригласить Жирара на конференцию «Религия и насилие», но некоторые полагали, что поездка в Мюнхен станет чрезмерной нагрузкой для организма Жирара. Спустя два года, в октябре 2004-го, Жирар выступил на этой конференции, но она состоялась уже без Швагера. В феврале того года тот неожиданно скончался от инфаркта во время рутинной хирургической операции; так оборвались долгие отношения, сыгравшие столь судьбоносную роль в жизни французского теоретика. Обращаясь к аудитории, Жирар признал, что он в огромном долгу перед Швагером. «Во времена, когда в чести настойчивые уверения в собственной оригинальности и самостоятельности своего подхода, это был глубоко трогательный жест», – заметил один из участников, Роман Зибенрок из Инсбрукского университета[436].

Даже самые счастливые истории кончаются смертью. Роберт Хамертон-Келли, этот колоритный, ярчайше-пылкий южноафриканец с бойцовским характером, игравший стержневую роль на ниве жирардианства, сооснователь «Imitatio», а также старший научный сотрудник Центра по вопросам контроля над вооружениями и международной безопасности (Стэнфордский университет), в 2010 году подвел черту под суматошными первыми годами существования «Imitatio», ушел на покой и переселился с любимой женой Розмари в Портленд. Им хотелось пожить рядом с детьми и внуками, а Хамертон-Келли, как ни удивительно, заново открыл для себя удовольствие от искусства вокала. Кто предположил бы, что это будет одним из блаженнейших этапов его жизни, прожитой под счастливой звездой? Супруги только что вернулись домой после чудесной недели в Сан-Франциско, где ходили слушать оперу и жили в Ноб-Хилле, когда Хамертон-Келли пожаловался на легкое головокружение и туман в голове. Он впал в кому, после инсульта так и не пришел в сознание и умер через несколько дней, 7 июля 2013 года. У тех, кто навещал его в последние дни, возникло отчетливое ощущение, что он находился там, где его душе угодно: он испустил дух на последних нотах одной из своих любимых арий – Ruhe sanft, meine holdes Leben Моцарта.

Жирар, чье здоровье тогда пошатнулось, не сразу смог уяснить смысл известия. «В итоге до него дошло, что случилось с Бобом, когда я показала ему некрологи, но, как я вам, кажется, уже говорила… он никогда не подавал виду, что скорбит, – такой уж он человек», – сказала Марта. В действительности она никогда раньше так не говорила. В нормальной ситуации она таких вещей не говорит.

Весной 2008 года Шантр и Жирар готовили вместе новую книгу. Много часов корпели над посланиями апостола Павла, читали и размышляли над ними вместе для еще одного разговора длиной в книгу. В конце концов, когда у Жирара возникли кое-какие проблемы со здоровьем, он сказал Шантру: «Я больше не в силах работать с вами». Так окончилось долгое сотрудничество. «Он умиротворенно завершил труды», – сказал мне Шантр.

Когда я общалась с Жираром в тот период, его присутствие всегда действовало ободряюще. Он постоянно твердил, как счастлив оттого, что наконец-то ни над чем не работает. Поставить точку. «Завершить Жирара». Я подмечала его глубокую умиротворенность – Gelassenheit, и в памяти снова всплывала фраза слависта Карла Проффера: «Достоевский уверял, что тебя учит жизнь, а не теории, не идеи. Посмотри, куда людей заводит в итоге их жизнь, и это научит тебя истине»[437].

* * *

В начале 2009-го, вскоре после возвращения Жираров из поездки во Францию, обнаружилось, что за некоторое время до этого у Рене случился инсульт; правда, речь и двигательные способности не пострадали. Опасение, что его интеллект постепенно слабеет, возникло у Жирара еще в Джонсе Хопкинсе и не унималось, но теперь притупление ума стало очевидным и для самого Жирара, и для его друзей. Вначале это нервировало Жирара, но со временем он стал смотреть на перемену как на очередную грань жизненного опыта, пожалуй, не менее ценную, чем прочие, имеющую свои духовные, если и не интеллектуальные плюсы; впрочем, возможно, я это лишь домыслила, вложив этот подход в воссозданный мной образ Жирара подобно тому, как сам он воссоздавал Пруста, Бодлера и Гёльдерлина. Его жизнерадостная безмятежность поколебалась один-единственный раз – когда летом 2011 года Марту госпитализировали для серьезной операции на сердце. Он изнывал от тревоги и печали: ведь Марта больна, и это просто невыносимо. Да, без таких сюжетных поворотов не обходится: даже долгие и счастливые браки заканчиваются смертью одного из супругов.

Тем летом, когда Марту выписали из больницы, я пришла к ним в гости, и мы посидели во внутреннем дворе у бассейна, в тени листвы и вьющейся зелени. Некоторое время назад он сказал, что взялся перечитывать старые книги: упомянул о детских повестях графини де Сегюр, которые читал мальчиком, а также о «Дон Кихоте». Я спросила о впечатлениях от перечитывания. «Это не доставило ожидаемого удовольствия», – безыскусно ответил он.

Рене не мог скрыть своего беспокойства за Марту, хотя совсем недавно все опасались за его собственное здоровье. «Она больна по-настоящему», – сказал он мне серьезно, потом умолк, призадумался. «А я якобы болен», – закончил он фразу и еле заметно, красноречиво взмахнул рукой; жест был грациозен, как листопад. Позднее Марта сказала с улыбкой, что это не так – что и Рене тоже какое-то время хворал.

Спустя несколько лет, из-за еще одного инсульта, его речь стала косноязычной и невнятной. Мне вспомнились визиты доктора Георга Фридриха Карла Мюллера к Гёльдерлину и отчужденность некоммуникабельного поэта. «С ним нельзя было молвить ни одного осмысленного слова… Я приходил еще несколько раз, но с каждым разом состояние больного, по-видимому, ухудшалось, а его речи становились все непонятнее. <…> Его речь – звучала она, словно немецкий, перемешанный с греческим и латынью, – стало невозможно уразуметь». Однако Жирар, несомненно, сохранял здравый рассудок и словом или красноречивым жестом изящной руки сигнализировал, что все понимает, хоть и не в состоянии участвовать в разговоре.

Ко всему этому Жирар относился с обычным невозмутимым спокойствием, все чаще «выключаясь» из разговоров. Но спустя месяц-другой его речь мало-помалу снова стала внятной. Помню, в конце июня 2014 года он заметно оживился, когда я спросила о милом его сердцу Гёльдерлине и пробудила тем самым воспоминания о его поездке в Германию, когда в 2006 году его удостоили премии доктора Леопольда Лукаса, вручаемой Тюбингенским университетом. Жирары жили на набережной Неккера – эта река течет мимо башни, где поэт провел последние десятилетия жизни. Неужели никто, кроме меня, не видел здесь параллели с последними годами самого Жирара, когда возраст и болезнь мало-помалу принуждали его к жизни в изоляции? Иногда мне казалось, что это наглядная демонстрация его текстов о немецком поэте, а также нечто вроде отпечатка, который они оставили в его собственной жизни.

Вопросы, занимавшие его на закате дней, содержание его последней книги – все это сделало его мишенью типичного пренебрежения; в некоторых кругах книгу безапелляционно отвергли за одно лишь то, что в ней отражено эсхатологическое мировоззрение. Но пренебрежительное отношение к ней сохранится лишь в том случае, если наблюдения Жирара не подтвердятся. За прошедшее время многие пассажи из «Завершить Клаузевица» оказались на удивление пророческими. Что, если мы и вправду застряли меж двух миров – старым миром насилия и новым миром всепрощения, миром без ответных ударов, который для нас кажется недостижимым? Что, если вся наша жизнь проходит в длинном «зале ожидания», где мы коротаем время до рождения нового мира? Я задала этот вопрос Жирару, но он ответил уклончиво. Я сделала вторую попытку:

Итак, в свете того долгого апокалипсиса, который мы, по вашим словам, переживаем, что бы вы посоветовали?

– Что вы имеете в виду под этим «что я посоветую»?

Что нам делать?

– Ничего.

Мы просто должны его пересидеть?

– Мы просто должны его пересидеть. Да.

Жирар часто цитировал Новый Завет, где сказано, что, если бы Господь не сократил тех дней, «не спаслась бы никакая плоть». Но если живые существа «спасутся», то в каком смысле? В случае Жирара нельзя предполагать, что он употреблял это слово в строго теологическом, а не в антропологическом смысле. Как бы то ни было, описанное им затяжное ожидание в «прихожей» истории (а оно тянется уже две тысячи лет, и конца ему не видно) никто, похоже, не «сократил» – Жирар сам называл этот промежуток "бесконечно долгим". И ведь еще неизвестно, что будет после этой увертюры.

Он ответил: «Ну-у, во всяком случае…», а затем уверенным тоном добавил: «Об этом печется Господь. Да. Да».

* * *

Тридцать лет назад я провела некоторое время в Тюбингене, небольшом университетском городе близ Штутгарта, где гостила у друзей. В Германию я приехала впервые и была рада, что на моем маршруте наконец-то оказался хоть один населенный пункт, не пострадавший от бомбежек во время войны, – средневековый городок, сохранивший очарование из сказок братьев Гримм, уютно примостившийся на берегу Неккара.

Для Гёльдерлина этот город стал судьбой: вместе с Гегелем и Шеллингом, своими земляками-швабами, он учился в Тюбингене в Штифте – протестантском духовном училище. Всех троих связывала тесная дружба, пока – вот уж классический случай мимесиса – не выродилась в ресентимент, взаимные обвинения, пренебрежение, требования объясниться, а потом и в молчание.

Тогда-то Гёльдерлин и сошел с ума – или стал производить впечатление сумасшедшего. Его жизнь, висевшую на волоске, доверили процветающему столяру-краснодеревщику Эрнсту Циммеру; этот интеллигентный ремесленник горячо восхищался стихами и прозой Гёльдерлина. Таким вот образом Гёльдерлин стал квартирантом семейства Циммер и поселился в кукурузного оттенка башне неподалеку от лугов, воспетых в его стихах. Признания жаждет каждый, а Гёльдерлин с особенной горечью переживал из-за того, что отвергнут людьми. С годами его страстные стихотворения стали обрывочными, много редактировались, а в конечном счете забывались. Его жизненный выбор, если одиночество Гёльдерлина вообще можно считать добровольным выбором, напоминает о вопросах, поставленных в «Лжи романтизма и правде романа». Жирар описал «обращение» в плане взаимоотношений с другими людьми: «Метафизическое желание порождает определенное отношение к ближнему и к себе самому; подлинное обращение порождает новое отношение равно и к ближнему, и к самому себе. Формальное противопоставление уединения и стадного духа, участия и отстраненности имеет место лишь в романтизме».

Он продолжал: «Уединение и близость с людьми существуют исключительно в виде функции одного к другому; разъединить их, не впадая в романтическую абстракцию, невозможно»[438]. Стендалевский Жюльен Сорель обретает подлинное, хотя и недолгое счастье с любящей провинциалкой, и это кардинально меняет его взаимоотношения с другими людьми. Он «спрашивает себя, такие ли уж они подлецы, как ему представлялось, – писал Жирар. – Лишившись желания покорять и властвовать, Жюльен прекращает и ненавидеть». Раскольников в развязке «Преступления и наказания» тоже преодолевает чувство изолированности от людей, но обретает уединение. «В руки ему попадает Евангелие; его душа обретает долгожданный покой»[439].

Гёльдерлин тоже страдал от головокружительных перепадов настроения, которые Жирар описывал как характерные для трагедий Софокла. Сам Гёльдерлин сетовал: «Ах, если б я не был таким периодическим!»[440] При первом упоминании о поэте в своих трудах, а именно в «Насилии и священном», Жирар придерживался теории о его сумасшествии, вызванном, по утверждениям Жирара, миметической горячкой. В психологическом пантеоне Гёльдерлина высшим божеством был его старший коллега по цеху, поэт Фридрих Шиллер; это божество следовало обожать, ему нужно было завидовать, его следовало умилостивлять, особенно оттого, что его младшего коллегу переполняли безграничные амбиции относительно своего поэтического дара. Когда божество, в которое Гёльдерлин превратил другого человека, с ним сблизилось, Гёльдерлин впал в экстаз; когда божество отдалилось, он скатился в самое беспросветное отчаяние: всеми нами «владеет царящее над нами Ничто; вы ведь ясно сознаете, что цель нашего рождения – Ничто, что мы любим Ничто, верим в Ничто, трудимся, не щадя себя, чтобы обратиться постепенно в Ничто»[441].

Об этом свидетельствует раболепное письмо, которое Гёльдерлин написал Шиллеру в 1797-м, еще до своих худших невзгод: «От Вас я завишу непреоборимо; поэтому, чувствуя, сколь решающе для меня Ваше слово, я стараюсь время от времени не думать о Вас, чтобы боязнь не сопутствовала моей работе»[442].

То, как Гёльдерлин в возвышенно-поэтических, мифологических и квазирелигиозных выражениях описывает перепады своего настроения, Жирар находил одновременно попыткой ввести в заблуждение и откровением: его «письма к Шиллеру ясно описывают ситуацию ученика, видящего, как образец его желания превращается в преграду и соперника»[443].

В 1807 году Гёльдерлин, наконец, затворился в башне. Родные отказывались его навещать и бесстыдно ссорились из-за его наследства. Бывшие друзья, в том числе Шиллер, когда-то оплативший издание раннего эпистолярного романа Гёльдерлина «Гиперион», о нем позабыли. В 1843 году преданное ему добросердечное семейство Циммер проводило Гёльдерлина в последний путь. Ницше, сознававший значение Гёльдерлина, сетовал, что спустя почти двадцать лет после кончины тот остается в германских землях малоизвестен.

* * *

В нашем обществе на жизнь в уединении косятся подозрительно, хотя это неизбежное следствие наличия сознания. Быть живым и обладать самосознанием – значит быть одному. Однако сегодня наша жизнь строится вокруг почти неумолчной болтовни в ютубе, фейсбуке, твиттере, инстаграме и их цифровом «потомстве». Когда человек мало говорит о себе или замыкается, это все чаще воспринимают как антиобщественное поведение. Эта конкретная война только начинается: для нового поколения совокупность познаний, которыми делятся со всем светом, – это и есть новое человеческое сообщество, а умалчивание о своих тайнах – эгоизм. Стесняться – значит нервничать понапрасну, потому что все люди на свете и так постоянно у всех на виду. Всплывшие тайны вашего ближнего помогают вам спокойнее относиться к собственным диким проступкам. Совесть либо притупляется, либо убаюкивается оправданиями; старые табу рассыпаются, а их место занимают новые, более спорные и произвольные. Удаление из интернета какой-либо информации считается ныне «грехом». Наши новые эмпиреи – это абсолютная транспарентность круглые сутки и семь дней в неделю. Какой бы сумасбродной или абсурдной ни казалась эта жизненная философия, ею все больше руководствуется наше ближайшее окружение в виртуальном мире. Вспоминаются предостережения Жирара о переходе к стадному состоянию, о пагубности «коллективного разума» (подобного разуму пчел в улье); но что поделать, если реальной альтернативы нет?

Судя по малочисленным обратным тенденциям, затворничество Гёльдерлина – не исключительно обычай ХIX века. Философ Ханна Арендт писала, что самые важные разговоры – внутренние, когда твой собеседник – ты сам; множество начинается с индивидуальности. Наверное, поэтому в своей желтой башне Гёльдерлин день-деньской разговаривал сам с собой. На посвященном Арендт коллоквиуме 2010 года в Стэнфорде Харрисон заявил, что главный вопрос гуманитарных наук гласит: «Как нам договориться о необходимости уединения как непременного условия размышлений?»[444]

«В любое тихое место вторгается шум. Мы повсюду наблюдаем ущерб, который это наносит нашему мышлению. В нашу бездумную эпоху стала редкостью способность мыслить длительно, связно, последовательно», – сказал он. Не только в университете, но и в обществе в целом все словно сговорилось, чтобы нарушать уединение мыслящего. «Это связано с технологиями и с идеологией в равной мере. Ни в одном из мест, которые мы посещаем, мы не перестаем оставаться на связи с коллективом».

А что, если уединение стало для Гёльдерлина спасением от неумолчного гула других голосов и чужих желаний, возможностью пообщаться с личной музой, когда тебя не дергают реальные или воображаемые соперники и критики? «Только теперь понимаю я человека, когда живу вдали от него и в одиночестве»[445] – эту написанную каракулями записку обнаружили в его бумагах в башне. Жирар утверждал, что уединение Гёльдерлина не было симптомом безумия – либо было не только им, но и чем-то посущественнее. Я вспомнила о затворничестве самого Жирара – как он проводил дни в своем кабинете на Френчменс-роуд, вдали от шума и интеллектуальных мод все более прославленного университета, укрывшись от мира в обществе Марты, тишины и налаженного порядка. Я подозревала, что его слова о Гёльдерлине основаны на внутренних разговорах с самим собой. С аудиторией из одного человека.

* * *

«Теперь все написанное мною кажется мне соломой». Этой знаменитой фразой Фома Аквинский подвел итог своей жизни, объясняя, почему больше не пишет. И я чувствовала: с Жираром происходит то же самое.

Как-то между делом Жирар сказал Хамертону-Келли: «Я никогда не намеревался создавать „теорию“ – просто были кое-какие мысли, и я крутил их в голове так и сяк. Но ты же знаешь французов. У французов просто должна быть какая-нибудь теория». Вероятно, он завершил эту фразу смешком. То же самое рассказывали мне другие. Я вообразила, как он, произнося эти слова, делает характерный жест – как бы отметает миф, счищает психологическую паутину.

Когда с интервалами в одну-две недели я заглядывала на Френчменс-роуд, мне казалось, что процесс его религиозного обращения продолжается. Его былое самомнение, стремление произвести фурор хотя бы по поверхностным или преходящим мотивам теперь были выброшены в мусорную корзину, словно обертка и ленты от подарка; подарком поважнее упаковки был для себя он сам – безмолвный, сидящий в одиночестве в своей комнате. В нескольких поздних опубликованных интервью он сознавался в «академическом нарциссизме»[446]. Дерзость и бравада осыпались, как краска со стула, и осталась только поразительная простота, результат его собственной via negativa[447]. Раньше он находил в старых текстах новую мудрость, но даже с учетом его собственного слоя интерпретации это все равно был внешний глянец – по-прежнему еще не вся истина, не вся история. Не могу установить, в какие мгновения это были бессвязные стариковские размышления, а в какие – что-то более глубокое. В то время, когда его способности ослабевали, он, казалось, предавался чему-то вроде духовного «устремления к крайности», откликаясь на зов своей души в три часа ночи.

Меж тем как его присутствие в мире постепенно таяло, я чувствовала: за этим стоит глубокая тишина, глубокая внутренняя жизнь, а годы тем временем обтесывают его, удаляя все, кроме самого необходимого, под конец отнимая даже способность самостоятельно передвигаться и человеческое достоинство. Gelassenheit. Кто-то возразит: «Вам-то легко было романтизировать это завершение жизни – вы видели Жирара нерегулярно, когда заходили в гости». И все же интерес Жирара к Гёльдерлину, отраженный в его последней значительной книге, может пролить свет на его душевное состояние на закате дней, когда он, особенно в период проблем с речью и вниманием, вызванных серией инсультов, мало участвовал в разговорах с гостями; иногда он давал понять жестом или одним-двумя словами, что его внутренняя жизнь продолжается по-прежнему.

От недели к неделе, от визита к визиту, в течение нескольких месяцев возникало ощущение, что личность мало-помалу стирается. Никогда, в сущности, не утрачивая свою индивидуальность, он становился все дальше от нас, все отстраненнее и непостижимее. Имея в виду тускнеющее присутствие Жирара, Фреччеро однажды сказал: «Хочется схватить его за руки и сказать: „Не уходи!“» Конечно, если бы Фреччеро и вправду это проделал, ничего бы не изменилось.

Ему осталась легкость. Как напоминает нам Итало Кальвино, тяжесть пребудет с нами всегда. Легкость – то, что остается после избавления от тяжести, а не погоня за некой «легкостью» как уже имеющимся свойством. В те дни я сознавала правоту Кальвино: легкое отношение Жирара к жизни, казалось, одержало триумф над серьезностью его состояния. После очередного инсульта, который, казалось, мог стать coup de grâce[448], он молчал и держал меня за руку, а я в течение часа сидела у его постели. В другой момент, когда мы опасались приближения смерти, он обрадовался моему приходу, вел себя экспансивно и задорно, словно все это – какая-то безумная игра и он зовет меня поиграть вместе. Его уединение было сюжетом с открытым финалом, оно было таинственным, как поэзия, и, возможно, слегка походило на Гёльдерлина в жираровском же прочтении. «Нам нужно возвыситься до этого его молчания»[449], – сказал о поэте Жирар; пожалуй, именно эта нота должна быть камертоном для нашего слуха. «Слушать молчание Бога – значит всецело предаться его отдалению, стать ему соразмерным»[450], – сказал он.

* * *

Лишился ли Гёльдерлин рассудка? Жирар считал, что нет, а если и лишился, то не во всех отношениях; в этом Жирар был не одинок. Очевидец событий и друг Гёльдерлина Исаак фон Синклер полагал, что поэт сознательно симулировал помешательство. Он принимал посетителей с преувеличенно чопорной учтивостью и мог целыми днями декламировать свои произведения или молча лежать в прострации. Жирар называл это «внутренним изгнанием» – прощанием с «миметическими головокружениями мира» и «обманутыми амбициями», в которых поэт признавался сам; с амбициями, которые толкали его к мучительно резким метаниям между самовосхвалением и отвращением к себе.

Поэзия Гёльдерлина изобилует образами языческих божеств и соответствующей стилистикой, но Жирар различал под этим внешним слоем иной паттерн: «Мне кажется, он, напротив, боится того возвращения к язычеству, которым так вдохновлялся классицизм той эпохи. Он разрывался между отсутствием божественного и его роковой близостью… Гёльдерлиновский дух колеблется между ностальгией и ужасом, вопрошанием опустевших отныне небес и прыжком в вулкан»[451]. Но Жирар уверял, что эти боги исчезли не сами собой, а из-за дестабилизации архаического строя с его жертвоприношениями и механизмами виктимизации[452].

Но Гёльдерлин ненадолго застрял в ловушке, которую сам же себе и расставил, так как Жирар уверяет: «Его постоянные возвращения и неизбывная печаль свидетельствуют о чем-то более возвышенном и прозрачном»[453].

Гёльдерлин обратился к Христу как к «единственному» и постепенно удалился от мира – совсем как удалился Христос, чтобы воссесть одесную Бога-Отца:

Тих Его знак

На громогласном небе. Некто стоит под ним

Всю свою жизнь. Ибо живет еще Христос[454].

В слове «боги» прописная «Б» начала вытеснять строчную. Ученые без конца теоретизируют о том, кому присягал на верность Гёльдерлин, о его нестандартном христианстве, его языческих томлениях. Жан-Люк Марион, феноменолог, теолог, в прошлом ученик Жака Деррида, вопрошал: «Почему бы не допустить, что Гёльдерлин способен научить нас большему относительно христианства, чем та идея христианства, которую мы образовали в себе? И наоборот, почему бы не допустить, что христианская тайна способна научить нас большему относительно Гёльдерлина, чем наша полемическая убежденность?» Марион подразумевал «явные» исповедания христианской веры в нескольких письмах Гёльдерлина, а также его «удивительное заявление», которое передает Вильгельм Вайблингер: «Я вот-вот сделаюсь католиком»[455]. Из уст человека типа Гёльдерлина – кого-то, кто учился в протестантской семинарии и тяготел к пиетизму, – заявление удивительное.

Христос – выход из замкнутого круга, стрелка, указывающая вверх, а не на нескончаемый кольцевой маршрут, но этот путь пролегает через молчание и самоотдаление. Финальная догадка Жирара была теологическим истолкованием: «В отношение с божественным можно войти только при наличии дистанции с ним; для этого нам нужен Посредник, и этот Посредник – Иисус Христос»[456]. «Нам следует подражать не Отцу, а Сыну – и вместе с ним кануть в забвение; это испытание, через которое нужно пройти»[457]. Только «позитивное» подражание, заключил он, позволяет нам держать правильную дистанцию между собой и божественным. «Подражать Христу – значит делать все возможное для того, чтобы не дать никому подражать себе, – написал он. – Подражать Христу – значит не дать развиться никакому соперничеству, представить божество как Отца и установить с ним дистанцию»[458]. Это решение, это подражание превращает устремление к крайности в его полную противоположность – в то, что приведет нас на порог Царствия Божия, если мы решимся отказаться от своих «рационалистических замашек», как пишет Жирар. Но вторжение Царствия в наш мир выглядит пугающе. Возможно, поэтому в стихах Гёльдерлина столько молний и раскатов грома.

Разумеется, Гёльдерлин не первый и не последний, кто размышлял о том, не оставил ли Бог вселенную на произвол судьбы. Многие писатели и философы – от Эсхила до Симоны Вейль с ее радикальным нонкомформизмом (Жирар, кстати, ею восхищался) – полагали, что мы можем познать божественное лишь в страданиях и унижениях. Когда ты уверен, что даже Бог тебя оставил, божественное может завладеть твоей душой. Позиция Вейль служит своего рода страховкой от пошлости, особенно когда она, как и Гёльдерлин, настаивает, что важно держаться поодаль («Дистанция – душа красоты», говоря словами самой Вейль). Поэт и нобелевский лауреат Чеслав Милош дополнил своим смысловым слоем фразу Вейль, которую часто повторял: «В этих словах Симоны Вейль выражена старая истина: только если дистанцироваться в пространстве или во времени, реальность очищается. Наши текущие заботы, застившие нам глаза и мешавшие замечать изящество обыденных вещей, развеиваются, и, когда оглядываешься назад, взор различает эти вещи в самых мельчайших подробностях. Дистанция, создаваемая ходом времени, – вот сердцевина произведений Марселя Пруста»[459]. Точно так же Данте, измученный глубоко миметическими по характеру распрями и насилием Флоренции, удрученный изгнанник в отдаленной Равенне, мнил родной город далеким бриллиантом, правда попавшим в грязные руки; глядя именно с такого ракурса, Данте создал один из величайших мировых шедевров.

Жирар неоднократно черпает мысли из озадачивающего начала лучшего стихотворения Гёльдерлина «Патмос» (его апокалиптическое название весьма уместно в этом контексте):

Близок есть,

И с трудом постижим Бог.

Но там, где опасность, растет

И спасительное[460].

Или ниже, в том же стихотворении:

Да, слишком, слишком долго

Невидима небесная благодать.

Это молчание небес проходит красной нитью через многие стихи Гёльдерлина – и это не влияние дионисийского томления, а что-то более аскетическое и более труднопостижимое, напоминающее о словах апостола Павла: «А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать» (Рим 5:20). Отголоски этой загадочной темы звучат и в других пассажах более поздних од Гёльдерлина:

Но если так нужно, поэт остается неустрашим,

Один с Богом – простодушие оберегает его

от опасностей,

И ему не нужны ни оружие, ни хитрость,

Покуда отсутствие Бога приходит ему на выручку[461].

Несомненно, когда время для Гёльдерлина еле ползло, он размышлял о том, кем был прежде, кто он сейчас и во что скоро превратится. Вейль иногда писала о демонтаже «Я», о необходимости отлучиться из тварного мира – о том, что не следует присутствовать там, откуда удалился Бог. Может быть, к этому же стремился Гёльдерлин? Если да, то абсолютно в таком же положении оказался Жирар. В апреле 2014-го в гостях у Рене и Марты я разделила с ними приятные мгновения праздника. Жирар был в бодром настроении и участвовал в беседе. Такие моменты выпадали спорадически и все более редко, а потому становились все драгоценнее. Мэри, дочь Рене и Марты, только что вернулась из Франции и привезла подарок от родни – бутылку муската «Бом-де-Вениз»; это сладкое крепленое вино с незапамятных времен делают на известняковых холмах близ Авиньона. Плиний Старший хвалил сорт винограда «воклюзский мускат» – из него-то и делают золотистое вино, которое мы пили в тот день; Людовик Святой брал это вино с собой в крестовые походы. Первый из обосновавшихся в Авиньоне пап, Климент V, распорядился нарастить его производство для снабжения Папского дворца. В общем, это был самый подходящий напиток для сына Прованса. Вино чудесное – с мягким вкусом, но достаточно крепкое, чтобы развязать языки сотрапезникам. Жирар говорил о мадам де Сталь – писательнице, не прекращавшей работу ни во времена Французской революции, ни в период Наполеоновских войн.

Марта разлила это жидкое золото нам всем в три крохотные ликерные рюмки; так вот мы запоздало отпраздновали Пасху. Мать Рене, заметила Марта, любила угощать гостей именно этим вином: итак, оно соединило нас с Авиньоном давно минувших лет – с домом на л’Аррузер.

Каждый раз, приходя в гости, я сознавала, что этот раз может оказаться последним. Как-то я спросила Марту, как они оба поживают, а она ответила: «Я говорю ему, что теперь мы находимся в Terra Incognita».

Terra Incognita – место, где время и хронология обрываются. И я ненадолго переселилась в Terra Incognita вместе с ними – по крайней мере перебиралась туда, пока находилась у них в гостях, – а мои визиты, казалось, плавно переходили один в другой. За плечами у меня был долгий путь – от первой встречи летом 2007 года и до этого момента; это знакомство привело меня в Национальную библиотеку Франции и на берега Роны, в здания из песчаника в Стэнфорде и Папский дворец. Древние стены Дворца вновь всплыли в одном из наших разговоров последних лет, когда старость уже пожирала Жирара, как огонь пожирает спичку.

«Когда-нибудь мы пойдем туда вместе». Он произнес эти слова не вопросительным тоном, а твердо, словно приказ, пристально глядя мне в глаза. Да что там – таким тоном, будто от Дворца нас отделяет пара кварталов, а не вся ширь континента и целый океан, и он обрадовался, когда я кротко согласилась. И в определенном смысле его слова сбылись, когда я наконец-то поехала туда зимой, под дождем – в сезон, когда дует мистраль. В этом путешествии я на каждом шагу ощущала присутствие Жирара: в городе, который выстоял на протяжении столетий, где Папский дворец стоит в кольце укреплений, словно защищенная со всех сторон шахматная фигура. Я ощущала присутствие Жирара, даже когда, покидая Авиньон, катила на серебристом «ситроене» вдоль крепостных валов по современной автостраде, обнимающей город.

Постскриптум

Протянем друг другу руки

Никакая философская мысль не сможет руководить переходом к любви.

Рене Жирар

Рене Жирар не пацифист. Вот какой отзыв я получила от первого читателя этой книги – моего друга Пола Каринджеллы, долго проработавшего в Стэнфорде приглашенным научным сотрудником. Каринджелла наскоро черкнул записку с поправками к раннему, черновому варианту моей рукописи: подумал, что она может натолкнуть читателей на ошибочный вывод, что Жирар – пацифист.

Я описывала Жирара не вполне в таких терминах, но, едва ко мне возникли вопросы, поняла, что исходила из кое-каких теоретических допущений. Если учесть, что Жирар делал упор на отказ от насилия и предупреждал об «устремлении к крайности», логично предположить, что он должен был ратовать за разоружение и пацифизм. Да и можно ли одобрять хоть малейшую причастность к бедствиям войны, неизбежным зверствам и несправедливостям, разрушению городов, «сопутствующим потерям» (то есть смертям среди гражданского населения, втянутого в водоворот массовой бойни), а впоследствии к установлению мира, который все равно окажется временным и нестабильным? «Рене – вне каких бы то ни было -измов. Не такой он человек, – пояснил позднее Пол. – Людей его масштаба не стоит втискивать в подобные категории».

Пол, разумеется, был прав: Жирара невозможно относить к категориям «противник войны» или «пацифист»; и все же его позиция по этому вопросу была неожиданной, как и по многим другим, а вдобавок слегка уклончивой. Я не нашла у него однозначных высказываний ни в поддержку войны, ни против. И все же выяснила, что в марте 1979 года он участвовал в круглом столе на тему ненасильственных политических действий вместе с четырьмя активистами Движения за ненасильственную альтернативу. Коллега Жирара и специалист по политической философии Поль Дюмушель изложил свои претензии к этой дискуссии в опубликованной в «Esprit» статье 1981 года[462] после того, как движение отказалось опубликовать, сочтя чересчур критическим, заказанный ему текст. Со своей стороны, Дюмушель пришел к выводу, что методы у этого движения – насильственные, поскольку, как он указывает, существует целая сотня способов убить человека, не прибегая к недвусмысленному умерщвлению, а эта организация поддерживала многие из них. Дюмушель очень тонко и с жирардианских позиций раскритиковал то, что активисты, призывающие к ненасилию, попадают в ловушку миметического конфликта.

Дюмушель указал, что такие организации стремятся выявить и защитить жертв, а этот процесс продлевает существование механизма виктимизации под новой личиной и усиливает соперничество. Иначе говоря, эти организации уже по определению практикуют поиски виноватых и возложение на них вины. «Я не знаю ни одного случая соперничества, где обе стороны не сваливали бы друг на друга всю ответственность за обострение ссоры»[463], – писал он. Когда делается упор на техники и стратегии, за этим таится желание победы – то самое, которое нужно в себе подавить заодно с желанием оставить последнее слово за собой и едко возразить оппоненту, заодно с прочими пассивными видами мести, такими как клевета или распускание сплетен: они подогревают желание взять в споре верх и добиться признания своей правоты. Но найдется ли философия, в которой выражен столь категоричный отказ от ответного удара? В мире, вечно жаждущем кого-нибудь в чем-нибудь обвинить, где во всех наших злоключениях виноваты мусульмане или христиане, левые или правые, богачи или бедняки, черные или белые… Кто в этом мире скажет: «Беру вину на себя. Это я во всем виноват. Я буду расхлебывать эту кашу и попытаюсь все уладить»?

Таковы доводы Дюмушеля, но Жирар тоже высказался о скользком механизме козла отпущения и насилии: «Псалмы открывают нам, что насильники молчат о насилии – их заставляют говорить те, кто защищает мир: иудео-христианское откровение разоблачает то, о чем всегда умалчивали мифы. Все говорящие о „мире и безопасности“, таким образом, наследуют им, вопреки всему продолжают им верить и не желают видеть собственного насилия»[464].

Различные организации утверждают, что встают на сторону «истинных жертв» – но разве кто-то станет утверждать обратное? Дюмушель пишет: «Главные герои всех столкновений, вне зависимости от того, применяется ли при них насилие, рассуждают одинаково. Всякий человек непременно полагает, что жертвы, с которыми он или она отождествляет себя, и есть „истинные“, а те, кого поддерживает другая сторона, – „гонители“»[465].

Оставили ли мы позади насилие миметических циклов? Вряд ли. Наоборот, мы вступаем в мир, где, как говорит Жирар, «гонения ведутся во имя борьбы с гонениями», – как во времена Французской революции, когда Старый порядок и богатое духовенство стали первыми жертвами, препровожденными на жертвенный алтарь – гильотину. Но то были лишь первые жертвы. Следующим пунктом программы стало жертвоприношение «жрецов, приносивших жертвы»; его совершила новая когорта революционеров-палачей, обещавшая, что со смертью этих людей установится вечный мир. И, поскольку жертвоприношения не привели к желанному согласию и после них путь к этому согласию куда-то пропал, чудовище стало пожирать все больше и больше жертв, пока не пожрало само себя. Симптоматично, что Дюмушель полагает: действия активистов ненасильственных движений «несут в себе зародыш новых форм сакрализации»[466].

По словам Дюмушеля, Движение за ненасильственную альтернативу убеждено, будто коренится в материальных благах, а стоит их перераспределить – и проблема будет решена. Между тем, на взгляд Жирара, когда люди ссорятся между собой за некие реальные вещи, не стоит полагать, что конфликт происходит по вине этих вещей. Миметическое желание предшествует конфликту и всем предметам споров. «Каждый из противников убежден в „объективности“ конфликта, в факте своей правоты, – пишет Дюмушель. – Каждый считает, что имеет безошибочные и веские резоны для конфликта с другим; каждый думает, что всегда сосредотачивал свое внимание на объекте, который все они мнят единственной причиной столкновения»[467]. В конечном итоге Дюмушель искал политические решения и упрекал Жирара за то, что последний якобы одобряет бездействие во фразах типа: «это насилие уже стало врагом самому себе и обречено на саморазрушение»[468]. Хотя Дюмушель пишет, что единственная «истинная жертва» – Христос, ведь это «единственный, кто никогда не был замешан в насилии», стоит отметить, что Иисус ел рыбу, проклял смоковницу и изгнал торгующих из храма. Сводить Христа к его позиции ненасилия – значит умалять его, превращая в эдакого «Ганди I века н.э.»; Ганди, между прочим, не разрешил, чтобы его жене ввели спасительный пенициллин, – укол казался ему своего рода насилием. Его логика демонстрирует, что мы начинаем превращать ненасилие в идол. Под конец Дюмушель признает: «Окончательных решений нет. Есть только практические ответные меры, соответствующие каждому конкретному моменту: политические ответы»[469].

Конечно, стопроцентно безвинных жертв не бывает. Каждого из нас каждую минуту бросает из одного состояния в другое: это метания между безвинностью и виной, ангелом и бесом, богом и зверем, жертвой и преступником. Я задумалась: неужто мы беспомощно откатываемся к пассивности и квиетизму, неужто мы лишь бессильные очевидцы войны, неразберихи и террора? Возможно, всякая ответная мера – действие неполное, частное, случайное: отказ присоединиться к толпе, желание поступить на свой манер, сделать индивидуальный выбор. Решение – это не зелоты и Масада, а последняя песня на пороге газовой камеры.

* * *

Предположим, что никакого будущего не существует, а человеческие жертвоприношения во имя революции совершаются в вакууме – ради времени, которое никогда не наступит, ради потомков, которые никогда не родятся, ради цели, которая никогда не осуществится, и что мы заперты, как в ловушке, в нескончаемо повторяющемся «сейчас». Итак, следствия из самых апокалиптических мыслей Жирара пересекают ту черту, за которую постхристианский мир следовать не готов.. Мы зависим от будущего – оно должно придавать смысл нашему настоящему. Наши действия планируются так, чтобы привести к определенным целям и оказать определенное эмоциональное воздействие. Если ни будущего, ни времени не существует, грандиозные жесты важны не больше, чем самые незаметные, и любой наш выбор следует преподносить под иным углом. Лишившись медиаторов, мы вынуждены полагаться только на собственные силы.

Например, Клаузевиц, будучи двенадцатилетним знаменосцем с прусским флагом, слишком уж погрузился в культуру героизма, и у него не хватило сил на сопротивление магнетическому обаянию Наполеона. Он вступил в нескончаемое состязание с кем-то, кого никогда в жизни не видел и кто вряд ли слышал фамилию Клаузевиц. Он психологически заперт в этом моменте – завяз в нем, как муха в янтаре; это стало главной трагедией его жизни. Но что это такое для нас?

Жирар: Перед лицом этой фатальности миметических образцов представляется крайне трудным распознать среди них какой-нибудь, который был бы рациональным. С этой точки зрения бесполезно пытаться помыслить себе надежный способ снова не впасть в подражание. Никакая философская мысль не сможет руководить переходом к любви. <…> Ускользать от миметизма, будучи наделенным тем, что стало его всевозрастающей сферой влияния, есть качество героев и святых. Лишь тот поместит себя в порядок любви, кто будет в силах перейти от искушения героикой к святости, от свойственного внутренней медиации риска регрессии к открытию медиации, которую следовало бы назвать…

Шантр: Глубинной?

Жирар: Почему бы и нет. «Глубинная медиация» есть не что иное, как подражание Христу, а это подражание является важнейшим антропологическим открытием[470].

Повторюсь: нам постоянно твердят, что мы живем в постхристианскую эру и для нас неприемлем способ вырваться из миметической драмы, предложенный Жираром, в особенности потому, что наилучшее imitatio Christi — смерть, и не кончина смертника-джихадиста, а смерть того, кто жертвует собой ради других и при этом не жертвует другими; того, кто берет пример с истерзанной и замученной жертвы толпы. Роберт Харрисон, как и многие другие, предостерегал меня, что аудитория неодобрительно смотрит на христианский образ мысли Жирара, цепочку рассуждений, протянувшуюся от начала до самого конца – от «Лжи романтизма и правды романа» до «Завершить Клаузевица». Однажды Харрисон предположил, что мы можем выбирать себе медиаторов обдуманно – поглядите на медиаторов, которых предлагает «Божественная комедия». Но медиаторы, которых мы сами себе выбираем, обычно тянут нас обратно, возвращая к нашему узкому кругозору и vanitas[471], а также к мнимому великолепию завораживающего «Другого». Даже абсолютно внешняя медиация таит ловушки – вспомните, что стряслось с беднягой Дон Кихотом. Однако в любом случае все дантовские медиаторы указывают вспять, на imitatio Christi, а в постхристианскую, «пост-все-что-только-есть» эпоху такой путь, как мы уже отметили, не особенно популярен.

* * *

После смерти еще одного друга, с которым я сблизилась на закате его дней, – Джозефа Франка, крупнейшего специалиста по творчеству Достоевского, я как-то целый вечер вместе с его вдовой, французским математиком Маргерит Франк, разбирала горы его бумаг, наваленные на журнальном столике и на полу. Маргерит Франк выдернула из одной груды и отдала мне малоизвестную статью Жирара «Демоны Достоевского». Вначале она не обратила внимания на эту статью из-за того, что ее напечатала консервативная газета «The Weekly Standard», но редактором литературного отдела там был Джозеф Боттум, друг Жирара, а для него личная приязнь всегда значила больше политических убеждений; в любом случае Жирара не особо волновало, где именно публикуются его работы. Но Джо Франк не стал бы хранить статью просто так, и я прочла ее в тот же вечер. Статья Жирара завершается смертью Достоевского: «Он умер 28 января 1881 года в Санкт-Петербурге, вскоре после публикации „Братьев Карамазовых“. Именно там – в отрывке, где Иван Карамазов рассказывает легенду о том, как Иисус Христос возвращается в мир, но встречает там Великого Инквизитора, – мы находим самые знаменитые рассуждения Достоевского о том, как современная культура отвергает свое религиозное наследие в пользу нарциссического индивидуализма – философии эпохи Просвещения. И там же, в „Братьях Карамазовых“, мы находим предложенный Достоевским выход – в безоговорочной любви, которую заповедал умирающий Зосима»[472].

Жирар не приводит конкретные слова отца Зосимы, а мне лучше всего помнилась фраза старца, которую часто цитируют: «Воистину всякий пред всеми за всех и за всё виноват». Слова Жирара заставили меня вернуться к шедевру Достоевского в издании «Farrar, Straus & Giroux»: этот перевод когда-то рекомендовал мне Джо Франк. Изъян «ненасильственных» движений, таких как описанная Дюмушелем организация, в том, что они побуждают нас фетишизировать «ненасилие», то есть отсутствие чего-то, а не милосердие, призывающее нас желать добра ближнему никак не меньше, чем самим себе. В этом смысле насилие само становится своего рода козлом отпущения, эффективным способом утаить наше жестокосердие даже от нас самих. Слова Зосимы и Жирара призывают нас не создавать благотворительные комитеты, а воспылать любовью.

Наконец-то отыскав тот пассаж, я обнаружила, что память меня обманула. На самом деле эта сентенция вложена в уста любимого старшего брата Зосимы: тот произносит эту фразу на пороге смерти. Впоследствии Зосима перед своей кончиной повторяет слова брата. Однако «безоговорочная любовь, которую заповедал умирающий Зосима» не сводится к какому-нибудь единичному загадочному коану, который произвел бы эффект на поколение, вскормленное слоганами и рекламой; у Достоевского мысль растянута на несколько страниц, и это почти идеальное описание caritas[473].

* * *

В финале «Братьев Карамазовых» Алеша собирает вокруг себя мальчишек, на чьих глазах умер их товарищ – а прежде они жестоко мучили и травили этого мальчика. Он призывает их быть добрыми и милосердными, вечно помнить о покойном, меж тем как они несут к могиле детский гробик, убранный цветами. Многих эта развязка не удовлетворила – она слегка напоминает напутствие вожатого бойскаутов, – но именно этим пассажем Жирар завершает первую из своих книг, «Ложь романтизма и правда романа». Эта мысль возвращает нас к началу карьеры Жирара и письменному столу в Мэриленде. В разговорах со мной Жирар преспокойно признавался, что его жизнь во многом протекала в голове, но сцена, выбранная им для концовки книги, указывает, что его не устраивало решение проблемы мимесиса и насилия, которое «применяешь в одиночку», решение «от головы»; и Достоевский наверняка думал так же. Эту мысль Жирар неявно выражает на последней странице своей первой книги: «В заключительной части этого последнего романа мальчик Илюшечка умирает ради всех персонажей романов Достоевского, и возникающее из этой смерти сопричастие и есть тонкое осознание в масштабах группы. Одинокое сознание преодолевается в структуре преступления и искупительного наказания. Никогда еще романист не порывал с романтическим и прометеевским индивидуализмом столь радикально»[474].

Жирар продолжал эту цепочку размышлений всю свою жизнь вплоть до «Завершить Клаузевица», где признал, что индивидуальное сопротивление устремлению к крайности – пустая трата времени: «Лишь в том случае, что оно будет коллективным, и все люди, как в песне поется, „протянут друг другу руки“, у него еще есть какие-то шансы. От этого розовощекого и автоматического решения проблемы, что лежит в основе всех гуманизмов, следует отказаться»[475].

«Протянем друг другу руки» – звучит довольно пренебрежительно. Но существуют примеры массовых движений, олицетворяющих принципы, которые поддержал Жирар. «Протянем друг другу руки» – довольно удачное описание, например, «Солидарности»: она возникла как первый в странах Восточного блока независимый и самоуправляемый (то есть неподконтрольный коммунистическому режиму) профсоюз. За первый год с создания «Солидарности» в нее вступило более 25% населения Польши – около 10 миллионов человек, а сам профсоюз превратился в общественное движение, которое боролось за права трудящихся и социальные перемены с позиций ненасилия и методами гражданского сопротивления.

Радослав Сикорский – потом, в посткоммунистической Польше, он сделался министром иностранных дел и министром обороны – вспоминал вот что: «безмерные надежды и что-то вроде электрической искры, пробегавшей между людьми… миллионы человек внезапно ощутили, что хотят одного», – причем объект их желания можно было разделить на всех, а не соперничать за него. Все это не было антагонистической игрой, где победитель получает все, а проигравший остается ни с чем, и сама игра необязательно была направлена «против» кого-либо. «Солидарность» представляла собой не просто отсутствие негативного подхода: она знаменовала новую открытость при выражении мыслей и чувств, эйфорическое новое ощущение братства на собраниях в частных домах и церковных подвалах, когда людей объединял призыв папы римского, тоже поляка: «Не бойтесь!»

Профессор историографии в Университете имени Адама Мицкевича в Познани Эва Доманская – каждый год весной она также преподает на кафедре антропологии в Стэнфорде – помнит время расцвета «Солидарности» в Польше, когда работы Жирара распространялись подпольно, в самиздате. Она рассказала, что в студенческие годы ей задавали прочесть «Козла отпущения» и «Насилие и священное»: из этих трудов поляки могли почерпнуть «концепт власти и насилия в структурах тоталитаризма». Она сказала, что Жирар был в их глазах мифической фигурой и «сыграл очень важную роль для разъяснения механизма, на основе которого работает власть».

«Благотворный мимесис» – обетование, витающее над корпусом трудов Жирара в сопровождении намеков, что такой мимесис, возможно, предполагает коллективные обязательства, а также ответственность частного лица. В «Завершить Клаузевица» он сам заговорил о возможности такого мимесиса и подчеркнул, как много поставлено на кон:

До определенного момента мы могли бы оставаться в рамках позитивной неразличимости, то есть отождествляться с другими. Это христианская любовь, в сегодняшнем мире она существует и даже весьма активна. Она спасает массу людей, она работает в больницах, она представлена даже в некоторого рода научных изысканиях. Без этой любви мир давно бы развалился. <…> Каждый из нас должен взять на себя ответственность за сдерживание худшего, и сегодня – более, чем когда-либо: мы вошли в эсхатологическое время. Из всех доселе существовавших миров наш – одновременно и хуже, и лучше всех. Говорят, мы все больше убиваем невинных жертв – но и спасаем мы больше, чем спасали когда-либо. Больше становится и того, и другого[476].

На позднем этапе своей жизни Жирар все чаще обращался к еще одной теме, которая, пожалуй, не нуждается в «упаковке» в новую форму для постхристианской эпохи, – к теме прощения, ключа к выходу из порочного круга мести. Прощение – не просто умение «забывать» обиды, хотя оно обычно становится первым шагом к прощению. Прощение – вовсе не то, как часто трактуют это слово в наше время: это не отрицание самого факта обиды, не наивная беззащитность, прямо-таки приглашающая обидеть снова. Прощение – процесс, переделывающий тебя и требующий неусыпного внимания, который надо каждый день совершать сызнова, перебарывая прилив новых или застарелых проявлений ресентимента; а завершиться он должен тем, что мы по своей инициативе протянем другому руку дружбы в новой попытке с ним поладить.

Высказывания Жирара обычно помещают в теологический контекст, так что позвольте мне, поскольку я обращаюсь к широкой аудитории, сослаться на его секулярную единомышленницу, которая, по всей видимости, двигалась параллельным курсом. Ханна Арендт, изучавшая политическую теорию, в книге «Vita Activa, или О деятельной жизни» отважно пытается описать таинственный и ускользающий от любых определений характер прощения. Она пишет: «Естественная противоположность прощению – месть, действующая в форме реакции и потому всегда привязанная к исходному, ошибочному поступку; в ходе своего реагирующего действия цепная реакция, и без того потенциально присущая всякому действию, становится особенно вирулентной и загоняет в такое будущее, в котором все участники, словно скованные цепью одного единственного деяния, уже только реагируют, не способные к свободному действию. <…> Прощение есть единственная реакция, на которую невозможно настроиться, оно неожиданно и потому, хоть оно и тоже реакция, само есть деяние, равноценное исходному поступку. Поскольку прощение есть действие особого и самостоятельного рода, хотя и провоцируемое прошлым, однако не обусловленное им, оно способно освобождать от последствий этого прошлого и того, кто прощает, и того, кому прощено»[477].

В эпоху ядерного оружия на кон поставлено чрезвычайно много, но, возможно, ситуация не всецело уникальная. Вопреки словам Клаузевица, что устремление к крайности – чисто теоретическое допущение, так было не всегда: достаточно заглянуть в мир текстов древнего мира и поверить, как верил Жирар, этим текстам на слово. Например, в священных текстах индуизма содержится отрезвляющая история о трудноискоренимых порочных кругах мести: в «Махабхарате» игра в кости приводит к концу света – к катастрофе, которую приближает абсолютное оружие, обрекающее цивилизацию на гибель. Пацифизм клана Пандавов только ускоряет крах обеих сторон-соперниц на братоубийственной войне. В результате происходит битва, знаменующая наступление Кали-юги – черных времен алчности, междоусобиц и всеобщего нравственного упадка.

* * *

В среду 4 ноября 2015 года я собиралась зайти к Жирарам в гости – но у судьбы были другие планы. Утром того дня Марта позвонила мне с известием, что несколько часов назад, в половине третьего ночи, Рене скончался. Известие не стало полной неожиданностью: мы знали, что конец близок. И все же оно потрясло. Для окружения Жирара его кончина была личной потерей, но у нее был и неизбежный публичный резонанс. Президент Франции Франсуа Олланд распространил заявление: «Это был авторитетный и страстно влюбленный в свое дело интеллектуал, безудержно любознательный ученый, блестящий теоретик и пламенный основоположник концепций, наставник и исследователь, нетипичный тем, что охотно шел против течения. Рене Жирар был свободный человек и гуманист, и его труд оставил свой отпечаток в истории идей».

Я всегда ожидала, что он мирно испустит дух во сне: такая концовка гармонировала бы с тем, как он провел последние один или два года своей жизни. К тому времени я уже дописала последние главы этой книги. Я говорила себе, что траекторию его биографии наверняка уже ничто не изменит, разве что какой-нибудь теракт. И потому, когда его отпевание – а состоялось оно спустя десять дней после кончины в церкви святого Фомы Аквинского в Пало-Альто – совпало со страшным днем национального траура во Франции, мне показалось, что это не случайность. Днем раньше Париж содрогнулся: в результате бойни, устроенной джихадистами, погибли 130 человек – это была самая масштабная атака на французской земле, случившаяся после Второй мировой войны. Эта добавочная скорбь словно бы примешалась к красоте и строгости Kyrie и Dies Irae, вплелась неслышной нотой в григорианский хорал мессы. Парижский инцидент был словно разыгран по нотам «Завершить Клаузевица» – закралось ощущение, что Рене старается достучаться до нас, твердя: «Вот видите! Что я вам говорил?! Пожалуйста, прислушайтесь к моим словам».

На обложке программы панихиды я прочла последние строки «Карамазовых», где подхвачена мысль, которую я только что записала, чтобы включить в постскриптум книги. Итак, пусть это будут последние слова и в моей книге, и в жизни Рене Жирара: «Мы непременно восстанем из мертвых, непременно увидим друг друга и весело, радостно расскажем друг другу все, что было».

Благодарности

Несколько лет назад на одном семинаре в Беркли профессор Уильям Джонсен – он редактор «жираровской» книжной серии в «Michigan State University Press» – обратился ко мне с необычной просьбой. К тому времени я опубликовала несколько статей о своем друге Рене Жираре, и Биллу они понравились. «Я хочу, чтобы вы подумали над какой-нибудь идеей для книги», – сказал он. Мне пришло в голову, что ни в одной книге жизнь и научная деятельность этого французского теоретика пока не сплетены воедино таким образом, чтобы широкие круги образованных читателей удостоверились: идеи Жирара – не плоды каких-то разнородных приступов вдохновения на протяжении долгой жизни, а звенья единой логической цепи. Если бы не просьба, с которой Билл обратился ко мне в Беркли, не было бы и книги, но у меня есть масса других оснований благодарить Билла. Билл терпеливо опекал мою книгу и направлял работу над ней на всех этапах. Редакторское чутье у него превосходное, и я признательна ему за то, что, когда порой у нас возникали разногласия, победа оставалась за ним – и книга от этого только выигрывала.

Одно из первых мест в списке благодарностей должно принадлежать моему ангелу-хранителю и самому первому читателю. Это Пол Каринджелла, многолетний научный сотрудник Гуверовского института: он поверил, что из моих крайне сырых черновиков что-нибудь да получится. Благодаря его ободряющим отзывам и дружеской поддержке проект плавно продвигался, а я сохраняла душевное равновесие как автор. Его оценкам я часто доверяла больше, чем своим.

Профессор Роберт Поуг Харрисон опекал и постоянно поддерживал меня, чем заслужил мою прочную дружескую привязанность, симпатию и уважение. Пол предоставил мне рекомендацию на стипендию имени Фёгелина в Гуверовском институте (Стэнфордский университет). Благодаря Роберту я несколько лет была приглашенным писателем-исследователем на отделении литератур, культур и языков в Стэнфорде. Я глубоко признательна им обоим.

Также я благодарю за финансовую поддержку Эрхартовский фонд и Фонд Флоренс Гулд, а писательницу Мэри Поуп Осборн – за щедрое пожертвование из личных средств.

Когда осуществляешь такой проект, всегда необходимо поблагодарить за помощь очень многих и многих, и порой бывает нелегко упомянуть их в последовательности, которая соответствовала бы силе твоей признательности. Марк Анспах определенно помог мне осуществить мою затею не только как антрополог, когда разъяснял те или иные вещи, но и как опытный переводчик слов Рене. Марк уберег меня от множества промашек, параллельно заботясь о моем душевном спокойствии и поясняя контекст. Он внес столько поправок и усовершенствований, бескорыстно и тщательно просматривая мои переводы, что мне как-то даже неловко называть эти переводы «моими»; впрочем, за все ошибки, которые в них все-таки вкрались, я несу полную ответственность.

Профессор Эдвард Хэвен помогал мне сориентироваться в общем контексте французской теории, и я высоко ценю то, как он выполнил свой сыновний долг.

Полин Дюком помогла мне разобраться в тонких нюансах жизни Рене в пору учебы в Школе хартий, а Бландин Сильвестр – изучить историю семьи Жирар в Архиве департамента Воклюз. Гийом Фо пришел мне на выручку при работе с архивом Жирара в Национальной библиотеке Франции, когда лишь небольшая доля бумаг была разобрана и каталогизирована. Признательность Брету Маккейбу я уже выражала в главе о работе Рене Жирара в Университете Джонса Хопкинса, но, пользуясь удобным случаем, отмечу и в этом разделе, что я перед ним в долгу за незамедлительное и великодушное содействие. Мне также хотелось бы поблагодарить Елену Даниельсон, Линду Бернард и Джозиан Ромер за консультации, касавшиеся переводов с нескольких языков. Джули Лоэр, главного редактора «Michigan State University Press», благодарю за терпение и ободряющие слова на протяжении длительного рабочего процесса.

Вся семья Жирар заслуживает моих неумолчных похвал за терпение и доверие, не говоря уже о том, как она помогла мне с поиском фотографий, документов и интервью и предоставила разрешение их использовать. Они в меня колоссально верили, и я это искренне ценю.

Я в огромном долгу перед своими родными и друзьями, ведь они последние несколько лет были вынуждены мириться с тем, что я занята столь необычным делом. В особенности я признательна журналистке Бет Хокинс – она читала текст, давала советы, поддерживала меня морально: словом, она сделала для меня намного больше, чем ожидается от сестер.

Но больше всего, разумеется, я благодарна человеку, которого имела счастье восемь лет называть своим другом, – Рене Жирару, которому я посвятила книгу и который устроил нам этот праздник.

Хронология

1923

• 25 декабря в Авиньоне родился Рене Ноэль Теофиль Жирар, второй из пяти детей Мари-Терезы де Луа Фабр и видного историка региона Жозефа Фредерика Мари Жирара. Жозеф Жирар был хранителем Музея Кальве в Авиньоне, а позднее там же – хранителем Папского дворца, крупнейшей во Франции средневековой цитадели, которая служила резиденцией понтифика в период «авиньонского пленения пап».

1939

• 1 сентября Германия совершает вторжение в Польшу, и в ответ на это Великобритания и Франция объявляют Германии войну.

1940–1941

• Рене Жирар получает две степени бакалавра: общую для всех учащихся средней школы и степень бакалавра по философии с отличием.

• В 1941 году он едет в Лион готовиться к вступительному экзамену в Высшую нормальную школу, самую заметную среди так называемых grandes écoles, но спустя несколько недель возвращается восвояси. В родительском доме он самостоятельно готовится к поступлению в Школу хартий, где готовят архивистов и библиотекарей.

• 14 июня 1940 года немцы без боя оккупируют Париж. 22 июня Францию разделяют на зону оккупации и неоккупированную зону (вишистскую Францию).

1942–1945

• В ноябре 1942 года немцы распространяют полномасштабную оккупацию на юг Франции, а итальянцы занимают небольшую часть французской территории к востоку от Роны.

• В декабре 1942 года Жирара зачисляют в парижскую Школу хартий, и он уезжает в Париж накануне начала занятий в январе 1943 года. Он специализируется по истории средних веков и палеографии.

• Париж освобождают. Это происходит в ходе боевых действий, которые начались 19 августа 1944 года и завершились 25 августа 1944 года капитуляцией немецкого гарнизона в столице Франции.

• 2 мая 1945 года Берлин сдается советским войскам. 30 апреля Гитлер и еще некоторые деятели из его ближайшего окружения кончают самоубийством. 8 мая официально объявлено о безоговорочной капитуляции Германии.

1947

• Жирар завершает свою дипломную работу о браке и частной жизни в Авиньоне XV века и получает диплом архивиста-палеографа.

• Летом он и его друг Жак Шарпье под руководством парижского арт-импресарио Кристиана Зервоса организуют выставку живописи, которая проходит в Папском дворце с 27 июня по 30 сентября. Жирар общается с Пабло Пикассо, Анри Матиссом, Жоржем Браком и другими выдающимися людьми. Французский актер и режиссер Жан Вилар учреждает театральную составляющую фестиваля, которая позднее превратится в знаменитый ежегодный Авиньонский фестиваль.

• В сентябре Жирар уезжает из Франции в США преподавать в Индианском университете (Блумингтон). Вначале он преподает французский язык, а позднее и французскую литературу.

1950

• Жирар защищает диссертацию на степень доктора философии по теме «Американское общественное мнение о Франции в 1940–1943 годах».

1951

• 18 июня Жирар женится на Марте Маккалоу. У них родится трое детей: 8 апреля 1955 года – Мартин, 3 января 1957 года – Дэниэл и 16 мая 1960 года – Мэри.

1952–1953

• В течение одного учебного года Жирар преподает французскую литературу в Университете Дьюка.

1953–1957

• Жирар становится ассистент-профессором в колледже Брин-Мор.

1957

• Жирар вступает в должность ассоциированного профессора французского языка в Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе; затем его повышают по службе, и он становится полным профессором и заведующим кафедрой романских языков. За время работы в этом университете он дважды – в 1959-м и 1966 годах – становится стипендиатом Фонда Гуггенхайма.

1958–1959

• В период с осени 1958 года до пасхальной недели 29 марта 1959 года, дописывая свою первую книгу «Ложь романтизма и правда романа», Жирар дважды переживает опыт религиозного обращения. Детей четы Жирар крестят, а Рене и Марта обновляют супружеские обеты.

1961

• Жирар публикует книгу «Ложь романтизма и правда романа», где впервые изложена его теория миметического желания.

• Он получает повышение – становится в Университете Джонса Хопкинса профессором французского языка.

1962

• 7 мая умирает отец Рене Жирара, Жозеф Жирар.

• Жирар выпускает в издательстве «Prentice Hall» составленный им сборник «Пруст. Сборник критических статей» (Proust: A Collection of Critical Essays).

1963

• В издательстве «Plon» (Париж) выходит книга Жирара «Достоевский: от двойника к единству».

1966

• Жирар вместе с Ричардом Макси и Эудженио Донато организует международный симпозиум «Языки критики и науки о человеке», состоявшийся с 18 по 21 октября этого года. В заседаниях в переполненных залах участвуют Люсьен Гольдман, Ролан Барт, Жак Деррида, Жак Лакан и другие. Конференция знаменует первое знакомство Америки со структурализмом и французской теорией, а также дебют Деррида в Америке.

1967

• 5 февраля у себя дома в Авиньоне умирает мать Рене Жирара, Тереза Жирар.

1968

• Жирара назначают на должность заслуженного профессора на кафедре английского языка в Университете штата Нью-Йорк в Буффало. Начинается его дружба и сотрудничество с Мишелем Серром, продлившиеся до конца жизни. Также у него возникает интерес к Шекспиру, тоже пронесенный через всю жизнь.

1972

• Жирар публикует свою новаторскую книгу «Насилие и священное» (издательство «Grasset»), развивая идею механизма козла отпущения и жертвоприношения в культурах разных стран мира.

1976

• В сентябре он возвращается преподавать в Университет Джонса Хопкинса, где получает именную профессорскую должность профессора французского языка и гуманитарных наук, названную в честь Джеймса М. Белла. Его назначают в Центр гуманитарных наук, которым руководит Ричард А. Макси.

1978

• В сотрудничестве с французскими психиатрами Жан-Мишелем Угурляном и Ги Лефором Жирар выпускает «Вещи, сокрытые от создания мира» (издательство «Grasset») – книгу в форме беседы, где Жирар излагает миметическую теорию целиком. Во Франции книгу быстро раскупают: за первые шесть месяцев продано 35 тысяч экземпляров, так что книга попадает в список бестселлеров в категории «нон-фикшн».

• Издательство Университета Джонса Хопкинса выпускает книгу «Призванье к двум делам» (To Double Business Bound) – сборник из десяти эссе, семь из которых Жирар написал на английском. Журнал «Choice», выпускаемый Ассоциацией университетских и исследовательских библиотек, включил этот сборник эссе в перечень выдающихся научных книг года вместе с «Насилием и священным», незадолго до этого вышедшей на английском.

1979

• Жирар избран членом Американской академии искусств и наук.

1981

• Жирар занимает в Стэнфордском университете новоучрежденную именную профессорскую должность, названную в честь Эндрю Б. Хэммонда, – должность профессора французского языка, литературы и цивилизации. Он вступает в должность 1 января.

1982–1985

• В 1982 году Жирар выпускает в «Grasset» книгу «Козел отпущения», в 1985-м – книгу «Путь древних, по которому шли люди беззаконные» (La Route antique des hommes pervers), развивая свой герменевтический подход к библейским текстам, основанный на предпосылках миметической теории.

• В 1985 году он впервые в жизни становится почетным профессором – это звание ему присваивает Свободный университет Амстердама.

1988

• Жирар получает почетную степень от профессуры Инсбрукского университета (Австрия).

1990–1991

• Жирар публикует «Театр зависти: Уильям Шекспир» – единственную книгу, задуманную и написанную им на английском языке. На французском книга вышла под названием «Shakespeare: Les feux de l’envie», причем раньше, чем на английском, и в 1990 году получила французскую Премию Медичи.

1995

• Жирара удостаивают почетной степени Университетских факультетов Святого Игнатия в Антверпене (Бельгия).

1999

• Жирар публикует книгу «Я вижу Сатану, падающего, как молния».

2001

• Жирар публикует книгу «Тот, через кого скандал приходит» (Celui par qui le scandale arrive).

2003

• В серии лекций, прочитанных в Национальной библиотеке Франции, рассматривается ведическая традиция; в конечном итоге эти лекции становятся небольшой, на сотню страниц, книгой, которая выйдет на французском под названием «Жертвоприношение» (Le sacrifice).

• Жирар получает почетную степень в области искусств Падуанского университета (Италия).

2004

• «Stanford University Press» выпускает сборник эссе Жирара «Эдип, освобожденный от оков: избранные работы о соперничестве и желании» (Oedipus Unbound: Selected Writings on Rivalry and Desire).

• Ему присуждают литературную премию «Aujourd’hui» («Сегодня») за книгу «Истоки культуры» (Les origines de la culture), а также почетную степень Монреальского университета (Канада).

2005

• Жирара избирают членом Французской академии; в прошлом такой чести удостаивались Вольтер, Жан Расин и Виктор Гюго. Он занимает кресло № 37, освободившееся после кончины Амбруаза-Мари Карре – священника-доминиканца, писателя и героя Сопротивления.

• В Париже основана Ассоциация миметических исследований.

2006

• Тюбингенский университет присуждает Жирару премию имени доктора Леопольда Лукаса.

2007

• Вместе с итальянским философом Джанни Ваттимо Жирар публикует серию бесед о христианстве и современности под названием «Истина или маловерие? Диалог о христианстве и релятивизме» (Verita o fede debole? Dialogo su cristianesimo e relativismo).

• Издательство «Carnets nord» выпускает последнюю крупную книгу Жирара «Завершить Клаузевица: беседы с Бенуа Шантром».

2008

• Шотландский университет Сент-Эндрюс (Шотландия) удостаивает Жирара почетной степени.

• 28 декабря в Сан-Франциско Жирару вручают премию Ассоциации современного языка (MLA) за вклад в науку на протяжении всей жизни.

2009

• 8 декабря Жирар получает doctorat honoris causa Католического института Парижа.

2013

• 25 января король Испании Хуан Карлос удостаивает Жирара испанского гражданского ордена Изабеллы Католической за «глубокую привязанность» к «испанской культуре в целом».

2015

• 4 ноября Жирар умирает у себя дома в кампусе Стэнфордского университета.

Иллюстрации

Свадьба Жозефа и Терезы Жирар в феврале 1920 года. Позади жениха слева, в черной одежде, сидит его мать Жозефина (урожденная Клерк). Также позади него стоят его брат Пьер и Симона, жена Пьера. Седобородый мужчина – отец невесты, Жозеф Габриэль Фабр. Справа от невесты – ее мать, Мари Сесиль Эмили де Луа Фабр. Дети – племянники и племянницы невесты. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Жозеф Жирар в 1920-е. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене Жирар сидит между своими бабками Жозефиной Жирар (слева) и Эмили де Луа Фабр (справа) на семейном портрете (около 1932 года). Позади него стоит его мать (в кружевном воротничке). Слева – его брат Анри. Остальные дети – кузены, а взрослые – слуги. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Семья на отдыхе в Вивроле, 1933 год. Дети – Рене, Марта и Анри Жирар. Крайняя справа – их мать Тереза, рядом ее племянница Сюзанна Фабр и кузина Алис Фабр (в заднем ряду). Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Семья на отдыхе в Вивроле, 1933 год. Дети – Рене, Марта и Анри Жирар. Крайняя справа – их мать Тереза, рядом ее племянница Сюзанна Фабр и кузина Алис Фабр (в заднем ряду). Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене Жирар с братом Анри в Вивроле, Франция, около 1936 года. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене, Мари, Марта, Антуан (на руках у Марты) и Анри Жирары накануне войны возле дома на л'Аррузер. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене, Мари, Марта, Анри и Антуан Жирары возле дома в Авиньоне, около 1940 года. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Марта, Рене и Анри Жирары у готического окна, около 1940 года. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Жозеф Жирар, Этьен Шарпье, его сын Жак Шарпье, Жорж Брак, Марта Жирар и Антуан Жирар в Папском дворце на Авиньонском фестивале 1947 года. Фотография любезно предоставлена семьей Жирар.

Рене Жирар перед Папским дворцом во время Авиньонского фестиваля, 1947 год. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Свадьба Рене Жирара и Марты Маккалоу 18 июня 1951 года в Блумингтоне, Индиана. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Автобусная остановка в Дареме, Северная Каролина, демонстрирует всепроникающий характер законов Джима Кроу на Юге, 1940 год. Библиотека Конгресса США / Library of Congress, FSA/OWI Collection [LC-DIG-ppmsc-00199].

Рене Жирар с маленьким сыном Дэниэлом, 1957 год. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Ричард Макси на семинаре в университете Джонса Хопкинса, 1963 год. В 1966-м этот блестящий эрудит совместно с Рене Жираром организует конференцию в Балтиморе. Используется с любезного разрешения Ferdinand Hamburger Archives, Sheridan Libraries, Johns Hopkins University.

Чарльз Синглтон за рабочим столом в университете Джонса Хопкинса, около 1950 года. В университете Джонса Хопкинса присутствие этого ведущего дантоведа прошлого века ощущалось весьма живо, и Жирары провели немало дней на его ферме XVIII века с виноградником в округе Кэрролл. Используется с любезного разрешения Ferdinand Hamburger Archives, Sheridan Libraries, Johns Hopkins University.

Марта Жирар с сыновьями Мартином и Дэниэлом в Бандоле, Франция, 1960 год. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Дом в Ле Кайу, Вильнёв-лез-Авиньон, 1960 год. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Жозеф Жирар в гостях у Рене и Марты в Ле Кайу, Вильнёв-лез-Авиньон, в местности напротив Авиньона, на другом берегу Роны, 1960 год. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене Жирар ведет семинар, посвященный идеям, которые лягут в основу «Насилия и священного», Университет Буффало, 1971 год. Фотограф Брюс Джексон, используется с любезного разрешения автора.

Рэймон Федерман, Рене Жирар и Альберт Кук на вечеринке у декана Джона Салливана в Буффало, штат Нью-Йорк, 1974 год. Фотограф Брюс Джексон, используется с любезного разрешения автора.

Альберт Кук и Рене Жирар беседуют на вечеринке у декана факультета Искусств и наук Джона Салливана в Буффало, штат Нью-Йорк, 1974 год. Фотограф Брюс Джексон. Используется с любезного разрешения автора.

Рене Жирар готовится в парижской квартире Жираров к церемонии приема во Французскую академию, декабрь 2005 года. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене Жирар и его брат Анри празднуют его избрание во Французскую академию, декабрь 2005 года. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене Жирар у профессорского клуба Стэнфорда, июнь 2006 года. Фотограф Эва Доманская. Используется с любезного разрешения автора.

Рене Жирар показывает Хорхе Монтеалегре Буире, генеральному консулу Испании в Сан-Франциско, свое издание «Дон Кихота» в пересказе для детей; на них смотрит Марта. В январе 2013 года Испания воздала почести Жирару на церемонии в доме его сына Дэниэла в Хиллсборо. Используется с любезного разрешения семьи Жирар.

Рене и Марта Жирар у дверей своего дома. Фото: L.A. Cicero / Stanford News Service.

Рене Жирар у себя дома в кабинете. Фото: L.A. Cicero / Stanford News Service.

1

См.: Girard R. When These Things Begin: Conversations with Michel Treguer. East Lansing: Michigan State University Press, 2014. Ch. 2. – Примеч. ред.

2

Объект желания (фр.).

3

Пруст М. Обретенное время / Пер. А. Година.

4

Haven C. History Is a Test. Mankind Is Failing It // Stanford Magazine. July/August 2009. P. 8.

5

Вопреки самому себе (фр.).

6

Girard R. Conflict // Stanford Magazine. Winter 1986. P. 60.

7

Miłosz C. A Conversation about Dostoevsky // Michigan Quarterly Review. Fall 1983. Vol. 22. P. 548.

8

Girard R. Souvenirs d’un jeune français aux États-Unis // René Girard / Ed. by M. Anspach. Paris: Éditions L’Herne, 2008. P. 29.

9

Girard R. When These Things Begin. P. 129.

10

Данте Алигьери. Божественная комедия («Ад», Песнь 19) / Пер. М. Лозинского.

11

Girard R. When These Things Begin. P. 79–80.

12

Conklin Alice L., Fishman S., Zaretsky R. France and Its Empire Since 1980. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 331.

13

Girard R., Anspach M. Entretien // René Girard. P. 27.

14

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion: Dialogues on the Origins of Culture. London: Continuum, 2007. P. 17.

15

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27. Шарль Пеги был самым знаменитым дрейфусаром-католиком – и, следовательно, живым символом этой «двойной религии».

16

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 22.

17

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 26.

18

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 22.

19

Ibid. P. 24–25.

20

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 19.

21

«Отлично», «хорошо», «удовлетворительно» (фр.).

22

Даты в документах, касающихся образования Жирара, не всегда совпадают с его воспоминаниями, особенно если пытаешься принять во внимание периоды, когда он долго болел или находился на домашнем обучении, а также дисциплинарные меры и другие обстоятельства, не все из которых отражены в письменной документации. Марта Жирар и я проводили целые дни, анализируя эти периоды его жизни, – казалось, мы разгадываем кроссворд, – но так и не смогли устранить расхождения между версиями. Рене Жирар мог быть неаккуратен по части дат, но опыт приучил меня доверять его воспоминаниям. Он четко запомнил, что этот инцидент случился при режиме Виши, когда такие проделки стали намного рискованнее.

23

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 25–26.

24

Ibid. P. 25.

25

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 25.

26

Высших школах (фр.).

27

Старших должностных лиц (фр.).

28

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

29

Эта песня, написанная в поддержку Петена, заменила собой «Марсельезу», которую до этого пели хором в школах по всей Франции перед первым уроком.

30

«Печаль и жалость» (Le Chagrin et la Pitié, 1969) – французский документальный фильм режиссера Марселя Офюльса о сотрудничестве режима Виши с нацистами. – Примеч. ред.

31

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 26.

32

Girard R. American Opinion of France, 1940–1943 (PhD diss., Indiana University, 1950). P. 77.

33

Жирар употребляет английский термин «hazing» – ритуализированное жестокое, унизительное обращение с желающими вступить в некое сообщество. В данном случае (и в практике учебных заведений в англоязычных странах) «хейзингом» называется обращение студентов-старшекурсников с первокурсниками. – Примеч. пер.

34

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

35

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 19.

36

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

37

Жирара зачислили в состав студентов в декабре 1942 года, и в Париж он перебрался перед тем, как в январе 1943 года начались занятия. Во Франции студенты grandes écoles имеют статус государственных служащих: государство платит им за то, что они учатся, поскольку впоследствии они, как предполагается, будут на него работать.

38

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

39

Ibid. P. 27–28.

40

Weber E. France’s Downfall // The Atlantic. October 2001. P. 117–124.

41

Missika, J.-L., Wolton D. Choosing God, Chosen by God: Conversations with Cardinal Jean-Marie Lustiger. San-Francisco: Ignatius, 1991. P. 47.

42

Ibid. P. 54.

43

Ibid. P. 51.

44

Paris 1942: La Vie en Rose // The Independent. 9 April 2008.

45

Жирар Р. Козел отпущения. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010. С. 30.

46

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice: A Conversation with René Girard // Religion & Literature. 1993. Vol. 25. P. 11.

47

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

48

Ibid.

49

Жирар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 209.

50

Париж разоренный! Париж сломленный! Париж умученный! (фр.).

51

Missika J.-L., Wolton D. Choosing God, Chosen by God. P. 93.

52

Жирар Р. Козел отпущения. С. 33–34.

53

Beevor A. An Ugly Carnival // The Guardian. 4 June 2009.

54

Жирар Р. Козел отпущения. С. 31–32.

55

Там же. С. 41.

56

Горизонтальной коллаборации (фр.).

57

Жирар Р. Козел отпущения. С. 20.

58

Beevor A. An Ugly Carnival. P. 14.

59

Missika J.-L., Wolton D. Choosing God, Chosen by God. P. 107.

60

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 20.

61

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 21.

62

Ibid.

63

Ibid.

64

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 21..

65

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

66

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 22.

67

Эту историю рассказывали как мне, так и другим собеседникам, но в наиболее полной форме она изложена, вероятно, в его интервью в радиопередаче Роберта Харрисона «Entitled Opinions» («Мнения, на которые вы имеете право»), радиостанция KZSU, эфир от 17 сентября 2005 года.

68

Girard R., Anspach M. Entretien. P. 27.

69

Старомодным и себя изжившим (фр.).

70

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 20.

71

Блок М. Странное поражение. Свидетельство, записанное в 1940 году. М.: РОССПЭН, 1999.

72

Кундера М. Невыносимая легкость бытия / Пер. Н. Шульгиной.

73

Girard R. Souvenirs d’un jeune français aux Etats-Unis. P. 29.

74

Первое издание было озаглавлено «Достоевский: от двойника к единству» (Dostoïevski: du double à l’unité. Paris: Plon, 1963).

75

Girard R. Resurrection from the Underground: Feodor Dostoevsky. East Lansing: Michigan State University Press, 2012. P. 83–84. Цитата взята из послесловия к книге под названием «Миметическое желание в подполье», которое есть только в английском издании и в русские переводы книги не включено. Работу в целом см.: Жирар Р. Критика из подполья. М.: Новое литературное обозрение, 2012; Жирар Р. Достоевский: от двойственности к единству. М.: Изд-во ББИ, 2013. – Примеч. ред.

76

Girard R. American Opinion of France, 1940–1943. P. 98.

77

New York Herald Tribune. 4 April 1942. Цит. по: Girard R. American Opinion of France, 1940–1943. P. 73.

78

И дело в шляпе! (фр.).

79

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 11.

80

Serres M. Receiving Rene Girard into the Academie Française // For René Girard: Essays in Friendship and in Truth / Ed. by S. Goodhart, J. Jorgensen, T. Ryba, James G Williams. East Lansing: Michigan State University Press, 2009. P. 14–15.

81

Нежность (фр.).

82

Сердечный союз (фр.).

83

Girard R. History in Saint-John Perse // Mimesis and Theory / Ed. by R. Doran. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008. P. 5.

84

Malraux A. The Walnut Trees of Altenburg. Chicago: University of Chicago Press, 1992. P. 74.

85

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 11.

86

Мальро А. Голоса безмолвия. М.: Наука, 2012. С. 624, 627.

87

Girard R. Souvenirs d’un jeune Français aux Etats-Unis. P. 31–32.

88

Ibid. P. 32.

89

Ibid. P. 29.

90

Ibid. P. 32.

91

Anderson Susan H. Henri Peyre of Yale Is Dead at 87; Was Sterling Professor of French // New York Times. 10 December 1988.

92

Анджело Бартлетт Джаматти, цит. по: Henri Peyre: His Life in Letters / Ed. by John W. Kneller. New Haven, CT: Yale University Press, 2004. P. xiii.

93

Girard R. Souvenirs d’un jeune Français aux Etats-Unis. P. 31–32.

94

Сартр Ж.-П. Почтительная потаскушка / Пер. Л. Большинцовой.

95

Там же.

96

См.: Sartre J.-P. Ce que j’ai appris du problème noir // Figaro. 16 juin 1945.

97

Сартр Ж.-П. Почтительная потаскушка.

98

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 23. Он добавил: «Моя реакция была неизбежна: я, разумеется, был демократ». Однако в ту эру Юг, где действовали законы о сегрегации, по большей части тоже был демократическим.

99

Girard R. Souvenirs d’un jeune Français aux Etats-Unis. P. 32.

100

Girard R. Souvenirs d’un jeune Français aux Etats-Unis.

101

Красивые безделушки (фр.).

102

Название сборника – отсылка к евангельской фразе «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф 18:7). Встречающееся в Новом Завете в Евангелиях и у апостола Павла греческий термин skandalon (в синодальном переводе – «соблазн») Жирар интерпретирует как «камень преткновения», буквально «повод к насилию и соперничеству», так что в русских переводах автора его передают как «скандал». – Примеч. ред.

103

Girard R. Celui par qui le scandale arrive. Paris: Desclée de Brouwer, 2001. P. 190.

104

Личная переписка по электронной почте от 3 и 4 июня 2013 года.

105

Makarian C. Le Sage de Californie // L’Express. 14 october 1999.

106

Жирар Р. Козел отпущения. С. 20.

107

Например, Гермина Браунштайнер превратилась в приветливую миссис Райан, жительницу Куинса. Ее муж ничего не знал о прошлом супруги, а между тем в лагерях смерти она была кровожадной надзирательницей с садистскими наклонностями. «Моя жена и мухи не обидит», – сказал он. Была также Эльфрида Хут из Сан-Франциско: она обернулась милейшей миссис Ринкель – вдовой немецкого еврея-беженца, щедро финансировавшей еврейские благотворительные организации.

108

Вот пример, от которого оторопь берет: в 2012 году, спустя месяц после гибели подростка Трейвона Мартина во Флориде, кинорежиссер Спайк Ли зашел в твиттер и перепостил предполагаемый домашний адрес Джорджа Циммермана (позднее Циммерман был привлечен к судебной ответственности по обвинению в убийстве Мартина, но суд его оправдал). В результате этот адрес увидели 240 тысяч подписчиков Спайка Ли. Однако в действительности по этому адресу жила пожилая супружеская пара, не имевшая никакого отношения к делу. Старикам пришлось укрыться в гостинице после того, как им стали поступать угрозы убийством и сообщения наподобие «Пусть начнется чистка!» и «устроим чуваку вечеринку-сюрприз! *заряжает ружье*».

109

Sartre J.-P. Critique of Dialectical Reason. Vol. 1. New York: Verso, 2004. P. 438–439. Благодарю Сандора Гудхарта за то, что он обратил мое внимание на этот пассаж.

110

Жирар Р. Вещи, сокрытые от создания мира. М.: Изд-во ББИ, 2016. С. 216.

111

Landy J. Valentine’s Day (доклад, сделанный на заседании в память о работе Рене Жирара, Стэнфордский университет, 15 апреля 2011 года). P. 13: «Между прочим, Жирар не всегда был в полной мере искренен, когда говорил о взаимоотношениях между своей верностью религии и другими обязательствами. Стремясь развеять подозрения, что некоторые из его позиций теоретика вдохновлены его верой, он сообщает нам, что стал христианином благодаря тому, что открыл механизм козла отпущения, а не наоборот. Но „Насилие и священное“ увидело свет в 1972 году – спустя примерно тринадцать лет после обращения Жирара в 1959-м. В „Лжи романтизма“, изданной им в 1961-м, было предостаточно христианства, но ни одного козла отпущения». Лэнди не учитывает, что опубликованные книги – это terminus ad quem процесса обдумывания, они ничего не говорят о terminus a quo – о том, когда автор начал обдумывать свою мысль. (Конференция называлась «Deceit, Desire and the Novel Fifty Years Later: Mimetic Theory and Literary Studies», полный текст доклада доступен по адресу: URL: [http://www.wisdomportal.com/ReneGirard/Landy-Valentine%27sDay.html]. – Примеч. ред.)

112

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 233.

113

Doran R. Apocalyptic Thinking after 9/11: An Interview with René Girard // SubStance. 2008. Vol. 37 (1). P. 31. Интервью было взято в 2007 году.

114

O’Connor F. Some Aspects of the Grotesque in Southern Fiction, 1960. Цит. по: Bloom’s Modern Critical Views: Flannery O’Connor / Ed. by H. Bloom. New York: Infobase Publishing, 2009. P. 8.

115

Рене Жирар и Милан Кундера, расшифровка беседы в эфире передачи «Pleasure» на канале «France Culture» 11 ноября 1989 года. Благодарю Тревора Криббена Меррила за то, что он привлек мое внимание к этому интервью.

116

Oughourlian J.-M. Psychopolitics: Conversations with Trevor Cribben Merrill. East Lansing: Michigan State University Press, 2012. P. 14.

117

von Schmidt-Klingenberg M., Koelbl S. Der Sündenbock hat ausgedient // Der Spiegel. 25 August 1997.

118

Letter from Henri Peyre to Whitney Griswold, 13 October 1954 // Henri Peyre: His Life in Letters. P. 439–440.

119

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 29.

120

Gossman L. In the Footsteps of Giants: My Itinerary from Glasgow to Princeton. Princeton University, 2000. P. 22–23, Gossman papers, American Philosophical Society Library, Philadelphia, PA.

121

Духе единения (фр.).

122

Как продвигается диссертация? (фр.).

123

Harrison R. The Generosity of Dante’s Divine Comedy // Europe Seminar Series, Stanford University, Stanford, CA, 16 November 2011.

124

Alumni News // Johns Hopkins Magazine. June 2008.

125

Goldmann L. Introduction to the Problems of a Sociology of the Novel // Towards a Sociology of the Novel. London: Tavistock, 1975. P. 1–17.

126

Ibid. P. 3.

127

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 114.

128

Girard R. Conflict. P. 60.

129

Girard R. When These Things Begin. P. 129.

130

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 179–180.

131

Там же. С. 177.

132

Kreissman B. Deceit, Desire, and the Novel: Self and Other in Literary Structure // Library Journal. 1966. Vol. 91. P. 1226.

133

Gallix A. In Theory: Mimetic Desire // The Guardian. 8 February 2010.

134

Strauss Walter A. Book Reviews // Comparative Literature. 1 January 1969. P. 359–361.

135

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 292.

136

Harper R. Deceit, Desire, and the Novel by René Girard // Journal of Religion. 1967. Vol. 47. P. 54.

137

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 23.

138

Ibid. P. 25.

139

Ibid. P. 24.

140

Goldmann L. Introduction to the Problems of a Sociology of the Novel. P. 3.

141

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 172. Перевод изменен.

142

Girard R. Valéry et Stendhal // PMLA. 1954. Vol. 69. P. 389–394.

143

Girard R. When These Things Begin. P. 14.

144

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible: A Conversation with Sandor Goodhart // Sacrifice, Scripture, and Substitution: Readings in Ancient Judaism and Christianity / Ed. by Ann W. Astell, S. Goodhart. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 2011. P. 40.

145

The Girard Reader / Ed. by J. Williams. New York: Crossroad, 1996. P.  283.

146

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 331.

147

Там же. С. 92.

148

Безумством (фр.).

149

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 29.

150

Ibid. P. 29–30.

151

Жирар Р. От «Божественной комедии» к социологии романа // Жирар Р. Критика из подполья.

152

Girard R. When These Things Begin. P. 12.

153

Жирар Р. К новому процессу над «Посторонним» // Жирар Р. Критика из подполья.

154

Жирар Р. К новому процессу над «Посторонним» // Жирар Р. Критика из подполья. С. 157.

155

Там же. С. 134.

156

Там же. С. 153.

157

Доброго дикаря (фр.).

158

Других (фр.).

159

Жирар Р. К новому процессу над «Посторонним». С. 156.

160

Там же. С. 143.

161

Жирар Р. К новому процессу над «Посторонним». С. 139.

162

Там же. С. 152.

163

Там же. С. 137.

164

Там же. С. 169.

165

Перевод вышел в издательстве «Crossroad» (1997), а позднее был переиздан издательством Университета штата Мичиган (Michigan State University Press, 2012).

166

Жирар Р. Достоевский: от двойника к единству // Жирар Р. Критика из подполья. С. 42–43.

167

McKenna A. Resurrection from the Underground // First Things. 1998. Vol. 83. P. 44–45.

168

de Font-Réaulx J. Joseph Girard: 1881–1962 // Bibliothèque de l’École des chartes. 1962. Vol. 120. P. 325–329.

169

Здесь: на последнем издыхании (лат.).

170

von Schmidt-Klingenberg M., Koelbl S. Der Sündenbock hat ausgedient.

171

To Honor René Girard: Presented on the Occasion of His Sixtieth Birthday by Colleagues, Students, Friends. Saratoga, SA: Anma Libri, 1986. P. i.

172

Gossman L. In the Footsteps of Giants. P. 25.

173

Треугольного желания (фр.).

174

Gossman L. In the Footsteps of Giants. P. 25–26.

175

Girard R. When These Things Begin. P. 132.

176

В переработанном виде эта глава была опубликована отдельной книгой: Haven C. Everything Came to Me at Once: The Intellectual Vision of René Girard. Belmont, NC: Wiseblood, 2017.

177

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 45.

178

Ibid. P. 44.

179

Ibid.

180

Girard R. When These Things Begin. P. 129.

181

Girard R. When These Things Begin. P. 128–129.

182

Weil S. Waiting for God. New York: Routledge, 2010. P. 15.

183

Ср.: Allen D., Springsted E. Spirit, Nature and Community: Issues in the Thought of Simone Weil. Albany: State University of New York Press, 1994. Дейц пояснила, что долгое время молчала об этом, выполняя просьбу матери Вейль: «Не желаю, чтобы, пока я жива, кто-либо говорил об этом». И при жизни мадам Вейль – та умерла в 1965 году – Дейц никому не рассказывала эту историю. В экстренной ситуации, когда кто-то находится на пороге смерти, обряд крещения вправе совершить любой человек.

184

Girard R. When These Things Begin. P. 120.

185

Girard R. When These Things Begin. P. 120–121.

186

Рассказы Жирара о его двух обращениях приводятся, кроме особо отмеченных случаев, по его интервью Джеймсу Уильямсу «Anthropology of the Cross» в: The Girard Reader. P. 283–286.

187

Girard R. When These Things Begin. P. 130.

188

Girard R. When These Things Begin. P. 127.

189

Я мягче (ит.).

190

Другие описания этого симпозиума есть в следующих книгах: The Structuralist Controversy: The Languages of Criticism and the Sciences of Man / Ed. by Richard A. Macksey. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2007. P. ix; Cusset F. French Theory: How Foucault, Derrida, Deleuze, & Co., Transformed the Intellectual Life of the United States. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2008; Berman A. From the New Criticism to Deconstruction. Urbana: University of Illinois Press, 1988. См. также: Jones R. Sing Doo Wah Diddy with Derrida // Virginia Quarterly Review. Winter 1994. Vol. 70. P. 7.

191

Чуме (фр.).

192

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 31.

193

Ibid. P. 23.

194

Это зависит от того, какой смысл вкладывать в слово «есть» (англ.). Фраза прозвучала в ходе скандала относительно связи Билла Клинтона со стажеркой Белого дома Моникой Левински и была призвана пояснить, в каком смысле было правдой предыдущее заявление президента – «Между нами ничего нет»: «ничего не было» или «ничего уже нет». – Примеч. ред.

195

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 28.

196

Lehman D. Signs of the Times: Deconstruction and the Fall of Paul de Man. New York: Poseidon, 1991. P. 93.

197

Жирар Р. Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром. М.: Изд-во ББИ, 2019. С. 295.

198

Мировоззрению (нем.).

199

Girard R. When These Things Begin. P. 73.

200

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 12.

201

The Structuralist Controversy. P. 73.

202

В этой главе используются мои разговоры с Макси и заметки журналиста Брета Маккейба – с дозволения Макси он великодушно поделился со мной расшифровками интервью, которое взял у Макси в тот же период.

203

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 32.

204

Неизвестен (фр.).

205

«The Structuralist Controversy» стала в академическом мире редким явлением – научной книгой, попавшей в список бестселлеров.

206

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 31.

207

Версия Деррида, изложенная в статье: Derrida J. For the Love of Lacan // Resistances of Psychoanalysis. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998. P. 50.

208

Roudinesco E. Jacques Lacan & Co.: A History of Psychoanalysis in France, 1925–1985. Vol. 2. Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 410. Цит. по: Петерс Б. Деррида. М.: Издательский дом «Дело», 2020. С. 197.

209

В отсутствие оного (лат.).

210

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 31.

211

Ibid. P. 32.

212

Жирар Р. Тиресий и критик // Дискурс. URL: [https://discours.io/articles/theory/rene-zhirar-tiresiy-i-kritik].

213

The Structuralist Controversy. P. 42–43.

214

За-мешивание (англ.).

215

К «Знаку» и «изобретению проблемы» (фр.).

216

The Structuralist Controversy. P. 50.

217

The Structuralist Controversy. P. 145–146.

218

Ibid. P. 292.

219

Ibid. P. 189.

220

Письмо Жоржа Пуле Маргерит Деррида и Жаку Деррида от 4 ноября 1966 года, цит. по: Петерс Б. Деррида.

221

Вы, вы, мсье… (фр.).

222

Деррида Ж. Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук // Деррида Ж. Письмо и различие. СПб.: Академический проект, 2000. С. 354.

223

The Structuralist Controversy. P. 271.

224

Ibid. P. 268.

225

Ibid. P. 267.

226

Властителями дум (фр.).

227

Gossman L. In the Footsteps of Giants. P. 23.

228

Jones R. Sing Doo Wah Diddy with Derrida. P. 8.

229

Ibid.

230

Арон, цит. по: Jones R. Sing Doo Wah Diddy with Derrida. P. 8.

231

Петерс Б. Деррида. С. 490.

232

Террористического обскурантизма (фр.).

233

Postrel Steven R., Feser E. Reality Principles: An Interview with John R. Searle // Reason. February 2000.

234

Ноам Хомский, интервью в радиопередаче «Veterans Unplugged», декабрь 2012 года, цит. по: Springer M. Noam Chomsky Slams Žižek and Lacan: Empty «Posturing» // Open Culture. 28 June 2013. URL: [http://www.openculture.com/2013/06/noam_chomsky_slams_zizek_and_lacan_empty_posturing.html].

235

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 31.

236

Jackson B. Buffalo English: Literary Glory Days at UB // Buffalo Beat. 26 February 1999.

237

Ibid.

238

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 54.

239

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 27.

240

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 179.

241

To Honor René Girard. P. ii.

242

Строго говоря, в «Насилии и священном» Жирар пользуется термином «жертвенный кризис», а понятие «миметического кризиса» появляется в его книге «Вещи, сокрытые от создания мира». – Примеч. ред.

243

Жирар Р. Насилие и священное. С. 124.

244

Там же. С. 127.

245

Girard R. When These Things Begin. P. 25.

246

Жирар Р. Насилие и священное. С. 133.

247

Ср.: «Подлинное сердце и тайную душу священного составляет насилие» (Там же. С. 45).

248

Girard R. When These Things Begin. P. 106.

249

Ibid. P. 107.

250

Rubino Carl A. On René Girard, La Violence et le Sacré // Modern Language Notes. 1972. Vol. 87. P. 986–998.

251

Boyer P. After Freud: Sacrificial Crisis and the Origins of Culture // Salmagundi. Spring 1978. P. 138.

252

Жирар Р. Насилие и священное. С. 262–263.

253

Girard R. When These Things Begin. P. 14.

254

Count Earl W. Reading // Key Reporter, Phi Beta Kappa. 1979–1980. Vol. 45. P. 6.

255

Brown Homer O. Oedipus with the Sphinx: A Review of René Girard’s Violence and the Sacred // Modern Language Notes. 1977. Vol. 92. P. 1105.

256

Brombert V. A Fertile, Combative Mind // Chronicle of Higher Education. 21 February 1978. P. 15–16; Cain S. Religious Studies Review. April 1979. P. 124; Brown Homer O. Oedipus with the Sphinx. P. 1099–1100.

257

Мощных идей (нем.).

258

Rubino Carl A. On René Girard, La Violence et le Sacré. P. 986–998.

259

Turner V. Human Nature. March 1978. P. 24–26.

260

Smart N. Violence and the Sacred // Religious Studies Review. 1980. Vol. 6 (3). P. 177.

261

Brombert V. A Fertile, Combative Mind. P. 16.

262

Hamerton-Kelly R. Breakout from the Belly of the Beast // For René Girard. P. 170–171.

263

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 22.

264

Ibid. P. 15.

265

Жирар Р. Театр зависти. Уильям Шекспир. М.: Изд-во ББИ, 2021. С. 39–40.

266

Отвлечение (фр.).

267

Жирар Р. Театр зависти. С. 3.

268

Ноу-хау (фр.).

269

Жирар Р. Театр зависти. С. 4.

270

Там же. С. 6.

271

Woods G. A Theater of Envy: William Shakespeare // Renaissance Quarterly. 1994. Vol. 47. P. 663–664.

272

Goodhart S. Review of A Theater of Envy: William Shakespeare, by René Girard // Philosophy and Literature. 1992. Vol. 16. P. 174.

273

Fiedler Arrested for Marijuana // Village Voice. 4 May 1967. P. 31.

274

Heineman Kenneth J. Campus Wars: The Peace Movement at American State Universities in the Vietnam Era. New York: New York University Press, 1992. P. 241.

275

Nadler-Olenick R. Cape Town to Stockholm with a Layover in Austin // The Alcalde. January 2004. P. 52.

276

Личная переписка по электронной почте от 22 января 2016 года и от 3 января 2017 года.

277

Вот один из многочисленных примеров: Марио Бьяджини, один из ближайших сподвижников легендарного польского авангардного режиссера Ежи Гротовского, рассказал мне, что открыл для себя «Насилие и священное» в подростковом возрасте во Франции: «Прочтя Жирара, я натолкнулся… на потенциальный выход из противоречий, что замечал в своем внутреннем мире и вокруг себя. После этого я читал все его книги, которые мог найти… его анализ феномена козла отпущения доныне остается веским и убедительным».

278

Однако стоит отметить, что Кутзее критически отзывается о Жираре в примечании к своему эссе: Coetzee J. M. Erasmus: Madness and Rivalry // Giving Offense: Essays on Censorship. Chicago: University of Chicago Press, 1996. P. 248. «Грандиозная теория Жирара не имеет эмпирической основы и, возможно, даже нефальсифицируема». Ниже Кутзее вопрошает: «Было ли какое-то одно единичное учредительное „событие“, которому затем подражали повсюду? Каким образом распространилось это изначальное событие? Или такие учредительные события спонтанно происходили повсюду?.. На другом уровне притязания Жирара на обнаружение им единственной, окончательной истины – акт насилия именно того сорта, которые, по словам Жирара, происходят в эпохи разрушения веры во всеобщие истины, а следовательно, этот акт дает пример того же насилия, которое стремится преодолеть, и, собственно, таковым насилием является». Однако Жирар и сам иногда говорил о безнадежности попыток найти четкую эмпирическую основу событий, случившихся тысячи лет назад, в эпохи, когда сбором статистических данных никто не занимался (а если б даже занимался, не стал бы собирать их о событиях, которые его современники всячески старались утаить). Более того, бытующее в некой человеческой популяции желание имеет диффузный характер и не возникает при каком-то единичном протособытии. У нас возникают сотни и тысячи желаний, формируемых под воздействием сотен и тысяч влияний. В душе каждого из нас в каждый конкретный момент клубится мешанина соперничающих желаний – одни сильные, другие послабее, некоторые желания противоположны друг другу. Вопрос Кутзее равносилен утверждению, что мы можем удостовериться в реальности болезни, только выяснив имя «нулевого пациента» – того, кто заболел ею первый. Что же касается утверждения, что теории Жирара – это «акт насилия», то просто не укладывается в голове, что какая-либо мысль, пропагандируемая из уютного университетского кабинета, может быть «актом насилия» (если только это не прямой призыв к насилию).

279

Кутзее Дж.М. Сумеречная земля / Пер. Е. Фрадкиной.

280

Кутзее Дж.М. Бесчестье / Пер. С. Ильина.

281

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 39.

282

To Honor René Girard. P. 52–53.

283

Пуристов (англ. от фр.).

284

Жирар Р. Вещи, сокрытые от создания мира. С. 292.

285

Там же. С. 501–502.

286

Там же. С. 355.

287

Там же. С. 366.

288

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 59–60.

289

Жирар Р. Вещи, сокрытые от создания мира. С. 205.

290

Там же. С. 171.

291

Там же. С. 246.

292

Там же. С. 255.

293

Жирар Р. Вещи, сокрытые от создания мира.

294

Там же. С. 276.

295

Там же. С. 257.

296

Girard R. (with Antonello P., de Castro Rocha J. C.). Evolution and Conversion. P. 40.

297

Fleming C. René Girard: Violence and Mimesis. Cambridge: Polity Press, 2004. P. 112–113.

298

Harper R. Review: Things Hidden since the Foundation of the World, by Rene Girard // Modern Language Notes. 1978. Vol. 93. P. 1015.

299

Ibid. P. 1018.

300

Raphael F. The Scapegoat Mechanism // New Society. 20 November 1987. P. 28.

301

Calasso R. The Ruin of Kasch. Cambridge, MA: Belknap Press, 1994. P. 157–158.

302

Ср.: «…да сбудется реченное через пророка, который говорит: „отверзу в притчах уста Мои; изреку сокровенное от создания мира“» (Мф 13:35).

303

Scubla L. The Christianity of René Girard and the Nature of Religion // Violence and Truth: On the Work of René Girard / Ed. by P. Dumouchel. Stanford, CA: Stanford University Press, 1988. P. 169.

304

Scubla L. The Christianity of René Girard and the Nature of Religion. P. 171.

305

Ibid.

306

Ibid. P. 178.

307

Bready James H. The Systematic Mind of René Girard // Baltimore Sunday Sun. 21 January 1979.

308

Оригинальное название сборника («To Double Business Bound») – отсылка к «Гамлету» Шекспира, ср. монолог Клавдия: «О, мерзок грех мой, к небу он смердит; / На нем старейшее из всех проклятий – / Братоубийство! Не могу молиться, / Хотя остра и склонность, как и воля; / Вина сильней, чем сильное желанье, / И, словно тот, кто призван к двум делам, / Я медлю и в бездействии колеблюсь» (пер. М. Лозинского). – Примеч. ред.

309

Письмо Рене Жирара Джеку Гёлльнеру, директору «Johns Hopkins University Press», от 2 октября 1978 года.

310

Конца века (фр.).

311

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 21.

312

Результатом его вагнеровской фазы стала интригующая статья: Girard R. Superman in the Underground: Strategies of Madness – Nietzsche, Wagner, and Dostoevsky // Modern Language Notes. 1976. Vol. 91. P. 1161–1185. Также эта статья была включена в сборник «To Double Business Bound».

313

Auletta K. Get Rich U. // New Yorker. 30 April 2012. P. 38.

314

Yang A. What’s Eating Silicon Valley? // Huffington Post. 10 January 2016.

315

Henri Peyre: His Life in Letters. P. 910.

316

Ibid. P. 997–998.

317

Самобытной (лат.).

318

Из бесплатного новостного листка «Louise Gulda Larrabue», Memorial Church Times & Eternity. 4 November 1981. P. 1.

319

Рене Жирар, предисловие к книге: Disorder and Order. Stanford, CA: Stanford Literature Studies, 1984. P. v.

320

Johnsen W. The Girard Effect // For René Girard. P. 116.

321

Johnsen W. Frères Amis, Not Enemies // Mapping Michel Serres / Ed. by N. Abbas. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2005. P. 48.

322

Johnsen W. Frères Amis, Not Enemies. P. 41, 48.

323

Haven C. Michel Serres, One of France’s „Immortels“, Tells the „Grand Récit“ at Stanford // Stanford Report. 27 May 2009.

324

Эрик Ганс вспоминает похожую ситуацию в Университете Джонса Хопкинса: «В 1978-м меня позвали в Балтимор на должность приглашенного профессора, причем это должно было стать прологом к постоянной штатной должности. Жирар пытался собрать команду и выбрал меня в качестве своего первого сподвижника. А я его подвел. Полагаю, то, что мне не удалось получить ту должность профессора, подогрело неудовлетворенность, которая спустя несколько лет вылилась в его переход из Хопкинса в Стэнфорд, где он прожил всю оставшуюся жизнь». См.: Gans E. René Girard, in Memoriam // Chronicles of Love and Resentment. 21 November 2015. URL: [http://www.anthropoetics.ucla.edu/views/vw500].

325

Peter Thiel on René Girard // YouTube. URL: [https://www.youtube.com/watch?v=esk7W9Jowtc].

326

Bottum J. Girard among the Girardians // First Things. March 1996. P. 42–45.

327

Если это и неправда, то хорошо придумано (ит.).

328

Цит. по: Кизи К. Пролетая над гнездом кукушки / Пер. О.Н. Крутилиной.

329

Dupuy J.-P. Detour and Sacrifice: Illich and Girard // For René Girard. P. 57.

330

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 63.

331

Жирар Р. Козел отпущения. С. 13.

332

Там же. С. 22–23.

333

Macksey R. Brief Notices // Modern Language Notes. 2002. Vol. 117. P. 1152–1153.

334

Bruckner P. Lynchage Satanique // Le Nouvel Observateur. Novembre 1999. P. 64.

335

Жирар Р. Я вижу Сатану, падающего, как молния. М.: Изд-во ББИ, 2015. С. 182.

336

Там же. С. 42.

337

Bruckner P. Lynchage Satanique. P. 64.

338

Книга вначале была издана под заглавием «Le sacrifice» (Paris: Bibliothèque nationale de France, 2003), а позднее вышла на английском под названием «Sacrifice» (East Lansing: Michigan State University Press, 2011).

339

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 63. Опубликованные интервью Жирара обычно подвергались сильной предварительной редактуре и переработке, курсируя взад-вперед, и это не исключение. Потому-то Гудхарт датирует это интервью примерно 2008 годом.

340

Girard R. Sacrifice. East Lansing: Michigan State University Press, 2011. P. 87.

341

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 64.

342

Ibid.

343

Некоторые уже приступили. Ср.: Collins B. The Head Beneath the Altar: Hindu Mythology and the Critique of Sacrifice. East Lansing: Michigan State University Press, 2014.

344

Girard R. Sacrifice. P. 2–3.

345

Жирар Р. Насилие и священное. С. 289.

346

Одиночка (фр.).

347

To Honor René Girard. P. 329–330.

348

Жирар Р. Насилие и священное. С. 104.

349

Жирар Р. Насилие и священное.

350

Цит. по введению Анспаха к работе: Girard R. Oedipus Unbound: Selected Writings on Rivalry and Desire. Stanford, CA: Stanford University Press, 2004. P. x.

351

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 48–49.

352

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 41.

353

Ibid. P. 63.

354

Winerman L. The Mind’s Mirror // Monitor on Psychology. October 2005. P. 48. См. также: The Scicurious Brain. You Want That? Well I Want It Too! The Neuroscience of Mimetic Desire // Scientific American. 30 July 2012. URL: [http://blogs.scientifi camerican.com/scicurious-brain/you-wantthat-well-i-want-it-too-the-neuroscience-of-mimetic-desire]. Термины «миметическое желание» и «заражение» в этой статье употребляются без упоминаний о Жираре. В другой статье (Lebreton M., Kawa S., Forgeot d’Arc B., Daunizeau J., Pessiglione M. Your Goal Is Mine: Unraveling Mimetic Desires in the Human Brain // Journal of Neuroscience. 2012. Vol. 32 (21). P. 7146–7157) четко указано, что концепты, стоящие за этим открытием, восходят к исследованиям Жирара.

355

Bock P. Infant Science // Pacific Northwest. 6 March 2005.

356

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 24.

357

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 25.

358

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 54.

359

Palmer B. René Girard to Join Ranks of the „Immortals“ with French Academy Induction // Stanford Report. 7 December 2005.

360

Palmer B. René Girard to Join Ranks of the „Immortals“ with French Academy Induction.

361

Bottum J. A Man after His Time: Rene Girard, 1923–2015 // Weekly Standard. 23 November 2015.

362

Исповеди, признания (лат.).

363

Serres M. Receiving Rene Girard into the Academie Française. P. 10–12.

364

Неопубликованное интервью, цит. по: Williams James G. Dialogue on Sacrifice and Orthodoxy: Reflections on the Schwager-Girard Correspondence // Contagion: Journal of Violence, Mimesis, and Culture. 2014. Vol. 21. P. 49.

365

Ibid.

366

Johnsen W. The Girard Effect. P. 117.

367

Переписка Жирара и Швагера была частично опубликована по-английски, см.: René Girard and Raymund Schwager. Correspondence 1974–1991 / Trans. by C. Fleming, S. Treflé Hidden / Ed. by S. Cowdell, C. Fleming, J. Hodge, M. Moonsbrugger. New York; London; Oxford; New Delhi; Sydney: Bloomsbury Academic, 2018. Письмо, о котором идет речь, см. на P. 55–57. – Примеч. ред.

368

Adams R. Violence, Difference, Sacrifice. P. 28–29.

369

Ibid. P. 29.

370

Girard R. When These Things Begin. P. 133.

371

Жиль Бейли рассказывал эту историю несколько раз; эта версия взята из нашей переписки. Более детальную версию см. в: For René Girard. P. 183.

372

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 295.

373

Цит. по: Паскаль Б. Письма к провинциалу. Киев: Port-Royal, 1997. С. 257.

374

Academy Awards, Academic Rewards // Modern Language Association Convention Blog. December 2008. Vol. 29. URL: [http://www.mla.org].

375

Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 49.

376

Harrison R. Rene Girard on Ritual Sacrifice and the Scapegoat // Entitled Opinions. KZSU, Stanford, CA, 2005. Эфир от 4 октября, радиопередача отредактирована автором.

377

Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008.

378

The Despatches of Earl Gower, English Ambassador at Paris from June 1790 to August 1792 / Ed. by O. Browning. Cambridge: Cambridge University Press, 1885. P. 223.

379

Гражданами (фр.).

380

Secher R. A French Genocide: Thе Vendée. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 2003. P. 251.

381

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 102.

382

Henry J. Jungle People. New York: Vintage Books, 1964. P. 7; цит. по: Жирар Р. Насилие и священное. C. 76.

383

Thiers M. A. The History of the French Revolution. Philadelphia: Carey & Hart, 1843. P. 69.

384

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 3.

385

Жирар Р. Насилие и священное. С. 75.

386

Как и в архаических обществах, где священного короля убивают при жертвоприношении, предварительно предъявив ему ритуальные обвинения, Людовика XVI лишают жизни по необоснованным и разнородным основаниям. Его супругу, королеву Марию Антуанетту, обвиняют даже в инцесте с ее собственным сыном – кстати, это одно из классических обвинений при архаическом выборе козла отпущения и жертвоприношении. «В конечном итоге это был колоссальный феномен толпы. Можно, конечно, интерпретировать Французскую революцию в терминах, не тождественных этим, но затем снова видишь черты этой архаической реальности, совершенно внезапно появляющиеся вновь» (Girard R. Mimesis, Sacrifice, and the Bible. P. 54).

387

Праздник в честь Разума (фр.).

388

Palmer R. Twelve Who Ruled. Princeton: Princeton University Press, 1971. P. 107. Цит. по: Гимн свободе / Пер. Вс. Рождественского // Песни первой французской революции. Л.: Academia, 1934. С. 652.

389

Жирар Р. Козел отпущения. С. 30.

390

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 173.

391

Там же. С. 193.

392

Pernoud G., Flaissier S. The French Revolution. New York: Putnam, 1960. P. 162. Цит. по: Иоганн Вольфганг Гёте. Кампания во Франции 1792 года  // Собрание сочинений: В 10 т. Т. 9. Воспоминания и встречи / Пер. А. Михайлова под ред. Н. Вильмонта. М.: Художественная литература, 1980.

393

Армстронг К. Поля крови. Религия и история насилия. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

394

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 199.

395

Levy E. René Girard: «La Guerre Est Partout» // Le Point. 18 octobre 2007.

396

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 15.

397

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 1, 8–9.

398

Levy E. René Girard.

399

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 5.

400

Там же. С. 16.

401

Levy E. René Girard.

402

Стендаль. Пармская обитель / Пер. Н. Немчиновой.

403

В шедевре Льва Толстого «Война и мир» чисто символически появляется сам Клаузевиц, когда князь Андрей слышит, как «по дороге… застучали копыта трех лошадей». Обреченный аристократ случайно подслушивает, как прусский стратег в беседе с графом Людвигом фон Вольцогеном накануне Бородинской битвы заявляет, что потери среди гражданских – пустяк. Третий всадник – казак, сопровождающий Клаузевица и Вольцогена.

404

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 258.

405

Цит. в пер. А. Сергеева.

406

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 253, перевод изменен. «Пуалю» (от фр. poilu – «волосатый») – прозвище французов-фронтовиков Первой мировой войны. В русском переводе «Завершить Клаузевица» в этом месте допущена ошибка. – Примеч. ред.

407

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 37.

408

Там же. С. 256.

409

Там же. С. 256.

410

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 256.

411

Там же. С. 256–257.

412

Там же. С. 22.

413

Там же. С. 74.

414

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 72-73.

415

Там же. С. 73.

416

Doran R. Apocalyptic Thinking after 9/11. P. 29.

417

Ibid. P. 25.

418

Запрещена в РФ.

419

Levy E. René Girard.

420

Levy E. René Girard..

421

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 294.

422

Ajami F. Nowhere Man // New York Times Magazine. 7 October 2001. P. 19–20.

423

Вероятно, имеется в виду «один из двух самолетов, протаранивших башни ВТЦ». Всего же угнанных самолетов было четыре: третий врезался в здание Пентагона, четвертый сел в поле возле боро Шанксвилл, штат Пенсильвания. – Примеч. ред.

424

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 294.

425

Запрещено в РФ.

426

Draper L. Would-Be Jihadists’ Letters Home Reveal Unhappy, Mundane Life in ISIS // Newsweek. 2 December 2014.

427

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 295.

428

Там же. С. 296.

429

Там же. С. 297.

430

Doran R. Apocalyptic Thinking after 9/11. P. 20–21.

431

В глубине души (фр.).

432

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 179.

433

Harrison R. René Girard on Ritual Sacrifice and the Scapegoat.

434

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 189. В других текстах Жирар говорил о случае Пруста более однозначно: «Другие возражали, отмечая, что Пруст никогда не пытался жить в соответствии с христианской моралью и, вероятно, даже не верил в Бога. Этот факт биографии, однако, не меняет меняет того эстетического факта, что, хотя Пруст был агностик, его шедевр следует христианской структуре искупления с бóльшим совершенством, чем тщательно спланированные усилия многих сознательных христианских художников» // Proust: A Collection of Critical Essays / Ed. by R. Girard. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1962. P. 11.

435

Цит. по: Гегель – Нитхаммеру // Работы разных лет: В 2 т. М.: Мысль, 1971. Т. 2. С. 255.

436

Siebenrock R. René Girard with German Theologians, Munich, September 2004 // COV&R Bulletin. 2005. Vol. 26. P. 4.

437

Miłosz C. A Conversation about Dostoevsky. P. 548.

438

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 329.

439

Там же.

440

Hölderlin F. Selected Poems and Fragments. New York: Penguin, 2007. P. xxxii.

441

Ibid. Цит. по: Гёльдерлин Ф. Гиперион, или Отшельник в Греции / Пер. Е. Садовского // Гиперион. М.: Наука, 1988.

442

Жирар Р. Насилие и священное. С. 207. Цит. по: Гёльдерлин Ф. Гиперион. Стихи. Письма / Сюзетта Гонтар. Письма Диотимы. М.: Наука, 1988. С. 6–8, 371.

443

Жирар Р. Насилие и священное. С. 206.

444

Haven C. Hannah Arendt Considered Today: Totalitarianism, Genocide and the Need for Thought // Stanford Report. 25 May 2010.

445

Из эссе Вильгельма Вайблингера, написанного в 1830 году: Waiblinger W. Friedrich Hölderlin’s Life, Poetry and Madness // Hölderlin F. Selected Poems and Fragments. P. xlviii.

446

Girard R. When These Things Begin. P. 132.

447

Дороги отрицания (лат.).

448

Ударом милосердия (фр.).

449

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 175.

450

Там же. С. 179.

451

Там же. С. 175.

452

Хайдеггер, который тоже был заворожен швабским поэтом, излил схожее отчаяние совершенно другими словами. В интервью «Der Spiegel» в 1966 году, на закате жизни, он сказал: «Философия не сможет вызвать никаких непосредственных изменений в теперешнем состоянии мира. Это относится не только к философии, но и ко всем чисто человеческим помыслам и действиям. Только Бог еще может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли. <…> Мы не можем призвать его мыслью; мы можем самое большее пробудить готовность ожидания» („Nur noch ein Gott kann uns retten“ // Der Spiegel. 31 May 1976. S. 193–219).

453

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 175.

454

Гёльдерлин Ф. Патмос / Пер. В.Г. Куприянова.

455

Марион Ж.-Л. Идол и дистанция. Париж; М.: Символ, 2009.

456

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 174.

457

Там же.

458

Там же. С. 177, 178.

459

Из предисловия Милоша к сборнику стихов кинорежиссера и поэта Йонаса Мекаса: Mekas J. There Is No Ithaka: Idylls of Semeniskiai and Reminiscences. Newfane, VT: Black Thistle Press, 1996.

460

Цитируемый здесь отрывок из Гёльдерлина – адаптация перевода В. Куприянова для близости к французскому тексту, который цитируется у Жирара в «Завершить Клаузевица». – Примеч. ред.

461

Подстрочный перевод с английского. В оригинале ода называется «Dichterberuf», а пассаж звучит так: «Furchtlos bleibt aber, so es er muß, der Mann / Einsam vor Gott, es schützet die Einfalt ihn, / Und keiner Waffen brauchts und keiner/ Listen, so lange, bis Gottes Fehl hilft». – Примеч. ред.

462

Позднее опубликовано как: Dumouchel P. Violence and Nonviolence // The Ambivalence of Scarcity and Other Essays. East Lansing: Michigan State University Press, 2014.

463

Ibid. P. 158.

464

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 171.

465

Dumouchel P. Violence and Nonviolence. P. 159–160.

466

Dumouchel P. Violence and Nonviolence. P. 160.

467

Ibid. P. 157.

468

Жирар Р. Вещи, сокрытые от создания мира. С. 247.

469

Dumouchel P. Violence and Nonviolence. P. 169.

470

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 190–191. Курсив автора.

471

Суете, тщеславию (лат.).

472

Girard R. Dostoevsky’s Demons // Weekly Standard. 20 May 2002.

473

Милосердия (лат.).

474

Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа. С. 348.

475

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 161.

476

Жирар Р. Завершить Клаузевица. С. 187.

477

Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни. М.: Ад Маргинем, 2017. С. 319.

Content

Синтия Л. Хэвен
Эволюция желания. Жизнь Рене Жирара

Глава 1 Введение

Глава 2 Путеводная звезда

Глава 3 Мрачные времена в «Городе света»

Глава 4 Невозможного нет

Глава 5 Человечество не так уж и человечно

Глава 6 В его приятной компании

Глава 7 Мне все открылось в один миг

Глава 8 Французское вторжение

Глава 9 Le Systéme-Girard

Глава 10 «Час Ч» для культуры

Глава 11 Страна лотофагов

Глава 12 Новый Дарвин наук о человеке

Глава 13 Кто заглянет в души этих людей?

Глава 14 Terra Incognita

Постскриптум Протянем друг другу руки

Благодарности

Хронология

Иллюстрации

1