Katalkinv

Несознательный

Глава 1

Не боги горшки обжигают

(Заимствование) Важно!

— А вы Писатель?

— Можете считать меня писателем, но до сих пор я считал себя просто автором. Вы удовлетворены?

Но читатель-профессионал удовлетворен не был.

— Позвольте, — воскликнул он, тряся своим рейтингом читателя, — но ведь на этом ресурсе не должно быть просто авторов, здесь публикуются только маститые писатели! И я читал на главной странице, что здесь публикуются законченные произведения настоящих писателей.

— Идите к чёртовой матери со своим «настоящими писателями»! — заорал автор. — Что еще за «настоящие писатели»? Это ваши родственники? Папа ваш из «настоящих писателей»? Чего вы прилипли к человеку?! Русским языком ему говорят, что писатель классик в последний момент должен был быть заменён на МТА (молодого талантливого автора), но ввиду отсутствия таковых вообще и в частности, были вынуждены обратиться к творчеству СБА (старого бездарного автора), а он морочит голову! Писатель! Писатель! Знаток! Убивать надо таких знатоков! Маститого писателя им подавай!

Если кто не понял, это предостережение, я честно предупреждаю всех кто ожидает «драйв», что ничего хорошего их здесь не ждет. Профессионалам (или считающим себя таковыми), читать такие опусы категорически противопоказано, у них обязательно начнется обострение шизофрении, они будут кричать, что на самом деле было все не так или такого вообще не было. Остальным «любителям» чтение просто не рекомендуется…, но если вы все же решитесь на опасный эксперимент, у меня будет большая просьба — нигде, никогда и никому в этом не признавайтесь. И знайте, я пытаюсь делиться своими мыслями только с вами, и ни с кем более.

Надеюсь, мы договорились?

* * *

— Неудачник! — Крикнул мне Олег, проходя мимо по «тропе рыбака».

В ответ только морщусь, конечно, неудачник, какой из меня рыбак, если я очень редко спиннинг в руки беру? Нет, так-то иногда мне нравится ловить карасей в ближайшем водоеме, даже иногда кошке чего-то перепадает, но на этом весь мой опыт исчерпывается. А тут речь идет о хариусе, и ловить его надо не в тихом озерце после прикорма, ориентируясь на поплавок, а в горной речке, где бурные потоки мотают снасть по бурунам. Всего час времени, как на это место вышел, а уже два настроя оборвал, сейчас третий зацеп случится и можно идти до «дому»…. Ну вот, накаркал. Снова зацеп, и снова намертво, попытался подергать леску в разные стороны, вдруг да выскочит, но нет, глухо.

— Что, не получается у тебя рыбалка? — Смеется Стас, встречая меня у машин.

Стас, это наш неизменный партнер по выезду на природу, так как сам он инвалид, вместо левой ноги протез, то ни рыбалка, ни охота его не увлекают. Идеальный партнер по таким поездкам, далеко от бивака не отходит, так что техника всегда под присмотром. Оно, конечно, с нашей стороны не совсем честно так его использовать, но сам он очень доволен, так как в четырех стенах ему скучно до одури, а тут все ж таки природа, и вечерние посиделки у костра, с традиционной кружкой чая в руках. Сразу скажу, кто не бывал в таких компаниях, не поймет.

— А с чего она получится, — бурчу я, разбирая спиннинг, — по такой воде ловить — опыт надо иметь. Лучше прогуляюсь.

— На Черную гору полезешь?

— А куда еще? — Пожал я плечами. — Она здесь самая высокая из тех, на вершину которых можно подняться без специального снаряжения, с нее все окрестности рассмотреть можно.

— Зря один идешь, — скривился Стас, — хоть и не велика горка, а все одно риск есть.

— А кого я еще уговорю? Олег не шибко хороший ходок, по ровной тропинке еще хоть как-то ходит, а в гору задыхаться будет. Андрей тоже постоянно на давление жалуется, остальные туда ни за какие деньги не полезут.

— Ладно, ты сказал, я услышал, — сдался он, — в случае чего будем знать, где тебя искать.

Искать? С чего бы это? Не Джомолунгму покорять собираюсь. А вообще, зря я так бахвалюсь, как бы низка не была горка, относиться к ней следует с уважением.

На «Черную гору» взбирался часа три, оказалось не так-то просто покорить ее вершину, везде по склону скальник на поверхность выходит, приходится постоянно искать пути обхода. Теперь понятно, почему эта гора не пользуется популярностью. В одном месте чуть действительно не навернулся, казалось, что камень прочно врос в грунт, но стоило только за него зацепиться, как он тут же вывернулся и покатился вниз, еле успел за тонкую осинку уцепиться. Ну, раз так, удвоим осторожность.

И все же труды тяжкие были вознаграждены, вот она вершина. А вид отсюда действительно хорош, вся долинка как на ладони, На Север, естественно не посмотришь, там уже настоящие горы начинаются, зато остальные три стороны света доступны для обозрения. Хорошо. И хорошо еще, что ветерок небольшой, не сдувает. Дабы зафиксировать свое достижение достал смартфон и сделал несколько панорамных снимков. Знаю, что фото неспособно передать то настроение, которое испытывает человек, стоя на вершине такой вот горы, но вдруг что-нибудь получится.

Ладно, пора спускаться, пусть сильного ветра сегодня нет, но один черт долго не посидишь, становится прохладно. Знаю, что спускаться всегда трудней, чем подниматься, но, по-моему, восточный склон горы более пологий, вот по нему и вернусь.

Вот, надо было сразу с этой стороны заходить, здесь даже намек на тропинку есть, уж не знаю, люди ли ее протоптали или животные выбили, но пробираться по ней гораздо комфортней, чем было до этого. А ноги все же сильно устают, все время идти под гору непривычно, надо присесть отдохнуть, тут и местечко хорошее, вроде площадки небольшой и камешек в качестве табурета имеется.

Сижу, отдыхаю, замечательно. Ветра здесь совсем нет, тишина такая, что слышно как собственное сердце бухает. И тут сверху раздаются какой-то шорох. Зверюшка какая пожаловала? Вскидываю голову, чтобы рассмотреть, кто там шумит, и «здрасьте, я ваша тетя», только и успел увидеть большой камень летящий лицо. Аут.

* * *

— А ты откуда здесь взялся? — Слышу вдруг истерические нотки. — Кто тебя сюда притащил?

Не понял, это мне что ли? Это в здешней больнице меня так привечают? Рывком прорезается зрение, и я вижу перед собой какого-то урода в желтой хламиде.

— Ты кто? — Следует с моей стороны первый вопрос.

— Оператор пересыльной станции G-14-En-115, позывной dodo_69. Отвечай, как ты сюда попал?

— Как попал, как попал? Да хрен его знает, как попал, принесли, наверное, вот и попал.

Сам понять не могу, только что видел камешек на десяток кило летящий в морду, а уже этот урод здесь разоряется. Это ж сколько я в отключке был?

— Что значит, принесли? — Подпрыгнул додошка. — Тебя могли только переслать. Сознавайся, это навозник АКб4 гадость сделал, или flector, сучка, мстит.

— Да отстань ты со своими навозными сучками. — Возмутился я. — Лучше скажи, сильно меня приголубило.

— А ты не знаешь! Раз на пересылку попал, то сдох давно. — Огорошил он меня, и продолжил гадать, — мог еще подлец corell такое устроить, он давно на гадостях свихнулся, и Fillv такая же. Короче, готовься, отправлю тебя назад.

— Назад? Это куда?

— Туда, откуда тебя переслали, — рыкнул dodo_69, — вот там пусть с тобой и разбираются. А мне некогда с таким возиться. Ты мне весь авторитет обрушишь, а я его столько времени нарабатывал.

Вот как с таким озабоченным идиотом общаться? Оператор-психопат развернулся, и я его перестал видеть, глаза опять заволокло какой-то серой мутью.

— Да что ж такое творится, — снова услышал я истерику, — почему обратного адреса в протоколе нет? Гадай теперь из какой ты реальности.

Реальности? Вот теперь и у меня появились вопросы: Что за хрень здесь творится? Если я «сдох», то причем здесь пересыльная станция? И какого хрена это недоразумение в веселой хламиде цвета детской непосредственности пытается от меня избавиться?

— Слушай, Додо, — постарался я не допустить паники в голосе, — ты объясни, чего ты так возбудился? Не можешь решить чего-то сам, так по начальству передай.

— По начальству? Совсем ум потерял? Меня уже и так в эту дыру законопатили из-за таких как ты, а теперь, после потери оставшегося авторитета, осталось только выгнать с волчьим билетом. Вот сейчас возьму и заброшу тебя в какую-нибудь реальность наугад, посмотрю, как ты там…

Оператор вдруг замер на полуслове, видимо в его пустую голову случайно забрела какая-то мысль:

— А давай я тебя обратно в тело верну. Только согласие твое нужно.

— Э… Я-то не против, но там мне хороший такой камешек в лицо прилетел, и, судя по тому, что очнулся я только здесь, им была нанесена травма несовместимая с жизнью.

— Ерунда, — отмахнулся додошка, — заминусую то время на чуть-чуть и все будет нормально, реальность разделиться не успеет, ты главное больше не подставляйся.

— Ну, если так, то согласен. Но ты же сам говорил, что не знаешь, откуда я взялся.

— А это мы сейчас определим, — повеселел оператор, — адрес пересыльного пункта, мы конечно не узнаем, а вот начальную точку в твоей реальности найдем. Есть у меня энергетический вычислитель, пусть устаревший, но если наложить его на твою структуру он сумеет вычислить координаты.

Что он там делал, видеть я не мог, мне просто опять на время выключили зрение.

— Все, координаты вычислили, — снова появился додошка, — сейчас мы тебя переправим. Готов?

— А куда я денусь?

— Вот и хорошо… Хм… Ты точно согласен?

— Проблемы? — Забеспокоился я.

— Есть немного, — отозвался оператор, и гораздо тише проворчал, — время не минусуется, но эту проблему мы сейчас… Хм, снова сбой, придется с помощью вычислителя решение искать. И время дежурства заканчивается.

Не знаю, сколько он там возился, но когда появился вновь, заявил:

— Все проблема решена, подтверждай свое согласие и вперед, вычислитель отправляю с тобой, он будет контролировать процесс, заодно и подскажет чего, чтобы ты снова сюда не попал.

— Подтверждаю. — Успел только сказать я, и сознание сразу выключилось.

* * *

— Успел, — радовался dodo_69, — сейчас вернем все параметры капсулы в первоначальное положение, и на этом все. А это что? — Додошка уставился на параметры масштабирования времени. — Ох ты… Куда ж я его отправил? Вот почему капсула сбоила, а я с помощью вычислителя все защиты обошел, вот беда-то. Еще одна энергетическая структура, не связанная физически, будет вносить помехи, а главное, энергетический вычислитель пропал, теперь его обратно не вернешь.

— И все-таки, задача у вычислителя конкретная, — рассуждал оператор пересыльной станции, передавая дежурство, — он должен сделать, все, чтобы привязать тонкую структуру к конкретному биологическому телу. Но тела того в том времени еще нет, какое решение примет вычислитель? Вот главный вопрос.

Однако, надо признать, что по жизни dodo_69 был ленив, у к учебе относился спустя рукава, хотя и смотрел на всех с высока, иначе бы знал, что при включении функции масштабирования времени, включается дополнительная процедура поиска, и тонкая структура привязывается не к конкретному биологическому телу, а к ближайшему подходящему по параметрам.

* * *

Вот это боль. Что ж так голова раскалывается? Неужели обманул меня додошка, время не скорректировал, и голова теперь всмятку. А, нет, целое лицо, ни бинтов, ни швов рука не нащупывает, значит, все-таки встреча с куском горной породы не состоялась. А что ж тогда, не припомню, чтобы последние лет пять так голова болела. Ух ты, а это уже серьезно, глаза от света режет, такс быстренько вспоминаем симптомы, вроде при сильном ушибе головного мозга так происходит, и тошнота должна быть. Точно, есть такой симптом. Получается, все-таки получил я по голове.

Кое-как, собравшись с силами, начинаю ощупывать голову дальше, если получил по черепу, должен нащупать хотя бы шишку. Однако зря старался, никаких причин для такого сотрясения мозга не нашел, но это и не обязательно, ушиб мозга можно и без травм заработать. Уф, устал по голове шарить, но при такой боли хрен отдохнешь, остается только терпеть, или… вдруг здесь ибупрофен у кого найдется?

Через силу открываю глаза, резь от яркого света в них можно и потерпеть, а вот головная боль уже на изнанку выворачивать начинает. Нет, надо вставать и тащиться к медсестре, сама она хрен сюда притащится. Хм, странные какие-то провинциальные больницы, как построили при царе горохе, так и остались, даже полы не крашены. Эм…, не понял, я что, голый лежу? Точно, в чем мама родила, а еще странно то, что оказывается, я здесь сильно отощал, ножки тонкие, руки тоже усохли, а живота вообще нет. Сколько ж я здесь пролежал, что почти прозрачным стал? Черт, еще и головокружение добавилось, нет, не получится мне самостоятельно до кого-нибудь дойти.

(Некоторое время спустя)

Ох, наконец-то хоть кто-то здесь появился.

— Сестра, голова жутко болит, у вас ибупрофена не найдется? — С огромным трудом выдавливаю из себя фразы, голос какой странный стал, писклявый.

— Сейчас аспирин принесу, — отзывается она и исчезает.

Аспирин? Да на кой хрен он мне нужен? Толку от него никакого, только слабость больше станет. Впрочем, в моем случае отказываться не стоит, а то и его зажмотят. Наконец она появляется снова, сама вталкивает таблетку мне в рот и, поддерживая спину, дает запить ее из чайничка с длинным носиком. Верите, как волна очищения внутри прокатилась, гася разгоревшийся пожар. Ох, если бы не голова — кайф. Через некоторое время впал в какой-то полубред, мне казалось, что я вновь живу в дни своей молодости, бегаю с такими же как я пацанами по городу и ищу на свою задницу приключений. Короче, я жил жизнью какого-то мальчишки, и бред казался мне реальным, даже ожог от уголька из костра, который мы развели на пустыре, беспокоил долго, чего в бреду не должно быть в принципе. Оказывается бывает и такое после сотрясения, никогда бы не подумал.

Второй раз очнулся уже ближе к вечеру, это стало ясно по тому, что света в палату проникало гораздо меньше, и резь в глазах стала вполне терпима. А чего очнулся? Так знамо чего, водичку же пил, вот она наружу и просится. Знаю, что как раз на этот случай, под кроватью неходячих больных должно находиться судно, или его еще уткой называют. Точно, есть такое великое изобретение, живем. А голова то действительно меньше болеть стала, значит, подействовал аспирин. Вот и хорошо, прилягу, нужно бред досмотреть, дюже он интересный получается.

Снова очнулся. Наверное, это уже утро. Точно, ночь уже была, просыпался было темно, а теперь за окном снова светло серая хмарь. А голова-то не болит. Совсем не болит, и резь в глазах не напрягает, выздоравливаю что ли. Хорошо бы, а то за все время, здесь проведенное, натуральным дистрофиком стал.

Так чего у меня с головой? Еще раз тщательно ощупываю голову, нет, никаких ушибов не наблюдается, загадка. Теперь будем осматривать себя, знаю, что дистрофия без последствий не обходится. Откидываю одеяло и легко скидываю ноги с кровати, никакого головокружения как вчера не чувствую, очень интересно, а еще интересней то, что я, это не я и даже не знаю, как это объяснить. Есть такое философское утверждение Рене Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую». Как бы ни так, я-то мыслю, но существует кто-то другой, и что-то мне говорит, что в бреду я и был тем самым мальчишкой, в теле которого сейчас оказался. Вот гад этот додоша, подкузьмил все-таки, подонок, оно только сейчас становится понятно, не мог он меня в прежнее тело засунуть, ибо тогда произошла бы встреча с самим собой, вот он для меня и подогнал другое.

И тут как обухом по моей многострадальной голове, а в ту ли реальность он меня отправил, а то вдруг окажусь у какого хохла в услужении, полный трындец. Хотя нет, если судить по тому, как обставлена палата, крохотная на два места, то это явно советский период. Да вот и печать на наволочке, правда прочитать не получается, застирана она, но номер 38 различить можно. Нужно срочно выползать на свет божий и начинать играть в «Что, Где, Когда». Прямо так и представил, выхожу я, значит, из палаты, а ко мне подскакивает сестра и задает первый вопрос:

— Больной как вас зовут и как ваша фамилия? Минута на обдумывание пошла.

А я ей отвечаю:

— Готов дать ответ без минуты обдумывания. Зовут меня Виктор, а фамилия Шибалин.

Опс, это я на самом деле сказал? Хм, заработала память реципиента? А ведь точно заработала, пока еще не так явно, напрягаться надо, но кое-чего уже вспомнить можно. Хотя бы то, что меня можно считать сиротой, мать умерла при родах, а отец моментально нашел ей замену. Прожил в новой семье отца не так долго, до пяти лет, потом там появились свои дети, а меня передали бездетной тетке по линии матери Антонине Ивановне, которая замужем за Горшковым Дмитрием Степановичем, инженером пермского моторостроительного завода. В настоящий момент мне полных пятнадцать лет, не состоял, не участвовал, никаких способностей не проявлял. Последнее хорошо, сейчас надо быть незаметной личностью. Почему? А потому, что на дворе начало лета 1936 года. Что там с репрессиями в этот период в СССР?

Кто-то скажет, что опасаться мне нечего, подростков не репрессировали, однако не соглашусь, подростков может быть и не трогали, а вот их родителей… Тем более, что Горшков тот еще фрукт, насколько известно, он из инженеров старой формации, то есть недалек тот день, когда и к нему приедут ночью на черном воронке. Ай, как нехорошо получается. Ну Додошка, ну подлец, это же надо куда он меня засунул, по «доброте душевной».

А теперь о том, чего я здесь, в больнице, делаю. Печальна участь моя, ибо мне был диагностирован энцефалит. Знаю, что разновидностей этих энцефалитов, до хрена и еще больше, но здесь этим не сильно заморачиваются, да и некому сегодня такой болезнью заниматься, поэтому мной никто и не занимался, положили в отдельной крохотной двухместной палате и наблюдают. Выживет, будут считать, повезло, не выживет, ничего не поделаешь — энцефалит, при нем если и выживают, то точно с патологией.

С патологией? Прислушиваюсь к себе, ну-ка, где ты там, патология несчастная? Не отзывается. А нет, отозвалась, да так, что я чуть не подпрыгнул от неожиданности:

— Диагностировано общее истощение организма, рекомендуется срочно принять пищу.

Вот так патология, сама обо мне заботится. А может это какой-нибудь вирус разумный во мне поселился и теперь жрать требует или есть более простое объяснение — здравствуй шизофрения, дорогая моя.

— Шиза, ты кто будешь? — Спрашиваю сам у себя.

— Энергетический вычислитель модель Нш-3003-24. Поставлена задача внедрить тонкую структуру в биологическое тело, подходящее по параметрам, и обеспечить поддержку.

— О как! Так это ты вылечил «биологическое тело»? — Сразу доходит до меня.

— Прекращено развитие патогенной микрофлоры и произведена корректировка изменений в организме, для приведения его в состояние соответствующее нормальному развитию требуется достаточное питание.

— Это и ежу понятно, — хмыкаю в ответ, — но сейчас мы не дома, где в холодильнике всегда можно чем-нибудь разжиться, тут все по времени и по рекомендации врача. Впрочем, если бы знал, где здесь столовая находится, обязательно сбегал бы, попробовал пару кусочков хлеба выпросить.

Зря я это сказал, этот … хм, вычислитель, сразу же подвесил мне перед глазами картинку со схемой здания и даже два маршрута достижения цели предложил, основной и запасной. Навигатор хренов, а подумал в чем мне идти? Я ж голый и одежды на табуретке не видно. Да если бы и была, сразу одеть ее не получится, хоть и ухаживали за мной, пока я здесь без сознания лежал, но сразу скажу, хреново ухаживали, мне бы помыться. А если воды горячей нет, то и хрен с ней, я в холодной поплескаться могу.

А впрочем, почему бы не попробовать, где здесь помывочная?

Ага, перед глазами снова нарисовался маршрут, но гораздо короче, далеко идти не надо, всего двадцать метров по коридору. Отлично, приступим. Осторожно встаю на ноги, равновесие не теряется, ноги не дрожат, будем считать, что сил дойти хватит. Теперь следующий этап: сдергиваю с соседней койки одеяло, следом простынь и заворачиваюсь в нее как римский патриций в плащ. Был бы в теле взрослого, такой простыни было бы мало, а для подростка сгодится.

— Ну что, пошли, Римский-Шибалин? — Подбодрил я себя и шагнул к двери.

Сразу в коридор не сунулся, зато нос в приоткрытую щель высунул, надо же оглядеться, на этаже обязательно должна быть дежурная. Место дежурной увидел, а вот ее саму нет, видимо убежала куда-то по делам. Вот и отлично, мне с ней сейчас объясняться совсем не с руки. Черт, тапочек нет, приходится голыми пятками по деревяшкам стучать. Помывочная оказалась закрыта, как и следовало ожидать, пришлось идти дальше к столу дежурной и искать на деревянном планшете ключ от кабинета 205. Таковой присутствовал.

А горячая вода здесь есть, вернее она не совсем горячая, чуть теплая, ее в титане греют, но мне все едино хорошо, не мерзнуть же, и мыло есть, даже не хозяйственное. А полотенец нет, совсем, зато есть те же простыни, так что вытереться нашлось чем. Дежурная медсестра на своем месте так и не появилась, поэтому никто не заметил «потери бойца», а я, с гордо поднятой головой, имею право, теперь она чистая, удалился к себе в палату. Простыни в постели поменял, благо есть на что, и снова улегся, накрывшись одеялом. Если бы не чувство голода, совсем было бы хорошо.

— Эй! Вычислитель, выползай на свет божий, разговаривать будем. А то уже скоро народ забегает, а я по этому времени нашей истории ни в зуб ногой.

И чтобы я делал здесь без него? Это же фантастика, куда-там нейросетям будущего, эта зараза много чего знает, а чего не знает, то вычислить может. Ну, хоть в этом мне сказочно повезло.

И так, сегодня третье июня тридцать шестого года. Массовые репрессии начнутся только на следующий год, когда главой НКВД станет Ежов, но и сегодня случаев «борьбы с саботажем» хватает. Так что Дмитрия Степановича в следующем году обязательно ждет расстрел, или, если очень сильно повезет, десять лет без права переписки, учитывая, на каком предприятии он работает. Кстати говоря, вычислитель дает очень высокую вероятность того, что моего благодетеля ждет суровая судьба. Но с этим будем разбираться позднее, а пока…

Хм…, вычислитель, а как он сумел узнать, где здесь находится столовая и помывочная? У него что, сканер какой-то есть? Спросил. И что вы думаете, эта скотина заявила мне, что объяснить этого не может, по причине того, что я недостаточно образован на эту тему. Вот гадская гадость.

* * *

Чем ближе Валентина Трекалина подходила к двести шестнадцатой палате, которая предназначалась для инфекционных больных, тем короче и неуверенней становился ее шаг, и понятно почему, пареньку, которого неделю назад сюда определил зав. отделением был поставлен диагноз: энцефалит. Надо прямо сказать, это уже был не диагноз, это был приговор, тем более, что болезнь прогрессировала стремительно, по всему получалось, что больной эту ночь пережить не должен. Еще вчера ближе к концу дня она навестила паренька, чтобы проконтролировать его состояние, до этого он уже почти сутки находился без сознания, и прогноз был неутешительным. Но вдруг он очнулся и попросил что-нибудь от головной боли, даже про какой-то ибупрофен сказал, но о таком лекарстве она никогда не слышала, поэтому принесла аспирин, единственно, что было доступно в данный момент и не имело противопоказаний.

— Надо хоть так попытаться облегчить ему страдание, — думала она, давая запить таблетку, — жалко паренька, он же ведь и пожить-то еще не успел.

О том, что ей самой еще только двадцать два года, она даже не думала, сравнили тоже, где пятнадцать и где двадцать два. Взявшись за ручку двери, она глубоко вздохнула и осторожно потянула ее на себя. Мальчишка лежал на спине с закрытыми глазами, и лицо его было спокойно, по крайней мере, на нем не было видно страданий как вчера.

— Отошел. — Решила Валентина. — Ну, хоть теперь он не чувствует боли.

Еще раз вздохнув, девушка решительно подошла к телу и опустила руку на лоб, чтобы понять, как давно наступила смерть. Удивительно, но лоб оказался теплым, а следом раздался голос паренька:

— Живой я, живой, и помирать не собираюсь.

— Что? — Отдернула она руку. И тут до нее дошел смысл сказанного, удивительно, но подросток не только в сознании, но еще и хорошо соображает. — Голова сильно болит?

— Голова? Нет, нормально, а вот желудок сильно ругается.

— Желудок заболел? — Не поняла будущий врач.

— Еще бы ему не заболеть, — хмыкнул паренек, — он уже сам себя переваривать начал. Если меня сейчас не покормят, я прямо так без одежды пойду в столовую. И пусть все смотрят.

— Было бы на что смотреть, — фыркнула отошедшая от первого шока Валентина.

— Да, здесь вы правы, — согласился подросток, — козырять мне пока действительно нечем. Но согласитесь, что голышом я все равно произведу неизгладимое впечатление на здешнюю публику.

— Здесь тебе не цирк, — хохотнула работница мед. учреждения, — привяжем к кровати, и отвязывать не станем. Потерпи немного, сейчас в заявку на кормление впишу. У тебя пока постельный режим, нельзя тебе вставать.

Однако паренек с таким решением был не согласен, он вдруг скорчил плаксивое лицо и начал говорить дрожащим, страдающим голосом:

— Тетенька, я неделю ничего не кушал, сил уже совсем не осталось, умру скоро. Пожалейте меня Христа ради.

— В юродивые записался? — Продолжала улыбаться Валентина, доставая из кармана халата градусник. — Давай, лучше температуру померяй, пока я на тебя заявку буду оформлять, только осторожней не разбей.

— И скажите там, пусть мяса не жалеют, — продолжал болящий свои претензии.

— Да какое тебе мясо? После длительного голодания только бульон положен.

— Ну, тогда про хлеб пусть не забывают, — тут же сменил требования паренек.

— А…, — отмахнулась Валентина, поворачиваясь на выход, — будет обход в десятом часу, там и решат, как тебя можно кормить, а как нельзя. Будь благодарен, что позавтракать принесут.

Из палаты она вышла с улыбкой на лице, надо же, вчера этот подросток был на волосок от смерти, а сегодня уже полон жизни. Чудны дела твои Господи…., э нет, религия опиум для народа, не стоит Бога сюда привлекать, наверняка все можно объяснить с научной точки зрения, по крайней мере, так всегда говорил ее наставник.

Вообще-то у Валентины в планах были еще посещения больных, но они могут и подождать, а подросток из-за болезни действительно сильно оголодал, так что надо было срочно навестить кухню и подать заявку на разовое кормление неходячего больного.

Чуть позднее, работник столовой Мария Петровна, стоящая сегодня на раздаче пищи взяла выписанное требование на кормление и чуть не прослезилась:

— Да кто ж, такую диету больным прописывает? — Простонала она. — Неужто с такой кормёжки кто-то выздороветь может? — И порция, предназначенная конкретному больному, стала значительно больше.

А Трекалина продолжала удивляться, температура больного из двести шестнадцатой палаты оказалась в норме, а сам он никаких последствий после болезни не ощущал, и если бы не его худоба, можно было бы со всей уверенностью утверждать, что пациент полностью здоров. Даже зав. отделением ошарашенно пробормотал:

— Удивительно, неужели с диагнозом ошибочка вышла. — А когда продолжили обход, обратился к Трекалиной. — Валечка, а ты никаких лекарств ему не давала?

— Давала, — призналась Валентина, — таблетку аспирина, уж сильно он на головные боли жаловался.

— Аспирин это не лекарство, — задумчиво изрек доктор, продолжая утренний обход, надо будет еще понаблюдать этого мальчишку.

* * *

Вы думаете, я наелся тем что мне привезли из столовой? Да ничего подобного, я просто разом всосал в себя все содержимое миски, и кисель булькнул внутрь через секунду… А есть все одно хочу, или, нет, есть не хочу, хочу жрать! Если кто думает, у меня мозги свернулись в результате длительного голодания, то он ошибается, я прекрасно осознаю, что сытость должна прийти не сразу, и надо было есть неторопливо, смакуя каждую ложку манной каши. Но попробуй удержаться, когда желудок в разнос пошел. А я ведь попросил эту хрень продвинутую, которая теперь во мне паразитирует, притупить чувство голода, а то сожру много за раз, и все с поносом транзитом вынесет. Но ничего не получилось, он мою просьбу просто игнорировал, сообщил только, что за процедурой насыщения он будет следить и нанести себе вред едой у меня не получится. Слушайте, а эти энергетические вычислители все такие вредные? Он, видишь ли, следит за состоянием моего физического тела, а что душа при этом страдает, ему дела нет. Надо будет позже попробовать его переубедить, ведь душевные страдания приводят к болезням тела.

Самое неприятное, что этот вычислитель и мои мысли читает, однако делает вид, что вопросы незаданные напрямую его не касаются.

— Слышь, вычислитель, — решил я проверить свою догадку, — ты же можешь полностью контролировать мои мысли.

— Для выполнения задачи поддержки, контроль мыслительных процессов организма обязателен.

Вот вам и ответ. Это ж какого шпиона ко мне прилепили, от него же ничего скрыть нельзя, а ведь таких мыслей, которые самого в краску вгоняют, у меня на дню с десяток. А как оно дальше будет, понравится мне девушка какая, начну за ней ухаживать, дойдет до близости, а этот вычислитель начнет советовать, как дальше поступить? Бр-р-р, в кошмарном сне такое не приснится.

Ладно, раз пошла такая пьянка, крути кино, паршивец. Какое кино? А это и есть самое главное, у человека имеется память короткая, и память длинная. Короткая память отвечает за то, что произошло только что, а длинная, за то, что было давно. Так вот, короткая память Виктора мне без надобности, ибо она чистая, и теперь мне принадлежит. А вот с длинной памятью возникли проблемы, место уже занято моими воспоминаниями, а чтобы получить доступ к Витькиной памяти приходится серьезно напрягаться. Да и вычислитель меня предупредил, если его воспоминания не перевести в мои, то вероятность их потери весьма велика, а единственный корректный способ переноса памяти, это снова пережить те же самые события. Пусть это будет сон, но лично для меня это не имеет значения, ведь человек не отдает себе отчета, что события во сне нереальны.

Кстати говоря, сон вообще загадка создателя, короткая фаза сна, когда человек видит сны, длится минуты, а по ощущению спящего, если он помнит свой сон, проходят часы и даже дни. Так и со мной произошло, два часа сна вместили в себя годы, и что удивительно, раньше не всегда удавалось запомнить, о чем был сон, только ощущения оставались, теперь же я помнил все, что в нем было. Нет, работа вычислителя это нечто, еще раз должен сказать, мне жутко повезло, что со мной такую «железяку» отправили…, хотя это, конечно, не железо, но вы, думаю, поняли, о чем хочу сказать.

Проснулся, когда день был в самом разгаре, сразу закралось подозрение, что гадский вычислитель не просто так меня разбудил, подошло время обеда. Что ж, это хорошо, есть по-прежнему хочется очень сильно, а еще порадовало то, что на спинке кровати увидел больничный халат. Живем, теперь появится возможность покидать палату, а то торчу здесь как узник замка ИФ. Только успел облачиться в халат, который, кстати говоря, оказался чуть больше по размеру, как в больничном коридоре послышалось звяканье посуды.

Они точно издеваются, уроды, это я о медицинских работниках. Ладно, утром мало принесли, опасались, что больному худо может стать от обильной пищи, а сейчас-то чего бояться? Столько в разгрузочные дни едят, чтобы чувство голода не так сильно донимало. Все предназначенное мне я снова проглотил в мгновение ока, но чувство голода только усилилось, можно сказать так: Аппетит пришел после еды. Нет уж, так дело не пойдет, с такой кормежки я долго не протяну.

Сразу покинуть свою палату в поисках пропитания у меня не получилось, оказывается, в больнице после обеда наступало время сон часа. Все должны были в это время занять лежачее положение, а медработники зорко следили, чтобы стоящих, сидящих и ползущих больных в это время не наблюдалось. Поэтому опять пришлось заняться просмотром фильма «Житие грешного Виктора», но после ничто не могло задержать меня в кровати. Дождавшись, когда дежурная медсестра немного отвлеклась, проскользнул на лестницу — все дело в том, что второй этаж был отдан под детское отделение, а добыть пищу можно было только у взрослых на третьем этаже. Долго искать сердобольных мне не понадобилось.

— Уважаемые граждане, — заявил я, просочившись в ближайшую палату на третьем этаже, — если кому-нибудь любящие родственники принесли очень много вкусной и здоровой пищи, и он просто физически не успевает все это съесть, то я готов оказать ему посильную помощь в этом благородном деле.

Все очень точно рассчитал, пока больные отходили от смеха над моим пассажем, я стоял с гордым видом и ждал. Сразу скажу, ждал не напрасно, обратно в свою палату я пробирался с добычей, мне достался приличный кусок пирога, теплый еще между прочим, ну всяких сладостей накидали, как же без этого. Нужно ли говорить с каким удовольствием я этот пирог употребил? М-м… вкуснотища. Жаль, что никаких яблок и мандаринок с апельсинами в эти времена в начале лета не бывает, организму явно витаминов не хватает, остается только надеяться, что скоро редиска с молодым лучком появится.

Не удержался и запросил справку о состоянии своего здоровья у вычислителя, тот умничать не стал, ответил только о недостаточной массе тела, что можно легко устранить при хорошем питании, как сегодня. Это он мне так намекает, что придется каждый день с протянутой рукой по третьему этажу бегать. Ну, уж нет, хоть это меня и не сильно напрягает, но люди быстро разберутся, кто я есть, а потом в попрошайки запишут. Лучше уж я дождусь выписки, а отъедаться буду дома, все-таки Дмитрий Степанович не рабочий, зарабатывает на своей должности прилично, так что в его семье на еде не экономят.

Следует сказать, что с этого момента голод хоть и не отступил совсем, но мучил меня уже не так явно. Ну а на третий день выздоровления, меня навестила тетя, и с этого момента вопрос нормального питания был решен. Тут надо упомянуть, что благодаря диагнозу глав. врача больницы, Антонина Ивановна уже успела мысленно похоронить своего племянника, но все же сходила в церковь и заказала молебен за здравие, что сделать в эти времена было очень непросто, велась активная борьба с религией, поэтому требовалось набраться достаточно смелости, чтобы прийти в церковь и заказать молитву. Как думаете, после того как женщине объявили, что молодой человек практически здоров, какова цена всей советской пропаганды в отношении веры в Бога?

Однако все это, конечно, хорошо, но именно сейчас надо думать о будущем. Как вписаться в социум при моем отношении к нему? Думаете легко слушать рассуждение о скорой победе коммунизма? Ага, «Пролетарии всех стран соединяйтесь», через пять лет все эти пролетарии покажут, как надо соединяться. Не скажу, что люди слепо верят лозунгам, как раз нет, слишком уж расходится реальная жизнь с плакатной. Но в том-то и дело, что именно сегодня закладывается то странное поведение людей в СССР, когда возникнет огромная пропасть между реальной жизнью, и ее отражением через идеологическую призму правящего класса. Справедливости ради хочу сказать, что да, кроме убогой идеологии были и реальные достижения, это и сорока восьмичасовая рабочая неделя, и бесплатная медицина, и бесплатное образование…. Однако, не будем забывать, что все это достигалось во многом благодаря снижению уровня жизни народа в целом. Не просто так поток людей хлынул из села в город, в городе жить стало гораздо комфортней несмотря на относительно сложные бытовые условия. И вот в таких условиях посчастливилось оказаться мне. Конечно, такие специалисты с дореволюционным стажем, как Дмитрий Степанович, пока в цене, и за его спиной можно некоторое время отсидеться, но им в затылок уже дышит молодая поросль, которая мыслит несколько иначе. Им не объяснишь, что многого они не знают и опыта не имеют, у них старорежимные специалисты ассоциируются с оковами старого мира, от которого надо отречься. А в этом случае будет не тыдно и донос написать.

Все эти размышления убедили меня в том, что вылечить я вылечился, но справочку о том, что сей подросток перенес энцефалит, надо бы обязательно взять, в случае чего она может мне помочь. Ну и о будущем своего благодетеля тоже не стоит забывать, слышал я, что частенько получалось так, что если органы НКВД не могли по каким-то причинам арестовать фигуранта, то о нем забывали навсегда.

— Эй вычислитель, выползай на свет божий, Чапай думать будет.

Глава 2

Диагноз

— Завтра выписываем твоего больного, Валечка, — объявил зав. отделения, — хватит ему одному в палате прохлаждаться. Подготовь его историю болезни.

Валентина кивнула и взяла справку обследования Виктора Шибалина, она уже повернулась к двери, но тут ее взгляд зацепился за диагноз.

— Извините, тут написано, что наблюдается отсталость в умственном развитии, но я этого не заметила.

— Да, пока заметить это трудно, — согласился доктор, — но, к сожалению, диагноз объективен, все-таки у больного на самом деле был энцефалит. У него поражена та часть мозга, которая отвечает за память и критическое мышление. Нельзя сказать, что он не может ничего запомнить, может, но помнит он только то, что ему интересно, остальное им начисто отвергается. Та же проблема и с той частью мозга, которая дает оценку событиям, можно сказать, что и праздник и похороны вызывают у него одинаковые эмоции и абсолютно отсутствует ответственность. Обычно так бывает когда поражаются лобные доли мозга. Для общества этот человек не совсем потерян, какую-то работу выполнять он сможет, если за ним будет обеспечен постоянный контроль, но созидательный труд ему недоступен.

— Направление в школу умственно отсталых писать?

— Зачем? — Удивился эскулап. — Хватит ему и того образования которое есть. Читать, писать умеет, а физика с математикой вряд ли пригодятся ему в жизни. И вообще этим уже будут его родные заниматься.

Валентине ничего не осталось, как идти выполнять распоряжение врача, но стоило ей выйти в коридор, и она опять столкнулась с Виктором. Тот поздоровался с ней и устремился по своим делам дальше.

— Вполне себе обычный паренек, — думала она, — и если бы не диагноз, ни за чтобы не заподозрила, что у него есть проблемы с головой. Надо же, умственное развитие у него отстает, вот кто бы мог подумать?

Ближе к вечеру Валентина снова навестила Виктора, тот читал какую-то книгу, полулежа на кровати.

— О! Валентина Егоровна, — промурлыкал он, отрываясь от чтения книги, — очень, очень рад вашему визиту.

— Так уж и рад, — хмыкнула медработник, — некоторые боятся моего прихода, даже до слез доходит.

— Странно, вы же уколы не ставите? — Удивился он, и тут же в его взгляде появилась настороженность. — Или я не прав?

— Иногда приходится выполнять обязанности процедурной медсестры, — пожала плечами Валентина. — Но это бывает редко.

— Но все-таки бывает, — вздохнул Виктор, а потом вдруг снова улыбнулся, — и все равно, было бы мне лет на пять больше, признался бы вам в любви и позвал бы замуж.

— Что? — Опешила Валентина. — Ты брось такие мысли, рано тебе еще об этом думать.

— Почему? — Удивился паренек. — Разве я что-то нехорошее сказал? Думать о будущем никогда не рано, хуже того, все думаешь, что рано, а вдруг оказывается поздно. Я даже представил себе, какие дети у нас могли бы появиться, сначала надо девочку, а потом можно и мальчика.

— Да ты думай, что говоришь, — возмутилась девушка, стремительно краснея, — тебе еще только пятнадцать лет.

— Любви все возрасты покорны, Валентина Егоровна, — тут же возразил Виктор, и продекламировал:

Приходит первая любовь,

Когда тебе всего пятнадцать

Приходит первая любовь,

Когда ещё нельзя влюбляться

Нельзя, по мнению строгих мам,

Но ты спроси у педсовета,

Во сколько лет свела с ума,

Ромео юная Джульетта

— Вот гаденыш, — шипела девушка, выскочив в коридор, — даже меня заставил покраснеть. Замуж позвал бы. Точно с головой у него непорядок, другой подросток ни за что так не скажет. Значит диагноз правильный, критическое мышление у него начисто отсутствует. Нет, ну каково?

И тут Валентина резко остановилась и рассмеялась. Как так могло получиться, что ее, с медицинским образованием уел какой-то подросток.

— С вами все в порядке? — Остановилась рядом Наталья Людвиговна врач-педиатр со стажем. — Может успокоительного порекомендовать.

— Нет, не надо, — отмахнулась девушка, — это меня так больной из двести шестнадцатой насмешил.

— Насмешил, — удивилась врач, — а мне сначала показалось, что расстроил.

— Ну, да, сначала расстроил, а потом рассмешил, — призналась Валентина. — Сказал, что будь на пять лет старше, признался бы в любви и позвал бы замуж. А потом заявил, что может представить какие у нас будут дети.

— Надо же какие подростки пошли, — покивала Людвиговна, — но это он рассмешил, а расстроил чем?

Девушка сразу раскусила прозвучавшую иронию, поэтому решила ответить тем же:

— Так тем и расстроил, — она сделала вид, что тяжело вздохнула, — что ему всего пятнадцать лет, а так бы ни за что, такого жениха не упустила.

— Это хорошо, что над этим посмеяться можешь, — улыбнулась педиатр, — а то у иной дурочки тема замужества очень больная.

— Наталья Людвиговна, — решила вдруг спросить Валентина, — а вам случаем неизвестно «Во сколько лет свела с ума, Ромео юная Джульета».

— С чего ты вдруг стихами заговорила? — Хмыкнула та.

— Да это не я, — сморщила носик девушка, — это как раз больной такие стихи слагает.

— Больной? Однако. — Задумалась врач. — Если мне не изменяет память, то в театре звучало так: «Я повторю, что говорил и раньше:;Моё дитя ещё не знает жизни; Ей нет ещё четырнадцати лет».

— Так получается, что она действительно была совсем еще дитя? — Удивилась Валентина.

— Но это не помешало ей любить и быть любимой. А насчет этого подростка не переживай, у него сейчас как раз тот период, когда он любую замуж позовет, вот только он путает любовь и влюбленность, а это не одно и тоже.

* * *

Ох, как она раскраснелась, выскочила как ошпаренная из палаты, а всего-то лишь чуточку зацепил, все-таки различия в психологии разделенные сроком в восемьдесят лет достаточно существенны. Как бы отреагировала врач на подобные рассуждения подростка в двадцать первом веке? Да посмеялась бы вместе с шутником, а потом бы тоже пошутила, вроде как, вот ты парень и заработал пару уколов аминазина, а в этом времени к браку относятся очень серьезно. Значит с этой темой надо быть осторожней. И вообще шутки надо прекращать, сейчас хорошая шутка запросто лет на десять ГУЛага потянет, хоть Беломорско-Балтийский канал уже три года как построили, советских строек меньше не стало.

А вычислитель молодец, последствия болезни очень тонко имитировал, у профессора даже сомнений не возникло, что перед ним умственно неполноценный член общества. Что мне это дает? Не так уж и мало, кто бы, чего бы, не говорил, но и в это время такая справка много значит. Во-первых: к тяжелым работам меня не привлечешь — нельзя; во-вторых: донос на дурака не напишешь — сам под горячую руку попадешь; а в третьих: в случае чего, как с гуся вода — связываться с дураком никто не будет. Есть, конечно, и минусы, но пока они не перевешивают плюсы.

Однако, все это хорошо, но не решает моей главной задачи, какой стратегии придерживаться дальше, сидеть в четырех стенах не получится, все одно вытащат на свет божий, да и сам с ума сойдешь. Это же не мое время, где через Интернет общаться можно. Значит, требуется искать себе какое-нибудь дело и потихоньку копошиться в нем. Вот, к примеру, мой благодетель, Дмитрий Степанович, занимает немаленькую должность на пермском моторостроительном заводе № 19 имени И. В. Сталина. Год назад этот завод стал выпускать двигатели М-25 по лицензии американской фирмы «Кертис-райт». Еще через год начнется освоение двигателя Швецова, начальника конструкторского бюро на том же заводе, так что работы там на всех хватит, но прислонить скорбного умом родственника он не сможет, ибо завод режимный и всеми допусками ведает НКВД. Из этого делаем вывод, что в целом никакие производства мне недоступны. И так во всем, остается только гуманитарное направление, и то не факт. Ничего, найдем, что-нибудь подходящее.

Антонина Ивановна пришла за мной утром и с глазами на мокром месте. Понятно, диагноз в тайне держать не стали, она-то думала, что ее племянник выздоровел окончательно и бесповоротно, а оно вон что оказалось, отставание в умственном развитии. Представляю, какой это удар для нее.

— Не надо заранее меня хоронить, — делаю вид, что обиделся, — и врачам тоже верить не надо. На эту тему есть такой анекдот. Везет сестра больного, с операции, а тот из последних сил пытается говорить:

— Сестра, а может меня все-таки в палату?

— Доктор сказал в морг, значит, в морг.

Нянечка, которая в этот момент принимала больничную одежду, не выдержала и фыркнула:

— Да, в жизни и так может быть. Но тебе-то чего бояться, ты ведь не знаешь как оно в морге.

— Знаю, — мрачно смотрю на нее, — холодно, темно и воняет. И даже когда в дверь барабанишь, согреться не получается, хоть бы простынку какую оставляли.

— Ах ты ж…, — только и сумела она выдавить из себя в глубоком изумлении.

— Шучу я, — пытаюсь разрядить обстановку.

Тетя на этот пассаж, сходу влепила мне затрещину:

— Не смей больше так шутить, паршивец. — Закричала она. — У меня чуть сердце не выскочило.

— Мам! Не надо бить меня по голове, — заверещал я, потирая затылок, — это сейчас мое самое слабое место.

— Ладно, — легко согласилась тетя, — придем домой я тебя выпорю.

— Это тоже не метод воспитания, — пришлось возразить мне, — читай Макаренко, он вообще против телесных наказаний.

— Сразу Макаренко вспомнил?

— Да вот, отчего-то он мне сразу своими методами воспитания приглянулся.

Сзади раздался тихий смех, это нянечка пришла в себя, и сейчас наслаждается бесплатным представлением. Мы прекращаем спор и недоуменно смотрим на нее.

— Самое слабое место…, Макаренко ему приглянулся…, ой, не могу — клоун в цирке.

* * *

А нормально спецы живут, даже мне выделили отдельную комнатку в восемь квадратных метров. И это на фоне тотального дефицита нормального жилья, многие еще в бараках живут, без всяких удобств, а в коммуналках семьями по семь человек в комнатах ютятся передовики производства. Однако радость моя оказалась преждевременной, во-первых: дом был деревянный, а стены оштукатурены, можете себе представить штукатурку по дереву? Во-вторых: к стенам прикасаться категорически не рекомендовалось, так как они были не крашены, а побелены. Ну и на закуску, в-третьих: отделочный ремонт этого жилья делался давно, лет десять назад, еще при строительстве рабочего поселка, так что выглядело все очень неприглядно.

Да уж, отвык я от такого вида жилых помещений, все больше на отделку помещений двадцать первого века ориентировался. Особенно меня возмутило, когда увидел туалет. Так-то я понимаю, время такое, поэтому ничего удивительного в том, что унитаз выглядит не очень презентабельно, но все же, это же не коммуналка, а отдельная квартира, уж стоило бы немного постараться и хотя бы трубы покрасить. Вот такие дела. Интересно, а метлахская плитка в продаже в это время имеется? А вот ванны нет, только железная оцинкованная раковина, которая гремит под струей воды как барабан в оркестре. Вот тебе и быт тридцатых годов, мне к такому долго придется привыкать.

Кухня тоже чистотой не блещет, привычной электроплиты нет и в помине, а газовую плиту заменяет керогаз, с наклоняемой керосиновой емкостью. Холодильником тоже не пахнет, поэтому все продукты хранят в продуктовом шкафу, ну и в ящике для овощей. Отопление в квартире печное, если посмотреть план, то печь располагается так, что две комнаты получают свою долю тепла наравне с кухней. А вот для отдельной маленькой комнатки, ничего нет, тепло если и поступает, то только через коридор при открытой двери. Вследствие этого возникает вопрос, стоит ли мне упираться и делать ремонт, если совсем скоро отсюда придется съехать? Но размышлять долго не пришлось, а чего здесь думать, дашь один раз себе послабление, второй, и скатишься до такого же состояния. Ремонт всей квартиры делать не буду, долго и тяжело, а вот свою комнатку и туалет сделать не так уж и сложно. Надеюсь, денег на это благородное дело мне не пожалеют?

Впрочем, у меня сейчас другие заботы, надо срочно отъедаться и подтягивать свое физическое состояние до нормальных кондиций. С питанием проблем, думаю, не будет, а вот с физическим состоянием есть трудности. В тридцатых годах никто по дорожкам в парках не бегает, и во дворе физкультурой не позанимаешься, не понимают еще здесь такого. Можно, попробовать под спортсмена закосить, на стадионе никто приставать не будет, но на беду находится ближайший в двух километрах, так что о регулярных занятиях придется забыть, но как один из вариантов подойдет. Есть еще городок НКВД, тот близко расположен, но как раз там светиться не стоит, для всех я хилый и убогий, таким и должен оставаться.

* * *

— Иосиф Израилевич, мы не можем просто так взяться за выпуск зубчатых венцов, — пытался убедить директора завода инженер Горшков, — нужны специализированные зуборезные станки, а мы планируем делать детали на обычных долбежных станках. Мало того, что получим очень низкое качество, так и долбить придется только на трех станках, и на каждый венец будет уходить от трех до четырех часов. Установка еще трех станков, которые записаны в плане, проблемы не решит.

— Ты думаешь, я этого не понимаю, — хмыкнул Побережский, — но мне стало известно, что поставки венцов будут провалены, а в Москве долго разбираться не будут, в конечном итоге план выполнен не будет нами. С них тоже спросят, но и нас никто не пожалеет. Зуборезные станки взять мы нигде не сможем, так что придется на первых порах обходиться долбежными. Надо заканчивать с пораженческими настроениями и начинать думать, вместо одного резца можно поставить три, изменить передаточное соотношение от двигателя к механизму станка, уменьшить время обслуживания. Смотришь, и сумеем закрыть потребность в венцах хотя бы наполовину. Работать надо, а не искать отговорки.

— Мы, конечно, сделаем все возможное, — встрепенулся инженер, — и невозможное тоже, однако станки, установленные в цехах сразу после строительства корпусов, уже имели изрядный износ. Может, есть смысл написать заявку в министерство, ведь потребность страны в моторах очень велика, неужели там не пойдут нам навстречу.

— Дмитрий, ты совсем не разбираешься в московских раскладах, — махнул рукой директор, — новые станки там распределяют чуть ли не на заседании НКОП (наркомат оборонной промышленности), Рухимович лично списки утверждает. Так что об этом придется забыть, используй то, что есть в наличии.

Дальше продолжать неприятный разговор красный директор не стал, он все сказал, а если кому не понятно, то ничего не поделаешь, не все могут понять остроту настоящего момента. И вообще, редко когда Побережский опускался до таких разъяснений, обычно он сразу делал выводы в отношении «паникеров». Но Горшков был действительно ценным специалистом, поэтому стоило потратить на него немного времени.

Дмитрию Степановичу оставалось только тяжело вздохнуть, досчитать до десяти, вспоминая всех святых и идти выполнять распоряжение. На самом деле нарезание зубьев на венцах, это только самая малая часть проблем, хотя и самая значимая, а ведь еще требуется решить вопросы правильной закалки изделий, нормализации, паркеризации (фосфатирования). Только глубоким вечером Горшков наконец-то добрался о дома.

— Вот, — супруга протянула ему выписку из больницы, когда он после позднего завтрака устроился в удобном кресле.

— Что это у нас? — Прищурился Горшков, принимая документ из рук Антонины. — Хм, однако, — озадаченно пробормотал он, вникнув в суть, — мне говорили, что после энцефалита у многих наступают неприятные последствия, но я надеялся, что все обойдется. Сильно заметно, это отставание в развитии?

— Какое там, — отмахнулась супруга, — я ничего такого не заметила, хотя шутки у него стали какие-то мрачные и ворчать стал как старый дед, туалет ему, видишь ли, не нравится, хочет сам какой-то ремонт сделать.

— Сам? — Удивился инженер. — А он умеет? Хотя, пусть делает, вот и посмотрим, есть у него отставание в развитии или нет.

— Так ему деньги будут нужны.

— Конечно, без денег ремонт не сделаешь, — согласился Дмитрий Степанович, — выдели сколько нужно, но не сразу, а когда список с ценами покажет.

* * *

Обалдеть, никогда бы не подумал, что во всем городе негде достать керамическую плитку, она здесь тупо не производится. Зато что-то делается кустарями, которые образовали кооперативы, и предназначена эта плитка вовсе не для отделки пола и стен, а для облицовки печей. И в этом плане она оказывается очень востребованной.

— А что, неплохо, очень даже неплохо, — ворчал я, разглядывая образцы. — А есть что-нибудь без белого цвета в рисунке?

— А тебе сколько надо? — Интересуется кустарь. — Так-то в сарае много остатков невостребованных лежит.

— Так чтобы сказать сколько, надо бы взглянуть на то, что есть.

— Тогда чего ждать, пойдем, посмотришь. — Хмыкнул он, поднимаясь с лавки.

Порыться среди остатков пришлось прилично, но в конечном итоге плитку я подобрал, красивый расклад получился, конечно, это не тот выбор как в двадцать первом веке, но тоже прилично смотрится. И цены не так сильно кусаются, остатки они и есть остатки, мало кому требуются. Но самое интересное то, что здесь же можно прикупить и цемент. Вот только это не тот цемент, к которому мы привыкли, это кирпичный цемент, делается из некондиционного кирпича. Насколько я понял из краткого объяснения, берется пережжённый кирпич и прочие его обломки, перемалываются до состояния пыли, добавляется известь, еще пара ингредиентов, которые составляют семейный секрет кустаря, и в результате получается неплохой раствор для плитки. По крайней мере, затвердевшие образцы этого цемента мне понравились, ничуть не хуже портландцемента. И насчет лошади с телегой тоже удалось договориться, не тащить же все это на своем горбу через весь город, так что на следующий день принес деньги, которые мне на удивление легко выдала тетя и после обеда все это уже затаскивали в чулан. Теперь надо решить вопрос арматуры и можно будет приступать к ремонту.

С арматурой получилось сложнее, мне пришлось ее украсть, так как ничего подобного населению не продавалось. Все дело в том, что не надо забывать о советских стройках, которые в это время велись по всей территории СССР. Вот и Пермь не избежала этой участи, что там строили, я так и не понял, но вязальщики арматуры иногда откидывали в сторону ненужные обрезки стального прутка. Но это им обрезки оказались не нужны, а мне в самый раз. Так что я стал расхитителем социалистической собственности, что по этим временам могло закончиться весьма плачевно. Но черт не выдаст, свинья не съест.

Зачем мне нужна арматура? Ну а как же, не на дерево же плитку выкладывать. Заизолировал битумом деревянный пол, и залил его бетонной смесью, получилась монолитная плита, а потом уже на получившуюся основу клеил плитку. Нельзя сказать, что моя возня понравилась домашним, все-таки четыре дня им пришлось пользоваться ведром вместо унитаза, зато в конце они были вознаграждены за терпение. А оцинкованную раковину я тоже заменил… на мраморную, фаянсовых и из фарфора не нашел, пришлось на блошином рынке брать эту. Видимо еще вовремя революции стащили из какого-то господского дома. Правда, над ней необходимо было хорошо потрудиться, чем-то ее таким облили, что неприятный цвет въелся внутрь мрамора, пришлось стравливать верхний слой кислотой, а потом еще полировать. Но зато есть чем полюбоваться, смешно — туалет теперь оказался самым красивым местом в квартире.

В своей комнатке особо не парился — потолок и стены побелил, потом сделал валик с вырезанным рисунком по коже, развел походящую краску на меловой основе, и пошел крутить по стенам. А в конце всю известь с накаткой пропитал киселем (заваренный крахмал) с кое какими добавками, чтобы не шелушилось. Если не особо приглядываться, получилось неплохо, красота в этом случае была мне не важна, надо чтобы комнатка выглядела опрятно и не мазалась.

Александр Яковлевич Голышев секретарь горкома ВКП(б) в Перми, по своему обыкновению работал в своем кабинете. Человеком он был жестким, но последовательным, и мало кому мог довериться, вернее будет сказать, никому не мог довериться, а потому большую часть партийной работы брал на себя. Собственно говоря, за что и был раскритикован другими партийцами. Конечно же никому эта критика даром не прошла, спустя некоторое время большинство критиканов оказались причастны к троцкисткому заговору, а потому были изобличены, и расстреляны по приговору. После этого случая многие недоброжелатели секретаря горкома прикусили языки и критика прекратилась.

Однако боялись его далеко не все, вот, к примеру, директор моторостроительного завода имени Сталина демонстрировал к партийному работнику явное пренебрежение. Что из того, что Побережский орденоносец? Многие члены партии, занимающие сегодня высокие посты воевали, но воевали не за ордена, а за идею создания нового общества, свободного от угнетателей трудового народа. А этот выскочка, назначенный из Москвы, кичится своими наградами, которые еще неизвестно как у него оказались, тогда многих из тех, кто воевал в Туркестане, награждали просто по разнарядке.

Голышев вздохнул, отложил очередной документ и потер глаза. Он знал, что о его работоспособности ходили легенды, мол, этот человек крепче стали, и это ему нравилось, никто не знал, что секретарь горкома позволял себе иногда урвать пару часиков днем для сна. Вот и пусть дальше не знают.

— Так что же делать с этим Побережским? — Думал партиец.

Совсем недавно вроде бы нашелся человек, через которого можно было привязать директора завода к троцкискому заговору, некий Моргунов. Этот товарищ совсем с головой не дружил, зато языком молол без устали, что и привело его к тому, что с предыдущего места работы его уволили. Но вместо того чтобы сделать выводы, Моргунов написал слезное письмо Побережскому, и тот пристроил его на завод руководить профсоюзом. Естественно работа была снова провалена, а Моргунов не нашел ничего лучше, как обвинить в этом своего благодетеля, даже сигнализировал в органы НКВД.Когда Александра Яковлевича ознакомили с этим «доносом», он решил использовать его, чтобы свалить Побережского и дал задание руководителю городского НКВД начать расследование, то есть определить круг участников заговора. Но не срослось, директор нажаловался Сталину, а тот прислал письмо, в котором потребовал прекращения всех дел против Побережского. Это тогда сильно взбесило Голышева, но как человек, умудренный в аппаратных играх, он сделал шаг назад. Нужно взять паузу и подождать, когда появятся новые факты, а они не могут не появиться в условиях раскручивающейся борьбы с троцкизмом. А Моргунов вдруг стал не только не нужен, но и опасен, слишком много он наговорил по договоренности, поэтому было решено поступить с ним со всей строгостью революционного закона.

Что сейчас позволяет его оппоненту быть на плаву? Прежде всего выполнение плановых показателей завода, есть выполнение плана, есть поддержка в верхах. Не будет плана, не будет поддержки. Это означает, что следует обратить внимание на инженерный корпус завода 19, именно на нем зиждется его благополучие. Прежде всего, требуется поговорить с секретарем партийной организации завода и объяснить ему опасность возрождения троцкизма, не может на таком заводе не быть этой заразы, она распространила метастазы по всему СССР. То, что до сих пор мало выявляется предателей, не означает, что их нет, это может означать только о наличии политической близорукости у работников НКВД и членов партии.

И вот еще что, очнулся от раздумий Голышев, и снова подвинул к себе записку от Константина Алексеевича Морзо начальника отдела ОНУ (отдел найма и увольнения). В этой записке Морзо перечислял кого он уволил с завода и за что. Товарищ хорошо постарался, в его поле зрения попало уже около четырехсот работников завода и это только начало, останавливаться на достигнутом он не собирался. Вот только человек не совсем правильно понимает, что такое троцкизм. Например, в списке фигурирует Вотинов А. В. Чернорабочий, уволен за троцкизм. Какой к черту троцкизм может быть на таком уровне. Надо будет подсказать товарищу… Хм, и вообще стоит с ним будет вдумчиво побеседовать, ведь основная опасность сегодня исходит от инженеров старой формации. В своем стремлении разоблачить всех этот Морзо заставит Побережского заступаться за своих работников, а потому хорошо подставится, остается только выбрать из тех, кто послабее духом, а дальше все ограничивается лишь фантазией.

Додумавшись до такого, Голышев вдруг повеселел и потянулся к телефону, надо было поговорить с начальником пермского отдела НКВД Лососом. Пусть займется этим списком, не дело просто так увольнять врагов, а заодно и с инженерным составом поработает, вдруг да сладится чего.

* * *

А на моторостроительном заводе вовсю шла работа по запуску конвейера для сборки двигателей. Хотя какой это конвейер, если многие участки планировалось эксплуатировать в прежнем режиме. Да и вообще, что нужно для работы конвейера? А нужно, прежде всего, таким образом разбить процесс сборки двигателей, чтобы все операции длились примерно одинаковое время. Вот с этим и получались проблемы, как ни крути, а добиться этого было очень сложно, приходилось необоснованно дополнительно делить некоторые технологические операции, а часть вообще вынести за пределы конвейера, организовывая дополнительные сборочные бригады. Однако, не смотря на некоторые объективные трудности, дело потихоньку двигалось и в следующем году, конвейер должен заработать.

Но не все было хорошо в «королевстве». Побережских вдруг осознал, что действие ОНУ стало создавать слишком много проблем, то одного ключевого инженера подведут под увольнение, то другого. А самое противное, что не за всех у него получалось заступаться, были такие специалисты, с которыми на самом деле было не по пути. Что ни говори, а в это время рабочий класс действительно гегемон, поэтому отношение к нему свысока, могло иметь тяжелые последствия. И часто имело. Идти против решения партийной организации при заводе даже директор не мог, и в некоторых случаях заступничество не срабатывало, приходилось искать новые кадры, и ОНУ в этом вопросе был не помощник. А ближе к августу последовал новый удар, Морзо включил в свой список имена сразу трех инженеров, имеющих ключевое значение, двоих удалось отыграть, так как они были задействованы на запуске конвейера, а вот Горшкова, который занимался отработкой технологии изготовления комплектующих двигателя, отбить не получилось. Конечно же, Побережский не собирался сдаваться на милость победителю и отписал в наркомат по поводу творимого на заводе беспредела, но этот вопрос будет решаться долго.

— Ты вот что, Дмитрий, — говорил директор, — пока ответа из наркомата нет, отдохни немного, из квартиры тебя пока выселять не будут, я за этим прослежу, а потом с новыми силами возьмешься за работу.

Тут надо отдать должное Побережскому, он искренне верил, что ситуация разрешится в нужном для него ключе, и даже не мог предположить, что может последовать неудача.

Понимая, что директор делает все возможное, Дмитрий Степанович отправился домой.

— Что-то случилось? — Сразу встревожилась сестра, она прекрасно знала, что предприятие, на котором работал ее брат режимное, и покинуть его до конца дня было невозможно.

— Потом, — махнул рукой инженер.

Он снял ботинки, сунул ноги в удобные тапочки и проследовал в комнату. События, которые только что произошли, сильно вымотали его морально, требовалось немного успокоиться и отдохнуть. Самокопанием он занимался где-то с час времени, но потом ему это надоело, и он отправился на кухню, чтобы немного перекусить, ведь обед в столовой он пропустил. Кухня в этой квартире была большой, а проживающих всего четверо, так что решили не превращать большую комнату в гостиную и всегда принимали пищу там же где ее и готовили.

Дмитрий Степанович с трудом протиснулся между отодвинутым от стены столом и кухонным шкафчиком, покосился на племянника своей жены, который в данный момент отделывал стену беленым березовым шпоном, пропитанным светлым лаком.

— А ловко у него получается, — при этом думал он, — кто бы мог подумать, что с помощью шпона можно навести такую красоту.

Сестра протиснулась следом и тоже, глянув мельком на результат возни парня, удивленно мотнула головой, мол, кто бы мог подумать?

— Суп будешь? — Спросила она, доставая из шкафчика хлебницу.

— Буду, — кивнул инженер.

— Сейчас подогрею.

Керогаз запустился почти сразу, не успел еще окончательно остыть, а пока суд да дело, перед Дмитрием Степановичем появилась тарелка с летним салатом. Ел он не спеша, зачем-то подолгу ковыряясь в тарелке, скорее просто убивал время до того момента как суп в кастрюле дойдет до нужной кондиции, а заодно наблюдал за работой пацана. А посмотреть было на что, уж очень ловко у него получалось, работал как автомат: пара проходов по стене, чтобы смахнуть прилипшие крошки, примерка шпона, нанесение меток, обрезка, снова примерка, размашистое движение кисти, это он так клей на стену наносит. И конечная операция с придавливанием шпона к стене, чтобы он раньше времени не отслоился. Получается удивительно профессионально, не многие работать так могут.

— Где так научился? — Не выдержал Горшков.

— А чего тут учиться? — Хмыкнул паренек в ответ. — Если немного в голове мозгов есть, то ничего особенного.

— А у тебя, значит есть?

— Что-то осталось, не все в больнице оставил. — Пожал плечами подросток, продолжая работу.

— А что ж тогда такую справку тебе выдали?

— Да потому, что занимался мной психиатр, а у него у самого с головой не порядок. Профессиональная деформация.

— Не думаю, — усомнился Дмитрий Степанович, — это в тебе обида говорит.

— Может и такое иметь место, — не стал ерепениться Виктор, — но вопросы у него явно идиотские. Вот, к примеру, сколько будет в арифметическом действии два плюс два умножить на два?

— Положим восемь, — не задумываясь ответил инженер.

— Вот видите, ваш ответ ошибочный, — торжествовал подросток, — на самом деле будет шесть, потому, что действие умножения выполняется первым.

— Действительно, — скривился Горшков, — как-то из головы вылетело. А еще?

— А еще он там картинки всякие показывал, и спрашивал, что я на них вижу? А чего там можно увидеть, если мазня всякая? Ну, я ему и ответил, что художник сей, очень неаккуратно с красками возился вот и пролил на бумагу, а теперь это за картину выдает. Гнать такого с работы надо.

О тестировании с помощью абстрактных картинок Дмитрий Степанович знал, поэтому пассаж подростка его здорово повеселил, он представил себе, как психиатр не смог проверить воображение подростка и потом жутко на него рассердился, отомстил тем, что выдал диагноз об умственной отсталости.

— Надо будет тебя другому специалисту показать, — Горшков, наконец, покончил с салатом и подвинул ближе к себе тарелку с супом, — а то эта справка тебе сильно жизнь испортит.

— Зачем? — От удивления Виктор даже прекратил свою работу. — Справка для дурака, а умный на нее не посмотрит, да и показывать я ее никому не собираюсь, буду хранить на всякий случай, вдруг пригодится.

— Ну, если так, то дело твое, — согласился инженер.

* * *

— Ну? — Вновь поинтересовалась сестра, когда трапеза закончилась.

— Плохо все, — поморщился Дмитрий Степанович, — Уволили меня через ОНУ, сегодня говорил с директором, он рекомендовал подождать, через Москву попробует восстановить на работе.

— Да как же так? — Удивилась женщина, — ты же не рабочий, кроме директора никто твою работу оценить не может.

— А он и оценил, — махнул рукой Горшков, — это в ОНУ не оценили, они за план не отвечают.

В этот момент он замечает, как Виктор вдруг замер на секунду, а потом сразу прекратил работу.

— Дмитрий Степанович, это очень серьезно, вам надо куда-нибудь срочно уехать. — Заявил он. — И желательно в Москву. Решение по инженерному составу ОНУ сам не принимает, а значит, вопрос с кем-то согласован и не удивлюсь, если согласован он с НКВД.

— Да что ж ты такое говоришь? — Испугалась сестра инженера.

— Почему ты так решил, — удивился Горшков.

— Потому, что об арестах тех, кого уволили, весь поселок гудит. Очень надеюсь, что уволили вас без обвинения в шпионаже и участии в троцкистской организации.

— Формулировка так и звучала, «имеет связи с членами троцкистской организации». — Ответил инженер. — Но это же бред, разберутся и поймут, что в этом утверждении ни капли правды.

— А правда сейчас никого не интересует, — возразил подросток, — сегодня уже не успеют, а завтра вас наверняка пригласят в НКВД для беседы. На самом деле там будет допрос, по результату которого вас могут арестовать. Но даже если не арестуют сразу, обязательно арест последует через неделю.

— Почему через неделю? — Не понял Дмитрий Степанович.

— Потому, — принялся объяснять ему Виктор, — что пока еще пытаются соблюсти процессуальные нормы. Для ареста человека требуются основания, а они могут появиться либо на основе свидетельских показаний, либо в результате проведения допроса. Причем протокол допроса реальному допросу соответствовать не будет. Многие из тех, кого приглашали для беседы в НКВД, приезжали от туда в хорошем настроении и полные надежд, а уже через неделю их арестовывали и пока ни одного не выпустили.

— Мне кажется, ты только зря страху нагоняешь, — отмахнулся Горшков.

— А давайте так, — вдруг тряхнул головой подросток, — если завтра вас вызовут в НКВД, то после того как отпустят…, если отпустят. То вы сразу собираетесь и уезжаете в неизвестном направлении, причем так, чтобы ни одна живая душа об этом не знала. А когда все это уляжется, посмеемся над нашими страхами, а нет, так мы следом за вами.

— Да куда ж я поеду? — Возмутился инженер. — Да и прекрати нагнетать, если завтра твои слова подтвердятся тогда и думать будем.

— Хорошо, — согласился племянник жены и стал наводить порядок на кухне.

— А что, доделывать не будешь, — кивнул на недоконченную стену Дмитрий Степнович.

— Нет, не буду, — мотнул головой Виктор, — думал, до следующего года здесь поживем, пока репрессии раскрутятся, а для других стараться нет никакого желания.

— Э…, — Горшков так и не нашел что сказать, ему вдруг пришло в голову, что родственничек может оказаться очень даже прав, раньше он не обращал внимание на эту возню вокруг завода, а теперь был вынужден прислушаться. Надо срочно вечерком навестить Басова, он в парткоме заседает, ему должно быть известно о таких случаях.

* * *

Илья Николаевич Басов подтвердил все сказанное Виктором.

— Вот в этом и есть ваша политическая близорукость, — заявил он Горшкову, — не знаю какие связи у тебя в троцкистской организации и есть ли здесь такие на самом деле, но держаться от них следует как можно дальше. И вообще, Морзо уже не соображает что творит, все у него кулаки, агенты иностранных разведок и троцкисты. Хоть бы одну формулировку о хищении социалистической собственности себе позволил. Он уже столько списков на увольнение написал, почти на каждом заседании рассматриваем. Если бы взялись всем миром, этого бы Морзо уже давно с этой должности скинули, так нет, разбежались по норам и молчат, а он только и продолжает списки строчить.

— А что насчет арестов, — решил Дмитрий Степанович прояснить вопрос с активностью НКВД.

— Что, что? Все так и есть, сначала беседа, а потом арест. Партийных исключают из партии, и отправляют в лагеря на четыре года, остальным от тяжести содеянного, частенько и расстрел в приговоре звучит.

— Неужели все так плохо? — Продолжал удивляться инженер.

— Тьфу ты, — в сердцах сплюнул Илья Николаевич, — я о чем тебе только что говорил? А ты опять за свое. Вот когда на расстрел поведут, вспомнишь мои слова. Ты вот что, Дмитрий, не дожидайся приглашения в НКВД, прямо с утра садись на поезд и уезжай. Не будет первого допроса, не будет основания для ареста, а лучше будет, если ты сегодня на ночной поезд успеешь, тогда и вопросов к тебе никаких не будет. Все прощай, и о нашем разговоре помалкивай.

Обратно домой Дмитрий Степанович пришел очень задумчивый, мозг отказывался верить в то, что ему только что сказали. Он снова сел за стол и, несмотря на попытки супруги выяснить причину такой его задумчивости, попытался переосмыслить возникшую проблему, но все мысли как повымерли.

— Виктор! — Крикнул он. — Подойди сюда.

Паренек не заставил себя долго ждать.

— Вот что, Витя, — решился на откровение Горшков, — поговорил я тут с некоторыми, они подтверждают твои сведения об арестах и так же как ты, рекомендуют срочно уехать из города, чтобы не было оснований для ареста. Что скажешь на это?

— Это был бы идеальный вариант, — согласился с ним подросток, — желательно даже не дожидаться утра.

— Вот, вот, — уцепился Дмитрий Степанович за слова, — тоже самое мне и сказали.

— Умный человек сказал, — улыбнулся Виктор, — носил бы шляпу, снял бы, в знак уважения к его уму.

— Подожди-те, какие аресты? — Вмешалась Антонина Ивановна. — Вы часом головой не двинулись. Ну, уволил тебя Морзо сдуру, но понятно же, что по глупости, разберутся.

— Вот в этом вся и закавыка, мало кто сначала верит в арест, а потом поздно выкручиваться. — Проворчал Горшков, мрачно глядя на жену, а потом повернулся к подростку. — Значит все же ехать?

— Да, и давайте уточним, через кого будем держать связь с помощью телеграмм и кодовые слова, которые позволят нам объяснить сложность ситуации.

Ночью по разбитой дороге на вокзал Перми катилась телега, которую тянула уставшая лошадь, ее хозяин решил, что его кормилица может и потерпеть за пятьдесят целковых, очень редко перепадают такие денежные заказы. В телеге в полу лежачем положении находился Дмитрий Степанович Горшков, он прижимал к себе большой чемодан и морщился каждый раз, вспоминая всех святых, когда колесо телеги попадало в глубокую ямку на дороге. Несмотря на приличный слой сена, который прикрывал дно средства передвижения, казалось, все внутренности перемешались. При этом мысли его постоянно крутились около подрессоренной брички, на которой можно было с комфортом добраться до вокзала. Но, не получится, бричка была доступна только высокому начальству и изредка прикомандированным, остальным даже телег не давали, конечно, нанять было можно и то и другое, но только у личника и за свой счет, а ночью он не поедет ни за какие деньги.

С этого момента история покатила по другому пути, ведь в той реальности инженер Горшков был арестован и расстрелян за связь с троцкистами, он стал не первой, но значимой жертвой на пути начинающихся репрессий против красных директоров и старых инженерных кадров. Эти репрессии привели к тому, что страна оказалась отброшена на несколько лет назад в своем техническом развитии.

Впрочем, нет, история свернула еще раньше, когда обреченный подросток, вместо того чтобы скромно принять свою судьбу и начать новый круг жизненного цикла, решил вопреки всему выжить и заявить о своих притязаниях на жизнь.

Глава 3

Путевка в жизнь

Из городского НКВД нарочный приехал аж на третий день после увольнения Дмитрия Степановича, я так понял, что всему виной шестидневка, хоть и кичились органы своей круглосуточной работой на благо революции, накладки с днями отдыха все одно встречались. В этот момент в квартире я был один, но это ему не помешало.

— Мне нужен Горшков Дмитрий Степанович, — заявил он с порога.

— Нет его, — отвечаю, — сказал, что едет в командировку.

— Куда конкретно он выехал и когда? — Не успокаивается человек в форме.

— Когда, могу сказать. — Киваю в ответ. — Третий день уж пошел, а вот куда точно не скажу, но что-то про Харьков упоминал.

— Харьков?

— Ага, вроде как на авиационный завод. — Делаю честные, пречестные глаза.

— Я осмотрю квартиру, — заявляет он и, мягко отстранив меня в сторону, шагнул внутрь.

Что-то подобное я ожидал, и знаю, возмущаться бесполезно. Комнаты он осматривал очень внимательно, не удовлетворился просто визуальным осмотром, а заглянул под кровати и обследовал шкафы, неужели кто-то от них так прятался? Вообще, удивительна беспечность сотрудников НКВД, вот подумайте, он приезжает за подозреваемым, в одну харю, и практически проводит обыск. Да будь этот подозреваемый действительно опасен, то этого сотрудника спустя полчаса закопали бы где-нибудь в соседнем палисаднике. Значит, там прекрасно знают, что человек законопослушен, и никаких прегрешений за ним нет, однако в будущем многих таких законопослушных ждут длительные сроки лагерей, а то и расстрелы. Но и на этом подозрительность человека самой бдительной организации, борющейся с врагами Революции, не закончилась, следом он двинулся барабанить к соседям и выяснять у них, на самом ли деле инженер Горшков уехал «в командировку» и когда они его видели в последний раз. Не знаю, что ему удалось выяснить, но потом он еще часа два курил на лавочке во дворе, видимо надеялся, дождаться инженера.

Естественно, после его ухода любопытные соседи повалили ко мне валом, всех интересовало, какого такого хрена инженер Горшков вдруг срочно понадобился «органам»? Да уж «органы»…, я бы сказал к какому органу принадлежит данный вид людей, но промолчу, а то припишут оскорбление советской власти. Ну а я, пережив нашествие «сочувствующих» (жаль не загребли надменного инженера сразу), отправился на почту с текстом телеграммы следующего содержания: «Диагноз подтвердился, врач настаивает на дополнительном обследовании». Телеграмму отправил по адресу одного из знакомых Дмитрия Степановича, именно туда и будет иногда заглядывать опальный инженер.

А нам теперь и своей работы хватало, дабы не бегать в последний день сломя голову, мы готовились к отъезду, это я настоял. Объяснил женщинам, жилье ведомственное, поэтому освободить мы его должны в течение двух недель, и это еще самый лучший вариант, большинство уволенных выкидывали из квартир уже на второй или третий день. Но с Горшковым вышла накладка, уволить легко, а вот найти подходящего инженера на его место, уже сложно, так что пока не подыскали кандидата, никто не торопится выгонять нас на улицу, упаковывались не спеша. Все, что может побиться или помяться, упаковывали в ящики, остальное распихивали по узлам и баулам.

* * *

Ничего у Побережских не получилось, Морзо с должности начальника ОНУ он, конечно, снял, все-таки директорская должность это позволяла, да и грехов на нем оказалось как на подвальной кошке блох, а вот принять уволенных обратно на работу не мог. Иначе в НКВД это расценили бы как демарш, чего от него, собственно говоря, и ожидали. Однако кое-какой выход из создавшегося положения он нашел, все-таки связи у директора были, и тех, кого он считал наиболее ценными работниками, сумел пристроить на аналогичные производства в другие города, совершая как бы ротацию кадров. А с Горшковым вообще удачно с его точки зрения получилось, сумел договориться в наркомате, что там подберут тому подходящую должность где-нибудь подальше от Перми. Однако быстро это не делается, поэтому инженеру придется, соответствующего решения надо ждать месяцами, пока будут согласованы все бумаги, тем более что в это время правительство затеяло большое преобразование в наркоматах.

Но как всегда бывало в эти времена, в дело вмешался Его Величество случай. Все дело в том, что в 1936 году образовался наркомат оборонной промышленности СССР, в котором многие отделы в период своей организации стали активно перетягивать заводы под свое управление и иногда такие интриги позволяли им достигать желаемого. Однако были в этом, не совсем благородном деле и свои трудности, в частности не всегда удавалось быстро отыскать соответствующие кадры, что частенько приводило к тому, что дальше желания взять под опеку тот или иной завод дело не двигалось. Именно в эту мясорубку и попал инженер Горшков, ведь та характеристика, которую ему дал Побережских, прямо говорила о том, что данный индивид идеальный кандидат на должность главного инженера любого предприятия связанного с производством авиационных моторов.

— Да поймите вы, — кипятился на заседании один из ответственных товарищей, — танкоремонтный завод в Иркутске не нужен, до предполагаемого театра военных действий получается плечо в три тысячи километров. Перевозить тяжелую технику на такие расстояния это дополнительно нагружать железнодорожный транспорт, который и так хронически перегружен. Вот в Чите такой завод на самом деле пригодился бы.

— Но завод только-только начал нормально работать, — возражал другой, — мы что, так и будем постоянно перебрасывать его с места на место?

— Я посмотрел, какие работы там делаются. Это не смешно товарищи, за год отремонтировано только сорок коробок передач, и возят их туда через половину страны, так же как и два танка. Чтобы загрузить мощности завода предлагается начать изготовление судовых двигателей, дело, конечно, нужное, но это не по профилю, будет страдать качество.

— А качество не будет страдать, если мы перепрофилируем завод на выпуск комплектующих деталей для авиационных двигателей, ведь там допуски на порядок меньше, грамотный инженерный состав потребуется.

— Станочный парк для такого завода будет другим, поэтому и кадры набираем с других заводов, грамотные инженеры на примете есть, как раз с нужным опытом. Зато представьте себе тандем, авиационный завод рядом с заводом производящим комплектующие для авиационных двигателей, а в будущем он начнет самостоятельный выпуск моторов.

— Да, это уже серьезный аргумент, — кивнул Рухимович, народный комиссар оборонной промышленности СССР. — Но если мы сейчас примем такое решение, выпуск продукции завод должен начать уже в следующем году. Справитесь?

— Должны справиться, главное чтобы оборудование, которое поступило из САСШ, до места дошло.

— Ну, это в наших силах, — кивнул нарком, — на то оборудование желающих пока что не нашлось, есть кое-какая специфика, но если вы уверены в инженерных кадрах….

Вызов Горшкова в НКОП (Народный комиссариат оборонной промышленности) последовал уже к концу текущей недели.

— Поедете в Иркутск, — сообщили ему в наркомате, — там, в пригороде, построены два завода, авиационный и танкоремонтный. Принято решение танкоремонтный завод переместить в Читу, ближе к предполагаемому театру военных действий, а вам на освободившихся площадях надлежит освоить выпуск деталей для авиационных моторов. К лету следующего года завод должен будет выдать первую продукцию. Директор предприятия на утверждении НКВД, и он будет нести ответственность за выполнение плана наравне с вами. Как только будут готовы все сопроводительные документы, выезжаете в Иркутск немедленно.

Прошло еще три дня, и Дмитрий Степанович разглядывал выданные ему документы, заверенные не абы кем, а самим Моисеем Львовичем Рухимовичем.

— Это уже не просто роспись какого-то там клерка, — думал при этом Горшков, — это броня, которую всяким мелким исполнителям типа Морзо не сокрушить.

Откуда ему было знать, что через год Рухимович будет арестован, а еще через полгода расстрелян и многие из тех, кто получил его благословение в это время, тоже окажутся под прицелом.

Но это будет нескоро, впереди еще целый год жизни наполненной смыслом, Дмитрий Степанович поспешил на вокзал, оформлять билеты до Иркутска, и заодно отправить домой телеграмму, чтобы срочно готовились к переезду. Но телеграмма в Пермь ушла не на домашний адрес, а на адрес предприятия, на котором работала его супруга, ведь это являлось своего рода документом, который давал право на увольнение. В 1936 году работники предприятий не имели права увольняться по собственному желанию.

* * *

Вот и славненько, честно говоря я рад, что ситуация разрешилась подобным образом, уж слишком неожиданно Дмитрий Степанович попал в опалу. Конечно, Иркутск еще та дыра, но честно сказать выбирать не приходится. По-хорошему надо было дождаться, когда Горшков доберется непосредственно до места назначения, устроится и только тогда призовет семью, но не срослось, предупреждение о том, что нам надо съехать пришло как раз в тот день, как тетя получила телеграмму. Можно было, конечно, попроситься к соседям на квартиру, пустили бы переночевать, но сестра Горшкова не поленилась сходить на завод и попросить два дня отсрочки, и что удивительно там вошли в ее положение и согласились подождать. Есть еще нормальные люди в стране Советов.

Семья воссоединилась на вокзале, весь наш скарб быстренько запихнули в багажный вагон, а мы с удобством разместились в купе. Вот и хорошо, а то последнюю неделю сидели как на иголках, вспомнит о нас НКВД или уже забыло. Хотя в тридцать шестом году, надо честно признать, органы НКВД еще не зверствовали в масштабах страны, на арестованных редко когда давили, некоторые подследственные даже хамили и им это часто сходило с рук, и уж тем более старались никого не бить. А вот в тридцать седьмом тормоза отпустили, там в ход пошло все, и непрерывный допрос в течении нескольких суток, и многочасовое стояние на ногах перед следователем, а то и били смертным боем, добиваясь любых показаний.

Кстати, директор тоже в этом поезде оказался, и ехал он не один, в отличие от Горшкова, который опекал только свою семью, того сопровождал целый штат сотрудников. Это понятно, ехать к черту на кулички без поддержки своей команды не очень приятно, однако кое-что настораживало, пусть директор и имел русскую фамилию Хрунов, но был в звании комиссар государственной безопасности 3-го ранга. Должен сказать, что хоть в звании и присутствуют слова «третьего ранга», что у нас ассоциируется с третьим сортом, таких людей директорами не назначают, все же это высший командный состав. Выводы, поехал он в Иркутск не по своему желанию, скорее всего в наказание за какие-то прегрешения, видимо его тоже решили на время спрятать подальше от любопытных глаз.

— Представляешь, я теперь главный инженер иркутского моторного завода, — хвастался Дмитрий Степанович своей супруге, — еще недавно я даже подумать не мог, что получу такую должность.

Однако я уже успел помучить вычислитель, и он нашел данные по этому заводу, поэтому знал, с чем нам придется иметь дело. Конечно, как таковой завод уже существует, иначе бы не рапортовали, но во-первых: строительных работ там доделать надо еще много, а во-вторых: цеха его по проекту грязные, то есть бетонные полы там не предусмотрены. Представляете в таких условиях начинать работу по производству комплектов для двигателей? И третье, для полноты ощущений: производство сие занимает не такие уж большие площади, втрое меньше чем пермский моторостроительный, да и работают там всего полторы тысячи человек, не так уж и много по нынешним временам.

Дождавшись, когда Горшков вышел покурить двинулся за ним следом и несколько попортил ему настроение, а то будет думать, что там его ждут светлые цеха и стройные ряды специалистов, которые будут делать все сами, без подсказок.

— А ты откуда это все знаешь? — Насупился Дмитрий Степанович.

— Да вот, после того как переболел, приходят мне откровения свыше.

— Ангел хранитель появился? — Усмехнулся Горшков.

— Вроде того, пока ни разу не ошибся, думаю, ему стоит доверять.

— Что цеха будут грязные, это можно было предположить, — продолжал рассуждать инженер, — все-таки танкоремонтный там никто чистоту наводить не будет. А что рабочих мало, так то не беда, наберем сколько надо.

— Есть еще одна проблема, о которой никто думать не хочет, — продолжил я, — недостаток жилья. Бараки в которых живут рабочие, засыпнушки-времянки. Для строителей подойдет несколько месяцев в качестве временного пристанища, а вот для специалистов, на которых рассчитываем, такое жилье не есть хорошо. Надеюсь, наркомат не откажет в деньгах на создание жилого фонда.

— А этого ты уже точно знать не должен, — стал серьезным Дмитрий Степанович, — опять твой ангел.

— Да какой он ангел? — В сердцах махнул я рукой. — Неуступчивый зараза, иной раз думаю, что это черт с рогами.

— Ну а что твой ангел скажет по поводу выполнения плана?

Так, не верит, хотя этого следовало ожидать, пройдет немало времени пока мне удастся убедить его в обратном.

* * *

Мы стоим у окна вагона и смотрим на станцию Иркутск II. Хоть здесь и есть наш пункт назначения, сходить сегодня мы здесь не будем, едем дальше до станции Иркутск. Так повелось, сначала директор нового завода должен быть представлен городским партийным бонзам и только потом может заниматься своими делами. Можно ли было иначе? Да, но даром это не проходило, потом ни одного вопроса не согласуешь, а все через Москву решать не получится, поэтому хорошие отношения с местной партийной властью залог успешной работы. Ну а раз директор едет в центр, то и нам отклоняться нельзя, к тому же надо учитывать, что найти приличное жилье на первое время в Иркутске-2 мы не сможем, там его просто нет.

— Прошу обратить внимание, — беру на себя роль гида, зачитывая выжимку из информации, любезно предоставленной вычислителем, — сейчас мы находимся на станции Иркутск-II, бывшая станция Иннокентьевская, названа она была так в честь первосвятителя земли Иркутской Иннокентия I (Кульчицкого). Первый поезд прибыл на эту станцию 27 июля 1898 г. по одноколейному пути, вторая колея транссибирской магистрали была построена только к 1916 году. 14 декабря 1917 г. на станции Иннокентьевская сформировался Совет рабочих и солдатских депутатов Иннокентьевского района. В его состав вошли солдаты, железнодорожники, рабочие и мастеровые в количестве 79 человек. В исполком было избрано 15 человек от рабочих и 8 солдат. Совет осуществлял свои функции на территории Иннокентьевского района до 9 июля 1918 г. тогда здесь появились белочехи и колчаковцы. Советская власть была восстановлена только 10 февраля 1920 г. С апреля 1929 года, поселок Иннокентьевский стал именоваться Ленинским районом города Иркутска.

— Вижу, отлично подготовился, — подал голос директор будущего моторостроительного завода, — это хорошо. А что расскажешь по текущему состоянию района?

— По текущему состоянию пока ничего не скажу, — пожимаю плечами, — надо пробежаться по району посмотреть чего и как. Но вряд ли мне это позволят, район считается секретным, так что отловят меня на раз, а потом еще и осудят на пять лет расстрела.

— Пять лет расстрела? — Смеется он. — Очень интересное наказание, подарить лишние пять лет жизни своему врагу.

— Ожидание смерти хуже самой смерти, — извлекаю на свет сентенцию будущего.

Хрунов несколько секунд размышляет, а потом кивает в ответ:

— Да, это действительно так.

Вокзал Иркутска как всегда встречает пассажиров суетой, начало перрона завалено какими-то тюками и ящиками, там останавливаются багажные вагоны, сейчас профессиональные грузчики начнут тягать грузы туда-сюда. За свои баулы и ящики не беспокоимся, получать их будем потом в багажном складе, неизвестно куда все везти, а пока надо перебираться в город и искать жилье. После некоторой суеты выбираемся на площадку перед Ангарой позади вокзала и нанимаем телегу, пролетка нам не положена по статусу. А вот директор с главным инженером уезжают сразу, их здесь встречали ответственные товарищи, будем ждать их на площади Кирова, перед зданием горкома.

Иркутск я знал хорошо, жил некоторое время в этом городе. Но сейчас это другой город, совсем не похож на тот будущий, почти все дома вокруг одноэтажные, деревянные, очень мало мощено улиц булыжником и хорошо если дороги засыпаны щебнем, а то просто земля с промоинами в некоторых местах. Но заботу о горожанах видно, почти везде проложены деревянные тротуары, так что передвигаться по городу в дождливую погоду можно. Кстати, пока перебирались по понтонному мосту на другую сторону Ангары, посмотрел как строился глазковский мост, в то время он считался одним из современных сооружений. Да уж, картина неприглядная, еще не везде сняли опалубку с основных конструкций моста, торчат какие-то доски и обрывки проволоки. Из истории мне известно, что сейчас строительство моста ведется бешеными темпами и несмотря на такой вид, в ноябре этого года он будет сдан в эксплуатацию.

Удивительно, но многие из тех, кто строил это красивое сооружение, пострадают от репрессий 1937 года и основное обвинение, которое им предъявят, будет заключаться в том, что при строительстве допущены ошибки, в результате которых мост в скором времени разрушится. Знали бы залетные неучи из НКВД, и те «специалисты» которые выдали такое заключение, что мост без существенного ремонта простоит до двадцатых годов следующего века, и будет по-прежнему служить верой и правдой людям при нагрузке, которая втроепревысит расчетную. Впрочем, их вовсе не интересовало, как обосновать обвинение, главное чтобы оно было. А потом дойдет до того, что людей будут арестовывать просто по спискам проживающих, и арестованные даже не будут знать, в чем заключается их прегрешение. Конечно, все те «хозяева жизни», которые будут подводить людей под расстрел, со временем получат по заслугам, им вынесут точно такой же приговор, какой выносили они своим жертвам, однако людей уже не вернуть. Страшно, но такова наша история и лично мне ее не изменить. Основная задача, стоящая передо мной, просто выжить в условиях раскручивающегося маховика репрессий.

Когда выехали на площадь, я закрутил головой, и снова не узнавал Иркутска. Так-то понятно, что некоторые здания все-таки всплыли в моей памяти, но в целом картинка не складывалась, да и черт с ней, в конце концов, весь центр города со временем перестроят. Какое мне дело до этого?

Дмитрий Степанович появился примерно спустя два часа.

— Все, вот адрес, — махнул он перед нашими носами какой-то бумажкой с синей печатью, — временно размещаемся там. Ну а потом будем решать с жильем в Иркутске-II.

Жилая комната, которую нам выделили, оказалась в одноэтажном деревянном доме, это так называемый перемещаемый жилой фонд. Существовал такой в ведении горкома, гостиниц тогда не хватало, если они вообще были, вот и приспособились власти подгребать под себя жилье осужденных по политическим делам. Так-то на время перекантоваться там было можно, а вот жить вряд ли получится, временщики они и есть временщики, обустраиваться надолго не планировали, от того эти дома стремительно ветшали и приобретали нежилой вид. Но нам не до анализа причин, день оказался насыщен на события и впечатления, если говорить откровенно мы уже начали уставать, так что долго не думали. Женщины взялись за тряпки, чтобы привести комнату в приличное состояние, а Горшков отправился обратно на вокзал за вещами, ибо хоть здесь и присутствовало что-то по описи, но в количестве недостаточным для проживания семьи.

Что касается директора и его свиты, то они решили разместиться в военном городке, который находился в районе Иркутска-II. Вот только я прекрасно знал, что этот военный городок хоть и находится в одном районе с ремонтным заводом, но добраться от него до завода та еще задача — место болотистое, пусть прямая дорога существует, но летом она мало подходила для проезда. В нормальный вид ее приведет авиазавод тридцать девятом году, причем каждый год ее будет корежить по весне и придется вбухивать сотни кубов гравия, только в пятидесятых годах, когда сверху отсыпки положат бетонные плиты, эпопея ежегодного ремонта дороги закончится. Так что придется им либо делать большой крюк по берегу Ангары, километров семь, либо, так же как и мы использовать регулярное движение по железной дроге.

Утром чуть свет, поднялся вместе с Дмитрием Степановичем, он едет знакомиться с заводом, ну и я при нем, ибо его благополучие — мое благополучие, и отпускать его в свободное плавание я не намерен. Думаю, на заводе сейчас должен твориться беспредел, наверняка срочно демонтируется оборудование, которое должно остаться на месте и маскируется на железнодорожных платформах под хлам. По крайней мере, любой хозяйственник, если он действительно хозяйственный должен это делать. Наша задача поймать его за руку и заставить вернуть все на место, что будет совсем не просто, одна надежда, на звание Хрунова, только его полномочий для этого будет достаточно.

Однако. Стоило нам подальше отойти от станцииИркутск-II, как в нос ударил запах нужника. Понятно, что лето, жаркое и дерьмо в многочисленных деревянных туалетах забурлило, но такого амбре быть не должно. Для интереса проскочил до одного из нужников, и сразу понял в чем дело, загажен он до неприличия, поэтому люди в него и не заходили, гадили вокруг. Можете представить себе такое состояние дел? Не удивлюсь, если у них здесь дизентерия процветает. Кстати, как потом выяснилось, я оказался прав, дизентерия здесь была обычным явлением, и не только она, тиф был ей в помощь. И как они в таких условиях вообще что-то построили? Потом прошли в барачный городок, но картина показалась мне еще хуже, и это летом, а что будет осенью?

В отличие от поселка территория самого завода содержалась в чистоте, и это понятно, за жилым фондом следили постольку поскольку, а вот завод находился под пристальным вниманием, за ненадлежащее состояние могли и снять в одночасье.

* * *

Хрунов не стал разводить политесы с заводским руководством, представился, согласовал место, где будет размещаться его штаб, определил группы для ознакомления с состоянием дел и вперед заниматься делом. Тут и я решил не отставать:

— Иван Михайлович, — обратился я сходу к нему, — разрешите составить компанию группе Семенова. У меня память фотографическая, думаю, она вам пригодится.

— Ну, если фотографическая, — улыбнулся директор, — то дерзай.

Группа Семенова это секретарь и двое сотрудников в синих фуражках, тоже сотрудники НКВД, важное дополнение, если гражданских где-то могут и послать по матушке, то этих не пошлешь. Насколько я понял, сам Семенов имел инженерное образование, поэтому ему и доверили оценивать состояние дел на заводе.

— И так, с чего начнем? — Обратился к своим Илья.

Нагло влезаю в обсуждение:

— Думаю, начать нужно с котельной, это основа любого производства, там много дефицитного оборудования, которое пригодится везде, поэтому руководство завода попытается взять оттуда по максимуму.

— Да? — Семенов на секунду задумался. — Давай попробуем. И где это у нас котельная?

— Там где труба, — пожимаю я плечами.

— Ну и задал я вопрос, — хмыкнул Илья.

А план завода я видел, и вычислитель его отсканировал себе в память, этим я и пользовался без зазрения совести.

Подходили мы к котельной не по главной дорожке, а по железнодорожной ветке, к угольному складу, поэтому выставленный наблюдатель нас не видел до самого последнего момента, кинулся внутрь лишь тогда, когда было уже поздно.

— Не положено. — Перегородил нам путь, выскочивший из котельной работник.

— Нам все положено, — отозвался Семенов, разворачивая мандат.

Работник взял бумагу и стал пристально изучать ее, затягивая время, но тут внутри котельной что-то бухнуло, видимо не смогли удержать какой-то груз.

— В сторону, — сразу окрысился Илья, выхватив из рук заступника мандат.

Поняв, что хитрость не удалась и сейчас можно действительно пострадать, защитник отступил.

Понятно чего он хотел скрыть, бригада рабочих в спешном порядке пыталась затащить на платформу генератор тон на пять весом. Вот ведь сволочи, пользуясь тем, что котельная в настоящий момент заглушена, решили демонтировать кое-чего из дефицитного оборудования. А как нам потом быть? Да уж, и это только начало. Ну, ничего устроим мы вам пляски, сутки будете гопака выплясывать. Уже через десяток минут обследования я записал в блокнот чего не хватает, благо вычислитель подсвечивал места, где было демонтировано или заменено оборудование.

— Откуда ты так хорошо в этом разбираешься? — Озадачился Семенов, когда я ему по пунктам озвучил отсутствие нужного комплекта оборудования, и где была произведена замена нового на старье.

— Так Дмитрий Степанович меня приютил, вот и научился разбираться, — откровенно вру я.

— Ах вон оно что. — Удовлетворился ответом Илья.

Вот, чего я и имел ввиду. Так-то люди здесь нормальные, кое в чем очень даже неплохо разбираются, но сейчас из них прет максимализм, им кажется, что достаточно немного подучиться и они любого профессора за пояс заткнут, ибо учение Маркса всесильно. Опасное заблуждение, из-за него в руководство пытаются пролезть абсолютно несведущие граждане, а потом получаем результат, вернее его отсутствие. Ходили по заводу весь день, с перерывом на обед, и везде отмечали множество нарушений. Удивлялись мы этому? Скорее всего, нет, в ином случае руководство ремонтного завода можно было обвинить в безразличии, ведь все то, что они пытались вывезти в Читу в данный момент в стране жуткий дефицит, и вряд ли его получится быстро достать на новом месте.

* * *

Знакомясь с заводом, Дмитрий Степанович все больше мрачнел. Так строить нельзя, хоть корпуса были построены в прошлом году, а уже нуждались в ремонте. Рамы в верхних «фонарях» были сделаны из невыдержанного дерева, поэтому их перекосило, и дождь через них легко проливался потоками внутрь, ворота цехов тоже нуждались в замене, верхнее осветительное оборудование практически отсутствовало. Жесть на крыше местами разошлась и перекрытие постоянно мокло, уже кое где можно было видеть плесень, еще пару лет и всю крышу придется менять. О том, что будет в цехах зимой лучше не думать. Ну и как его предупреждал «родственник» грязь, везде грязь, даже в административном корпусе. Короче надо срочно составлять смету и начинать работы по приведению корпусов в рабочее состояние, иначе на планах выпуска моторных комплектов можно ставить крест, и, следовательно, крест на своей судьбе.

— И так приступим к подведению итогов обследования завода. — Провозгласил Хрунов, усевшись во главе длинного стола, — первый свои претензии выскажет Семенов.

— Иван Михайлович, пусть лучше Шибалин зачитает, дюже язык у него хорошо подвешен, да и разбирается он по некоторым вопросам гораздо лучше меня.

— Началось делегирование полномочий, — усмехнулся директор, — ну, давай его послушаем.

Подросток с удивлением взглянул на Илью, но возражать не стал и поднялся, подхватив свой блокнот.

— Можно сидя, — пояснил регламент проведения совещаний кто-то из присутствующих.

— Меня и так плохо видно, а буду сидеть, вообще никто не заметит, — парировал подросток, и все заулыбались.

Ну а дальше понеслась, маленький-то маленький, а читал о творимых безобразиях около часа, да не просто читал, а отвечал на вопросы и даже обосновывал свои выводы.

— Вот и провели совещание, — покрутил головой директор, и кинул взгляд на Семенова, но тот только пожал плечами, мол, я же не просто так предложил, — может, у кого есть дополнение к столь обширному докладу?

Руководители групп смутились, все из того что они заметили при первом обследовании, так или иначе уже нашло отражение в докладе, но оказалось, что отметили они далеко не всё, претензий к предыдущему руководству завода нужно было предъявить гораздо больше. Дальше приступили к планированию мероприятий, надо было зафиксировать все нарушения протокольно в присутствии представителей ремонтного завода и создать группы контроля по устранению этих нарушений.

— Разрешите? — Снова обозначил свое присутствие подросток.

— Ну? — Кивнул Хрунов.

— Некоторые работы руководство ремонтного завода сделать не сможет, — заявил паренек, — для этого требуется много времени, которого у них нет. Нам будет выгоднее не требовать от них устранения этих нарушений, а договориться произвести замену одного на другое. Так, например, мне точно известно, что со склада будут вывезены трубы и арматура, на сегодня очень дефицитные материалы, которые нам пригодятся. Вот и пусть они расплатятся дефицитом за ремонт верхних «фонарей» в корпусах.

— А нас не привлекут потом за перерасход денежных средств на неплановые работы по ремонту? — Спросил будущий начальник планового отдела.

— Так все равно потом придется средства изыскивать. — Возразил подросток. — Допустим, мы заставим их сделать ремонт этих фонарей, они будут торопиться и как в прошлый раз, на изготовление рам опять пустят невыдержанный лес, иного просто нет. В результате на следующий год мы получим то же самое.

— Ну а мы где выдержанный лес найдем?

— Сами сделаем, неделя на пропарку пиломатериалов и пару месяцев на просушку. А потом еще и пропиткой обработаем. Получится гораздо лучше, для себя же делать будем.

— А что, Виктор дело говорит, — взял слово Семенов, — такие работы лучше самим делать, а фонды в наркомате выделяют весьма неохотно.

— Хм, да, наверное, так действительно будет лучше, — подвел итог директор.

(Следующий день территория завода)

— Все, отправляй платформы, — распорядился главный инженер ремонтного завода, — как на станцию попадут, сразу перегоняешь на сортировку, в тупичок.

— Слушаюсь. — Взял под козырек начальник охраны. Уже через минуту он заскочил на маневровый паровозик и махнул рукой машинисту. — Двигай.

Но выехать за пределы завода не удалось, путь на выезде был перекрыт.

— Куда это вы собрались? — Забрался к машинисту товарищ в форме НКВД.

— Вот вывозим всякий хлам, наводим порядок на заводе, — бодро отрапортовал охранник.

— Это хорошо, что хлам вывозите, — кивнул бдительный товарищ, — плохо, что вы распоряжение нового руководства не читали. Со вчерашнего дня весь «хлам» в железном исполнении за пределы заводы вывозить запрещено. Так что давай назад, к пятому складу под разгрузку, не дело платформы задерживать.

— Это собственность ремонтного завода, — нахмурился начальник охраны.

— Ты ж сказал, что это хлам на вывоз, — сделал удивленное лицо представитель органов, — выбросить собирались, а мы решили вам помочь, сами его оприходуем.

— Но…

— Вот что, начальник, — потерял терпение НКВДшник, — хочешь под суд пойти за хищение народной собственности, так я это запросто могу устроить, давай задний ход.

Через полтора часа бригада грузчиков под откровенным хламом обнаружила новенькое оборудование, демонтированное в литейном цехе. Протокол составили, но хода пока давать не стали, выполняли идею нового директора о необходимости «договариваться».

* * *

В то время, пока шла война нервов, между старыми и новым руководством завода, мы инспектировали поселок. Как и предполагал, хуже просто некуда, нормальное жильё отсутствовало как класс. Шла стройка каменных домов где-то поблизости от авиационного завода, а так бараки, бараки и даже кое-где землянки. Кстати в землянках людям жилось куда как комфортнее, поэтому, несмотря на борьбу местной администрации с ними, землянки продолжали пользоваться популярностью, тем более что рыли их на крутом склоне бывшего когда-то берегом Ангары. Дожили, прекрасно понимаю местную власть, если в центре прознают, что люди живут в землянках, выводы последуют сразу. Ближе к Ангаре разместилась трудовая колония, именно оттуда берется основная масса работников завода, но искать там рабочих высокой квалификации бесполезно, сидят в основном выходцы из сельских районов. А вопрос с кадрами решать надо, в бараке специалист жить долго не будет. То есть надо застраивать поселок нормальными домами, пусть это будут не современные дома, а деревянные, но если туда еще провести водопровод и канализацию, многие станут считать квартиры в таких домах за предмет роскоши.

И еще вдруг обозначилась одна проблема, про антисанитарию и дизентерию я уже говорил, но стоило также упомянуть об отсутствии достаточного количества бань. На весь район была построена только одна баня, которая могла пропустить в день только около двухсот человек, малюсенькая кочегарка при ней элементарно не могла обеспечить всех горячей водой, от того и такое ограничение. А вот это уже полная ерунда, один котел от паровоза решит все проблемы. Надо будет озаботиться, так как вши встречались у каждого второго жителя.

С магазинами тоже полная ерунда, во-первых: их явно недостаточно, на такой поселок, а во-вторых: хлеба выпекается еще меньше. А вся проблема в том, что этот поселок считается режимным и кооператорам, которые могли бы взять на себя заботы по выпечке хлеба, путь сюда заказан. Вот, тоже придется как-то решать эту проблему.

Ну и наконец, добрался до полового вопроса. И это не то о чем вы могли подумать. В таких условиях женщины не могли быть привлечены к труду, попробуй свить уютное гнездышко, если все в дефиците. Продукты, промышленные товары, даже с водой проблемы, а ясли, и детские сады если и есть, то только для семей передовиков производства.

Да, стоит упомянуть и о стройматериалах, в поселке два кирпичных завода, один в самом поселке, другой на берегу Ангары, куда проложена узкоколейка, но кирпич все одно в дефиците, непонятно почему, надо будет разобраться с этим вопросом. Шифер вообще не производится, хотя с этим-то какая проблема? Или нет, проблема есть, для производства шифера требуется асбест, а его нужно будет возить аж с Урала. Придется искать ему замену, возможно стекловолокно подойдет. С утеплителями здесь вообще полный улет, кроме опилок и шлака ничего нет. А как же перлит, керамзит и прочее? Ответа нет, видимо придется самому этим заниматься. Но главное цемент, в СССР он всегда был в дефиците, распределялся только по наркоматам, такая вот картина, впрочем, кое-что на замену найти можно, но в условиях тотальной подозрительности чревато.

* * *

— Да, нарисовали вы картину, — ворчал Хрунов, читая результаты обследования, — и что поселком тоже мы должны заниматься?

— Местные партийные кадры, конечно, будут привлекаться, никуда они не денутся, — пожал плечами Семенов, — но денег им много не выделят, так что без нас и авиационного завода не обойдется. Авиаторы уже начали застройку прилегающей к заводу территории. Нам тоже отставать не с руки.

— Деньги дадут, — нахмурился директор, — вот только дадут их, когда от нас отдача пойдет. А сейчас просить бесполезно. А если план начнем перевыполнять, тогда ни в чем отказа не будет, так что о каменных зданиях пока забудьте. Что касается деревянных многоквартирных домов, то это строительство мы обеспечить можем, с этими бараками действительно надо что-то делать. С баней тоже вопрос решим, все остальное отодвигаем на потом, сейчас у нас одна задача, к лету следующего года должны выдать первую продукцию. Все?

— Нет, — встреваю в который раз и удостаиваюсь неприязненного взгляда, — есть вопрос, который денег не требует, зато требует согласования с органами. С хлебом в поселке хронические перебои, надо разрешить некоторым кооперативам открыть здесь торговые палатки. Хоть так облегчим жизнь населению.

— А, этот вопрос мы легко согласуем, — сразу потеплели глаза Хрунова, — и на рынок тоже разрешение выбьем, а то люди за железную дорогу в «Порт-Артур» вынуждены ходить.

Только успели выйти от директора, как сразу подскочил инженер ТЭЦ:

— Завтра пробный пуск котельной, ваше присутствие обязательно.

— Зачем? — Обалдел от такого наезда Семенов.

— Ну как же, — удивляется тот, — большинство замечаний было с вашей стороны.

— Вот что, Павел Демьянович, — прищурил глаза представитель органов, — искать недочеты, прежде всего, ваша обязанность, мы должны были только проконтролировать, как вы справились с ней. Так что работайте, а мы потом посмотрим, как у вас получается, и сделаем выводы.

— Да, конечно…., — пробормотал инженер и сразу вспомнил про неотложные дела.

— Не слишком вы его? — Смотрю вслед спешащему специалисту.

— Нисколько, — хмыкнул в ответ Семенов, — понятно же, решил за нашими спинами отсидеться, чтобы в случае чего разделить ответственность.

— Ну да, — поддакнул я, — только не понимает человек, что это уже будет группа лиц, а значит, попадает под определение сговора.

— А ты не думай, что пошутил, — сразу встрепенулся он, — оно и так может получиться.

Пошутил? Нет, паря, это ты не понимаешь, в следующем году такие шутки пойдут, всем тошно станет.

Вопрос с жильем наконец-то решился, поселили нас в таком же деревянном доме, как и в Перми, такое впечатление, что все они делаются сейчас по одному проекту. Но вот полноценных комнат было уже не две, как там, а три, и плюс к этому чулан, размером два на два с половиной. Нормально, все-таки должность главного инженера имеет преимущества. Своих женщин Дмитрий Степанович тоже на работу пристроил, правда, оказался верен своим принципам, сестра его оказалась в конторе Гортопа, а Антонина Ивановна устроилась на авиационный завод. Конечно же, немного поменялся стиль жизни семьи, теперь полноценно питаться дома не получалось, пришлось перейти на пищу из столовой, а она здесь была не очень-то по вкусу. Один раз даже вычислитель вмешался и потребовал исключить некоторые блюда из рациона, что-то там ему не понравилось.

Глава 4

Производственный роман

Глава с псевдо техническими подробностями

Как-то так получилось, что кроме как разнорабочим меня на заводе устроить не могли, да и такая «должность» тоже вызвала споры из-за возраста. Однако все знали кто у меня «отчим» поэтому дружно закрывали глаза на мое присутствие, вроде как трудовым законодательством это не возбраняется. Да, было такое, все дело в том, что в это время существовали детские трудовые колонии и туда определяли не только малолетних преступников, дети, лишившиеся родителей, тоже туда попадали. Так как далеко не каждая колония имела возможность организовать собственное учебное производство, ее руководство заключало договора с организациями, которые и «воспитывали» будущих членов общества. И не надо искать в сказанном сарказм, как раз его тут нет, зачастую подросток, покидая колонию, уже имел специальность и относительно легко адаптировался к новой жизни. Так вот, по трудовому законодательству детям от двенадцати до шестнадцати лет разрешалось работать четыре часа в день, а от шестнадцати до восемнадцати шесть. Правда, там еще существовали ограничения по тяжелым работам, но на это практически не обращали внимания, никто в здравом уме не заставлял детей таскать тяжести, в основном их использовали на подготовительных работах.

Еще надо отметить комсомольские организации на заводах, они вообще находились на особом положении, для них трудовое законодательство существовало постольку поскольку. Главное это решение комсомольского собрания, если там что-то решили, то выполнять это решение они будут до победного конца. Вот я и примкнул к ним в качестве «сочувствующего» и изредка подкидывал идеи их активу, реализация которых действительно приносила пользу, надо же было куда-то пристраивать плещущий через край максимализм. Да и мне была от этого немалая польза, в случае чего всегда можно было прикрыться решением комсомольской организации, вроде как «партия сказала — комсомол ответил есть».

Да уж, тяжело дался нам август 1936 года. Оказывается здесь никто не знает режимы температурной сушки древесины, все делается только естественным образом, от того сушить древесину требуется долго, я не зря предупреждал, что в области можно не найти качественно просушенной древесины. Сначала хотели приспособить в качестве сушильной камеры железнодорожную цистерну, но облом, оказывается эти цистерны в это время страшнейший дефицит. Потом обратили, внимание на обычную заводскую сушилку для общих нужд, но и здесь ничего не получилось, жестко контролировать температуру и влажность в ней невозможно. И когда я уже зеленый от злости перечислял все святых, ну как же, пообещал всем и тут такой эпический облом, проснулся вычислитель, оказывается, он был прекрасно осведомлен, что у железнодорожников в настоящее время простаивает сушилка для шпал. Вот… самка собаки, а раньше не мог подсказать? Договориться со станционным начальством удалось не с первого раза, только когда к процессу подключился Хрунов, дело сдвинулось с мертвой точки, все же звание комиссар государственной безопасности 3-го ранга оказывает магическое действие на любое начальство.

Но это не все, сушилка действительно могла поддерживать определенную температуру в камере, но вот за влажностью никто не следил, поэтому и режимы были такие, что ждать приходилось по четыре месяца. Этого мы позволить себе не могли, переделывать фонари в декабре, когда ударят сильные морозы, иначе как глупостью не назовешь, пришлось срочно оказывать «шефскую» помощь, ставить гигрометр и рисовать режимы сушки различных пород дерева. Так или иначе, но свою «выдержанную» древесину в количестве шестидесяти кубов мы через два месяца получили и сразу отвезли ее в столярную мастерскую, которая располагалась напротив проходной завода. Работников мастерской жестко предупредили, что данный материал является «стратегическим», а потому не стоит пускать его налево. Ремонт фонарей закончили ближе к концу октября, уже вовсю лили дожди, так что в качестве работ мы могли убедиться.

Однако этот случай заставил директора задуматься, это сегодня удалось договориться с железнодорожниками, так как сушилка у них простаивала, а как получится в будущем, ведь нормализованная древесина для производственных нужд требуется постоянно? Договора с поставщиками, конечно, заключили, но надо бы и свои стратегические запасы иметь. Так что, не стали откладывать решение вопроса в долгий ящик, в самой дальней части заводской территории появился крытый склад, куда завезли примерно тысячу кубов круглого леса. Пусть естественным образом доходит до кондиции. Чтобы избежать пожара, все деревянные конструкции склада обработали раствором борной кислоты, а потом еще и раствором хлористого цинка, для повышения градуса спокойствия. Это так называемый домашний рецепт огнезащитной смеси, можно было еще использовать силикатный клей (жидкое стекло), но он пока не доступен в большом количестве. Заодно и огнезащитную полосу обустроили перед складом по всем правилам, ведь в случае возгорания травы, а в Сибири это обычное дело, не допустить пожара очень сложно.

Сами цеха внутри тоже подверглись капитальной модернизации, главное это заливка бетоном пола, иначе нужных требований по чистоте не достичь. Но заливали не просто бетоном, в котором использовался речной гравий, там нужны были светлые тона, поэтому делали бетон, где в качестве наполнителя применялся мрамор мелкой и средней фракций. После застывания поверхность бетона подвергалась шлифовке, и получалось очень даже прилично. Знаю, многие уверены, что эта технология изобретение позднего советского периода, но они ошибаются, шлифованная мраморная крошка широко применялась в конце девятнадцатого века, так что никакого прогресса в этом нет. Кстати, шлиф машины пришлось делать самим, так же, как и спекать для них абразивные сегменты из карбида кремния. Хоть все это и самоделки, но получилось же, и неплохо получилось. И как всегда пришлось повоевать с всякими попытками украшательства, нашлись некоторые товарищи, которые достали где-то розовый мрамор и попытались с его помощью раскрасить серые будни. По головам им стучать сильно не стали, однако объяснили, что «заборы можно красить любой краской, но только если она зеленого цвета».

Следующая проблема это электричество, даже без расчетов стало понятно, что мощности существующей ТЭС под новое оборудование и освещение будет недостаточно, на первое время может помочь авиазавод, но у них тоже скоро возникнут те же проблемы. И что делать?

— Проводить работы по модернизации котельной мы не можем, — заявил мне Дмитрий Степанович, когда я поинтересовался, в чем проблема и почему у всех такое похоронное настроение, — поэтому придется хитрить и отключать освещение и часть производственного оборудования во время работы электропечей.

— Дожили, — хмыкнул я, — придется ацетиленовые прожектора ставить.

— А куда деваться? — Скривился главный инженер. — Ладно освещение, там хоть как-то проблему можно решить, а с оборудованием так не получится.

— А поставить в работу резервный генератор?

— Там тоже засада, — отмахнулся он, — две обмотки деформировались, изолирующий шпон из под них выкрошился, в качестве временной замены использовать можно, а на постоянной основе не получится, надо в ремонт отправлять, и неизвестно сколько делать будут.

Ремонт? Неужели это настолько сложно, что не справимся своими силами? Недолго думая запросил вычислитель, насколько сложно поменять обмотку без всяких приспособлений на генераторе постоянного тока. И кто бы мог подумать, для замены обмотки требуется не так уж и много, сама электропроводная шина, рабочий и киянка, которой он будет охаживать эту шину, чтобы уложить её по сложной траектории. Короче говоря, никакой особой квалификации там не нужно, единственная проблема в том, чтобы делать все аккуратно. Сам проводник имеется. Рабочий? А я кто? Осталось найти киянку, ведь Сибири это такой дефицит…

— А ты точно сможешь? — Сомневается мой благодетель. — Ничего не испортишь?

— Даже если у меня возникнет такое желание, ничего не получится, — смеюсь в ответ, — деревянной киянкой железо не поцарапаешь.

Конечно же это упрощенное понимание процесса есть еще подводные камни, но суть та же. Мы всегда думаем, что на специализированных предприятиях для ремонта используется сложное оборудование, и даже не догадываемся, что иной раз технология, пришедшая из каменного века, гораздо эффективней современного высокопроизводительного оборудования.

Да, так и оказалось, ничего сложного. Муторно? Есть такое. Тяжело? Конечно, медная шина, используемая в намотке, вес имеет приличный, потягай ее родимую туда-сюда. А в остальном проблем нет, так что обмотки заменили и никаких трудовых подвигов вроде тех, что требовали запредельных усилий и самоотверженности, не потребовалось, нудно и скучно все произошло.

— Надо же, как на ремонтном заводе сделали, — восхищался начальник котельной, принимая работу, — надо было заодно и другие обмотки заменить.

Вот что за люди? Как старуха из сказки про золотую рыбку, все им мало. Пусть радуется, что хоть с этим справились. Во время монтажа генератора в связке с турбиной выяснилась еще одно узкое место, на два агрегата расхода пара может и не хватить, но это уже организационные проблемы, пусть используют уголь нормальный, а не то, от чего отказалась железная дорога.

После установки дополнительных мощностей смело взялись за освещение, количество осветительных приборов было увеличено на порядок относительно того что было, это потребовало заменить все кабели, так как старые имели недостаточное сечение, чтобы выдержать возросшую силу тока.

Взялись и за прокладку воздушных шести атмосферных магистралей, американское оборудование, прибытия которого мы все ожидали, иногда работало именно на сжатом воздухе. И наконец, приточно-вытяжная вентиляция, сколько копий на этом сломали, не счесть. Но все-таки удалось доказать, что установка обычной вытяжной вентиляции приводит к сквознякам и большим потерям тепла. Кроме того, пришлось бы ставить много калориферов в разных местах цехов, обслуживание которых не такое дешевое дело. И все-таки завод успел подготовить цеха к приему американского оборудования. Вот только…

Вот только оборудование это использовало дюймовую систему измерений. Теперь-то до нас дошло, почему так легко в наркомате согласились отдать нам практически новые станки и прочее оборудование, даже печи имели градуировку градусов по Фаренгейту. Вот это засада. Казалось бы, ну и что из того, наносим на нониусы новую разметку, метрическую, и вперед работать. Как бы не так, если на печах еще можно так поступить, ибо температурная шкала там линейная, и фаренгейты легко соотносились со шкалой Цельсия, то на станках не получится, ибо обороты радиальных шкал в метрической системе никогда не совпадут с дюймовой.

И что теперь делать? А то же, что делали всегда другие моторостроители с лицензионными чертежами, переводить размеры из одной системы измерения в другую, только там дюймы пересчитывались в миллиметры, а у нас наоборот, рядом с размерами в миллиметрах ставили размеры в дюймах. Потом все эти чертежи тащили мне, так как оказалось, что, несмотря на перекрестную проверку, ошибок в них хватало.

— Не понимаю, — удивлялся Дмитрий Степанович, — как у тебя получается найти ошибку в расчетах с одного взгляда на чертеж?

Что я мог сказать ему на эту тему? Сам я естественно ничего не видел, а вот вычислитель пересчитывал все мгновенно, а потом отмечал, где закралась ошибка. Я сам обалдел от открывающихся перспектив, это даже не компьютеризация, такие возможности круче на два порядка, как бы не облениться в конец с этой железякой. Естественно весть о моих способностях дошла до директора, и он, не задумываясь, выдал:

— А я давно подозревал, что с ним не все в порядке. Другие в его возрасте мяч гоняют, а он на технике свихнулся.

* * *

После того как корпуса были подготовлены и станки расставлены по местам, началась прокладка электрики, и тут обнаружили, что грамотных электриков у нас нет. Так-то просто протянуть кабели по цехам много ума не надо, а вот сделать правильный расчет, чтобы оптимизировать установку умформеров (преобразователи напряжения постоянного тока) по цехам и рассчитать нагрузки, дабы напряжение не проседало в импульсе больше допустимого, задача уже не простая.

Все дело в том, что электродвигатели присланных станков рассчитаны на другое напряжение постоянного тока, и это привело к существенным проблемам. Интересно, откуда вообще взялся такой подарочек? Только не надо говорить, что это чья-то ошибка, как бы то ни было, на постах в ИНО сидели грамотные специалисты и такой промашки они никогда бы не допустили. Следовательно, это оборудование либо досталось нам даром, либо в результате какой-то аферы, смысл которой не понять с высоты нашего полета. Пришлось за специалистами обращаться в ГУЛаг, ведь в тридцать шестом только там можно было найти грамотных инженеров. В отличие от других сидельцев, от сохи, электрики считались интеллектуалами, белой костью, и зачастую они имели куда больше свободы, их никто не охранял. Однако на вечернюю перекличку они должны были являться к сроку, если иное не было оговорено. Вот для одного такого персонажа и было сделано исключение, наши бригады по установке и наладке оборудования работали круглосуточно, а так как это оборудование имело сопроводительную документацию не на русском языке, то остро требовался специалист электрик умеющий читать такую документацию.

Меерович Марк Иосифович, любезно предоставленный на производство лагерным руководством, прекрасно разбирался в вопросах адаптации нашей системы электропитания к американскому оборудованию. Лично для меня он был спасением, иначе пришлось бы светиться мне, а оно еще неизвестно как это откликнется в будущем. И так уже все косятся, одни из зависти, мол, везет же дураку — отчим главный инженер, другие из классовой ненависти — отчим ведет себя как барин и такого же барчука растит. Ну да, нельзя сейчас высовываться, а то подстригут под общий уровень, а у меня так не получается, то с одним засвечусь, то с другим проколюсь, как по анекдоту, когда за разведчиком парашют по земле тащился. Вот пусть теперь Меерович такие отношения расхлебывает, ему можно, он уже получил десять лет за интеллигентность.

Однако, Хрунов хорошо понимал, что все это счастье не навсегда, поэтому недолго думая прикрепил к специалисту трех выпускников политехнического институтаи предупредил, если эти выпускники вскоре не освоят все тонкости процесса, то не видать заключенному хорошей характеристики. Ага, освоят, не знаю что им там преподавали в политехническом, но и в теории, и в практике, они как специалисты представляли из себя хоть и не полный ноль, но близко к этому, поэтому начинать обучение надо было с азов. Все бы ничего, но недавние студенты почему-то решили, что ничему хорошему репрессированный их не научит, и от дополнительных вечерних занятий попытались откосить, по старой привычке. Некоторое время я наблюдал со стороны за выходками «советских специалистов», а потом надоело, взялся за их воспитание, не сам, конечно, «стуканул» Семенову, а того долго просить не надо, дай только наставить на путь праведный. Пара дней в камере гауптвахты, где температура не поднимается выше десяти градусов, и вся дурь из головы молодых людей быстро выветрилась. Жестко, и не совсем по человечески, но такие были времена, сюсюкать никто не собирался.

А вот мне с этим Мееровичем (не имеющим никакого отношения к музыке) пришлось здорово поспорить, уж сильно не нравились, что в результате его подключений в сети должны были появиться перекрестные помехи, вызываемые переключением реверса двигателей.

— Молодой человек, — пытался убедить меня Мрак Иосифович (Мрак — моя переделка его имени), — при реверсе обратный выброс энергии неизбежен, двигатель начинает работать как генератор.

— Да, неизбежен, — соглашаюсь с ним, — но сам по себе скачок не опасен, опасна высокочастотная составляющая, которая проникает в сеть при переключении, в результате мы можем получить пробои в обмотках электродвигателей. Нужно ставить дроссельно-конденсаторный фильтр.

— Откуда у вас такие познания? Впрочем, это неважно, в чем-то вы правы, но это же дополнительные работы, мы можем не успеть к сроку.

— Если не будем успевать, то я сам пойду к главному инженеру и договорюсь, а если не получится, то и к директору пойду.

— Вас никто не будет слушать, — попытался отмахнуться от меня Меерович.

Ну, да, в его глазах я прожектер, нахватавшийся кое-чего из теории. Однако зря он так, комсомольцы это сила, уже через три дня я ему притащил двадцать штук дросселей, которые намотали прямо поверх набора пластин вырубленных из железа сгоревшего трансформатора. Конденсаторы нужной емкости тоже нашли у железнодорожников, осталось все это собрать в коробки и навесить на станки.

— Однако вынужден признать, что ваши слова не расходятся с делом, — похвалил меня Мрак Иосифович, — когда я работал в университетской лаборатории, мы тоже старались делать все быстро.

В лаборатории? Ха, тогда понятно по какой причине столь уважаемый человек отбывает свой срок, из истории известно, что многие научные деятели имели свой взгляд на теорию мирового революционного движения. И эти взгляды не то, чтобы противоречили официальной доктрине коммунистической партии, но кое какой диссонанс в стройную теорию вносили. Конечно же, никакой опасности научные работники из себя не представляли, ибо у интеллигенции слова всегда расходились с делом, но посадить тех, кто не может держать язык за зубами, на всякий случай надо.

— А чем конкретно занимались, надеюсь, не чем-то секретным? — Без всякой задней мысли спрашиваю я.

— Как сказать, — пожимает плечами Меерович, — у нас сейчас все секретно. Радиолампами занимались, надо было найти способ увеличить срок их службы.

— Тоже мне, бином Ньютона, — хмыкнул я и тут же прикусил язык.

А ведь срок службы радиоламп это действительно проблема в Советском Союзе, мало того, что брака очень много при производстве ламп, но и сами лампы имеют очень малый срок службы. По этой причине любой ремонт радиопередающего устройства начинался с замены радиоламп, и каждая уважающая себя мастерская пыталась создать как можно больший запас, что приводило к острому дефициту электронных приборов. Да и я-то хорош, за всеми этими делами чуть было не забыл про проблемы связи. Суть этой проблемы в том, что в СССР в конце тридцатых годов катастрофически не хватало компактных радиостанций, поэтому если бомбардировщики еще хоть как-то обеспечивались радиосвязью, то с истребителями решать проблему никто не торопился. Так-то начальник Управления связи генерал-майор Николай Иванович Гапич постоянно бил тревогу по этому поводу и даже за семь месяцев до начала войны подготовил Доклад «О состоянии службы связи Красной Армии», в котором указывал на неудовлетворительное снабжение войск средствами связи. Но на это никто не обращал внимания, так как Народный комиссариат электропромышленности (НКЭП) не был в составе оборонных наркоматов, а значит, его потребности в снабжении удовлетворялись во вторую очередь.

А самое неприятное заключается в том, что предприятие, которое было занято производством радиоламп в СССР, это ленинградская «Светлана» с началом войны прекратила выпуск радиоламп вообще и перешла на производство боеприпасов. Таким образом, следовало в первую очередь обратить внимание на разработку и производство радиоламп в СССР, хотя во время войны появится возможность закупать радиолампы у американцев, но кто сказал, что мы не можем создать что-либо лучше. Далее следовало обратить внимание на конденсаторы, то, что выпускается сегодня для применения в аппаратуре непригодно, в первую очередь это касается бумажных конденсаторов. Нужно отрабатывать технологию изготовления этих изделий из слюды, тем более что в Ленинграде уже производится что-то подобное, но пока широкого применение не получило. А ведь именно в Иркутске сейчас работает слюдяная фабрика, то есть все нужное под рукой. Что касается прочих элементов аппаратуры, то это совсем не проблема, небольшая мастерская разрешит ее.

НО. Вот именно, «но», в СССР ничего нельзя сделать инициативно. Например: производство радиоламп сразу попадет под пристальное внимание НКЭП, и там не разрешат выпускать «свою» оригинальную радиолампу, а потребуют организовать выпуск того, что им нужно в настоящий момент, ибо производственный план ВСЕГДА находится под угрозой. Конденсаторы тоже приберут к рукам, как только станут известны их характеристики. Вот и попробуй что-то сделать.

И все же, стоит мне светить будущими знаниями, которые можно получить от вычислителя? В эти времена отношения к грамотным инженерам чисто потребительское, если вдруг возникала потребность, то никого не уговаривали, поступали просто, арестовывали по надуманному обвинению и запихивали в шарашку. И попробуй возмутиться, тогда без разговоров поедешь лес валить в окрестностях Оймякона (один из полюсов холода). Может лучше промолчать, пусть оно идет своим чередом, как раньше? Нет, не получится, тут есть проблема, если есть возможность помочь хорошему человеку, то почему бы не сделать это? А если не сделаешь, то потом будешь переживать, или как говорили в моем времени «минус один в карму». Ладно, была не была, все равно никто этому еврею не поверит, если он покажет на того, от кого получил знания.

— Хм, молодой человек, а вы вообще имеете представление, о чем идет речь? — Обиделся Мрак Иосифович. — Ведь радиолампы это не то, что вы видите в абажуре.

— Разве? Неужели сделать ее намного сложнее? — Ерничаю в ответ.

Но Меерович не понял моего веселья и принял всё за чистую монету, по крайней мере, в его глазах я увидел всю глубину своего падения.

— Хорошо, хорошо, — поднимаю я руки, признавая поражение, — а вы можете сказать, что осветительные лампы достигли предела своего совершенствования?

— Насколько мне известно, начиная с 1906 года, когда Ладыгин предложил использовать в качестве нити накаливания вольфрам, никаких качественных изменений в лампах не произошло. Но я не отрицаю, что когда-нибудь эти лампы будут усовершенствованы еще.

— Но вы же наверняка занимались исследованием люминофоров?

— Да.

— Тогда предлагаю заняться изготовлением ламп для завода на основе свечения люминофоров. — Кидаю завлекательную идею для Мееровича.

— Хм, — задумывается тот, — не скажу, что это нечто новое, такие попытки уже делались, но все же лампы накаливания все равно намного дешевле.

— Но не в условиях моторостроительного завода, — возражаю я, — вы, наверное, знаете, что лампы освещения жуткий дефицит? Доходит до того, что распределением их занимаются наркоматы. Если у моторостроительного завода появится собственная мастерская, которая решит проблемы освещения, то это будет серьезная заявка на ваше освобождение.

— Как освободят, так и посадят, — хмыкнул Мрак Иосифович.

— Не факт, у меня есть еще кое-что, что сразу после освобождения переведет вас в совершенно иной статус, — продолжаю рассыпать приманки.

— Не слишком ли вы молоды, чтобы давать такие обещания? — Улыбается заключенный.

— А все же, не хотите попробовать, товарищ исследователь? С меня теория, и технология, с вас реализация.

— Мало ли чего я хочу, — пожал плечами Меерович, — решаю не я, а начальник лагеря.

— Мне важно иметь ваше согласие, остальное будет на моей совести. Освобождения мы конечно не добьёмся, но свою шарашку вы получите.

— Считайте, что мое согласие у вас есть. — Отмахнулся бывший научный работник, и взялся за тележку, на которой были загружены наши дроссели и конденсаторы. — Пойду, надо проконтролировать, как это все будут монтировать, а то молодежь сегодня пошла такая изобретательная.

Ну а я метнулся к Хрунову.

— И что, думаешь, у вас все получится? — Хмыкнул он, поняв, чего я хочу предложить.

— Что-нибудь обязательно получится, — убежденно киваю я, — вопрос только в том, насколько простой окажется технология.

— А ты случаем не прожектер?

— Вот и Меерович тоже захотел узнать ответ на этот вопрос. — Корчу рожу. — А ведь не на пустом месте идея появилась. Американцы давно такие работы ведут, и результаты есть, не внедряют только из-за дороговизны производства. А у нас выхода нет, лампочки накаливания хоть и дешевы, но попробуй достать. Да и завод ничего не теряет, я же не про фантазии говорю, сделает он пару таких ламп, а там уже и решать будете.

— Ладно, давай свою записку. — Согласился директор. — Надеюсь, там нет ничего такого заумного?

— Заумного нет, но нужен будет стеклодув, у нас их нет, поэтому нужно ехать в Тальцы, на стекольный завод.

Вообще-то я задумывал сделать обычную ртутную лампу, какие делались во второй половине двадцатого века, но тут проснулся вычислитель и заявил мне, что есть технология, которая и проще, и гораздо надежнее. Ну, что проще, я бы не стал утверждать, все-таки автогенераторная лампа без накала пока еще нигде заявлена не была, но что надежнее это точно, по крайней мере, не нужно возиться с ртутью и стартерами. Лампа была готова через десять дней, и это при том, что пришлось подбирать составы люминофоров, то есть заниматься в нашей заводской лаборатории. Но светильники действительно получились очень удачные, никаких гудящих дросселей и электроники не требовали, воткнул в сеть и никаких забот.

Меерович долго вникал в описание процесса работы лампы, а потом задумчиво уставился на меня. Я демонстративно достал зеркальце и посмотрелся в него.

— Вроде все нормально, нигде не измазался. Так что нечего на меня так смотреть.

— Смотрю, где ты рога прячешь, — заявил он вдруг мне.

— Зря вы так, — делаю обиженный вид, — если хотите, могу ботинки снять, увидите, что копыт у меня нет.

— Да, и серой тоже вроде не пахнет, — кивает он, — но все же, здесь сразу две вещи на уровне изобретения. Откуда?

— Оттуда! Не задавайте прямых вопросов, не получите уклончивых ответов. — Нагло заявил я. — Вы думаете, один когда-то занимались научной работой? Нет, были и другие, только им повезло куда меньше чем вам.

— Вот оно что, — снова погружается в свои мысли Мрак Иосифович.

— Кровью расписку я от вас не требую, — продолжаю давить на него, — идти против совести тоже, пока. От вас потребуется наладить производство люминофорных ламп в мастерской, а потом будем думать дальше.

— А что значит «пока»? — Вычленил он главное в моем монологе.

— «Пока» — это значит, что в будущем вам придется выдавать чужое за свое. Если оно наступит, конечно.

— И зачем это? — Насторожился Меерович.

— Есть серьезные причины. Представьте себе, что была группа, которая занималась тем, чем занимались вы. Им сказочно повезло, они уцепились за идею, которая помогла разработать целую линейку новых радиоламп, которые решали все проблемы. Но как им повезло в науке, так же им не повезло в жизни, в результате их нет. Нет никого, кто сумел бы продолжить их дело. Но кое-что от них сохранилось и будет очень жалко, если оно так и умрет. Так вот, продвинуть это кое-что можно, только если выдать за свое, иначе околонаучные деятели присвоят все себе и похоронят в борьбе с себе подобными. Но об этом будем говорить потом. Мне предлагать вашу кандидатуру на главного инженера мастерской?

— Обязательно, — кивнул Мрак Иосифович, — а точно не придется расписываться кровью?

— Не беспокойтесь, об этом я обязательно поинтересуюсь у главного парнокопытного.

Хрунов даже вникать в наши новинки не стал, собрал инженерный совет, который и решал быть или не быть мастерской по производству осветительных ламп нового типа. Совет посмотрел на работающие изделия, описание техпроцесса, производственные расценки и уцепился за идею всеми четырьмя. В итоге дело завертелось: были пробиты фонды на химикаты для производства люминофоров, установлены компактные мельницы, печи для сушки и обжига, оборудование производства цоколей, вакуумные насосы, смонтировано газовое оборудование для работы со стеклом. Хрунов использовал свои связи, и иркутский моторный завод обзавелся свой микро-шарашкой, где некоторые товарищи должны были отрабатывать свой ощутимо сокративший срок. Но это ненадолго, после того как мастерская начнет выдавать продукцию надлежащего качества, буду учить товарища ученого производству стержневых ламп. Заодно и технологию сможем отработать, мне много на первых порах не надо, сделаем пару сотен радиостанций и успокоимся, главное доказать, что есть перспективные технологии. Только не подумайте, что я из Иркутска задумал Нью-Васюки делать, ничего подобного, через пару лет поедет Меерович во Фрязино, там как раз организовали ламповый завод, который так и не заработал нормально до самой войны. Вот на том заводе ему и нужно будет проявить свои таланты, в условиях недопоставки оборудования наладить производство нужных стране радиоламп. Ну и заодно начать изготовление стержневых радиоламп, которые смогут уверенно работать на частотах в четыреста мегагерц. В авиации радиостанции работающие на такой частоте решат все проблемы, в том числе и проблемы помехоустойчивости.

* * *

И так, первое изделие, которое мы должны освоить к лету, это карбюратор для авиационного двигателя. Честно говоря, не совсем то, что можно сделать на только что запущенном в работу предприятии, изделие крайне сложное и трудоемкое, но все были уверены, что ничего невозможного нет. Подтверждаю, ничего невозможного нет, если…. Если есть квалифицированные кадры, если есть под рукой состоявшееся производство, если имеются все необходимые станки и материалы… и много других если.

Однако здесь все же была одна хитрость, которая позволяла нам выжить, на первом этапе мы должны были доказать, что можем создавать технически сложные комплекты. А сделать пару десятков карбюраторов, даже таких сложных можно и «на коленке». Однако это нас категорически не устраивало, сделать-то сделаем, а как будем выкручиваться, когда счет пойдет на тысячи? Вот, то-то и оно, поэтому с ноября, когда был запущен в работу первый станок, началась гонка на выживание. Надо было изготовить десяток форм для литья алюминия под давлением, отработать изготовление специальных болтов, жиклеров, клапанов…, короче много чего, в сумме это много доходило до восьми десятков специализированных деталей на одно изделие. А потом еще требовалось разработать и изготовить стенд, на котором будут проверяться и настраиваться все изделия. Это же кошмар…, если бы не одна зловредная железяка, которая всегда со мной. Почему зловредная? А потому, что сама определяла, какие технологии имеют право на жизнь, а какие давать нам еще рано.

Вычислитель все разложил по полочкам, составил план работы основных и вспомогательных цехов, заложил запас прочности, то есть сделал поправку на разгильдяйство и русскую смекалку, и даже учел недостаток квалификации работников. Причем квалификация учитывалась только на начальном этапе, в период запуска изделия, потом она уже в расчетах не появлялась, считалось, что на конвейер можно и обезьяну посадить. А что такого? Вот представьте себе, каким образом объяснить пареньку, который вчера приехал из села, как он должен выполнять свою работу? Думаете, кто-то будет объяснять ему, что это называется так-то, а это так и надо соединить это в соответствии со сборочным чертежом. Нет, там будет другой разговор:

— Берешь вот эту большую хрень, поворачиваешь ее к себе той стороной, где торчат вот эти рога, берешь вот эту хреновину поменьше, у нее тоже рожки есть, приставляешь эти рожки к тем рогам, вставляешь в эти дырочки вот этот стерженек. На кончик его надеваешь вот эту шайбочку и сверху вставляешь вот эту проволочку….

И так далее, в том же духе. Считаете, он будет работать хуже работника с высокой квалификацией, как бы ни так, его сборка будет лучше, он не станет умничать, если что не получается, сразу вызовет мастера, а значит ошибок «умника» не допустит.

Составленный «железякой» план я подсунул Дмитрию Степановичу, мол, вот результат моих многодневных (многоночных) усилий. Думал после этого он возьмет меня в оборот, даже подготовил отмазки, но у него мозг в данный момент был занят другими проблемами, и он, не вникая в суть, передал его в плановый отдел. Уж не знаю, какими комментариями он сопроводил свое действие, но там взяли этот план как основу и уже все остальное привязали к нему. Вот и хорошо, а то знаю я, как там планировали, никогда ничего не сходилось, всегда получалась штурмовщина.

Первую форму точного литья алюминия под давлением сумели изготовить в феврале, до этого в брак улетело одиннадцать!!! форм (реальный факт на производстве). Люди просто не понимали, что размеры в чертежах указаны не от балды, поэтому ошибки делали на всех этапах, от проектировщика до станочника, а потом еще и технологи свою лепту внесли. Пришлось поднимать скандал на келейном совещании у директора, наверное, это смешно смотрелось, когда человечек, от горшка два вершка, зачитывал выводы, от которых плохо становилось не только главному инженеру. Когда закончил технологами, которые неправильно расписали технологические карты, директор повернулся к Дмитрию Степановичу и мрачно заметил:

— На других заводах за такое сразу в саботаже обвинят. — А потом, немного помолчав, уставился на меня. — Ну а конкретные предложения есть, как все исправить.

— Есть, — киваю в ответ, и смотрю на Дмитрия Степановича, который сидит красный как рак, — пора устанавливать поэтапный надзор с персональной ответственностью, любое изделие должно сопровождаться карточкой качества, чтобы всегда можно было найти нерадивого работника. У нас нет времени на всепрощение, настала пора серьезно браться за производственную дисциплину. Если человек в чем-то не разбирается, то должен в этом признаться, поможем и научим, а если не хочет, то какого хрена он здесь сидит? Пусть он хоть трижды заслуженный, простота хуже воровства.

— Это ты сейчас на Воронкова намекаешь? — Уточнил Иван Михайлович.

— И на него тоже, — бурчу я, подтверждая его подозрения, — ладно меня сходу посылает в дальние края, все посылают, но ведь он и на других плюет, когда ему на ошибки указывают. Доходит до того, что конструкторские чертежи в цехе приходится править, под бракованные детали. Я понимаю, что он член партии с восемнадцатого года, но …

— Мал ты еще такие далеко идущие выводы делать, — прерывает меня директор, — твое дело технические проблемы, а все остальное нам оставь.

— Можно и оставить, — приходится согласиться мне, — но если все оставить как есть, задание заводу мы провалим.

— Допустим, с заданием мы справимся, — не согласился Иван Михайлович, — но жесткие меры принимать действительно пора. Ну а что ты можешь предложить именно сейчас?

— Сейчас могу предложить создать группу контроля, куда включим Семенова, — выдаю идею, — все-таки его форма сотрудника НКВД в какой-то степени дисциплинирует людей. Ну а я возьмусь контролировать всю цепочку, от подготовки, до изготовления.

— Ишь ты, — хмыкнул директор, — а знаний-то хватит.

— Ива-а-ан Михайлович, — тяну я и укоризненно смотрю на него.

— Ты смотри, какой у тебя родственничек, — поворачивается Хрунов к Дмитрию Михайловичу, — все знает, все умеет. А ты чего молчишь?

— А что мне остается, — чуть ли не скрипнул зубами Горшков, — прав он, за что не возьмись везде проблемы с производственной дисциплиной, сил не хватает каждого убеждать. Сознательности никакой.

— А ты, значит, только на убеждение надеешься, — нахмурился директор, — а наказывать не пробовал.

— Почему не пробовал, — махнул рукой главный инженер, — пробовал, но толку от этих наказаний, больше бумаг испишешь, а результата никакого. А если серьезней взяться, так там уже статья, следователей привлекать придется.

— Угу, пожалей их, пожалей. А тебя кто будет жалеть? В общем, так, — подвел итог Иван Михайлович, — группу контроля создаем, сегодня же подпишу приказ, с Воронковым я сам разберусь, а производственной дисциплиной все-таки должен заниматься главный инженер. Каждое такое нарушение будет разбираться на техническом совете, и прощать никого не будем.

Вот с этого момента все и завертелось, если первое время приходилось чуть ли не по каждому случаю брака проводить долгое расследование и выявлять всю цепочку виновных, то через некоторое время стало работать значительно легче. Все поняли, что ни одно «доброе дело» не окажется безнаказанным.

С Воронковым разобраться директорской власти хватило, перевели его на другую работу, где его таланты еще могли пригодиться. С остальными пришлось повозиться, но после того как одного особо непонятливого уволили по статье, а троих понизили в должности, и рабком поддержал это решение, многие осознали, отношение к работе надо менять. Вот и пусть меняют, они еще не знают, что это только начало, дальше послаблений не будет, наоборот «гайки» будут только закручиваться «иначе нам удачи не видать».

Так что после первого успеха через месяц у нас рабочих форм было уже двенадцать, то есть закрыли всю номенклатуру по литью, параллельно изготавливались штампы, здесь работы было не в пример больше, пришлось разворачивать лабораторию иначе термообработка штампов «на глазок» нас быстро бы доконала. И наконец, настроили линию производства жиклеров и подшипников трения из бронзы. Тоже проблема немалая, ведь для производства специализированного инструмента требовалось подтянуть инструментальный цех. И все же к маю освоили изготовление последних деталей карбюратора и собрали первые двадцать изделий, которые удалось вогнать в приемлемые параметры на стенде. То есть задание в принципе можно считать выполненным досрочно. По нашим прикидкам, мы могли на нашей линии изготавливать до десяти тысяч карбюраторов в год. Можно было бы и больше, но сомневаюсь, что они будут востребованы в таком количестве.

Вся зима для меня прошла в какой-то непрерывной череде проблем, которые всегда требовалось разрешить еще вчера, иногда по двое суток не покидал завод, а спать мне приходилось в «личной» комнатке на верхнем ярусе механического цеха, которую устроил рядом с конторкой мастера участка. И вот, наконец, я смог вздохнуть свободно — первая часть плана по упрочению положения моего благодетеля выполнена, он справился с государственным заданием и оказался в министерстве на хорошем счету, теперь его перевели из списка простых исполнителей в список номенклатуры, которая неподвластна местным чекистским кадрам. Так-то защита слабенькая, иногда даже заступничество центра не спасает, но повторяю, для этого должен быть сильный враг, на уровне секретаря обкома или горкома. Однако нынешний секретарь обкома Попок, вообще ничего не знал про Горшкова, а горком отнесся к нему индифферентно, значит, есть надежда пережить большую чистку. Для этого есть и еще кое-какие основания, Ленинский район Иркутска обзавелся собственным отделом НКВД по политическим делам, чего в прежней истории не было, это уже Хрунов постарался. Иван Михайлович, устал отбиваться о городских разнарядок по поиску троцкистских заговорщиков на производстве и отправил письмо своим друзьям в Москву, они и постарались прикрыть своего соратника, мотивируя это тем, что производства в поселке секретные и нечего туда совать нос городским следакам.

Вы думаете, у районного НКВД стало мало работы? Как раз нет, бывшая Иннокентьевка вовсе не была спокойным местом, люди в ней зарабатывали в основном извозом и всякой работой, которая появлялась от случая к случаю. А раз так, то и уголовные элементы в ней тоже прижились, целые династии появились, которые не хотели жить честным трудом. И никуда вся эта шушера после революции не делась и свои принципы менять не стала. Так что грабежей и воровства хватало, иногда даже налеты на склады устраивали. Вроде бы работы много, но ловить настоящий уголовный элемент сложно и муторно, да и бегают они хорошо, гораздо проще бороться с врагами народа, те никуда не убегают, пришел к нему домой, и вот он сидит. А главное, доказывать ничего не надо, прилепил ему клеймо, шпион например, и больше никаких тебе забот. Вот эту практику Хрунов и поломал, сейчас местные занимались действительно полезным делом, а не его имитацией.

Глава 5

Двигатель для комсомола

Май начался с неприятностей, я уже привык, что на производстве меня никто не трогает, постоянной работы нет, вроде бы и лезу везде, но никто прогонять не спешит, знают, что не по своей воле везде нос сую, а по заданию руководства. Такое положение меня устраивало, но это меня, а вот других нет. Ведь есть же такие люди, которым ровно не сидится, докопались. Пришлось мне договариваться с секретарем комсомольской организации и уходить дополнительно под их защиту. Защита, скажем так, хилая, но хоть такая. Взамен «продал душу» записали в актив, а это надо сказать та еще засада, не зря под всякими предлогами молодежь отбояривается от этого хлопотного дела.

Что такое актив в комсомольской организации? Это круг ужаленных в заднее место молодых людей, которым до всего есть дело. Ну, право, скажите, кому какое дело, кто с кем и каким образом? Вот и сегодня разбираем одно такое дело. Добро бы это были комсомольцы, хоть как-то можно было обосновать интерес, но разбирать бытовое блядство, это уже извините за гранью. А дело простое, как мычание коровы — адюльтер. Когда мужчина ходит налево, то на это редко обращают внимание, а когда жена, то это уже измена. Ситуацию, которую нам предстояло разобрать, можно описать одним анекдотом. Приходит как-то женщина на прием к врачу и просит помощи:

— Доктор, помогите, мне мужа мало.

— Так заведите любовника, — недолго думая, предлагает тот.

— У меня есть любовник, но мне и его мало.

— А кто вам мешает завести второго?

— У меня их пятеро, и мне все равно мало.

— Тогда, вы удивительная женщина, — разводит руками врач.

— Вот и дайте мне справку, что я «удивительная женщина», а то муж меня бл@дью называет.

Вся беда в том, что в момент знакомства парня со своей супругой, ничего такого «особенного» за девушкой не замечалось. Но время шло, у женщины после родов вдруг проснулось повышенное сексуально влечение, и ее интерес к противоположному полу стал непреодолим. Короче говоря, женщина проявляла такую активность, что стало просто неприлично, она использовала малейшую возможность, чтобы залезть любому мужику в штаны. Битье смертным боем не помогало, как только она начинала более или менее нормально ходить, опять принималось за старое.

Самое интересное, что все принимали это за банальную распущенность, а то, что это может быть началом серьезной болезни никто даже не мог подумать. Ведь она не просто так проявляла бешенную сексуальность, это или серьезные психические отклонения или опухоль мозга, в любом случае требуется врачебная помощь. Впрочем, из-за низкого уровня медицины ей вряд ли кто сможет помочь, тут впору опечалиться, а все веселятся.

Естественно никакого решения по этому поводу не приняли, все осталось как есть, да и что можно было предпринять? А вот при обсуждении следующего пункта повестки так и хочется крикнуть: «Хьюстон, у нас проблемы». Да, проблемы, как раз те проблемы, о которых я в свое время предупреждал — низкая квалификация работников, не рабочих, с теми и так все понятно, в масштабах страны то общая беда, а работников вообще. Отсутствие ИТР тормозит развитие завода, не дает расширяться производству. Есть ли возможность хоть как-то решить проблему? Есть, все тот же ГУЛаг, не тот который под боком, оттуда всех кого можно было уже авиазавод себе забрал, а вообще.

Надо отдать должное директору, этой проблемой он озаботился еще зимой, но…, есть непреодолимое к тому препятствие — жилье, а точнее его отсутствие, поселок уже давно перенаселен, запускать третью волну уплотнения не получится, остается только хозяев из своих домов повыгонять. Надо срочно приступать к реализации планов строительства и начинать думать о будущем, когда можно будет начать возводить многоэтажные дома из кирпича, по примеру авиазавода, они в 1937 году должны достроить шесть жилых многоэтажных домов с полным комплектом удобств и водяным отоплением. И тут проснулась наша комсомольская организация, они вдруг прониклись проблемой и решили взять под опеку кирпичный завод, продукция которого находилась в дефиците.

Так-то я знаю, что в Ленинском поселке находится сразу два кирпичных завода, один расположен на берегу реки Ангары, и находится под управлением авиазавода, другой на отшибе в южной части поселка, его продукция поступает в ведение моторостроительного завода. По степени оснащенности завод на Ангаре выгодно отличался от своего собрата, все дело в том, что до НЭП он находился в частном владении, но его хозяин быстро разобрался в политике властей и решил, что избавляться от собственности надо вовремя, а не тогда, когда за тобой придут. Другой кирпичный завод был построен в спешке и больше походил на кустарную мастерскую по производству кирпича, ибо почти все работы на нем выполнялись вручную (от добычи глины в карьере, до выгрузки кирпича из печей). Естественно производительность на этом заводе была очень небольшой, едва хватало на нужды моторостроительного завода, о строительстве домов речи вообще не велось. И вот спохватились, теперь я вынужден сидеть на очередном комсомольском собрании и делать вид, что мне все это интересно.

Ага, интересно…, я мужественно боролся с желанием уснуть, а зевки подавлял с большим трудом, иногда приходилось активно вертеть головой, чтобы глаза не закрывались.

— Будут у кого-то еще предложения по данному вопросу? — Разродился, наконец, председательствующий.

Очень смешно, «еще предложения», за все это время ни одного предложения высказано не было, текущее положение в мире и стране осветили, пособников мирового капитализма заклеймили, лозунгов накидали, за раз не унести, а с предложениями право беда.

— Может нам Шибалин еще что-нибудь дельное посоветует? — Не унимается президиум.

Еще один юморист на мою голову, тут, оказывается, столько дельных советов прозвучало, а я как не напрягался, ни одного не расслышал, надо к врачу сходить, что-то у меня странная глухота появилась. Так, оставить сарказм и надо обсудить проблему серьезно. Понятно, что моя фамилия прозвучала на комсомольском собрании не просто так, очень кому-то хотелось, чтобы я взбрыкнул, и это обязательно отметили бы в протоколе. Это и есть классовая борьба на данном этапе? Нет уж, не доставлю я им такой радости, и надо отбить желание в будущем делать такие провокации в отношении меня. В отличие от наших комсомольских вожаков я на кирпичном заводе был и хорошо изучил процесс изготовления кирпича, а если учесть, что в прошлой жизни мне довелось проходить практику на подобном предприятии, то дилетантом в этом вопросе я не был. Даже к помощи вычислителя мне обращаться не надо. Должен сказать, что никакие лозунги помочь в решении модернизации заводика не могли, так что нужны практические дела, а вот с этим в комсомоле были проблемы, но зато воодушевить на ратное дело они могли, и это стоило использовать.

Так что откликаюсь с «удовольствием», и коротенько так, на сорок минут, выдаю информацию по существующим достижениям в области производства кирпича. Так, вижу, многие забеспокоились, за окном ночь, а утром надо на работу, но для закрепления достигнутого эффекта надо продолжить. Так что сходу обрисовываю возможности по совершенствованию процесса получения керамических изделий в наших условиях, это еще на тридцать минут. И главное — требую определиться на какой объем финансирования можно рассчитывать, так как требуется механизация, а нужное оборудование на свалках не валяется.

Ага, зависли, не могут сразу переварить столько информации, да и откровенно спать хотят. Вот и хорошо, в следующий раз двадцать раз подумают, прежде чем меня цеплять. Покидал комсомольское собрание в хорошем настроении. А что? И по делу выступил и секретаря комсомольской организации на место поставил. И вообще, некогда мне этой ерундой заниматься, на моторостроительном еще проблем выше крыши, скоро поступит госзаказ, работы будет невпроворот. А комсомольцев хлебом не корми, дай только на собраниях потусоваться.

Как оказалось, радовался я зря, не учел амбиции руководства комсомольской организации. Понятно, что взялись они за кирпич, не разобравшись в сути проблемы, но после моего выступления пришло осознание, что просто криком ее не решишь, нужно заниматься этим серьезно. А как, если специалистов вокруг не наблюдается? Да очень просто, надо нагрузить того, кто эти проблему обозначил. Даже не инициативу проявил, а просто показал какие трудности стоят на пути увеличения мощностей производства керамических изделий.

— Так я-то чем могу помочь? — Удивляюсь настырности комсомольского лидера. — Проектов кирпичных заводов в стране гигантское количество, сделайте запрос в наркомат и вам пришлют их с десяток под наши условия. А делать собственный проект, это связываться с его защитой, потеря времени и не факт, что утвердят.

— Уже говорили с наркоматом, — хмыкнул комсомолец, — то, что они предлагают нам не подходит, таких денег нам не выделят, и фонды на мазут не дадут, только уголь.

— Понятно, — тут же кривлюсь я, под уголь туннельные печи не построишь, только разборные, а с ними какая производительность? Хотя почему нет? — Есть одна возможность, но там технику безопасности строго соблюдать надо.

— Не пугай.

— Не буду. Называется это пылеугольные установки, их можно применить вместо мазутных горелок, — начинаю озвучивать идею, — тогда можно и туннельные печи ставить, производительность под миллион кирпичей в год.

— А может лучше кольцевую печь построить? — Сомневается лидер комсомольской организации, успел уже к разговору подготовиться.

— Кольцевая печь хороша, если надо сэкономить пространство, запихнуть все это под крышу, — объясняю проблему, — а в нашем случае угольная пыль взрывоопасна, на открытом пространстве ее воспламенение пережить можно, а в помещении рванет так, что все разнесет. Загрузку сырца можно и прикрыть, чтобы в холодное и дождливое время комфортно было работать, а вот остальное пусть лучше снаружи находится.

— Номенклатуру оборудования дашь?

— Дам, и проект со сметой тоже будет, — киваю в ответ, — только один я это сделать не могу, нужны инженеры-строители, и машинисток тоже надо задействовать, рукописный проект никто рассматривать не будет.

— За этим дело не станет, — заверил меня комсомольский вожак.

Что хочу сказать? Сам он во всех тонкостях не разбирался, да и не подпускал его никто к проекту, но в качестве тарана этот человек был незаменим. Договориться, протолкнуть, организовать, вдохновить…, это его стихия. Справедливости ради надо отметить, что многие вопросы он решал не потому, что мог грамотно аргументировать, просто он настолько заё… э… надоедал людям, что те были рады подписать ему что угодно, лишь бы отстал. Удивительная настырность, и ведь не отмахнешься, так и во враги могут записать.

Ну а мне снова пришлось обращаться к вычислителю, так как про пылеугольные установки я знал только то, что они существуют, а вот конкретные параметры и прочие нюансы могла поведать только железяка. И она не подвела, все просчитала в лучшем виде и опять как всегда заложила тройной запас прочности по всем параметрам, в том числе и по безопасности. Кстати, к последнему отнесся очень внимательно, времена такие, что если рванет, то сначала расстреляют, а разбираться будут потом.

Согласование проект прошел на «Ура», во-первых: оно проводилось на техническом совете завода, а там специалистов по керамическому производству не было; а во-вторых: все поверили, что это все передрано с уже успешно реализованного проекта. Нет пророка в своем отечестве. Кстати надо взять на заметку, ведь это так удобно прикрывать собственные разработки ссылками на чужие успешные проекты.

Печь построили к середине июля, и она действительно стала выдавать под миллион кирпичей в год, то есть закрыла всю потребность в этом строительном материале. Правда, кое-кто опять оказался недоволен, для работы пылеугольных установок требовался качественный уголек, а он тоже оказался всем нужен. Начали раздаваться голоса, что надо опять что-нибудь придумать, чтобы в работу пошел менее качественный уголь. Тут уж пришлось пойти на принцип, специально во всех наставлениях прописал, что использование некачественного угля, во-первых: приведет к преждевременному износу оборудование, а во-вторых: создаст условия для катастрофического самовоспламенения пылеугольной смеси. Тут все очень просто, если уголь будет неоднороден, то горение его не будет непрерывным, а значит, в какой-то момент в печь поступить большое количество несгоревшей смеси и она резко воспламенится. Какой будет при этом «хлопок» даже представить страшно.

Теперь комсомольцы взялись за автоматизацию подготовительных процессов, согласитесь, это не дело вручную разрабатывать глиняный карьер и загружать сырье в формовочную машину. Пусть экскаваторы в СССР огромный дефицит, можно считать, что их нет, но поставить транспортерную ленту никто не мешает. Кстати, в результате реализации этого проекта главный комсомолец «пошел» на повышение, оценили его таланты. Есть у меня подозрение, что там его таланты всех доставать очень даже пригодятся. Ну и пусть, такие люди в хозяйстве тоже нужны, без них расшевелить болото иногда неимоверно трудно, и в этом я вскоре имел возможность убедиться.

* * *

Как только появилось немного свободного времени, я занялся рыбалкой. Все-таки люблю я соленый хариус с картошкой, хоть и не умею его ловить, но все же в эти времена рыбы в Ангаре много, неужели мне не достанется? Естественно ничего из рыбацкой снасти в магазинах в тридцатых годах не найти, не производят, ибо считают это баловством, но кое что на толкучке приобрести можно, не в поселке, конечно, а в самом Иркутске в районе железнодорожного вокзала.

— Да чего ж дорого-то? — Возмущался мужик, активно торгуясь со мной, — это же леска из германии, десяти фунтовая.

Десяти фунтовая, это значит, что должна выдержать вес десять фунтов.

— Ты вот что скажи, — смеюсь в ответ, — в Германии метрическая система, у них не фунты и дюймы, а килограммы и метры, как они могли усилие на разрыв в фунтах указывать?

На самом деле понятия не имею, в каких единицах измерения должен указываться вес, но обращаться за справкой к вычислителю лень. Здесь главное не то, как на самом деле, а излучать уверенность в своей правоте.

— Так ведь на вывоз делают, — мгновенно ориентируется торговец, — другим килограммы непонятны. Зато смотри, чистый шелк.

— Шелк? А ты ничего не путаешь? Это же вискоза, производится в Мытищах или в Могилеве, — возмущаюсь я в ответ на развод.

В природе леска из шелка существует, но цена ее гораздо выше. И отличить ее просто, она чисто скользит по ткани, а вискоза цепляется. А ведь где-то через года два компания Дюпон в на американском континенте начнет выпуск нейлоновых лесок, вот бы их достать. А с вискозными нитками, кои ушлые торговцы выдают за немецкие лески одно мучение, если запутается, туши свет.

Конечно же, вискозу купил, просто альтернативы не нашел, но совсем не за ту цену, которую мне озвучили изначально. Купил деревянную катушку, и разборное удилище, с латунным втулками на местах соединения секций. Что касается крючков и мушек, то это я уже приобретал у местных рыбаков, толкучка для этого не подходит.

Ловил рыбу с лодки, и можно сказать удачно ловил, за пару часиков, пока ангарский ветер не успевал изгнать из меня остатки тепла, в лодке оказывалось с десяток хвостов. Для этого времени не улов, конечно, а для двадцать первого века очень хороший результат. И вот в один из таких моментов я принялся размышлять о том, в каком направлении двигаться дальше? В целом понятно, с наркомата спустят новое задание, например изготовление шестерен для звездообразных двигателей, потом выделка шатунов, колен валов…, а когда-нибудь дело дойдет и до изготовления самих двигателей от начала и до конца. Но это уже не то, мы перейдем из разряда новичков в разряд отлаженных производств, будем тупо собирать двигатели Швецова.

Кстати не самый плохой выбор. НО. Это все равно статус заштатного завода, вечная борьба за выживание. А если запустить в работу свой двигатель, который окажется наголову лучше и технологичней? Ведь в чем беда звездообразных моторов в это время? Во-первых: они имеют большие размеры, диаметр их не меньше метра; во-вторых: у них удивительно маленький ресурс работы; а в третьих: очень сложно обеспечить их охлаждением на больших высотах. Можно добавить еще и в-четвертых: форсировать эти двигатели за счет оборотов не получится, поэтому мощность этого типа двигателя растет пропорционально с их весом.

Ну ладно, недостатков перечислено достаточно, а что можно предложить взамен? А взамен можно предложить бесшатунные двигатели, все дело в том, что там поршни жестко связаны штоком, что дает возможность организовать смазку цилиндр-поршень дозировано, то есть двигатель будет с «сухим картером». Более того, возможность циркуляции масла через поршень позволит обеспечить интенсивное его охлаждение, а значит, позволит дольше держать предельные обороты, не опасаясь перегрева. Надо срочно заказать сборник «Новые конструкции автомобилей и их отдельных механизмов», составленный Коростелиным в 1931 году, там должно быть описание схемы нужного нам двигателя, разработанного автомобильным институтом в Англии. Это и станет отправной точкой в работе. На Баландина ссылаться ни в коем случае нельзя, его работы будут засекречены, шпионаж могут пришить.

Теперь надо подумать, как оправдать работы над двигателем? Просто так его делать нельзя, за нецелевое использование производственных ресурсов голову оторвут на раз. Ехать в Москву и пробивать финансирование экспериментальных работ? Лучше сразу пулю в висок, меньше мучиться придется. Использовать энтузиазм? Не получится, дураков нет, никто не рискнет подставлять свою голову…. А впрочем, почему нет? У нас же есть такая мощная организация как комсомол, ведь удалось им пробить организацию аэроклуба при авиационном заводе, почему здесь не получится организовать молодежное КБ? К тому же уже есть реализованный проект, правда не по профилю, но все равно, комсомольская организация уже успела доказать, что ей по плечу решение производственных вопросов.

Все-таки нехороший я человек, детишек вместо себя подставляю, но не думаю, что этим «детишкам» будет от этого худо, наоборот, они будут только рады тому, что занимаются полезным для страны делом. Идея настолько захватила меня, что рыбалку я сразу прекратили и чуть ли не бегом припустил к дому.

— Складно говоришь, — кивнул новый лидер комсомольской организации, с трудом сдерживая зевок, — но сам-то ты не комсомолец.

— Не комсомолец, — соглашаюсь с ним, — но сочувствующий.

— Это неправильно, — по мне скользит безразличный взгляд, — ты сын главного инженера завода.

Так, понятно, вот откуда пошли комсомольские вожди, сейчас начнется агитация за советскую власть, а потом и попытка снова перевесить на меня все свои обязанности. Нет, ребята демократы, теперь со мной такой номер не пройдет. Быстро же все забыли о недавнем успехе, решили, что настала пора почивать на лаврах.

— К сыновьям Дмитрия Степановича я отношения не имею, — резко возражаю я, — не знаю, откуда такие слухи пошли, он даже не отчим мне. Есть какие-то претензии?

— Нет, — пожимает он плечами и отворачивается, вроде того, что на этом аудиенцию можно и закончить.

Вот и поговорили. Вы думаете, на этом скучающем индивиде все и закончилось? Как бы ни так, уже на следующий день я поделился своими идеями с парторгом и посетовал, что комсомольцы, в лице нового лидера организации стали какие-то инфантильные, ничего им не надо, ничего не интересно. Мужик сразу сообразил, откуда ветер дует и пообещал поприсутствовать на комсомольском собрании, посмотреть какие свежие идеи витают в головах молодых людей.

Как потом удалось узнать, к этому комсомольцу уже были претензии по поводу плохой работы в качестве секретаря, а так как в это время относились к этому делу серьезно, сняли болезного с должности в один клик, дружно проголосовали за другую кандидатуру. Нажил ли я себе врага? Безусловно. Но переживать по этому поводу не стоит, он уже показал, как относится ко мне, записав сынком человека на высокой должности, у нас таких называли «мажор», так что враг он мне при любом раскладе, тут лучше сразу обозначить отношения. Сумеет ли он мне отомстить? Сомневаюсь, после судьбоносного для него собрания на его мнение никто внимания обращать не будет, а мне не до военных действий — дело делать надо и все что мешает должно быть устранено.

С очередным секретарем удалось договориться удивительно быстро, он не только дал добро на организацию комсомольско-молодежного коллектива, но и сам взялся за поиск подходящих кандидатур, уж не знаю, действительно ли он так заразился перспективами или с дальним прицелом, но планы сдвинулись с мертвой точки. Тут еще и рекордный полет Чкалова в Америку через северный полюс, такой энтузиазм у молодежи появился, только держись.

Хрунов долго смеялся над «комсомольской инициативой», но я возразил ему, что именно так, на энтузиазме, и вырастают настоящие инженерные кадры, образование само по себе не делает из человека инженера. Хоть и сомневался Иван Михайлович, но в конечном итоге махнул рукой и с моими доводами согласился:

— Ладно, дерзайте, — пожал он плечами, — я поддержу вашу инициативу.

И поддержал, решение подтвердил партком завода, путь реализации амбиций молодого поколения был открыт. Из цеха мне пришлось переехать в заводоуправление, здесь нам выделили скромное помещение шесть на шесть метров, где мы сумели воткнуть четыре кульмана и поставить четыре стола. Это и есть наше молодежное КБ. Сборник мне привезли оказией только спустя две недели, за это время в КБ изъявило желание работать шестнадцать кандидатов, «молодых да рьяных», из них всего пятеро представляли для меня интерес, остальные даже смутного представления о работе инженера конструктора не имели, только голый энтузиазм. Кстати, энтузиазм тоже нельзя скидывать со счетов, спустя время четверо именно благодаря ему выросли в очень хороших специалистов. Причем в будущее КБ затесалась одна девушка, что удивительно для этого времени, так-то ей все мои идеи были до лампочки, но как я понял, на заводе она чувствует себя куда лучше, нежели дома. Что ж, у каждого свои причины.

Но прежде чем приступить непосредственно к реализации идеи, я заставил свой вычислитель хорошо поработать. Эта железяка быстренько воплотила идею английского автомобильного института в виртуальной модели, а потом я принялся за накладывание различных ограничений. Делать сразу идеальный двигатель глупо, это и подозрительно будет смотреться со стороны, да и нужно оставить большой задел на его модернизацию, иначе потом останешься не у дел.

Первое: мощность первого двигателя должна была составить 1300 лошадиных сил. В тридцать седьмом году это будет самый мощный двигатель для авиации. Второе: вес его должен быть в пределах пятисот килограмм, тоже выдающиеся показатели, меньше нельзя иначе под него придется подгонять центровку самолетов производимых в СССР в настоящий момент, что не есть хорошо. Что касается третьего, размеров двигателя, то здесь особых ограничений нет, бесшатунный двигатель один черт по диаметру будет меньше звездообразного, так что нечего здесь огород городить. Ну и самое главное, нужно заложить в конструкцию несколько жучков, чтобы мало кому удалось полностью повторить двигатель сходу, в это время у авиаторов жуткая конкуренция, идут на любую подлость, чтобы заработать авторитет.

Последнее условие заставило вычислитель сильно задуматься, но решение такой сложной задачи он нашел, заложил несколько секретов, без знания которых возникнут серьезные проблемы. Потом мы немного погоняли модель, дабы улучшить технологичность, подогнав под имеющееся на заводе оборудование, и приступили к прорисовке общей схемы.

Надо сказать, что никакой помощи от помощников я не получал, да и не могло быть иначе, просто желания в этом деле недостаточно, даже копировщик должен полгода проработать прежде чем появится возможность поручать ему ответственную работу. Хоть и хлопотно было возиться с молодежью, но я никогда от такой работы не отлынивал, ведь кто-то должен учить их. А учить было чему, читал им лекции по теории двигателей внутреннего сгорания, заставлял делать расчеты на примере звездообразных двигателей, учил искать решение проблем методом аналогий. Особенно налегал на логические упражнения, они позволяли тренировать «соображалку». Большую часть теории пришлось, конечно, пропустить, ну не нужны им расчеты балок и большая часть сопромата, зато то, что нужно безжалостно впихивал им в голову. Кстати вычислитель в этом мне здорово помог, он выискивал такие аналогии, которые в голову нормальному человеку прийти не могут, и ведь работало. Вся проблема была в том, чтобы не скатиться в скучное чтение лекций, а облечь подаваемый материал в захватывающее приключение, тогда он усваивается с первого раза от начала и до конца.

Ну и натаскивал на работу за кульманом, практика тоже нужна, без нее никуда, мало ли что ты там нафантазировал, попробуй эти фантазии перенести в чертежи.

Однажды столкнулся с тем, что хоть мои комсомольцы и хорошо подтянулись в техническом плане, но абсолютно не умели вести дискуссию и держать удар. Пришлось мне на время отложить технические вопросы и начать натаскивать молодежь в плане риторики и психологии, а иначе их всегда будут за мальчиков для битья считать.

Как я и предполагал, отправленные на испытание карбюраторы получили высокую оценку, и наркомат сделал заказ заводу сразу на три тысячи изделий до конца года. Вот, кто утверждал, что в Москве специалистов не водится, а на должности только по знакомству садят? Да, в двадцать первом веке это имеет место быть, а в тридцатых таких там было мало, подавляющее большинство вполне вменяемые люди, не стали сразу гнать лошадей, и давать нереальные планы, три тысячи изделий мы вытянем, не особо напрягаясь, да и еще производство подтянем. Думаю, с нового года нам еще чего-нибудь подкинут, но до этого времени у меня есть чем заняться.

Кстати, летом в поселке дополнительно появилось сразу пять строительных бригад, это наш завод стал выполнять свои обязательства по строительству жилья для рабочих. Надо было срочно расселять бараки, так как было принято решение снести этот рассадник заразы, также еще прислали заключенных для выкапывания траншей, было решено строящиеся дома обеспечить не только канализацией, но и центральным отоплением. Местные власти очень гордились таким строительством, и теперь ход работ отражался в местной малотиражке. Однако тут я должен признаться, удивили меня, очень удивили. А еще больше удивят, если и детский садик построят. Начала решаться и тема неприятного запаха, за это взялись медицинские работники, нет, они не вооружились соответствующим инструментом и не ринулись мыть и дезинфицировать все подряд. Однако жаловаться им никто не запрещал, так что появились на улицах работники, которые отвечали за содержание отхожих мест.

Вопрос с палатками кооператоров тоже решили, всех желающих по-прежнему в поселок не пускали, но проверенным товарищам торговать разрешили. Люди такую заботу оценили, теперь им не надо было бегать на другую сторону железной дороги, кооператоры взяли на себя почти всю рыночную торговлю. Еще немного и можно будет утверждать, «Жить стало лучше, жить стало веселее».

* * *

Будете смеяться, но корпус нашего первого экспериментального авиационного двигателя был полностью отлит из чугуна. Почему из него? А потому, что алюминий в СССР материал стратегический, его распределяют только через наркомат. Впрочем, меня такое дело не обескуражило, я знал, что с этим придется столкнуться и нисколько не переживал. Обрабатывали корпус будущего двигателя со всеми предосторожностями, ибо любая ошибка могла привести к преждевременному окончанию экспериментальных работ. Но обошлось, хотя вычислитель ловил меня пару раз за руку. И что бы я без него делал?

Потом пришлось заниматься составлением сплавов в литейном цехе, осваивать центробежное литье, делать копиры для обработки качающихся клапанов и осваивать еще целую кучу премудростей вроде поверхностной закалки цилиндров. Но самым сложным для нас оказалось сделать поршни, все дело в том, что они должны были иметь много каналов внутри для циркуляции масла, которое использовалось не только для смазки трущейся поверхности поршень — стенки цилиндра, но и для охлаждения. Однако все когда-нибудь заканчивается, в конце сентября закончились и наши мучения.

Зная, что эффект присутствия высокого начальства срабатывает с вероятностью 99,9 %, первый запуск двигателя решили провести в ночное время. По крайней мере, если придется краснеть, то мало кто сможет это видеть. Ну и, чтобы не привлекать лишнего внимания, к выхлопным патрубкам прикрутили трубы и свели их в обычную чугунную канализационную трубу, вывод которой сделали на улицу, нечего здесь выхлопными газами дышать. Двигатель запустился удивительно легко, и благодаря «мощному глушителю» работал тихо и удивительно мягко. Да, двигатель действительно издавал мало шума, а вот молодежь как раз наоборот, грянуло такое дружное ура, что в цех сразу прискакал вохровец. Но посмотрев на причину веселья, успокоился, поздравил нас успехом и отправился нести службу дальше.

Первый раз двигатель проработал у нас четыре часа, за это время мы произвели все нужные нам замеры и заглушили его, для последующей разборки. Надо было осмотреть детали, вдруг где-то вследствие каких-то причин появился незапланированный износ.

Второй раз мы готовились запустить мотор уже на стенде, надо было погонять его на оборотах и проверить работу под нагрузкой.

— Ну, показывайте, чего достигли, — в самый неподходящий момент появился Хрунов.

В это время мы устроили спор, как всегда нашлись нетерпеливые, которые хотели проверить работу мотора на номинальной мощности, то есть под нагрузкой с открытым наполовину дросселем. Они-то и стуканули директору, что один молодой человек под всякими сомнительными предлогами затягивает предоставление руководству нового перспективного двигателя. Узнаю кто, четвертую.

— Иван Михайлович, — сразу взвыл я, — во время испытаний находиться высокому начальству рядом противопоказано, обязательно что-нибудь случается.

— Ну, ты мне тут чертовщину не приплетай, — отмахнулся директор, — должен же я посмотреть чего у вас получилось.

Мне осталось только скрипеть зубами и надеяться на божественные силы. На шкив двигателя накинули два клиновидных ремня, через них будет отбираться мощность на тормозной барабан и запустили двигатель.

— И чего боялись? — Удивлялся Хрунов, заходя с разных сторон стенда. — Двигатель работает идеально, даже вибрации нет.

Я мысленно перекрестился, неужели обошлось?

Нет, не обошлось, откуда-то с верхней балки стенда вниз летит увесистая железяка (какого черта она там делала) и попадает точно в карбюратор, точнее в качалку управления заслонками. Заслонки от удара полностью открываются и заклинивают, а двигатель за пару секунд переходит на максимальные обороты. Но это не все, обороты стали настолько велики, что устройство сцепления тормозного барабана стенда не выдерживает, и из него начинают вылетать сначала какие-то металлические куски, а потом он вообще занялся стрельбой заклепками, тут-то нам сразу стало как-то неуютно. Мне ничего не оставалось, как нырнуть под стенд и выдернуть из канистры трубку подачи бензина. Топливо в двигателе закончилось одновременно с заклиниванием остатков сцепления, визг клиновых ремней услышали все, даже с улицы любопытные прибежали.

— Однако, — проворчал директор, отряхивая колени, на которые упал, чтобы укрыться от осколков сцепления, — это ж какая мощность у вашего мотора?

— Расчетная тысяча триста сил, — отвечаю я, — но сейчас он наверняка и все две тысячи выдал на таких оборотах.

— А я грешным делом подумал, что максимум две сотни сил из него выдавите. — Иван Михайлович подошел к стенду и взял в руки железку, из-за которой все произошло. — Хм, точное попадание. Говоришь, при высоком начальстве всегда что-нибудь случается?

— Почти всегда, — киваю я.

— Теперь я в этом убедился. — Поморщился он и повернул к выходу.

Вот зараза, ничего по поводу разрушений не сказал, переживай теперь, то ли выводы какие последуют, то ли нет. Мне осталось тяжело вздохнуть и начать снимать двигатель, теперь его надо будет снова разобрать и посмотреть на последствия. Когда мотор уже демонтировали, в цех заявилась бригада механика.

— Показывайте, что у вас здесь произошло. — Буркнул бригадир.

— Вот, — ткнул я пальцем в остатки сцепления.

— Ух ты, — принялся тот чесать затылок, — это чем его так?

— Начальством. — Отвечаю я и толкаю тележку, надо сматываться поскорей отсюда. Раз директор отправил ремонтную бригаду, значит, выводов относительно меня делать не будут.

Двигатель разобрали, все обнюхали…, и ничего не нашли. Это ж какой запас прочности в него заложили, ведь он не менее семи тысяч оборотов выдал, звезда бы на таких оборотах рассыпалась.

На следующих испытаниях весь стенд обнюхал, а то вдруг где-нибудь еще одна железка притаилась. На этот раз Бог миловал, железяки с неба не падали, сцепление заклепками не плевалось. Двигатель честно отработал двадцать четыре часа под двадцатипроцентной нагрузкой, больше нагрузить не могли тормозной барабан и так работал на пределе перегрева.

А износа мы так и не нашли, видимо он будет проявляться при нагрузке близкой к максимальной.

И наконец, финальное испытание, мотор привинтили к раме, на которой смонтировали водяной и масляный радиаторы, это смежники с авиазавода с нами поделились, им тоже было интересно посмотреть, что могло получиться у молодежи. С одной стороны на вал двигателя привинтили небольшой пропеллер для обдува радиаторов, с другой многоремённый шкив, через который отбиралась мощность на генератор постоянного тока.

Собранную конструкцию погоняли на различных режимах, чтобы убедиться в работоспособности и лишь потом объявили, что готовы к финальным испытаниям. Однако я уже успел разогнать двигатель до пяти тысяч оборотов в минуту, больше не позволил генератор, и получил мощность около 1700 л.с. При трех с половиной тысячах оборотов мощность получилась близко к расчетной, около 1300 л.с. И это при объеме двигателя в тридцать один литр.

С утра снова все еще раз внимательно осмотрели, нам эксцессы не нужны, ну а потом, как это всегда происходит, стали ждать прибытия руководства, вспоминая древнее утверждение: начальство никогда не опаздывает, оно задерживается.

Ну, наконец-то — время ближе к обеду, в ворота завода въехало три пролетки. Ага, это директор авиационного завода Абрам Григорьевич Горелиц. Вычислитель поведал мне, что красный директор будет арестован в декабре этого года, а летом следующего его расстреляют. Кстати говоря, в самом Иркутске репрессии уже идут полным ходом, и заправляет ими команда варягов, хотя и местные тоже ангелами небыли. Интересно, как поведет себя Хрунов, кинется спасать директора, или промолчит?

Дальше все происходит так, как и должно происходить, пока директора чего-то там обсуждают, инженеры с авиационного дружно «валят» нашего комсомольца. Но Николай держится молодцом, несмотря на перекрестный допрос, успевает бодро отбрехиваться, конечно, во многих вопросах он плавает, но в целом получается у него неплохо, еще немного поднатаскать и буду прятаться за его широкой спиной. Сам я не вмешиваюсь, знаю, как раздражает, когда всякая сопля начинает из себя специалиста корчить.

— Ну, запускай, — командует Иван Михайлович.

Запускать, так запускать. Открываю вентиль баллона со сжатым воздухом, и двигатель заводится от воздушного стартера с полуоборота. Еще бы, мы же не просто так ждали, а держали двигатель в прогретом состоянии. Ну а дальше пошла потеха, сначала погоняли двигатель на режимах разгона, инженеров авиационного завода интересовала устойчивость работы двигателя именно в таком плане, потом отработали номинальную мощность, а в конце выдали максимальную.

Все это время «гости» контролировали показания приборов генератора, чтобы точно подсчитать снимаемую с двигателя мощность.

— Что ж, поздравляю, — подвел итог один из инженеров, когда заглушили мотор, — вам действительно удалось сделать рекордный двигатель. Тысяча пятьдесят киловатт при таких размерах это серьезное достижение.

— Девятьсот семьдесят, — пытаются поправить его.

— Это отбираемая мощность на генератор, — возражает инженер, — а если учесть пропеллер для обдува, то надо прибавить еще сотню киловатт.

— Вот это да, — восхищается Горелиц, — такие бы двигатели да на наши СБ поставить, тогда бы у приемной комиссии никаких претензий не возникло.

— Сожалею, — разводит руками Хрунов, — эти шалопаи и так весь наш запас бензина на двигатель извели.

— Бензином поделимся, — отмахнулся Абрам Григорьевич, — вот только блок у него, я вижу, из чугуна сделан?

— Алюминий у нас под отчет, — пожимает плечами Горшков, — и так еле наскребли на поршни.

— Да, с алюминием у нас беда, — соглашается с ним директор авиационного завода, — а сколько его надо на один двигатель?

— По расчетам пятьдесят два килограмма, — сразу подсказываю я.

— Хм, а если мы вам старые моторы передадим, которые на переделку планируем отправить? Наберем с десяток, а вы нам шесть новых моторов для проведения испытаний.

— Нормально будет, — кивнул Дмитрий Степанович, — вот только по срокам сложно ориентироваться, неизвестно чем нас наркомат в декабре озадачит.

В декабре? По срокам должны успеть без особого напряга, тут в одном только проблема, картер, такое объемное литье мы еще не делали, и без кондукторов не обойдешься, координатных станков у нас нет.

Зря я боялся, литьевые формы без огрех получились с первого раза, видимо растет мастерство наших работников. Кондукторы тоже не добавили седых волос, это вычислитель постарался, он сразу замечал попытки накосячить и пресекал их. Остальная технология уже была отработана, так что первый двигатель из новой серии стал на стенд в середине декабря. А в начале января первый АНТ-40 с экспериментальными и двигателями взлетел с заводского аэродрома. Заводские творчески подошли к испытанию самолетов, гоняли бомбардировщики почем зря, а один из них вдруг оказался на московском аэродроме, бывшем ходынском поле к февралю 1938 года.

И опять в историю этой реальности были внесены коррективы, директора авиационного завода арестовали не в декабре тридцать седьмого года, а в феврале тридцать восьмого, иначе плакали бы наши моторы. Но это все равно не сказалось на его судьбе, расстрелян он был так же, как и тогда, в середине лета тридцать восьмого года.

Глава 6

Все выше и выше

— Что ж, посмотрим, чего там иркутяне наворотили? — Оторвался от документов, Николай Николаевич Поликарпов.

Он знал, что АНТ-40 иркутского завода испытывал сложности с двигателями, вибрация от них была настолько сильной, что иной раз рвало заклепки на обшивке, и тут вдруг последовал звонок от директора завода, и он сообщает, что лекарство от вибрации найдено, это экспериментальный двигатель иркутского моторостроительного завода. Имея мощность на сорок процентов больше, новый двигатель вообще не создавал вибраций. Естественно главный конструктор не мог не заинтересоваться новой силовой установкой, в это время его КБ занималось конструированием истребителя, и вопрос выбора мотора стоял сейчас очень остро, моторостроительные заводы срывали обязательства по доводке новых двигателей.

Послушав восторженные отзывы летчиков, Поликарпов не удержался и совершил короткий полет в бомбардировщике в качестве пассажира. Мощь новых моторов он ощутил сразу на взлете, а потом долго не мог поверить, что вибрация в самолете почти не ощущается.

— Хорошие двигатели делают в Иркутске, — подумал Николай Николаевич, — может под них новый истребитель спроектировать?

Как только самолет после посадки загнали в ангар, главный конструктор распорядился:

— Снимайте капоты, будем новые моторы оценивать.

Капоты сдернули быстро, благо конструкция позволяла, и перед всеми новый двигатель предстал во всей красе.

— Ух ты! — Восторженно вскрикнул механик, — ты смотри, какие «горшки» у них стоят, поршни диаметром под двести, не меньше.

— Меньше, сто восемьдесят, — отозвался Поликарпов, — максимальная мощность тысяча триста сил. И все это при восьми цилиндрах.

— И кто такой двигатель спроектировал?

— Комсомольское КБ при иркутском моторостроительном заводе, — ухмыльнулся главный конструктор и повторил, — комсомольское, а у нас КБ, у которых и кадры и опыт, ничего подобного делать не могут.

* * *

В середине декабря тридцать седьмого года разродился наркомат и спустил нам прежний, пропорционально увеличенный план на шесть тысяч карбюраторов. Ничего нового осваивать не предлагалось. Очень интересно, видимо к этому привела чехарда в верхах, наркомом оборонной промышленности в октябре был назначен Михаил Моисеевич Каганович, предыдущий нарком был арестован и летом тридцать восьмого года его, как и всех остальных, ждал расстрел.

Мне осталось только покачать головой и продолжать заниматься проблемами цехов, которых всегда хватало.

И пришлось вновь обратить внимание на мастерскую по производству осветительных ламп. Меерович быстро наладил работу мастерской, в день там изготавливалось по сорок — пятьдесят ламп, можно было бы делать и больше, вот только больше уже было не нужно, за полгода сумели обеспечить весь завод новыми лампами и заполнить склад. Теперь работали на авиазавод и поселок. Для тех домов, которые были электрифицированы, разработали новые лампы с потребляемой мощностью в десять ватт, того было вполне достаточно чтобы давать поток света как от стоваттных ламп. Если кто думает, что население было благодарно, то он ошибается, как раз проживающим с этого ничего не обломилось, вся продукция уходила только на общественные нужды.

Но все это меня совсем не волновало, все равно мощностей авиа заводской ТЭС на нужды поселка не хватало, её и на нужды самого завода было впритык, так что вопрос снабжения поселка электричеством с дальним прицелом.

Еще с начале зимы поговорил с Хруновым по поводу Мееровича, свои обязательства начальник мастерской полностью выполнил, цеха обеспечены новыми светильниками и все от них в восторге, освобождать надо человека и использовать его таланты в другом деле. В деле, которым он занимался до своего ареста, а именно в разработке новых радиоламп. Проинформировал Ивана Михайловича, что во Фрязино построен завод «Радиолампа», там должно использоваться оборудование, поставленное из Америки, и в данный момент Меерович придется там ко двору. Тем более что этот завод нуждается в таких специалистах, слишком низкое качество радиоламп выходит с этого завода, да и хроническое невыполнение плана скоро доведет нынешнего директора до цугундера.

— На высокие должности поставить его не дадут, — вещал я, — а вот технологом или начальником лаборатории было бы идеально.

— Попробовать пристроить туда твоего специалиста можно, — согласился Хрунов, — найдем перед кем замолвить за него словечко. Ты только объясни ему, чтобы рот поменьше открывал.

Честно сказать, к Ивану Михайловичу я с этим вопросом подкатил без особой надежды на успех, больше надеялся на письма, которые заставил писать Мееровича главному инженеру завода «Радиолампа» Гальдину. А вот вышло все наоборот, Гальдин так и не ответил, зато сработала закладка через Хрунова, Марка Иосифовича вызывали во Фрязино, будет работать в лаборатории, совершенствовать технологию производства радиоламп американского типа. За то время, пока длилась вся эта бодяга, я успел хорошо натаскать Мееровича по технологиям, впрочем, не буду присваивать себе лавры гениального ученого, на самом деле все эти технологии вывел вычислитель, мне осталось, как попугаю, транслировать его разработки даже не понимая сути. Зато эту суть хорошо понял мой подопечный, и чем больше я вещал, тем больше он задумывался.

— Ты кто? — Не выдержал он.

И что мне было ему отвечать? Ага, сейчас растаю и скажу всю правду. Нет уж, не того полета птица, чтобы мне раскрываться перед ним. Поэтому свожу все к шутке и даю понять, что задавать такие вопросы просто неприлично.

— Как кто? — Смотрю на него широко раскрытыми глазами. — Я зеленый человечек с Альфа Центавра, прилетел сюда, чтобы захватить землю, а людей превратить в рабов.

— Не хочешь отвечать?

— То есть вы не верите? Странно, я думал, что вам будет приятно слышать это, — морщу нос.

— А если…, — Мрак Иосифович крутит в воздухе рукой, — без вот этих шуточек?

— Так вы скажите, что хотите услышать, я сразу и озвучу вашу версию, — продолжаю свою игру, — вот сами подумайте, в какой ответ вы больше поверите?

Меерович на минутку задумывается, потом сдается, выставляя ладони в мою сторону:

— Что-то действительно не подумал.

— И вообще я с вами преступно честен, — решил я еще немного поиграть словами, — если хотите, то считайте, что вам открыли кредитную линию откровений, и сейчас перед вами не недоучка Виктор Шибалин, а кто-то другой под его личиной.

— Мы снова вернулись к разговору о подписи кровью, — делает неправильный вывод Мрак Иосифович.

— И что вам все время черти мерещатся? Кроме порождений преисподней еще и ангелы имеются. — Возмущаюсь я.

— Ну да, херувимы, — кивает он.

— И херувимы тоже, — соглашаюсь с ним, — посмотрите, у меня там, сзади, крылышки не выросли, а то мне не видно.

— Крылья? Нет. А вот хвост мелькнул. — Смеётся в ответ «ученик».

На этом разговоры на неприятную тему прекратились, и я продолжал впихивать в него все больше и больше знаний, все-таки в будущем ему придется в основном рассчитывать на себя. Общение между нами если и будет поддерживаться, то только по официальным каналам, а там многого не объяснишь. А мне очень нужны стержневые лампы, которые смогут работать на УВЧ (Ультравысокая частота). Надо еще озаботиться о радио мастерской, пока не будут сделаны образцы самолетных радиостанций, никто даже шевелиться не будет.

Саму технологию мы умудрились откатать на базе оборудования ламповой мастерской, правда, мне пришлось пойти на кое-какие нарушения производственной дисциплины и засунуть в план цехов кое-чего, что никак не было нужно для производства карбюраторов. Но проскочило, да я и не сомневался, ведь никто не будет разбираться в чертежах, есть детали, в плане они присутствуют, а для чего они вообще нужны, дела никому нет. Главное чтобы на оружие и керогаз не было похоже. Так что стержневые лампы мы сделали, и оборудование для их производства настроили, теперь пусть Меерович двигает производство в масштабах СССР.

* * *

Через два месяца вдруг проснулся наркомат, Хрунова и Горшкова срочно вызывали в Москву, по вопросам выпуска новой продукции. Я сразу предположил, что это проявил инициативу Поликарпов, его не могли не заинтересовать наши двигатели, и он должен был потребовать продолжения банкета. Так что пришлось засесть за ночные расчеты и готовить несколько вариантов расширения завода под выпуск новой продукции, если заказ на авиационные моторы все же последует.

— Ну, на такое наркомат вряд ли расщедрится, — ворчал Горшков, изучая мои планы.

— Без этого оборудования мы не сможем обеспечить выпуск моторов в надлежащем количестве. — Нахмурился я. — Все дело в том, что другие заводы имеют возможность использовать в сборке комплекты, которые производят смежники, нам же придется делать от начала и до конца все самим. Так что любой недокомплект резко снижает наши возможности.

Уезжали в столицу наши руководители с настороженностью, дошли до них слухи о том, что многие директора заводов сняты с должностей. А у меня после их отъезда появилось срочное дело, все-таки Хрунов был немалой величиной в иркутских раскладах, и пока он был на месте, Иркутский НКВД не рисковал проводить аресты среди работников моторного завода.

* * *

Почему-то я всегда слышал, что аресты проводились по ночам, арестованных садили в черный воронок и увозили в неизвестном направлении. Так вот, может быть, в Москве так и было, а в Иркутске все решили сделать днем, в выходной, ибо в рабочий день все работали, а завод хорошо охранялся и никого на него без соответствующих документов не пропустят. Людей без всяких разговоров выводили из домов на улицу, а потом под конвоем должны были отправить пешком в город (реальный факт ареста людей в самом Иркутске).

Но в том-то и дело, что это поселок, другой менталитет, через несколько минут о начале арестов знали уже все. В отличие от других мест, где люди обреченно ждали «приглашения на выход», поселковые не стали полагаться на судьбу, они дружно рванули на завод, а те кто не успел, все же в НКВД работали далеко не дураки, и оперативно перекрыли главный путь отступления, просто разбежались по округе. По-моему, представители органов впервые столкнулись с таким поведением жертв, и не знали, как поступить в таком случае. Гоняться за каждым они не могли, их сил для этого явно не хватало, а добровольных помощников как-то не нашлось.

Естественно чекисты попытались прорваться в цеха, но тут нашла коса на камень, охранялось секретное предприятие не дедами в неуклюжих тулупах, а военными, так что махание грозными бумажками перед их лицами оказалось бесполезным. Потом еще была попытка получить официальное разрешение на проведение арестов, но в том-то и дело, что в свое отсутствие Хрунов назначил исполнять обязанности директора своего товарища по прежнему месту службы, а тот был суровым дядькой и никого не боялся, послал по матушке всю эту братию и на этом все закончилось.

И тут один из организаторов этих арестов в сердцах заявил, что они найдут всех врагов, как бы они не прятались и заставят ответить за свои злодеяния. Это и повернуло мои мысли в нужную сторону, врага надо бить его же оружием. Что ж, не я начал эту войну.

Чего больше всего боятся люди? Ответов может быть великое множество, но все согласятся, что страшно потерять разум, ибо в этом случае человек становится опасен для всех, в том числе и для своих родных. Вот именно это и будет моим самым сильным оружием. Да, в это время ЛСД еще не синтезировали, но у меня был вычислитель и он, поняв, что я хочу получить в итоге, предложил несколько вариантов психотропных веществ, которые можно было синтезировать буквально на коленке. Среди них одно было особенно опасное, оно делало человека невменяемым и обратного действия не имело. Неделя работы в заводской лаборатории и мне удалось синтезировать такие вещества.

* * *

Начальник управления НКВД по Иркутской области, старший майор государственной безопасности Борис Александрович Малышев, сопровождаемый охранником, спустился по лестнице дома, в котором он проживал, и толкнул уличную дверь. В лицо с улицы сразу хлынул холодный воздух, а что еще можно было ожидать в феврале, пусть это не рождественские морозы, когда температура опускалась до минус сорока градусов, но все равно приятного мало.

— Хм, — на секунду остановился Малышев. Ему показалось, что к запаху мороза прибавилось еще что-то, запах этого «что-то» был какой-то сладковатый и липкий.

Удивленно оглядевшись, старший майор мысленно пожал плечами и двинулся дальше по темной улице с редкими тусклыми фонарями, до управления НКВД было меньше пяти минут хода. Они не заметили, как чуть погодя на крыльцо метнулась тень и сорвала небольшую коробочку, укрепленную на косяке двери, а потом снова кинулась в темноту, по пути сматывая невидимую нить на руку. А вот и управление, у двери охранник, который здесь больше для порядка, он нужен для того, чтобы отгонять назойливых родственников арестованных, а внутри еще один пост, через который можно пройти только по пропуску. Охранник при виде начальства сразу вытянулся, отдавая честь, процедура до боли знакомая, приевшаяся…, но не сегодня, на этот раз охранник одной рукой отдавал честь, а в другой держал наган направленный на него.

— Ты…, ты это брось, — попятился Борис Александрович, и холодный страх окатил его от макушки до самых пяток, — убери оружие, я говорю.

Но вместо того, чтобы выполнить приказ, охранник сделал шаг назад, и поднял наган на уровень глаз.

— Сейчас выстрелит, — подумал майор и, качнувшись в сторону, выхватил свой пистолет. Грохнул выстрел. Охранник перестал отдавать честь и схватился за грудь, однако попытку выстрелить не прекращал.

— Брось! — Снова крикнул Малышев и выстрелил в охранника еще два раза.

Мысли заметались в голове, как могли допустить, чтобы на него устроили покушение прямо у здания НКВД? Предательство? И почему не отреагировал сопровождающий, он с ними заодно?

Борис затравленно обернулся, точно, заодно, тот стоял сзади и тоже целился в него из нагана, но он снова успел первым, еще два выстрела разорвали темноту улицы. А потом, двери распахнулись и оттуда выскочили еще двое с оружием.

— Вот почему, никто не спешил на помощь, — мелькнула мысль, — здание захватили враги.

Тут Малышеву стало не до рассуждений, он кинулся в сторону от входа и снова произвел два выстрела, больше не смог, закончились патроны, он протянул руку к кобуре, где была запасная обойма, но не успел, ответный выстрел оказался точным.

* * *

— Мы стояли на посту, когда услышали на улице сначала один выстрел, потом еще два. — Отчитывался сержант начальнику четвертого отдела Бучинскому. — Мы привели оружие в боевое положение и поспешили на помощь.

— Кому на помощь? — Прорычал Михаил.

— Так у нас же еще один пост, внешний. — Побледнел сержант.

— По инструкции вы должны были занять оборону, а не помогать кому-то снаружи.

— Подожди, Миша, — вмешался Копов, — пусть говорит.

— Ну, так и говорю, — продолжил заикаться сержант, — пока до двери добежали, на улице еще два выстрела. Мы на крыльцо выскочили, а по нам сразу стрелять начали, в Жилкина попали…, я стал стрелять в ответ…, темно было, ничего не видно…, по вспышкам стрелял.

— По вспышкам он стрелял, — принялся ворчать Бучинский, — по начальнику управления НКВД ты стрелял, и попал. Сколько всего было выстрелов на улице?

— Пока мы были внутри — пять, а когда из здания выбежали еще два.

— Понятно. — Кивнул Копов. — Все? Увести арестованного.

— Как это, «увести»? — Вскинулся Бучинский, — да его прямо сейчас расстрелять надо.

— Подожди, поморщился его сослуживец, — и, дождавшись, когда за конвойным закрылась дверь, продолжил, — не торопись расстреливать. На улице перед зданием стрелял только Малышев, в его пистолете пустая обойма, при этом убито трое, я не очень удивлюсь, если выяснится, что все трое убиты из одного пистолета.

— Ты думаешь он с ума сошел?

— Этого я не знаю, — скривился Копов, — но никого больше там не было. Наши товарищи шли на службу, улица была под контролем, да и небольшой снежок ночью выпал, других следов не нашли.

Пули из убитых извлекли, и сравнили, сомнений не осталось, стрелял именно Малышев, а выстрел из нагана был только один, но очень точный.

* * *

Удивительно, но после «несчастного случая» с Начальником управления НКВД, в поселке арестов не проводили, а там и Хрунов из командировки подоспел. Ему не составило труда узнать, откуда взялись списки ареста работников завода. Завелись у нас два отпетых подонка, помнится один даже мне пытался угрожать, обещал разобраться, когда стану совершеннолетним. Не получилось, вскоре у этого «человека» обнаружили психическое расстройство, увезли болезного в психушку, где он и остался. Второй тоже недолго гулял на свободе, оказалось, что сей «товарищ» был нам совсем не товарищ, поймали его на хищении социалистической собственности, а вор должен сидеть в тюрьме. Я даже не стал интересоваться, правда это, или чья-то подстава.

Все это дало право Хрунову обратиться с просьбой в областное НКВД по поводу арестованных, где он взял на себя обязательства разобраться с состоятельностью обвинений. И случилось чудо, всех арестованных в поселке передали для дальнейшего разбирательства местным чекистам. Должен сказать, что разбирательство велось долго, я так понял, директор дал указание не спешить со следствием, потянуть кота за хвост, а сами работники продолжали в это время трудиться на заводе. На будущее скажу, что закончилась вся эта эпопея только в январе 1939 года, оправдали не всех, кое у кого язык действительно оказался как помело, и срок от пяти до десяти они заработали честно. Но благодаря поручительству коллектива осужденных оставили при заводе, где они и продолжали трудиться как расконвоированные, так что можно считать обошлось без большой крови.

* * *

Я сижу на заседании завкома и вслушиваюсь в бравурную речь директора:

— Заместителем народного комиссара оборонной промышленности Хруничевым перед нашим заводом поставлена важная задача, необходимо начать производство авиационного двигателя спроектированного нашим комсомольским КБ. Потребность оборонной промышленности СССР в этих моторах очень велика, достаточно сказать, что в следующем году мы должны выйти на плановые показатели в четыре тысяч изделий в год. Это очень много. Мало какие заводы имеют возможности для производства такого количества моторов. Понимая, что для этого наших производственных мощностей недостаточно в наркомате принято решение о расширении нашего завода. Для этого сюда будут направлены строительные отряды и затребованное нами оборудование. Но надеяться только на строителей мы не будем, иначе просто упустим время и потерям темп, поэтому надо самим изыскивать резервы….

Ага, как по старому анекдоту:

— Пулеметчик, почему не стреляешь, белые наступают!?

— Патроны кончились!

— Ты же коммунист!

И вновь застрочил пулемет.

Ох уж это пресловутое изыскание резервов. Это сродни фокусу: видите, нет резервов, накрываем это все тряпочкой, произносим слово «абракадабра», убираем тряпочку, и о чудо, резервы есть.

А так вообще происходит что-то непонятное, двигатель еще не прошел госприемку, а наркомат уже строит планы на его выпуск. С чего бы это, на чьи мозоли мы наступили? Здесь получается два варианта, либо в наркомате действительно край и там ухватились за новый двигатель как утопающий за соломинку, либо нас элементарно захотели подставить, надеясь, что план окажется для нас неподъемным.

Но беда в том, что мы даже при существующих производственных мощностях план в тысячу двигателей реален, а если нам действительно окажут помощь оборудованием и строительством, то по силам будет производить и до шести тысяч.

(Отступление)

Заседание наркомата оборонной промышленности 15-го февраля 1938 года.

Каганович М. М. — Михаил Васильевич (Хруничев), объясните, что у нас происходит с моторостроителями? Заявленные планы по выпуску моторов повышенной мощности не выполняются, качество изготовления существующих ухудшается, я уже устал слушать обещания.

Хруничев М. В. — Михаил Моисеевич, планы по выпуску авиационных моторов постоянно повышаются, а мы приняли решение отказаться от лицензионных конструкций в пользу собственных разработок. Так например на заводе 19 план 1937 года по выпуску новых двигателей был увеличен на восемьдесят процентов, плюс к этому освоение выпуска нового мотора М-103, на этот год, план опять увеличили на семьдесят процентов доведя общий выпуск двигателей до четырех тысяч трехсот единиц. Волне ожидаемо, что в таких условиях на качество двигателей обращают меньше внимания. Или возьмем завод 29, в тридцать шестом году они начали выпуск М-85, было собрано 130 двигателей, в тридцать седьмом 330 и параллельно освоили М-86 в количестве 516 штук. Но оказалось, что качество изготовления они сильно снизили.

Каганович М. М. — Надеюсь, что соответствующие выводы сделаны?

Хруничев М. В. — С этим возникли некоторые сложности, многие директора и главные инженеры заводов, занятые в изготовлении авиационных двигателей арестованы за связь с троцкистским подпольем. Мы пытаемся оперативно подбирать кадры для таких производств, но все равно, людям требуется время, что бы освоиться на новом месте. То же самое происходит с инженерными кадрами, те, кто со стажем по большей части арестованы, а заменить их некем. Вот, только что пришло сообщение из Иркутска, опять арестован директор авиационного завода, вряд ли кто-нибудь теперь согласится занять его место.

Каганович М. М. — Я понимаю, трудности есть, но это ничего не меняет, не хотят сами, назначайте. Но вернемся к моторостроителям, пока нужного нам двигателя нет, а обещаниям верить уже не получается. Надо найти способ воздействия на КБ.

Хруничев М. В. — Вчера я встречался с Поликарповым, он сообщил мне, что в инициативном порядке на АНТ-40 были установлены экспериментальные двигатели иркутского моторостроительного завода. Двигатели бесшатунные, инициативная разработка комсомольского КБ, мощность 1300 сил, Николай Николаевич в восторге от них и просит, чтобы наш наркомат сделал заказ в Иркутск.

Каганович М. М. — Заказывать моторы не прошедшие госприемку? Это попахивает авантюризмом.

Хруничев М. В. — Госприемку они действительно не проходили, но тут я бы рискнул, видимо конструкция их оказалась настолько удачна, что на недавно запущенном производстве смогли сделать шесть экспериментальных двигателей. И они не потребовали доработок.

Каганович М. М. — Если так, тогда действительно имеет смысл подтолкнуть иркутян. Будет чем им помочь?

Хруничев М. В. — Два года назад, на перепрофилирование иркутского завода уже отправляли оборудование из САШС. Возражений не последовало.

Каганович М. М. — А почему оно должно было последовать? Заводы за ним в очередь стоят.

Хруничев М. В. — Станки имеют дюймовую систему измерений. Часть передали в Иркутск, а остальное отправили на станкостроительный завод для переделки на метрическую систему. Но сделать это оказалось сложно, до сих пор это оборудование так и стоит на складах, не востребовано.

Каганович М. М. — Раз так, то вызывай в наркомат директора и главного инженера завода, будем решать, какая помощь им от нас потребуется.

* * *

О! Должен признать, что наркомат взялся за нас серьезно. В конце апреля в поселок прибыли строительные бригады, но это ГУЛаг так зашифровали, и сразу к нам их не кинули, рано еще стройкой заниматься, земля не оттаяла. Поэтому они занимались собственным обустройством, возводили еще четыре барака у себя в дополнение к трем уже существующим, а наши строители в срочном порядке огораживали колючей проволокой зону будущего строительства.

Кочегарку же решили не подвергать модернизации, будут сразу строить приличных размеров ТЭС, это означает, что в поселке наконец-то появится электричество не только для контор. Живем. Но самое главное, это то, что наконец-то закончился алюминиевый голод и мы могли заняться производством новых двигателей. Все понимали, что выпуск моторов нельзя наращивать привычными методами, то есть все делать на универсальном оборудовании. Нам срочно нужно было заняться полуавтоматами, где деталь делалась бы по большей части без участия человека, на что мы и нацелились, а вычислитель нам в помощь, без него ничего бы не получилось, знаю я всех этих проектировщиков, ошибка на ошибке и ошибкой погоняет. Двигатели тоже собирали, но делали это пока без фанатизма, насколько позволяли производственные ресурсы, главное, что мы обеспечивали ими иркутский авиазавод и КБ Поликарпова, остальные подождут.

Ну а с середины мая в поселке начался дурдом. Все дело в большом строительстве, как мне рассказывали старожилы, даже во время всесоюзной стройки авиационного завода не было столько строителей, строили как на территории завода, так и в самом поселке. Этим летом нужно было ликвидировать два барака и построить еще тридцать многоквартирных деревянных домов. Ведь завод стремительно расширялся, будут новые рабочие места, а где жить рабочим? Конечно, тридцати домов недостаточно, чтобы решить вопросы жилья, но это уже кое-что, до войны у нас будет еще тридцать девятый и сороковой год, так что успеем хотя бы частично решить жилищный вопрос. Но тут вырисовывается одна неприятная проблема — дерево очень хорошо горит, поэтому продолжать наращивать строительство из него никак невозможно, нужны каменные здания, а значит нужно более активно проталкивать эту идею.

Кстати насчет кирпича, я уже говорил, что он в поселке перестал быть дефицитом, зато цемент им остался, пришлось снова запрашивать у вычислителя «совета» и тот не подвел, смесь на основе извести и порошка из некондиционного кирпича часть проблем решила. Так как с кирпичом и цементом худо-бедно разрешилось, осталось только дождаться арматуры, без нее четырехэтажные дома не построишь. Но зато потом сразу можно будет начинать строить три даже не четырех, а пятиэтажные дома, а на следующий год можно будет заложить и цементную печь, тогда Иркутск-II сразу станет независим по наиболее дефицитным позициям стройматериалов.

Этим летом решил жилы не рвать, положение Горшкова упрочено, для ареста в ближайшее время оснований нет. Теперь надо задуматься над своим будущим. Еще зимой, когда спало напряжение на заводе, я попытался пролезть в Иркутский авиационный техникум, который организовался при авиационном заводе двумя годами раньше. Кто бы, что бы ни говорил, а документ об образовании нужен, иначе дальше у меня возникнут трудности. Но не срослось, мне заявили, что, во-первых: я очень молод для этого; а во-вторых: не являюсь работником авиазавода. Первая причина следующей зимой будет устранена, мне исполнится восемнадцать лет, а вот со второй я решил разобраться с помощью нового директора, неужели откажет гению двигателестроения. Ну а чтобы у него не было формальных оснований для отказа, записался в аэроклуб при заводе. Так-то ничего хорошего я от этого аэроклуба не ждал, какие занятия могут быть один день в неделю зимой. Но потом понял, что руководство клуба не само по себе, а в тесной связке с заводом, готовили будущие кадры не только для всех, но и для себя любимых, поэтому сильно на клубе не экономили. Конечно, самолеты клубу доставались не самые лучшие, можно сказать полностью убитые, но какие проблемы? Руки есть, голова на плечах тоже, место в цеху выделили, а перебрать двигатель и заменить пару растяжек не так уж и трудно, тем более, когда желающих поучаствовать в этом благородном деле хватает.

Летать зимой мне не понравилось. Так-то интересно, особенно когда сам управляешь, но вот ледяной ветер в лицо это полный трындец, а зимняя маска побывавшая до тебя на лицах двух десятков человек настроение не улучшает. И собственную не закажешь, просто не поймут, в индивидуалисты запишут. Зато с приходом весны члены клуба отводили душу, учебный биплан практически не простаивал, и заводские летчики тоже с удовольствием выполняли обязанности инструкторов, им летные часы в карточку писали. Сразу скажу, в техникум на вечернее отделение я поступил, но вот просиживать штаны каждый вечер мне не нравилось, поэтому пришлось договариваться с преподавателями и фактически переходить на заочную форму обучения. Кстати, это не вызвало трудностей, некоторые партийные товарищи, занимающие немалые должности, пользовались своим положением и тоже использовали такую форму обучения. Но в отличие от них, экзамены я сдавал честно вместе со всеми, нет там ничего сложного, даже вычислитель не был нужен.

* * *

В середине июля скатался на Байкал, не автотранспортом, конечно. Плотины еще нет, поэтому порт Байкал вполне доступен по железной дороге, а там, на парусный баркас и здравствуй Баргузин. Лучше было бы Малое море, вода там теплее, но в это время баркасы туда редко ходят, они с рыбы живут, некогда им ерундой заниматься. Ничего, в Чивыркуйском заливе водичка в июле тоже хороша, да и в Баргузинском не хуже, даже лучше, водоросли не мешают. Провел неделю под ярким байкальским солнцем и назад мимо Святого Носа.

— Загорел то как, — встретила меня тетя, — хорошо, что быстро вернулся, а то я уж извелась совсем.

Ага, я ей напел, что к другу в Слюдянку еду, а она переживала почем зря, как бы она изводилась, если бы знала, куда я на самом деле катался. А вообще рисковал, тут надо честно признать, медведей в это время там хватает, часто видел следы косолапых. Зато отдохнул здорово, как в свое время вернулся, вы даже представить себе не можете, как мне с этого отдыха похорошело.

В конце лета пришла радостная весть, наш двигатель прошел государственные испытания и рекомендован к производству. И вроде как запорожцы проявили к нему интерес. Очень не хотелось бы иметь с ними дело, и вовсе не из-за того, что это Украина, культура производства у них пока не та. А это очень плохо, мотор себя еще не зарекомендовал, а если появится его клон, сделанный спустя рукава, отношение к нему станет резко отрицательным. Сколько хороших перспективных идей было загублено плохим исполнением? И есть еще одна причина, не любят там вторых ролей, обязательно начнут улучшать характеристики мотора, мол, мы и сами не лаптем щи хлебаем, а в результате только испохабят все, а потом еще и разработчиков обвинят. Кстати говоря, это не только их беда, в СССР многие так работали.

Сентябрь — строительная гонка обрела второе дыхание, если в середине лета все шло по плану, то ближе к концу стало появляться беспокойство, выявлялось много недоработок, которые следовало исправлять и сроки окончания работ оказались под угрозой срыва. Естественно лагерному начальству это не понравилось, и дабы исправить ситуацию они установили прожектора и теперь работы не прекращались даже ночью. Тут должен сказать сделали действительно много, поднять три больших заводских корпуса за пять месяцев очень сложная задача. Но справились, когда начало прибывать оборудование, его было куда ставить, проблема не решилась только с ТЭЦ, но она и не должна была решиться, запуск ее запланирован только на апрель следующего года. Ну а у меня появилась новая задача, надо было расшивать узкие участки, использовать при крупносерийном производстве универсальное оборудование глупость, полуавтоматы резко удешевят производство моторов, и качество поднимется на требуемую высоту.

Что касается жилищного строительства, то тут все относительно хорошо. Недоделок, конечно, хватает, не могут у нас без них, но все же огромный прогресс, я вам скажу, новые дома кардинально изменили вид поселка, теперь бы еще на дороги положить асфальт и будет вообще нечто. Надо узнать, где и в каких количествах производят битум, в первую очередь он нужен для завода, а потом можно и поселком заняться.

В октябре в Москву от нашего молодежного КБ отправился Николай. Он едет на опытный завод 156, там сейчас в пожарном порядке делается новый поликарповский истребитель И-180, именно на нем в ноябре 1938 года разбился Чкалов. Есть много версий того как именно это произошло, но одно несомненно, во время полета истребителя от переохлаждения заглох двигатель. С нашим двигателем такого случиться не может, ведь он не воздушного охлаждения, а водяного. Но помня о слухах, сопровождающих гибель народного любимца, я очень тщательно инструктировал Николая. Он был должен осматривать двигатели перед самым вылетом самолета, все болты на карбюраторе и магнето требовалось помечать специальной краской. В случае если будет замечено нарушение лакокрасочного покрытия, составлять протокол. Ну и были приняты еще кое-какие меры, дополнительно был защищен центральный провод трамблера и установлено многоискровое зажигание для облегченного запуска двигателя. Заменили и карбюратор, сделали его с раздельными поплавками, если вдруг забьется один канал подачи топлива, другой возьмет на себя всю работу. Научились ткать мелкую сетку из нержавейки, и соответственно поставили ее в активные фильтры забора топлива из баков, а чтобы не произошло аварии, из-за их засорения, придумали дно хитрое устройство, которое с частотой три герца создает обратную волну. Эта волна откидывает от сетки прилипшие частички грязи и не дает им возможность полностью забить фильтры.

На вопрос комсомольца, зачем это все нужно, ответил:

— В Москве много различных КБ, между ними идет непримиримая борьба за место под солнцем, поэтому, будут гадить конкуренту по мелочи. Но всякая мелочь может привести к большой аварии и даст повод подозревать наши двигатели в ненадежности.

Очень надеюсь, что Николай проявит принципиальность в этих вопросах. Что касается Чкалова, то тут можно сказать только одно: от судьбы не уйдешь. Слишком часто он рискует, когда-нибудь это все равно скажется, и вопрос вовсе не в гибели летчика, а в том, что он может попасть в опалу.

Наконец-то заводчане прислали нам два двигателя, которые первыми были установлены на АНТ-40. Мы их разобрали и тщательно обследовали. Что ж, можно сказать наши моторы побили все рекорды, по документам они отработали по четыреста часов. Другие моторы уже давно бы рассыпались, а эти были все еще в рабочем состоянии. Заменили на них горшки (цилиндры), поршневую группу, изношенные подшипники, и двигатель снова готов отработать триста часов. А какие еще детали могут сильно изнашиваться в моторе?

* * *

Вот черт, смотрю на двух молоденьких работниц, толкающих тяжеленую тележку с заготовками. А слона-то я и не приметил, увлекся моторами, а о малой механизации не подумал. А ведь это на самом деле проблема. Об электрокарах в эти времена лучше промолчать, а вот на мотокары никто ополчиться не должен. Пока завод небольшой, дотолкать тележку до нужного места не так сложно, но площади растут, и тут придется что-то придумывать. Впрочем, придумывать ничего не надо, все давно придумано до нас, остается только выбрать приемлемый вариант. Мощность двигателя мотокара, не должна быть больше пяти сил, а то начнут по цехам гонять лихачи. Работать этот двигатель должен на спирту, использование бензина в цехах недопустимо, в будущем он станет этилированным, а пары свинца в цехах это, поверьте, очень плохо. Ну и управление тележкой должно быть просто до безобразия. Педаль газа, педаль тормоза, и руль. Никаких сцеплений и переключений скоростей, обойдемся гидромуфтой. Про безопасность тоже не надо забывать, нужен защитный бампер, который будет выдвигаться на пол метра вперед и заставлять срабатывать тормоза, если он уперся в препятствие.

С этим и приперся в наше КБ. Видимо комсомольцам эта работа понравилась, надоело им проектированием полуавтоматов заниматься, так что полмесяца работы над чертежами и все ринулись в мастерскую реализовывать свои мысли в металле. Двигатель сделали легко, один цилиндр, непосредственный впрыск топлива, с помощью плунжера и воздушное охлаждение, Проблема получилась только в том, что алюминий не использовался, на ребра охлаждения цилиндра пошла латунь, вроде за нее не должны голову оторвать, картер же состоял из двух штамповок. Дальнейшая его обработка была минимальной. То есть двигатель получился очень технологичным, на него же прикрепили гидромуфту и получили законченный силовой агрегат. С тележкой тоже не парились, взяли американку, у нее был поворотный поводок, поэтому мудрить самим рулевым устройством не пришлось, а вот на задние колеса мост не ставили, схалтурили, приспособили цепной привод только на одно колесо. Нам же важно было проверить принцип, а если понравится, будем уже думать предметно, что ставить, задний мост как на автомобиле, или использовать две гидромуфты.

По цеху тележка гоняла без проблем, на улице уже похуже, дорожки между цехами не везде выровнены, и ведущее колесо частенько пробуксовывало, а вот попытки покататься где-нибудь еще приводили к печальным последствиям. Ну, так и не предназначены тележки для дальних поездок.

Иван Михайлович (директор) снисходительно смотрел на наши художества, а потом махнул рукой, мол, баловство это все. Но тележка эта в цехе так и осталась, хотели привести ее в первоначальное состояние, но работники цеха уговорили не делать этого. Однако работа не оказалась бесполезной, опять же в инициативном порядке мы на основе этого двигателя сделали отдельное тяговое устройство с одним колесом, и снабдили его рогами как на мотокультиваторе. Подсовывай устройство под передок телеги, чтобы нагрузка была на колесо и катись куда хочешь. Осенью тридцать восьмого года наша поделка оказалась на какой-то выставке военного снаряжения и там кому-то в голову пришла мысль взгромоздить передок пушки сорокопятки на наше тяговое устройство. У посетителей подобная конструкция вызывала улыбку, слишком уж необычно выглядел артиллерист, лихо разъезжающий верхом на противотанковой пушке. Смех смехом, но у кого-то это отложилось в памяти, конечно, именно так делать не стали, но наркомат вдруг проявил интерес именно к нашему двигателю, заказ на них оказался приличным, в тридцать девятом году потребовали изготовить две тысячи таких двигателей. Хрунов сначала схватился за голову, но когда мы ему продемонстрировали весь техпроцесс, с которым должна была справиться одна мастерская, успокоился.

— Ладно, это мы как-нибудь переживем, — проворчал он, — но чтобы в следующий раз с такой инициативой никуда не лезли.

* * *

Новый год настает!

С Новым годом, с новым счастьем!

Время мчит нас вперед!

Старый год — уже не властен!

Это я к чему? А вот ни разу не догадаетесь. Думаете это я о празднике нового года? Ну, в принципе да, а вообще нет. Все дело в том, что в конце сентября 1938 года во главе Главного управления государственной безопасности встал Берия Лаврентий Павлович или будет правильней Лавренти Павлес дзе Бериа.

Многие покрутят пальцем у виска и скажут, нашел чему радоваться, сталинскому палачу? И я с ними не соглашусь, радоваться есть чему, это время окончания большого террора. Уже в октябре в Иркутск приехал десант из Москвы и всех наших «оборотней в малиновых околышах» запихали в те же самые подвалы, в которые они загоняли простой народ. Тут нужно признать, что Берия тоже не был агнцем божьим, и зубки у НКВД остались прежними, но расстрелы без суда и следствия прекратились и теперь просто так тебя под белы рученьки, в подвалы не тащили. Да, к нему тоже было немало претензий, потому как для наполнения шарашек спецам могли шить дела без зазрения совести, если не находили реальных причин, но все же согласитесь, то, что было до тридцать восьмого года и стало после, большая разница.

А новый год…, что новый год, праздновали конечно, в клубе авиазавода. Так-то я не любитель подобных праздников, но тут Дмитрий Степанович пошел на принцип, мол, парню почти восемнадцать лет, а он как волчонок от всех прячется, нельзя в наше время быть вне коллектива. Подозрительно выглядит, понимаешь. Вот кто бы говорил, на себя бы посмотрел. Но в чем-то он прав, скоро мне понадобятся характеристики, и хорошая характеристика от комсомольской организации не помешает.

Пришлось присоединяться к своим комсомольцам и тащиться в клуб авиационного завода, который достроили в прошлом году. Нормально попраздновали, буфет организовали замечательный, а оркестр, извините, в новогодний праздник я не признаю, да еще любительский. И это…, за нарушение постановления правительства надо бы наказать секретаря партийной организации завода, ведь что говорилось в постановлении? При праздновании нового года доклады не читать. А он читал, коротенько так, минут на сорок. Но тут надо признать, что читал интересно, все-таки в газетах многого не писали, но Огурцова из Карнавальной ночи он мне чем-то напомнил.

Все-таки циник я конченный, девушки мной заинтересовались, глазками сверкают, а мне скучно до безобразия, ну не хочется мне этих вздохов-ахов разводить, поэтому все больше постарше нравятся, но тут облом, из тех, кто постарше, на меня внимания не обращают. С большим удовольствием посмотрел выступление художественной самодеятельности. И загрустил. Соскучился я по концертам двадцать первого века, а здесь ни микрофонов, ни спец. эффектов, все как то голо и двумерно. Хм, что-то я туплю, в Иркутске театр никуда же не делся? Хотя нет, музыкальный театр, где будут ставить оперетты, появится только в сороковом году, а в драматический лучше не ходить, смотреть пьесы Горького «На дне», то еще удовольствие. Или на фильм сходить? Вроде как видел там афишу комедии Волга-Волга, видимо повтор в прокате, наши комсомольцы еще весной от него были в восторге, до сих пор песни напевают. Давненько я его не смотрел, все решено, завтра схожу вечерком. Но одному идти на фильм как-то не совсем хорошо, надо будет соседку пригласить. Вроде бы девушка серьезная, мою мелкобуржуазную сущность на дух не переносит, но решительная как молоток, гвоздь может и не забьет, но по пальцам попадет сто процентов. За это ее и уважаю, она не опустится до всяких глупостей, вроде любовь-морковь, у нее к мужчинам всего два обращения: гражданин и товарищ…. Я у нее где-то посередине между этими обращениями, вроде как уже не «гражданин», но еще не «товарищ».

Глава 7

Впереди крутой поворот

20 декабря 1938 год. Москва.

— Так говоришь, хороший самолет у товарища Поликарпова получился?

— Очень хороший, товарищ Сталин. Без доработок, конечно, не обойдется, очень много новшеств Николай Николаевич в нем применил, требуется время, что бы заставить их работать как надо, а так сразу скажу, этот самолет получше немецких будет. Надо бы как-то ускорить его испытания.

— Последнее время ходят слухи, что товарищ Чкалов начинает проявлять своеволие, старшие товарищи ему уже не указ, по его словам, «боятся взять на себя ответственность». А я так считаю, правильно товарищ Берия отстранил заслуженного летчика от полетов. Если этот летчик не выполняет распоряжений главного конструктора, то ему не место среди испытателей его самолета. Вы поняли товарищ Чкалов.

— Понял, товарищ Сталин. Но все-таки я испытатель, мне летать надо, а тут в какой-то памятник самому себе превращаюсь. Скоро мхом покрываться начну.

— Летать заслуженному летчику никто не запрещает, а вот лишать других права быть первыми, не по-товарищески. Надеюсь, вы не будете игнорировать приказы товарища Берии?

Для Валерия Павловича такой разговор был неприятен, поэтому он коротко кивнул и быстро переключился на другую тему.

— Мне вот только одного не понятно, где-то в Иркутске мальчишки разрабатывают новую конструкцию мотора и этот мотор гораздо лучше тех, над которыми бьются опытные конструкторы. А самое странное, что их двигатели пошли в серию без малейших доработок, раз и сделали, как будто им чертежи отработанного мотора кто-то передал.

— На наши заводы уже передавали чертежи рабочих моторов, покупали мы лицензии, — махнул рукой Сталин, — но это не сильно помогло. А иркутские моторы еще не зарекомендовали себя, посмотрим, что дальше получится.

— Так я чего и говорю, товарищ Сталин, их же еще в начале этого года на АНТ-40 ставили, моторы эти по четыреста часов отработали, и ни одной рекламации. На госприемке тоже не нашли к чему придраться, двигатель на всех высотах как часики работал, только к оформлению документации претензии были, технология изготовления деталей недостаточно полно описана.

— Товарищ заслуженный летчик хочет сказать, что товарищи из комиссии предъявили претензии неправильно?

— Да я не то, хотел сказать, — смутился Чкалов, — я хотел обратить внимание на то, что моторы очень уж хороши.

— Этот вопрос мы обсудим в ближайшее время с наркомом оборонной промышленности, полагаю, он в курсе всего этого, прежде чем принимать решение, надо выслушать все стороны.

26 декабря 1938 год. Москва.

Наркомом оборонной промышленности Каганович М.М. уже второй раз доставал платок и вытирал со лба пот, несмотря на то, что чувствовал себя более или менее уверенно, от вопросов Сталина ему было жарко. Провал планов производства новой продукции шел по всем направлениям, но тут все-таки есть объективные причины, а вот разработки перспективных видов вооружения вообще застопорились. Единственно, что в данном случае играло за наркома, это то, что при других было еще хуже. Но это первое время, а сегодня уже спрашивают без скидок.

— Я думаю, товарищ Каганович сделает выводы из сегодняшнего разговора, — взял слово Сталин, — и исправит недочеты. Но сейчас меня интересует история с иркутским молодежным КБ, что там за мотор сделали, который еще до госприемки стали устанавливать на бомбардировщики?

— На этот вопрос лучше ответит мой заместитель товарищ Хруничев. — Сразу сориентировался Михаил Моисеевич.

— Слушаю вас, товарищ Хруничев, — не стал разводить церемоний Сталин.

— Бесшатунный двигатель инициативная разработка иркутского моторостроительного завода, — сходу начал докладывать Михаил Васильевич, — завод был запущен в начале тридцать седьмого года и должен был выпускать карбюраторы для авиационных двигателей. С заданием Иркутяне справились. Весной того же года, там организовалось комсомольско-молодежное КБ, которое взялось за разработку бесшатунного двигателя, схему которого они взяли из официальных источников. Уже в октябре ими был изготовлен первый прототип двигателя, при демонстрации он развил мощность около 1000 киловатт. На авиационном заводе в это время собирали скоростной бомбардировщик АНТ-40 у них были проблемы со штатными моторами, поэтому они решили попробовать заказать на моторостроительном заводе шесть двигателей. Заказанные моторы были установлены на самолеты в январе тридцать восьмого года. По мнению военной приемки на сегодняшний день АНТ-40 с новыми двигателями самый скоростной бомбардировщик в СССР, его максимальная скорость возросла до 505 километров в час, а крейсерская до 420-и. Летом этого года двигатели иркутского завода были сертифицированы. Однако в наркомате решение о производстве новых двигателей было принято еще в марте месяце, но для этого требовалось увеличить производственные мощности завода и установить им план производства на тридцать девятый год в количестве четырех тысяч моторов. На сегодняшний день, все строительные работы завершены, производится установка и отладка оборудования, руководство утверждает, что планы выпуска авиадвигателей нового типа будут выполнены.

— Сразу четыре тысячи? — Удивился Сталин. — Не появилось ли у них головокружение от успехов?

— Думаю, нет, товарищ Сталин, — Ответил Хруничев, — они сами предложили несколько просчитанных планов в зависимости от оснащения оборудованием и расширения производственных площадей. Планы подкреплены расчетами, мы их проверили и решили, что нас устроит вариант с четырьмя тысячами изделий в год.

— Почему тогда только четыре тысячи, если мотор настолько хорош?

— Тогда еще не были очевидны преимущества двигателей, да и проблема в алюминии, товарищ Сталин, мы просто не в состоянии обеспечить их потребным количеством этого металла. В общем-то, на этом и базируются наши планы.

— Да, опять алюминий, — пробурчал Иосиф Виссарионович, — хорошо, я понял вас. И все-таки присмотритесь к Иркутску, если там такие кадры, то, наверное, стоит им помочь чем-то еще?

— Там намечается хороший тандем, иркутский авиастроительный завод и завод авиадвигателей, — сразу подхватил Хруничев, — но объемы производства авиазавода невелики, сегодня мы думаем над тем, как расширить его мощности. Станки и оборудование сейчас изыскать очень сложно.

— Но на моторостроительный нашли.

— На моторостроительном сложилась уникальная ситуация, — помялся зам наркома, — запускали завод на американском оборудовании, с английской системой мер. Остальное оборудование надеялись переделать на метрическую систему, но оказалось, что это очень сложно и станкостроительный завод с заданием не справился. Когда с иркутянами обсуждали вопросы поставки дополнительного оборудования, они стали утверждать, что для них обузой американские станки не станут, уже привыкли на них работать. Сильный инженерный состав подобрался. Да и директор на месте.

— Вот и хорошо, что есть еще такой коллектив, — усмехнулся Сталин, — другим бы на них равняться. А к директору присмотреться надо, вполне возможно, что он как раз не на своем месте.

Это совещание тоже немного изменило историю, к апрелю 1939 года, И-180 прошел госиспытания в НИИ ВВС и был рекомендован к производству при устранении некоторых замечаний. Устранение длинного списка замечаний, грозило растянуться на годы, так как завод 21, который и занимался работами по И-180 в этот момент был занят еще одним изделием. Истребитель Пашинина И-21 на заводе считали более перспективным, а потому все силы бросили на него. А ведь заводы, выпускавшие самый массовый самолет И-16, ждали новую модель истребителя, где большая часть прежней оснастки могла быть использована в дальнейшем производстве. Иркутский авиазавод тоже получил свою долю пирога, все дело в том, что в руководстве страны возобладала точка зрения, что большое количество бомбардировщиков стране не нужно, и планы по их производству скорректировали в сторону уменьшения. Но план по наращиванию мощности иркутского авиазавода остался, поэтому зимой тридцать девятого снова началось строительство на его территории, и снова пригодились строители ГУЛага, тем более, что они уже получили большой опыт строительства цехов авиамоторного завода. Вот только лета дождаться им не дали, землю под фундаменты новых цехов отогревали с помощью дров, весь поселок в течении двух недель, страдал от дыма. Дым и потом сопровождал поселковых до самой весны, но первые дни начала строительства запомнились особенно хорошо. Потом над отогретой землей были натянуты палатки, установлены печи и работа по возведению фундаментов закипела. К концу лета требовалось закончить возведение корпусов общей площадью в двадцать тысяч квадратных метров, руководство завода сначала было полно энтузиазма, но по мере строительства энтузиазм стал куда-то пропадать. Пришло осознание того, что все это не ради их красивых глаз, планы производства будут повышены многократно, а квалифицированные кадры взять негде.

* * *

— Лен, пойдешь со мной в кино сегодня? — Это я соседку отловил, пока она еще не убежала по своим делам.

— А какой фильм? — Сразу заинтересовалась она.

— Волга-Волга, в заводском клубе авиастроителей сеанс.

— Я его видела? — Тут же морщит она свой нос.

— Ну и что, второй раз посмотришь, — пожимаю плечами.

— Вот еще, — дергает Елена подбородком, — зачем второй раз смотреть?

Я же говорил, что соседка у меня ну очень рациональная, заранее сочувствую ее мужу. Так что мне остается только развести руками, раз такое дело, буду смотреть фильм в одну харю. Сегодня так совпало, что первый день нового года упал на воскресенье, выходной день, поэтому праздник нового года как бы продолжается, к клубу подтягивается народ. А вообще, потом, в шестидесятых, этот клуб будет переименован в дом культуры имени Гагарина, но когда это еще будет, и если будет.

И так, кого сегодня осчастливить? Лишний билет никуда не делся, а продать его первому встречному не комильфо, ведь этот «встречный» будет рядом сидеть. Хм, не, ерунда какая-то, тут все группами или парами, одиночных искателей билетов нет, а, ошибаюсь, есть одна кандидатка, с такой тоской смотрит на афишу, что сердце кровью обливается. Вот ей билетик и загоню…, не в смысле продам, а так отдам, с деньгами у меня проблем нет, хватает, Дмитрий Степанович не абы кто, а главный инженер, получает как четверо рабочих, плюс премия за план, его сестра в гортопе тоже не бесплатно работает, и тетя зарплату домой приносит. Буржуи.

— Что, не видела фильм? — Подкрался я к девушке.

Она мотает головой и поворачивается посмотреть на того, кто проявил интерес. Вроде нормальная девчонка, такие мне когда-то нравились, глазки умненькие, смотрит вопросительно, вроде как «Чего хотел?»

— А хочешь посмотреть?

— Хочу, но у меня сейчас денег нет, — отвечает она, давая сразу понять, что билет выкупать не будет, и снова отворачивается к афише.

— А я денег просил? — Делаю удивленное лицо. И тут же сокрушаюсь, — вот же буржуазная натура, никак ее выдавить из себя не получается.

Ага, сейчас в ней борются два чувства, одно из них гордость: «Мне подачка не нужна»; другое, желание: «Хочу посмотреть фильм, о котором много говорят». Чувства равнозначные, поэтому явного перевеса нет ни в ту, ни в другую сторону. Надо помогать делать выбор:

— Ну, хватит здесь на плохо прорисованную Орлову смотреть, — нагло заявляю я, проявляя нетерпение, — думаю, на экране она будет лучше смотреться. Пойдем, не мешай мне делать доброе дело, а то так и останусь на частнособственнических позициях.

О, улыбнулась, значит, согласна помочь заблудшей душе.

— Виктор, — представляюсь незнакомке.

— Катя, — слышу в ответ.

— Вот и славненько, — говорю я и тихонько толкаю ее под локоток, — пошли, нечего здесь мерзнуть.

А вообще, хороший клуб заводчане построили, просторный, толкаться не приходится, вот только есть недоработки, зимой все в зимней одежде прутся в кинозал и там раздеваются, а одежду весь сеанс держат в руках, а кто и вовсе ее не снимает, с трудом протискиваясь на место.

О как, а сегодня работает буфет. Почему удивляюсь? Да потому, что редко где в эти времена можно увидеть буфеты, тем более, что страна совсем недавно ушла от карточной системы, видимо это кто-то из кооператоров договорился, чтобы в тепло пустили торговать. Ассортимент вообще-то бедноват, но пирожное и дюшес в наличии, это потому что праздник? Недолго думая, лезу в очередь и через несколько минут вываливаюсь из нее с двумя пирожными и двумя стаканами напитка дюшес.

— Угощайся, — пристраиваю я крашеный железный поднос на строганные доски, которые приделаны прямо к стене на уровне живота.

— Я…, я не хочу, — тут же пытается отказаться Катерина.

— Зато я хочу, — бурчу в ответ, — а если ты откажешься, то и мне придется отказаться. Как я буду выглядеть, если придется все это есть в гордом одиночестве? Хочешь оставить меня голодным? Прекращай вести себя как тургеневская девушка и мне не придется смущаться.

Дошло, наконец, что отказываться в таком случае просто неприлично.

Пока поглощали сладости и запивали их удивительно вкусным напитком, болтал о литературе, вроде бы что-то и говорю, но совершенно ни о чем. Начало сеанса обозначалось обычным колокольчиком на деревянной ручке и звонили здесь только один раз. Не торопясь сдал в буфет поднос, а потом прошли в зал. Толкаться не пришлось, основная масса зрителей, горя нетерпением, проскочила на свои места чуть раньше. Ряд я выбрал на проходе, сразу за партером, далековато, конечно, но зато есть куда ноги девать и никто впереди не мешает, так-то в росте я уже хорошо подтянулся, но иногда кажется на полшапки прибавить бы надо.

Да уж…, избаловал меня двадцать первый век. Картинка на экране постоянно подергивалась, и это мельтешение давило мне на глаза, а звук это вообще нечто, это ж как напрягаться приходится, чтобы разобрать что там говорят артисты. Кошмар. Только с половины фильма немного адаптировался, ну его нафиг такое кино. Так и хотелось крикнуть: — Сапожник, звук настрой!

Зато девушка была вся там, в фильме, по-моему, она даже боялась моргнуть, чтобы не пропустить чего-то важного. Вот это я понимаю полное погружение. Так и просидела в одном положении все то время, которое шел фильм. Но фильм не может длиться вечно.

— Спасибо, — выдохнула она, намекая, что нам после выхода из клуба пора разойтись в разные стороны.

— Катерина, не гони меня так скоро, — в ответ улыбаюсь я, — во-первых: покидать свою спутницу сразу не принято, я просто обязан тебя проводить, если не до дома, то хотя бы до улицы, на которой ты живешь. Во-вторых: о тебе ничего не знаю, а разве так знакомятся? Расскажи о себе что-нибудь.

— А что можно о себе рассказать? — Пожала она плечами. — Родилась я в Ленинграде, в прошлом году переехали сюда в Иркутск, сейчас живем в доме у тети, с мамой и сестрой.

Ну да, информации море. А если подумать? Кто в здравом уме бросит Ленинград и поедет в далекий Иркутск. Только тот, кому край пришел, или кого туда отправили. И про отца она ничего не сказала, а значит, есть причины, мне тоже не по собственной воле пришлось сюда ехать.

— А мама твоя где работает? — Продолжаю интересоваться я.

— Техничкой подрабатывает, — пожимает она плечами, — постоянного места работы у нее нет, куда в профкоме направление выпишут, туда и идет.

Интересно, оказывает аутсорсинг не изобретение конца двадцатого века, здесь профсоюз техничек имеется и он распределяет работы. А еще мне жутко хочется знать, как эти работы оплачиваются, судя по внешнему виду спутницы не очень достойно.

— Учишься?

— В прошлом году закончила, а с работой в поселке плохо.

— Ничего скоро хорошо станет, — ухмыльнулся я, — слышала, моторный завод работников набирает.

— Слышала, — кивнула она, — моя мама туда устроиться пыталась. Отказали.

— Понятно, — тут уж пришлось кивать мне. На завод без специальности берут только парней, женщин только в том случае, если они жены или дети работников завода. — А ты что-нибудь умеешь?

— Почти ничего, — вздохнула она, — на пианино немного играю, рисовать могу, но на заводе такие работники не нужны.

— Рисуешь хорошо?

— Преподаватель в кружке хвалил, — пожимает она плечами.

Я подбираю с земли прутик и протягиваю ей:

— Сможешь? — Киваю на нетронутую белизну снега с краю от тропинки.

— Что рисовать? — Берет она прутик.

— Что хочешь. Можешь мой портрет написать, если фантазии не хватает.

— Твой портрет? — Начинает она вглядываться в мое лицо.

— Да, портрет, — улыбаюсь я, — но только не с натуры, а по памяти.

Я думал, что увижу сейчас муки творчества, но ошибся, Катя действительно очень хороший художник, я это понял, когда увидел, как она несколькими линиями смогла перенести мою моську на снег. И ведь похож, очень похож.

— А говорила, что ничего не умеешь, если ты так и на пианино не умеешь, то я могу попробовать устроить тебя на работу. Согласна.

— Подожди, — нахмурилась она, — я тебе о себе все рассказала, а ты о себе ничего не сказал.

— Ну, допустим, ты рассказала далеко не все, — хмыкнул я, — но я не настаиваю, потом все равно придется рассказать. А обо мне, пожалуйста, сирота, прижился у тети, которую считаю мамой. Ее муж тоже мне как отец, переехали в Иркутск из Перми два года назад, для работы на моторостроительном заводе.

— И что? Ты действительно что-то можешь, или так, для красного словца? — Продолжает хмуриться Катерина.

— Что-то могу, — отвечаю ей, — но сначала ты должна зарекомендовать себя. Показать что ты умеешь. А для этого завтра нужно появиться в ОНУ моторостроительного и там напишешь пару портретов и плакат. Придешь?

Она даже секунды не думала, быстро кивает, боится, что я передумаю:

— Приду.

— Вот и замечательно. Только документы не забудь.

Прямо с утра я заскочил в ОНУ и договорился там, что к ним придет наниматься на работу художник. Я знал, что художники заводу требовались, вакансия была открыта постоянно, но требовались действительно художники, а не Остапы Бендеры, коих в СССР хватало. Потом заскочил в наше КБ и прихватил оттуда коробку заточенных карандашей Koh-i-Noor Hardtmuth, жуткий дефицит в СССР, обрезки ватмана и набор акварели с кисточками.

Ждать девушку долго не пришлось, когда я после метаний пришел в Отдел Найма и Увольнения, она уже ждала моего появления.

— Заходи, — открыл я ей дверь кабинета, и представляю ее хозяину этого помещения, — Вот Яков Эдуардович тот художник, о котором я говорил.

— Художник? — Кадровик смотрит на Катерину с подозрением, — что-то она молодо выглядит для художника.

— Так нам старики тоже без надобности, — пожимаю плечами, — я вот реквизит принес, прямо сейчас и проверим какой она художник. Согласны?

— Дерзай, — кивает он на свободный соседний стол.

Помогаю Кате снять верхнюю одежду и передаю ей «инструменты».

— Сначала портрет Якова Эдуардовича. — Обозначаю первое задание.

Девушка долго рассматривает карандаши, потом кивает и берется за работу. По тому, как она держит карандаш, я понимаю, что она действительно умеет творить.

— Однако, — через десяток минут изумляется кадровик, рассматривая свой портрет, — действительно художник.

— Теперь меня, — сажусь я напротив Катерины, — хочу потом всем хвастаться, что знаком со знаменитой художницей.

И эта работа была выполнена на отлично.

— Ой, хорошо, — вглядываюсь в свой портрет, — но есть один серьезный недостаток, Катерина Васильевна, такой недостаток, что без его исправления, принять вас на работу мы не сможем.

У кадровика при этих словах чуть глаза из орбит не вывались, наверняка подумал, что чудит молодой человек.

— Где подпись художника? — Делаю хмурый вид. — А на будущее прошу запомнить, подпись художника не ставится только на официальных документах.

— Ах, это, — облегченно вздыхает Яков Эдуардович, и подает девушке бланк заявления, — без плаката обойдемся.

* * *

Всю зиму завод наращивал выпуск двигателей и наконец, в апреле мы сумели запустить конвейерную сборку. Конвейер это громко сказано, на самом деле это было сделано сорок поворотных стоек установленных на легкие тележки, сделанные из труб. Передвигали их по узкоколейке практически полностью утопленной в пол. Первым на стойке крепился полностью собранный картер, а потом по мере продвижения по сборочной линии он обрастал остальным. В конце двигатели попадали в стендовый цех, их крепили на стенд, заливали масло, подключали подогретую воду, топливную систему и надевали, систему отвода газов на выхлопные патрубки. Вал подсоединяли с большим тормозным барабаном через гибкую муфту, чтобы протестировать работу мотора под нагрузкой. После того, как двигатель вгоняли в требуемые параметры, проводили консервацию и отправляли его в тарный цех, где он и упаковывался в ящик. Каждый двигатель сопровождала книжка сборки, где все бригады, выполняющие сборочные операции, ставили свой штамп, и расписывались. Расписывались все члены бригады, кто приложил руки к сборке мотора, это для того, чтобы потом не возникало разночтений в случае выявления брака.

По правде сказать, мы спешили, совсем скоро подтянутся конкуренты и начнутся подковёрные игры. В частности до нас дошли сведения, что, получив неудовольствие наркомата, в гонку со своим двухрядным звездообразным мотором включился Швецов, он уже заявил, что готов начать производство двигателя мощностью 1700 сил. Следом подтянулись и другие, заявленные мощности тоже соответствовали параметром нашего двигателя. Но тут есть одна маленькая особенность, которую все старались умолчать, наращивание мощности их моторов достигалось за счет увеличения литража, и, следовательно, рос вес двигателей, пусть не пропорционально, но значительно. Наш же двигатель имел огромные возможности для наращивания мощности без существенного увеличения веса и размеров, что мы и собирались делать дальше. Однако проведя совещание тройки, директор, главный инженер и парторг, решили не торопиться. Перейти на выпуск более мощного двигателя моторный завод может тремя способами: простым добавлением цилиндровой группы, доведя обще количество до трех или даже четырех пар; поставить двухскоростной компрессор; установив непосредственный впрыск топлива вместо карбюратора. Но сегодня у завода другая задача, наращивать выпуск того, что есть, очень даже возможно план на следующий год будет увеличен еще процентов на двадцать. Козырять в этот момент новыми разработками, по меньшей мере, не умно.

— Пусть у всех моторостроителей останется ощущение, что они могут нас догнать и перегнать, — предложил я Горшкову, — иначе они кинутся повторять наши наработки и директивно растащат весь коллектив по своим норам.

— Такое возможно? — Удивляется он.

— Да. Они потребуют оказать помощь, и мы будем вынуждены по требованию наркомата отправлять туда инженерные кадры. А в итоге назад, в Иркутск, никто не вернется. К тому же в случае провала сроков освоения наших двигателей, а это будет обязательно, обвинения будут направлены в наш адрес, мол, дали неполную технологическую карту. Так что когда вопросы передачи двигателя будут поставлены, нужно требовать, чтобы специалистов направляли не мы к ним, а они к нам.

— Это понятно, — кивнул Дмитрий Степанович, — но может быть стоит двигателями заняться сегодня, чтобы было время все отладить?

В отрицании кручу головой:

— Нельзя, о такой работе сразу станет известно всем моторостроителям, результаты испытаний не скрыть, наш завод полностью прозрачен для них.

— Точно, так и есть, — подтвердил мои слова Горшков, — когда я в Перми работал, мы точно знали какой завод что делает и каковы их успехи.

— А поднять мощность наших моторов мы в любой момент сможем, за это не стоит беспокоиться. — Поставил я точку.

Это он еще не знает, что между криком о достижениях и реальных результатов расстояние не меньше чем в год. Можно смело до середины лета сорокового года не беспокоиться. Сейчас меня волнует другое, И-180, который пойдет в серию с осени тридцать девятого года, откровенно сырой, он нуждается в многочисленных доработках, так же как будет нуждаться в доработках И-185. Вот если бы удалось заполучить Поликарпова в Иркутск. Так-то он здесь нафиг не нужен, но без него вносить изменения в конструкцию самолета невозможно, а значит, ошибки останутся в проекте.

И тут мне в голову приходит мысль, которая чуть ли не валит меня с ног. А кто мешает мне создать точно такую же молодежную проектную группу на авиазаводе? Никто, и идея одной перспективной разработки у меня есть. Помните самолет Аэрокобра, на котором Покрышкин летал? Где-то в это время в САШС проводятся испытания того истребителя. И в СССР кто-то подобный самолет разрабатывает, но потерпит неудачу из-за аварии опытного экземпляра. Если такой самолет будет сделан комсомольским коллективом, то это будет весомая заявка на создание собственного полноценного КБ.

Правда тут есть одно но, никто не разрешит пацанам заниматься разработкой истребителя, нужно серьезное прикрытие, а где его взять? Вы удивитесь, но есть где. В этой реальности произошло одно значимое событие, весной тридцать восьмого года был арестован Калинин Константин Алексеевич, один из основателей школы отечественного авиастроения. В той истории его расстреляли осенью в октябре, а в этой не успели, чуть раньше было наложено вето на решение троек по расстрельным статьям, видимо сдвинулся какой-то камешек. Так вот, конструктора не расстреляли, но за «вредительство» осудили и отправили отбывать срок не куда-то там, а именно на иркутский авиазавод, на должности инженера в сборочный цех. Казалось бы, почему не использовали его таланты в одной из шарашек, которые в эти времена стали плодиться как грибы после дождя. Но в том-то и дело, что Константин Алексеевич не тот человек, которого можно использовать на подхвате, поэтому главные конструкторы под любым предлогом старались отбояриться от его кандидатуры.

Да, Калинин специализировался на конструировании больших летательных аппаратов, истребители не его конек, но мой вычислитель на что? Конечно же, как всегда на пути реализации далеко идущих планов есть много «если»: если удастся договориться с руководством авиазавода, если получится уговорить конструктора взяться за это непривычное для него дело, если комсомольская организация не испугается собственной дерзости…

— Эй, железяка, просыпайся, давненько я тебя не эксплуатировал.

Ну что я скажу? Получается приличный истребитель, вооружение за счет освободившегося места спереди мощное получится и боекомплект процентов на пятьдесят больше можно запихнуть. Маневренность неплохая и обзор гораздо лучше. Да мне этот виртуальный истребитель, который вычислитель создал, нравится гораздо больше чем наши кашалоты.

Ну и с чего начнем? А начнем мы с приглашения к нам директора авиационного завода, ведь у нас был в тридцать седьмом Горелиц, а сегодня там командует Левин Израиль Соломонович, очень интересный человек, вроде как внедрил систему стендово-конвейерной сборки на заводе и увеличил выпуска бомбардировщиков в три раза. В той истории его забрали из Иркутска в Саратов, где он налаживал выпуск истребителей ЯК-1. Вот, неужели я не сумею подобрать ключик к такому человеку, и он не попадет под мое обаяние?

А вот если попадет, то придется еще и Хрунова уговаривать отпустить на вольные хлеба, что будет совсем не просто, директор уже давно понял, что мои способности на производстве очень нужны и вряд ли решит расстаться со мной добровольно. Ничего, что-нибудь придумаем, например, в этом времени очень серьезно относятся к вопросу семейственности. Если начнут муссировать эту тему, то никуда он не денется, отпустит.

Так-то с Левиным легко общаться, нормальный директор, без закидонов излишней строгости, но чувствуется, если понадобится, найдет способы воздействия, не особо будет переживать за судьбу провинившегося. Поводили его по цехам, показали оснастку, познакомили его с нашим КБ. Не сказать, чтобы он смотрел на все это без интереса, но чувствовалось какое-то напряжение, человек прекрасно понимал, что за этим что-то скрывается и не просто налаживание связей. Но вся беда, в том, что говорить с ним при нашем директоре я не мог, а покинуть нас уже не мог Хрунов. Просто неприлично пригласить директора другого предприятия и оставить его на попечение своих подчиненных. Но зато мы смогли договориться об ответном визите нашего молодежного КБ, чтобы обменяться опытом организации производства. Нам этот вопрос был действительно интересен.

Ответный визит был согласован через неделю, именно столько времени потребовалось, чтобы оформить нам допуск, хотя предприятия родственные. За это время я успел прорисовать общую компоновку истребителя и изобразить его внешний вид с разных ракурсов. Все это делалось именно для директора, выносить обратно я ничего не собирался. Тут действовал принцип, пронести на завод ты мог любой документ, а вот вынести не мог ничего. Охрана разбираться не будет, чего ты там выносишь, хоть детский рисунок унитаза, шпион и на этом все, хорошо если банальным сроком в ГУЛаге обойдется, а то и лоб зеленкой намажут.

Прошлись по цехам, посмотрели организацию работ и пришли к выводу, что у нас производство организованно не в пример лучше, хотя и здесь нашли кое-чего интересного. Но главное, несмотря на то что наша ламповая мастерская обеспечивала их в полной мере, в цехах относительно темно, у себя мы уже привыкли к новым светильникам, а здесь без солнечного света, хана, потемки. И кто это здесь такой экономный? К директору попали в конце «прогулки», он из вежливости поинтересовался нашим мнением, мы так же из вежливости выразили восторг, и на этом наш визит можно было считать законченным. Я же во время разговора положил подготовленную папочку на стол, в ней и находились все мои художества, а по выходу ее «забыл».

— Товарищи, кто из вас документы оставил? — Встрепенулся Израиль Соломонович.

— Это мое, — отзываюсь я, — там интересная информация, по одному американскому самолету, специально принес вам посмотреть.

— Хорошо, взгляну, — кивнул директор и потянулся к папке.

Вот и хорошо, посмотрим его реакцию.

* * *

— Интересно какую такую важную информацию могли мне принести? — Думал директор завода, подтягивая к себе папку. — Ага, это видимо и есть тот американский самолет.

Проект заокеанских соседей оказался действительно интересным. Интересным хотя бы тем, что двигатель в истребителе располагался за креслом летчика, а крутящий момент передавался на винт посредством двух валов по полтора метра длиной. А вот характеристики P-39D на сегодняшний день действительно замечательные: мощность двигателя: 1150 л. с., максимальная скорость: 585 км/час, масса пустого: 2642 кг, нормальная взлётная масса: 3556 кг.

Смотрим дальше, ага это уже кто-то свое предлагает, компоновка такая же, только немного уменьшена высота и увеличена длина. Но характеристики уже другие: мощность двигателя 1700 л.с., максимальная скорость 650 км/час, масса пустого 2540 кг, взлетная 3720 кг. Однако. Но если смотреть профиль самолета, то противоречий не видно. Кстати, что-то о такой разработке в СССР Левин слышал, но только краем уха, кто конструктор и где делалось, тайна, покрытая мраком.

А это у нас пояснительная записка, почитаем… Ага, из преимуществ повышенная манёвренность, хороший обзор нижней полусферы. Объективно, центр тяжести смещен назад, поэтому и маневренность, а хороший обзор от того, что кабина летчика вынесена вперед. Мощное вооружение, пушка калибром 30 мм, два пулемета 12,7 мми два пулемета 7,62 мм в крыльях. Приличный боезапас, ну да, нос получился практически свободным. Очень, очень неплохой самолет. А теперь вопрос, зачем и кто это прислал? Просто так, для повышения кругозора? Левин давно отвык так думать, если прислали, то есть причина. Он перевернул лист, на обратной стороне были записаны контактные данные автора.

* * *

Кстати, я не забыл про кинозал в заводском клубе, после того как нас в «добровольно-принудительном порядке» зазвали посмотреть фильм «ЛЕНИН В 1918 ГОДУ» набрался решительности и заявился к заведующему клубом.

— Ну да, со звуком у нас действительно есть проблемы, — согласился он, — нам же прислали колонки с большими динамиками, а они где-то под дождь попали, диффузоры намокли и их перекосило. Пришлось ставить уличные рупорные громкоговорители, да и усилитель тоже барахлит.

— Так давайте я посмотрю, может, и придумаем чего. — Предлагаю свою помощь.

— А вы специалист киномеханик? — Сразу интересуется заведующий.

— Нет, я радиолюбитель, но если моих знаний окажется недостаточно, то у нас есть специалисты, которые разберутся.

Ну что я могу сказать, колонки действительно размокли, но это только полбеды, беда в том, что после этого никто их не собирался сушить, закинули на холодный склад и они там продолжали гнить два года. То есть о ремонте не могло быть и речи, нужно делать новые от начала и до конца. Что ж, новые, значит, новые. Вот только раньше такие динамики делали не на основе постоянных магнитов, а с помощью электромагнитных катушек, поэтому мощности их были сильно ограничены, да и искажений гораздо больше, чем можно было себе представить.

Сделать мощный магнит проблем нет, сплав ЮНДК вроде бы должен быть уже известен, единственная проблема, это намотать мощное намагничивающее устройство и подобрать режим закалки. Размеры и форму диффузора мне рассчитал вычислитель, а вот с бумажной смесью и пропиткой пришлось немного помучиться, но нет проблем, которые нельзя разрешить, через две недели мы сумели сделать шесть больших динамиков, для создания звукового давления на низких и средних частотах и столько же пищалок, для вытягивания высоких частот.

С усилителем разобрался быстро, как я и думал, вся проблема в емкости конденсаторов, они в эти годы делались на бумажной основе с пропиткой, по мере высыхания пропитки их емкость сильно изменялась, отсюда и появление дополнительных искажений звука. В общем, хорошо поработали, теперь звук в зале стал другой, не нужно напрягаться, чтобы разобрать. А под конец меня допустили до проекционного аппарата, уж сильно меня дергание картинки достало. Все оказалось проще, чем я думал, банальный износ, так как этот аппарат уже успел где-то хорошо поработать. Нет проблем, неделя забот и нужные детали мы сумели изготовить, теперь изображение на экране не дергалось вверх и вниз как параличное, конечно, до идеала далеко, но прогресс был очень значительный.

Нужно отдать должное заведующему клубом, деньгами за работу он заплатить не мог, зато смог отблагодарить другим способом, предоставить мне возможность посещать премьеры всех фильмов бесплатно. От халявы я отказался, незачем людей дразнить, но на кое-что согласился, зарезервировал себе два места, а то иногда купить билеты на нужный сеанс не получается. Кстати, обычная практика, заводские постоянно держат под себя бронь, вот и я присоединил к ним еще два места.

Воспользовался этой бронью только в августе, тогда в клуб прислали новый фильм «Трактористы», ну это тот в котором снимались Николай Крючков, Борис Андреев, Пётр Алейников. Нормальный фильм немного наивный, но я его к своему стыду полностью не смотрел. На этот раз соседка сама сделала мне намек, что была бы не против его посмотреть, однако, хоть я и преодолел полностью планку «гражданин» в ее глазах, но решил, что на этом надо остановиться. А вот Катерину пригласил, нечего ей днями и ночами трудиться, такое впечатление, что весь отдел агитации на ней выезжает, почти вся красочная продукция на заводе так или иначе сделана молодой художницей. Хорошо еще, что для написания плакатов не привлекают, все-таки не решились микроскопом гвозди забивать.

— Смотрю, насели на тебя серьезно, — сказал я ей, когда увидел, сколько заготовок лежит на столах в отделе, — все хватит, а то я узнал, что у тебя и выходных не бывает. Завтра у нас по плану культурная программа, в которую включено посещение клуба при авиазаводе, будем смотреть фильм «Трактористы».

— Это ты меня так на свидание приглашаешь? — Прищурившись, спросила она.

— У-у…, — тяну я, — это кто же в этом отделе так тебя научил? Ты этих теток, которые здесь работают, слушай поменьше, а то они тебе нашепчут всяких глупостей. Свидание тут не причем, я и так могу каждый день с тобой свидеться, тут надо брать выше, я пытаюсь за тобой ухаживать, что для меня самого необычно и непривычно. Поэтому отказ с твоей стороны не предусматривается, во-первых: он нас рассорит; а во-вторых: он нанесет мне глубокую душевную рану. Застрелиться я, конечно, не застрелюсь, потому что не из чего, но переживать буду.

— Это серьезный аргумент, — кивает она, — чтобы спасти от переживаний одного молодого человека стоит согласиться.

— А я о чем? — Поддерживаю пикировку. — Представляешь, какой урон ты могла бы нанести стране, отказав мне в столь малом.

— Не такое уж оно и малое.

— Пусть будет большое, — тут же соглашаюсь я, — главное, что ты согласилась, и тем самым спасла мою жизнь.

— Допустим, твоей жизни ничего не угрожало. — Смеется она. — Но вот кое в чем тебя бы стоило проучить, а то такой напор выдержать сложно.

— Именно, жизнь наша меняется стремительно, поэтому некогда нам вести длительные осады, напор и мощь, только это приведет к победе.

— И ты готов следовать этому правилу всегда?

— Вовсе нет, но иногда приходится, а то пока будешь готовить осаду, кто-нибудь другой успеет завоевать крепость.

Катерина прыснула со смеха. Вот такая она мне нравится больше всего, и вовсе она не серая мышка, какой казалась мне вначале.

* * *

— Надо же, оказывается вот он какой, — подумала Катя, когда закрылась за Виктором дверь, — так-то, по первому впечатлению, грубоват и самонадеян, а вот присмотришься и оказывается, вовсе нет. Просто он очень по-взрослому смотрит на жизнь. Уверенно, будто все знает наперед, и поэтому с ним как-то спокойнее.

Девушка с улыбкой вспоминала первое знакомство с ним, как он ее тогда ловко взял в оборот, сразу разобрался, почему она не хочет принимать от него подарок в виде билета в кино и нашел аргументы, которым возразить у нее не получилось. А потом в буфете… ведь ей безумно хотелось попробовать пирожное, но опять же согласиться, это заранее взять на себя определенные обязательства, так она тогда думала, и опять у Виктора нашлись убойные аргументы.

А когда он вдруг решил ей помочь устроиться на работу? Она ведь сразу подумала, что это все полнейшая ерунда, кому она на моторостроительном заводе нужна. А оказалась нужна, и взяли ее туда без возражений. Тогда она еще решила, что можно было бы устроиться на завод и без помощи молодого человека, но все оказалось не так-то просто.

— Шибалин родственник главного инженера, — просветили ее работницы отдела, — да еще на хорошем счету у директора, так как возглавляет комсомольское КБ, его часто на совещания вызывают, поэтому ОНУ и не возражал. Так что, если бы не он, то никто бы и разговаривать с тобой не стал, пусть ты хоть трижды художник.

Да, зарплата у художника небольшая, на уровне разнорабочих, но все равно, значительно больше, чем у матери, с деньгами в семье сразу стало заметно лучше, даже отрезы на платья удалось купить, а не ходить в обносках как раньше. Поэтому Катерина и держалась за эту работу, старалась делать как можно больше и качественнее, чтобы к ней не возникло претензий.

На следующий день Катя пришла к клубу, как и договаривались, Виктор уже ждал у центрального входа и, увидев ее, заулыбался, промурлыкав несколько стихотворных строк:

— Катя-Катерина, эх, душа,

До чего ж ты, Катя, хороша,

Ягода-малина, Катя-Катерина.

— Стихи это хорошо, но короткие какие-то, — в ответ улыбнулась она.

— Это песня, о девушке которую тоже зовут Катей, — сообщил ей он. До сеанса у нас еще полтора часа, есть время для общения.

— Как полтора часа? — Удивилась девушка, и укоризненно покачала головой. — А я торопилась, боялась опоздать.

— Ну, кино никуда от нас не убежит, — заявил Виктор, — а вот в клубе ты, наверное, никогда не была.

— И что? Там есть что-то интересное? — Хмыкнула Катерина.

— А ты как думаешь? Пойдем, я много чего интересного могу показать, там такую отделку сделали, закачаешься.

Но вошли они внутрь не через парадный вход, который, кстати говоря, был закрыт, а через служебный, который располагался в сорока метрах.

— Добрый день, Лидия Марковна, — поздоровался он с вахтершей, и тут же представил свою спутницу, — это со мной Катерина Васильевна, решил, что ей будет очень интересно посмотреть заводской клуб.

— Если решил, то ничего не поделаешь, — смеется Марковна, — можете и в самодеятельности поучаствовать.

— Нет, у нас классический репертуар, — картинно задирает нос Виктор и поворачивается к девушке, — как ты там авторов называла? А вспомнил! Марш Мандельсон, Вольфганг Амадеевич …, дальше не помню, вроде что-то было еще про Илью Чаковского.

Все дальше смех перешел в хохот, и вахтер не могла выдавить из себя ни одного слова, только махнула рукой, мол, давайте проваливайте. Катерина тоже сначала не могла прийти в нормальное состояние. Но потом просмеявшись поинтересовалась:

— А что конкретно написал Марш Мендельсон, ты знаешь?

— Вообще-то Феликс Мендельсон написал пьесу «Сон в летнюю ночь» где свадебный марш одно из произведений, но так случилось, что именно оно стало наиболее знаменито. Все хватит об этом, смотри какая красота вокруг, а мы с тобой взялись обсуждать давно почивших композиторов.

— Музыка вечна, — заметила Катерина.

— Но мы-то смертны, и вообще музыкантов много, а я один. — Парировал Виктор.

Смотреть в клубе действительно было на что, строители очень постарались, да и «гид» оказался хороший болтал без остановки. Остановились они только в актовом зале, который оказался последним помещением на втором этаже.

— А можно? — Девушка кивком указала на рояль, стоящий на маленькой сцене.

— Искусство для народа, — хмыкнул ее спутник, — а мы и есть тот самый народ. Так что вперед, а если кто-нибудь будет возмущаться, смело показывай на меня, мол, он разрешил, а я сумею разобраться.

Естественно большой перерыв сказался, что-то получилось сыграть, а что-то нет, и Катя расстроилась.

— Зря грустишь, — пришел на помощь Виктор, — не так уж много времени надо, чтобы восстановить навык. Тут главное для себя решить, хочешь ли ты этого?

— В детстве я мечтала стать артисткой, как и большинство девочек нашего класса, — вздохнула девушка, — поэтому старалась не лениться, училась танцам, пению и игре на пианино, готовилась поступить в театральный. А теперь…

— Артисток мало, а желающих стать ими много, — хмыкнул парень, — тут мало иметь талант, надо еще оказаться в нужное время, в нужном месте. К тому же не стоит им завидовать, ты же видишь только глянец, сказку, а как они живут на самом деле, мало кто знает. Лично я очень сомневаюсь, что жизнь у них такая же, как на экране или в театре. Давай я о тебе песенку спою.

— А ты можешь играть на фортепьяно?

— Не знаю, еще не пробовал. — Заявляет Виктор, выкручивая высоту стульчика.

Первые аккорды, которые новоявленный пианист попытался взять, напоминали старания ученика, но не успела Катя съязвить по этому поводу, как вдруг его пальцы стали извлекать из инструмента вполне приличную мелодию.

— Ты смотри, — удивился он, — оказывается на фортепьяно играть не так уж сложно.

А потом, улыбнувшись, он начал петь:

— Кружатся, кружатся, кружатся

Листья над головой,

С кем тебе, милая, дружится,

С кем ходишь ты домой?

А потом начался припев:

— Катя-Катерина маков цвет

Без тебя мне сказки в жизни нет

В омут головою если не с тобою

Катя-Катерина эх душа

До чего ж ты Катя хороша

Ягода-малина Катя-Катерина[1]

— Так вот о какой песне он говорил, — подумала девушка, — а аккорды хоть и простые, но играет он совсем не как начинающий.

— Ты обманщик, — заявила она, сделав обиженное лицо, — специально все подстроил.

— Конечно специально, — не стал отрицать Виктор, — я очень надеялся, что ты не сможешь удержаться, от того чтобы не сесть за инструмент. Пойдем лучше кино смотреть, как раз время подошло.

Глава 8

Я в сотый раз опять начну сначала

Вызов от главного инженера авиационного завода поступил только на двенадцатый день, я уж потерял всякую надежду. Израиль Соломонович поступил грамотно, приглашение мне передали через Горшкова, ничего подозрительного в этом не было, контакты руководства заводов по технической и организационной стороне вопроса происходили постоянно.

— Ну, а теперь слушаю вас, молодой человек, — заявил Левин, когда я попал к нему в кабинет.

Что ж, мне есть что сказать. И я прочитал ему кратенькую лекцию, где-то на полчаса, по зарубежным разработкам перспективных летательных аппаратов и двигательных установках. Потом выдал собственный прогноз развития отечественной авиатехники, но без конкретики, обвинение в шпионаже мне ни к чему.

— Хм, — задумался директор, — можно спросить, откуда эти сведения?

— Тут есть одна сложность, — напрягаюсь я, — пока я не могу открыть источник этих знаний.

Разговор начинался по самому неприятному сценарию, но тут Левин меня удивил:

— Другого я и не ожидал, — выдал он, — но я теряюсь в догадках, почему именно мне передали эти сведения.

— Все очень просто, — чуть расслабился я, — есть сведения проверенные из заслуживающих доверия источников, и есть те, которые нуждаются в тщательной проверке. Неподтвержденная информация преследуется по закону и считается провокацией. Поделиться ей с вами можно, в приватной беседе, а вот продвигать ее дальше нельзя.

— Но ты же мог и не делиться вообще, — Израиль Соломонович смотрит на меня с интересом, конечно, он прекрасно понимает, что все это не просто так, еврея трудно обмануть.

— Все дело в том, что сейчас разгорается конкуренция между авиационными КБ, они пытаются получить в свое подчинение как можно больше опытных производств. Это позволит им быстрее создавать новые модели, и победить в конкурентной борьбе. Благодаря тому, что Иркутский завод получает новые производственные мощности, создание технического бюро перспективных разработок было бы желательным, это и дополнительное финансирование, и быстрое решение сложных технических проблем.

— Идея действительно хорошая, надо подумать, как все сделать, — кивнул директор, — но это опять не объясняет твой интерес. Хочешь стать во главе этого бюро?

— Ни в коем случае, — отмахиваюсь от такой перспективы, — а вот войти в состав молодежного КБ мне бы очень хотелось.

— Теперь понятно, кто на самом деле является инициатором нового двигателя, — усмехнулся Левин, — а как же моторы?

— Мы подходим к пределу поршневых моторов. Бесшатунный двигатель это последняя песня. Да, из нашего двигателя много чего еще можно выжать, три с половиной тысячи сил вовсе не фантастика. Но дальше тупик, нужно будет переходить на реактивную авиацию. Что касается молодежного КБ моторостроительного, то на этом отрезке времени они уже вполне могут справиться с задачей самостоятельно. И очень удивлюсь, если в следующем году их не начнут растаскивать по КБ других заводов, попасть в эту волну мне совсем не хочется. Зато очень хочется попробовать себя в решении новых задач.

— Интересно, как ты все расписал. И ведь не придерешься, логично. — Директор задумчиво смотрел на меня. — Насколько я понял, этот проект, — он коснулся папки, которую я передал, — ты и хочешь реализовать, чтобы заявить о себе?

— Не о себе, а о КБ. Во-первых: это будет весомая заявка; а во-вторых: истребитель на самом деле будет очень хорош. Очень надеюсь, что получится довести его до серии в сороковом году.

— Почему именно в сороковом? — Удивляется Израиль Соломонович.

— Я могу, конечно, ошибаться, — понижаю голос, — но по всем признакам, в этом году в Европе начнется война.

— Почему пришел к таким выводам?

— Германия очень нуждается в нефти, да и в продовольствии тоже, а колонии все поделены, ее никуда не пускают. — Поясняю логику рассуждений. — Единственная возможность получить желаемое, это отобрать у других. Думаю, «другие» будут против.

— Франция?

— Нет, первая Польша, Гитлеру нужно обезопасить свои тылы.

— А как же договор о ненападении? — Удивляется директор.

— Всегда можно найти повод для его денонсации. — Пожимаю плечами. — Мюнхенский сговор это всего лишь осторожные попытки Германии следовать предписанному курсу. Далее на пути Польша, тем более, что она ведет себя очень агрессивно отношении Германии.

На этом наш разговор закончился, Израиль Соломонович обещал хорошенько все обдумать и сообщить о своем решении.

А на следующий день я узнал, что Хрунова вызывают в Москву. Не в наркомат, а именно в Москву. Стоит задуматься, к чему бы это?

* * *

Через неделю пришло известие, нашего Ивана Михайловича двинули на повышение, будет маленькой кочкой в большом наркомате оборонной промышленности СССР. Очень даже зря согласился, здесь он был большим человеком с какой никакой защитой, там он будет никем, разменной монетой, ибо я точно знаю, что тридцать девятый год, и сороковой тоже это сокрушительный провал планов в СССР. Особенно Хрунову подкузьмит Хрущев, завод 29 в Запорожье провалит выпуск нового двигателя, и провалит не по техническим проблемам, а по организационным. Кстати, только в сороковом начнут наводить порядок с производством авиамоторов. Короче говоря, жаль человека, нормально с ним работалось. А мне жаль вдвойне, с его отсутствием исчезнет и моя индульгенция, с отпущением «грехов». Выдумаете после нашумевшего дела с осуждением руководства иркутского НКВД стали меньше писать доносов? Нет, писалось столько же, только если раньше на них реагировали оперативно, то теперь все это складывалось в папочки и откладывалось до поры до времени.

Новым директором был назначен Казанцев Михаил Афанасьевич, кто такой, где работал до этого, никто не знает. Так что, я даже не стал дожидаться, когда он вступит в должность, подал заявление, и через три дня оказался представлен самому себе. И отговорка нашлась, у меня техникум, экзамены, да еще надо срочно один курс экстерном преодолеть, время поджимает.

Сами экзамены прошли легко, преподаватели знали меня как облупленного и не сомневались в моих знаниях. А потом отдых, этим летом опять запланировал поездку на Байкал, решил на этот раз добраться до термального источника на берегу Чивыркуйского залива. Но человек предполагает, а Бог располагает. Не успел хорошо отоспаться, как Левин потребовал предстать пред его очи.

— Я тут подумал и решил, что создание молодежного КБ на нашем заводе здравая идея, — заявил он мне, — даже если у вас ничего не получится, все равно наберетесь опыта. Однако есть одно серьезное препятствие, это на моторостроительном вам разрешили партизанщину, здесь ее не будет.

— «Будет, без партизанщины в это время никак», — ухмыляюсь своим мыслям, — «иначе ни одного вопроса не решить».

Но не стоит об этом говорить вслух, есть планы, которыми можно делиться, а есть такие, которые лучше держать при себе.

— Так что надо определиться с каким КБ работать, — меж тем продолжал директор, — сначала надо наработать опыт. Могу посоветовать КБ Яковлева.

Что? Да ну нафиг такое счастье. Ни одно нормальное КБ не будет связываться детским садом в далекой Сибири, только посмеются, или того хуже, возьмут под формальную опеку. Тогда уж лучше совсем с этим гиблым делом не связываться. Нет, такие мысли надо пресекать сразу.

— Израиль Соломонович, — успеваю влезть в паузу руководителя, — не станут они с нами серьезно работать, и уж тем более не дадут зеленый свет проекту. В лучшем случае разрешат оснастку проектировать. У вас же на заводе работает Калинин Константин Алексеевич, никто на сегодняшний день не может конкурировать с ним знаниями, почему бы ему не стать наставником комсомольско-молодежного КБ?

Знал ли Левин, что на его заводе работает такой человек? Конечно, знал, не мог не знать, но был вынужден делать вид, что впервые слышит о нем. И не стоит его за это осуждать, время такое, надо быть подальше от всяких контактов с теми, кого осудили за саботаж, поэтому и директор и бывший главный конструктор существовали как бы на разных полюсах. Но вдруг появилась возможность помочь опальному конструктору чужими руками, почему бы это не сделать, тем более польза явно просматривается.

— Хорошо, — соглашается Левин, — если сумеешь с ним договориться, переведу в молодежное КБ.

Про «если» директор не зря упомянул, очень часто среди инженеров, попавших под каток репрессий, оказывались те, кто не желал передавать свои знания. Всему виной обида, так как они считали, что с ними поступили несправедливо.

— И еще, — снова Израиль Соломонович сел на своего конька, — сам видишь, какая стройка развернулась на заводе, мы пытаемся минимизировать потери, но не всегда получается. Поэтому производству мешать запрещаю, есть помещение склада рядом со вторым цехом, там и будет и ваш КБ, и мастерская, все работы, которые требуют квалифицированного труда, согласовываете с начальниками цехов. С нарядами на работы определимся позже, когда предоставите план работ.

Ну что? Опять все сначала? Почему-то в этот вспомнились строки из песни Макаревича «Пока горит свеча»:

И пусть сегодня дней осталось мало,

И выпал снег, и кровь не горяча.

Я в сотый раз опять начну сначала,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча.

Трудоустроиться на завод не стало большой проблемой, все-таки работал на моторостроительном, даже получил должность — копировщик. Расту, однако. Потом пошел знакомиться со своим формальным начальством, это надо было сделать в первую очередь, иначе могут обидеться, а допускать этого никак нельзя. До склада добрался уже только после обеда. А ничего так, нормальное помещение, кирпичное, размером примерно десять на двадцать, утепленное. Что темное это не беда, нужно только окна вниз расширить, да перегородку фанерную поставить, и можно работать.

Дабы не откладывать дело в долгий ящик, нарисовал план помещения, отметил что следует достроить и отправился к заводскому инженеру-строителю, чтобы он согласовал работы. И уж потом пошел к секретарю комсомольской организации завода, без него с комсомольцами не поговоришь.

* * *

Степан Качалов посмотрел на чертеж оснастки и скривился — тут самому бы разобраться что и как, а в цехе с ума сойдут. Ладно, потом надо будет эскизно нарисовать внешний вид, иначе задергают. Пора сбегать в столовую, сейчас «инженерное» время начнется, опоздаешь, по времени не уложишься.

Степан накинул курточку, водрузил на голову старорежимный картуз, доставшийся от отца, и побежал на выход из отдела. В коридоре его взгляд зацепился за объявление:

Сегодня в 19–30 в здании заводоуправления состоится организационное собрание комсомольско-молодежного конструкторского бюро, приглашаются проектировщики, конструкторы, чертежники, инженеры, возраст не старше 26-лет. КБ будет заниматься в свободное от работы время перспективными разработками авиационной техники с последующим воплощением разработок до опытных образцов.

— В свободное от работы время? — Хмыкнул Степан. — Нашли дураков. Да и баловство это все, уж он-то знает, как нелегок труд конструктора, работаешь, работаешь, не разгибая спины, а в конце куча ошибок, которые следует исправлять. А еще, что смущает, это возраст, не старше 26-ти. Вон даже что-то простенькое спроектировать, и то опыт нужен, а уж без опыта даже соваться к решению задачи нельзя.

Но все же объявление зацепило какие-то струны души, мысли об этом организационном собрании постоянно лезли в голову. И вечером Степан не утерпел, пошел посмотреть как будет проходить это собрание, для себя он решил, что ни в какое КБ он записываться не будет, а вот посмотреть на бесплатное представление имеет смысл. Удивительно, но желающих поглядеть что, да как, набралось много, молодые люди в основном толкались в коридоре и изредка выбегали на крыльцо покурить, так как делать это в душные летние месяцы внутри помещения не позволяли.

— Да проходите вы, чего стесняетесь? — Выглянул паренек из зала, где обычно проводились комсомольские и партийные собрания. — Прямо как не родные.

Это «не родные» многие встретили смехом, и дело пошло, все уже не чинясь, пошли занимать места на лавках. Степан пожал плечами, постоять в коридорчике и поглазеть со стороны не получилось, просто потому, что будет глупо смотреться, поэтому прошел внутрь вместе со всеми.

Когда все уселись, тот же паренек поднял руку и, дождавшись, когда стихнет шум в зале, обратился ко всем:

— Во-первых: позвольте мне поприветствовать самую активную часть молодого поколения, к которой, надеюсь, принадлежу и я сам. Во-вторых: сегодня никого, ни в какие списки мы записывать не будем, так как прежде чем это делать, надо убедиться, что все поняли, о чем идет речь, и какие проблемы им придется преодолевать. Для этого я намерен сейчас заняться скучным делом — читать лекцию о тенденциях развития авиации в капиталистических странах.

— А почему в капиталистических? — Тут же кто-то крикнул из зала. — У нас свои тенденции есть.

— Есть. — Тут же соглашается докладчик, — Но это будет темой другой лекции.

— «Не будет другой лекции», — ухмыльнулся Степан. Он прекрасно знал, что вся информация о военной технике в СССР, засекречена.

— Если кому-то станет очень скучно, — продолжал паренек, — то он может, не стесняясь, покинуть лекцию и тем самым выразить свое отношение к лектору. Это станет что-то вроде критики, которая будет им воспринята.

Тихий смешок прокатился по залу, молодежи импонировал такой стиль ведения собрания, а вот дальше «лектор» взял в руки школьную указку, открыл первый плакат, закрепленный на треноге, и несерьезное вступление все сразу забыли. Хоть и интересовался Степан авиацией, вбирая в себя любую информацию, которая оказалась ему доступной, но многого он, оказывается, не знал. Да какой «многого», надо честно признать, даже то что ему было известно, он понимал неправильно. И вот теперь в его голове все стало четко раскладываться по полочкам, ведь раньше он не знал, на какие характеристики летательных аппаратов надо обращать внимание. Казалось бы, реально важны только три параметра, скорость, количество пулеметов и высота. Но тут оказывается, что кроме скорости в современной войне важны еще маневренность и живучесть самолета, да и пулеметы бывают разные, а высота сама по себе не дает преимуществ. Что касается разработок новейшей авиационной техники, то конструкторы всегда вынуждены лавировать искать компромиссы, от того и возникают сложности.

А ближе к концу лекции началось что-то вообще невероятное, лектором было предложено сформулировать концепцию идеального истребителя. Причем он тут же на обратной стороне плакатов показывал что мешает воплощению идей. Сам Степан понимал, что это по сути своей игра, но в том-то и дело, что играть ему в такие игры нравилось.

— И так, надеюсь, мне удалось показать вам, какие сложности приходится преодолевать конструкторам при создании новых самолетов. — Заканчивал лекцию паренек. — Задачи перед ними стоят сложные, можно сказать сверх задачи, но дорогу осилит идущий. Вот и вам предлагается сделать первые шаги в неизведанное. И заключительная часть моей лекции, все кто хочет стать настоящим специалистом в деле конструирования, могут подойти на склад второго цеха, именно там будет располагаться наше КБ.

Идя домой, Степан глубоко погрузился в свои мысли, лекция действительно произвела на него впечатление, но это понятно, а вот мало кто обратил внимание на докладчика, больше часа он вел лекцию и сыпал цифрами, и ведь ни разу не заглянул в бумажку. Кто он такой? На вид пацан пацаном, и такая подготовка.

На следующий день, когда закончился рабочий день, Степан решил пройтись на склад, интересно же, как там поживает КМ КБ. А поживало оно не плохо, окна склада были значительно расширены, от того в нем стало светло, внутри плотники городили перегородку, отделяя мастерскую от самого КБ, а сами будущие конструкторы и инженеры, накрывшись накидками тщательно белили помещение. Молодой человек и сам не заметил, как оказался среди добровольных помощников. А потом так и повелось, днем он работал в отделе, а вечером бежал на склад помогать, за неделю сделали весть ремонт, потом расставили столы, затащили кульманы. Конечно же, все это было не новое, но и не полный хлам.

Началась работа в КБ без предшествующих торжеств, тихо и скромно, но Степан запомнил этот день на всю жизнь. Их, будущих конструкторов, набралось всего двенадцать человек, у всех за плечами хоть и небольшой, но все-таки опыт стояния за чертежной доской. Среди них затесался и еще один человек, который явно не вписывался в коллектив молодежи, он пристроился чуть в стороне от всех и молча смотрел на все происходящее. Виктор Шибалин, именно его директор назначил ответственным, без всяких вступительных речей, которые были бы уместны в этот момент, развернул перед ними прорисованную схему самолета, которого им предлагалось воплотить в металле. Далее последовала небольшая лекция, почему именно такая схема компоновки истребителя им предлагается.

— А почему мы не можем взяться за классическую схему? — Удивился тогда Степан.

— Здесь все очень просто, — кивнул Виктор, — классическими схемами занимаются такие зубры самолетостроения, как Поликарпов. У его КБ опыт и наработки, которые нам только предстоит осознать. В этих условиях ничего значимого сделать мы не сможем, как бы ни старались у нас все равно получится хуже. А взяв за основу эту схему, мы наберемся опыта и получим возможность испытать ее жизнеспособность.

— Тогда почему за это не взялся сам Поликарпов?

— Тут есть одна проблема, — кривится Шибалин, — проблема, которая и нам в будущем доставит много неприятностей. Это план. За всеми КБ закреплены производства, которые они вынуждены курировать, у них просто нет времени проверять все идеи. А у нас пока есть.

— Ну, только если так, — задумался молодой инженер.

— А теперь позвольте представить вам Калинина Константина Алексеевича, конструкторское бюро под его руководством создало больше десяти конструкций летательных аппаратов. Очень надеюсь, что молодым конструкторам удастся оценить знания Константина Алексеевича и перенять его бесценный опыт.

При этом Степан увидел, как сам Калинин встрепенулся и с удивлением посмотрел на Виктора. Видимо у них не было достаточно времени, чтобы прояснить все вопросы, однако конструктор от возражений воздержался.

— Ладно, — хлопнул Виктор ладонью по столу, — времени у нас не так много, так что надо поспешать, давайте нарезать задачи.

Степану, как самому опытному, досталась хвостовая часть самолета, ему дали схему нагрузок и профиль, надо было просчитать конструкцию силовых элементов и воплотить ее в чертежах. Вот тут-то и пришло понимание того, что к самостоятельной работе он совершенно не готов, даже не имел представления, за что конкретно надо браться.

— Вижу у вас затруднение, молодой человек, — услышал он голос Константина Алексеевича за спиной, — не бойтесь, это нормально, вы же впервые взялись за такого рода задачу. Давайте сначала рассмотрим уже известные схемы силовых элементов, а потом перейдем к конкретике.

Комсомольско-молодежное конструкторское бюро? Да ничего подобного, скорее это была начальная школа для молодых конструкторов, так как, только взявшись за настоящее дело, они смогли осознать, что ничего из себя как специалисты не представляют. Пришлось практически заново осваивать сопромат и учиться прочей специфике авиастроения. Учеба давалась трудно, не привык Степан к таким нагрузкам на свою бестолковую голову, даже начал подозревать, что все это было затеяно, чтобы показать всю его неспособность воспринимать новое. И, тем не менее, что-то дельное стало постепенно вырисовываться, и удивительно, но конструкция вдруг переросла эскизный проект.

Так-то Степан уже давно бы махнул рукой на КБ, зачем лишний раз насиловать себя? Но неожиданно обнаружил, не может он вот так просто сдаться, нельзя подводить своих товарищей. За то небольшое время, пока они здесь осваивали новые премудрости, сложился коллектив единомышленников, уйти из него, значит предать. Вот незадача.

А еще его очень заинтересовал Шибалин, тому было достаточно мельком взглянуть на эскиз или чертеж, чтобы выявить все ошибки и найти верное решение.

— Как это у него получается? — Спрашивал молодой человек у Константина Алексеевича, — тут голову сутками ломаешь, а он раз и предлагает сделать еще лучше.

— Думаете, я смогу ответить? — Улыбался Калинин в ответ. — Я таких людей еще на своем веку не встречал.

— Видимо не просто так его директор ответственным на КБ поставил, — сделал вывод Степан.

— Его уровень это не «ответственный», — пожал плечами учитель, — его смело можно ставить ведущим конструктором в любое КБ. Так что учитесь, пока у вас есть такая возможность, когда появится настоящая работа, учиться станет некогда.

— Настоящая? — Подумал комсомолец. — А это тогда что?

* * *

Константина Алексеевича я нашел в сборочном цехе, там он занимался сборкой очередного стапеля, работа сложная и достаточно тягомотная, после установки всех ограничителей требовалось «вогнать» конструкцию в контрольные точки. Наступал момент истины, вылезали все огрехи в изготовлении деталей. Естественно никто не разбирал конструкцию при обнаружении брака, поступали так, как поступали на производстве во времена всего советского периода, хватались за напильники и доводили конструкцию до ума. Даже анекдот на эту тему сочинили:

Украли американцы у русских чертежи истребителя. Собрали — паровоз. Разобрали, собрали — паровоз! Что делать, выкрали русского специалиста. Спец берёт чертёж, смотрит, смотрит и говорит: «Там же внизу маленьким шрифтом: после сборки обработать напильником».

Ага, смейтесь, смейтесь, но факт останется фактом, на любом производстве напильник и молоток наиглавнейший инструмент, без них никуда. Кстати, реальный случай из жизни, в семидесятых годах с запчастями для автомобилей было сложно — дефицит. У одного инженера конструктора на Москвиче сломалась ручка открывания двери. Что делать, такую запчасть не продавали? Тогда он на свалке нашел кусок металла подходящего размера и за три дня, включая выходные, в гараже, с помощью ножовки по металлу и напильника выпилил ручку. Вот она, настоящая обработка напильником.

Так вот, Калинин как раз и занимался такой обработкой конструкции, при этом работал почему-то он один, гегемоны рядом тоже присутствовали, но в работе не участвовали. Меня увиденное очень заинтересовало, поэтому потихоньку присоединился к группе бездельников. Конечно же полностью скрыть свое присутствие мне не удалось, но молодость и рабочая одежда позволили сойти за «своего». На вопрос, а какого хрена я здесь уселся, ответил:

— Сказали здесь подождать.

Ну что можно сказать? Печальна судьба осужденных в эти непростые времена, пусть он и на производстве, пусть и инженерная должность, но отношение к «бывшему» со стороны окружающих очень неприязненное. И это при том, что большая часть работы по допиливанию делалась именно им, можно сказать, товарищи с воодушевлением рубят сук, на котором сидят.

— А чего он там один возится? — Делаю удивленное лицо.

— Пусть возится, — сплюнул рабочий, — беляк бывший, интеллигент, поделом. Некуда ему деваться, если бригада план не выполнит, он в первую очередь за все ответит.

Такое не слишком приветливое отношение к специалистам меня не сильно покоробило, уже успел насмотреться на моторостроительном, но все же, там специалистов ценили, ибо знали, без них никак. Но здесь, если смотреть со стороны моих шкурных интересов, все складывается как нельзя лучше — раз не ценят, значит легко отпустят. Так и произошло, как только начальник цеха увидел записку от директора завода, так сразу облегченно выдохнул:

— Забирай, а то как на паровом котле сижу, не знаю в какой момент взорвется.

Удивительно, правда. Это все потому, что пока за невыполнение плана с него не сильно спрашивают. Но ничего, времена стремительно меняются, еще незаметно, но гайки производственной дисциплины начинают закручивать, потом дойдет, что разбрасываться специалистами себе дороже.

— Эй, ты куда его забираешь? — Забеспокоились лодыри, когда предъявил бригадиру приказ начальника цеха.

— Как куда? — Тупо смотрю на них. — У вас здесь есть кому работать, а там работа стоит.

Какая работа? Где стоит? Никто уточнять не стал, авралы здесь хроническое явление. Еще бы им не быть при такой организации работ.

* * *

— Угощайтесь, — подвигаю я ближе к Калинину кружку с «чаем», а проще с травяным сбором, который здесь заменяет настоящий индийский чай. Следом выставляю из тумбочки сахарницу и газетный кулек с маленькими плюшками, это Антонина Ивановна выпечкой увлекается и надо сказать получается у нее очень хорошо.

— Благодарю, — кивает Константин Алексеевич.

Я невольно обращаю внимание на его руки, в отличие от других работников сборочного цеха они у него чистые. Почему удивляюсь? Да потому, что в эти времена перчаток рабочим не выдают, верхонки, конечно, есть, но какая в них работа, поэтому чернота от металла за многие месяцы работы прочно въедается в кожу, никакое мытье не помогает.

— Секретный состав? — Киваю на его руки.

— Да никакой это не секрет, — ухмыляется он, — воск с тавотом, перед работой смазываю руки. Отмывается быстро и чернота сходит.

— С тавота не только чернота сходит, — качаю головой, — от длительного применения и кожа заодно с грязью может сойти.

В ответ только пожимание плечами. Понятно, ведь этот человек за свою долгую жизнь не только над чертежами корпел, зачастую он сам, своими руками воплощал задумки в металле, так что опыт по этой части у него большой.

— Какой работой на этот раз предстоит мне заниматься? — Не выдерживает Калинин.

И я его понимаю, ведь как это выглядит со стороны: в цех приходит какой-то молодой рабочий, а здесь я предпочитаю не выпячивать свою принадлежность к работникам умственного труда, предъявляет записку и забирает расконвоированного с собой. При этом утверждает, что он нужен срочно для выполнения другой работы. Но работы нет, вместо нее предлагают чаи распивать.

— По специальности, Константин Алексеевич. — Тоже швыркаю горячий чай и тянусь за плюшкой.

— Это понятно, — кивает он, — но в чем конкретно она заключается.

— Конкретно? Даже не знаю, — изображаю задумчивость, — но думаю, вы сами с этим определитесь.

— Даже так, — хмыкает Калинин, — вы меня заинтриговали, молодой человек. И все же?

— Нет, так будет неинтересно, — мотаю головой, — сейчас я схожу к представителю НКВД переоформлю на вас заявку, а потом состоится организационное собрание. А пока можете почитать газеты, и есть еще информационные обзоры за этот год, подозреваю, вам будет очень интересно взглянуть на них.

Газеты конструктора не интересовали, а вот в обзоры он вцепился, оно и понятно, хоть эти документы и не были секретными, но гриф «Для служебного пользования» на них имелся, так что никто его с зарубежной техникой знакомить не собирался. Что касается «Для служебного пользования», то подозреваю, все дело в ограниченных мощностях наркоматовской типографии, на всех журналов не хватало, чтобы они дошли до специалистов были вынуждены ввести ограничения. Спорное решение, надо сказать, от того и потом и возникали проблемы с кругозором.

С представителем вопрос согласовал быстро, следом метнулся в ОНУ и закрепил полученный результат, оформил Калинина как инженера-конструктора. Будет он работать с полной отдачей или нет, интересовало мало, главное есть его имя, теперь никто не будет гнуть губы в усмешке, обсуждая амбиции комсомольцев.

Вечером в мастерской, как и планировалось, собрались «комсомольцы», веселая компашка, шутки и смешки, подколки… надо признать, «совместный труд, для моей пользы, он, объединяет» (кот Матроскин). Речь толкать не стал, хотя может, и надо было, но решил, пусть привыкают к рутине, а то за лозунгами иной раз работы не видно.

— А теперь позвольте представить вам Калинина Константина Алексеевича…

Эх как его проняло, думал он мне здесь в качестве авиационного конструктора надобен, чтобы вывести проект на приемлемый уровень, нет шалишь, пока он мне нужен как наставник, учитель, а уж думать о «высоком» ему придется когда-нибудь потом. Кстати, понял, чего от него ждут быстро, и не стал отказываться от наставничества, сразу без подсказки «пошел в народ». Это хорошо, значит, сработаемся. Естественно, первое время, ничего дельного от молодежи не ждал, нечего от них ждать, здесь и специфика и полное отсутствие знаний, поэтому не сильно беспокоился. Но все же иногда приходилось подгонять, учеба это хорошо, но нужно чтобы и выхлоп был. И, естественно, приходилось корректировать ход творческой мысли молодых да ранних, хоть и можно было достичь требуемого разными путями, но откровенный тупик мне даром не сдался.

Прошло около месяца и первые чертежи силовых элементов, наконец-то, увидели свет. Очень хорошо, возможно мы даже в сроки уложимся. Ну а я пока приступлю к созданию макета. Но не успел обзавестись верстаком, как Калинин решился на серьезный разговор.

— Виктор, я понимаю, что нужен вашему комсомольско-молодежному КБ только на момент становления, — начал он, — но все же хотелось бы знать, понадобится ли мой опыт в дальнейшем?

— Конечно понадобится, — хмыкаю в ответ, — после того как мы сумеем собрать опытные экземпляры истребителей, о КБ станет широко известно и многие молодые люди захотят к нам присоединиться.

— Я не совсем о том, — поморщился конструктор, — я не отказываюсь учить молодежь, но хотелось бы иметь свое направление.

— Константин Алексеевич, — вздыхаю я, уставившись в пол, — вы же понимаете, что вам нельзя заниматься проектированием самолетов. Стоит появиться хоть одному чертежу за вашей подписью и на нас наедет НКВД, инициируют проверку деятельности и обязательно приплетут какой-нибудь саботаж.

— А если это будет что-то не связанное с летательными аппаратами?

Так-то я могу понять этого человека, его лишили права заниматься делом, которому он посвятил всю свою жизнь, даже сегодня, помогая молодым повысить свою квалификацию, он мечтает заняться чем-то своим, во что может вложить свою душу. Так-то у меня есть планы на будущее, но там будет все сложно, причем настолько, что справиться смогут очень немногие. Однако если подумать, то может быть это как раз и есть то, что сделает из Калинина незаменимого специалиста. Но все это потом, сначала надо доказать состоятельность КБ, а это возможно только после того, как полетят наши опытные изделия.

Хотя, нет, есть одно дело, которое надо сделать срочно, ведь собирать фюзеляжи мы будем не на стапелях, а значит, желательно иметь трехмерный координатограф, помощью которого можно будет контролировать положение деталей при сборке. Вещь не очень сложная, но времени на ошибку и раздумья нет, этот инструмент нам нужен срочно, желательно еще вчера. Но мечты, мечты, макет придется мне собирать без него… да пофигу, у меня в голове такой координатограф, все компьютеры двадцать первого века завистью изойдут.

— Да, эта вещь действительно нужна, — помрачнел Калинин.

Так, товарищ не понимает. Приходится потратить еще некоторое время, чтобы объяснить мою задумку: сделав координатограф, Константин Алексеевич получает доступ к более сложным разработкам, к тренажерам для летных училищ. Да, непрестижно, уважение и почет только разработчикам боевой техники, но мало кто понимает насколько это нужно, со временем отношение изменится, главное чтобы не было поздно.

По-моему удалось убедить человека, по крайней мере, я не увидел признаков зарождающейся депрессии.

* * *

Придя как-то вечером в КБ Степан увидел прямо посреди мастерской уменьшенный макет скелета будущего самолета. Выполнялся этот макет из тонкой жести, элементы конструкции вырезались тут же в мастерской и принимали требуемую форму с помощью киянки на оправках. Степан знал, что, несмотря на игрушечные размеры, дело то кропотливое и требует хороших навыков от слесаря жестянщика.

— Ух ты, — изумился он, разглядывая вполне угадываемую конструкцию.

— Нравится? — Тут же откуда-то вынырнул Виктор.

— Еще бы, — Степану действительно нравилось смотреть но воплощение чертежей в металле.

— Придет время, мы сделаем макету обшивку, установим маленький двигатель и испытаем его в полете.

— В полете? А это как? — Озадачился комсомолец.

Но оказалось, есть такая возможность, конечно, это не полноценный полет, но все-таки лучше чем ничего. С этого дня в голове молодого человека снова все перевернулось, ведь он считал, что до окончания работ еще далеко, и не им сиволапым соревноваться с настоящими КБ, а тут вдруг вот оно, осязаемое доказательство их коллективного труда. Оказывается, они тоже могут делать настоящие самолеты. Пусть работы предстояло еще много, но главное уже можно воочию видеть плоды своего труда.

* * *

Двадцать пятого августа меня позвали к директору.

— Хотел спросить как у вас продвигаются дела? — Заявил он мне. — Так-то по отчетам я вижу, что не плохо, а на самом деле? Появились какие-нибудь трудности?

— Если не по отчетам, то дела идут гораздо лучше, чем ожидалось, — сообщаю Левину, — чертежи почти на выходе, сейчас воплощаем все в уменьшенном макете. За это время ребята здорово подтянулись с профессиональном плане, поэтому я уверен в светлом будущем КБ.

— Вот и замечательно, в октябре будем перемещать цеха на новые площади, и начнем готовиться к выпуску нового Поликарповского истребителя. На этот момент в сборочный цех не будет сильно занят, так что успевайте.

— Это хорошо, — обрадовался я, а то сборка самый больной вопрос, фюзеляж мы сделаем сами, а вот крылья и начинка… даже не представлял, как пропихнуть опытный образец в сборочный цех, — как только макет закончим так сразу и займемся фюзеляжем.

— Значит, срыва сроков не ожидаем. — Утвердительно кивнул Израиль Соломонович, и тут же перевел разговор на другую тему. — Помнишь, ты утверждал, что в этом году начнется война в Европе?

— Я и сегодня готов это утверждать, — удивляюсь, к чему это он.

— А вот и нет, двадцать третьего августа СССР и Германия заключили межправительственное соглашение о ненападении. Теперь почти все страны в Европе связаны соглашениями, так что оснований для войны нет.

Да уж, вот именно двадцать третьего основания и появились, Гитлер опасался СССР, так как не знал, как он отреагирует на агрессию, но теперь были сняты последние ограничения. Что касается СССР, то Сталин нисколько не беспокоился за беспокойных соседей, так как прекрасно знал, что совсем недавно в адрес высшего германского руководства поступило предложение от поляков, они были готовы предоставить свою территорию для агрессии в отношении Советского Союза. Тут уж поляки сами себя перехитрили, они старательно портили отношения как с СССР, так и с Германией, а потом кричали о том, что с ними нечестно поступили. Нечестно с ними поступили французы, как раз в то время когда Гитлер колебался, они сигнализировали, ему, что не будут выполнять союзнических обязательств в отношении Польши. В этих условиях у СССР не было иного выхода, как заключить договор о ненападении, ведь никто не был уверен, что вслед за Польшей Гитлер не попробует вторгнуться в Советский Союз, более того и Франция и Англия наоборот были уверены, что так и будет.

Относительно секретного протокола, по поводу которого сломали немало копий, ничего особенного сказать не могу, смотрел я его, ничего такого страшного в нем нет, обе страны заявляют о зонах своих интересов. Да кто только не заявляет о зонах своих интересов, у США например зона интересов весь мир, и что? Поэтому нечего было обижаться, стоило только Англии или Франции заключить с СССР коллективный договор, никакого бы пакта не было. Но, увы и ах.

— Посмотрим, — пожимаю плечами, — вроде бы немного времени осталось.

Второго сентября Израиль Соломонович прислал мне записку, в которой написал: 1-го сентября вооружённые силы Германии перешли границы Польши.

Однако в этот день было и еще одно значимое событие, о котором мало кто упоминает — в Советском Союзе введена всеобщая воинская повинность, призывной возраст снижен с 21 до 19 лет. Меня пока это не касается, мне только зимой исполнится девятнадцать, однако в КБ я не один тружусь. Но беспокоился зря, на всех заводах выполняющих оборонные заказы была установлена бронь, так что никого от меня в армию не призовут.

И так, первый этап мы сумели преодолеть, сегодня в КБ уже шестнадцать энтузиастов, половина которых комсомольцы. Кое-кто усмехнется, мол, что комсомольцы, что другие молодые «человеки», разницы никакой. Вынужден не согласиться, комсомольцы тридцатых, это не комсомольцы позднего советского периода. Комсомольцы тридцатых идеалисты, энтузиазм из них хлещет, кто бы согласился отрабатывать по вечерам еще четыре часа ради какой-то цели. А вот они готовы потратить свое личное время ради будущего страны. Да, комсомольцы и в эти времена тоже бывают разные, не буду этого отрицать, но в КБ подобрались увлеченные молодые люди.

В общем и целом повторилась ситуация с КБ моторостроительного завода, мне было проще все от начала и до конца сделать самому, но нельзя, коллектив должен быть, без него со мной никто дел иметь не будет. Да и как утверждать чертежи, если в них не будет кучи подписей? Вот то-то и оно. В отличие от энтузиастов я не имел другой работы, поэтому, как только был сделан первый сборочный чертеж, вязался за работу. Может показаться, что ничего сложного в сборке макета нет, но это не так, ведь нужно было все силовые конструкции макета изготовить в пропорции 1 к 5-и, только так можно было проверить, насколько удобным в обслуживании получится летательный аппарат. Да и соблюдать формы в этом случае не так просто, это у меня был вычислитель, который на любом этапе сборки подсвечивал отклонения от нормы, а как оно будет в сборочном цехе.

Макет сразу делался рабочим, то есть в конце он был обшит (обтянут перкалью), установили маленький двигатель, подобный тому, что устанавливался на мотокар, выклянчили мы такой на моторном заводе, выточили из дерева двухлопастной винт, установили тяги руления, к ним подцепили тросики длинной в тридцать метров. Ручку управления прикрепили к трубе, которая и возьмет на себя компенсацию центробежных сил…. Единственно, что внешне отличало макет от настоящего самолета, это не убираемое шасси и специальные подруливающие флажки на концах крыльев. Последнее предназначались для того, чтобы в какой-то мере компенсировать центробежную силу и создавать натяжение тросиков управления, когда ее нет. Осталось только получить разрешение на проведение предварительных испытаний.

— Уже? — Удивился Левин. — Хочу тоже посмотреть.

— Нет, нельзя, — замахал я руками, — эффект присутствия начальства все испортит.

— Что за эффект? — Интересуется Израиль Соломонович.

Тут я ему и рассказал, как проходили первые испытания нашего двигателя.

— Да, серьезный аргумент, — рассмеялся Левин, — так говоришь Хрунов прямо на пол залег?

— Там все залегли, — вздыхаю я, — куски дисков с заклепками вылетали из коробки сцепления как пули. Просто чудо, что никто не пострадал.

— Ладно, первое испытание проводите без меня, — согласился директор, подписывая мою служебную записку, — но потом показать все равно придется.

— Будьте уверены, без этого никак не обойдется.

В стороне от летного поля выбрали место, которое нам показалось наиболее ровным, скосили траву и прямо в центре в землю забили трубу, один конец которой был заглушен. Забили полностью, из земли ничего не торчало, внутрь вставили другую трубу, на которую и закрепили ручку управления.

Первое испытание это рулежка, заслонку карбюратора установили в положение 1 и запустили двигатель. Макет побежал по кругу. Нормально бежит, изредка подскакивает на неровностях, но видно, что центровка выполнена как надо. Сделав два круга двигатель заглох, кончился бензин, как и было запланировано. Второй этап, взлет, положение заслонки в позицию 2 и вперед. Когда макет набрал приличную скорость, плавно наклоняю ручку на себя, и макет так же плавно поднимается в воздух. Из-за пределов границы круга раздается дружное ура, это комсомольцев переполняют эмоции, да и других зрителей добавилось, персонал, работающий на аэродроме, никуда не делся. Ну и наконец, ставим заслонку в положение 3, это почти полная мощность двигателя. Макет взмывает вверх с короткого разбега и начинает набирать скорость, усилие на ручке управления становится значительным, и я начинаю опасаться за прочность конструкции. Но все прошло нормально, сделав три круга, макет удачно спланировал и сел.

Чуть погодя, осматривая макет, я понял, что мы были на волосок от катастрофы, тяга, принявшая всю нагрузку от тросиков на себя, почти выдернула болты крепления из корпуса макета, еще немного и все наши труды разбились бы о землю. Вот, а присутствовал бы директор, конфуза было бы не избежать. Пришлось срочно усиливать конструкцию, то есть серьезно отклоняться от проекта. Потом была еще пара испытаний, где отрабатывал управление макетом, а то просто летание по кругу не впечатляет, и только тогда осмелились пригласить Левина.

Нам было чем гордиться, макет смотрелся как настоящий самолет. Короткий разбег взлет, несколько больших кругов по кругу, потом минимальные круги на высоте, выполнение горок, от которых дух у зрителей захватывало, а в самом конце демонстрации крутанул мертвую петлю. Ее сделать можно только одну, иначе тросики управления перекручиваются несколько раз, а перекрутить ручку управления не получается, усилие слишком велико, если со штыря снимешь, обратно уже не поместишь.

— Ух ты, — удивился Израиль Соломонович, — как настоящий.

— Конечно. — Пожимаю плечами. — Представляете, если бы на нем радиоуправление стояло?

— А ведь хороший самолет должен получиться, — осматривает директор макет, после посадки — сбоку вроде выглядит объемно, а посмотришь спереди, так как раз наоборот.

— Ну да, лобовое сопротивление у него меньше чем у истребителей делающихся сейчас. — Поддакиваю ему. — Пора опытный экземпляр собирать.

— Пора, так пора. — Соглашается директор. — Готовь расширенную записку, проведем технический совет. Там и решим чего и как.

Глава 9

Нам разум дал стальные руки-крылья

Воскресенье двадцать четвертого сентября, опять жду Катю у центрального входа в клуб авиационного завода. График работы у меня сейчас очень напряженный, да и у нее тоже, не получается у нас встречаться по вечерам, зато воскресенье полностью в нашем распоряжении. Так-то тусоваться в клубе нам не очень комфортно, мы уже перешли в несколько иной статус отношений, но тащиться в будущий комсомольский парк, с болотом и чахлыми березками еще хуже. Туда ведь все влюбленные со всей округи собираются. И вместо уединения получается Красная площадь в часы наибольшего наплыва посетителей. Одно слово — неприятно.

О, идет. Замечаю я ее издалека, но когда она подходит ближе, понимаю, что-то случилось, и глаза красные от слез и нос платком натерла. Неужели кто-то умер? И тут она сходу попадает мне лицом в грудь и начинает рыдать в голос. Со свиданьицем. Долго пытаюсь успокоить девушку, и, в конце концов, мне это удается.

— Ну а теперь рассказывай, что случилось, — пытаюсь выяснить причину.

— Меня с работы уволили, — снова начинает она лить слезы.

— Тю … нашла о чем горевать. — Сразу выдохнул я. — Мне уж в голову пришло, что с родными приключилось чего, а тут всего лишь с работы попросили. С какой хоть формулировкой?

— Несоответствие должности. — Продолжает хлюпать она. — К нам на завод художник со стажем пришел устраиваться, а у меня стажа нет, у него передо мной преимущественное право.

— Это кто тебе такое выдал, «преимущественное право»? — Удивляюсь формулировке. — Насколько я знаю, так только в правилах вождения пишут.

— Не знаю, где и чего записано, — вновь орошает она мою грудь своими слезами, — но работу я потеряла.

— С работой решим проблему, — демонстрирую я уверенность, — не велика потеря, не очень-то там тебя ценили.

— Будто в другом месте лучше оценят, — бурчит она, — обидно, я так старалась.

— Все, прекращай себя жалеть, ничего страшного не произошло, — окончательно беру ситуацию под контроль, — сейчас идем, надо предупредить Зинаиду Николаевну, что сегодня тебе не до занятий. Буду тебя натаскивать по будущей специальности.

— Какой специальности? — Удивляется она, забыв о своем вселенском горе.

— Станешь у меня химиком.

— Смеешься?

— Ничуть, — Сделаем из тебя хорошего специалиста, пусть тогда кто-нибудь попытается воспользоваться «преимущественным правом».

Думаете почему я тут разглагольствовать начал? А вот потому, что примерно через месяц, на заводе будет организована химлаборатория, которая будет отвечать за контроль химических реагентов солевых ванн и газовых составов, качество топлива. Солевые ванны на производстве, особенно авиа, вещь необходимая, ведь проводить термообработку корпусных деталей и штамповок на открытом воздухе невозможно, должен же кто-то следить за качеством соляных расплавов. Но не это важно, у меня есть большие надежды на химию, нужны качественные олигомеры, к которым относятся эпоксидные смолы, без них хорошие стеклопластики не сделать. Это уже дальний прицел, с обшивкой самолетов и сегодня огромные проблемы, а уж во время войны все авиазаводы встанут, нормально заработают только тогда, когда алюминий по ленд-лизу от американцев повезут.

Кстати, по поводу алюминия, запросил вычислитель насчет производства крылатого металла химическим путем. Оказывается это возможно, причем получать его можно в промышленных масштабах, однако как всегда есть ложка дегтя в бочке меда, хотя тут стоит говорить о гораздо большем количестве вонючего компонента. Причем в прямом смысле. Все дело в том, что в предлагаемых химических реакциях сочетание реагентов при высокой температуре действовало как катализатор окисления азота, и на выходе мы должны получить не только большое количество всякой сопутствующей гадости, но и оксида азота. Но, если на химических предприятиях этот оксид (лисий хвост) можно хотя бы попытаться отловить, то здесь ничего не получится, слишком большой расход воздуха.

Конечно, это мало кого будет интересовать во время войны, но запускать-то такой завод надо сегодня, а он за десяток лет существования «до и после» все вокруг превратит в безжизненное пространство. Нет уж, лучше привычный электролиз, который можно значительно улучшить, повысить КПД и применить инертные аноды. Но это отдельный разговор.

С этого дня пришлось полностью переходить на работу по «сдвинутому» графику, оно и правильно, ведь КБ начинало работу с шести вечера, когда заканчивалась первая смена. Теперь утром я бежал в клубную библиотеку, где учил Катю по будущей специальности, а в два часа после полудня тащился в наше КБ.

Не скажу, что учеба девушке давалась легко, все же специфики много, но упорство и прогрессивный метод обучения, который любезно предоставил вычислитель, позволили нашпиговывать мозг знаниями гораздо быстрей чем обычно. Верите, так-то в химии не в зуб ногой, знаний никаких, но тут и сам невольно стал разбираться, скоро придется перейти к практическим занятием, ибо «теория без практики мертва» (спорное утверждение, но пока это так). По поводу практики потом договорились с Осоавиахимом, была такая организация у нас под боком, которая имела собственные химические лаборатории, когда узнал, чем они занимаются, долго смеялся. Все мы слышали о нормах ГТО — Готов к Труду и Обороне, но мало кто знает, что было и еще нечто подобное, только называлось оно Готов к ПВХО — противовоздушная и противохимическая оборона. Ну, насчет основной задачи разговоров нет, в то время готовились к химической войне, отравляющих газов в мире накопили очень много, поэтому требовалось просветить население как действовать при газовой атаке. Учения проводились повсеместно, вспомните хотя бы эпизод из «Золотого теленка», когда Остап Бендер попал на учения ПВХО. Но в том-то и дело, что кроме основных функций у Осоавиахима были и дополнительные, это помощь сельскому хозяйству, травля вредных насекомых и контроль заражения местности, и здесь уже без хорошо оснащенной лаборатории не обойтись. Уж не знаю, какая нужда в том на холодных просторах Сибири, но нам это здорово пригодилось.

А еще железяка вдруг сама проявила инициативу, уловив мои рассуждения по поводу стеклопластика, поведала, что есть относительно простой способ получения нитей из оксида алюминия, которые в паре с полифениленсульфидом, можно использовать для изготовления сверхлегкой брони. Ага, дело глаголет. И не только броня нужна, можно вообще штамповать детали самолетов, от которых требуется выдерживать большие нагрузки. Но это дело будущего, никто не решится проталкивать новую технологию, когда из традиционной технологии есть еще чего выжать. Неожиданно пришла в голову мысль, почему именно эту технологию навяливает мне вычислитель, вроде слышал, что карбид бора гораздо лучше, а как насчет него? А вот никак, облом, оказывается, традиционный метод получения нитей из карбида бора очень трудоемкий и дорогой, а другой способ недоступен — в железяке стоит ограничитель на технологии, нельзя давать прорывные технологии хроноаборигенам. Да так и сказал, оказывается я хроноабориген. Вот с…ка!

— Ладно, хрен с ним, пусть буду хроноабориген, подавись, — насупился в ответ, — но я хроноабориген двадцать первого века, а ты накладываешь ограничение на тридцатые годы века двадцатого.

Ответ был примерно таким: есть технологии, которые можно реализовать в рамках сегодняшнего развития, а есть такие, которые требуют серьезных научных исследований, нельзя впереди лошади бежать.

— А как же с синтезом психотропных веществ, полтора года назад?

— Объективная необходимость.

Вот так. Это уже не рояль в кустах, а механическое пианино, о чем бы ни мечтал музыкант, а играть он будет лишь то, что заложено в программе. Интересно, а технология стержневых радиоламп не требует серьезных научных исследований? Ой, что-то здесь нечисто, вредничает железяка, сама себе на уме. И все-таки дуться на нее не стоит, я, конечно, могу, но подозреваю, что ей от этого ни холодно, ни жарко, а вот мне самому кисло придется. Тут надо думать, как снова создать «объективную необходимость».

Но есть еще одно дело, которое требовалось уточнить именно сейчас. Проблема в том, что мощность двигателей в настоящее время растет как за счет оборотов, так и за счет степени сжатия, а качество топлива остается на низком уровне, ведь нефтеперегонные заводы до сих пор представляли из себя большие самовары. Но дальше, мириться с таким положением дел нельзя, чтобы исключить детонацию в двигателях, надо повышать октановое число авиационного бензина. Для этого в США сегодня активно используют тетраэтилсвинец, который будет бичом двадцатого века, так же можно использовать каталитический крекинг, он не только позволит резко улучшить глубину переработки нефти, но и даст возможность получить более качественный бензин. Однако, с каталитическим крекингом пока проблема, требуется долгая и кропотливая работа, и дело вовсе не в технологии. Однако есть еще одно вещество, которое будет открыто гораздо позднее, оно и станет альтернативой ядовитому свинцу. Речь ведется о дициклопентадиенилжелезе, чуть язык не сломал, открытом случайно в 1951 году и получившим название Ферроцен. Не знаю, насколько сильное влияние оно будет оказывать на здоровье людей, но по сравнению с тетраэтилсвинцом сойдет за лекарство. Что? Тоже под запретом?

Нет. Тут вычислитель сподобился сообщить, что никаких особых познаний для его синтеза не требуется, поэтому препятствий для «открытия» не видит. Вот и хорошо, значит, Ферроцен скоро «случайно» получит лаборантка химической лаборатории при авиазаводе, и так же «случайно» добавит его в топливо, прежде чем начнет проверять октановое число. А потом произойдет то, что и должно произойти, лаборантку «подвинут», а лавры первооткрывателей присвоят себе те, кто должен представлять советскую науку. Главное, чтоб лаборантка при этом не трепыхалась, ее тоже не обидят — «первооткрыватели» умеют быть благодарными.

* * *

Наконец-то мы поставили в мастерской сразу две платформы из труб, они нужны для постройки фюзеляжей будущих самолетов. Как только фюзеляжи будут готовы, они переедут в сборочный цех, к сожалению, крылья делать самостоятельно мы не могли, этим займутся «профессионалы», а нам остается только курировать ход выполнения проекта. После удачного полета макета энтузиазм молодежи зашкаливал, да и в целом в цехах узнали о нашей инициативе, поэтому все работы по этому направлению получили негласный приоритет. Тут еще надо учесть, что хотя в КБ все кроме меня работали бесплатно, работы в цехах выполнялись за наряды, поэтому на нас не смотрели как Ленин на буржуазию. Даже мне пришлось удивляться тому, как быстро выполнялись заказы. Так или иначе, но к концу октября фюзеляжи были готовы для финальной сборки и их перевезли в сборочный цех, а наши изделия получили название «Комсомольский проект Иркут». Меня это несколько покоробило, ведь комсомольцев у нас только половина состава, но даже не вякнул, без ссылки на комсомол ничего бы не получилось. А если учесть, что после ликвидации СССР на обломках авиастроительной отрасли возникнет корпорация «Иркут», которая утрет нос всем авиастроителям в мире (сарказм, если что), то можно считать даже неплохо получилось. А тут еще и сложившаяся ситуация нам подыграла, пока завод находился на перепутье, работы в сборочном цехе было очень мало, надо отдать должное руководству, основную часть работников оперативно перекинули на другие участки, но не всех. Вот эти «не все» дружной толпой навалились на наши изделия, даже сложно отслеживать процесс стало.

Вот здесь-то наши конструкторы и поняли, в чем на самом деле заключается работа КБ на заводе. Мало ли чего мы там нафантазировали в чертежах, сермяжная правда жизни требовала от нас постоянной замены одного на другое. То одно оборудование по месту не лезет из-за того, что размеры чуть отличаются от заявленных, то другое согласовывать приходится, ибо того что запланировано в настоящий момент нет в наличии. А уж история с охлаждением мотора это вообще песня. Двигатель находится за креслом пилота, набегающих потоков вообще нет, обдув водяного радиатора только принудительный и тут оказывается, что нужную нам крыльчатку завод самостоятельно изготовить не может. Бред, такое впечатление, что где-то затесался скрытый враг. От нас потребовали установить на корпусе воздухозаборники, мол, так принудительное охлаждение не понадобится, а то, что эти воздухозаборники «сожрут» километров тридцать скорости, это уже никого не волнует.

Закончилось тем, что пошел к директору и попросил разрешение сделать эти работы на моторном заводе, у них там как раз занимались внедрением нагнетателя, в проектировании которого я «поучаствовал». И как делать крыльчатки они знали. Знали и сделали это играючи, после этого случая, начальник одного из цехов авиазавода был предупрежден о не полном соответствии занимаемой должности. А он действительно не очень-то хорошо разбирался в технических вопросах, работал скорее как администратор, а некоторые недальновидные товарищи, вертели им как хотели, но надо сказать работал до недавнего времени без нареканий.

Отдельная песня это передняя стойка шасси, сам завод шасси не изготавливал, получали от смежников, с основными шасси вопросов не возникло, с небольшой доработкой приспособили от И-16-го, а вот передние стойки пришлось делать самим. Тут главное было не накосячить, поэтому весь процесс я был вынужден контролировать от и до, на меня даже две докладные накатали, вроде как мешает выполнять работу. Плевать, Левину сразу объяснил, что несколько раз хватал за руку рабочих, пытающихся отправить детали в брак, но зато стойки сделали как надо, с первого раза, что по нынешним временам происходит не часто.

Что касается винтов с изменяемы шагом, то тут не должно было быть никаких проблем, они уже существовали и применялись. Однако я опять решил обратиться за помощью к вычислителю, нам требовалась конструкция управления, которая позволяла делать винт реверсивным, что позволяло тормозить самолет при пикировании. Я очень хорошо помнил проблемы срыва потоков воздуха при больших скоростях, что стало причиной многих смертей. Железяка не подвела, она выдала не только саму конструкцию поворотного устройства лопастей, но и заново пересчитала их профиль, что позволило на десяток процентов увеличить эффективность винта на высоких оборотах, а это очень важное дополнение. Естественно, не обошлось без проблем, «нестандартные» винты и устройство управления оказались камнем преткновения для квалификации работников авиазавода. Пришлось засучить рукава и вместе с заводскими инженерами шаг за шагом проходить всю производственную цепочку. Первое время на меня опять посыпались жалобы, но не долго, после того как некоторому инженерно-техническому персоналу воочию показал как «высококвалифицированные» работники пытаются помножить на ноль коллективный труд, до них начало доходить, что не все прекрасно в этом мире. Под конец даже начал привыкать изображать из себя цербера, то есть отлавливал бракоделов и изредка постукивал по бестолковкам особо талантливых, фигурально выражаясь.

— Хоть НКВД к разбирательствам привлекай, — бушевал Израиль Соломонович, — за что не возьмись — провал. У вас на моторостроительном так же было?

— В точности, — киваю в ответ, — но тут надо учесть, что сам директор на заводе сам НКВД рулил, поэтому обошлось без крови, кого уволили, кого понизили в должности. Но без решительных мер порядок не навести, главное потом опять назад не откатиться.

— Понятно, — задумался директор авиастроительного, и достал газету «Правда» от 27 ноября, — ты угадал с оккупацией Германией Польши, а что на это скажешь.

А что там? Вглядываюсь в заголовки. Ага: «Наглая провокация финляндской военщины вызвала огромное возмущение трудящихся нашей страны», «На удар провокаторов ответим тройным ударом»… Понятно, это же начало Советско-Финской зимней войны.

— А что тут сказать? — Пожимаю плечами. — Война!

— Так уж и война? — Удивляется Левин.

— Да, и эта война будет для нас очень неприятной, — делаю осторожный прогноз.

— Что-то ты совсем не то говоришь, — хмурится директор, — тебе не кажется, что силы несопоставимы, раздавят и не заметят.

— К сожалению, такие же настроения царят во всей армии, — вздыхая, поясняю причины, которые привели меня к таким выводам, — как бы ни казался слаб противник, надо всегда относиться к нему серьезно. А у нас опять считают, что шапками закидают. Халхин-Гол уже показал, что без серьезной подготовки ничего дельного не получится.

Интересно, знает ли Левин, как на самом деле развивался «конфликт» с японцами? Ого, как глазами сверкнул, значит, знает, евреи они такие, информируют друг дружку потихоньку. Ну ладно он, у него связи в высоких сферах, а вот откуда мне известно? Спросит? Не спросил, однако задумался. Вот и хорошо, такому можно доверять, хоть и не той веры.

Кстати, а у меня самого какая вера? А не знаю, но уверен, «воду в аквариуме кто-то меняет». Ладно, время открываться еще не пришло, а когда придет будет ясно по результатам.

Как бы то ни было, но первый экспериментальный образец выпустили со сборки, в начале декабря, пора его облетывать, и искать детские болезни. В очень неплохой срок уложились, ну и я тут постарался, все огрехи вычислитель отлавливал на стадии сборки. В воздух самолет подняли уже через три дня, ну а дальше рутина, наработка приемов пилотирования самолета с задней центровкой и проверка управляемости на всех режимах полета. Короче, у меня сложилось впечатление, что испытатели решили просто поиграть новой игрушкой, ну дети, прямо слово, хоть и большие. Не обошлось и без замечаний к конструкторскому коллективу, но даже самые упертые понятливо кивали, перемещение приборов туда-сюда не замечание, а пожелание. Просто было нельзя без них, иначе другие могут подумать, что испытатели отнеслись к работе безответственно.

Вот он «подарок» завода к новому году, передо мной лежит копия заключения программы заводских испытаний, ЗАВОДСКИХ! Бред в полный рост, какие нафиг заводские испытания опытного образца? Узнают в наркомате направят сюда команду из дурдома, чтобы всех умников повязать. Сам я в кабинете директора в тот момент, когда ему принесли сей документ, не присутствовал, но подозреваю, его подобные художества наших испытателей здорово повеселили. А посмеяться было над чем: максимальная скорость на высоте: 670 км/ч, у земли 590 км/час, масса пустого 2720 кг, максимальная взлетная 3650 кг., Скороподъёмность: 20 м/с… И это на движке в 1300 сил?

Ага, вот так на коленке рекордный самолет? Очень смешно, представляю, сколько доносов сейчас лежит у представителя НКВД. Конечно же, это заключение дальше никуда не пошло, умерло в тот момент, когда его увидел директор, он еще не выжил из ума такую провокацию отправлять по инстанции. Вместо этого вызвал меня и хорошенько так прошелся по умственным способностям, мол, такая светлая голова и такому идиоту досталась. Ага, это он еще мою справку не видел. Ну, а мне ничего не оставалось, как страдать за чужую глупость.

Да, действительно, верить заводским испытателям никак нельзя, не понимают они всех последствий, результаты по скорости явно завышены, а измерение скороподъемности вообще чьи-то фантазии. Даже если проводить замеры без весовых макетов вооружения и при почти пустых топливных баках, да даже если и с топливом нахимичили, все одно недостижимая величина. Догадываюсь, рисковали они чтобы выжать из нашего изделия максимальные показатели страшно, из-за ухищрений центровка самолета должна еще больше сдвинуться назад, так что кроме как цирком такие испытания назвать нельзя, вот был бы у нас двигатель в 1700 л.с. тогда да, можно было о таких скоростях и скороподъемности говорить, а так… Интересно, кто это решил нас так подставить?

Кстати о двигателе в 1700 сил, есть он, как когда-то мы планировали, установили двухскоростной нагнетатель, как раз сейчас проходит испытание на моторном заводе, это уже старый директор поспособствовал, видимо слишком беспокойная ему должность в Москве досталась, вот и потребовал форсировать работы по увеличению мощности и высотности. Потом очередь дойдет до технологии производства форсунок, но то не скоро, там уже по мощности выигрыш будет небольшой. Естественно мимо такого факта мы пройти не могли, сразу договорились, что как только там закончат с испытаниями, мы ставим этот двигатель на второй опытный экземпляр истребителя, и тогда уже будем смотреть, каких высот достигнет наше изделие. Высот это не в переносном смысле, а прямом.

Что касается авиазавода, то все получилось гораздо лучше, чем я ожидал. Новые производственные корпуса построили, оборудование привезли, и уже успели установить. И-180 должен пойти в серию и сейчас на заводе готовят оснастку, сверху спущен план запуска в 300 машин на сороковой год. Не то чтобы много, но и немало, пока еще весть цикл производства отшлифуют, потрудиться придется. Вот только вдруг все застопорилось, начались какие-то непонятные подвижки в наркомате. Ну как непонятные, для меня все предельно ясно, очередное перетряхивание в авиационной отрасли. Недавно от КБ Яковлева человечек в Иркутск приезжал, и имел приватный разговор с директором. Думаю, сманивал его, и теперь Левин ходит задумчивый, здесь вроде все налажено, жалко покидать такой завод, а как там еще будет? В той истории он ушел под крыло Яковлева, не задумываясь, а здесь колеблется.

Пусть колеблется, а вот мне колебаться нельзя, подкатил к нему со шкурной просьбой, я же обещал Катерине, что пристрою ее на авиазавод.

— Что-то на тебя не похоже, — нахмурился директор, — решил воспользоваться своими возможностями?

— А у меня есть, эти возможности? — Тут же пытаюсь вылезти на наглости. — Девушка готовый химик, вот характеристика из Осоавиахима, вот документ об окончании курсов. Да и не прошу же я ее сразу на должность ставить, пусть в лаборатории проверят ее знания и там дальше сами решают.

Да, вот такой я пушистый наивный зайчик… а вот хрен там наивный, и я, и Левин прекрасно понимаем, что подпись директора на заявлении, с любой резолюцией, кроме отрицательной — приказ обязательный к исполнению. Вот никак не рискнет заведующий лабораторией отказать соискателю работы с подписью директора на заявлении… если тот хоть раз видел таблицу Менделеева.

— Хорошо, — тяжело вздыхает Израиль Соломонович, — очень надеюсь на твою порядочность, пока ты меня еще ни разу не подвел.

— И не подведу, — осторожно забираю у него заявление, не дай бог чернила размажутся, — вы еще гордиться ей будете.

— Ну-ну, — слышу в ответ, — на свадьбу не забудь пригласить.

Как встретил нас заведующий лабораторией? Да как и должен был встретить, долго вглядывался в резолюцию директора и пытался угадать, чего конкретно от него хотят. Не придя ни к каким выводам, он решил сам устроить Катерине экзамен, и в конечном итоге, убедившись в ее компетентности, дал добро на оформление в ОНУ. Вот и хорошо, как гора с плеч, дальше осталось подготовить «случайное» открытие. Но это потом, новый год на носу, неужели я высплюсь?

* * *

Михаил Моисеевич Каганович, пока еще нарком авиационной промышленности, снова внимательно просмотрел документы поступившие из Иркутска по линии НКВД.

— Ерунда, какая-то, — бурчал он, — сначала двигатель, теперь самолет. Им там заняться больше нечем?

Он хорошо помнил историю с авиационным двигателем, тогда пришлось рискнуть, и ведь не проиграл. Но и не особо выиграл, то был единственный случай, который пошел ему в плюс, а вот по остальным направлениям мрак, кроме ничем необоснованных реляций, похвастаться было нечем. В начале января сорокового года состоится заседание правительства и его уже предупредили, что обещаниям больше никто верить не станет.

Нарком с раздражением откинул бумаги в сторону — тут такое сейчас творится, не знаешь за что хвататься, а эти опять засветились. Так-то им ничего не предъявишь, комсомольская инициатива, поддержанная местными партийцами, да еще и планы завод не провалил, директор на хорошем счету, но все-таки, самолет… без согласования в наркомате…. Теперь вот сиди и думай, то ли наказать, то ли похвалить. И промолчать не получится, сигнал поступил, да не один. Правда надо бы еще разобраться с этими «сигналами». В одном случае утверждают, что созданное при заводе комсомольско-молодежное КБ занимается прожектерством, а директор и парторганизация покрывает творящиеся безобразия. В другом же, с точностью до наоборот, что тот же директор зажимает инициативу комсомольцев и пытается скрыть от всех, тот факт, что сделанный по чертежам КБ самолет является рекордным.

— Хм. — Михаил Моисеевич, снова подвинул к себе документы. — Интересно, кто это указал такие характеристики? Да уж, тут «зарубить» не получится, вдруг они на самом деле соответствуют, после такого просто снятием с наркомов не обойдется. А собственно чего я голову ломаю?

Долго раздумывать нарком не стал, уже к вечеру в недрах его структуры родилось распоряжение по которому директору иркутского авиационного завода предписывалось направить опытный экземпляр самолета комсомольского проекта «Иркут» в НИИ ВВС для проведения испытаний.

* * *

Интересно как история пытается вернуться на прежний путь, в декабре тридцать девятого года погиб всенародный любимец Чкалов Валерий Павлович. Во время выполнения фигур высшего пилотажа у его самолета заглох мотор. Но высота была большая, аэродром в пределах видимости, поэтому он решил совершить посадку с неработающим двигателем. Однако осуществить это ему помешал довольно таки сильный встречный ветер и до полосы он немного не дотянул. А дальше, как и моей истории, самолет зацепился за провода. Естественно было расследование и виновных нашли, а если бы не нашли, то назначили, правда авиакатастрофа никакого отношения к поликарповскому истребителю уже не имела.

Но самому Поликарпову это не помогло, после возвращения из Германии, где группа советских конструкторов знакомилась с достижениями Третьего Рейха в области самолетостроения, Николай Николаевич с ужасом обнаружил, что всё его КБ по существу разгромлено. Из него на различные направления забрали около восьмидесяти лучших конструкторов, жалобы в различные инстанции ни к чему не привели — старого наркома сняли на заседании правительства 11 января 1940 года, а новый еще не вошел в курс дела. Но пока главный конструктор метался по инстанциям, остатки конструкторского бюро целенаправленно выдавливали с завода, где обосновался А. И. Микоян с большей частью бывшего КБ Поликарпова. Вроде бы все повторяется, но тут вмешивается иркутский авиационный завод в лице директора Левина, он поднял отчаянный вой в наркомате, что заводские мощности скоро начнут простаивать, надо либо начинать выпуск нового истребителя, либо запускать другое изделие. Которое, кстати сказать, в данный момент находится на госиспытаниях.

* * *

— Вот еще незадача, — пробурчал Николай Николаевич, когда его ознакомили с письмом из Иркутска, — а мне некого туда от КБ послать, людей совсем нет, даже некому над новым проектом работать. Хоть сам туда езжай, 180-ый в серию запускать.

— Вот и запустили бы, — сразу ухватился за идею новый нарком, Алексей Иванович Шахурин, — утерли бы нос своим оппонентам.

— Но это же Иркутск, — вскинулся Поликарпов, — нет у них ни площадей, ни мощностей.

— Ошибаетесь, — нахмурился Шахурин, — теперь в Иркутске производственных площадей без малого тридцать пять тысяч квадратных метров. Так что есть, где развернуться.

— А как же люди?

— А что не так с людьми? — Отмахнулся Алексей Иванович. — Вы же в Иркутск не навсегда уедете. Запустите в серию свой истребитель и вернетесь. А если запуск пройдет хорошо, то сами выберете, где вам размещаться, никто возразить не посмеет.

Николай Николаевич задумался, а ведь дело говорит нарком, в далеком Иркутске не придется толкаться локтями с всякими прожектерами, да и потом, вернувшись на белом коне ему не придется обращать внимания на злопыхателей. А если все сложится удачно, то там же можно будет продолжить работу над новым проектом.

Но сначала надо срочно посмотреть на то изделие, которое иркутяне отправили на госиспытания, не зря же они пугают, что у них есть альтернативный вариант. Вот по испытательному образцу сразу станет видно, стоит ехать к черту на рога или все же продолжать попытки выбить площади для И-185 в Москве.

Когда он приехал на аэродром, ветер мел поземку по взлетной полосе, температура в эти дни опустилась ниже семнадцати, но в ангаре техники бодро готовили один из самолетов к вылету.

— Ага, вон оно что, — сразу смекнул конструктор, когда увидел, что двигатель находится в средней части фюзеляжа, — конструкцию с американской P-39 слизали. А что? Так-то самолет неплохой, вот только двигатель слабоват. Надо будет его внутри рассмотреть, тогда можно будет составить свое мнение о квалификации иркутских работников.

Покрутившись еще возле истребителя Поликарпов отправился к начальнику НИИ.

— Здравствуйте, Николай Николаевич, — сразу поднялся он навстречу Поликарпову, — какими судьбами.

— Добрый день, Александр Иванович, — отозвался главный конструктор, — вот приехал на изделие из Иркутска взглянуть. Надо мнение об их умении работать составить. А то посылает меня к ним наркомат И-180 в серию запускать.

— Изделие из Иркутска? — Хмыкнул Филин. — Это изделие на сегодняшний день лучшее, что есть в СССР. В первый раз прислали такой самолет, параметры которого соответствуют заявленным. А качество работ на опытном образце лучше серийных, особых переделок фюзеляжа, как это бывает почти всегда не видно, огрехи, конечно, можно найти, только если сильно придираться.

— Ничего удивительного, — хмыкнул главный конструктор, — ведь они с американца конструкцию слизали.

— Идею да, — кивнул начальник НИИ, — они этого и не скрывают, а вот во всем остальном это их оригинальная разработка. Да и пожиже американец против них. По размерам «Иркут» больше, и грузоподъемность у него тоже больше, высотность, скорость… все значимые параметры выше. Да сами взгляните.

Филин отыскал соответствующую папку на столе и передал ее Поликарпову.

— Так-так, — Николай Николаевич погрузился в чтение бумаг. Просмотрев один лист, он хмыкнул, потом впился взглядом в другой и поднял на начальника НИИ глаза полные удивления. — Как такое может быть?

— Что конкретно вас удивляет?

— Да все удивляет, — возмутился Поликарпов, — скорость, скороподъемность, радиус виража.

— Так вы посмотрите, характеристики двигателя, — посоветовал Александр Иванович, — тысяча семьсот сил, двухскоростной нагнетатель. От того и скорости на высоте такие. А представляете, если они двигатель в две тысячи сил поставят?

— С места в небо стартовать будут?

— Зря вы так, — насупился начальник НИИ, — самолет у них получился очень хороший. Будем рекомендовать его для запуска в серию.

— Э…. — Только сейчас до Николая Николаевича дошло, что «Иркут» является его прямым конкурентом. Конечно, у его КБ в запасе есть еще одна перспективная разработка, которая опережает время, но кто сказал, что иркутские конструкторы на этом успокоятся? — Вы уж не обижайтесь на меня, такие характеристики, просто невероятные, кого угодно собьют с толку.

— Ничего-ничего, я сам не поверил, когда сопроводительную записку читал, — подобрел Филин. — Но вот провели серию испытаний и пришлось поверить.

— А кто сейчас испытателем?

— Автономов.

— Знаю его, он наш СБ испытывал, хороший летчик. — Похвалил его Поликарпов.

— У нас плохих нет, — услышал он в ответ.

* * *

— Да уж, — рассматривал Поликарпов из окна поезда Ленинский поселок Иркутска, — дыра дырой. Хотя нет, вон там вроде бы имеются четырех этажные здания. Но все равно дыра.

Мнение еще больше укрепилось, когда его везли на завод по разбитой дороге, и хотя на ней сейчас был снежный накат, который скрывал большинство выбоин, машина гремела нещадно. А вот сам завод королю истребителей понравился, это от вида новых, просторных цехов, есть, где развернуться. Если сильно не приглядываться чем-то даже на немецкие заводы похоже. А освещение — песня, не какие-то там тусклые лампочки в светильниках высоко под потолком, когда нормально работать можно только в дневное время, а именно освещение, яркое и не контрастное. Николай Николаевич сразу им заинтересовался, оказывается, при моторном заводе построили мастерскую по изготовлению ламп нового типа, использовавших люминофоры. И, главное, директор не из тех, кто будет отбиваться от любых работ до последнего, наоборот ждал и надеялся, что с прибытием главного конструктора наконец-то закипит работа.

— Ну что, будем запускать сто восьмидесятый в серию? — Ухмыльнулся Николай Николаевич после знакомства.

— Давно ждем полный комплект чертежей, — кивнул Левин, — надеюсь, смежники не подведут, а то будет как с АНТ-40, планеры стоят, а начинять нечем.

— С этим все нормально будет, — отмахнулся Поликарпов, — давайте сейчас определимся с размещением моих людей из КБ и завтра можно начать работу. И еще, мне бы хотелось встретиться с вашими разработчиками истребителя.

— Эм…, — сразу заюлил директор, — разработками изделия «Иркут» у нас занималось комсомольско-молодежное КБ в инициативном порядке. Никто даже не мог предположить, что у них что-нибудь получится.

— Да что у вас в Иркутске творится? — Не выдержал Николай Николаевич. — Лучший двигатель комсомольское КБ, рекордный истребитель тоже КБ комсомольско-молодежное. А кто-нибудь постарше есть?

— Я, — невозмутимо заметил директор, — и думаю этого достаточно.

— А вам, извините, сколько лет? — Оторопел Поликарпов.

— Тридцать один.

* * *

Работа на иркутском заводе действительно спорилась, уже на следующий день им помогли обустроиться в выделенном помещении, а копировщики, не дожидаясь согласований наверху, начали переносить чертежи с ватмана на кальку. Вообще-то Николай Николаевич привез с собой скопированную документацию, но тут выяснилось, что в иркутском заводе деревообработка не в чести, поэтому пришлось доставать свои прежние наработки и перепроектировать хвостовую часть самолета на металл. Требовалось внести и еще кое-какие изменения в конструкцию планера. А так же надо было срочно усиливать места крепления мотора, глупо было не воспользоваться характеристиками нового мотора с двухскоростным нагнетателем.

Разобравшись с документацией Поликарпов решил пройтись по цехам и посмотреть как движется работа по изготовлению оснастки.

— Ловко, — главный конструктор смотрел на измерительную конструкцию, — очень интересно кто это мог придумать? А лучше задаться вопросом, почему раньше никто не догадался, что это можно сделать?

Работник выставил на измерительных линейках размеры в соответствии с чертежом и легонько подтолкнул конструкцию к стапелю. Кончик щупа конструкции точно обозначил то место, где должен был быть установлен ограничитель. Раньше подобные работы делались по шаблону, сначала из дерева вырезался шаблон, точно соответствующий сечению, фюзеляжа в нужном месте, потом он крепился на стапеле, и уже по нему выставлялись ограничители. Работа кропотливая и долгая, но и в этом случае не гарантировалось точное изготовление стапеля, ошибки постепенно накапливались. Здесь же все размеры сразу выставлялись по контрольным точкам.

Что касается молодежного КБ, то Николай Николаевич решил прогуляться туда сам, а то странно как-то повел себя директор, мол, постоянного состава нет и все «инициативным порядком». Ага. Истребитель? На энтузиазме? Большего бреда придумать нельзя. Прознав где находится КБ Поликарпов улучшил момент и незаметно для всех «оторвался от коллектива». Проскочив по холоду, он ввалился в дверь какого-то склада, и сразу замер, в хорошо освещенном большом помещении стояло сразу две непонятных конструкции, основу которых составляла кабина пилота. А вокруг этих кабин крутились двое: молодой человек и мужчина в возрасте, они пытались смонтировать какие-то штанги, прикрепленные к платформе.

— Все равно не влезет, — утверждал тот, который старше.

— Влезет, — возражал другой, — мы объективы с меньшим фокусным расстоянием поставим, и дополнительно плоскую линзу, чтобы растянуть картинку.

— Тогда с яркостью проблемы возникнут, — снова нашел причину для возражения первый, — даже если свет будем через воду пропускать, все равно пленка перегреваться будет.

— Пленку в глицерин поместим, он в качестве теплоотвода побудет. — Тут же парировал второй. — За счет нагрева глицерин будет чуть изменять световой поток, так даже лучше получится, как в реальности, когда воздух искажения вносит.

— Тогда двойной цилиндр делать придется, а стекольный завод вряд ли сможет сделать такую работу. — опять следует сомнение.

— Да почему не сделает? Всю оптику для РЭМ (ротационная электрофотографическая копировально-множительная машина) сделали, а тут два цилиндра под размер не сделают?

В этот момент молодой замечает главного конструктора:

— Здравствуйте, вы кого-то ищете? — Спрашивает он, и становится понятно, что при этом пытается что-то вспомнить.

— Да вот, представьте себе, ищу, — улыбнулся Поликарпов, — мне сказали, что здесь располагается комсомольско-молодежное КБ. А нужен мне его руководитель.

Молодой человек прекратил возиться с железками и махнул рукой своему напарнику, давая понять, что в их работе наступил перерыв.

— Руководитель, это громко сказано, но ответственный за работу КБ перед вами, Николай Николаевич.

— Вот как? — Удивился главный конструктор. Ему стало приятно, что даже здесь его узнали, но главный вопрос по-прежнему остался без ответа. — Так это под вашим руководством проектировалось изделие «Иркут»?

— Да, — просто сказал молодой человек, стягивая с рук перчатки, — Шибалин Виктор, — немного погодя представился он.

— А по отчеству? — Спросил Поликарпов, делая несколько шагов ему навстречу.

— А до отчества еще не дорос, — улыбнулся молодой человек, — но если хотите, то Виктор Ильич.

— Действительно, отчество серьезное, — тоже в ответ улыбнулся Николай Николаевич, протягивая руку для закрепления знакомства. — И чем же сейчас занимается ваше КБ, Виктор Ильич?

— Сейчас, основной состав КБ в цехах, готовимся к запуску 180-ого, а мы с Константином Алексеевичем собираем тренажеры для летчиков, — стал объяснять предназначение монтируемых конструкций Шибалин, — на них можно будет отрабатывать взлет, посадку и стрельбу по воздушной цели. Это пока минимальный набор задач, в планах есть обучение ориентированию на местности и отработка элементов воздушного боя.

— Константин Алексеевич? — Поликарпов внимательно пригляделся к старшему, и тут же рассыпался в извинениях. — Простите, сразу не узнал, да и немудрено, вы сильно изменились.

— Вообще удивительно, что узнали, — улыбнулся Калинин, — без усов меня мало кто узнает.

— Теперь понятно, что за комсомольско-молодежное КБ тут обосновалось, — сделал выводы главный конструктор, пожимая руку своему коллеге, — а я все голову ломал, как это вдруг без опыта такой замечательный самолет спроектировали.

— Опыт дело наживное, — пожал плечами Константин Алексеевич, — и все же вы ошибаетесь Николай Николаевич, конечно, я помогал молодым людям, но вся реализация проекта полностью на них.

— Да, да, конечно, — закивал Поликарпов, но весь его вид говорил о том, что верить всему он не собирается, — какие планы у вас на будущее? Не все же время тренажерами будете заниматься.

— Почему? Ими и буду заниматься, — хмыкнул Калинин, — на них собираюсь специализироваться, дело это оказалось очень непростым.

— Позвольте, — встрепенулся Поликарпов, — с таким потенциалом и тренажеры? А как же конструирование новых летательных аппаратов?

— И ими тоже будем позднее заниматься, — подал голос Виктор, — но сегодня задача номер один помочь летчикам в освоении новой техники.

— Для этого есть летные училища, там и учат с самого начала, и занимаются переподготовкой летчиков, — возразил главный конструктор. — Каждый должен заниматься своим делом.

— Хм, — Шибалин хитро посмотрел на Поликарпова. — Николай Николаевич, вы в курсе какой налет в часах у выпускника летных училищ?

— А какое это имеет отношение к нашему разговору?

— Самое прямое, — ответил молодой человек и продолжил, — сейчас объясню. Совсем недавно было принято решение, что для выпускника училища хватит тридцати летных часов, вроде бы не так уж и мало, но на самом деле авиационный бензин сегодня в дефиците, его всегда не хватает. По этой причине инструкторы часто сокращают время полетов за счет того, что включают в летные часы и время, которое курсант просто сидит в самолете. В итоге вместо тридцати часов получается только двадцать, а то и того меньше.

— Это да, — согласился главный конструктор, — из летных училищ действительно выпускают неподготовленных летчиков.

— Что происходит дальше, — продолжил Шибалин, — попав в часть, молодые летчики вообще лишаются права на полеты, ведь их учили на У-2 и очень редко на УТИ-4, а И-16 вообще предел мечтаний. Поэтому ни один командир в здравом уме не пустит их в самостоятельный полет, как бы он не хотел натаскивать молодое пополнение, за аварийность спросят с него. Вот и получается, что самолеты у нас будут, а летчиков готовых на них летать, нет. Поэтому тренажеры это хоть какое-то спасение, и еще очень велика потребность в учебных самолетах. Не просто в У-2, а именно в учебных истребителях спарках иначе аварийность будет очень высокой.

— Но тренажер все равно не решит проблем, — засомневался Поликарпов, — а спарка по конструкции будет совсем далека от серийного истребителя, придется удлинять фюзеляж.

— Тренажер действительно всех проблем не решит, — согласился с ним Виктор, — но очень сильно поможет в обучении летного состава. А что касается спарки, то особых проблем в удлинении фюзеляжа не вижу, летчики вам не раз спасибо за такой самолет скажут.

— Так может быть ваше комсомольское КБ нам поможет? — Хитро прищурился Николай Николаевич.

— Запросто, — ухмыльнулся молодой человек, — но стоит ли нам возиться со сто восьмидесятым, прошло уже больше года с того момента как он впервые поднялся в воздух, наверняка у вас уже есть что-то другое, более современное. Вот с ним бы мы поработали с гораздо бо́льшим удовольствием.

— Но это может помешать производственной программе, — напрягся Поликарпов, интуиция Шибалина его начала напрягать. Он быстро перевел взгляд на бывшего коллегу, ища у него поддержки, но тот только пожал плечами, мол, я говорил, а ты не верил.

— Триста истребителей не так уж и много для такого завода, — с большим усилием подавил улыбку Виктор, — если смежники не подведут, то план будет выполнен без особого напряжения.

— Хорошо, можете подойти к нам завтра? — Решился главный конструктор.

— Я могу, у меня все допуски оформлены, — кивнул Шибалин, — а вот Константину Алексеевичу лучше держаться от вашего КБ подальше, сами понимаете. Даже если узнают, что он причастен к комсомольскому проекту, уже будут проблемы.

— Да, не подумал… — Смутился Поликарпов, теперь до него дошло, почему Калинин вынужден скрывать свое присутствие в КБ завода. Придется и ему умерить свой пыл, а то действительно можно навредить человеку.

Дальше разговор перекинулся на тренажеры, уж очень Николаю Николаевичу было интересно, как именно будут реализованы их функции, одно дело полет, и совсем другое имитация. Тут опыт конструктора истребителей дал сбой, слишком уж специфична оказалась область знаний, позволяющая создавать такие тренажеры. Поэтому уже через десять минут Поликарпов вдруг осознал всю сложность задачи, и замахал руками, признавая свое поражение.

— Все, я уже перестал что-либо понимать, и готов признать, что спроектировать такие тренажеры задача не из легких, — говорил он при этом. — Не стану утверждать, что они не нужны, но передо мной сейчас стоит другая задача, запуск И-180 в производство.

Покидая КБ Поликарпов сообразил, что эта встреча с Калининым с большой долей вероятности может оказаться последней, это сегодня кто-то допустил промашку и позволил главному конструктору улизнуть из под опеки. Но дальше такой ошибки не допустят, а подставлять своего коллегу никак нельзя. И действительно, его уже активно искали, шутка ли, пропал глава КБ, конечно, никто не взял на себя смелости объяснить ему, что он подвел организаторов «экскурсии», но всем видом показывали, что больше так делать не стоит.

Глава 10

Суета сорокового

Нет, Поликарпов все-таки тот еще перец. Он всегда чем-нибудь недоволен, такое впечатление, что у него совсем отсутствует позитив. Или тут что-то другое? Впрочем, честно говоря, мне плевать, главное наконец-то я получил то, чего и хотел, увидел чертеж И-185. Бытует мнение, что если бы этот истребитель не тормозили всеми силами некоторые товарищи, которые нам совсем не товарищи, то немецкую авиацию мы бы порвали как тузик грелку.

Очень спорное утверждение. Тут надо посмотреть правде в глаза: во-первых: у наших летчиков практически отсутствовал боевой опыт; во-вторых: очень плохо была налажена служба контроля за воздушным пространством, все держалось на интуиции; в-третьих: не было взаимодействия авиации с наземными войсками, то есть оперативно вызвать поддержку авиации было невозможно….

Есть еще, в-четвертых и в-пятых, но речь не о том. А о том, что, даже получив достойную технику, наши летные кадры не могли воспользоваться ее преимуществом. Как раз эту задачу я сегодня и пытаюсь решить. Достойное занятие? Я считаю достойное, но Поликарпов считает иначе, в его представлении проектировать самолеты это высший класс, всем остальным, должны заниматься только неудачники. Интересно, сумел бы он разобраться в том, что нам удалось наворотить в тренажере? Лично я, несмотря на подробное пояснение вычислителя, голову сломал, но ухватил лишь идею, воплощение в чертежах для меня до сих пор мрак с отдельными признаками просветления — главный проектор, три вспомогательных, теневые маски, боковое подсвечивание проекций, имитатор стрельбы… и еще с десяток всяких хитростей, которые должны создать иллюзию реальности полета. И все это управляется тремя сложными конструкциями, состоящими из тяг и рычагов, можно сказать механическими аналоговыми вычислителями, в которых разобраться уже не сможет никто.

Ну да ладно, пусть каждый остается при своем мнении, главное чтобы это делу не мешало.

— Ну что молодой человек, — встретил меня Николай Николаевич, теперь уже на своей территории, — вы хотели видеть что-то более современное. Так смотрите, открывает он общий сборочный чертеж его нового истребителя И-185.

Хм, он думает, поразил меня в самое сердце, поразил, моя железяка в мгновение ока проанализировала всю конструкцию и сразу высыпала большой список сомнительных, с ее точки зрения конструктивных особенностей. Ну и по технологичности проехалась, не дай Бог такое услышать Николаю Николаевичу, он после этого со мной точно разговаривать не станет. Но кое в чем его можно немного опустить с небес на землю. Начинаю тыкать в чертеж и спрашивать, в зависимости от места в конструкции, куда тычу пальцем, оперативно поднимают чертежи и тут начинают выявляться нестыковки и недоработки. Поликарпов становится мрачным, он-то думал, что там все в порядке, а оказывается, кое-кто схалтурил, взял готовый конструктив из сто восьмидесятого и тупо перенес в сто восемьдесят пятый. Так-то нормальная практика, незачем изобретать велосипед, чуть деталировку подработал и вперед. Вот это «чуть», потом и выходит боком.

— Думаю, на заводе можно будет изготовить пару прототипов до лета, если наркомат включит в план. — Прихожу к окончательным выводам.

— Пару? — Удивляется главный конструктор.

— Ну да, — киваю в ответ, — базовый и учебный варианты, как мы и договаривались. Если использовать закалку на «скелете», то даже сможем на сотню килограмм облегчить конструкцию, мы такую технологию с нового года стали отрабатывать. Кстати закалка конструктивных элементов крыльев позволит получить еще снижение веса до восьмидесяти килограмм.

— За счет чего можно еще уменьшить вес? — Интересуется кто-то из конструкторов.

— Можно за счет отказа от хромансилевых труб и заменой их на коробчатые каленые конструкции с внутренним усилением, эту технологию еще отрабатывать надо. Но на конечном весе все это не сильно скажется, нужна хорошая броня для пилота, вся экономия на нее и уйдет.

— А посмотреть, как вы калите штамповки, мы можем? — Интересуется Поликарпов, вопрос не праздный, он давно мечтал применить такую технологию, прослышал, что Яковлев ее активно использует на своих изделиях. Если основные несущие элементы конструкции подвергались закалке, то с остальными возникали серьезные трудности, при термообработке штампованных деталей происходило их деформирование, чего допускать было нельзя.

Разрешение получили быстро, для главного конструктора это просто формальность, дальше всей толпой ринулись в цех. С точки зрения работников завода ничего такого необычного, соляная ванна, где детали нагреваются до нужной температуры, потом их вытаскивают из соляно́й среды и окунают в масло. Есть правда и хитрости, в масло деталь можно опускать, только ориентировав ее определенным образом, и нельзя, чтобы во время переноса нагретые детали контактировали с кислородом. На выходе получаем светлые каленые детали со следами легкой побежалости. Отпуск в щелочной ванне, потом оцинковка и готово.

Николай Николаевич взял в руки одну из профильных штамповок и попробовал её на скручиваемость.

— Однако, — пробурчал он, — а ведь чувствуется, что по весу значительно легче. И почему её не ведет?

«Ведет», это небольшое искривление деталей сделанных из листового металла, при термической обработке. Но в том-то и дело, детали ведет, еще как ведет, однако мой внутренний компьютер так рассчитал форму штампа, что после термообработки деталь вгоняется в нужные размеры. Главное идеально выдерживать технологию, что давалось тяжело — десяток градусов соляной ванны в ту или иную сторону и процент брака становился неприемлемым. Да и сами соляные ванны та еще забота, всякие автоматические регуляторы отсутствовали, все контролировалось в ручном режиме операторами, которые следили как чистотой солей, так и за температурном режимом. Работа круглосуточная, и очень ответственная, представьте себе огромную керамическую емкость, в которой находится пышущая жаром масса, чуть что не так и это взрывом выплеснет наружу как из вулкана. Именно по этой причине они не нашли широкого распространения на заводах, но в наших условиях особого выбора нет, штамповку в открытых печах не нагреешь.

Пока несчастных случаев в цехе, где происходила термообработка, не случалось… тьфу, тьфу, тьфу, и по дереву надо постучать. Это благодаря технологу, отвечающему за весь процесс, у него не забалуешь, контроль жесточайший, дисциплина строже чем в армии, только что бегом не бегают. Кстати, директор с него пылинки сдувает и в обиду никому не дает, он прекрасно понимает, что другие на его месте вряд ли справятся, русское авось из сознания вытравливается не так быстро как хотелось бы.

— Если бы у нас была тонкая сталь с добавлением никеля и титана, деталь получилась бы еще легче. — Быстренько отвлекаю Поликарпова от технологических тонкостей.

— А сверлится она потом как?

— Нормально сверлится, если сверла правильно затачивать и не допускать заваливания режущих кромок. Конечно, не так легко как сырая сталь, но сверло ее берет.

На самом деле вопрос хороший, опять все упирается в культуру производства, обычные сверла из инструментальной стали, которые в это время в основном используются на производстве, тупятся по каленным тонкостенным деталям моментально. Сначала проблему хотели решить в лоб, заказать сверла из «быстрореза» (Р-18) с высоким содержанием вольфрама, очень дефицитный материал в СССР. Но не повезло, заводским снабженцам в наркомате показали дулю, да еще проехались по умственным способностям директора. Стали думать, и тут выяснилось, что один паренек на сборке прекрасно обходится обычными сверлами и особых проблем не испытывает. Пошли выяснять, в чем дело, а все оказалось просто, надо было правильно затачивать сверло и делать подрезку центральной части, что, кстати, было отражено в технологии, но рабочие привыкли все делать по старинке, завалил «затылок» сверла на наждаке, а потом удивляется, почему им удается только два отверстия продавить.

Обратно в свои пенаты конструкторы пришли задумчивые донельзя, я так подозреваю, что перед ними сегодня открылись новые горизонты. Не удивлюсь, если после «экскурсии» они начнут борьбу за снижение веса. И пусть, главное чтобы это не стало самоцелью, сегодня вся эта возня от бедности, был бы дюраль, не пришлось бы мучиться с такими проблемными технологиями.

Снова собрали молодежный КБ практически моментально, соскучились парни по энтузиазму, хотя это был не тот подъем, который все испытали, когда велась разработка изделия «Иркут», однако приложить руку к настоящему делу пожелали все. Но честно сказать, больше всего радовались тому, что теперь им не придется работать забесплатно по вечерам, более того, им повысили квалификацию и установили надбавку за важность выполняемых работ.

Что для моего вычислителя проработать конструкцию И-185? Да никаких трудностей, он это уже сделал меньше чем за пару минут, соответственно и мне, все, что нужно изменить, прорисовал, осталось это озвучить работникам молодежного КБ и контролировать их работу.

Кстати, заметил, как Николай Николаевич все чаще задумывается, поглядывая на парней молодежного КБ. Знаю, о чем он думает, от былой мощи Поликарповского КБ остались жалкие огрызки и ему надо его как-то восстанавливать, понятно, что десяток молодых специалистов особой погоды не сделают, но хоть какой-то выход из создавшегося положения на первых порах. Уверен, забрать себе всех он не сможет, тут и Левин на дыбы поднимется, ему тоже конструкторы нужны, особенно после того, как они прошли такую школу, но с кем-то нам придется распрощаться. Однако директор даром что еврей, сообразил что надо делать, к каждому нашему труженику прикрепил по «ученику» дабы потом не махать руками после драки.

Правильно говорят, чтобы хорошо что-то усвоить самому попробуй научить этому другого. Со стороны было смешно наблюдать процесс обучения, если сам учитель не до конца разбирался в том, чему учил. Но положение обязывало, поэтому ему приходилось каждый вечер терроризировать Калинина, и тот не отказывал, его знания были поистине энциклопедическими. Мне даже стыдно стало, что-то разленился я, все больше на свою железяку надеюсь, а надо бы и самому хоть в чем-то начать разбираться, вон у ребят давно извилины перекручиваются.

Вот только у меня еще учеба. На днях пытался решить в техникуме вопрос о «перескоке» на последний курс, но обломился, Неделько мне прямым текстом сказал, мол, в знаниях твоих никто не сомневается, но и никто ответственность за нарушения на себя брать не захочет, вот если бы за заслуги какие. Какие нафиг заслуги? Где я их возьму…? Хм, а почему нет? Поликарпов под боком, если найти к нему правильный подход, то наверняка смогу уговорить его подписать характеристику.

Эх, на что только не пойдешь ради дела, главное не увлекаться, а то люди это чувствуют, на раз раскусят мою сущность с гнильцой.

Кстати, насчет заслуг, по-моему, настало время заняться еще одной плановой заботой, пора делать открытие в химической лаборатории.

* * *

— И что у тебя получилось? — Заведующий заводской лаборатории подозрительно смотрел на желто-оранжевый порошок.

— Результат химической реакции бром-пиридина с хлоридом железа… — принялась объяснять девушка.

— Подожди, а зачем тебе вообще понадобилось это делать?

— Ну как же, вы же сами сказали, что пиридином склад забит, — удивилась она, — а в качестве растворителя его не всегда можно использовать, ядовит, вот я и решила с помощью последовательных преобразований улучшить свойства.

— Вижу, с этим у тебя ничего не получилось, — руководитель кивнул на порошок, — и что теперь?

— Так в том-то и дело, — подскочила работница, — мне пришлось отмывать лабораторную посуду бензином, а потом занялась проверкой последней поставки топлива, ну заодно я и этот бензин проверила на октановое число, и оно оказалось очень высоким. Полученное вещество это эффективная присадка к топливу, улучшающая его свойства.

— Это точно? — Тут же насторожился заведующий. — Какой процент добавки требуется?

— Пока определила в две сотых процента, но нужно еще серию экспериментов провести, времени недостаточно было. — Начала оправдываться девушка.

— Вот что, Катерина, бросай все, и займись этим веществом, — принял решение руководитель, — ты даже представить себе не можешь, что ты натворила. И это… надеюсь, ты еще никому об этом не говорила?

— Нет. А что тут такого? — Удивилась она.

— Не нужно, раньше времени делиться своими открытиями со всеми, вдруг что-то не так пойдет.

Все получилось как надо, предельные концентрации вещества в бензине определили, таблицу дозировок составили, теперь требовалось написать подробный отчет и отправить все в наркомат, пусть там определяют дальнейшую судьбу ферроцена, именно так решила Катерина назвать полученное вещество.

Откуда было знать заведующему лабораторией, что его подчиненная прекрасно осознавала, какие химические реакции она осуществляла и что должна была получить в итоге. Тут был как раз тот случай, когда ложь во спасение. Да, пока еще никто не знал, какое вещество получилось в итоге, и еще не скоро расшифруют его формулу, но зато потом назовут его дициклопентадиенилжелезо и оно перевернет представление химиков о металлоорганических соединениях.

Но когда это еще будет, а пока отчет с небольшим количеством ферроцена попал в руки заместителя Народного Комиссара авиационной промышленности Хруничеву. Михаил Васильевич заинтересовался полученным веществом, его, как всех в авиации, давно достали проблемы с высококачественным топливом, поэтому все это было оперативно передано народному комиссару нефтяной промышленности СССР Ивану Корнеевичу Седину.

Естественно информацию о новой чудо присадке, позволяющей повысить качество производимого топлива, засекретили, но на расползание слухов это не повлияло. На очередном заседании правительства после обсуждения вопросов работы авиапредприятий вновь подняли вопрос о высокооктановом топливе, в котором нуждалась авиация:

— Мне стало известно, что опять отличился Иркутский авиамоторный завод, — начал говорить Сталин, — там подготовили двигатель повышенной мощности и высотности, который передан на государственные испытания. Что может сказать по этому поводу товарищ Хруничев?

— Да, товарищ Сталин, иркутские моторостроители действительно сумели повысить мощность серийного двигателя до 1700 л.с. за счет установки двухскоростного нагнетателя, — принялся докладывать Михаил Васильевич, — причем, такой двигатель выгодно отличается от серийных тем, что не теряет мощность на больших высотах. Первый такой двигатель иркутяне установили на экспериментальном самолете, который спроектировали в комсомольско-молодежном КБ при авиазаводе, и на нем были достигнуты рекордные результаты…

— Скажите, — перебил выступление замнаркома Сталин, — а вам не кажется странным, что мы уже второй раз слышим про комсомольское КБ при заводах, где мальчишки утирают нос нашим прославленным конструкторам?

— Нет, товарищ Сталин, — тут же отреагировал Хруничев, он предполагал, что такой вопрос возникнет и успел к нему подготовиться, — в данном конкретном случае комсомольское КБ возникло не на голом месте. На Иркутском авиазаводе имеется очень грамотный специалист в области самолетостроения, Калинин Константин Алексеевич. Именно благодаря ему комсомольский проект был доведен до реализации.

— Калинин? — Удивился Иосиф Виссарионович.

Удивился потому, что раньше часто слышал об этом конструкторе, но он хорошо помнил, гигантский самолет, построенный под руководством этого конструктора, потерпел аварию при испытательных полетах, и вместе с ним были потеряны надежды продемонстрировать всему миру преимущество социалистического строя. Однако тогда выводов в отношении конструктора сделано не было, неудачи бывают у всех, но ведь Калинин не успокоился и опять начал продвигать идею строительства своего самолета. Дальше Сталину этот конструктор был не интересен, так как его проекты не имели практического применения и вот теперь о нем упомянули вновь, правда, уже в другом контексте.

— Да в Иркутске он оказался по приговору суда, — пояснил Михаил Васильевич и дальше развивать эту тему не стал, — концепция истребителя была взята с американского Р-39, в нем двигатель размещается за креслом пилота. С начала этого года Иркутское изделие было передано в НИИ ВВС для проведения испытаний, где и подтвердились высокие летные качества иркутской разработки. Однако надо отметить, что управления самолетом подобной компоновки значительно отличается от того что сегодня используется в ВВС, поэтому решения о запуске изделия в производство еще не принято. По двигателю можно сообщить следующее: если после проведения испытаний у государственной комиссии не будет претензий к нему, начнем решать вопросы по его производству.

— И сколько времени вы будете решать эти вопросы? — Нахмурился Иосиф Виссарионович. — Неужели не очевидно, что такие моторы нам требуются как можно скорее?

— Извините товарищ Сталин, — нашел в себе смелость возразить замнаркома авиационной промышленности, — для работы нового двигателя требуется более качественный бензин, без него полной мощности двигатель не достигнет. Такого топлива у нас производится не так уж и много, поэтому нужно увязывать наши планы с планами нефтеперерабатывающих заводов.

— Хорошо, я понял вас, — кивнул секретарь ЦК, давая понять, что ответом удовлетворен. На самом деле он был доволен, ответ Хруничева позволил ему плавно перейти к обсуждению следующего вопроса, — однако нам стало известно, что в том же Иркутске в лаборатории авиазавода создали вещество, которое существенно улучшает качество топлива. Что нам по этому поводу скажет товарищ Седин?

Настала очередь отчитываться Ивану Корнеевичу, теперь он понял, почему вдруг его обязали присутствовать именно на этом заседании:

— Информация об этом веществе, которое получило название Ферроцен, поступила к нам две недели назад. За это время мы провели серию экспериментов, в ходе которых подтвердилась способность этого химического соединения существенно улучшать качество бензина. В настоящее время идет работа по проектированию установок промышленного получения присадки для топлива.

— Что работа в этом направление движется — хорошо, — заметил Сталин, — но нам надо знать конкретные сроки.

— Планируем к октябрю этого года получить первую партию фероцена, — быстро сориентировался Седин.

— Это означает, что в октябре проблем с топливом для авиации у нас не будет? — Сразу сделал вывод Иосиф Виссарионович.

— Не совсем, товарищ Сталин, — вздрогнул комиссар нефтяной промышленности, — мы еще не знаем, как поведет себя присадка в топливе при длительном хранении. Пока нам неизвестно насколько она стабильна и не произойдет ли выпадение ее в осадок. К тому же ее разработчики предупредили о нежелательности высоких концентраций присадки в топливе, так как входящее в состав вещества железо, имеет особенность накапливаться в двигателях на свечах зажигания. По мере выяснения этих вопросов можно принять окончательное решение о способах ее применении, но в любом случае ферроцен позволит решить большую часть проблем с обеспечением авиации высокооктановым топливом.

— Вот так всегда, не бывает быстрых решений, всегда есть что-то, что не позволяет получить все и сразу, — подумал Сталин и уже вслух произнес, — надеюсь, вы сделаете все для этого, и нам не придется снова возвращаться к этой теме. Кстати, подумайте, как поощрить ученых, которые сумели получить этот ферроцен.

* * *

В марте директор снова вызвал меня на приватный разговор.

— Ты это имел ввиду, когда говорил, что я еще буду гордиться твоей девушкой? — Подвинут он ко мне письмо из комиссариата нефтяной промышленности.

— Ну, да, — соглашаюсь я, мельком взглянув в письмо, где директора завода просят поощрить работников химлаборатории, причастных к открытию ферроцена.

— А Фомичева рассказывала тебе, почему она оказалась в Иркутске?

По тому, как Левин смотрел на меня, я убедился в справедливости своих подозрений, хоть Катерина тщательно увиливала от вопросов о своем отце, догадаться было не сложно.

— Сын за отца не отвечает, — выдал я слова Сталина, — тем более дочь.

— Значит, знаешь, или догадываешься. — Хмыкнул Израиль Соломонович.

— Догадываюсь, — опять киваю, подтверждая его догадки, — но было бы что-нибудь серьезное, их из Ленинграда не выпустили бы.

— А как ты считаешь, заговор против советской власти это серьезно?

— Очень. — Тут мне крыть нечем, но все равно возражаю. — Что-то не клеится, жену при таких обстоятельствах на свободе вряд ли оставили бы.

— Тут ты прав, — теперь уже Левин соглашается со мной, — Фомичев застрелился до того, как его арестовали, поэтому и семье удалось покинуть Ленинград.

— А точно он сам застрелился? — Пытаюсь заронить сомнение в официальной версии.

— А кто его знает, — пожимает плечами директор, — там, на флоте, среди командного состава два года назад многие стрелялись. Ну и как будем решать?

А как тут решишь? Гусей дразнить себе дороже, но с другой стороны, мало ли кто что подумает, под следствие ее отец не попал, и соответственно приговора не было, а что свел счеты с жизнью, это не доказательство вины, мало ли какие личные причины тому виной. Так и выдал.

— Взвешенная позиция, в случае чего так и надо говорить, — кивает Левин, — но вопрос о поощрении остался, каким будет твое мнение?

— А что я могу посоветовать? — На минутку задумываюсь я. — Только если улучшить их жилищные условия, сегодня ее семья живет у дальних родственников, и это при том, что тех и так до этого уплотнили, вот и выделить комнату в коммуналке.

— Нет, жильем не поощряют, — мотает головой Левин, — им вообще заведует завком, мое мнение, конечно учитывается, но требовать не надо.

Ага, требовать… понятно, для своих возможности приберегает.

— Тогда давайте грамотой наградим, — предлагаю беспроигрышный вариант.

Все дело в том, что грамота в начале сороковых это круто, не то, что в шестидесятых и более поздние времена, когда их раздавали направо и налево. Нет, грамота это документ о признании заслуг, а заслуженный не мог жить плохо, а значит и вопрос о комнате, при должном внимании, мог решиться весьма оперативно. Израиль Соломонович сразу понял, куда я клоню:

— Хитришь? — Улыбнулся он. — Хотя это выход, письмо есть, это уже основание. Хорошо, договорились.

Понятно, он быстренько перевесит вопрос на завком, те проникнутся и поспособствуют награждению Катерины грамотой. А сам директор здесь как бы и не причем, да мне, по большому счету все едино, хоть крути-верти, хоть верти-крути, главное результат.

Но на этом разговор не закончился:

— Помнишь наш разговор в конце ноября? Ты тогда сказал, что грядет война с Финляндией, — спрашивает директор, внимательно отслеживая мою реакцию.

Хм, нельзя сказать, что я не был готов к этому вопросу, но что он прозвучит именно сегодня, не ожидал. Неужели наступил момент истины? Или он еще не созрел?

— Помню, конечно, — дергаю плечами, мол, ну и вопрос задаете, — и уверен, что оказался прав.

— Абсолютно, — кивнул Левин, — особенно по поводу шапкозакидательских настроений и необходимости серьезной подготовки к войне. Если учитывать, что летом ты предсказал быстрый разгром Польши, то у меня возникли определенные подозрения. Умеешь предсказывать будущее?

Так, по моему время первого признания наступило.

— Это не предсказание, — поджимаю губы, — это знание. Предсказания никогда не бывают точны.

— Вот даже как? — Удивляется Израиль Соломонович. — И насколько точны твои знания?

— Если вы захотите узнать, что будет завтра или через час, то обратитесь не по адресу, считайте что это сны.

— Хорошо, — согласился Левин, — тогда подскажи, как убедиться в твоих способностях?

— Понимаю, двух раз недостаточно, вероятность угадать все же существует, — соглашаюсь я, — тогда давайте встретимся после десятого мая. У нас найдутся темы для разговора.

— Хоть намекни, о чем будет разговор, — улыбается директор, его откровенно забавляет такой разговор.

— Тема все та же, мировая война, — пожимаю плечами, — Германия нападет на Францию.

— Планы германского штаба можно узнать.

— Планы, да, а вот ход войны нет, — парирую я.

— Тогда ждем май, — подвел итог Левин.

Ждем! Вот ведь, нашел что сказать, у кого-то может быть и есть время ждать, а у меня нет, мало того, что пришлось плотно заниматься И-185 и спаркой на его основе, так еще и тренажеры требовали внимания. Убиться.

Однако время идет, а с учебой ничего не решается, отловить Поликарпова для приватного разговора никак не получается. В конечном итоге плюнул на все приличия и завалился в кабинет главного конструктора.

— Николай Николаевич, — начал я, — вопрос жизни и смерти, выручайте.

— Договариваться с царством Аида меня никто не уполномочивал, — хмыкнул он в ответ, — что случилось?

Объяснить ему свои затруднения хватило пяти минут.

— А есть смысл торопиться? — Удивляется Поликарпов. — К чему эта гонка за знаниями?

— Время терять не хочется, я готов сдать выпускные экзамены.

— Хорошо, давай свои документы, — соглашается он, — в твоих способностях я уверен.

Неделько несколько раз перечитал письмо-рекомендацию от Поликарпова, уж очень не хотелось ему допускать такого прецедента, но в конечном итоге сдался, все же главный конструктор величина.

— Готовься, — вздохнул он, — гонять будем не по билетам, а по всему материалу.

Вот и хорошо, зато потом никто не будет говорить, что повезло. Сам же я продолжал заниматься тренажерами, потихонечку мы выходили с ними на финишную прямую, в мае буду проводить демонстрацию. Работы по прорисовке местности, которую должен был наблюдать летчик с высоты птичьего полета, оказалось очень много, сначала с карты все переносилось на ватман, потом раскрашивалось красками, имитируя вид сверху, а потом через фильтры снималось на пленку. Пленка проявлялась, изображение отбеливалось и с помощью реактивов окрашивалось. Сложив три пленки, окрашенные в базовые цвета получали цветное изображение, которое потом и проецировалось на экраны. Конечно, никакой нормальной цветопередачи мы не получили, но если не придираться, сойдет за первый сорт.

Потихоньку, полегоньку работы двигались в нужном направлении, и первыми были готовы к показу именно тренажеры.

— Ну, показывай, чего там изобрели? — Заявился к нам Тихомиров Дмитрий Федорович, который был заводским испытателем с 1937 года.

Начинаю объяснять ему, что к чему, он внимательно меня выслушивает и заявляет, что готов испытать тренажер. Готов, значит готов. Запускаем задание и понеслось. Взлет — посадку, испытатель прошел нормально, а вот на стрельбе позорно засыпался. Это потому, что зазнайство из него прет, я ему предложил сначала по конусу отработать, а уже потом усложнять цели, но в ответ услышал, что нечего время тратить, по конусу стрелять.

— Да…, — вылез он из тренажера, — вот что значит давно не тренироваться в стрельбе. А вообще хороший тренажер у вас получился, если бы не отсутствие перегрузок при эволюциях, то подумал бы, что реально в самолете сижу. А знаешь что? К нам недавно двух выпускников из училища прислали, давай их попробуем обкатать.

Сказано — сделано, два «веселых» друга были вскоре доставлены к тренажерам. А вот удержать тестирование в секрете не удалось, следом за вчерашними курсантами к нам заявился весь цвет заводских испытателей, видимо развлечений в Иркутске им не хватает, поэтому решили здесь веселье не упускать. В этот день молодым летчикам пришлось испить позор полной мерой. Понятно, что их учили на СБ, а тут пришлось управлять И-16, но меня все уверяли, что должны справиться, не справились, слишком большая разница в пилотировании, взлетать-то они взлетали, а вот с посадкой получились сложности: то скорость выше чем положено и они выкатываются за пределы полосы, то «козла» выдавали, а то и вообще плюхались на полосу ломая шасси.

— Да ну, ерунда какая, — вылез молодой летчик из тренажера после нескольких неудачных попыток, — у меня же взлет-посадка на отлично. Неправильно твой тренажер работает.

— Может на самом деле что-то сбилось? — Ворчу я, забираясь после него в кабину тренажера.

Нет, ничего не сбилось, легко взлетаю, легко сажусь, никаких козлов и прочих неприятностей. Тут и сами испытатели полезли проверять свое мастерство, и должен сказать, что все с посадкой справились с первого раза.

— Ну что ж, — подвел итог Тихомиров, — этот тренажер необходим при подготовке летного состава. Буду рекомендовать такие для летных училищ, тогда и биться меньше будут и научатся быстрее. А вам, — Дмитрий Федорович повернулся к оскандалившейся молодежи, — как хотите, уговаривайте, упрашивайте конструкторов, но пока не научитесь «летать» на тренажере, к полетам не допущу.

Вот и ладненько, Тихомиров сам не понял, какой подарок мне сделал. Теперь у меня есть две лабораторные мышки, и я не я буду, если не выпью всю их кровь посредством морального воздействия.

* * *

Двенадцатое мая 1940 года, суббота, продолжаю домучивать потенциал своих тренажеров, и предвкушаю выходной день. На завтра решил посетить блошиный рынок, поизносился я, да и вырос из прежней одежды. Однако ничего из вещей я покупать не собираюсь. Зачем? Вряд ли мне понравится то, что там продают. Зато, как мне сказали, на рынке можно найти отрезы хорошей ткани, вот она-то мне и нужна, закажу себе пошить костюм и много еще того, чего не найдешь в наших магазинах. И вообще впору удивляться, в магазинах мало что можно найти, но народ где-то все достает. Ключевой вопрос — Где?

— Шибалин, к директору, — кричит мне ворвавшаяся в цех Людмила Голая.

Да вы правильно прочитали фамилию женщины, но неправильно поставили ударение, фамилия у нее Гола́я. Из-за этого частенько возникали казусы при чтении списков, но такое ее не сильно напрягает, она даже наоборот рада тому, что потом никто не путает фамилию.

Отмываю руки от смазки и тащусь к Левину, догадываюсь, чего именно ему от меня понадобилось. Не скажу, что в приемной полно народа, но хватает, дожидаются аудиенции, это обычная практика, если тебе назначено, то секретарь проследит и в случае надобности известит, а если нет, сидишь в приемной и ждешь у моря погоды, вдруг у директора появится свободная минутка.

— Проходи, — кивает мне Анатолий на дверь в кабинет Левина.

Кстати, Анатолий по должности не секретарь, а помощник директора, это, наверное, чтобы не путать с секретарями партийных организаций. Увидев меня, Левин быстро закругляет разговор с посетителем и чуть ли не пинками выставляет того из кабинета.

— Десятого мая, немцы атаковали Бельгию и Голландию.

А чего он так возбудился? Я же его предупреждал.

— Зачем биться лбом в линию Мажино, когда можно легко обойти ее через эти страны. — Сообщаю ему о планах немцев.

— Подожди, — Израиль Соломонович пытается понять, причем здесь линия Мажино, — ты хочешь сказать, что немцы уже начали военные действия против Франции?

— Да, и против Англии тоже. И во Франции, и в Англии прекрасно понимают, что после объявления Германии войны они развязали руки Гитлеру. Пока они надеются на численность своих армий, но забывают, что их армии не воевали, а армия Германии только что, набралась опыта в польской компании. Долго эта война не продлится, немцы стремительным броском рассекут французские войска и заставят их капитулировать.

— Даже так? А как же Англия?

— А что Англия? Она тоже не готова к войне, убегут на свой остров, поджавши хвост.

— И какой твой прогноз? — Рубит с плеча Левин.

Опять прогноз. Вроде бы все в прошлый раз объяснил, но все равно…, а прогноз в этом случае очевиден, только кое-кто боится себе в этом признаться.

— Заставив капитулировать Францию, Германия так и не решит своих проблем, — начинаю пояснять ситуацию, — а Royal Navy (Королевский флот Англии) не допустит высадки германских войск на свой остров. Поэтому война за колонии переместится в Африку, но ресурсы нужны Гитлеру не когда-нибудь потом, а сейчас. Где германия может эти ресурсы взять, если в Европе их не так много?

— Думаешь, будет война?

— Не думаю, знаю, — киваю я, — в этом году, немцы не успеют подготовиться к войне, а вот в следующем вполне.

— Но Красная Армия сильна, как никогда, — возразил Левин, — неужели Гитлер не побоится объявить войну Советскому Союзу.

— А почему он должен бояться? — Пожимаю плечами. — Если ему удастся разгромить Францию, которая имеет войск втрое больше чем у него, то почему он должен бояться нас, имея в своем распоряжении весь военный потенциал Европы?

— Хорошо, я понял твою мысль, — решил закончить разговор директор, — но пока это только твое предположения, надо еще убедиться в том, что Германия одержит победу.

— Одержит, и это не предположение, — решаю я проявить твердость, — к середине июня немецкие войска войдут в Париж.

— Хм. Вот давай мы и продолжим разговор после того как это произойдет.

Ой, мля, один хрен не верит, ну что за человек?

* * *

К началу лета произошли сразу пять событий: пошла на сборку первая серия И-180; собрано два прототипа И-185; я сумел протестировать тренажеры на всех режимах; поступил заказ на серию нашего истребителя, который мы называли изделие «Иркут»; и начались выпускные экзамены в авиационном техникуме. Последнее для меня не событие, но получив диплом, я получу иной статус.

Что касается изделия «Иркут», то ему было присвоено обозначение И-125, серия правда была заказана небольшая, всего тридцать машин, но лиха беда начало. Теперь иркутский авиазавод должен был заниматься сборкой сразу двух типов истребителей, не имеющих между собой ничего общего кроме двигателя. Но тут, надо отметить, никто не возмущался, наоборот встретили это сообщение с радостью, мне сразу пришло в голову: Свое г…. не пахнет.

Поликарпов рвется обратно в Москву, его там снова ждет слава и почет, И-180 с новым двигателем и стальным хвостом сразу оставил всех конкурентов далеко позади, но ненадолго, как только наш И-125 войдет в серию, Николай Николаевич окажется в числе догоняющих. Он, правда, надеется на свой И-185, который, попытается быстро пропихнуть через НИИ ВВС, но в любом случае его новый истребитель в этом году в серию не пойдет. А жаль, ведь на его самолеты переучивать легко, управление ими не так уж сильно отличается от И-16. А вот при освоении нашего И-125 летчикам придется сильно напрягаться, повышенная маневренность это палка о двух концах, ошибки в управлении могут привести к печальным последствиям. Мне стало интересно, а как же Яковлев и Лавочкин?

Яковлев в данный момент занимает должность заместителя наркома авиационной промышленности по новой технике, он спешит, пытается протолкнуть свой И-26 в серию еще до завершения государственных испытаний. Но в данном случае опоздал, в этой истории Поликарпов вырвался вперед. Хотя все может быть, ведь в ЯК-1 применяется мотор М-105, вряд ли просто так от него откажутся, но больших серий ему уже не видать. А вот ЛаГГ обречен, накатывающийся И-185 заставит поставить крест на дальнейших модификациях этого самолета, можно считать, что в этой истории Николай Николаевич сумел отомстить своим оппонентам в полной мере.

* * *

Вот оно мое будущее, в руках у меня диплом иркутского авиационного техникума. Теперь моя должность уже будет не чертежник, а инженер конструктор, очередная ступенька к относительному благополучию.

— Шибалин, к директору, — опять находит меня Гола́я.

А, ну да, сегодня восемнадцатое июня, подозреваю, что Левину сообщили о том, что Париж пал, поэтому он сразу вспомнил свое обещание. На этот раз всех вытолкали даже из приемной, а сам Израиль Соломонович сидел как на иголках.

— Ты знал! — Тычет он в меня пальцем.

— О чем конкретно я знал? — Пытаюсь уточнить обвинение.

— О том, что немцы будут в Париже так скоро.

— А я с самого начала говорил, что это не предположение. — Пожимаю плечами. — Но вы почему-то решили меня не слышать.

Левин замирает, видимо пытается припомнить наш разговор в деталях, а потом в его глазах появляется разочарование, именно так иногда реагируют люди, когда им рассказывают секрет фокуса, которым они только что восхищались.

— Но…, но это просто невозможно. — Приходит он к единственно верному выводу.

Хм, вот оно то, чего я ждал и чего боялся, вдруг перемкнет у человека и он кинется во все тяжкие? Сейчас еще ничего страшного не произошло, можно заявить, что нафантазировал себе черт знает чего, а оно сбылось. Но Левин мне нужен, без его должности не получится хоть как-то подготовиться к предстоящей войне. Заполучить его в союзники очень желательно. И что-то говорит мне, что на него можно положиться, он не глуп, поэтому не побежит на доклад в Москву, знает, что там произойдет. А раз так, то:

— Нет, заранее об этом никому не было известно, — начинаю я склеивать хитрые развороты из слов, — в том числе и немцам. На самом деле Гитлер не был готов к такой скорой победе, то, что произошло для него так же неожиданно, как и для всего мира. Но, тут я должен поделиться с вами одним секретом, есть некоторые события в истории, которые должны произойти. Их можно увидеть, причем неважно как, это можно сделать путем расчетов, услышать от сумасшедшего, увидеть во сне. Но они произойдут, предотвратить их невозможно, и горе тому, кто попытается это сделать.

— Ты хочешь сказать, что знаешь, что произойдет в будущем, но не можешь это предотвратить? — Наконец начинает мыслить в нужном для меня ключе Израиль Соломонович.

— Совершенно верно, — киваю в ответ, — но с маленькой поправкой, я вижу отдельные события в снах как фантазии своего воображения, иногда они воплощаются в реальности, но чаще всего фантазией и остаются. Их невозможно связать воедино, отследить причинно-следственные связи, то есть можно сказать, что будущее мне неизвестно. Хотя, должен признать, в наступлении некоторых значимых событий я уверен.

— А что имелось ввиду, когда ты сказал, что предотвратить их невозможно.

— А это вам предупреждение, — начинаю пугать Левина, — если вы решите попытаться изменить будущее. Из своего небольшого опыта я знаю, что будущее все-таки может меняться, но только в худшую сторону, особенно для того, кто пытается его изменить.

— Эффект Кассандры, — вдруг приходит он к каким-то выводам.

— Это о чем?

— О том, что люди начинают верить в предсказание, только тогда, когда оно произошло, и ничего уже изменить нельзя, они ищут виновного и находят его в самом предсказателе.

— Да, так часто и бывает. — Соглашаюсь с ним.

— Тогда выкладывай все, — заявляет он мне.

— Что именно? — Пытаюсь тянуть время, чтобы собраться с мыслями.

— Ты же утверждал, что Гитлер в следующем году нападет на Советский Союз.

— Эм… Израиль Соломонович, — скривился я, — а вам не кажется, что для этого вы выбрали неподходящее место и время. Представьте себе, как это выглядит со стороны, директор вызывает в разгар рабочего дня к себе какого-то новоиспеченного инженера конструктора и имеет с ним долгую беседу, откинув все срочные дела. Пожалейте хотя бы своего помощника, ведь потом его замучают вопросами излишне любопытные органы.

— Да, действительно, как-то нехорошо получается, — задумался Левин, — но я ведь сейчас просто не способен нормально работать.

— Нельзя нам вот так уединяться у вас в кабинете, надо быть все время на виду. Придется потерпеть до вечера, а потом можно будет «проинспектировать» аэродром, летчики к нам лезть не будут, а от своих любопытных мы как-нибудь отобьемся.

Подозреваю, Израиль Соломонович тяжело пережил этот день, но к вечеру он был на аэродроме в окружении сопровождающих его лиц, естественно нашлись вопросы, которые требовали срочного решения. В один из моментов директор «увидел» меня:

— Вот ты-то мне и нужен, — обрадовался он, и обернулся к остальным, — извините товарищи, нам надо обсудить некоторые вопросы с начальником нашего комсомольского КБ.

Не знаю чему больше радовался директор, тому что может, наконец-то поговорить со мной, не вызывая у всех подозрений, или тому, что ему удалось избавиться от свиты. Но как оказалось, радовался он зря, где-то через полчаса передо мной стоял раздавленный знаниями будущего, потерянный человек.

— Но как же так, — бормотал он, — у красной армии больше танков, самолетов, пушек, в конце концов, и так бездарно проиграть начало войны.

— Израиль Соломонович, у Французов была та же самая ситуация и они позволили себя разгромить. Что касается «бездарно проиграть», признайтесь себе, что вы знаете ответ на этот вопрос, — вздохнул я.

— Да, думаю, что знаю, — кивнул он, — но я даже не догадывался, что могут быть такие последствия. Неужели ничего нельзя сделать?

— Вы помните что я говорил о попытках изменить ход истории? — Снова вздыхаю я. — Однако есть одна лазейка. Изменить ход истории нельзя, но смягчить последствия можно, и все же риск при этом запредельный.

— То есть? — Напрягся Левин.

— Любое ваше действие, не направленное напрямую на развитие заводских мощностей и которое покажется подозрительным, может привести к печальным последствиям. Ведь директорский корпус постоянно находится под пристальным наблюдением.

— Этим ты хочешь сказать, что надо начинать готовить завод к войне? — Делает вывод директор.

— Да, это единственно, что вы можете сделать в данной ситуации. — Киваю в ответ. — За перевыполнение планов не наказывают.

— Не наказывают, — соглашается Левин, — но придется согласовывать их с наркоматом, иначе поставщики не будут за нами успевать. Хотя, этот вопрос легко решается. А чем ты хочешь заняться?

— Нужно готовить пилотов, самолеты у нас будут, благодаря вам, а вот пилотов у нас нет.

— Как это нет? — Снова не может понять Израиль Соломонович. — Я знаю, что совсем недавно, Наркомат обороны начал расширение сети летных военных учебных заведений.

— Да есть такое, — подтверждаю слова директора, — но вам не кажется, что они немного запоздали? Уже сегодня надо готовить пилотов бешенными темпами, а они только начали раскачиваться. Что сможет недавний курсант с сорока — пятьюдесятью часами налета, противопоставить немецким выпускникам, у которых минимальный налет в двести часов. И учтите, что скоро немецкие пилоты будут набираться опыта в небе Англии. А в ГУ ВВС вроде и приняли решение, но отнеслись к нему формально, назначили начальников училищ и на этом успокоились. Вот, майор Чекменев тому пример, назначили начальником авиаучилища и прислали сюда, если бы завод не взялся ему помогать, так бы и мыкался до осени, а там с ним уже НКВД стало бы разбираться. А теперь и училище будет под триста курсантов, и у будущих пилотов появится больше шансов выжить в войне, ведь у нас гораздо больше возможности обеспечить их учебной техникой.

— Ты же знаешь, что у нас авиационный бензин уже в дефиците. — Напоминает Левин.

— Знаю, и, по-моему, знаю, как эту проблему надо решать. Есть способ синтеза авиационного бензина из угля. Только надо сначала экспериментами заняться, вдруг это только ничем не подкрепленные мои фантазии. А потом, если пробьем разрешение в нашем Наркомате, то к осени сделаем такую установку.

— Как у тебя все просто получается, — засомневался директор.

— Израиль Соломонович, я когда-нибудь не сделал того что обещал? — Изображаю обиженный вид.

Директор на несколько секунд задумывается, а потом тяжело вздыхает:

— Хорошо, готовь обоснование, но в отношении синтеза бензина обычной запиской не отделаешься, нужно что-то посущественней, и надо расписывать весь процесс.

— Не только распишу, но и демонстрационную установку сделаем, чтобы даже у скептиков не нашлось чего возразить.

Никаких сложностей с этой стороны я не видел, «железяка» уже подтвердила, что процесс получения жидкого топлива из угля не проблема, и он не настолько сложный, чтобы сильно заморачиваться.

Глава 11

Товарищ инструктор

Забегая вперед скажу, что демонстрационную установку получения синтетического топлива, использующую идею Фишера — Тропша, мы сделали. Но в ней действительно от немецкой технологии осталось только идея, делать реактор при такой температуре и давлении мы не могли, зато смогли реализовать другой способ, смешанный. Оказывает было достаточно повысить в синтез газе содержание пропана и немного изменить состав катализаторов, как появилась возможность значительно снизить давление, пусть при этом температура понизилась незначительно, но проблема вполне решалась с помощью обычной жаростойкой стали идущей для изготовления котлов. Правда, по-прежнему оставалась проблема отвода тепла, на демонстрационной установке она решалась просто, перегретый пар просто стравливался в атмосферу, а вот на промышленной, если не найдется куда использовать излишек тепла, придется ставить градирни.

Для привлекательности идеи пришлось немного схитрить. Дело в том, что уголь, добываемый в иркутской области, содержат в себе достаточно большое количество серы, а сера это враг любых даже самых стойких катализаторов. Поэтому пришлось изобретать способы очищать синтез-газ от ее присутствия, а это требует гораздо больших усилий, чем сам процесс синтеза. Вот эти установки по очистке мы и оставили за кадром, вроде как, используйте качественный уголь и лишних проблем себе не создадите. Так что процесс описали, оформили просьбу и отправили в наркомат. И как оказалось зря, там долго не могли понять, зачем Наркомату авиационной промышленности заниматься каким-то синтезом? Все то время пока согласование передавалось от чиновника к чиновнику, наша «демонстрашка» работала и исправно выдавала по десять литров бензина в сутки, отапливая отводимым теплом атмосферу земли и приближая наступление глобального потепления.

Разрешение из наркомата завод так и не получил, зато этим делом заинтересовалось пароходство, именно оно и сделало заказ на изготовление экспериментальной промышленной установки. И эту работу завод выполнил, построив ее на территории завода, рядом с кочегаркой, чтобы было куда отводить избыток тепла. Для неспециалистов установка представляла собой футуристическое нагромождение труб и представлялась чем-то заумным, не могли же мы им объяснить, что для осуществления самого процесса получение синтетического топлива требовалось не так уж много оборудования, остальное это неизбежная плата за повышенное содержание серы в угле. Ну и про синтетические масла не забыли, те которые получались при перегонке нефти, содержали в себе слишком много парафинов, поэтому зимой применять их было сложно.

Казалось бы, какой наш интерес, если все досталось пароходству? Досталось не все, а чертежи и описание техпроцесса, сама же установка осталась у нас, демонтировать и перевозить ее куда-то никто не собирался. Производительность ее для пароходства была явно недостаточна, а нам две тонны бензина в сутки оказались очень даже нужны. А ведь там было много чего еще, и растворители и дизельное топливо, и битум, который будет востребован для получения асфальтобетонной смеси. Короче, Клондайк на заводской территории. Но это уже было была поздняя осень, а пока надо было заняться преобразованиями.

* * *

— Что это? — Смотрит Поликарпов на папку, которую я молча положил к нему на стол.

— Это новая технология получения алюминия, — поясняю ему, — разработана в США, и даже испытана, но пока отложена до лучших времен. Не внедряется, так как нет смысла переходить на нее до момента пока не окупится уже установленное оборудование.

— И как она здесь оказалась? — Николай Николаевич открыл папку и взялся за просмотр документов.

— Американские спецы привезли, — ухмыляюсь в ответ, — думали, что продадут ее здесь легко за большие деньги, но просчитались, никого эта технология не заинтересовала. После финского инцидента они были вынуждены уехать, а это бросили.

Да, так на самом деле и было. Вот только американцы совсем не это хотели продать, они хотели нажиться на внедрении плазово-шаблонного метода, но он мало кого заинтересовал, а потом финский инцидент и гудбай Америка, принятие санкций в отношении СССР.

— А почему не сожгли?

Вопрос в тему, ведь американских инженеров дальше ТЭС никуда не пускали, неужели они не могли кинуть в топку все эти документы? А вот не могли, это только кажется, что у них было много свободы, на самом деле они находились под постоянным наблюдением. Попробуй, кинь что-нибудь.

— Откуда мне знать? — Беспечно пожимаю плечами. — Решили, что нам это не надо?

— Да, уж, — хмыкает главный конструктор, — такие каракули не сразу разберешь.

Да? Но это уже претензии к самим американцам, моя железяка их почерк точно скопировала.

— Так вы, Николай Николаевич, на их каракули-то не смотрите, там дальше перевод есть.

— Ага, вот это другое дело, — обрадовался Поликарпов, добравшись до отпечатанных документов. — Хм, снижение расхода электроэнергии в три раза относительно сегодняшних методов получения алюминия? Это нуждается в проверке, и что такое инертный анод?

— Насколько я понимаю, сейчас в производстве алюминия используются угольные аноды, которые быстро выгорают, — пускаюсь в объяснения, — а здесь анод долго сохраняет свою форму, поэтому возникает существенная экономия в графите.

— Так, понятно, — Николай Николаевич закрыл папку и уставился на меня, — а вдруг это провокация, и нам подсунули нерабочую технологию?

Ну еще бы, конечно же обиженные американцы вполне могли сделать такое, вот только было ли у них время и желание этим заниматься. Достаточно поставить себя на их место, и все становится ясно — не получилось заинтересовать руководство новой технологией, так что теперь, сжать зубы и потратить пару дней на переписывание? Да никто не будет этим заниматься, бросят все как есть. Примерно в том ключе и изложил свои сомнения.

— Да, возможно ты прав, — согласился главный конструктор, — но почему бы не отправить все это явочным порядком через наркомат.

— Да потому, что там отнесутся к этим записям, точно так же, как отнеслись у нас. — Пытаюсь объяснить свои действия. — А у вас наверняка в Москве есть свои связи. Ведь проверить эту технологию ничего не стоит, пара недель, зато, если все это окажется правдой, производство алюминия можно будет увеличить, пусть не втрое, но в два раз точно.

— Хорошо, я передам это в Наркомат цветной металлургии, — кивнул Поликарпов, — знаю, что у них в Каменск-Уральском заводе с электроэнергией плохо, может быть им это поможет.

Поможет, еще как поможет, ведь вычислитель не просто выбрал технологию двадцать первого века, он все подобрал так, чтобы те, кто ее взялся внедрять, не смогли сделать это неправильно, знаем, какие ляпы иной раз могут допустить незаинтересованные лица.

Уезжал Николай Николаевич из Иркутска со скандалом. Я-то его прекрасно понимаю, все-таки комсомольцы сумели показать себя зрелыми специалистами, а его КБ в настоящее время остро нуждалось в конструкторах. Вот он и употребил свою власть, на благое дело, наше КБ сразу лишилось половины своего состава, взял бы больше, но тут Левин встал на дыбы — заводу тоже конструкторы нужны. Впрочем, это больше было игрой на публику, директор уже смирился с тем, что большинство грамотных конструкторов у него отберут, не зря он к этому готовился, одно слово — еврей. Поликарпов и мне предложил поехать с ним в Москву, но отказался, у меня другие планы.

* * *

— Ура!!! — Бросилась мне в объятия Катерина. — Завком выделил мне комнату в построенном доме.

Да, этой весной наконец-то достроили три четырехэтажных кирпичных дома в поселке рядом с проходной авиазавода, вот в одном из них и выделили семье Кати комнату. Все произошло как и рассчитывалось, сначала грамота, потом продвижение по очереди на получение жилья. И жилье не такое уж маленькое по местным меркам, комната двадцать два квадратных метра, это много на семью из трех человек.

— Ну вот, а ты боялась, что прокинут тебя с жильем. — Радуюсь я вместе с ней, все же приятно, когда проблемы решены и ничего не давит на нервы.

Кстати, мама моей невесты тоже устроилась на завод, и хотя это произошло по моей протекции, все-таки образование рулит, пусть должность у нее не такая уж и денежная, подготовитель производства, однако все познается в сравнении, раньше зарплата была еще меньше.

Отпраздновали событие у нас дома, пришло время знакомиться семьям. Сестра отчима с мамой Катерины быстро нашли общий язык, все-таки обе были ценительницы театрального искусства, ну а нам и без этого нашлось, о чем поговорить.

— Наслышан о ваших успехах, — кивал Горшков, — присадка для улучшения качества бензина в стране очень востребована. Удивительно, как это у вас получилось.

— Случайно, все произошло, — покраснела девушка, и быстро глянула на меня, ища поддержки, — лабораторную посуду отмывала бензином, а потом проверила его на октановое число.

— Ну, это понятно, — кивал Дмитрий Степанович, — большинство открытий так и делаются, а сейчас над чем собираетесь работать.

— Сейчас она работает над присадками к маслам, которые позволят продлить ресурс двигателя, — вмешиваюсь я, — надо подобрать так называемые геомодификаторы трения, создающие защитный слой на трущихся поверхностях.

— Хм, очень интересно, — главный инженер моторостроительного смотрит на Катю с уважением, — если у вас получится поднять ресурс двигателя хотя бы на треть…. Могу себе представить, какой переполох тогда случится в наркомате.

— Вот это и удручает, — соглашаюсь с ним, — как бы не потребовали ее в комиссариат нефтяной промышленности, — масла и присадки к ним их епархия.

— Не соглашусь, — мотает головой Дмитрий Степанович, — за качество масел действительно отвечают они, а присадками, которые продлевают ресурс двигателей, заниматься там некому, нет у них такой испытательной базы как на авиастроительном. Так что вряд ли вашу лабораторию тронут. А в случае чего Катерину опять к нам на завод художником устроим.

— Художником? — Удивляюсь я. — Так к вам же устроился художник со стажем.

— О! — Ухмыльнулся Горшков. — С ним такая история приключилась, что теперь ему только в лагере рисовать придется. Устроили на майский праздник заводской митинг, выступает директор, а работники вдруг как-то беспокойно вести себя начали, шепчутся, переглядываются. Ну, директор ничего понять не может, мы тоже рядом с ним в недоумении. Вдруг подскакивает наш начальник ОНУ и срывает позади нас плакат. Мы опять ничего не поняли, но митинг провели. А потом взяли того начальника в оборот, почему он вдруг плакат со стены сорвал? И что вы думаете, на плакате был нарисован наш солдат, который передает китайцу картошку в открытом мешке, лицо у нашего солдата получилось радостным, а вот у китайца вышел какой-то оскал. Но дело оказалось не в этом, а в картошке, художник нарисовал ее очень крупно, и прорисовал на ней глазки, по три глазка на каждом клубне. Вроде бы все правильно, но глазки он нарисовал так, что картошка стала очень похожа на головы китайцев. Представляете, какой плакат получился?

Да уж, это ж, с какого бодуна надо было такое нарисовать. Даже не представляю, как он пытался оправдаться… нет, не оправдается, лет десять ему точно влепят, тем более что этот косяк у него, оказывается, был не первый. Один раз на плакате пропустил букву, получилось «Косомолец», а другой, ошибку сделал «Комунестического» написал, был бы тридцать восьмой год, сразу бы за такие ошибки упекли, а в сороковом терпели, надеялись, одумается. Теперь вакансия художника на моторостроительном снова свободна.

Со свадьбой тянуть не стали, уже на следующей неделе зарегистрировались, так что в начале июля я стал женатым человеком. Саму свадьбу справили относительно скромную, на фабрике-кухне авиационного завода, был среди приглашенных и Левин, но само застолье его не интересовало, мозг его теперь был занят совсем другим.

— С наркомата пришло известие, скоро от нас потребуют увеличение плана выпуска самолетов до трех раз, — сообщил он мне о предстоящих трудностях.

— Ничего удивительного, — киваю в ответ, — это в руководстве страны стало известно, что Германия выпускает до восьмидесяти самолетов в день.

— Это на самом деле так? — Удивляется директор.

— Нет, это дезинформация, на самом в три, а то и четыре раза меньше, но это даст возможность резко ускорить работу наших авиационных предприятий. Так что требования правомерны, однако с подготовкой летного состава как всегда затягивают. Нужно так же резко поднимать производство тренажеров, без них ничего не получится.

— Отдать под них отдельный цех? — Настораживается Левин.

— Нет, у тренажеров другая спецификация, — успокаиваю его, — там большие площади и квалификация работников не нужны.

— Тогда не беда, — отмахивается директор, — такие за воротами в очередь стоят.

— Ну, тогда проблем нет, — пожимаю плечами, — ведь вы готовились на следующий год к выпуску двух тысяч самолетов, новый план для вас неожиданностью не станет.

Не стал я расстраивать Израиля Соломоновича тем, что это только прелюдия, когда начнется война, ему придется думать не о выпуске двух тысяч изделий, а уже о шести, и работать авиапром будет не в одну смену, а в три. Задача перед ним будет поставлена грандиозная, тут главное не спасовать перед ней, но работу надо начинать уже сегодня.

* * *

Однако начались все преобразования не с того, что директор завода начал резко закручивать гайки дисциплины, это и так делалось постоянно, а с создания подсобного хозяйства, цех 71. Оказывается, у завода было такое право, и этим решил воспользоваться Левин. Мой рассказ о том, что зимой сорок первого ситуация с продовольствием будет катастрофической произвел на него сильное впечатление, поэтому он решил заранее позаботиться о продовольственной базе завода. Естественно он понимал, что полностью решить вопрос питания поселка ему не удастся, но разнообразить рацион заводчан в его силах.

Первое что директор потребовал от начальника нового цеха, это решить вопрос посевных площадей, планировалось очистить от леса дополнительно около ста восьмидесяти гектар земли в районе села Мамоны, которое было передано заводу в качестве подсобного хозяйства, и подготовить почву под посев ржи. Почему ржи? Вот в этом и есть хитрость Израиля Соломоновича — пшеница, даже та, что растет в Сибири, учитывается в хлебозаготовках, поэтому заводу просто уменьшат нормы продовольственного снабжения. А вот рожь учету не подлежит, считается кормовой культурой, это потом, после сорок первого осознают ее значение и тоже включат в перечень продуктов подлежащих учету. Однако дальше рожь сменит картофель, только так можно будет в достаточной мере обеспечить продовольствием не только работников завода, но и о других позаботиться. Кто-то может подумать, что это неправильно, не по государственному, вот только рабочих на заводе и их семьи надо кормить, а продовольственное снабжение в сорок первом, да и в сорок втором тоже, будет организованно очень плохо.

Другим источникам продовольствия тоже уделялось достаточно внимания, планировалось в сорок первом организовать бригады рыбаков, которые будут заниматься подледным ловом на Байкале. Конечно, Левин понимал, что с рыбаками будут сложности, и скорее всего потом этим будет заниматься женский пол, но тут уж некуда не денешься, «Жить захочешь, не так раскорячишься». Ну и про Якутск никто забывать не собирался, там тоже в срочном порядке создадут бригаду из местных, которые будут заниматься заготовкой оленины. Нет, консервы делать не будут, а вот солить мясо в бочках они могут. Потом этот «бизнес» естественно отберут, но первый год работники завода мясом будут обеспечены, там тоже предвидится проблема, с навигацией не очень хорошо, Лена река северная, замерзает рано, а вскрывается поздно, но солонина в вечной мерзлоте храниться может очень долго.

Ну а на самом заводе, несмотря на наличие больших площадей, стали уплотняться, ставили дополнительные сборочные стапели, и занялись самостроем, вынося все подготовительные процессы за пределы основных цехов. Что касается самого производства, то началось интенсивное изменение техпроцессов в сторону снижения трудозатрат, то есть готовились поднять производительность труда рывком в несколько раз. Ну и то, чем завод должен был снабжаться по кооперации, тоже готовились выпускать сами, особенно это касалось шасси и винтов, и первые и вторые один черт придется делать самим, надеяться на смежников никак нельзя и сами погорят и нас за собой потянут.

Кстати, на авиамоторном тоже началось какое-то нездоровое шевеление, кирпич, которым они с легкостью делились с авиастроительным, вдруг оказался в дефиците. Нет, на строительство гражданского домостроения он выделялся, как и прежде в достаточном количестве, но строго по плану, а «излишки» уходили на производственные нужды. Горшков потом, в пылу откровения, поведал мне, что их достали проблемы с инструментом, приходится налаживать собственное инструментальное производство, для этого понадобилось построить пару цехов. Это тоже нужное дело, во время войны, поставки инструмента будут большой головной болью предприятий авиационной промышленности.

Что касается планов по замене обшивки самолетов на стеклопластик, то это тоже потихоньку делается, по крайней мере, стеклопластик мы все же произвели, благо ничего заумного делать для этого не понадобилось. Установка для получения нетканого стекловолокна, не такая уж и сложная, главное это разделить поток вытянутых под действием горячих газов нитей стекла, и уложить их на основу так, чтобы они пересекались с друг другом. Далее следует сначала пропитка смолами, растворенными в ацетоне, а потом слои накладывались друг на друга и проклеивались, между валками под нагревом.

Относительно полифениленсульфида, который нам нужен для получения брони, то хим. реактор уже сделан, ждем, когда придет сульфид натрия, дихлорбензол у нас уже есть. То малое количество, которое получили в ходе эксперимента, на стекловолокне дало очень хорошие результаты, по крайней мере, сантиметровый слой выдержал выстрелы из пистолета. Конечно это не броневая сталь, но если судить по весу, то уже в качестве бронника можно использовать. Подождем, когда появятся нити из оксида алюминия, тогда прочность брони возрастет на порядок, бронеспинку кресла в самолете двадцати миллиметровым снарядом не пробьешь…. Жаль, что этот праздник жизни будет происходить без меня.

* * *

Майор авиации Чекменев Илья Борисович, которого еще в апреле сорокового главное управления ВВС направило на Иркутский авиационный завод в качестве начальника создаваемого летного училища, мрачно смотрел на единственную казарму в поселке при станции Батарейная. Вот и все, чем он располагал на данный момент. Какой к черту учебный процесс можно организовать в таких условиях. Правда есть еще склады, которые можно попытаться отобрать у железнодорожников, но железная дорога в СССР это государство в государстве, только попробуй, сразу под белы рученьки и на этап, с конечной остановкой в Магадане или Верхоянске. Попытался договориться с авиаклубом, так там свое начальство окапалось, они уже преобразовались в авиашколу, готовят кадры для его летного училища. Хорошо еще директор на авиазаводе понимающий попался, выслушал, пообещал помочь в технических вопросах и даже обещал походатайствовать перед Наркоматом авиационной промышленности о выделении нескольких учебных самолетов, которые вскоре начнут выпускать на заводе. Вот и все хорошие новости, в остальном все плохо, ни тебе учебных помещений, ни тренировочной базы, да и казарма летняя, ее еще утеплять потребуется.

— Сходить еще раз на завод к директору, что ли? Вдруг присоветует чего, — думал майор. — Да, надо пойти, а потом видимо придется в Областной Комитет ехать, должны же они хоть как-то на распоряжение ГУ ВВС отреагировать?

Директор принял его сразу и вник в положение Чекменева, про которого в ГУ постарались забыть.

— Знаете что, Илья Борисович, завод у меня хоть и большой, но ни одного рубля я потратить без разрешения Наркомата не могу, а согласовывают они долго, — заявил он, — даже вопросы передачи нашего авиаклуба полгода утрясали. Давайте попробуем пойти другим путем. Ведь у вас проблема в том, что деньги на организацию училища есть, только потратить вы их не можете, фонды отсутствуют. То же самое было и у нас, когда большое строительство начинали, столько шишек набили, пока все вопросы утрясли, вспоминать страшно. Вот своих инженеров по строительству я вам и командирую, они у меня уже все это прошли, поэтому ошибок не наделают. Типовой проект у вас есть?

— Типовой проект? — Удивился Чекменев. — Меня никто не предупреждал, что он нужен.

— Тогда я сейчас напишу записку, подойдете в наше комсомольско-молодёжное КБ. Там найдете Шибалина и уже работайте с ним. Он знает что надо делать.

Что надо делать этот Шибалин действительно знал, а вот сам майор даже не догадывался. Перво-наперво у него поинтересовались будущими штатами, потом организацией учебного процесса, то есть дисциплинами, которые будут преподаваться. Были извлечены нормативы и вычислены площади под учебные классы, курсантские казармы и жилье под преподавательский состав. Ленинская комната, столовая, ружейная комната, складские помещения, гараж, караулка, это само собой, без этого не обходится ни одно военное училище.

— А это что? — Тыкнул пальцем Чекменев в большое помещение, изображенное на плане учебного городка.

— А это тренажерный зал, — пояснил ему молодой человек, — там будет спортивный инвентарь, батуты и простенькие тренажеры для тренировки вестибулярного аппарата. В этом здании надо будет еще найти место и под технически сложные тренажеры, на них можно будет нарабатывать навыки пилота: взлет-посадка, ориентирование, стрельба.

— Ну, это ты загнул, — не удержался Илья Борисович, — батут, тренажеры. Да где мы это все возьмем?

— Вы удивитесь, товарищ майор, но все это будет. — Убежденно заявил Шибалин. — Уже в октябре запланировано изготовить пятьдесят тренажеров для училищ.

— Да, в октябре, — проворчал Чекменев, — а у меня приказ, начать учебный процесс с сентября.

— Одно, другому не мешает, — получил он в ответ, — никто же не запрещает прямо сегодня палатки поставить.

— «А ведь и верно», — подумал Илья Борисович, — «Палатки в военном городке есть, так что уже в следующем месяце можно принимать курсантов. Учеба учебой, но если не начать прямо сейчас, то до осени можно не успеть».

Через неделю, Чекменев смотрел на проект училища, в котором было предусмотрено все, чего требовалось и даже сверх того. Оказывается, пока он добывал палатки и выбивал из ГУ ВВС преподавателей, с которыми тоже было не так легко, проект уже успели привязать к местности и составить сметы на строительство.

— За строителей можете не беспокоиться, — успокаивал его инженер строитель, — я связался с ГУЛаг, они готовы срочно прислать людей. Лес тоже есть, вам только заявку надо через ГУ оформить. Цемент и щебень на фундамент выделят, там его не так уже и много надо. Вот со стеклом и жестью сложности, тут наших возможностей не хватает, вы уж это тоже через ГУ ВВС протолкните, а кирпич на печи хоть сегодня забирать можно.

— «Ну, вот, дело и завертелось», — радовался майор, — «Теперь бы сроки никто не сорвал».

Во всей этой суете, Чекменев все чаще задумывался, почему в Иркутск, на практически голое место его отправили вот так просто, и даже не намекнули о том, что именно, и главное как, он должен делать. Будто в реку бросили и смотрят, сумеет он сам выплыть? Если бы не активная помощь заводских, утонул бы сразу.

— Товарищ майор, — подскочил к нему Шибалин, и протянул бланк, — вы про заявку на колючую проволоку забыли.

— Зачем она мне? — удивился Илья Борисович.

— Так ведь у вас ГУЛаг строительством будет заниматься, а они пока периметр проволокой не закроют, лагерников на работы не выведут, расконвоированных у них не так уж и много.

— Вот еще незадача, — нахмурился Чекменев, изучая документ.

— Вообще-то это формальность, — объяснил ему заводской представитель, — но комендант иногда вредничает. Кстати, закончат стройку поздно, земля начнет уже промерзать, чтобы не мучиться с деревянным забором можно оставить проволоку до весны.

— Нет, — поморщился Илья Борисович, — тогда лучше вообще без забора, а то не училище, а какая-то зона получится.

— Товарищ майор, без забора нельзя, — возразил Шибалин, — курсанты как раз в таком возрасте, когда на приключения тянет. Начнут в самоволку почем зря бегать, да и для местных девиц территория открыта будет.

— А что, девиц здесь много?

— Девиц не скажу, — улыбнулся паренек, — а женского пола нестрогого поведения, хватает.

— Нестрогого поведения? Первый раз слышу такое определение.

Очередной раз Чекменев столкнулся со своим помощником на аэродроме, он рискнул подать заявку на полеты, чтобы поддерживать летную форму и снова хорошее отношение к нему заводчан сыграло свою роль.

— А ты чего здесь делаешь? — Удивился Илья Борисович, когда увидел своего знакомца рядом с УТ-1.

— Часы набираю, товарищ майор, — отозвался тот.

— И сколько налетал?

— На сегодняшний день девяносто два часа, обещали, если сотню наберу, разрешат облетывать заводскую продукцию, — похвастался Шибалин.

— Так ты выпускник летной школы? — Догадался Чекменев.

— Сбоку приклеился, начал еще в клубе летать, а потом клуб летной школой стал, у них первый выпуск будет только в сорок первом. А у меня еще и техникумовское образование, вот теперь и не знают, как со мной поступить.

— Восемнадцать есть?

— Зимой исполнилось.

— Тогда не вижу трудностей, — хмыкнул майор, — диплом у тебя есть, налета хватает, сдашь две выпускные дисциплины в училище по сентябрю и получишь лейтенанта. Дальше твою судьбу уже будет определять ВВС. Согласен?

— Заманчиво. — Задумался Шибалин и упрямо мотнул головой. — Но нет, в частях молодежи летать практически не разрешают, а для меня это главное. Я тогда лучше здесь, при заводе останусь, наберу летных часов побольше, может в заводские испытатели попаду.

Илья Борисович кивнул, что в частях молодежь мало летает, он знал, экономили моторесурсы двигателей, да и топливо тоже не спешили тратить, так что прав парень.

— Если хорошо летаешь, могу инструктором в училище записать, — предложил он, — тогда налетаешься до одури.

— А я бы согласился, — кивнул Шибалин.

— Что у тебя в задании?

— Вышка, сорок пять минут.

— Даже так? — Сильно удивился Чекменев. — Ну, тогда давай посмотрим, как у тебя высший пилотаж получается.

Взлетал майор вторым, но И-16 это не какой-то там УТ-1, мощность мотора в семь раз выше, поэтому он легко обогнал учебный самолетик и даже успел немного повертеться, прежде чем его сосед набрал нужную высоту. А потом УТ начал выполнять каскад: управляемая бочка; три четверти петли с полуоборотом на нисходящей; переворот на горке; мертвая петля; полупетля; виток штопора; восьмерка с полуоборотами на нисходящих; восходящая управляемая бочка; восьмерка с полубочкой; полубочка на восходящей вертикальной линии….

И это все на учебном самолете. Обалдеть.

После выполнения каскада УТ-1 снова полез вверх. Второй каскад был уже другим, в него было включено два непонятных элемента с попыткой кабрирования, но при такой мощности мотора сделать это было весьма сложно. На этом время Шибалина закончилось, и он спокойно начал снижение в сторону аэродрома.

Как только Чекменев выбрался из самолета к нему подскочил Шибалин:

— Товарищ майор, разрешите получить замечания.

— Какие к черту замечания, — чуть не подпрыгнул Илья Борисович, — ты там такое вытворял, у нас очень немногие это делать умеют, а уж одним каскадом…. Так что в сентябре, как только соберется преподавательский состав, ко мне, будем тебя экзаменовать и на инструктора по летной подготовке оформлять. Директор завода возражать не будет?

— Вообще-то будет, товарищ майор, но мы с ним уже обсудили этот вопрос, сильно держать не станет.

— Вот и замечательно.

Покидал аэродром Чекменев в хорошем настроении, во-первых: после полетов у него почти всегда хорошее настроение, а во-вторых: инструктора по летной подготовке он себе уже отыскал, и какого инструктора.

* * *

— Вот, все-таки получилось майора убедить, чтобы взял меня к себе инструктором, и значит, лейтенанта мне присвоят, — думал я, смотря как мой будущий командир, в веселом настроении покидал аэродром, — еще один шаг на пути к своей задумке.

Ну ладно, железяка за меня выкрутасы сделала, самому мне еще пахать да пахать, чтобы хотя бы немного приблизиться к такому результату, а посему вперед отрабатывать на тренажерах, гироскоп многоплоскостной и лопинг ждут меня каждый вечер. Но в целом результаты уже видно, кое-что из высшего пилотажа мне доступно, и это с девяносто двумя часами полета. Если и дальше такой прогресс пойдет, то к зиме буду самостоятельно каскады крутить, без моего любимого вычислителя.

Жалко заниматься долго на тренажерах семейная жизнь не позволяет, все-таки ей тоже требуется уделять много внимания.

* * *

В августе в поселок зачастили различные комиссии, понятно почему, все-таки завод дождался постановления наркомата о резком увеличении плана, по выпуску истребителей, как мы и предполагали. Так же на нужды поселка вынужден был обратить внимание и обком, если раньше мы существовали в параллельных вселенных, то теперь партийные руководители пытались проявить активность. Все-таки особого доверия директорам предприятий Москва не испытывала, нужен был дополнительный контроль за заводами на местах, а кто этот контроль может осуществлять? Да, именно партийные кадры, теперь вольнице директоров наступил конец, хотя они и раньше не могли похвастать свободой действий.

Наш комсомольско-молодежный КБ тоже удостоился пристального внимания, как же, спроектировали свой истребитель, который прошел госприемку и пошел в серию, есть повод для гордости. Повод есть, но не для нас, сильно уж мешали работе эти делегации, но никуда не денешься, всех этих смотрящих приходилось ублажать, а иначе серьезные проблемы будут обеспечены. Однако, не обошлось без казуса, в один прекрасный день, Левин заявился к нам в компании генерал-лейтенанта авиации. Небольшой рост генерала, кудрявые волосы и палочка, на которую он опирался, сразу заставили меня схватиться за голову, это был Смушкевич Яков Владимирович, дважды герой Советского Союза. Восьмого июня сорок первого года он будет арестован и обвинен в военном заговоре. Так же мне было известно, что начиная с апреля сорокового года, за Смушкевичем велось усиленное наблюдение, НКВД было дано указание собирать по нему все материалы, которые потом будут использованы для обвинения. Это означало лишь одно, встреча Левина с ним тоже не останется без внимания, а там уж как кривая ляжет.

Но все оказалось гораздо хуже. Левин тихонько сообщил мне, что нужно поговорить с Яковом Владимировичем без свидетелей, мол, от него многое зависит в будущих раскладах, и тут я понял, что если это сделать, то я пропаду. После ареста Смушкевича избивали, и он сломался, признал все, что от него требовали следователи, стоит ли мне открывать ему будущее. Однозначно нет. Во-первых: он не поверит моим предсказаниям, до тех пор, пока не станет поздно, ибо считает, что сам является хозяином своей судьбы; во-вторых: вопрос о его будущем аресте уже можно считать решенным, слишком много самоуверенности демонстрируют те, кто прошел Испанию, а Сталину это очень не нравится. Так что любые, действия генерала не исправят ситуации, возможно будущее не будет таким мрачным, ведь расстреляли его в октябре, когда враг подошел близко к Москве, но вряд ли освободят. Все дело в том, что кто-то должен был ответить за неудачные действия авиации в сорок первом, и в этом качестве Смушкевич и его друзья оказались очень востребованы.

— Нет, это не поможет, — прошипел я, отказываясь от разговора с генералом, — я после объясню.

Директор был удивлен моей реакцией, однако, тут надо отдать ему должное, настаивать не стал, но отчета позднее потребовал. Когда я ему выложил все расклады по будущему аресту «испанцев», он надолго задумался.

— И что, нет никакой возможности им помочь? — Посмотрел он мне в глаза.

— Не знаю, наверное, нет, — пожимаю плечами, — у них не было времени убедиться в моих предсказаниях, а значит, они не поверят, и будут действовать так, как считают нужным. А ведь вы сами говорили, что будет после этого с «Касандрой», знания мои никому не нужны, от них просто отмахнутся, объявят меня сумасшедшим и в лучшем случае отправят на лечение.

Моя отповедь заставила Левина задуматься, но он все же предпринял попытку предупредить генерала и получил уже отповедь от него:

— Ты многого не понимаешь, — заявил ему Смушкевич, — да, сегодня меня мало кто берет в расчет, все решения по авиации принимаются несведущими людьми, но так будет не всегда, в конце концов, поймут, что я прав. А что до ареста, то уже пытались, ничего у них не получится.

После этого настроение у генерала испортилось, и общаться с директором на эту тему не стал. Все правильно, он просто не поверил. Как не поверят в это многие другие, тут нельзя действовать напролом, надо быть хитрее. Но для хитрости нужно время, а его-то как раз и нет, так что все остается, так как и было.

Однако, задумываться надо не о чужой судьбе, а о своей. Август был богат на события, но одно запомнилось, так как пришлось поволноваться. Вызов в ОНУ мне не показался чем-то из ряда вон, я и сам туда частенько заглядывал по надобности, приказ там оформить по новой должности, похлопотать за того, кто вдруг приглянулся… да мало ли чего нужно при организации нового дела. Главное на все иметь справочку от директора, без нее никто со мной разговаривать не станет, но все же хорошие отношения залог успеха, поэтому никогда не портил настроение работникам этого отдела. Вот я и заявился туда без всякой задней мысли. А надо было бы прислушаться к самому чувствительному органу человека, оно худого никогда не подскажет. Вместо начальника меня встретил там следователь НКВД.

Нет, никакого наезда поначалу не было, просто представитель органов очень интересовался моей деятельностью в КБ при моторостроительном заводе. Расспрашивал о том, как пришла в голову идея создать двигатель, о сложностях в реализации проекта… в общем пытался что-то прояснить для себя. Но потом вопросы стали повторяться, и мы пошли на второй круг. Возник вопрос, зачем, что ему конкретно от меня надо? Но задавать вопросы не стал, бесполезно это, отвечал в точности так, как отвечал ранее. В конце концов, такая игра следователю надоела, или он понял, что память у меня превосходная, а терпения хватит еще надолго, поэтому был вынужден переходить к конкретике.

— Ты хорошо помнишь, как проектировал печь для кирпичного завода?

— Печь? — Делаю очень удивленный вид. — С чего бы я сам ее проектировал? Это проект взяли из тех, которые уже были реализованы, так что моего там ничего нет.

— Ну как же, — ухмыляется следователь, — а кто проектировал пылеугольные установки для обжига?

— Неужели вы думаете, что это я их спроектировал? — Смотрю на него и понимаю, что именно так он и думает. — Нет, на таких установках работала еще ТЭЦ под Москвой, когда там торф разрабатывали. Можете поднять документацию и убедиться, в архиве она должна остаться. У меня знаний в то время не было, чтобы самому все спроектировать, вот и воспользовался чужими данными.

Интересно, будет проверять? Не знаю, зачем это было сделано, но то, что тогда удалось найти, к работе было непригодно, и естественно вычислитель предложил не только рабочий вариант, но заложил запас прочности.

— Хорошо, но тогда кто налаживал их работу? — Вновь проявляет он интерес.

Значит, никакой проверки он проводить не будет, поверит на слово.

— Да откуда ж мне знать, — развожу руками, — я там мало с кем был знаком. В основном другие налаживали, а я только следил, чтобы все по проекту было.

— То есть, ты утверждаешь, что все было сделано по проекту? Никаких даже малейших отклонений? — Начинает он подкатывать с другой стороны.

Ну, это он зря, что отклонений от проекта не было, в этом можно было легко убедиться, там специальная комиссия была создана, подписей под актом приемки с десяток, вот только моей там нет, ибо в то время был несовершенно летним, поэтому моя подпись никого не интересовала. Так что взятки с меня гладки. Но умничать нельзя, надо терпеливо долдонить, что я здесь вообще никаким боком.

Однако становится понятно, что-то на кирпичном заводе произошло. И если за это взялся следователь НКВД, то этом может означать только одно, либо запороли партию кирпича, либо угольная пыл попала наружу, и произошел взрыв. В первом случае до следователя вряд ли бы дело дошло, с производственной дисциплиной всегда разбирались заводские, а вот взрыв, особенно если есть жертвы, тогда да, без следователей не обойдется.

Видимо быть вежливым следователю надоело, и он зашел с козырей:

— Вот показания Семенова, он утверждает, что именно ты проектировал всю печь от начала и до конца, из-за ошибок в проекте произошел взрыв внутри печи. В результате пострадало трое, один оператор и двое разнорабочих. Что можешь сообщить по этому поводу.

— Семенов, Семенов… — задумываюсь я, — нет, не помню я такого инженера.

— Он не инженер, — он токарь на моторостроительном заводе.

— Токарь?

Кажется, я понял, о ком ведется речь, помните, как благодаря мне турнули одного комсомольца с должности секретаря комсомольской организации моторостроительного завода, это когда мне нужно было собрать комсомольско-молодежное КБ, так вот теперь этот бывший секретарь решил мне отомстить. И пусть он в этом совсем не разбирается, следователь теперь должен отработать этот след.

Ну что же, приоритеты расставлены, картина ясна, поэтому пора начинать защищать себя любимого, и основной упор делаем на то, что никто и никогда не поверит тому, что какому-то пятнадцатилетнему пацану вообще доверят что-то проектировать. Ага, смотрю следак задумался, ведь ситуация действительно выглядит абсурдной. Добиваю его тем, что знаком с инструкцией оператору пылеугольной установки и там четко говорится, какие действия могут привести к взрыву угля.

— Скорее всего, долго не чистили сопло пылеугольной установки, — делаю я предположение, — или попытались использовать дешевый уголь, при горении которого остается много зольных остатков. Но в любом случае факел был потушен, а угольная пыль продолжала поступать в печь. В конечном итоге пыль должна была воспламениться от горячего кирпича, вот и произошел взрыв.

— Думаешь, виноват во всем оператор? — Делает неправильный вывод следователь.

— Нет, виноваты те, кто дал команду использовать некачественный уголь, — забиваю я свой гвоздь в чью-то крышку гроба, — в конце концов, есть инструкция, в которой все это прописано. И надо бы проверить этого Семенова, с чего бы он вдруг стал все валить на меня? Скорее всего, кто-то из знакомцев или родственников причастен ко всему, что произошло.

Тьфу, вроде на первый момент отплевался, но если кто-то мог подумать, что все закончилось, то он ошибается, на самом деле, если следователь окажется достаточно настырным, то найдет, что наш проект сильно отличается от тех проектов, на которые я ссылался. А посему надо срочно уходить из его зоны досягаемости, ведь подлог с моей стороны в конечном итоге все равно будет раскрыт и никому не будет дела, кто там на самом деле виноват, главное найдется, кто за все ответит.

Кстати, а как они дальше поступят, ведь альтернативы пылеугольной установке нет, если будут ссылаться на ошибки в проектировании, то эксплуатировать ее будет нельзя. Но кто позволит это сделать? Иначе такой убыток светит.

Выжидать не стал, уже на следующий день, нашел Чекменева и написал заявление о переводе на работу к нему, теперь следак до меня не дотянется, только если что-то серьезное накопает, но и в этом случае, он будет вынужден обращаться по инстанциям, а это такой геморрой. Ну а я через две недели прошел аттестацию и обзавелся формой. А еще через месяц на петлицах у меня умостились два кубика, это мне было присвоено звание лейтенант, удивительно, но это последние месяцы, когда так легко раздавались звания в авиации. Потом, правда, спохватились и выпускникам училищ присваивали звание сержанта, на основании знаменитого «секретного» приказа Народного комиссара обороны СССР С. К. Тимошенко № 0362 от 22 декабря 1940 г. «Об изменении порядка прохождения службы младшим и средним начальствующим составом ВВС Красной Армии». Этот приказ ввел в авиации «сержантский период», охвативший шесть месяцев мирного времени и полтора года войны. После того, как приказ был озвучен, все авиационные школы и училища, выпускавшие ранее младших лейтенантов и младших воентехников, начали выпускать сержантов.

Но насладиться званием мне было не суждено, так как обращаться курсанты ко мне должны были только по должности — товарищ инструктор по летной подготовке.

Глава 12

В преддверии войны

Иван Соколов, вышел из поезда на станции Иркутск-2 вместе со своими товарищами, с которыми прибыл аж из самого Новосибирска. Все дело в том, что летное училище, куда они попали по разнарядке от комсомола, не могло вместить всех желающих и их, перенаправили под Иркутск, где тоже создавалось подобное учебное заведение. На станции их естественно никто не ждал, поэтому пришлось обращаться за помощью начальству.

— Так, что здесь у нас, — водрузил на нос очки начальник, и принялся изучать предписание, — ага, летное училище. Тут все просто, либо вы три часа ждете подвижную бригаду, и вас доставят на Батарейную, либо своим ходом, тут четыре километра, около часа ходьбы.

— Да куда ж нам своим ходом? — Кивнул Иван на чемоданы.

— А, так это запросто, — улыбнулся железнодорожник, — телегу наймите. Здесь у станции обычно парочка караулит приезжих. Рублей за десять сговориться можно, зато в руки будут свободны, да и доставят все к самому училищу.

Совет на счет денег оказался своевременным, мужик с телегой, сначала заартачился, что десять рублей мало, но потом все же дал себя уговорить.

Никакое это не училище, Иван смотрел на ряды палаток установленных в чистом поле, правда недалеко от них за столбами с колючей проволокой что-то усиленно строилось, но там до конца строительства было еще далеко, так что в палатках жить придется еще долго. Но тут уж ничего не поделаешь, и вздохнув он отправился вместе со всеми представляться старшему лейтенанту Немёнову, который и отвечал в училище за размещение курсантов.

— Так, побудете пока во второй роте, — пробурчал он, записывая данные прибывших курсантов, — потом медицинская комиссия, а там уже решат, кого и куда направить.

Дальше, как и во всех частях красной армии, выдача формы, и обустройство, ну а с утра началось:

— Рота подъем, — заорали дежурные, после того как прозвучал горн. — На утреннюю зарядку, форма одежды — голый торс.

На зарядке сильно не зверствовали, один круг вокруг учебного городка и немного разминки для тела.

— Интересно, — думал при этом Иван, — а как с зарядкой, когда будет дождь?

Но это только по началу, потом уже дошло, что зарядка состоится при любой погоде, если только на улице не хлещет ливень. Потом утренняя гигиена у многочисленных рядов умывальников и столовая, которая за раз две роты не вмещала, поэтому прием пищи растягивался на час с небольшим. Медкомиссию проходили только на третий день, но все это время не бездельничали, учили уставы и отрабатывали воинские приветствия вместе с остальными курсантами училища.

Тут надо сказать, что кого и куда решала все же не медицина, в курсанты училища доходяг не направляли, поэтому основное слово было за командирами отрядов, которые и определяли будущую специализацию летчиков. И на выбор этих командиров в последнюю очередь влияло желание самого курсанта, нужны были еще и волевые качества, что особенно ценилось в истребительной авиации. К радости Соколова его пока определили в истребители, на что он, собственно говоря, и надеялся.

А еще через неделю за них взялись всерьез:

— Вы будущие летчики истребители, — выступал перед ними молодой лейтенант инструктор по летной подготовке, — в отличие от других должны уметь выдерживать большие нагрузки, и не просто выдерживать, а выполнять при этом боевое задание. А для этого требуется много тренироваться и первая ваша задача это тренировка вестибулярного аппарата, без этой тренировки вы не сможете четко управлять истребителем. Поэтому вам просто необходимо подружиться вот с этим тренажером. — При этом инструктор положил ладонь на конструкцию состоящую из нескольких колец, — называется этот тренажер, гироскоп многоплоскостной.

Однако сразу их на тренажеры запустили с одной заблокированной плоскостью, сказали, что двух плоскостей им пока будет достаточно. И действительно оказалось более чем достаточно, поначалу никто не сумел нормально крутиться, зависали в самых нелепых положениях и все дергания оказывались бесполезны. Причем многие потом не могли долго прийти в себя, после всех этих экзекуций, у них моментально по всем признакам развивалась «морская болезнь» со всеми сопутствующими признаками, головной болью и тошнотой. Дальше больше, в качестве тренажера добавился еще и лопинг, на котором надо было крутиться на время, сначала в одной плоскости, а через две недели добавили и еще одну. Причем инструктор четко отслеживал состояние каждого, кто проходил эти экзекуции, и в конечном итоге двое из их группы были переведены в бомбардировщики, они так и не смогли преодолеть планку тренировок. Хоть всем и сказали, что ничего страшного не произошло, просто их товарищи будут востребованы в бомбардировочной авиации, но страх быть отчисленным из истребителей прочно поселился в душе каждого курсанта.

К более продвинутым тренажерам, где было уже что-то похожее на систему управления истребителем, их допустили только месяц спустя, там они уже учились держать равновесие всей конструкции, в которой сидели и четко реагировать на изменяющиеся условия. Верите, с непривычки мокрыми вылезали из этих тренажеров, так как реакция на управление у них была странной, с большим сроком запаздывания, чуть что не так, вся конструкция просто заваливалась, имитируя аварию. А потом приходилось снова поднимать завалившего упражнение курсанта, чтобы он смог продолжить занятия.

На третий тип тренажеров их допустили только после того, как они полностью освоились с удержанием равновесия, это уже были настоящие кабины истребителей с проекционной установкой, которая проецировала изображение аэродрома со всей окружающей обстановкой. На этих тренажерах застряли уже надолго, но первое время отрабатывали только взлет и посадку, при различных погодных условиях, доводя это упражнение до автоматизма. И все это при непрекращающихся тренировках на тренажерах, позволяющих тренировать вестибулярный аппарат. Единственный перерыв в тренировках наступил уже в октябре, когда строители ГУЛага сдали наконец достроенные казармы, и курсантам пришлось сворачивать палатки и переселяться, в теплые помещения.

— Наконец-то, — думал при этом Иван, — а то в Сибири в Октябре уже довольно чувствительно подмораживает.

И вот наступил день, когда им разрешили полеты с инструктором на учебных самолетах УТ-2. Этот день курсантам запомнился навсегда. Уже наступил конец октября, недавно пробросил первый снег, и аэродром еще не успел полностью очиститься от него. Неуютно и холодно, но курсанты не унывали, у них было хорошее настроение, во-первых: их обеспечили теплым обмундированием; а во-вторых: все-таки первый полет.

Когда Иван, наконец-то, сел на место летчика, то все чему его учили, вдруг разом вылетело из головы, и он с ужасом понял, что не сможет взлететь. Но тут почувствовал хлопок по плечу от инструктора, который привстал со своего места, чтобы подбодрить курсанта и Ивану ничего не оставалось, как прибавить оборотов двигателю и начать выруливать на взлетную полосу. А дальше…. Что дальше? Вбитые на тренажере рефлексы взяли верх, и курсант чисто на автомате взлетел и только тогда вспомнил о своем задании, об облете аэродрома по коробочке и посадке. И опять опыт, приобретенный на тренажере, не подвел, он набрал требуемую высоту и точно выполнил коробочку, а потом сам, без помощи инструктора, посадил самолет, причем посадил как летчик со стажем, даже понравилось как это сделал.

Однако замечание от инструктора все же получил:

— Для первого раза неплохо, — сказал он, — но все же надо было больше интервал взять от своего товарища, а то чуть ли не на хвост ему упал.

— Товарища? — Подумал тогда Иван и понял, что ничего он в полете вокруг не видел, и настолько был погружен в выполнение своего здания, что даже не заметил впереди другой учебный самолет, который в это время тоже заходил на посадку.

Потом были еще полеты, но больше ничего подобного курсант себе не позволял, как бы он не был сосредоточен на задании, всегда находил время, что бы осмотреться. А полеты каждый раз усложнялись, зимой добрались до самостоятельных полетов, на И-125 (Иркут), нормально все прошло, даже аварий поначалу было немного, что отмечалось среди инструкторов, ибо боковые сносы за пределы полосы при внезапных порывах ветра, за таковые не считались — местная специфика. К январю перешли на тренировки в составе пилотажных групп. Теперь надо было следить не только за своим полетом, но и за своим местом в качестве ведомого, что было очень непросто, чуть больше увеличишь обороты двигателю, и проскакиваешь вперед ведущего, чуть меньше и, естественно, безнадежно отстаешь. Да и с ведущим тоже иногда были проблемы, хорошо, если он один, всегда можно сориентироваться, а если их несколько, потерял на секунду контроль, и уже не знаешь где твой ведомый, а где чужой. Еще тогда Иван понял, что двойкой летать гораздо проще, ведомым не приходится следить за напарником, слишком осторожно надо было действовать в воздухе в случае полета тройкой.

Но основой подготовки к полетам все-таки стали тренажеры, в основном на них учились летать и отрабатывали различные упражнения. Если бы не они, то для тренировок потребовалось очень много полетного времени, и соответственно авиационного топлива, из-за отсутствия которого иной раз были вынуждены откладывать реальные полеты. А вообще, курсанты не прекращали удивляться тому, как был устроен учебный процесс, слишком интенсивным он был, по мнению тех, кто приходил из других училищ.

— А что, разве у вас нет гироскопа? — Удивлялся Иван, когда недавно переведенный из другого училища курсант, первый раз позеленевший вывалился из тренажера.

— Нет, ничего такого там не было, и к полетам еще не приступали, — поведал ему тот, — это у вас здесь все как наскипидаренные. У нас еще только теорию изучают.

А вообще действительно, учеба в училище проводилась и днем, и ночью, все дело в том, что курсантов было много и на всех днем тренажеров не хватало, поэтому и были вынуждены использовать ночное время.

Что до теории полетов, то действительно изучали ее крепко, но опять как-то по-разному, то готовились по общей методике, где кроме общих слов, которые требовалось заучивать, ничего не звучало. То анализировали какие-то конкретные бои и требовали от курсантов принимать мгновенные решения, что довольно-таки здорово закрепляло в голове правильные действия истребителя во время боя, когда анализировать было некогда. Особенно все изменилось, когда начали отрабатывать упражнения со стрельбой по целям. Вот когда пришлось сильно напрягать голову, так как просто поймать цель в перекрестие прицела было недостаточно, надо было учитывать еще много факторов: боковое движение цели, снос снарядов при стрельбе, рассеивание при большом расстоянии, скорость движения…. В общем все то, что было обычным делом во время ведения воздушных боев.

Но не все нравилось Ивану в учебном процессе, и особенно он не любил прыжки с парашютом, прыгать приходилось из учебной спарки, инструктор для того чтобы приподнять хвост, делал небольшое снижение, в этот момент терялось ощущение чего-то твердого под ногами, и липкий страх вцеплялся в него. Он все удивлялся, как его товарищи не боятся выпрыгивать в этот момент из такого надежного самолета? Но никто не признавался в своих страхах, поэтому и он сам решил этого не делать, хотя честно сказать, думал, что в этом не одинок.

* * *

Да уж, не так мне представлялся учебный процесс. Конечно, предполагал, что трудности возникнут, но никак не думал, что курсанты окажутся настолько не подготовлены к обучению. И всему виной собственное представление о возможностях человека. Ведь что для меня тренажер гироскоп, обычное дело, могу на нем чуть ли не полчаса крутиться, да и привык к нему достаточно быстро. А с курсантами такого не произошло, лишь единицы освоились на нем достаточно быстро, остальным он покорялся долго, можно сказать очень долго, что тормозило время перехода к следующим упражнениям. И ускориться нельзя никак, сколько надо времени и интенсивности тренировок, столько и отдай, пока нужных результатов вся группа достигнет. А без успеха на этом тренажере будущим истребителям дальше двигаться бесполезно, это только тем, кто на бомбардировщиках специализируется можно, у них резкие эволюции летательного аппарата не допускаются.

А потом на другом тренажере призванном отрабатывать навык работы с системой управления самолета тоже произошла задержка. Здесь далеко не все умеют кататься на велосипеде, такой навык существует у немногих, а значит, у большинства отсутствует чувство равновесия, которое тоже надо еще умудриться привить. И особенно доставали различные хозяйственные работы и дежурства, которые отрывали учащихся от учебного плана, это ведь только кажется, подумаешь, отвлечь курсантов на один день в неделю. На самом деле не один день, а два, так как после суток дежурства, весь следующий день учебы был потерян, курсанты просто должны были выспаться после бессонной ночи. И это все на фоне непонимания начальством училища необходимости резкого поднятия интенсивности учебного процесса, им ведь не объяснишь, что война уже у порога.

— Ты куда так гонишь? — Удивлялся Чекменев, на мои жалобы по поводу отвлечения курсантов на непредусмотренные планом хозяйственные работы. — В других училищах еще только теорию взялись изучать. Так что не изводи всех и себя в том числе, надо действовать по плану.

— По плану время упустим, — продолжал я свою «песню» о главном, — скоро холода наступят, какие тогда тренировки будут? Надо успеть подготовить их к самостоятельным полетом до наступления морозов, а то зимой на учебном без фонаря многому не научишь.

— Это да, — соглашался со мной майор, — это не запад, тут вмиг чего-нибудь себе отморозишь.

Соглашаться, то он со мной соглашался, но курсантов по прежнему продолжали отвлекать, ибо никакого другого способа выполнения хозяйственных работ предусмотрено не было, правда делали это в меньшей степени, сместив нагрузку на другие подразделения.

А еще начались терки с коллегами по обязанностям, они тоже не понимали необходимости интенсификации процесса обучения, да и относились ко всей подготовке курсантов на тренажерах слегка свысока, мол, ничто не заменит реальных полетов. Так что пришлось этим всем заниматься мне одному.

Когда начались полеты на учебных самолетах, тогда уже вздохнул свободней, все-таки тренажеры сделали свое дело, навыки взлета и посадки у курсантов оказались на высоте, да и потом чувствовалось, что к полетам они в целом подготовлены. Даже другие инструкторы по летной подготовке прониклись, они еще никогда не встречали курсантов, готовых к самостоятельному полету с первого раза. Будем надеяться, что интерес к тренажерам у них после наглядной демонстрации их полезности, проявится. В любом случае, пока обошлось без аварий, тьфу, тьфу, тьфу, через левое плечо. А вот с удержанием строя возникали ошибки, их на тренажере не отработаешь, но и тут все прошло гораздо быстрее, все-таки умение управлять самолетом принесло много дивидендов. Как оно еще удастся привить умение строить схему воздушного боя, будем смотреть, до весны еще время есть.

На заводе опять очередной прорыв в хим. лаборатории, помните, я говорил о присадках позволяющих поднять срок службы авиамоторов? Так вот, железяка выдала рецептуру присадок, которые позволили увеличить срок службы двигателей минимум на двадцать процентов. На самом деле, показатели должны быть наверняка больше, но слишком мало прошло времени, что бы набрать статистику, к тому же, проверка проводилась не на моторах иркутского моторостроительного завода, а на двигателях других, заводов, а у них разбросы сроков службы весьма существенны. Однако, минимальная статистика набрана и отослана в Центральный Институт Авиационных Топлив и Масел (ЦИАТИМ), пусть там теперь разбираются. Ну а на заводе, несмотря на занятость, все-таки проталкивают идею брони из пары оксида алюминия и полифениленсульфида, производство которого все же сумели наладить. Несколько бронеспинок из пластика сделали, и они выдержали выстрелы из винтовки в упор, сейчас решается вопрос об их массовом производстве для И-180, ибо они примерно в полтора раза легче тех, что делаются из обычной броневой стали. Нет, общий вес брони останется прежним, просто бронеспинка станет больше закрывать пилота с боковых направлений.

Протектирование для бензобаков тоже нашлось, но не на основе резины, а на основе смеси полимеров с фенолом, в случае пробития бензобака пулей, эта смесь увеличивается в объеме от контакта с бензином и закрывает отверстие. Конечно, если в бак попадет двадцати миллиметровый снаряд из пушки, смесь уже не поможет, а там уже ничего не поможет, ибо дыра в этом случае будет с кулак величиной. Но на импровизированных заводских испытаниях, пули из пулемета бак выдержал, а это очень высокий показатель. С огнетушителями связываться не стали, бесполезно их применять на горящем самолете, пламя можно только с помощью высокой скорости сбить, если оно поверхностное, а если горит где-то внутри, ничего не поможет.

С Левиным встречался несколько раз, ему сейчас не позавидуешь, Наркомат на него давит, требует повысить план производства самолетов до двух тысяч в год, а смежники свои планы проваливают, либо идет очень много брака. Пока директору чудом удается выполнять повышенные планы, но чувствую это ненадолго, ведь все это делается за счет прогрессивной шкалы оплаты, а кто будет в конечно итоге отвечать за перерасход денежных средств. Вот и пришлось Израилю Соломоновичу на десять лет раньше открывать свою заводскую школу повышения квалификации работников, где специалисты взялись готовить новые кадры для авиазавода. Кстати он не единственный такой умный, глядя на него, что-то подобное организовал у себя и авиамоторный. Но, повторяю, все это делалось за счет перерасхода денежных средств, поэтому директоры обоих заводов, хоть и получили молчаливое согласие Наркомата, все равно чувствовали себя очень неуютно.

— С бензином у нас возникли сложности, — сообщил мне на последней встрече Левин, — на училище весь бензин из твоей угольной установки уходит, а с Запада к нам больше не хотят присылать. Послали в Наркомат заявку на расширение установки, вроде вопрос должен решиться положительно.

— Вот и хорошо, — радуюсь я хорошему известию, — на какой объем рассчитываете?

— А сразу заложим на пять тонн в сутки, и вам и нам должно хватить, даже с учетом расширения. Больше нельзя, с углем возникнут проблемы.

— Это да, — соглашаюсь с ним, ведь избыток топлива тоже будет иметь свои минусы, обяжут кого-нибудь еще топливом снабжать, а фонды на уголь как всегда не согласуют.

— Да, двигатели нашего авиамоторного тоже вскоре станут распределяться Наркоматом, — продолжил директор, — но нас это особо касаться не будет, мы изначально на них специализировались, поэтому наши потребности в них будут удовлетворятся в первую очередь. На остальных что останется. Например, на московский двадцать второй завод планируется поставить восемьсот двигателей с турбонагнетателями, там будет производиться СБ-РК.

СБ-РК? Быстренько перебираю в памяти подобные самолеты но ничего подобного не нахожу, и тут вспоминаю, что так был изначально назван пикирующий бомбардировщик Архангельского АР-2, который являлся глубокой модернизацией СБ. Получается, что благодаря нашим моторам АР-2 все-таки выиграл гонку в скорости, а значит Пе-2 не станет самым массовым бомбардировщиком в войне. Хотя надо отметить, что Пе-2 изначально задумывался как истребитель сопровождения. Правда у АР-2, насколько мне известно плохое оборонительное вооружение, пулеметы там ставятся ШКАС 7.62мм, а нужно хотя бы два пулемета Березина 12,7 мм как на СБ, тогда они могли бы полноценно защищаться от истребителей противника. Но тут уж не подскажешь, сам пулемет пойдет в серию только с апреля сорок первого года, да и правильно тогда рассуждали, бомбардировщики должны были иметь истребительное прикрытие, кто ж знал, что их в бой будут без него посылать?

И еще у меня возник повод для радости, наконец-то в начале зимы при авиазаводе была организована радиотехническая мастерская, это чтобы устанавливать радиостанции на самолетах. Но те радиостанции, которые мы получали в ограниченных количествах через наркомат, совершенно не годились для истребительной авиации, ибо они не только не держали нормально частоту, но и дальность у них была под вопросом. Ради такого дела я пошел к заведующему этой радиотехнической мастерской и выложил ему схему «секретной» американской радиостанции.

— И что это? — Спросил инженер радиотехнической мастерской Шпиленко Борис.

— Это радиостанция, работающая на частоте в сто сорок мегагерц, — объясняю я ему, — разработана в США два года назад. Но ламп способных работать на такой частоте тогда еще массово не производили, а сегодня уже производят. Тип модуляции частотный, поэтому для истребительной авиации подойдет идеально, по крайней мере, таких помех как на амплитудной модуляции не будет. Начальная схема значительно переработана под наш тип ламп, которые выпускаются на ламповом заводе во Фрязино.

— А как будет держать частоту, — сразу интересуется инженер.

Да уж, стабильность частоты при работе радиостанции больной вопрос, но есть способы ее стабилизировать без кварцев, которые сегодня в стране страшный дефицит. Но это уже другая технология, в которой нужно применять заливку катушек специальной смесью полимеров, а так же слюдяные и керамические конденсаторы, которые как раз и нужны для работы на этих частотах.

— Не бойтесь, есть технология, — успокаиваю я его, — если согласитесь воспроизвести две пары таких радиостанций, то сделаете большое дело для нашего авиапрома.

Изучал он схему недолго, и сделал заключение, что эта ЧМ радиостанция вполне себе рабочая, поэтому согласился ее сделать. Вот только он наотрез отказался брать на себя авторство этого проекта. Опять двадцать пять, придется искать человека, на которого можно будет спихнуть разработку этой радиостанции, если спросят, ведь ничего такого заумного в ней нет.

Однако не спросили, две пары радиостанций были собраны и испытаны в работе на самолетах, причем все отмечали практически полное отсутствие помех от оборудования истребителя. Ну, то, что помехи отсутствовали, не полностью заслуга радиостанций все-таки на производстве уделяли особое внимание экранированию системы зажигания двигателей, но все же ЧМ для того и создавалось, чтобы избавиться от помех. Интересно они заинтересуют наркомат или опять все спустится на круги своя?

В конце февраля пришло известие, что И-185 все-таки прошел государственные испытания и рекомендован к производству. Так как изменения в конструкции планера все-таки были, хоть и минимальные, план запуска новой конструкции истребителя определили в восемьсот штук на сорок первый год… и Левин, глядя на это распоряжение наркомата, выдохнул с облегчением. Теперь общий план вместе с И-125 (Иркут) составил всего тысяча сто истребителей.

— Фух, теперь можно и без той нервотрепки до лета поработать, а то совсем замордовали. А там и новые кадры подтянутся.

Не остался в стороне и моторостроительный, свою очередную модернизацию двигателя они провели по плану, установили впрыск топлива, что позволило им поднять мощность еще на двести пятьдесят л.с., в основном за счет увеличения оборотов. Это позволило приблизиться к предельной планке в две тысячи л.с. и опять уйти в отрыв от Швецовского двигателя АШ-82, который они в мае посчитали, наконец-то, доведенным до ума. Хотя насчет последнего зря они так посчитали, насколько мне помнится, проблемы с доводкой двигателя продолжались еще где-то с полгода. А иркутский авиамоторный готовился к концу сорок первого поставить дополнительный блок цилиндров и тем самым увеличить мощность еще на восемьсот сил, что уже, в общем-то, являлось его предельным значением, дальше надо было думать о турбовинтовой авиации.

Мне даже интересно стало, как долго продержатся заводы, выпускающие свои двигатели, не потребуют ли от них перейти на изготовление иркутских моторов в директивном порядке.

* * *

Ну а в училище все происходило своим чередом, учеба на тренажерах и закрепление полученных навыков на заводском аэродроме. Уже в конце февраля перешил на тренировки со стрельбой. Не то чтобы мне нравилось, как курсанты осваивают эту дисциплину, но, в общем-то, результаты были неплохими. В других учебных заведениях иногда к этому вообще не приступали, оставляли стрельбу на действующие авиационные части, куда отправляли служить курсантов. А ведь еще надо научить не только правильно стрелять, надо еще правильно поставить умение вести бой, а это совсем не просто, особенно в нынешних условиях мирного времени, когда даже побывавшие в боях летчики не обладают достаточным опытом. Попробуй объяснить наличие тактических схем боя, когда о них еще никто не слышал, или необходимость эшелонированного построения звеньев по высоте. Курсанты-то ладно, они любому утверждению поверят, а вот коллеги уже нет, они и так мои робкие попытки за чудачество принимают.

Но за всеми этими перипетиями наступил конец февраля, и тут произошла первая серьезная авария с курсантом, при посадке не встала на стопор стойка шасси самолета. Так-то И-125 сел, но во время пробега от порыва ветра стойка подкосилась и самолет черпанул крылом за землю. Возможно, на И-180 это и прошло бы без последствий, так как у него низкая посадка, покрутило бы и все, но на этом самолете последствия были очень неприятными, его просто перевернуло на скорости в сотню километров в час. Думали все, курсанту конец, но нет, вытащили из перевернутого самолета живого, хоть и сильно побитого, выдержала каркасная дуга фонаря. Все-таки не зря моя железяка предусмотрела такое паскудное поведение самолета.

Так-то понятно, что это техническая неисправность самолета привела к таким последствиям, однако факт аварии с курсантом был, и это дало повод для приезда проверяющей комиссии, во главе с начальником научно-технической группы Наркомата авиационной промышленности… Громовым Михаилом Михайловичем, профессором по технической эксплуатации самолетов и моторов. Да, это действительно был тот самый легендарный Громов, который совершил второй перелет в США через северный полюс, и установил рекорд по дальности перелетов. Думаю, столь представительная комиссия прибыла в Иркутск совсем не по поводу происшествия с курсантом, уж слишком быстро здесь они появились, недели не прошло, скорее всего, расследованием этого случая решили заняться попутно. Вот только начальство училища в лице майора Чекменева решило, что отстранить на время расследования причин аварии, главного зачинщика самостоятельных полетов курсантов будет благом. Как говорится с глаз долой. Зря он так, Громов не тот человек, который будет валить кого-то, не разобравшись в сути, но приказ есть приказ, поэтому сдал дела и отправился домой, нет худа без добра, хоть с Катериной побуду некоторое время спокойно, а не так, урывками.

Вспомнили обо мне лишь на четвертый день моего «отпуска», прислали нарочного, срочно затребовали явиться в училище. Даже интересоваться у нарочного не стал. Зачем? И так все ясно.

— Ну, проходи, лейтенант, присаживайся, — произнес глава комиссии, когда я ему доложился, и потянулся за папкой содержащей материалы по аварии.

Папку он изучал недолго, быстро освежил память:

— В общем, твоей вины в случившемся нет, — произнес он, наконец, закрыв дело, — как нет и вины курсанта, техническая неисправность всему виной. Однако комиссия пришла к выводу, что в училище слишком торопится с практической подготовкой курсантов в ущерб теории. Что можете сказать на это?

Интересно, откуда такие выводы, как раз теории у нас уделяется времени достаточно по сравнению с другими училищами, а в практике да, мы действительно впереди планеты всей. Но вопрос задан, надо отвечать.

— Нет, изучению теории время выделяется в соответствии с рекомендациями, что можно видеть из расписания подготовки групп, — взялся я защищать программу обучения курсантов, — другое дело, что практике пилотирования уделено гораздо больше внимания, чем принято в других училищах. Но там исходят из своих возможностей, а у нас их гораздо больше, благодаря авиазаводу, который выпускает истребители.

— То есть, вы пользуетесь ресурсом, не предусмотренным для училища, — тут же делает вывод Громов.

— Получается так, — вздыхаю я, — но заводские до недавнего времени в обиде небыли. И с бензином вопросы решались не за счет заводских поставок.

— Они и сегодня не в обиде, — махнул рукой Михаил Михайлович, — но это не значит, что можно вот так использовать ресурсы предприятия на свои нужды.

— Так не для себя стараемся, товарищ комбриг, — возражаю в ответ, — а для страны. Где еще курсантам учиться как не здесь? В частях молодых летчиков стараются до полетов не допускать, чтобы аварийность не повышать.

Громов задумался и при этом постучал пальцами по столу:

— Хорошо, убедил, — очнулся он от своих дум спустя некоторое время, — но мне интересно другое, это ведь по твоей инициативе было организовано комсомольско-молодежное КБ на моторостроительном.

Опс, а это уже неприятность, не ожидал подвоха с этой стороны, вроде в КБ на заводе за два года должны были забыть о моем участии, но нет, оказалось, помнят. И очевидно Громов не просто так задал этот вопрос, ищет того, кто был инициатором этого дела.

— Да, по моей, — осталось признаться мне, — но участвовали в проектировании двигателя все.

— Никогда бы не поверил, что с первого раза можно спроектировать авиационный мотор нового вида без ошибок… — здесь Михали Михайлович выдержал небольшую паузу, а потом закончил, — если бы не поговорил со всеми участниками процесса. Что это, счастливая случайность или точный расчет?

— Скорее точный расчет, — киваю я, и тут же прикрываюсь, — но и счастливую случайность тоже бы со счетов сбрасывать не стал.

— Я так и подумал, — слегка улыбнулся Громов, — а КБ при авиазаводе по аналогии моторостроительного создал?

Угу, вторая неприятность, все-таки въедливый этот комбриг-профессор.

— Ну, да, интересно стало. Ели там получилось, то почему бы не попробовать на авиастроительном заводе?

— И тоже точный расчет со счастливой случайностью? — Спрашивает он.

— А там нам очень повезло с Калининым Константином Алексеевичем, бывшим главным конструктором, — пытаюсь прикрыться в очередной раз.

— А я с ним разговаривал, — усмехнулся Михаил Михайлович, — и он утверждает, что вы бы и без его помощи весь проект вытянули.

— Ну, это в нем скромность говорит, — тут мои позиции, я уверен, крепки, — без него этот проект не вытянули бы.

— Возможно, — кивает Громов, соглашаясь с моими доводами, — а спрашивать про твою супругу имеет смысл? Или опять счастливая случайность?

— В каком плане? — В очередной раз напрягаюсь я.

— В плане присадок к маслам, — что-то меняется во взгляде комбрига, он становится ужасно подозрительным, — я могу понять, что ферроцен можно обнаружить случайно, но с присадками уже случайно никак не получается.

Шах и мат, хотя нет, еще не мат, можно побарахтаться, и я на память выдаю несколько статей из иностранных журналов, в которых рассматривались эти присадки, кроме дисульфида молибдена, отдельно. Ага, заронил сомнение, задумался, а так ли он прав в своих подозрениях.

— Хорошо, — Громов стукнул ладонью по столу, подводя итог допросу с пристрастием, — пойдем тогда на твои тренажеры посмотрим, а то в других училищах от них почему-то не в восторге.

Фух, вроде бы отбрехался, хотя вижу, сомнения еще остались.

Комбриг оказался очень любознательным человеком, посмотрел занятия курсантов на тренировку вестибулярного аппарата, потом долго расспрашивал про лопинг, зачем да к чему такие тренировки, и в конечном итоге пришел к выводу, что тренажеры эти очень полезны в плане подготовки летчика. А вот на последних тренажерах завис, даже сам попробовал «прокатиться» и пострелять. Если прокатиться у него получилось без проблем, то пострелять нормально не вышло, оно и понятно, не истребитель он, скорее транспортная авиация.

Думаете это все? Нет, дальше Громов устроил чуть ли не целый экзамен паре произвольно выбранным курсантам и гонял их по дисциплинам, определяя степень их подготовки. И, конечно же, по многим вопросам они «поплыли», ну не отрабатывали мы еще пока такие упражнения, хотя должен сказать, смекалку ученики проявили.

— Что ж, не сказать, чтобы знали все на отлично, но в целом подготовлены курсанты хорошо, — пришел он к выводу, — так говоришь это благодаря этим тренажерам?

— Да, именно благодаря этим тренажерам, курсанты смогли свой первый полет совершить без серьезных ошибок. — Отвечаю на заданный вопрос. — Учебных самолетов мало, а времени для отработки взлета и посадки требуется много, поэтому тренажеры в данном случае выход из положения. Да и в остальном серьезное подспорье.

— Да уж, серьезное, — поддакнул мне комбриг, — смотрю, эти тренажеры у тебя не простаивают, неужели все шесть групп успеваешь за день на них пропустить?

— Не за день, — хмурюсь в ответ, — вторая смена здесь тоже организована, иначе шесть групп по тридцать курсантов через тренажеры не успеваем провести.

— Вот что, — принял Громов решение, — завтра я всех своих сюда пригоню, пусть посмотрят, как организован учебный процесс с помощью этих твоих тренажеров, а то больше по слухам судят.

На этом неприятный для меня разговор закончился, комбриг отправился по своим делам, а я на доклад к начальству, закончился мой отпуск, пора опять серьезно впрягаться в работу. Утром как и было обещано Громовым, вся комиссия ходила по тренажерному помещению и смотрела на то как проходили занятия, Особенно всем пришелся по нраву курс подготовки бортового стрелка, кстати сказать у нас он не профильный. Оказывается это у них самая больная тема, как и у нас, выучить теорию для стрелка несложно, послушаешь, от зубов отскакивает, а вот садишь на тренажер и вся теория побоку, как будто и не учил ничего. Попасть по цели может только случайно. И это можно сказать в идеальных условиях, а в реале там все по другому, и самолет вертится как вошь на гребешке, и противник не дает времени прицелиться, и по тебе любимому тоже стреляют. Представьте себе, перед глазами все крутится, вертится, желудок то под самый затылок улетает, то где-то ближе к самой нижней точке опускается, а тебе некогда на это внимание обращать, надо вести стрельбу по противнику и желательно точную. А если не сможешь, тут тебе и конец придет, да ладно только тебе, заслужил, но ты же и товарищей своих подведешь.

* * *

— А теперь рассказывай, куда ты так гонишь, лейтенант? — Поинтересовался Громов, когда мы снова остались с ним с глазу на глаз.

— В смысле? — Удивляюсь я его вопросу.

— Я же вижу, что практика у вас обгоняет теоретическую подготовку, причем намного, по сравнению с другими училищами, — нахмурился комбриг, — ты хочешь закончить обучение к началу лета, хотя первый выпуск у вас намечен на сентярь. Почему?

— Потому, что летом, скорее всего, начнется переучивание летчиков с частей на И-125, и большую часть пришлют именно в Иркутск. Здесь станет тесно. — Выдаю ему очевидную отмазку.

— Это понятно, — соглашается Громов, — но все равно не объясняет такую гонку. Ты уверен, что летом будет война.

Пожимаю плечами и отвожу глаза, а что я могу ему еще сказать? Подтвердить? Так он и сам все знает, вопреки расхожему мнению, что руководители страны заблуждались насчет Гитлера, могу точно утверждать, что ничего подобного. Просто когда минули последние сроки нападения на Советский Союз, все облегченно вздохнули, подарен еще один год передышки, а оно оказалось, что нет. А шок первых дней войны был от того, что наши планы отпора врагу полетели ко всем чертям, и вместо «могучим ударом на чужой территории», получилось… то, что получилось. И просчетов здесь много, даже если мне поверят, в чем сильно сомневаюсь, ничего уже не исправить, просто по тому, что не понимали, как надо воевать, ведь армия казалось такой сильной. Она и была сильной, только силу ее использовали неправильно, неграмотно. Но об этом я Громову ничего не скажу, он меня просто не поймет, хотя и вынужден признать его разумность, по сравнению с другими. Вот когда он переживет со всеми горечь поражений, тогда можно будет поговорить, но это будет как всегда уже поздно. И не любят у нас вещателей, вон Смушкевич не скрывал своего отношения к Гитлеру, и был прав, и где он оказался в октябре?

— Понятно, — протянул комбриг, правильно истолковав мое молчание, — боишься прямо сказать? Правильно боишься. Ладно, не буду тебя больше пытать, делай свое дело, аварийность у вас в училище по сравнению с другими минимальна, в этом претензий никаких, а твои начинания я поддержу.

На этом и закончилась наша беседа, Громов действительно поддержал мои методы учебы перед начальством, и даже посоветовал больше уделять внимания практической подготовки курсантов, хотя куда уж больше и так на сегодняшний день они имеют около шестидесяти часов налета, к лету налетают еще шестьдесят. Сто двадцать часов да еще с тренажерами, это не баран чихнул, это считай уже полноценный летчик-истребитель будет, тем более, что и тактикой современного боя он будет владеть. Жаль, что мне самому не удается набирать летные часы так, как бы я хотел, все же не удается как прежде выкраивать времени на полеты не по программе.

Но не все было так безоблачно в работе комиссии, пятерых курсантов пришлось отчислить, оказывается у них неподобающее происхождение, пятно на биографии — один из родственников оказался репрессирован. А в авиации могли служить только люди беззаветно преданные коммунистическим идеалам и без наличия врагов советской власти среди родственников. Такие вот дела. Меня это отношение к молодым людям покоробило, могли бы и раньше раскопать эти пятна в биографии, а не устраивать судилище, на второй части обучения, но тут я был бессилен чего-либо изменить. Так же было указано на недостаточно полную политическую работу, проводимую с курсантами, хотя куда уж полнее и так работе с правильностью понимания политики партии уделялось по часу в день. Увеличивать часы политинформаций было бы только во вред, оно ведь сильно приедается, когда долдонят одно по одному. Конечно, никто не рискнет сказать об этом, просто взяли под козырек, мол, будет исполнено, но думать-то надо чего предлагаешь, а не лепить что на ум взбредет.

Однако меня этот вопрос не слишком волновал, политическая подготовка курсантов не входила в мои обязанности, а вот по профилю обучения да, за это шкуру сдерут без лишних разговоров. Так что процесс обучения пришлось совершенствовать и дальше.

В апреле пришло известие, что радиостанции, которые сделали в нашей мастерской, прошли предварительные испытания и признаны годными для использования в авиации. Еще бы, при такой дальности связи, а она составила более двухсот километров и таких компактных размерах, не признать годной к использованию было бы верхом идиотизма. Но самое приятное, что выпуск этой радиостанции намечен уже на начало июня на заводе НКЭП СССР г. Александров. Конечно, надеяться на этот завод сильно не стоит, план наверняка провалят, но сам факт, что радиостанции признали уже большое дело, да и во Фрязино с лампами не подвели. Есть уверенность, что до конца года все истребители будут оснащены новыми радиостанциями вместе со стационарными базовыми станциями, работающими на той же частоте, а это уже совсем другой расклад получится.

Так же с апреля в Иркутск стали прибывать инструкторы из других летных училищ и школ, и всех интересовала методика подготовки курсантов на тренажерах. Это уже результат работы комиссии под руководством Громова, разрекламировали тренажеры, благодаря которым курсанты набирались опыта пилотирования на земле. У них с налетом часов вообще катастрофа, они с завистью смотрели на заводской аэродром и цоколи языком, когда курсанты взлетали на новых истребителях. Им вообще такое было недоступно, три четыре учебных самолетов типа У-2 и на этом все их возможности исчерпывались, какая уж тут боевая подготовка, научились взлетать и садиться, вот и готовы для отправки в часть. Чекменев ходил довольный, такое внимание со стороны коллег к его учебному заведению ему нравилось, в отличие от многих его училище было создано на голом месте, так что имел право гордиться своими достижениями.

Так же к нам зачастили и «покупатели», это командование авиационных частей заслало своих эмиссаров, что бы убедиться в подготовке курсантов. Так-то обычно от молодых кадров части пытались отбрыкаться, ни к чему им молодые летчики, которые могут увеличить аварийность. Но слухами земля полнится, прослышали, что в Иркутске курсанты имеют большой часовой налет без аварий, вот и прикидывали как лучше сделать заявку на выпускников именно этого училища. Если зло в лице молодых летчиков неизбежно, то почему бы не минимизировать потери от него? Тут надо сказать, что не многим посчастливилось перетянуть одеяло на себя, И-125 на которых специализировались курсанты, тоже поставлялись в части и почти весь выпуск должен был уйти именно на них, так как в этом случае переучивать их было не нужно.

Кстати, умение вести бой, постепенно тоже осваивается, так что к концу июня получим уже полноценных летчиков истребительной авиации, главное чтобы в частях их не испортили своими тактическими схемами боев тройками, как сегодня принято. Ну а нам пора готовиться к приему новых курсантов, как я и говорил, из частей должен был прибыть летный состав для переучивания на пилотирование И-125. Естественно мест на всех не хватит, а значит, к концу мая придется вновь ставить палатки и строить дополнительные казармы. Ничего не поделаешь, надо расширяться. Правда возни с новым контингентом будет на порядок больше, это же не желторотые юнцы, из которых можно лепить что угодно, это уже устоявшиеся летчики, и кое-кто даже имеет за плечами опыт боев. Придется их обламывать, в плане того, что надо будет доказывать, ничего из себя как истребители они не представляют. Железяка в этом плане мне обещала помочь, все же пилотирует она истребитель гораздо лучше самостоятельного меня. Ладно посмотрим как дело пойдет.

И да, помните я предупреждал Чекменева о женском поле нестрогого поведения, так вот, этого пола из близлежащего поселка оказалось очень много, ловить курсантов на самоволке считалось обычным делом. Зимой-то оно как-то затихло, все же время не подходящее, а вот по весне снова начало расцветать буйным цветом. А тут еще и новый контингент свою лепту внес, да так, что майор даже растерялся, не привык он еще к такому. Так что вопрос строительства нового забора вокруг училища вновь стал актуальным. Мне оставалось на это только хитро ухмыляться, да усиливать контроль за курсантами, ведь венерические заболевания в СССР к этому времени полностью изжиты небыли.

А еще в мае задним числом узнал, что двадцать второго апреля универсальный пулемет конструкции Березина 12.7 мм был официально принят на вооружение ВВС Красной Армии. Ну, наконец-то, а то устанавливаемые сегодня ШКАСЫ на истребители не соответствовали требованиям времени. Положение пока спасали пушки ШВАК 20 мм, но и сними было не так все хорошо, заменить бы их на ВЯ 23 мм, вот только отдача от них велика, нужно навеску пороха уменьшать, что было сделано в сорок третьем году. Так что прицел этот далекий, а начинать войну придется с тем что есть.

Кстати, насчет прицелов, совершенно упустил, что учить истребителей надо не только вести воздушные бои, но про штурмовку наземных войск забывать не стоит. А это тоже немалый учебный материал, тут и специфика атаки вражеских колон пулеметно-пушечным огнем и бомбометание, и противозенитные маневры. Эх когда это только делать, времени совсем мало, уже май, а после разгрома авиационных частей в первые месяцы войны курсантов бросят на фронт и хорошо если в своих самолетах.

Глава 13

Война

Наступил май, занятия в училище шли своим чередом, Соколов уже давно привык к полетам в группе, хотя проблем еще хватало, особенно когда приходилось отрабатывать взаимодействие в учебных боях. Все эти тактические приемы в воздухе вспоминались с большим трудом, да к тому же они обязывали действовать как должно быть, а не как, казалось бы, нужно, все же ведение боев в группе отличались от индивидуальных боев, где каждый сам за себя. Но время шло, и благодаря реальным полетам, слетанность звеньев нарастала, по крайней мере, начали понимать друг друга с полпинка.

Однако вместе с ростом мастерства приходило и осознание всей сложности подготовки хорошего летчика истребителя, и тут возник вопрос, откуда у молодого лейтенанта, по существу их ровесника, взялся такой опыт пилотирования? Так-то все знали, что их инструктор по летной подготовке, пришел в училище из летной школы, а значит, не может иметь хорошей подготовки, но, тем не менее, летал он как летчик с большим опытом. В этом признавались и другие инструкторы, ни одному из них не удалось хотя бы раз выиграть учебный бой, на который они изредка вызывали своего коллегу. Да, лейтенант Шибалин действительно уделял больше времени занятиям на тренажерах, но все же это было на виду у всех, и не могло оправдывать его мастерства.

А еще это его странное утверждение о том, что летчик истребитель должен беречь свою жизнь, ведь государство на его подготовку тратит времени гораздо больше, чем на изготовление самолета и, следовательно, бить врага надо, но не ценой своей жизни. Пусть эту цену платит враг.

Как это понимать? Ведь на всех политинформациях говорится о самоотверженности, о презрении к смерти ради высокой цели. Иван не удержался и как-то задал этот вопрос лейтенанту:

— Видишь ли, — улыбнулся в ответ инструктор, — погибнуть дело не хитрое, а вот выполнить задание и не погибнуть при этом, очень хитрое. Вот, к примеру: у тебя задание сорвать бомбометание врага, что в этом случае важнее, сбить вражеский самолет, или заставить его отвернуть от намеченной цели и сбросить бомбы в другое место?

— Главное выполнить задание, — скрипнул зубами Иван, ему было очень неприятно осознавать всю глубину проблемы.

— Вот именно, в первую очередь надо выполнить задание — сорвать бомбометание по цели, — акцентировал внимание лейтенант, — а погнавшись за самолетом, который не обременен нагрузкой, ты потеряешь время и боезапас, а в это время другие бомбардировщики сделают свое черное дело. Какая тут самоотверженность? Скорее это невыполнение приказа. Поэтому стрелять по самолетам врага придется с большого расстояния и больше пугать, чем атаковать на самом деле, вылезая на рожон.

— И еще одна глупость, от которой я хочу вас всех предостеречь, — продолжил Шибалин, — это воздушный таран. Размен истребителя на бомбардировщик нам не выгоден в силу того, что живой летчик-истребитель будет иметь опыт и может выполнять задания, а мертвый уже нет.

Затем видимо и проводились еще одни тренировки по выживанию в «сложных условиях», учили хорошо стрелять из пистолета, разводить бездымные костры, форсировать водные преграды, уходить от преследования, а так же определять засады и способы их обхода. В общем, всему тому, что было необходимо для того, чтобы быстро вернуться в строй, выходя из тылов противника. К утренней зарядке в связи с последним добавилось время на кроссы, которые, все же надо признать, изматывающими небыли, так, три километра… по секундомеру. Кто не вписался в норматив, тому дополнительный километр.

Затем в училище прибыли летчики из действующих частей, и на территории сразу стало тесно. Во-первых: столовая не могла накормить всех желающих, даже работая в две смены; а во-вторых: тренажеры днем оказались занятыми, курсантам доставалось только вечернее и ночное время. Но нет худа без добра, пока все вновь прибывшие осваивались на тренажерах увеличилось время реальных полетов для курсантов, что ускорило обучение новым тактическим схемам. А время налета на истребителях подходило к ста десяти часам, чем не могло похвастать ни одно училище, да и иные летчики, из недавно прибывших, тоже посматривали на курсантов с завистью.

— Видал? — Гордо выпятил грудь Николай Самохин, друг Ивана, кивая на неудачную посадку летчика-истребителя, одного из тех, кто только недавно засел в тренажер. — А говорили, что нас еще готовить и готовить.

— Так он на И-16 летал, — ответил Соколов, пытаясь объяснить ошибку пилота, — а на «Иркуте» сам понимаешь, своя специфика.

— Ну да, своя, — согласился друг, — но как они на нас смотрели, мол, вам до нас еще далеко.

Иван поморщился, он уже успел отвыкнуть от излишнего самомнения, уж слишком часто ему такое выходило боком, и как оказывалось совершенно справедливо.

— Вот пересядешь на И-180, тогда и посмотрим, как оно получится.

— Еще чего, — Николая опасливо поглядел на Соколова, — на И-180 ничего во время взлета впереди не видно, только по бокам сориентироваться можно, да и в воздухе тоже обзор вниз сильно ограничен, не то, что у нас.

Это «у нас» прозвучало настолько гордо, что Иван не удержался от улыбки, а ведь вначале учебы курсанты выражали недовольство, что придется учиться на никому неизвестном типе самолета. Но прошло время, и все привыкли к И-125 и даже ощутили те преимущества, которые в нем заложили конструкторы. Особенно это преимущество было заметно во время взлета и посадки, ведь в этом случае хорошо было видно взлетную полосу и когда на рулёжке тоже было видно, куда вести самолет, не приходилось лишний раз при этом выписывать виражи. Это курсанты хорошо усвоили, когда им пришлось по нескольку раз тренировать взлет-посадку на УТ-2, с места второго пилота, говорили что на И-16 видимость еще хуже.

— Ладно, давай тактику боя отрабатывать, — тяжело вздохнул Иван и взял свой макет самолетика.

Это упражнение они освоили совсем недавно, оно включает в себя отработку действий летчиков в групповом бою. Например, в данном случае один из курсантов держал относительно крупный макет самолета, призванный изображать строй бомбардировщиков, а его товарищи держали маленькие макеты самолетов, которые изображали истребителей этот строй охраняющих. Естественно на них нападали другие истребители, так называемый противник и его нельзя было пропустить к строю бомбардировщиков. Вроде бы все просто, но на самом деле пока привыкли к такой «игре» семь потов сошло, ведь надо было соотнести скорости бомбардировщиков и истребителей так, чтобы это соответствовало хотя бы приблизительно реальным. Но и сейчас молодые курсанты иногда горячились и забывали о масштабах, поэтому частенько возникали споры не связанные с тактикой.

— Нет Адрей, ты не можешь так быстро занять эту высоту, — покачал головой Иван, — даже Иркут не имеет такой скороподъемности, а ты еще и скорость держишь. Так что ты сейчас должен быть ниже на половину километра.

— Хорошо, но тогда и Николай не должен был меня догонять, — тут же последовало возражение, — я шел со значительным снижением, а он стартовал схода и почти меня догнал.

— Да, каюсь, — признался Николай, — увлекся маленько.

— Так, на исходную, — скомандовал Иван, — и повторяем маневр.

Тут надо сказать, что отработка тактики проводилась на улице, рядом со зданием, где стояли тренажеры и переучивающиеся летчики, которые ожидали своей очереди для тренировки, с интересом наблюдали за играми курсантов. Это сегодня они просто наблюдали, а поначалу не обходилось без едких комментариев по поводу детских игр в самолетики. Однако длилось это недолго, после того как стало известно какой налет в часах имеют курсанты, острословы благоразумно заткнулись, ведь у некоторых этот налет был немногим выше.

— Ну вот, все получилось, — подвел итог обрадованный Иван, когда удалось удачно отбить несколько атак «противника», — меняемся местами, теперь шестая эскадрилья охраняет, а четвертая нападает.

* * *

За всеми этими перипетиями я наблюдаю одним глазом, так получилось, что в данном конкретном случае курсанты сами взяли на себя обязательства арбитра, и все почему-то слушаются одного, Соколова. Надо присмотреться к нему, возможно, здесь появился негласный лидер, и на него можно сделать ставку на время обучения, ведь инструкторов на всех не хватает, поэтому такие помощники очень нужны в процессе обучения. Вот хотя бы занятие по штурмовке колонн противника.

Надо сказать, что полигон для штурмовки так и не организовали, для этого иногда использовалась дальняя часть заводского аэродрома, слева от училища. Да и как «использовалась», просто на земле были поставлены наспех сколоченные макеты автомобилей, по которым боевыми стрелять было нельзя, только пикировать и прицеливаться. Выполнено или нет упражнение, прикидывалось на глазок инструктором, что прямо скажем, не способствовало росту мастерства, но хоть почувствуют проблемы, которые при этом возникают. А тут есть кому присмотреть за курсантами с воздуха, и не спустит на тормозах неудачу.

Так-то, к началу лета, можно считать, что курсанты готовы к выпуску по практике пилотирования, осталось закрепить то мастерство, которого они достигли и научить их мыслить самостоятельно. Последнее очень сложно сделать в той среде, в которой они оказались. Ведь они привыкли к тому, что им все преподносится на блюдечке, а многое из того, что «преподносится» требуется осмысливать критически. А ведь это выглядит как самая завзятая ересь со стороны любого командира в армии, по его понятиям, летчик должен воевать строго по уставу и никаких отклонений не допускается. А как действовать в бою по уставу? Вот, то-то и оно, устав уставом, а действовать всегда приходится по обстоятельствам, и надо понимать, где надо упереться рогом и вести бой с превосходящими силами противника, а где можно и нужно отступить.

Вот один пример к бездумному выполнению приказа: понадобилось командованию взять высоту, ну как высота, холм, но для проведения наступательной операции имеет ключевое значение. Естественно в атаку на высоту кидают батальон, а там пулеметы и в лоб ее не взять. Но приказ есть приказ, и комбат гонит своих подчиненных вперед. Одна атака, другая, и от батальона остаются жалкие ошметки, причем точно известно, что со стороны противника высоту держит рота не первой свежести. В итоге приказ не выполнен, а батальон остро нуждается в пополнении бойцами. Тогда командование присылает другой батальон, командир которого не спешит бросать своих людей на пулеметы, а принимается изучать расположение огневых точек противника. К середине дня выявлены все узловые точки обороны и намечены пути атаки, и новый комбат просит артиллерию поставить дымы. В результате следует единственная атака, высота захвачена, а потери батальона минимальные.

Так же и в воздухе, командиры, они на земле, и не всегда понимают всей сложности возникшей обстановки, а задание можно выполнить разными путями.

— Товарищ лейтенант, — не выдержал Чекменев, очередного моего увещевания на тему того, что к уставу не стоит относиться как к догме, — я понимаю, что всё в уставе предусмотреть невозможно, но курсанты еще не готовы к самостоятельной работе, поэтому ваши измышления по поводу правомерности нарушения пунктов устава прошу прекратить.

Ну, что тут скажешь? Справедливое замечание, что-то увлекся я своими идеями, а этого делать никак нельзя, ведь правильно говорят, уставы пишутся кровью. Так что, пришлось заткнуться и на эту тему больше не заикаться, а то не ровен час.

Что касается прибывших на переобучение, то с ними все было и проще, и сложней одновременно. Да мастерства у летчиков действительно было больше, нежели у курсантов, и освоение самолетов у них шло действительно быстрей. Но шло совсем не так как надо, если курсанты отрабатывали тактику группового боя, то те, кто переучивался, в основном налегали на индивидуальное мастерство. Мол, тактику они осваивают в своих частях. Приходилось долго убеждать, что такое отношение к переучиванию неправильное, теорию они конечно изучали, поскольку такой предмет у них присутствовал, но на практике не отрабатывали. Все это в будущем принесет немало проблем, но убедить их в этом не получалось никак.

А вот безаварийному периоду пришел конец, все-таки у тех, кто приехал на переобучение, дисциплина была не в фаворе, и кое-кто, пользуясь своим «высоким званием», недостаточно времени отработал на тренажерах, ну и допустили небрежность при реальной посадке. Подломили шасси, что в одном случае привело к тяжким последствиям для самолета, виновник аварии в этом случае получил перелом и ушиб головы, и надолго выбыл из строя. Надо было видеть, как бесился при этом начальник училища, он грозился всеми карами к нарушителям дисциплины, но достать он смог лишь до того летчика, который обошелся менее страшными последствиями, и мало тому не показалось. Этот случай впоследствии использовали для поднятия дисциплины, вроде того, что вот к чему привело нарушение программы обучения, запретили увольнительные в город и увеличили время для отработки пилотажа на тренажерах. На недовольство и жалобы летного состава просто наплевали — вроде как сами виноваты, и если хотите, можете жаловаться во все инстанции, здесь армия, а не балаган.

Кстати, жалобы были и в немалом количестве, но все сводилось к одному, жаловались на неоправданно строгие правила, царившие в учебном заведении. Естественно, все, кто был уполномочен разбираться с ними, просто пожимали плечами, не понимая сути претензий — тут учебное заведение со своим уставом и правилами, а не действующая часть, где существовали свои регламенты.

Ну и я решил не упускать такую возможность и вместо свободного времени, которое, как известно, враг любого командира, провел несколько занятий по «современной» тактике ведения группового боя. Нельзя сказать, что занятия прошли на ура, вовсе нет, каждое мое утверждение подвергалось сомнению и разбору, но в конечном итоге этого я и добивался. Путей решения проблем было много, но далеко не всегда они очевидны, моя железяка оперировала расчетами и не допускала ошибок, летчики же больше были подвержены эмоциям и приверженности к отработанным в многочисленных тренировках схемам, что зачастую приводило к непониманию. Но, все же в спорах рождалась истина, и я видел все больше заинтересованных лиц, им новые методы ведения боя были интересны. Вот и замечательно, если они применят хотя бы часть из них, то это уже будет победа.

Кстати, чистки в среде летного состава не прекращались даже на переучивании, по крайней мере, несколько летчиков были отозваны из училища, а одного даже подвергли аресту и естественно никому даже не сообщили за что. Думаю, это все отголоски дела испанских летчиков.

* * *

Как ни был директор завода занят своими делами, а нашел время встретиться со мной на аэродроме:

— Сегодня четырнадцатое июня, — напомнил он мне, — ничего не изменилось?

— Нет, не изменилось, и вряд ли изменится, — отвечаю ему, — вы же видите, все идет так, как я и предсказывал.

— Да, — легко согласился Левин, — тут узнал, что Смушкевича арестовали восьмого, прямо из больницы на носилках вынесли. До него еще арестовали генералов ВВС, которые вместе с ним в Испании воевали. Думаешь, расстреляют?

— Трудно сказать, — пожимаю плечами, — тут все зависит от того, подойдут ли немцы близко к Москве.

— До меня могут через его арест добраться?

— Нет. Тут будет обвинение в заговоре военных, вряд ли до директоров доберутся, — успокаиваю Израиля Соломоновича, — А то придется всех, с кем генерал дело имел, привлекать, а это почти все директора авиастроительных заводов.

— Это да, — снова кивает Левин, — и приватных разговоров мы не вели.

Слабое утешение, насколько мне известно, в это время на алиби внимания не обращали.

— Значит, двадцать второго все же начнется война. — Кивнул сам себе директор, и тут же поинтересовался. — Ну, а как с курсантами у тебя, все удалось, что наметил?

— Да какое там, — махнул в ответ рукой, — задумано много, а вот реализовать даже половины пока не вышло. Трудно одному что-то сделать, остальные не понимают, для чего стараюсь, считают, что курсанты и так подготовлены лучше всех. Хотя, так-то они правы, по сравнению с другими училищами действительно подготовка лучше, но один черт недостаточно хорошо для войны.

— Так полностью ты их здесь все равно не обучишь, — вздохнул Левин, — да и правильность программы обучения может показать только фронт.

— Думаете, кто-то задумается? — Хмыкаю я. — Хорошо, если через три или четыре месяца обратят внимание, а так некогда будет анализом заниматься, будут требовать от них невозможного. Когда еще придет осознание, что хороших летчиков нужно беречь.

— Кстати, — оживился Израиль Соломонович, — два И-125-ых сделали с обшивкой из стеклопластика, в качестве отработки варианта с дефицитом алюминия. Нормально получилось, вес вышел такой же и стеклопластик под заклепками не трескается, так что замена материала найдена, теперь главное это успеть эпоксидной смолы накопить.

Ну, да, эпоксидная смола пока не то чтобы дефицит, но станет таковой, когда начнется алюминиевый голод, а что он начнется, тут к бабке не ходи. Надо бы под синтез эпоксидных смол сделать химические реакторы, но, во-первых: кто этим будет заниматься, нужно же сделать несколько реакторов, сначала произвести хлорпропиленоксид из пропена, и уже потом из того что получилось варить эпоксидную смолу с толуолом и пищевыми маслами. Целое химическое производство со всеми вытекающими издержками. А во-вторых: пока за эту самодеятельность можно и пострадать ненароком, спросят за разбазаривание народных средств, в сорок первом за этим стали следить строго. Вот кстати, от Дмитрия Степановича узнал, что на авиамоторном заводе тоже стали гайки закручивать, изыскивать резервы, даже группу специалистов организовали, которые ходят по заводу и выявляют непроизводительное расходование средств. Конечно, звучит это пугающе, но на самом деле все не так страшно, никто на заводе и копейки не может потратить на внеплановые работы, а вот придумать, как решить проблему дешевле как раз и помогает эта группа. На днях даже до лампового производственного участка добрались, конечно, ничего там такого особенного не решили, но производительность труда сумели поднять. Даже интересно стало, за счет чего?

Вообще, к подобным экспериментам по экономии средств я отношусь настороженно, всё это даром не проходит. Так-то понятно, что есть такие места на производстве, где производительность труда можно поднять без особых усилий, но только не при социалистических методах хозяйствования. У нас же как, все планируется от достигнутого, удалось, допустим, рывком поднять в этом году производительность труда на каком-то участке, значит надо закрепить результат, и в следующем достичь не меньших успехов. Нет, так-то понятно, что выработка должна увеличиваться, иначе производство ждет стагнация, но все это должно происходить не на голом месте, только за счет рабочего. Нужно четко представлять себе за счет чего поднимется производительность труда, а то были такие прецеденты в советское время. В семидесятых годах на ботинки одной обувной фабрики стали приходить рекламации — быстро отклеивались подошвы. Решили проверить соблюдение технологического режима, и сразу наткнулись на оператора, который не выдерживал время прогрева подошв на оборудовании. А дальше состоялся такой разговор:

Члены комиссии: — Что же вы делаете, почему не соблюдаете технологическое время прогрева?

Оператор: — А как я его могу соблюдать, если у меня наряд, где указано, что на каждую пару можно потратить только семь минут.

Члены комиссии: — Как семь минут, когда по технологии полчаса?

Оператор: — Вот смотрите наряд, за смену я должен обработать пятьсот пар, а оборудование позволяет пропустить это количество, только если на каждую пару будет затрачено семь минут.

Члены комиссии: — Но ведь это нарушение технологического режима?

Оператор: — Так мне-то чего в этом случае делать? Тут либо план, либо технология. За план спрашивают строго, а по технологии вы первые спрашиваете.

Вот, в этом и есть смысл бездумного срезания норм, выполнить, то их, может быть, и выполнят, но за счет снижения качества, так что в первую очередь надо смотреть за соблюдением технологии, а уже потом думать о повышении производительности труда.

* * *

Однако время шло и наступило двадцать второе июня. Этот воскресный день я встречал дома, Дмитрий Степанович умотал вместе с тетей в гости, а мы с Катериной остались в квартире вместе с его сестрой. Вообще-то Катерина хотела в этот день съездить в город, пройтись по магазинам, но мне удалось уговорить ее этого не делать, ведь лучше провести день вместе и даже сходить на киносеанс в ДК авиазавода, где шла лирическая комедия «Моя любовь». Кстати, фильм был популярен в прошлом году, но как всегда на премьеру мы вырваться не сумели и попали на него только в повторном прокате. Фильм посмотрели с удовольствием, а обратно возвращались в приподнятом настроении. Вот только у меня это настроение было немного подпорчено, я знал, что именно в этот момент происходит на западных границах СССР, но делал вид, что все в полом порядке. Когда добрались домой, а это уже был четвертый час дня, включил радиоприемник производства Александровского завода, который Горшков приобрел этой зимой. И оставил его бормотать, из истории я знаю, что первое сообщение о начале войны озвучит Молотов в 12.15 по московскому времени. Но так как у нас разница с Москвой в сорок первом году составляет четыре часа, то транслировать первое выступление Молотова будут где-то ближе к пол пятому, когда сообщения дойдут до радио по телеграфу. Так что после этого мы с Катериной расстанемся надолго, мне срочно понадобится прибыть в казармы и когда еще доведется свидеться большой вопрос.

Видимо мое тревожное настроение передалось и супруге, поэтому она несколько раз спросила, в чем причина, но я не мог ей этого объяснить, только сказал, что тревожно на душе. А потом диктор зачитал сообщение Молотова…

— Ты знал! — Катя смотрела мне в глаза. — Я не могу сказать каким образом, но ты все знал, поэтому и отговорил меня проехаться сегодня по магазинам.

Что я ей мог ответить? Врать не хотелось, а говорить правду нельзя, поэтому просто промолчал.

— Ну, ничего, — принялась она успокаивать сама себя, — наша армия даст немцам отпор, они еще пожалеют, что напали на нас. Правда?

Вот именно, так и думали сейчас все, они не осознавали всей трагедии, которая разыгралась сейчас в западной части страны, им казалось, что ничего страшного не произошло, ведь наша армия легко справится с агрессором. И только через два месяца трагичных сводок начнет приходить осознание развернувшейся трагедии, поэтому мне осталось только покрутить головой в отрицании.

— Что? Нет? — Удивилась она моей реакции. — Ты хочешь сказать, что красная армия не справится с немцами?

— Справится, но не сразу, — выдал я, — ты думаешь, что фашисты дураки, и полезли на Советский Союз вот так, не рассчитав последствий? Нет, все они посчитали и надеются на успех, конечно, они многого не учли, и в конечном итоге проиграют эту войну, но от нас это потребует больших жертв и нескольких лет, на быструю победу надеяться не приходится.

— Мне кажется, ты не прав, — упрямо вскинула голову Катя, — вот увидишь, через месяц красная армия прогонит немцев с нашей земли.

Вот такие дела, спорить и убеждать бесполезно, все же советская пропаганда о силе красной армии сделала свое дело, все просто убеждены, что эта война не может длиться долго.

— Хорошо, — улыбнулся я, — будем надеяться на лучшее, но не забывать о худшем. Так тебя устроит?

— Так устроит, — наконец просветлело ее личико, — ты в училище прямо сейчас идешь?

— Да. Надо собираться, думаю, с этого дня все выходные будут отменены, перейдем на казарменное положение.

* * *

Возвращаясь в часть, я видел мало огорченных лиц, эта война пока еще не воспринималась всеми как нечто делящее жизнь на «до» и «после». Да было недоумение, мол, как же так, почему Германия посмела напасть на СССР, ведь даже ребенку понятно, что ничего у нее не получится. Но кое-кто все же правильно понял предстоящие трудности, они не тратили времени на разговоры, а спешили в магазины, надо успеть закупиться продуктами и товарами первой необходимости, однако, даже они не предполагали, сколько долго будет длиться эта война.

В училище прибыл в этот день далеко не весь преподавательский состав, или некоторые посчитали, что раз их не вызвали нарочным, то ничего страшного не произошло, или просто были где-то далеко на отдыхе и не сразу узнали о начале войны. Чекменев на это лишь пожал плечами и дал команду выстроить весь наличный состав училища, он уже успел переговорить с военкомом по телефону и знал о начале войны немного больше того, что говорилось в сообщениях по радио. В целом его речь перед курсантами свелась к двум основным тезисам: вероломное нападение фашистов будет отбито; и надо больше уделять внимание учебе, чтобы бить врага со всей пролетарской ненавистью. Причем здесь «пролетарская ненависть» я не понял, но в целом речь была зажигательной. На этом общий сбор училища был закончен, и все разошлись по своим казармам и палаткам, все-таки время уже подходило к девятому часу и вот-вот должны были наступить сумерки.

Если жители Иркутска пока не сильно переживали из-за начавшейся войны, то в училище было все наоборот, ведь Чекменев тоже побывал на Халхин Голе и успел поучаствовать в войне с японцами. Но участие он принимал не в составе группы опытных лётчиков во главе с заместителем начальника Военно-Воздушных сил РККА Яковом Смушкевичем, а раньше, в мае, когда советским летчиками пришлось в полной мере познать горечь поражения. Именно поэтому он в отличие от многих представлял себе, что такое война и знал о необходимости более вдумчивого подхода к подготовке летчиков. Начиная с понедельника 23-го июня, отношение к учебе стало меняться, теперь никто не говорил, что я слишком тороплюсь учить курсантов, наоборот старались сделать учебу более интенсивной. Да и сами курсанты почувствовали вкус к учебе и старались все делать как можно точнее, чтобы не повторять задание снова.

Что касается тех летчиков, которые прибыли из частей переучиваться на И-125, то они всеми силами стремились в свои части, несмотря на то, что не в достаточной мере освоили новые машины, боялись, что не успеют повоевать. И я их понимал, им казалось, что благодаря новой, более мощной технике они получат явное преимущество в воздухе над противником, но это было заблуждение, кроме самих мощных моторов нужно еще и умение воевать, а вот с этим дело обстояло не слишком хорошо. Даже курсанты имели больше опыта действий в группе. Но тут ничего не поделаешь, только война все расставит по своим местам, а сейчас увещевать бесполезно, остается только надеяться, что они все же начнут применять те наработки, которые сегодня разбираем на занятиях.

* * *

В интенсивной учебе прошло еще две недели, не могу сказать, что за это время мы успели совершить невозможное, но летать курсанты стали заметно лучше. А тут и конец учебе переучивавшихся летчиков наметился, программу обучения им резко оборвали и вместо двух месяцев, на которые их сюда отправляли, прошло всего полтора. Видимо, совсем плохи дела на фронте с истребительной авиацией. Естественно перегоняли они самолеты своим ходом, за лидером, это когда бомбардировщик идет по маршруту и ведет за собой истребители, ведь у них нет навигационных приборов. Расстояния между аэродромов относительно короткие по 300–400 километров, так что пилить им до фронта несколько дней.

— Вот, скоро так и наши ребята полетят, — выдохнул майор Чекменев, провожая последнюю партию летчиков, — сократили нам срок обучения на целый месяц.

— Как, это сократили? — Удивился я, так как знаю, что училища до августа трогать были недолжны.

— А вот так, — хмыкнул майор, — нужно под новых курсантов место освобождать, призыв же был, вот и требуют учебу на месяц раньше закончить. Так что еще две недели и принятие присяги, а там и в действующие части.

— Понятно, — сник я, — жаль, мне бы хотелось их еще кое-чему подучить.

— Это да, — кивнул Чекменев, — подучить их кое-чему еще не помешает. Не хотел тебе говорить, чтобы не зазнавался, но честно сказать, мы и так сделали из них хороших истребителей, в обиду они себя не дадут, так что беспокоиться на эту тему не следует. По сто сорок часов летного времени, да еще тренажеры, где еще в училище так летчиков готовят?

— Нет предела совершенству, — морщусь в ответ.

— А ты не переживай, вместе с ними полетишь, — вдруг изрек майор, — на наше училище на двоих инструкторов разнарядка пришла, а кроме тебя и Лапина послать некого, сам понимаешь.

Ну да, это действительно так, в училище нас четверо, тех, кто учил курсантов летать, но двое уже в возрасте, поэтому на фронт их не пошлешь. Вот и пришел моей вольнице конец, а на фронте всякое может случиться, одна надежда на железяку, она защитит. Сначала подумал, что странно все это, обычно инструкторов на фронт не отправляли, но потом сообразил, что противоречий нет, ведь еще не пришло понимание всей произошедшей катастрофы. Командованию срочно нужны летчики, закрыть дыру, которая образовалась в истребительной авиации, и не какие-нибудь юнцы, а те, кто действительно может летать. Это потом придет осознание, что эта война надолго, и подготовке нового летного состава надо уделять больше внимания.

Кстати, тут узнал, что завод на новую партию И-125 ставит вместо ШКАС два пулемета БС калибра 12,7 мм. Серьезное увеличение огневой мощи истребителя, как бы именно эти истребители заполучить. Да и первые радиостанции поступили, пора бы уж поставить, знаю, пришли они из Александрова, просто удивительно как быстро они сумели освоить их производство. Вот только есть одна проблема, радио для самолетов сделали, а для пункта управления нет, придется для этого приспосабливать самолетную радиостанцию. Ничего особенного в этом нет, просто надо антенну суметь правильно согласовать и тогда ее дальность будет увеличена до пары сотен километров.

Но главное это то, что будут серьезные проблемы с эффективностью использования истребительной авиации, нет связи с войсками, а значит и перехват целей будет делом случая, чего допускать ни в коем случае нельзя. Конечно, в качестве прикрытия бомбардировщиков, истребители будут востребованы, но это все же не совсем та задача, которую призвана решать истребительная авиация. Что касается различных радаров в сорок первом году, то здесь все тухло, если они и были, то использовались для отражения налетов сначала на Москву, потом для защиты других городов. То есть на фронте они в начале войны не применялись. Жаль, хотя при работе фронтовой авиации наверное черт ногу сломит, в определении где работают свои, а где чужие. Так что более или менее эффективно можно будет надеяться действовать при штурмовке или патрулировании.

Две недели пролетели быстро, и использовать это время для учебы не получилось, подготовка к принятию присяги, получение техники для перегона, изучение маршрута… в общем на этом наша учеба и закончилась. Да и мне, честно говоря, тоже было не до учебы, дела делами, а для семьи тоже надо время выкроить, а то неизвестно насколько с Катериной расстаемся.

— Надеюсь, до зимы с немцами управитесь? — Спросила она меня.

Кстати, отношение к войне уже меняется, раньше она была уверена, что агрессора выкинем за месяц.

— Ну, это как масть пойдет, — отвечаю нейтрально, мол, нечего заранее загадывать, — тут ведь оказывается, что мы не только с Германией воюем, а со всей Европой.

— Ой, да чего там румыны могут? — Отмахивается она.

— Могут, они много чего могут, — хмурюсь в ответ, — ты знаешь, к чему приводит недооценка противника?

— Да ладно, — легкомысленно она машет рукой, — тебя послушать, так война пару лет продлится.

Да уж, и как теперь ей сказать, что продлится она не пару лет, а четыре года? Начнешь убеждать в обратном, не поймет, подумает, что намеренно сгущаю краски.

— Ты знаешь, на заводе решено организовать трехсменную работу, — продолжает она оставаться на своей волне, — объявлен срочный набор рабочих. Даже в газетах объявления разместили, ну и приходят парни из села, ничего не знают, ничего не умеют, их еще учить и учить.

— Ничего, на сборке много ума не надо, — успокаиваю её, — быстро втянутся, вот со станочниками проблема будет, там сельского без длительного обучения не поставишь.

— А зачем? Пока их научим, да пока они втянутся в работу, тут и войне конец.

Тут к обсуждению присоединилась тетя, в отличие от моей красавицы она сильно переживала из-за отправки меня на фронт:

— Ну и что, что война закончится, самолеты все равно понадобятся. А на войне, между прочим, убивают.

Это она посчитала, что молодая жена не прониклась той опасностью, которая грозит ее мужу. Зря, Катя этого как раз боится, но старается лишний раз на нервы не давить. Пора вмешаться, а то будет здесь конфликт на ровном месте.

— Да будет вам страсти нагонять, — отмахиваюсь от слов тети, — я же истребитель, к тому же инструктор, меня в воздухе не так просто будет зацепить. Лучше расскажите, что в поселке творится.

— А что может твориться в поселке? — Задумалась супруга. — Митинги чуть ли не каждый день, на днях распоряжение вышло сдать все радиоприемники. Говорят, это что бы у шпионов не было возможности связаться со своими хозяевами.

— Да? — Удивился я. — Так вроде с помощью приемника не свяжешься.

На самом деле я знаю, зачем вышло постановление о сдаче всех приемников, это так решили бороться с фашистской агитацией, но до Сибири сигнал их станций не достает, поэтому смысла в этом нет. Но народу объяснили, что это борьба со шпионами, и люди верили.

— Не знаю, наверно, не свяжешься, — пожала плечами Катерина, — но тогда непонятно зачем? Да, в магазинах очереди длинные, люди хватают все, мыло, соль, хлеба не хватает. У нас в поселке еще можно чего купить, а в городе, говорят, уже завозить в магазины не успевают. Но вроде говорят, этот ажиотаж скоро схлынет.

— Нет, пока война не закончится, так и будет, — снова подала голос тетя.

А вот это правильный подход, уже в августе на продукты питания будут введены карточки, и в городе станет голодно.

— Кстати, а где Дмитрий Степанович? — Интересуюсь я, глядя на часы, восьмой час, а его до сих пор дома нет.

— А у них рабочий день увеличен на три часа, — сообщает мне тетя, — так-то и это время закончилось, но они готовятся к новым планам, поэтому приходит домой ближе к полночи.

— Понятно, — киваю я, — тоже поди рабочие требуются?

— Требуются, как без этого, — подтверждает она, — да еще военкомат подкузьмил, повестки рабочим прислал. Говорит, насилу отбились.

Да, припоминаю, читал, что в начале войны до распоряжения НКО СССР военкоматы прислали повестки работникам заводов связанных с оборонной промышленностью и только демарш директоров заводов предотвратил это безобразие. Хотя в некоторых случаях это оказалось поздно, и в результате произошло невыполнение оборонных заказов.

— Кстати, соседи ящик для овощей большой к себе домой затащили, — снова поделилась новостями Катерина, — говорят под урожай картошки, которую весной садили. Ну, когда завод выделял участки своим работникам. Куркули.

— Правильно делают, — встал я на защиту соседей, — еще неизвестно, сколько времени с магазинами проблемы будут, а им с картошкой все ж легче будет. Вам, это, конечно, без надобности, а у них дети.

Вот в таком ключе у нас и шел разговор, а ближе к одиннадцати, пришел с работы и Дмитрий Степанович.

— А, Виктор, — обрадовался он, увидев меня, — сегодня только о тебе вспоминали. Нужно ускорять работы по новому двигателю, а у КБ чего-то там не получается. Не могут фазы пересчитать.

— Пересчитать? — Удивляюсь я. — Зачем? Мы же давно все рассчитали, получили оптимальный результат, отход от расчетов только все ухудшит.

— Да вот, решили, что можно еще улучшить характеристики мотора, — разводит руками Горшков.

— Опять улучшить? — Хмурю лицо. — Хуже получится, лучше, нет. Пусть отбрасывают свои амбиции и делают добавление ряда цилиндров по старым расчетам, тогда и проблем не будет, гарантирую.

— А вот, кстати, насчет «гарантирую», — прищурился Дмитрий Степанович, — не подскажешь, откуда такая уверенность?

— Э… Не знаю, но уверен, — вынужден был я сбавить обороты, — тут точно не скажешь, интуиция.

— Интересная у тебя интуиция, — усмехнулся главный инженер, — ни разу не ошиблась. Даже жаль такого молодца на фронт провожать.

— Что поделать, — развожу руками, — приказ.

* * *

И вот настал тот день, когда я в составе группы вылетаю из Иркутска, внизу голубая лента Ангары, впереди бомбардировщик, который будет нас вести до следующего аэродрома. В пути мы проведем не менее трех дней, потом запасной полк где-то под Москвой, а там всех распределят по ИАП, и дальше на места базирования.

Глава 14

Смоленск

На подмосковный аэродром мы попали двадцать девятого июля и сразу с корабля на бал, оказывается, запасной полк нам не грозил, дело в том, что в этот момент рядом базировался 41-ый ИАП понесший серьезные потери в первые дни войны. Вот мы в срочном порядке и должны были его пополнить до штатной численности. А для этого надо было сформировать почти три эскадрильи общей численностью сорок два боевых самолета. Это что, в полку осталось всего двадцать машин? Причем, как потом выяснилось, истребители оказались не однотипны, в полку были как И-180 так и МИГ. Ну, 180-ые еще туда сюда, у них моторы стояли такие же как и у нас, поэтому основные характеристики были примерно сопоставимы, а вот МИГ-3 ни в какие ворота. Мало того, что у него скороподъемность так себе, так еще и двигатель недоработан, не может он долго работать на повышенной мощности.

После прохождения формальностей нам представили помощника 41-го ИАП майора Анистратенко Акима Петровича.

— Ну что лейтенант, — уставился на меня майор, когда мы оказались одни, — ваши сержанты на самом деле имеют налет по сто сорок часов, или это так, для красного словца?

— Нет, товарищ майор, — возразил я, — налет в основном проводился на И-125, и не просто летали, а отрабатывали тактику боя.

— Так уж и отрабатывали? — Недоверчиво хмыкнул Аким Петрович. — И кто вам на боевых самолетах позволил ресурс двигателей тратить?

— Так училище при авиазаводе, вот и пользовались ситуацией. — Продолжаю «топить» за учебное заведение. — Да вы не беспокойтесь, иркутские курсанты хорошо подготовлены, один безаварийный перегон больше сказать может.

— Да уж, шесть эскадрилий… — Задумался майор. — Жаль, что вы не на И-180-х, так было бы лучше, своих бы посадили в качестве звеньевых, а так кого ставить на командиров звеньев? Вчерашних курсантов?

Да тут не возразишь, действительно, наставление требует летать звеньями, то бишь тройками, а то, что тройки со старым составом не получаются, требует отдельного осмысления.

— Ну, так можно и усиленным звеном вылетать, четверкой, — тут же вылезаю со своим предложением, — разбиться на пары.

— Усиленное звено говоришь, — прищурился Анистратенко, — парами, как немцы летают?

Тут развожу руками, мол, а что, они тоже парами летают?

— Хм… Можно попробовать усиленные звенья сделать, — между тем принялся рассуждать майор, — завтра и попробуем. Времени у нас на слетку много нет, да и бензина не дадут, но по разу подняться сможем.

Так и произошло, определили состав усиленных звеньев и поднялись по разику, чтобы почувствовать крыло. Если с И-180-и прошло все нормально, то с МИГами прошло все, как я и предсказывал, тормозили командиры звена, жутко тормозили, хотя видно, что старались держать повышенные обороты двигателя.

— Да, — задумался Аким Петрович, — пока оставляем все как есть, а потом подумаем что делать.

Отбыли на место дислоцирования только второго августа в район Смоленска. О как, по истории мне известно, что еще 16 июля механизированная дивизия Гудериана ворвалась в Смоленск и начались уличные бои, здесь же Смоленск еще держался, а немцы еще только прогрызали оборону под Оршей. Ай, как хорошо. Но вместе с тем и плохо, на этот раз наша авиация все же сумела оказать сопротивление, и немцы были вынуждены дополнительно усилить свою авиационную группировку. А это означает, что под Смоленском сейчас небо буквально напичкано самолетами противника, и вот в эту мясорубку мы вынуждены будем ввязаться. Более того, все авиационные полки, получившие пополнение будут передислоцированы туда же, так что борьба за смоленское небо выходит на новый уровень.

Надо сказать, что полевой аэродром, который определили для дислоцирования двух эскадрилий полка, для всего полка одного полевого аэродрома было мало, оказался не подготовлен к приему истребителей, не обозначены места для стоянок, естественно никто не озаботился маскировкой, землянки для летчиков не выкопаны. Зато натянули палатки в редколесье, что можно было разглядеть с воздуха. Именно на эти обстоятельства я и указал Анистратенко.

— Дело не только в этом, — мрачно произнес помощник командира, — зенитного прикрытия тоже нет, и когда будет неизвестно.

— Так, а я о чем? — В пылу полемики даже про субординацию забыл. — Оповещения от наземных служб у нас нет, так что даже дежурное звено поднять не успеем.

Ага, задумался, в организации полевых аэродромов важна, прежде всего, маскировка и горе тому, кто ей пренебрегает. Да еще бы пару ложных аэродромов надо бы в округе сделать, чтобы появились значимые цели для немецкой авиации. Ладно, пока нет маскировочных сетей, обойдемся ветками, но по такой жаре их хватит только на день, а дальше придумывать что-то надо. Кстати дорогу к аэродрому тоже надо бы замаскировать, а то по ней сразу видно, что здесь за объект.

— Ладно, обустраивайтесь, — что-то для себя решил майор, — а я пойду с начальством потолкую.

Не теряя время, часть палаток оперативно перенесли из редколесья в нормальный лес, дабы не демаскировали и принялись устраиваться. Ну как устраиваться, все до нас обустроено, а вот изучить район боевых действий действительно надо, ведь карта одна на эскадрилью, кроки, конечно, срисовывали, но разве это поможет? Экзаменовали друг дружку без дураков, то есть, если где-то неправильно определился по рисунку, то добро пожаловать изучать район заново. Так-то понятно, что всю карту летчик запомнить не может, но в голове остается общая схема района, где он действует, поэтому ориентиры выхода на свой аэродром отыскать гораздо легче. Завтра облет местности и привязка к ориентирам. Кстати, с ориентирами здесь порядок, рядом проходит тракт, и чуть дальше железная дорога, так что заблудиться сложно, но с воздуха посмотреть все одно надо.

Следующий день начался с проблем, не подвезли боеприпасы для ПБ (пулемета Березина), зато для ШКАСа и ШВАКа их хоть отбавляй, странно, ведь боеприпасы для ПБ и для МИГов должны идти, неужели опять всеобщий бардак всему виной? И с подмосковного аэродрома выпустили с неполным комплектом, совсем стало грустно. Надеюсь в бензине, как в прошлой истории, недостатка не будет, а то не получится у нас воевать.

Облет проводили усиленными звеньями, то есть двумя парами, и мне показалось, что такая схема понравилась командованию полка, по крайней мере, формально полк действовал по инструкции, а то, что пары, так как иначе? Во время облета увидели самолеты, которые шли вдалеке параллельным курсом, кто это, свои или немцы, на таком расстоянии не было видно, но направление полета не сменили, в данный момент у нас иная задача и ее надо выполнять. До конца дня, все звенья сумели побывать в воздухе и никаких столкновений с противником не произошло. Странно, я думал, что под Смоленском противника будет столько, что только успевай отбиваться. Кстати, когда вчера садились, взлетная полоса была слабо заметна с воздуха, а теперь, под конец дня, обозначилась четко. Еще пара дней такой интенсивной эксплуатации и она начнет пылить, тогда станет очень хорошо заметна, срочно надо делать ложные аэродромы. Видимо этим сейчас и занимались приданные нам саперы, по крайней мере, я потом увидел в округе два ложных аэродрома с воздуха, и отличить их от настоящего не смог.

На следующий день, наконец-то прибыли техники части, и мы с ними знакомились. Если, назначенный мне техник, сразу взял под козырек, то есть сложились вполне нормальные рабочие отношения, то у других отношения завязывались сложнее. Все же вчерашние курсанты еще не выработали «командного голоса», а потому техники иногда вели себя не совсем адекватно, запанибратски. Однако это все ненадолго, начнется боевая работа, и эта вся шелуха слетит в один момент. Была и еще одна проблема, несмотря на большое количество технической документации по И-125 в обслуживании этого типа самолетов возникли сложности, поэтому пришлось мне засучить рукава и проводить ликбез среди технического персонала.

Однако долго нам раскачиваться не позволили, на четвертый день боевого слаживания нас впервые кинули в бой, оказывается, Гудериан все же прогрыз оборонительные порядки под Оршей и вышел на оперативный простор. Чтобы замедлить продвижение его танковых дивизий, командование решило нанести бомбовые удары по передовым частям немцев, и естественно, наши эскадрильи были привлечены для сопровождения бомбардировщиков.

Раз надо, значит надо, однако всем было известно, что для защиты своих частей немцы будут патрулировать небо большими силами, а потому ни о каком дроблении эскадрилий речи в данном случае не велось, третья эскадрилья будет в воздухе, а на земле ее будет страховать четвертая. Еще в момент постановки задачи указал командиру полка Ершову, что находиться рядом с бомбардировщиками во время сопровождения не имеет смысла:

— Хоть АР-2 и скоростные бомбардировщики, — объяснял я, — они будут загружены под завязку, и значит, их скорость будет меньше четырехсот пятидесяти. Двигаясь вместе с ними, мы будем заранее проигрывать в скорости истребителям противника, которые будут нападать с высоты, поэтому стоит занять средние высоты, тогда появится возможность не допускать их атак сверху.

— Но тогда, мы будем в постоянном отрыве от бомбардировщиков, — возразил майор.

— Для этого будем двигаться как на качелях, — предлагаю очередной тактический ход, — резкое снижение до высоты бомбардировщиков, чтобы оценить угрозу нападения снизу или с той же высоты, и снова уход на рабочую высоту.

— Хорошо, — согласился с моим предложением Ершов, — на первый взгляд предложение дельное, надо посмотреть, как это получится.

Получится, это упражнение отрабатывалось в училище, и было признано годным.

Дальше распределили роли, и время контроля со снижением, то есть всем звеньям досталось примерно одинаковое задание, за исключением боя с истребителями немцев, тут уж действовать придется по обстоятельствам.

Утром все начиналось, как и было оговорено, три девятки АР-2 встретили в двадцати километрах от нашего аэродрома, и взяли под охрану, одно звено осталось непосредственно с бомбардировщиками, а три других оседлали высоту, благо небо было в этот день чистое и облаков не намечалось. А вот дальше пришлось от плана отступить, во-первых: передовые части противника показались совсем не в том месте, где их ожидали видеть, а во-вторых: если в первый момент, истребителей противника оказалось всего две пары, то под конец работы бомбардировщиков их там оказалось уже пар десять, и они дружно накинулись на нас. Однако обломились, несмотря ни на что, мы держали высоту, благодаря более мощным моторам, и пресекали всякие попытки прорваться к бомбардировщикам, и естественно во время всех эволюций звенья распались на пары, как и должно быть при маневренном бое.

Потом немцы сменили тактику, одни пытались связать нас боем, другие прорваться к строю бомбардировщиков, но этот трюк опять не получился, строй АР-2, полегчав после бомбометания, поднял скорость до пятисот пятидесяти километров в час, и стал быстро уходить в восточном направлении под прикрытием одного нашего звена. Этот момент немцы, откровенно говоря, прозевали, поэтому решили разобраться с нами. И у них для этого были все шансы… если бы они действовали сообща, но этого не случилось, нападения их были разрознены и не согласованы, что сразу и сказалось на результатах. Несмотря на усилия немцев, особого успеха они не добились, пусть два наших истребителя вышли из боя, но и они, в конечном итоге, лишились пятерых, вчерашние курсанты доказали, что успели за время учебы кое-чему научиться. В середине всей этой круговерти и я сумел отметился попаданием в один из Ме-109, сбить не сбил, но из строя вывел, по крайней мере, он вышел из боя и кинулся в сторону, оставляя за собой дымный след. Дальше немцы поступили так, как и поступали всегда, дружно отступили, либо у них был бензин на исходе, либо их кто-то предупредил, что с нашей стороны на подходе дополнительные силы. Когда возвращались назад, встретили еще одну группу бомбардировщиков, тоже в сопровождении эскадрильи истребителей, но полк был уже не наш, крепко авиация взялась за Гудериана.

Потом было еще одно сопровождение, но на этот раз решили вылететь усиленной эскадрильей, истребители противника в момент бомбардировки присутствовали, но на рожон не полезли. А у нас наступил кризис, сказывалась нехватка патронов для ПБ, да и горючего осталось на одну заправку. Но если с горючим обещали проблему решить, то с патронами калибра 12.7 мм все было пока глухо. Еще через день, двадцать девятая механизированная дивизия немцев уперлась в наспех оборудованные позиции двадцатой армии, и быть этим позициям разгромленным, если бы опять не помощь небес. Во-первых: нам, наконец-то, привезли патроны для пулеметов, и наш полк не давал возможности немецким самолетам отбомбиться, на позициях защитников, а во-вторых: сами немцы попали под бомбы, хотя при этом мы потеряли от зенитного огня шесть АР-2. Здесь мне удалось сбить уже два самолета противника, один Ме-109 и один Ju-87, который пикирующий бомбардировщик.

* * *

После прибытия в составе первой эскадрильи на аэродром под Смоленском, сержант Иван Соколов столкнулся с первой прозой жизни, ввиду недостатка опытных летчиков его определили как ведомого пары в усиленном звене. А дальше опять началась учеба, запоминание карты и облеты территории под руководством опытного пилота, ну как опытного, младшего лейтенанта Михолапа, до этого он уже успел побывать неделю в сражениях, так что опыт у него был.

— Не тушуйся сержант, — говорил младший лейтенант, Соколову — немец только техникой силен, а с такими ястребками мы его на раз с неба ссадим.

Вообще-то Иван уже слышал о мастерстве немецких пилотов и уверенности Михолапа не разделял, но предпочитал помалкивать. Ведь кто он такой, не понюхавший пороху выпускник училища? А тут люди успели уже повоевать, поэтому умничать не стоит. Однако время шло и до Соколова стало доходить, что не только у командира его звена такое мнение, точно так же говорили и другие. А когда в первый раз вылетели на задание, то оказалось, что о тактике боя, командиры звеньев имеют слабое представление, и будь немецкие летчики порасторопней, то трагедии было не миновать, несколько раз ему приходилось бросаться на выручку Михолапа.

— Да как его до сих пор не сбили еще? — Недоумевал Иван, когда его командир в очередной раз бросался в рискованную атаку, надеясь на мощность мотора.

А самое главное, это то, что точностью стрельбы его командир не обладал. Зачем, скажите начинать стрельбу по цели, если цель маневрирует на расстоянии в четыреста метров? Только если есть надежда случайно подстрелить. Нет, их учили иначе, надо подойти к истребителю на расстояние хотя бы метров в двести и правильно рассчитать упреждение, после этого надо произвести пристрелочную стрельбу, и убедившись в правильности расчетов, открывать стрельбу на поражение. Это благодаря тренажерам уже въелось в мозг, как въелась и таблица поправок стрельбы, неужели кого-то учили иначе? Оказывается да, учили стрелять на четыреста метров, и это стало понятно, когда Иван начал выведывать у Михолапа почему он начинает стрелять с такого расстояния.

— Эх ты, — усмехнулся младший лейтенант и вытащил откуда-то хорошо знакомое еще по учебе наставление, — вот здесь все, что надо написано.

— Но там сказано, что настройку пулеметов надо делать на четыреста метров, — возразил Соколов, — и стрельба на такое расстояние может вестись по бомбардировщикам, а не по маневрирующему истребителю.

— Много ты знаешь, — насупился в ответ Михолап, — нас учили, что начинать стрельбу надо, когда до цели не более четырехсот метров, и точка.

Вот именно, не более, а значит, расстояние может быть и менее. Но втолковать все это младшему летчику не получилось, вот когда Ивану пришлось вспомнить слова своего инструктора о творческом применении устава и наставлений. Ведь их командир звена еще в самом начале боя израсходовал боеприпасы, и в результате потом надеялся только на своих подчиненных.

Дальше, больше. Взаимодействие звеньев тоже не всегда выдерживалось, командиры лишь весьма условно придерживались рисунка боя, и увлекались атаками на противника. Конечно, они легко догоняли немецкие Ju-87, так же как и Ju-88, но заходили на цель сверху в режиме пикирования, подставляя свою машину под пулемет стрелка. А надо было атаковать строго сзади или чуть снизу, чтобы оказаться в мертвой зоне. Все эти правила почему-то игнорировались. Почему? Всеми своими сомнениями он поделился со старшим лейтенантом Кузьменко, который исполнял обязанности командира эскадрильи.

— Это вас в училище так учили? — Спросил тот, вместо того чтобы вникнуть в суть дела. — Забудь, увидел врага — бей из любого положения, а то смотрю, у вас все почему-то с неизрасходованными БК с полетов возвращаются.

Вот и весь разговор, а то, что ведущий практически подставляет под атаку немецких истребителей своего ведомого, молчок. Впрочем, все это было до поры, до времени, в очередной раз бездумная тактика, принесла свои плоды, командир звена решился на отчаянный шаг и, прорвавшись через охранные порядки люфтваффе, ринулся в атаку на строй бомбардировщиков. Вот когда Ивану пришлось покрутиться, ведь на хвост ему сели сразу два немецких истребителя, но благодаря мощному мотору и высокой скорости сумел вырваться из западни, а вот ведущему не повезло, он затянул с атакой и по выходу из нее получил несколько попаданий в мотор от стрелков юнкерсов. Естественно ему пришлось сразу выйти из боя, так как двигатель запарил, но на этом дело не кончилось, немецкие летчики захотели добить подранка, поэтому звену пришлось покрутиться, защищая своего командира. Тут-то и пригодилось умение строить бой и уходить от атак противника, в один момент, когда немецкий летчик сел на хвост Ивану, он крутанул кадушку с торможением. Естественно, не ожидавший такого маневра немец проскочил дальше и попал под прицел. Это был первый самолет сбитый Соколовым. Ну а вторая пара, применив маневр «ножницы», сбила второй немецкий истребитель. Получив отпор, вторая пара противника сразу на форсаже ушла в сторону, теперь численное преимущество было не на их стороне.

Так как, самолет Михолапа надолго вышел из строя, командиром звена назначили Соколова и ситуация сразу поменялась, теперь бывшие курсанты не были обременены представлениями построения боя старших товарищей и развернулись вовсю, добиваясь победы за победой. Признание пришло на третий день, к Ивану после очередной победы в воздухе подошел батальонный комиссар Скалецкий.

— Ты вот что, — начал он, — у твоего звена хорошо получается врага бить, может, поделишься приемами со своими товарищами?

— Так вроде ничего такого особенного не применяю, — развел руки Соколов, — все делаю как в училище учили.

— Вот и расскажи, чему вас там научили, — подвел итог разговору комиссар.

Первый раз разговор не получился, все приемы боя, которые он попытался донести до старших товарищей, подверглись критике и их определили как несостоятельные. Однако Иван уже знал, что они эффективны, поэтому на «критику» не сильно обиделся, заявив, что победы одержаны только благодаря им. Во второй раз, на разборе присутствовал уже командир ИАП майор Ершов, поэтому острословы не сильно злобствовали. Ершов не просто прослушал «лекцию», а задавал вопросы, когда что-то ему не было понятно, но все же признал, что все приемы ведения истребительного боя дельны.

— И это действительно преподавали в училище? — Поинтересовался он в конце.

— Да. — Подтвердил сержант. — И отрабатывалось под руководством инструктора по летной подготовке лейтенанта Шибалина.

— Это тот, который в третьей эскадрильи служит? — Уточнил командир полка, и задумался. — Очень интересно, на счету его звена тоже несколько сбитых.

После этого случая постепенно поменялись составы звеньев, теперь звенья состояли из однотипных самолетов, а командирами звеньев И-125 назначили бывших курсантов, что сразу сказалось на результативности всего полка.

* * *

Однако насколько трудно давалось держать рубеж на южном фланге 22-ой армии, настолько же плохо шли дела у 19-ой, она просто не выдержала удара третьей танковой группы немцев, и они устремились на охват смоленской группировки с севера, стремясь выйти к Ярцево и перерезать шоссе Смоленск — Москва. И я знал, что в той истории у них это получилось. Спешно выставляемые заслоны 16-ой армии не могли сдержать наступательного порыва немцев. Пришлось часть авиации перенаправить туда, хотя последнее время ее и на нашем направлении не хватало. К тому же, ощутив наше сопротивление в воздухе, немцы резко усилили численность люфтваффе под Смоленском, теперь уже о вылете меньше чем эскадрилья в полку не помышляли, истребителей со стороны противника было очень много, дня не проходило без крупных стычек в воздухе. Но наш полк каким-то образом справлялся, несмотря на то, что и мы несли потери, счет сбитых рос, и особенно в этом плане отличалось звено сержанта Соколова, они приземлили девять самолетов противника за четыре дня интенсивных боев. Сам я за это время сбил всего три истребителя, а на счету звена семь, но это и понятно, так как руководство использовало наши эскадрильи в основном на сопровождении бомбардировщиков, на расчистку неба отсылали не часто. Да и тактика немцев тоже изменилась, завидев наши истребители, они, как правило, старались избежать боя и отступить, зато с другими полками сражались яростно.

И все же передовые немецкие части застряли у Духовщины, не дойдя до Ярцево около тридцати километров, фронт сильно изогнулся, но устоял. К тому же, контрудар 24-ой резервной армии помог стабилизировать ситуацию, у немцев закончился бензин и боеприпасы, а оперативно подвезти их не давала уже наша авиация. Да и 16-ая армия настойчиво контратаковала немецкий клин в районе Демидова, создавая угрозу окружения третьей танковой группы.

Правда на фоне этих «успехов» пошли слухи, что в районе Могилева в окружение попали части 13-ой армии, и спешно готовится фронт резервных армий. Но тут главное то, что опять в отличие от той истории командование получило время, которого раньше катастрофически не хватало для развертывания войск. И все же давление немцев нарастало, и я знал, что в сентябре последует новый удар, но в направлении брянского и юго-западного фронта и он может стать катастрофическим для Киева.

В целом немецкое наступление повторяло то, какое произошло в июле сорок первого года в прошлой истории, но по срокам дней на двадцать позднее, а это уже давало шанс советскому командованию не подпустить фашистов близко к Москве. Надеюсь, это время не было потрачено зря.

Но это так небольшое отступление, нам же приходилось делать по несколько вылетов в день и каждый раз отражать атаки на бомбардировщики. Тут, правда, ощутив приступ безнаказанности, кое-кто в верхах решил использовать ТБ-3 в дневное время, и поплатились, от истребителей противника их мы сумели уберечь, хотя и трудно пришлось, а вот от зенитного огня нет. Все же ПВО у немцев очень эффективно работает, поэтому четыре самолета из девяти они потеряли. Хорошо хоть хватило ума на этом эксперименты с тяжелыми бомбардировщиками закончить, а то не представляю, что могло получиться дальше. Даже скоростные АР-2 несли потери от зенитного огня, пришлось на время забыть о бомбометании с пикирования и перейти на горизонтальные прицелы, что в принципе при атаке на батареи противника не имело особого значения, идеальная точность в этом случае была не нужна.

Девятнадцатого августа меня вызвал к себе командир полка:

— Вот что, — сказал он мне, когда я доложился, — твои бывшие курсанты хорошо показали себя в боях, и сбили много и потерь у них меньше чем у других. Может, напишешь наставление нашим летчикам с разборами схем боя, а то у наших старых кадров как-то неважно выходит.

— Так давно все написано, — пожимаю плечами, — с училища еще методичка есть, чуть поправить в действиях большими группами истребителей и можно отдавать множить.

— Нет, ты не понял, лейтенант, — поморщился Ершов, — то еще пока утвердят, и наверняка не одна редакция будет, а мне надо сегодня.

Ну, сегодня так сегодня, пришлось засесть за стол и описывать опыт применения тактических схем действия истребителей. Тут и без батальонного комиссара Скалецкого не обошлось, именно на его плечи легли проблемы с копированием полковой методички. Уж не знаю, моя ли тут методичка всему виной, или старый состав стал сам пример с молодежи брать, но через неделю потери в личном составе полка пошли на убыль, а количество побед еще немного подросло. Впрочем, последнее могло быть и по другой причине, наконец-то пришел полный комплект радиостанций для установки на самолеты, и звенья получили возможность полностью согласовывать свои действия, что увеличивало эффективность ведения боя. И да, наконец-то пункты ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи) заработали, стало легче ориентироваться, где и чего происходит, а то как слепые были, пока с войск оповещение пройдет, то уже и вылетать смысла нет.

* * *

Командир 32-го ИАП, входящего в состав 43-ей смешанной авиационной дивизии, майор Жуков Анатолий Павлович с завистью смотрел на своих соседей. Все дело в том, что его полк начинал войну на И-16 и пока с пополнением были проблемы, новых истребителей на всех не хватало. А тут сорок первый ИАП в начале войны и потерь понес больше, и действовал не совсем умело, а новые истребители достались ему, вот кто скажет, почему? Хотя, тут надо еще смотреть, говорят с этими истребителями, которые достались полку, тоже не все в порядке, слишком сильно управление отличается, поэтому и сидели за штурвалами вчерашние курсанты. Вот именно, курсанты, а как воюют, от немцев только пух и перья летят, это ж насколько новые истребители лучше, что даже курсанты чувствуют себя хозяевами неба.

— Да уж, вот бы и нам такие самолеты заиметь, — думал при этом Анатолий Павлович, — хотя нет, переучиваться придется, время тратить. А И-180 подошли бы, или уж совсем фантастика, И-185, тогда да, было бы полное счастье.

Но на И-185 надежды было мало, Жуков знал, что их выпуск освоил пока что только иркутский авиазавод, остальные еще примеряются к производству. Да и те, что выпускаются, идут прямым ходом в московскую ПВО, а на фронте пока доступны только И-180.

— Или еще МИГ-3 попросить? — Продолжал размышлять командир 32-го ИАП. — Хотя нет, тоже переучиваться надо, да и характеристики относительно сто восьмидесятого много хуже, даже на высоте, хотя он считается высотником.

Так и мучился Анатолий Павлович, пытаясь решить для себя неразрешимую проблему, да тихо завидовал соседям, как вдруг его позвали к телефону, звонили из штаба дивизии.

— Вот что, майор, — раздался в трубке голос командира дивизии генерал-майора авиации Захарова, — готовь своих, поедут в Москву получать шестнадцать И-185-ых, двигатели зверь, без малого две тысячи сил. Вооружение три пушки ШВАК, два пулемета калибра 12.7 и два ШКАСа. Мечта, а не истребители, так что посылай надежных товарищей.

— А как с обучением? — Сразу поинтересовался Анатолий Павлович.

— Да какое там обучение, — отозвался Захаров, — 185-ый по управлению несильно от И-16 отличается, недели хватит технику освоить. И это не последнее пополнение, будет еще на одну эскадрилью, но только после того как докажите, что в коня корм.

— Не подведем, товарищ генерал-майор, — отозвался обрадованный Жуков, — теперь мы покажем фашистам, чего стоят наши соколы.

— И вот еще чего, — в голосе командира понизился градус радости, — у твоих соседей в 41-ом ИАП, инструктор иркутского училища наставление для летного состава написал. Я почитал, много дельного там предлагается, хорошо бы и вам это изучить, созвонись с Ершовым, надеюсь, не откажется поделиться.

— Хорошо, обязательно созвонюсь, — ответил Анатолий Павлович, — мне самому интересно чего он там смог предложить.

Созвониться с командиром 41-го ИАП не составило труда, но договориться о передаче рукописей удалось не сразу.

— Понимаешь, Анатолий Павлович, — отнекивался Ершов, — то наставление, о котором ты говоришь, проверку в инстанциях не проходило, и делиться им вне полка чревато. А ну как проверяющие его найдут, что говорить будешь?

— Да ты чего, Виктор Сергеевич? — Наступал Жуков. — Об этом даже комдив знает, да и причем здесь проверяющие, просто обмен опытом между полками. У нас тоже есть чем поделиться, хочешь, и мы свои схемы нарисуем?

— Ладно, передам нарочным, — сдался Ершов, — вот как перепишем, так и пришлю.

Ждать пришлось не долго, наставление пришло к концу второго дня, и как не занят был командир 32-го ИАП, а время для ознакомления с рукописью выделил. Сначала решил посмотреть наставление мельком, дабы понять стоящее ли это дело… и не смог оторваться, пока все не прочитал и не просмотрел.

— Ах, черт! Ну, конечно, — вскрикивал он, выуживая нужную для себя информацию, — и мы так действовали, но только в начале, до конца только не доводили, скорости не те. А это тоже знакомая схема, получилось как-то раз, а оказывается ее можно чаще применять…

Периодически ему приходилось отвлекаться для решения текущих дел, но после он снова накидывался на наставление, как голодный на еду.

— Вот оно значит как, — задумался Анатолий Павлович, когда дошел до конца рукописи, — я думал, что результативность у соседей только благодаря новым истребителям такая, а оказывается, они по своим правилам люфтваффе бьют. И ведь дельно все написано, и ничего ни убавить, ни прибавить. Теперь как-то надо найти время, чтобы донести до летного состава содержание этого наставления, да отработать схемы на практике. К утру штабные писари успели один раз переписать наставление, и рукопись, наконец, добралась до тех, кому и была предназначена. Конечно, относительно описанных схем боя появилось много вопросов, но в целом наставление было признано годным — вот если бы были самолеты такие же как в 41-ом ИАП…

* * *

По моему в люфтваффе натурально перепугалось, теперь в небе Смоенска иногда можно было видеть до двенадцати пар противника, и это не предел, стоило появиться бомбардировщикам, как нашим, так и немецким, и в небе начинались битвы, где принимали участие до тридцати истребителей с каждой стороны. Короче, на зачистку и сопровождение одной эскадрильи стало недостаточно, на взлет, как правило, шли сразу две. Поначалу немцы ввязывались в собачью свалку, но наши ребята быстро показали им, что «здесь это не там», ведь Иркуты значительно превосходили Ме-109 по летным характеристикам, и вести бой на вертикалях, как немцы действовали в начале войны, у них больше не получалось. Более того, в отличие от пилотов люфтваффе, у наших действовала строгая дисциплина, и в построении каждый играл свою роль. Вырвать кого-то из общего построения у немцев не получалось, ибо всегда можно было нарваться на чью-то атаку.

Я так понимаю, что в небе центрального фронта установился слабый, но паритет, ни мы, ни немцы не могли достичь решающего преимущества, и это при том, что сил у люфтваффе было более чем достаточно, чтобы его нарушить в свою пользу. Видимо битва за Англию не давала немцам возможности усилить авиационную группировку на восточном фронте. Думаю, спустя месяц они постараются исправить ситуацию, но будет уже поздно, наши летчики успели почувствовать вкус побед.

И еще одно важное обстоятельство — авиационная разведка. Все дело в том, что над нами не редко на большой высоте висели немецкие самолеты разведчики, нет, не те пресловутые рамы, которые должны были появиться с зимы сорок первого года, а обычные облегченные Ju-86. Они залетали через фронт всего на полчаса и быстро сваливали обратно, не давая нам времени их атаковать, ведь для того, чтобы набрать высоту в одиннадцать тысяч требовалось немало времени. Но это полбеды, а вся беда состояла в том, что ведя разведку над нами, немцы не давали вести разведку над своей территорией. И вот на фронте с нашей стороны появилось два самолета Ар-2Р (разведчик), облегченные, с увеличенной площадью крыла и практическим потолком в двенадцать километров. Но надежда на то, что им дадут беспрепятственно летать над немецкими тылами, растаяла через неделю после начала их работы, когда один из разведчиков вернулся с пробоинами на борту. Оказывается, у немцев была такая мощная вещь как закись азота, которой они могли пользоваться на истребителях, чтобы достичь такой высоты.

Начальство долго думать не любит, вот нам и поручили охрану этих разведчиков на большой высоте, а как? Во-первых: пока наберешь одиннадцать с половиной тысяч метров высоты, половину топлива сожрешь, а во-вторых: долго не повисишь, тут и зимнее обмундирование не помогает, и для оружия специальные смазки требуются, и кислорода большой запас нужно с собой тащить. Короче, для облегчения вылетали с половинным запасом БК на 12.7 мм, а пушечное вооружение и противовес вообще снимали для облегчения веса, и все равно держаться рядом с разведчиком могли от силы минут двадцать. Так что ничего с охраной разведчиков не получилось, просто они изыскали какие-то резервы и поднялись еще на пятьсот метров выше, чем на некоторое время обезопасили себя от немецких истребителей.

Однако появившаяся возможность наблюдать за тылами немцев была использована командованием не все сто, по крайней мере, подготовку немецкого наступления на Рославль они заметили и успели укрепить двадцать восьмую и тринадцатую армию. Хотя честно признать помогло это мало, удар немцев был настолько силен, что они все же сумели прорваться к Рославлю, и опять в перспективе замаячило окружение Смоленска, ведь следующий удар они планировали нанести по Ельне, а под Демидовым снова активизировалась немецкая танковая группа, и туда же подтягивались пехотные дивизии вермахта. Это мы видели и без разведчиков, занимаясь текущей работой, причем работа нашей бомбардировочной авиации сильно сказалась на наступательном порыве немцев, их коммуникации оказались буквально перерезаны. Все работы по снабжению войска они были вынуждены вести ночью, чего раньше не наблюдалось, видимо сильно припекло. А вот про ночные бомбардировки с помощью СБ и ТБ ничего сказать не могу, не видели мы от них результатов, видимо это от того, что бомбили они как правило узловые точки снабжения немцев, а нам туда путь был заказан.

Наконец-то боевая эффективность полка удостоилась внимания командования дивизии, в часть прилетел генерал-майор Захаров, и начались награждения. Мне тоже перепал Орден Ленина за восемь сбитых, так-то их было больше, но в том бардаке, который разверзся в небесах и на земле, с подтверждением были большие проблемы. Надо бы фотопулемет на самолет поставить, а то иначе хрен чего подтвердишь, особенно если над занятой врагом территорией сбиваешь. Но и так хорошо, оказывается 19-го августа вышел приказ № 0299, по которому лично мне положено денежное вознаграждение в одиннадцать тысяч рублей за сбитых и боевые вылеты, и две правительственные награды. Но две решили заменить на одну, зато какую. А вообще, вроде бы слышал, что с выплатой денежного вознаграждения будут сложности. Начислять-то их начисляют, а вот подержать в руках хрен.

По окончании награждения Захаров решил поговорить со мной лично:

— А что лейтенант, в иркутском училище и правда курсантов в основном на тренажерах учат? — Озадачил он меня своим вопросом.

— Да, товарищ генерал-майор, — подтверждаю я, — сначала тренировка вестибулярного аппарата, потом удержание равновесия на простом тренажере, а перед практическими полетами отработка взлета-посадки на сложном тренажере. На том тренажере вообще много чему научиться можно, стрельба там тоже имитируется.

— Даже стрельба, — удивляется Захаров, — интересно было бы на такой тренажер посмотреть. Но должен сказать, что учили вы курсантов хорошо, вон, даже фамилия Соколов, много о чем говорит.

Да Соколов тоже отмечен Орденом Ленина, еще один самолет и он будет претендовать на звание Героя Советского Союза, опять же в этом приказе отмечено, что Героя за десять сбитых положено давать. Потом, правда, увеличат количество до пятнадцати, но пока это так.

— Да, твое наставление содержит много дельных мыслей, — продолжил генерал-майор, — мы его в Главное управление ВВС отправили, пусть там посмотрят, да до всех доведут.

Да, сомнительная радость, ведь кто будет смотреть? Те, кто в войне участия не принимал. Отсюда вывод, не примут они это наставление к действию, замылят, или так изменят в угоду вышестоящим, что лучше бы и не смотрели вообще. Хотя, какая-то польза все равно будет, по крайней мере, в авиационных училищах и школах перестанут рассуждать о воздушном бое как о сферическом коне в вакууме, а станут рассматривать более приземленные материалы.

С этого дня ничего в расписании полка не поменялось, мы по-прежнему вылетали для охраны бомбардировщиков, да изредка помогали им, причесывая зенитную артиллерию противника, что давалось нелегко, дыр в плоскостях после этого привозили изрядно. А с двадцать первого сентября наш полк срочно понадобилось перебросить под Гомель, раз не получилось со Смоленском, немцы решили наступать в южном направлении, на Украину. Мощным ударом 24-й моторизованного корпуса 2-й танковой группы немцы рассекли оборонительные порядки тринадцатой армии, и двинулись дальше, на Новозыбков и Стародуб. В то же время 2-я армия немцев, нанесла удар в направлении Гомеля, охватывая с востока 21-ю армию, которая под угрозой окружения была вынуждена отходить с боями на Юг уходя из междуречья Березины и Днепра. Впрочем, победного марша как в той истории у немцев не получилось, командование фронта оперативно перебросило ударные силы авиации на это направление, так что каждый пройденный километр давался им немалой кровью.

Глава 15

На войне как на войне

— Сегодня летишь на разведку, старлей, — сообщил мне Анистратенко, — в паре с сержантом Малышевым. Есть сведения, что немецкая группировка наступает со стороны Жлобина, надо найти передовые части немцев.

Вообще-то непонятно, дорога от Жлобина занята отступающими частями 21-ой армии, зачем там проводить разведку, если точно известно, где находится противник? Но, тут приказ не обсуждают, а выполняют. Вылетели в десять часов и взяли курс на дорогу Жлобин-Гомель, дабы по ней пролететь до того места где ведутся арьергардные бои. И действительно в сорока километрах от Города на развилке дорог увидели оборонительные порядки, наших войск. Но что меня удивило, это плохо замаскированные позиции, уж если мы их увидели, то немцы наверняка их тоже рассмотрят. Так-то понятно, что эти батальоны здесь не для того, чтобы фронт держать, а всего лишь для того, чтобы сбить темп немецкого наступления. Однако надо учитывать наличие авиации у противника, пусть немцы после первой стычки выявят позиции обороняющихся, но до этого надо еще дожить. А тут, насчет «дожить», весьма сомнительно, вон уже улепетывает юнкерс, наверняка все срисовал, и сейчас будет налет. Эх, вот что значит небрежность в маскировке позиций. На самом деле, как я потом узнал, здесь была не небрежность командира заслона, это он так специально обозначил ложные позиции, получается, кое-кто воевать умел.

Дальше, в четырех километрах разглядели немецкую разведку, никаких мотоциклов и бронетранспортеров, основа разведки у пехотной дивизии это кавалеристы. Да, несмотря на всеобщую механизацию немецкой армии, разведку у них осуществляли на лошадях. Ну а пехота обнаружилась километрах в шести. Дабы обезопасить себя от зенитного огня, пролетали над дорогой змейкой, лишь на пару секунд успевая бросить взгляд на наступающие немецкие части. Пролетев с десяток километров, отвалили в сторону, наверняка немцы уже вызвали истребители с ближайших аэродромов, так что надо срочно менять направление полета. Развернувшись, отправились назад, теперь надо рассмотреть дорогу, которая идет от поселка Буда-Кошелёво, нет ли там немецких частей. Упс, а это уже неприятность, оказывается, в поселок уже въехали части вермахта, а наших войск в округе не видно. Получается, что дорога на Гомель открыта?

А, нет, не открыта, километрах в пяти от поселка наблюдаю боевые действия, наши позиции сверху разглядеть можно весьма условно. Вот что значит хороший командир, хорошо замаскировали позиции от атак немецкой авиации. Однако, это опять заслон, а где готовятся к длительным оборонительным действиям? Оказывается, готовятся, но готовятся в пятнадцати километрах от Гомеля, это один дневной бросок немецких войск.

— Наблюдаю истребители противника, на девять часов, — вдруг ожила рация, это напарник подал сигнал опасности.

Нельзя сказать, что я их не видел, видел, но пока они были парой, видимо тоже проводили разведку, поэтому внимания не обращал, а тут к ним присоединилась еще пара и они стали значительно смелее, решили попробовать нас на зуб. И зашли грамотно, отрезая от направления на Гомель. Начинаем быстро набирать высоту, уходя в сторону от истребителей противника, скороподъемность у нас значительно выше, чем у них, скорость, кстати говоря, тоже. Пока ввязываться в бой не планировал, ведь главное для нас сейчас разведка. От атаковавших нас изначально мы ушли, а вот от еще двух пар, шедшей на высоте не сумели, те атаковали нас последовательно на скорости со снижением. Это уже неприятно, я-то из под обстрела ушел резким маневром, а вот моему напарнику мастерства не хватило, и пару пуль он в двигатель заполучил.

— Дальше идти сможешь? — Спросил я, увидев, что у него запарил двигатель, при этом не ослаблял внимание за разворотом немецких истребителей, которые снова устремились в набор высоты.

— Да, двигатель вроде работает, — отозвался ведомый.

— Это он пока работает, — объясняю ему положение дел, — скоро вода из контура вытечет и его может заклинить от перегрева. Так что обороты снижай и маневрируй, а я тут покручусь за тебя.

Так, прибавляю оборотов двигателю и опять начинаю набор высоты и тут же проснулся вычислитель, в голове возникла схема движения пар противника и рисунок предстоящего боя. А что неплохо выходит, с одного маневра можно сразу двоих зацепить, главное это не промахнуться, ведь заход в атаку на первого будет происходить не сзади, как обычно, а с бокового курса. Все, одна пара начала маневры, чтобы зайти мне в хвост, а двое устремились на подранка.

— Это вы зря, — усмехнулся я, передавая управление своей железяке.

И она не подвела, четко срезала ведущего второй пары, он даже не загорелся, его самолет некоторое время шел по прямой, а потом завалился на левый бок и сорвался в штопор, видимо летчик был убит. Естественно его ведомый стрелял по мне, но на таких скоростях попасть в пролетающий мимо самолет можно только случайно. Теперь закладываем вираж со снижением, мимо проносятся трассеры от первой пары, кстати, промахнулись сильно, что говорит о том, что им сейчас не до прицеливания, в слишком крутое пике вошли. А раз так, то мой вираж продолжается и сейчас я захожу в хвост ведомого второй пары, стрельбу вычислитель открыл с трехсот метров и опять не промахнулся. От вражеского истребителя только куски обшивки во все стороны полетели. Все и этот готов, где там первая пара? А вот она, ниже меня уже находится, выходят из пикирования… с которого хотели срезать меня любимого. Резко устремляюсь вдогон, надо не дать им увеличить расстояние и убежать. Однако убегать от меня они и не думают, видимо еще не знают, что произошло со вторым пилотом, закладывают вираж на подъеме и ведомый попадает в прицел. Судя по всему, они меня просто потеряли при выходе из пике, им и в голову не могло прийти, что кто-то в одиночку решится их атаковать, поэтому никаких маневров ведомый не делал. Тем хуже для него, опять короткая очередь из пушек и истребитель противника вспыхивает как спичка, вот так-то:

— Не ходите, дети, в Африку гулять, в Африке гориллы, злые крокодилы…, — шепчу я сильно сокращенный стих Чуковского, — В Африке разбойник, в Африке злодей, в Африке ужасный, Бар-ма-лей!

Так, а что там ведущий? А, дошло, наконец, что здесь не только он хозяин положения может быть, теперь он пытается от меня удрать и у него есть все шансы, так как ему на помощь идет та четверка, которая пыталась нас прищучить с самого начала. А мой подбитый напарник еще не успел уйти далеко, это плохо. Придется опять принимать бой. Так, надо продолжать лезть вверх, а то немцы опять получат преимущество в скорости, раз надо, значит надо, лезем. И опять перед глазами картинка, ага, вычислитель решил не давать им преимущество по высоте и выводит меня на встречный курс, очень интересно, неужели надеется кого-то сбить на встречных курсах, там стрельбы на секунду. А, нет, проскакиваю над первой парой, устремившейся в моем направлении, потом резкий разворот и вдогон за второй парой, уже уходящей в вираж. Потеря скорости вполне была компенсирована высотой, так что догнал пару быстро и срезал ведомого снова с боковой позиции, ведущий сразу устремился вниз с набором скорости. Было бы время, то догнал бы, а так, надо поспешать за первой парой, раз у них не удалось расправиться со мной, решили довольствоваться моим напарником. Ну уж нет, не для того я здесь крутился, снова мотор на максимальную мощность и вдогон за первой парой. Хрен там, не успеваю, приходится открывать стрельбу с полукилометра, попасть не получилось, все же на такое расстояние рассеивание большое, зато напугал немца до дрожи в коленках, вон как в сторону шарахнулся. Правильно, я вас научу бояться.

Так, ладно, пока один празднует труса, беремся за его подчиненного, тем более, что вычислитель вывел мой самолет прямо ему в хвост. Одна очередь на три секунды, и объятый пламенем «мессер», валится вниз. Все, нет больше желающих, потягаться со мной? Точно, нет, энтузиазм куда-то пропал, а ведь их трое осталось, могли бы и попробовать, но отчего-то не решились, теперь можно и на свой аэродром. Двигатель Николая по-прежнему парит, но уже по-другому, это действительно пар, а не водная смесь, неужели не дотянет до аэродрома? Не дотянул, километров семь не дотянул, плюхнулся на какой-то луг. Вроде нормально сел, шасси не подломил, что немного подбросило, это да, луг не аэродром, неровностей хватает.

На аэродроме в первую очередь отправляю техничку для Николая, а потом иду на доклад Анистратенко о результатах разведки. Он что-то отмечает на карте и хмурится:

— Ну, насчет пятерых «мессеров» это ты заливаешь, — говорит он мне, — Хочешь напарника выгородить?

В ответ пожимаю плечами, мое дело доложить, а проверять дело начальства. А как сейчас проверишь? Связи с частями нет, поэтому если об этом бое и будет что-либо известно, так не скоро. Однако я ошибался, подтверждение насчет сбитых пришло в тот же день, потом даже начальство выезжало, чтобы лично удостовериться, посмотреть на останки немецких истребителей. Рисковали, ведь это практически передний край.

— Вот так, вылетел на разведку, и пятерых завалил. — Усмехнулся Ершов, вызвав меня к себе. — Это у тебя уже четырнадцать сбито, так что крути дырку под звездочку.

Ну да, я ведь говорил о приказе № 0299 от 19 августа, по нему героя за десять сбитых дают, ладно, посмотрим, как оно дальше будет.

А дальше началась десятидневная оборона Гомеля, тринадцатый и сорок третий армейские корпуса немцев пытались прорваться на Чернигов и выйти в тыл Киевской группе войск. К сожалению двадцать первая армия оказалась обескровлена, силы оказывать сопротивление немецким дивизиям у нее не осталось, поэтому в конечном итоге Гомель был сдан. Тоже самое происходило и под Стародубом двадцать четвертый, сорок седьмой механизированный корпус и вторая танковая группа немцев медленно, но верно прорывались к границе Украины, создавалась угроза окружения киевской группировки войск. Но вовсе не это тревожило больше всего, в конце сентября войска 1-й танковой группы вермахта форсировали Днепр, захватили плацдарм в районе Кременчуга и, развернули с него наступление на север. Девятого октября они вышли в район Лохвицы, дальше путь преградили остатки двадцать шестой армии, а скорее всего у наступающих немцев банально закончился бензин, а нужного времени для завоза не было. Та же самая ситуация сложилась и у второй танковой группы, которая наступала с северного направления, но если пути ее снабжения нами так или иначе контролировались, то на юге от Киева нет, так что времени на выход из образовавшегося котла осталось мало. Но этого всего мы не знали, конечно, я догадывался, что так и будет, но обстановка к уточнению не располагала, можно и на неудобные вопросы нарваться. А пока вылетали на зачистку, и штурмовку немецкого плацдарма, севернее Киева, где мне на счет вычислитель добавил еще трёх подтвержденных. Вот теперь уже точно будет звезда.

* * *

Герхард Баркхорн пилот 52-го авиаполка, пребывал в мрачном настроении, закончились его воздушные победы. После госпиталя его перебросили под Киев, где они должны были противостоять армадам русских, и поначалу все шло прекрасно, одна воздушная победа сменялась другой, но вдруг на фронте появились новые самолеты похожие на И-16, только длиннее, которые по техническим характеристикам оказались гораздо лучше Ме-109. Но этого красным показалось недостаточно, и они прислали под Киев новые самолеты, у которых двигатель располагался в средней части самолета, и назывались они «Irkut». То уже была полная засада, в столкновениях с ними пасовали опытные летчики. Герхарт попробовал использовать свой принцип, что врага нужно бить до полной победы над ним, но не в этот раз, ему сразу показали, что его мастерство ничего не значит, потеряв напарника, он был вынужден прекратить бой. А потом пришло сообщение от разведки, что на этих истребителях сидели не многоопытные ассы Советов, а вчерашние выпускники училищ.

— Какой черт выпускники? — Думал при этом Баркхорн. — Конечно, в летном мастерстве они уступали, но им и не надо было демонстрировать высший пилотаж, зато командная работа оказалась на высоте. Даже находясь в примерно равном количестве, они не разбивались на пары, а удивительным образом продолжали работать командой. Неужели выпускников в Советах такому учат?

Да ладно был бы это единичный случай, во время атаки большими силами авиации плацдарма севернее Киева, эти Irkut не давали даже приблизиться к своим бомбардировщикам, хотя с обеих сторон в небе в этот момент находилось до шестидесяти истребителей. Настоящее столпотворение, и все же они умудрились так перекрыть пути отхода бомбардировщиков, что прорваться к ним не получилось. Удивительное тактическое мастерство было продемонстрировано.

— И что это задумался наш «невезучий Герд», — подошел к нему лейтенант Герман Граф, которому накануне улыбнулась удача в виде двух сбитых Як-1, — неужели временные трудности ввели тебя в меланхолию?

— Да нет, меланхолия тут не причем. — Мотнул головой пилот. — Просто ситуация с этим новыми истребителями русских изменилась. Моторы на них стоят очень мощные, и скорость они набирают очень быстро, наши Ме-109, тут, надо прямо сказать, проигрывают им по всем статьям.

— Ты зря принижаешь мощь немецкого оружия, — заметил Герман, — да, пока мы проигрываем им на вертикалях, хотя раньше это был наш конек. Но скоро господин Мессершмитт обещает повысить мощность мотора до полутора тысяч сил. Тогда мы снова станем драться с ними на равных.

— Вот именно, «на равных», — отмахнулся от излишнего оптимизма коллеги Баркхорн, — а надо бы иметь преимущество и в скорости и в мощности мотора.

— По секрету тебе скажу, — вдруг снизил громкость голоса Граф, — для западного военного театра ведется разработка нового истребителя FW-190. Мощность мотора заявлена в две тысячи лошадиных сил. Представляешь, какая это мощь?

— Для западного, — снова скривился Герхард, — пока дело дойдет до нас, мы уже будем в Москве, и пока нам придется воевать на том, что есть.

— Это да. — Согласился Герман. — Однако, и то что есть используем не плохо, согласись.

В этот момент в помещение, где разговаривали пилоты, вошел лейтенант Адольф Дикфельд, на счету которого тоже было немало сбитых большевистских самолетов.

— Только что сообщили, во время штурмовки был сбит русский Irkut. — Заявил он. — Упал в тылу наших войск и не загорелся. Я получил разрешение посмотреть на него. Кто со мной?

Желающих вблизи взглянуть на русский самолет новой конструкции пожелали все, поэтому Дикфельду пришлось выбирать, и естественно в этот круг вошли Баркхорн и Граф. Ехать пришлось долго, все же расстояние на машине, это не то, что на скоростном истребителе. Русский самолет они увидели недалеко от дороги, упал он в поле на неубранную пшеницу. Да и не упал он вовсе, видимо шасси не вышли, поэтому пилот посадил его на брюхо. Такое предположение, скорее всего было правильным, правое крыло было измочалено, так же как и хвост, отмечено несколько попаданий в двигатель, удивительно, что при этом он не загорелся.

— Ну, что у нас здесь? — Полез в кабину Адольф. — Так. Управление такое же, как на «Рата» (И-16), а прицел такой же, как у американцев — сетка прицела нанесена прямо на фонарь. Кабина чуть свободней, чем у нас, а вот между ног тоннель, видимо там проходит привод от двигателя к винту.

Да вооружение оказалось мощнее чем на Ме-109, две пушки двадцати миллиметровых, два пулемета на 12.7 мм, крыльевые пулеметы установлены небыли, хотя место под них было зарезервировано, зато были установлены бомбосбрасыватели. Теперь понятно, почему именно эти истребители часто участвовали а штурмовке наземных войск.

— Что с летчиком, — спросил Герхард, не терпелось ему лично поговорить с пилотом этого самолета.

— Успел сбежать, — отмахнулся Дикфельд, — его, конечно, ловят, но если поймают, нам с ним поговорить не дадут. Там желающих допросить русского хватает.

Потом откинули капот позади кабины и подивились необычному виду двигателя.

— Ага, тут нагнетатель стоит, — подивился русскому чуду Граф.

— А что тебя удивляет, — хмыкнул Адольф, — на Миг тоже нагнетатель установлен, и на гранд-рата (И-180) такой же двигатель стоит. Ты посмотри, какой диаметр цилиндров у них, сразу понятно, что двигатель очень мощный.

— Интересно, какую конкретно он выдает мощность? Если судить по скороподъемности, то все две тысячи, — подал голос Баркхорн.

— Нет, — возразил Дикфельд, — по данным разведки мощность этого двигателя всего тысяча семьсот сил. Масса истребителя явно больше нашего Ме-109, так что не настолько и велико его преимущество в бою.

— Ты мне это говоришь? — Насупился Герхард. — Я своими глазами видел, как они быстро догоняют наших на подъеме. Да и в пикировании могут держать скорость выше.

— А маневренность? — Не сдавался Адольф.

— А маневренность у них такая же как и у нас, — продолжал кипятиться Баркхорн, но на одном маневрировании далеко не уедешь.

— Ладно, — скривился Дикфельд, — посмотрели и хватит. Не настолько эти новые Irkut грозны, сбиваем же.

И тут Герхард понял, что Адольф специально спровоцировал этот разговор. Можно не сомневаться, что соответствующий рапорт будет обязательно подан по инстанции, а это означает, что больше наград за сбитые самолеты противника ему не видать. Впрочем, до этого еще дожить надо.

В очередной раз убедиться в превосходстве новых самолетов Баркхорну пришлось скоро, так получилось, что его группу подняли по тревоге и снова направили отражать атаки вражеских бомбардировщиков. И в этот раз они встретились с новыми русскими истребителями, попытки прорваться к строю бомбардировщиков опять оказались неудачными. Вернее прорваться иногда получалось, но времени подойти поближе в этом случае не хватало, к тому же стрелки всего строя сосредотачивал огонь на прорвавшейся паре и свободно действовать не получалось, приходилось маневрировать, а какая может быть прицельная стрельба при маневрировании, притом еще и с русскими на хвосте. После нескольких неудачных атак, Герхард решил все-таки сбить хоть одного русского, для этого он решил составить компанию Графу при очередной попытке прорваться, и тоже начал атаку, но чуть позже русской пары, которая ринулась наперерез рванувшимся к бомбардировщикам немецким пилотам. Поначалу все шло хорошо, но напарник по рации сообщил, что его догоняют русские. Ответив, чтобы тот уходил из под обстрела, Бакхорн решил продолжить атаку на русские истребители, но позорно проиграл в скорости. Пара защитников ушла от него на пикировании, а сзади настигала другая, поэтому атаку пришлось прервать и шарахнуться в сторону, русские верные своей тактики далеко преследовать не стали, отогнали и вернулись в строй. В этот день Графу не повезло, он увлекся атакой и был сбит вместе с напарником. Причем был сбит над советской территорией и о его судьбе никто ничего не знал.

— Баркхорн, какого черта ты не поддержал Графа, — выговаривали ему командир группы, — ведь если бы ты атаковал русских, они бы его не сбили.

— Я пытался, — пожал плечами Герхард, — но новые самолеты русских превосходят нас в скорости на пике. Не разваливать же мне самолет, в конце концов.

— Ты хочешь сказать, что достиг в пике максимальной скорости, но русские тебя догнали? — удивился командир. — Не может этого быть. Ведь Ме-109 в пике развивает скорость до восьмисот километров в час.

— Да, так и есть, — согласился с ним пилот, — но, тем не менее, они меня догнали.

* * *

И все же Киев был сдан, 17-го октября, почти на месяц позже, чем в той истории, в окружение попали части 26-ой и 38-ой армий, а вот остальные силы, которые тогда попали в окружение, сумели вырваться через бутылочное горлышко в районе Конотопа. Все же не хватило 2-й танковой группе немцев сил выйти на соединение с 1-ой танковой. Хотя последняя набралась сил и все-таки продвинулась до Ромны, но на этом ее наступательный порыв был исчерпан. Ну а наш полк после двух смен аэродромов и дикой нехватки топлива перебазировался опять под Смоленск, именно здесь немцы должны были нанести новый удар на Москву, вот только погода испортилась, и вместо боевой работы мы были вынуждены подолгу сидеть на земле.

Впрочем, возможно это было к лучшему, все дело в том, что летному составу ничего не стоило перебазироваться на новый аэродром, а вот техникам вместе с материальной частью пришлось выбираться из Киевского котла. Так-то ничего страшного не произошло, что-то было отправлено по железной дороге, что-то двигалось на автомобильном транспорте, но добирались они до аэродрома две недели. Как раз к этому сроку, вермахт успел подготовиться и ударить к югу от Смоленска силами 53-его армейского корпуса в направлении Кирова, а с севера третья танковая группа через Демидов устремилась на Гжатск, стремясь повторить успех вяземского котла прошлой истории. Авиация ничем не могла помочь в эти дни, дожди прижали нас к земле, так что надежда была только на сухопутные войска.

Тут надо сказать, что предыдущие трудности в обороне ничему не научили Красную Армию, вермахт в очередной раз легко прорвал фронт, и снова используя танковые клинья, устремился вперед. Да, тут командование отреагировало быстро и контратаковало основание клиньев, но в том-то и дело, что немцы предусмотрели такой шаг и быстро выдвинули навстречу пехотные части, которые успели сесть в оборону. А прорывать оборонные порядки противника малыми силами не получится. Все это я видел, вылетая на разведку, когда позволяла погода. Вообще-то, когда я говорил «позволяла погода» я немного лукавил, в такую погоду истребительной авиации вообще предписывалось сидеть на земле, ибо найти аэродром базирования, будучи прижатым к земле низкой облачность, очень и очень трудно. Но командованию требовались разведданные, а никто кроме меня не мог летать в такую погоду на большие расстояния, все же навигатор в голове, это нечто. Вот и сегодня вылетел по просьбе командования, все же погода такая, что приказать Ершов не может, только просить.

Что можно сказать? Во-первых: в такую погоду наступать по бездорожью натуральная глупость. Это было видно по тому, как немцы пытались использовать для снабжения танковой группы гужевой транспорт, но помогало это мало, все же грузовик берет на борт как десяток повозок. Во-вторых: все же, наше командование имело оперативные сведения по продвижению передовых частей наступающей группы, и на их пути оперативно организовывало заслоны, которые заставляли наступающие части ждать подхода артиллерии. Так что наступление стремительным не получалось, это давало надежду, что части 49-ой, армии развернутые на пути наступления, остановят немецкие войска.

* * *

— Да куда же в такую погоду лететь? — Удивился сержант Меньшов, дежурный техник готовящий полет И-125. — Дождь же, чуть ли не ливень.

— Взлет не посадка, дождь не помеха, — тут же отозвался напарник.

— Это понятно, — кивнул сержант, — ну а как он садиться будет при таком дожде?

— А может быть, к его возвращению он прекратится, — последовал убойный аргумент.

— Ну да, прекратится он, как же, — ворчал Меньшов, — весь день лил, а за час прекратится.

Прогрев двигателя сержант делал при закрытом фонаре, иначе кабину летчика залило бы, и только он успел это сделать, как к самолету подошел старший лейтенант Шибалин:

— Все в порядке? — Спросил он у техника и, получив утвердительный ответ, полез сам осматривать самолет.

Так повелось, как бы он не был уверен в технической службе, осмотр самолета проводил всегда сам. Люди терпеливо ждали, накрывшись плащ-палатками, пока летчик не закончит осмотр и не залезет в кабину. Но вот все закончено, летчик завел двигатель, немного подождал, пока мотор войдет в режим и махнул рукой, чтобы вытащили упорные колодки. Самолет медленно сдвинулся с места в сторону рулежной дорожки.

Сержант с напарником быстро привели в порядок место стоянки самолета и нырнули под натянутый тент.

— Вроде под плащ-палатками были, а все равно мокрый, — пожаловался напарнику сержант, и не переоденешься, пока старлей не вернется.

— Это да, — вздохнул напарник, выражая согласие.

При дежурстве покидать свой пост было нельзя, так что ждать придется около полутора часов, по крайней мере, столько времени проходило при разведывательных полетах.

— Что-то дождь вроде сильнее стал, — забеспокоился Меньшов, спустя час, — вот как старший лейтенант аэродром найдет?

Осталось только надеяться, что за оставшиеся полчаса дождь прекратится. Но полчаса прошло, а дождь и не думал затихать, небо как провалилось.

— Плохо, — бормотал сержант, — все это очень плохо.

Он пытался прислушаться, но в шуме дождя это было бесполезно. Прошло еще полчаса, и когда техник решил, что его подопечный где-то пошел на вынужденную посадку, раздался звук работающего мотора.

— Ну, наконец-то, — облегченно вздохнул Меньшов, — это же надо столько переживать.

Вот только удивительно было, как старший лейтенант сумел разглядеть аэродром с воздуха, когда здесь и в низу ничего не видно? Хотя, разглядел и ладно, может быть сверху все лучше видно. Шибалин время терять не стал, сходу зарулил на стоянку, заглушил двигатель и, выскочив из кабины, чуть ли не бегом кинулся в штаб.

— Видал? — Напарник кивнул в спину лейтенанта. — Видимо, что-то важное привез.

* * *

А привез я действительно важные сведения, все же 49-ая армия не выдержала натиска третьей танковой группы немцев, те прошли ее порядки как нож сквозь масло и теперь рвутся напрямую к Вязьме. То есть, немцам до этого города осталось всего пятьдесят километров. А это уже считай, что они там. Значит, снова будет Вяземский котел?

Вот с этими сведениями я и спешил в штаб.

— Да ну, не может быть, — скривился Ершов, — чтобы немцы сходу прорвали оборону. Покажи еще раз, где ты их обнаружил?

— Вот здесь, — тычу я в карту.

— Ерунда какая-то, — снова отказывается верить командир полка, — может ты неправильно местность определил? Заблудился?

— Нет, — мотаю головой, — если бы я заблудился, то обратную дорогу не нашел бы, а я точно на аэродром вышел.

— Да, это аргумент, — в конечном итоге был вынужден согласиться майор, — хорошо, сейчас сообщим в штаб, но там вряд ли поверят.

— А зря, товарищ майор, — делаю вид, что оскорблен до глубины души, — я эти танки с бронетранспортерами хорошо сверху рассмотрел, так что сведения точные.

Естественно в штабе эти сведения приняли, но тоже удивились, думаю, получится как всегда, пока будут уточнять, и проверять станет поздно, и немцы выйдут к Вязьме. А ведь еще и с южного направления тоже четвертая танковая группа давит.

На следующий день меня опять попросили отправиться в разведку и уточнить нахождение передового отряда немцев, которые нацелены на Вязьму. Видимо не поверили тем сведениям, которые я добыл вчера. Ладно, это можно, тем более, что дождь прекратился, редкая морось не в счет. Полчаса подготовки и я снова в воздухе. Вот оно то место где я вчера видел немцев. А сейчас их нет, остались только следы на поле. Ладно, продолжаем идти по следам… что за черт, следы через километров десять закончились, а немцев нет. Очень интересно. Неужели встали и замаскировались? И точно, внимательно присматриваюсь и вижу, что часть следов ныряет в лесок, который оказался на пути. Понятно, либо ждут подхода пехотных частей, либо закончился бензин, и они ждут подвоза топлива.

Все, что вижу, докладываю в штаб полка по рации, благо связь отличная, так что можно сказать режим онлайн. А ведь это хороший шанс успеть организовать оборону. Разворачиваюсь и лечу по их следам обратно, надо посмотреть, где находятся их снабженцы, от этого зависит наступательный порыв немцев. Пролетев в обратном направлении километров двадцать, вижу первую колонну автомобилей высокой проходимости Хеншель 33 с бочками в кузове. Ага, вот и бензин, что подтверждает мою версию нехватки топлива у передового отряда. Сообщив о немецкой колонне, начинаю ее обстрел, сильно резвиться не планировал, так разок причесать, пока они зенитные средства не развернули.

А хорошо так пушками прошелся, три машины из двенадцати полыхнули знатно, может и еще на какую огонь перекинется? Делаю круг на большом расстоянии, теперь уже близко к колонне не сунешься, можно от зенитных пушек получить, а меня это не устраивает. Нет, огонь на других не перекинулся, дистанцию гады хорошую держали. Все пора обратно на аэродром.

Сажусь на размокшую полосу, заруливаю на свое место, а в части переполох, готовятся к вылету шесть пар на штурмовку той колонны, которую я увидел. Какая к черту штурмовка, когда облака чуть ли не по земле ползут, и это я там могу ориентироваться, а другим худо будет — если туда еще путь найдут, то обратно вряд ли. Иду в штаб полка к Ершову, и предупреждаю, что будут потери как на штурмовке, так и при возвращении, истребители могут не найти аэродром.

— Но ты же нашел, — следует убойный аргумент, — да и не наша это инициатива, а приказ командования.

— Хорошо, — скрипнул я зубами, — побуду я проводником, но район нашему летному составу незнаком, наверняка кто-то потеряется.

— А ты постарайся никого не потерять.

Три круга пришлось сделать на малой высоте, прежде чем удалось всех собрать, дальше взял курс на тот лесок, в котором замаскировались немецкие танки, если прикинуть время, то колонна как раз должна подъехать туда. И точно, когда мы подлетели к тому месту, колонна машин с бензином как раз подъезжала к этому леску. Штурмовку проводили с низкой высоты, так как подняться повыше не позволяла низкая облачность, да и здесь снова начался дождь, видимость опять упала. Накатывались на колонну тремя волнами, первый раз наш штурм оказался для немцев неожиданным, зато во второй раз мало нам не показалось, лупили по нам с земли, чем только можно. И четверо пострадали от этих зениток, один наш истребитель был сбит вдогон, а трое получили попадания. Хорошо хоть третий заход не понадобилось делать, по причине поражения всех целей.

И все же собрать всех не получилось, еще один истребитель видимо отлетел далеко и потерял нас из вида, попытка сориентировать его по рации закончилась неудачей, так и прилетели на аэродром без двоих товарищей. Кстати летчики потом вернулись без своих машин. Тот, которого подбили, сел на поле, не выпуская шасси, в трех километрах от места штурмовки, а другой, который заблудился, тоже пошел на вынужденную посадку на приглянувшееся ему поле, но не учел, что во время дождей оно раскисло, в итоге передняя стойка зарылась в землю и самолет перевернулся.

Вот такая штурмовка у нас получилась, пять истребителей из двенадцати выбыло из строя, хорошо хоть трое только на время ремонта. Но сделано это было не зря, продвижение немецких танков задержали еще на сутки, что дало время организовать под Вязьмой дополнительный оборонительный рубеж.

* * *

И все же, мер предпринятых для обороны Вязьмы оказалось мало, немцы, получив отпор, не стали входить в город, они просто перерезали дорогу западнее, то есть там, куда смогли дотянуться. А четвертая танковая группа немцев умудрилась безнадежно застрять возле Спас-Деменска, где 33-я армия успела организовать неплохую эшелонированную оборону. Так-то и эта оборона не помогла, прорвали ее немецкие танки, но дальше пройти не смогли, так как в отличие от той истории части 33-ей армии не стали отступать, а продолжали стойко оборонять на свои позиции, да и куда отступать по такой распутице. А вот Брянский котел у немцев вышел полностью, как и тогда, 3-я, 13-а и 50-ая армии оказались в окружении и вынуждены были пробиваться из кольца окружения.

Но об этом в массах не знали, в газетах только мелькали сообщения о ведущихся боях под Брянском. Кстати про Ржев тоже ничего не сообщалось, вот лично мне очень интересно, будет Ржевская операция? Нам же было предписано, оставаться на старом месте дислокации и ждать погоды. А чего ее ждать? После того как была перерезана железная дорога с авиационным бензином стало особенно туго, ну пару вылетов мы еще можем обеспечить, а больше никак не получится. Не нужны мы больше здесь, совсем не нужны. Да и немцы снижают свою активность в условиях распутицы, наверняка будут ждать, когда немного подморозит, и зря, уж слишком сильные морозы наступят, это мне точно известно, как и известно, что под Москву спешат сибирские дивизии и готовятся резервы, совсем скоро будет нанесен контрудар.

И все же немцы выдохлись намного раньше, это видимо из-за того, что во время наступления их авиация не смогла действовать, когда 4-го ноября подморозило, и наступил конец распутицы, они попытались захватить Ржев, но уперлись в оборонительные порядки 31-ой армии. Пытались прогрызть их, но без поддержки авиации ничего не получилось, командование правильно угадало направление следующего удара немцев, так же как и на Сухиничи и Орел, так что конфигурация фронта на середину ноября сорок первого очень походила на начало сорок второго года, после поражения немцев под Москвой. Единственное отличие состояло в том, что Смоленск продолжал держаться в условиях глубокого котла, отвлекая на себя большое количество войск и затрудняя снабжение немецких корпусов двинувшихся на Москву. Но продержаться он тоже долго не мог, заканчивались боеприпасы и топливо, в этих условиях оставление тех или иных позиций было неизбежно, ведь интенсивные бои шли по всему Смоленскому фронту. Вермахт надеялся расчленить обороняющуюся группировку.

20-го ноября наконец-то пришел приказ о перебазировании нашего полка под Малоярославец, видимо поняли, что толку от нас без топлива в Смоленске мало. Правда, при этом пришлось перелетать без технического персонала, так как вывезти имущество полка не было никакой возможности. Погоды пришлось ждать два дня, и перелетали мы за лидером, так как места, куда нас передислоцировали, были незнакомы. Но вот отношение к нам на новом аэродроме со стороны технического персонала было ни шатко ни валко, запчастей именно под наши самолеты у них не было, и вообще мы здесь считались временщиками. Хорошо хоть с топливом и боеприпасами проблем не было, так что боевые вылеты возобновились, когда позволяла погода, а позволяла она редко когда. Да и не всем полком удавалось взлетать, все дело в прогреве самолета, наступили морозы и в конце ноября ночные температуры без малого достигали минус двадцати. В этих условиях от технического персонала требовались немалые усилия, чтобы прогреть двигатель самолета, да и вообще поддерживать боеготовность части.

Но получилось так, что прибыли мы на новое место с корабля на бал, именно двадцать третьего ноября была предпринята попытка интенсивного налета немецкой авиации на Москву, причем прямо днем, поэтому нам пришлось подниматься в воздух. Атаку отбили, приземлив при этом двадцать два бомбардировщика всем полком, причем два было чисто моих, но действовали-то мы группой, так что записал на всех. Потом еще несколько раз участвовали в отражении ночных налетов на Москву, а здесь уже благодаря вычислителю легко отыскивал в темноте вражеские бомбардировщики и спускал их на землю. При этом пришлось использовать только пушки, крупнокалиберные пулеметы стояли сверху, и стрельба из них ослепляла меня в ночное время. Хотя и пушки в этом плане тоже были не подарок.

Так и происходило выполнение боевой задачи, пока меня и еще троих пилотов не вызвали в Москву на награждение. На сегодня у меня на счету официально было зафиксировано девятнадцать сбитых немецких самолетов, и в этом плане я обогнал Соколова, у которого было подтверждено шестнадцать. Но все дело в том, что в полку мало кто имел на счету меньше трех сбитых супостатов, зато в целом полк оказался очень результативным, если смотреть сбитых «в группе» то на каждого приходилось по десять самолетов противника.

Самое смешное, что в отсутствии технических служб нашего полка, труднее всего было достать новое обмундирование, старое никак для награждений не подходило. Но все же Ершов сумел сговориться, с соседями и там нам это обмундирование выдали. Выдали не просто так, на глазок, а с примеркой, но все равно пришлось подгонять «по фигуре», впрочем, нам к этому не привыкать, иголка и нитка всегда под рукой.

Что сказать про военную Москву? Пока ехали на поезде видели подготовку оборонительных рубежей на протяжении километров сорока, и строили их, вопреки художественным фильмам, вовсе не женщины, а саперные войска. Да и в самой столице, тоже еще не было противотанковых ежей, и эвакуация еще не объявлена, так же как и не было объявлено осадное положение. Видимо надежда, что немец не дойдет до города была крепкой. Документы проверяли часто, особенно командировочное предписание, его буквально обнюхивали, раз пять останавливал патруль, но, в конце концов, до цели добрались.

Про само награждение рассказывать нечего, час подготовки, полчаса длились речи, ну а потом поток награждений. Когда я получал награду из рук Калинина, то вопреки расхожему мнению, ответил по уставу:

— Служу Советскому Союзу.

Никакого «Служу трудовому народу» устав 1937 года не предполагал. А другого пока принято не было.

Зато фото на память с Калининым было, это когда уже прикрутил «Золотую Звезду», рядом с орденом Ленина, знаю, что в сорок втором выйдет указ о правилах ношения медали, где она должна располагаться сверху над остальными наградами, но пока так пойдет, а то маловато их на кителе, да и карманы высоко.

Ну ладно все закончилось, завтра получим предписание и в часть. Но моим планам сбыться было не суждено, когда явился за документами, мне в отличие от моих сослуживцев, было выдано предписание явиться в НКАП (Народный комиссариат авиационной промышленности) кХруничеву М.В. заместителю наркома авиационной промышленности СССР.

Вот это да, сам Хруничев проявил ко мне интерес, с чего бы это, неужели про наш самолет расспросить хочет. Или это связано с моей деятельностью на Иркутском авиастроительном заводе. Вот и гадай теперь.

Глава 16

Зима

Я снова еду в Иркутск, буду опять работать на моторостроительном заводе, вот так судьба сделала круг и вернула меня туда, откуда начинал. Поезд подолгу стоит на станциях, пропуская эшелоны с войсками и эвакуированным оборудованием, поэтому в пути мне придется провести минимум дней десять, а так наверняка больше. На душе муторно, в голову все лезет разговор с Хруновым, бывшим директором моторостроительного завода, теперь уже находящимся на должности заместителя руководителя 8-го главка при НКАП (опытные работы по моторам). Заместителю наркома авиационной промышленности СССР опускаться до бесед с лейтенантом, хоть и старшим, было не с руки. Хотя какой я лейтенант, вместе с наградой мне присвоили очередное звание, капитан.

— Поедешь на Иркутский авиамоторный завод, — огорошил меня Иван Михайлович, — там что-то не заладилось с новым двигателем заявленной мощностью в три тысячи сил, а ты был основным разработчиком с самого начала.

— Но позвольте, я же в действующей армии, летчик, — попытался отбояриться от сомнительного счастья возвращаться в Иркутск, когда дела с фронтом вот-вот должны были наладиться.

— Все Шибалин, твоя война со вчерашнего дня закончилась, — горько усмехнулся Хрунов, — приказом ВВС Западного фронта ты выведен из действующего состава и передаёшься на выполнение работ в НКАП. Документы о твоём назначении уже готовы, нельзя позволить человеку, обладающему секретными сведениями, рисковать на фронте. Ты ведь там и по тылам немцев летал?

— Приходилось, — не стал я отрицать очевидное, — однако чем я могу помочь КБ при заводе? Я уже давно двигателями не занимался. Тогда может быть лучше на авиационный завод? Там дел с новой обшивкой невпроворот, да и с высокими скоростями на пикировании что-то делать надо, а то подъемная сила на крыльях теряется.

— Нет, — мотает головой Иван Михайлович, — иркутские истребители действительно показали себя с лучшей стороны, но сегодня узкое место это двигатели, нам очень нужны трёхтысячники, а в перспективе и большей мощности.

— Большей не получится, — возражаю я, — все дело в весе двигателя, после достижения трех тысяч мощность двигателя будет расти пропорционально весу, а то и меньше, с коэффициентом. Надо начинать разработку турбовинтовых или даже турбореактивных двигателей. Пусть у них потребление топлива значительно больше, но зато мощность не ограничена весом мотора.

— Даже так, — задумывается руководитель восьмого главка, — тогда тем более тебе карты в руки. Сделаешь двигатель на три тысячи, займешься турбовинтовыми, нас большая авиация тоже очень интересует.

— То есть как это «займешься турбовинтовыми», — удивляюсь повороту в разговоре, — это кто же мне позволит?

— А мы и позволим, — улыбается Хрунов, — ты ведь не рядовым сотрудником КБ будешь, главным конструктором назначен. Предыдущий руководитель КБ снят, по причине невыполнения задания.

— Вот оно значит как, — кривлюсь в ответ, — решил все-таки своим путем пойти.

— Да, решил, — кивнул Иван Михайлович, — и ничего у него не получилось, вот я и предложил на должность руководителя КБ при заводе твою кандидатуру. Надеюсь, ты не подведешь меня?

Пользуясь моментом поинтересовался как движутся дела у Швецова, оказалось, что двигатель М-82 до ума доведен, и проблем с ним нет, но в нем на сегодня нуждаются только бомбардировщики, в истребительной авиации востребован авиадвигатель М-105 и наш иркутский мотор. Истребитель Ла-5 в серию не пошел, его нишу занял поликарповский И-185. Кстати, М-105 сумели форсировать до 1250 л.с. и готовились к выпуску М-107, мощность которого планировали довести до полутора тысяч л.с. Однако качество подводило, слишком малый ресурс работы был у двигателя.

На этом разговор и закончился, а дальше все потонуло в беготне по кабинетам, нужно было заняться оформлением документов.

Известие о зимнем контрнаступлении красной армии на Смоленск застало меня в Новосибирске, наконец-то я увидел радостные лица людей, они бегали по вагонам и кричали друг другу:

— Вы слышали, как наши по фашистам дали? Ну, теперь мы их погоним.

Самое паршивое во всей этой ситуации было то, что успех зимнего контрудара воодушевил не только народ, но и все высшее руководство. Известно, что в той истории, на переговорах с министром иностранных дел Великобритании Энтони Иденом, которые проходили с 16 по 18 декабря. Ободренный победой под Москвой Сталин сообщил министру, что Германия будет разбита не далее чем через год и предложил подписать протокол о послевоенных границах СССР. Вот мне очень интересно, а в нынешних условиях Энтони Иден приедет в Москву на переговоры? Со Сталиным же зимние успехи сыграют злую шутку, он сам будет подвержен головокружению от успехов, и начнет требовать от командования фронтами успехов в наступлении, это не раз отзовется окружением наших наступающих войск. И жалко, что конфигурацию фронта не увижу после зимнего наступления, в той истории бои длились всю зиму и начало весны. Одна Ржевско-Вяземская стратегическая наступательная операция чего стоила, мне вот интересно, а что будет в этой реальности? Или от Ленинграда немцев отбросят? Все же полностью замкнуть колечко вокруг города на Неве, и в этот раз немцам удалось.

* * *

Середина декабря поезд в Иркутск-2 прибыл ранним утром, еще темно, но мне не терпелось попасть домой, поэтому пошел, не обращая внимания на время, тут недалеко всего полтора километра. Кстати, зря пошел, ламп на улице нет, луны на небе тоже, темнота страшная, а еще холод и ветерок, который сильно обмораживал лицо, можно сказать на ощупь продвигался, пару раз пришлось неудачно приземлиться на снежном накате. Вынужден был просить вычислитель подключиться, причем подлая железяка сразу включать ночное зрение не торопилась, вроде того, что совета не послушал дождаться рассвета, вот и получай. Удивительно, дошел до дома, не встретив ни одного патруля, в Москве настолько привык, что шагу нельзя было сделать без проверки документов, здесь это даже показалось странным. Дома женщины устроили переполох, не верили, что я вот так запросто с фронта вернулся, вот только Екатерины не было, в мое отсутствие она жила в своей комнате с матерью и сестрой, что мне было известно из писем, не хотела стеснять семью главного инженера. Ну, это понятно, свои стены и к работе ближе, хотя и жаль, однако время военное, на работу опаздывать нельзя, так что вскоре остался один и решил, что начну свою работу завтра, сегодня надо отоспаться, а то в поезде соседи этому не очень способствовали, все праздновали зимнее наступление. А с обеда прибежала Катя, это до нее Дмитрий Степанович дозвонился, и ее отпустили к мужу. Хотя удивительно, время такое, что с производства просто так не отпускают.

— Это меня в счет переработки отпустили, — успокаивает меня супруга, — а так с дисциплиной на производстве действительно строго. Но наказывают лишь в крайнем случае, голодно, эвакуированные иногда, чтобы семьи свои кормить, вынуждены по селам ездить, за отпущенное время вернуться не успевают, вот и получаются прогулы. Завком старается каждый такой случай отдельно рассмотреть.

— Так разве завод своих работников дополнительными карточками не снабжает?

— Почему не снабжает? — Удивляется Катя. — Очень даже снабжает, даже обеды на фабрике кухне для членов семьи устраивают, но для семей хватает впритык, а они в пути наголодались.

— А много эвакуировали? — Спрашиваю я.

— Так только с московского завода почти полтысячи рабочих прислали, — рассказывает жена, — говорили, там бомбежки были, жуть. Завод горел, вот их сюда и направили. А нам-то что — работников лишних не бывает. К тому же новые производственные участки открыли, где из стекловолокна обшивку делаем.

— Ну, если только так. — Задумываюсь я. — А на моторостроительный тоже эвакуированных прислали?

— Да, говорили, что вроде с Могилева.

— И куда их посели? — Интересно мне.

— Да, с расселением проблемы. — Мрачнеет Катерина. — Уплотняли, естественно, у нас в доме несколько семей из двух комнат, в одну определили. В общежитии по шесть человек на комнату расселяют. Да и двенадцать двухэтажных деревянных домов осенью построили, в дополнение к трем каменным. Это уже инициатива директора завода, как будто знал, что с жильем будет плохо. В центре тоже уплотняют, но это же временно, на полгода или максимум на год.

— Нет, это не на полгода, и даже не на один год, — говорю супруге, — война будет тяжелой и кровавой. Но это я только тебе говорю, чтобы избавить от иллюзий, другим об этом знать не положено.

— Неужели все так плохо? — Удивляется Катя.

— Ну, если бы было все плохо, то фашисты уже Москву бы захватили, — успокаиваю я её, — а так обломятся.

— Страсть какую говоришь. — Хмурится супруга. — А как же наступление, столько городов освободили?

— Города, действительно освободили, — пожимаю плечами, — но немец силен, я же говорил тебе, что с ними против нас половина Европы, просто они никогда не вели военные действия зимой. Мы их, конечно, знатно пощиплем, но совсем прогнать их в сорок втором не получится.

— А в сорок третьем? — Тут же нарываюсь на вопрос.

— А вот в сорок втором и будет видно, — закрываю поцелуем очередной вопрос супруги. И вообще, я по ней соскучился, а ее на разговоры потянуло, нет уж, так дело не пойдет.

— Погоди, — пытается она вырваться из моих объятий, — я же еще твои награды не смотрела.

— Потом посмотришь, — прерываю я ее желание смотреть их именно сейчас, в самый неподходящий момент, — мы в данное время одни, и надо использовать такую возможность.

Надо отметить, что возможность использовали на все сто, только через два часа стали приводить себя в порядок.

— Это и есть Орден Ленина, — ткнула Катерина пальчиком в висевшую на стуле гимнастерку.

— Да, это он. Дали за восемь сбитых немецких самолетов. — Уточняю я.

— А это? — Теребит она звезду героя.

— А это дали уже за девятнадцать сбитых. — Поясняю назначение награды.

— Погоди, — Катя начинает смутно о чем-то догадываться, — так это же звезда героя?

— Да, — просто говорю я, — твой муж герой СССР.

— Но почему ты не написал? — Распахиваются ее глаза.

— Потому, что я приехал быстрее письма, — развожу руками, — и вообще, теперь я руководитель КБ при моторостроительном заводе. Буду снова конструировать мощные моторы.

— А форма? — Тут же следует вопрос.

— А форма пока останется при мне, — вздыхаю я, — меня пока никто не демобилизовал. Вроде как командировали для выполнения правительственного задания.

— Хм, — супруга смотрит на меня с хитринкой, — у меня теперь свой «товарищ капитан», герой Советского Союза. Девки обзавидуются.

— Вот-вот, — кривлюсь в ответ, — а надо быть скромнее, а то захочет кто-нибудь семью разрушить, чтобы заиметь «товарища капитана» в личное пользование. Что тогда будешь делать?

— А что, капитан своего мнения не имеет? — Улыбается Катерина. — Его может любая, как телка на веревочке увести?

— А я не про то, — пытаюсь прояснить свою позицию по поводу хвастовства, — позавидует кто-нибудь по-черному, напишет невесть что, потом разбираться придется.

— У нас таких нет, — мотает головой супруга.

— Ой ли… — Выражаю сомнение. — Чужая душа потемки, наврут с три короба, тут и мое заступничество может не помочь. Так что, с людьми надо как-то помягче, тем более с сослуживцами.

— Ладно, уговорил, хвастаться не буду, — наконец соглашается Катерина с моими доводами, — давай чего-нибудь поесть приготовлю, хотя давно меня здесь не было, не знаю как с продуктами.

С продуктами оказалось все нормально, все же должность Дмитрия Степановича имеет свои преимущества, думаю, тетя простит невестку за то, что она хозяйничала на кухне.

* * *

Эх приятно пройтись по заводу и посмотреть каких дел без меня наворотили. Цеха уплотнили, дополнительного оборудования наставили, людей больше стало, хотя и перешли на двухсменную работу. На пустыре опять построили четыре дополнительных цеха, сейчас заканчивают отделку, к весне они заработают в полную силу. Завод сейчас в передовиках, вышли на показатель восемь тысяч моторов к концу года. А на следующий год, взяли обязательство увеличить выпуск готовых моторов на пятьдесят процентов, если алюминий поставят. А вот с алюминием будут большие проблемы, знаю, что пока стратегические запасы распечатали, но вряд ли их надолго хватит. Тут одна надежда, что скоро американцы поставки начнут.

Наконец-то с директором познакомился, а то раньше не получилось, уволился пока он в должность входил. Успокоил его относительно нового двигателя, мол, прежде всего, буду думать, как не обвалить производственный план. Уж не знаю, насколько он поверил, но звезда героя все же производит магическое действие на собеседника. Коллектив КБ почти не обновился, вот только срыв задания НКАП на них сказался, видно тревогу в глазах, однако вместе с тем видна и надежда, что с моим приходом дело сдвинется с мертвой точки. Приятно.

К сожалению предыдущего руководителя КБ не просто сняли с должности, а возбудили против него дело, вменяют вредительство. А это, по военному времени, чревато расстрелом. Вот до чего ненужные амбиции доводят, решил, что умнее других и поплатился. Вмешиваться в дела следствия возможности не имел, да и так не стал бы, знаю, к чему такая благотворительность приводит. Естественно познакомился с тем, что успели наворотить нового. Что же, задумка была неплохая, форсировать двигатель за счет оборотов. Но, во-первых: для этого надо было увеличить проходные воздушные каналы, а значит изменить форму и размер клапанов, что является нетривиальной задачей; а во-вторых: решать проблему за счет сокращения времени работы двигателя, не дело. А вот попытка играть мощностью с помощью изменения фазы газораспределения, откровенный бред, вычислитель не просто так рассчитал их именно такими, иначе возникали провалы мощности на определенных оборотах. Так что весь предыдущий проект пришлось зарубить, придется реанимировать старую задумку о добавлении еще одного ряда цилиндров, тем более, что длинна мотора в этом случае увеличивалась всего на двести миллиметров, включая новый более производительный нагнетатель.

Посетил и ламповую мастерскую, которую когда-то мы с Мееровичем создавали. Она тоже не избежала расширения и перехода на двухсменную работу, оказывается в НКАП с «легкой руки» Хрунова заинтересовались производством нового типа осветительных ламп, и сейчас где-то в Свердловске достраивается большой ламповый завод. Основной аргумент на необходимость пуска этого завода во время войны, это экономия электричества, что в условиях ограниченных ресурсов энергоносителей перевесило стоимость новых ламп. Очень хочется знать, кто такой умный появился в Наркомате?

Ладно, пора браться за работу, и я снова привлек к расчетам свою железку. Что же, расчеты расчетами, но воплощать задумки в чертеже надо было простым смертным, и вот тут опять возникли трудности, дух «вольнодумства» проник во все головы конструкторов участвующих в проекте.

— Почему вы заузили опоры под подшипники главного вала? — Спрашиваю у одного из конструкторов, — ведь в моем эскизе ясно показан размер.

— Так технологичность сборки ухудшается, — отвечает тот, — как сборщики будут к болтам подбираться?

— Об удобстве сборщиков будем думать потом, и не факт, что для этого придется менять конструкцию двигателя. — Отвечаю я. — А о том, что ширина опор точно рассчитана на предстоящие нагрузки, вы не задумывались?

И так во всем, прошло немало времени, пока выбил всю дурь «рационализации» из голов. Ладно чертежи, а для воплощения в металле опять мне пришлось впрягаться в производственные проблемы. И опять всему виной недостаточно высокая культура производства, за то небольшое время, что прошло со времени производства первых моторов, привыкли люди к однообразному труду, а чуть в сторону и вылезают старые болячки. Пришлось засучивать рукава и «идти в народ». Сколько раз ловил за руку желающих испортить оснастку не счесть, нет, не истребим дух бракодела на нашем производстве. Да ладно бы работник проникся тем, что мог наделать, и извинился. Нет, у него включается режим обвинения, все вокруг виновны становятся, только не он сам. Вот это и надо было переломить, заставить осознать свою ошибку, но удавалось это не всегда, оставалось на упорствующих в своих заблуждениях только плюнуть и искать других исполнителей, которые оказывались более адекватными. И так почти по всем позициям, меня даже начальники цехов бояться стали, будто это я им за рабочих выговаривал… Ну да, выговаривал, но не так уж и сильно, надо сказать, пережить можно было, тем более никаких последствий за это они не несли, в отличие от бракоделов.

Однако изготовление оснастки для нового двигателя продвигалось гораздо быстрее, чем в прошлый раз, все же большинство деталей для нового двигателя были унифицированы со старым. А вот с нагнетателем помучиться пришлось, старый двухскоростной под новые условия не подходил, нужно было обеспечить непрерывную подпитку двигателя на всех режимах, пришлось делать турбину работающую от выхлопных газов. Для этого пока не понадобилось изобретать новую жаропрочную сталь, вполне хватало обычной котельной с небольшим содержанием хрома и молибдена, которая использовалась для изготовления труб пароперегревателей. Но сложности были, особенно при обработке лопаток, ибо пока их вытачивали, не одну фрезу изгрызли, тут нужна другая технология, которая позволит делать их за один удар штампа.

Серьезной проблемой стали подшипники, все дело в том, что в основном они делались в Украине, и на сегодня их запас заканчивался. Вроде в НКАП обещали, что в ближайшее время наладят их выпуск на одном из эвакуированных заводов, но что-то слабо верится. Придется самим переориентировать часть цеховых мощностей на выпуск этих нужных комплектующих, хотя бы самые дефицитные позиции. Потом вроде бы будут поставки по ленд-лизу, но это будет не полный аналог, придется посадочные размеры переделывать, а это внесет путаницу при ремонте двигателей.

И снова был поставлен вопрос клапанов, они у нас имели сложную форму, и притирку проводить традиционным способом было невозможно, в чем и возникла проблема по мере накопления двигателей нуждающихся в ремонте. Кое-кто посчитал расточительным утилизировать оголовки цилиндров по мере износа сёдел выхлопных клапанов. Пришлось снова взяться за технологию и изобретать долгоживущие сёдла, которые должны были отработать чуть ли не три срока двигателя.

Первые два двигателя изготовили к восемнадцатому января сорок второго года, воскресенье. Впрочем, день недели абсолютно не важен, в это время мы работали на производстве без выходных, так что воскресные дни у нас слились в общие трудовые будни. Да и вообще смешно говорить об отдыхе, когда комсомольцы, как всегда, взяли повышенные обязательства. Взяли, не согласовав этот вопрос со мной! Вот теперь и расплачивались, обязательства надо выполнять, что, честно сказать, было мне на руку. Так что уже в понедельник смонтировали движки на стенд и начали серию испытаний… наконец-то я смогу выспаться, а то с этими трудовыми буднями забыл что такое нормальный сон.

Ага, выспаться, как же. Все дело с том, что звание героя накладывает определенные обязательства, и если этот герой не занят выполнением важного правительственного задания, то добро пожаловать на различные мероприятия. В этот раз, надо было выступить вместе с агитаторами перед коллективами иркутских предприятий и рассказать о своем героическом прошлом. А чтобы человек не тушевался перед людьми, мне в горкоме даже написали речь, половина которой состояла из лозунгов во славу родной коммунистической партии. Кстати, вопрос о вступлении в партию был уже решен, не дело, когда такой человек и беспартийный.

Ну, речь я прочитал и отказался с ней выступать, а чтобы это не казалось демаршем с моей стороны, сказал:

— Зачем вы бездушную картинку из меня делаете? Я живой человек, пусть все видят, что я один из них. Сам найду, о чем поговорить.

Сам-то сам, с этим в горкоме согласились, но общие тезисы «разговора» пришлось записать и утвердить, дабы не сболтнул ничего лишнего. Нормально выступал, по моему неподдельного интереса ко мне люди больше проявили, чем к остальным выступающим. По крайней мере, дежурных вопросов во время моего разговора с людьми не звучало. Ох и ярмо я себе на шею напялил с этим героическим прошлым.

А на заводе все своим чередом, первая обкатка двигателей прошла удачно, по крайней мере, после первых ста часов работы износа не обнаружено, что в принципе объяснимо это же мотор, выполненный на базе предыдущего, а не полностью новый. На мощность тоже проверяли, зафиксировали две тысячи восемьсот сил, недобор относительно заявленного всего двести л.с., но это несущественно, чуть поднять обороты и будет ровно три. Только тогда редуктор на винт придется ставить, что увеличит размер и вес винтомоторной группы, а так для полного использования мощности придется ставить четырех лопастной винт. Пока шла обкатка, на стендах подоспели еще три двигателя, пора отправлять их на испытания в ЦИАМ.

Но моторы в ЦИАМ не поехали, сам ЦИАМ приехал к нам в виде их представителей, и все началось сначала. Правда, гоняли двигатели не сто часов, а всего пятьдесят, в виду сокращения программы испытаний в военное время, но зато гоняли на всех режимах и даже имитировали высотность, с помощью создания предварительного разряжения перед нагнетателями. Однако двигатели все испытания выдержали, не вызвав особых замечаний у приемной комиссии. Так что считай госприемку мы прошли. Теперь надо было освоить их производство, не прекращая выпуск предыдущей модели, а это задача уже на порядок сложнее… но не моя, а Дмитрия Степановича. Он, конечно же, порадовался за наш успех и тут же успел погрустить, что, мол, подкинули ему задачку с новым двигателем… изобретатели, которым ровно на месте не сидится. Так-то понятно, что это была шутка, но как говорится, во всякой шутке есть только доля шутки.

А вот что не шутка, так это то, что требовалось передать чертежи нового мотора в Омск, куда был эвакуирован запорожский моторостроительный завод № 29. Вот это да. Этот завод был ориентирован на выпуск моторов воздушного охлаждения М-88, поэтому кардинальная замена двухрядного звездообразного двигателя на двигатель с водяным охлаждением это из ряда вон. Правда потом оказалось, что такой шаг был закономерен, как я уже говорил, все Лагг-3 сняли с производства, а нишу Ла-5 занял поликарповский И-185 на наших моторах, поэтому звездообразные двигатели воздушного охлаждения оказались в большой массе не востребованы, только на бомбардировщиках применялись. Но было глупо надеяться, что после появления моторов водяного охлаждения большой мощности, в бомбардировочной авиации не произойдет переориентация на эти двигатели. Так что желание НКАП, начать производство наших новых двигателей в Омске, вполне обосновано.

Тут уж другим КБ противопоставить нашему двигателю было нечего, даже Швецов понимал, что не потянет три ряда в двигателе, чтобы выйти на сравнимую мощность. Хотя за рубежом такие работы велись и Pratt &amp; Whitney, в конце концов, спроектировал и построил четырех рядный двигатель.

Так или иначе, на наше КБ упала дополнительная работа по копированию чертежей, и тут проблема не только в том, чтобы обеспечить чертежами самого двигателя, нужны еще и чертежи оснастки для его изготовления, и описание техпроцесса. А это работы гораздо больше, чем может показаться в начале. Так что лихорадило нас еще целый месяц, только в марте смогли окончательно развязаться. Но это КБ, а вот само производство вместе с главным технологом еще долго лихорадило, из Омска не раз обращались по непонятным вопросам в технологии. Только к концу мая они сумели произвести первые двигатели, причем качество у них оказалось не на высоте. О чем я и говорил, нерадивые производственники могут испортить любую хорошую вещь. Но видимо последовали требования из Москвы, и производство волшебным образом наладилось, качество моторов поднялось, хоть и не до такого уровня как в Иркутске.

И все же, Хрунов оказался верен своему слову, в феврале поступило задание взяться за разработку турбовинтового двигателя мощностью в четыре тысячи л.с., которые планировалось использовать в стратегической бомбардировочной авиации. Интересно, а какой самолет будет под них проектироваться?

Так-то вопросами турбовинтовых двигателей (ТВД) в СССР занимались еще в тридцатые годы. Да что там в тридцатые ещё в 1914 г. в России велись работы по изготовлению опытного турбовинтового двигателя мощностью 160 л. с. по проекту М. Никольского на Русско-Балтийском заводе. Это для замены немецкого поршневого двигателя на самолёте «Илья Муромец». В тридцать пятом году разработан первый проект авиационного ТВД с расчетной мощностью 1500 л.с., испытания которого проходили вплоть до тридцать девятого года, причем суммарная наработка его составила пятьдесят семь часов, однако заданная мощность достигнута не была. Видимо поэтому в НКАП решили, что работа по созданию двигателя нового типа по силам молодежному КБ, в далеком Иркутске. Опасное заблуждение, не будь у меня вычислителя, эти работы растянулись бы на долгие годы, ибо тут и новые не обкатанные идеи, новые технологии, и новые жаропрочные стали. Но задание получено, и его нужно выполнять.

И так с чего надо начинать работу. А начинать эту работу надо с проработки технического задания, самой большой ошибкой надо считать то, что к работе можно приступить без этого основополагающего документа. А если есть возможность самому поучаствовать в его формировании, то упускать этого никак нельзя, кто как не разработчик наиболее полно заинтересован в «правильном» формировании плана работ. Прежде всего надо понимать, что сделать сразу хороший мотор с большим сроком эксплуатации не получится, здесь и проблема подшипников, и проблема подборки доступных жаропрочных сталей. А значит, сначала делаем двигатель соответствующий текущему времени, одновальный, с трехступенчатым компрессором и давлением в рабочей камере не более четырех атмосфер.

Это только первый этап работ. Потом требуется определиться с формой камеры сгорания, и снижения температуры на лопатках ведущей турбины, это второй этап, очень важный с точки зрения производственной технологии. Ведь сегодня материалов способных выдержать длительную работу в условиях высоких температур не существует. Третий этап это проектирование всей топливной и смазочной системы, что тоже очень важно, ведь из-за ее неправильной работы может пойти насмарку вся работа.

Но это только прикидки на основе послезнаний, а вот для того, чтобы работа пошла, нужна теория, которая сегодня в зачаточном состоянии. Подбирать форму лопаток с помощью экспериментов, тот еще сизифов труд, бороться с помпажем при изготовленном двигателе сложно и не всегда получается на практике от него избавиться. Вот разработкой такой теории я и занялся. В марте сорок второго пришлось снова взяться за учебу моих комсомольцев, иначе придется делать все самому, а это не только пользы не принесет, но и будет выглядеть более чем подозрительно. Хотя и так вопросов будет больше чем ответов.

Техническое задание на основе тех проработок, что имелись на сегодняшний день, я сделал достаточно быстро, благо вычислитель помог, не стал утверждать, что это технологии будущего. Осталось получить одобрение в НКАП и работа пойдет, главное, чтобы обещание не оказалось фикцией, ведь в условиях войны кто-то может посчитать это отвлечением ресурсов.

(Небольшое отступление)

Иосиф Виссарионович сидел во главе стола и слушал доклад Шахурина, главы НКАП. Положение с выпуском самолетов для фронта существенно изменилось по сравнению с ноябрем, когда выпуск их катастрофически упал. Что из того, что множество заводов были вынуждены эвакуировать? Так он думал три месяца назад, но только к сегодняшнему дню оценил те невероятные усилия, которые пришлось приложить людям, чтобы запустить заводы на новых местах. Да много еще нужно построить, и много освоить, но кризис в авиационной отрасли пошел на спад.

— А почему у нас вдруг стали тормозиться работы по новым самолетам? — Задал Сталин вопрос, когда Алексей Иванович закончил доклад.

— Нет, товарищ Сталин, — возразил нарком, — работы по новой технике идут в соответствии с заданиями.

— Ну как же, вот товарищ Ильюшин недавно жаловался, что ему не позволили перепроектировать Ил-2 под новый более мощный двигатель.

— Вся проблема в том, что для Ил-2 используется двигатель АМ-38 конструкции Микулина, мощностью 1600 л.с., — начал пояснять Шахурин, — что для штурмовика считается недостаточным. Но тут прошла информация, что на Иркутском моторном заводе начинается выпуск нового мотора М-133 в 2800 л.с., который недавно прошел госприемку. Вот КБ Ильюшина и решило воспользоваться этим и перепроектировать самолет под новый двигатель.

— Но разве это плохо, установить более мощный двигатель на штурмовик? — Не сдавался Иосиф Виссарионович.

— Тут есть сложность, товарищ Сталин, производство двигателя еще не освоено, — мотнул головой Алексей Иванович, — к тому же будущий выпуск моторов уже распланирован на выпускаемые типы самолетов. А производство двигателей АМ-38 только, что наладили на эвакуируемом предприятии в Куйбышеве, к тому же конструкторы ведут работы по форсированию мотора.

— А какой ресурс у этих двигателей? — Решил спросить Сталин.

— Да, конечно, М-133 вне конкуренции, — сник Шахурин, — у него ресурс определен в четыреста часов, против ста часов у АМ-38, но передать сейчас двадцать четвертый завод под выпуск иркутских моторов, это сорвать все планы по выпуску Ил-2. Мы уже подумали о передаче выпуска двигателя М-133 в Омск, на завод № 29, который эвакуировали из Запорожья двигатели АШ-82, выпуск которых он осваивал, сейчас не так сильно востребованы как М-133.

— Хорошо, — кивнул Иосиф Виссарионович, — надеюсь, иркутские моторы будут освоены запорожцами без задержки. И не забудьте поощрить коллектив КБ, сконструировавший этот замечательный двигатель. Кто там возглавлял работы?

— Капитан Шибалин, летчик истребитель, — доложил Алексей Иванович, — недавно выведен из состава 41-го ИАП, на его счету девятнадцать сбитых немецких самолетов, награжден орденом Ленина, в декабре был удостоен звания Героя СССР.

— Это инструктор иркутского летного училища? — Проявил осведомленность Сталин. — Так он еще является и главным конструктором двигателя?

— Да, по существу он руководил комсомольско-молодежным коллективом, который спроектировал первый двигатель подобного типа, — доложил Шахурин.

Иосиф Виссарионович на секунду задумался, потом видимо что-то вспомнив, кивнул сам себе и спросил у наркома:

— Чем сегодня занято КБ моторостроительного в Иркутске?

— Месяц назад, КБ получило задание на проектирование турбовинтового двигателя мощностью в четыре тысячи лошадиных сил. В настоящий момент технический проект силами иркутского КБ уже составлен, ждем оценку от специалистов НИИ ВВС. В случае положительного заключения будет выработана окончательная позиция по включению проекта в план перспективных разработок.

— Это как-то перекликается с работами по реактивному двигателю ОКБ Болховитинова? — Спросил хозяин кабинета.

— Нет, товарищ Сталин, — возразил глава НКАП, — работы по турбовинтовому двигателю велись еще с тридцать седьмого года, был создан прототип, который не достиг расчетной мощности. Но тогда речь велась о двигателе мощностью в полторы тысячи лошадиных сил в сильно ограниченных размерах. Сегодня после создания двигателя М-133 мы подошли к пределу поршневых моторов, дальнейшее увеличение их мощности возможно только с увеличением их веса, да и технических трудностей хватает. Выход из создавшегося положения видится только в реактивных и турбовинтовых двигателях.

— Хорошо, мне понятна позиция Наркомата по этому вопросу, — кивнул Иосиф Виссарионович, и тут же продолжил, — а что за новый материал, которым начали обшивать самолеты иркутские авиастроители?

— Это стеклопластик, товарищ Сталин, — отозвался Алексей Иванович, — стеклоткань, пропитанная эпоксидными смолами. В условиях дефицита алюминия выход из создавшегося положения, думаем заменить до тридцати процентов обшивки истребителей. На иркутском авиазаводе уже сделали несколько аппаратов с обшивкой из стеклопластика, в НИИ ВВС дали высокую оценку этому материалу и рекомендовали ее к применению. Но более широко применить ее не получится, производство эпоксидных смол у нас ограниченно, вопрос в Наркомхимпром остался без ответа.

Сталин снова кивнул, вроде как принял к сведению. Можно не сомневаться, что вопрос производства эпоксидных смол будет поставлен перед наркомом химической промышленности и тот, несмотря на то, что все усилия направлены на производство порохов, найдет время и силы расширить производство вдруг ставших дефицитными химических компонентов.

Порешав еще некоторые вопросы, которые тормозили расширение выпуска промышленностью самолетов, Иосиф Виссарионович посчитал заседание завершенным.

Однако через полчаса началось другое совещание, в котором рассматривалось наступление Первой и Третьей ударной армии Северо-Западного фронта на Старую Руссу, с охватом Демьянска. Теми самым они должны были окружить второй и десятый корпуса немецкой армии, и тут снова возникли вопросы действия авиации.

— При наступлении будет мало места для развертывания артиллерии, к тому же она не будет поспевать за наступающими войсками, — докладывал генерал Курочкин командующий Северо-западным фронтом, — нужны массированные удары с воздуха, но существующими силами это сделать не получится, требуется усилить авиацию фронта.

— Удары с воздуха в той местности не эффективны, — возразил Жуков, — леса, и малая концентрация войск. К тому же, действия немецкой истребительной авиации сведет на нет наше преимущество в авиации.

— На Западном фронте у немцев гораздо больше истребительной авиации, но с ними нашли способ бороться, — возразил Курочкин.

— На Западном в дело включилось ПВО Москвы, и аэродромов там хватает, — продолжил сомневаться Жуков, — а направление вашего удара можно подкрепить только тремя авиационными полками, и то негде их там размещать.

— А трех будет вполне достаточно, — пожал плечами командующий Северо-западным фронтом, — особенно если среди них будет 41-ый и 32-ой ИАП.

— А почему вы считаете, что именно эти полки вам нужны? — Поинтересовался Сталин.

— Их действия совместно с бомбардировочными эскадрильями сегодня наиболее эффективны. — Развел руки Курочкин. — Все отмечаю удачные действия этих полков на фронте.

— А у других полков они не эффективны? — Вдруг прищурился Иосиф Виссарионович, проблемы авиации его сильно задевали за живое, особенно когда это касалось неумения воевать.

— Тут ничего не могу сказать, товарищ Сталин, — сник Курочкин, — но 41-ый и 32-ой постоянно на слуху, и о них слышно только хорошее.

— Хорошо, мы рассмотрим этот вопрос, — согласился Верховный Главнокомандующий, — надеюсь, они помогут усилить действие нашей авиации.

Запрошенные генералом Курочкиным ИАПы действительно перебросили на время операции под Валдай и Крестцы, и они оказали большую помощь в действиях бомбардировочной авиации. По крайней мере от действия немецких истребителей пострадало лишь несколько самолетов, основные потери были от зенитного огня немцев, который, к сожалению, оказался эффективным. Но все же поддержка авиации сыграла свою роль, в результате боев первая ударная армия захватила Старую Руссу и двинулась дальше до станции Дно, отрезая группу армии Север от группы армий Центр. А Третья ударная армия, завершив окружение немецких войск, двинулась на Холм и Великие Луки, захватив их, и тем самым завершив зимнюю наступательную операцию.

Вроде бы зимняя компания 41-го — 42-го года должна была порадовать Сталина, но он был недоволен, ему казалось, что еще чуть-чуть и вся германская армия должна рассыпаться как карточный домик. Однако этого не произошло, откуда-то у немцев взялись резервы, и сопротивление нарастало с каждым днем, в конце концов, наступил тот момент, когда наступательный потенциал красной армии был полностью исчерпан. К тому же вступила в права весенняя распутица и, скрипя зубами, Верховный Главнокомандующий был вынужден согласиться с Жуковым о передышки в наступлении.

Однако из всей компании Сталин вынес твердое убеждение, что от удачного действия авиации наступательный порыв войск значительно усиливается. Но для этого еще нужны не только количественные показатели в авиации, но и качественные, особенно в обучении летного и командного состава, а значит нужно больше распространять опыт пилотов 41-го и 32-го ИАП. Тем более, что в результате боев под Старой Руссой в коллективе этих полков родились еще шестеро героев СССР. И еще, его удивило требование летных училищ на выпуск большего количества тренажеров для обучения летного состава, казалось бы, что могут эти тренажеры, но оказалось, могут. Тренажеры, которые затребовали в училищах, оказались технически очень сложны, на них можно было не только отрабатывать взлет и посадку, но и тренировать другие навыки пилотажного мастерства. И это в короткое время и без лишнего расходования моторесурса самолетов. И опять иркутский авиационный завод, такое впечатление, что Иркутск стал спасением авиационной отрасли, надо более внимательно присмотреться к местным кадрам.

Но не сейчас, пока есть другие более срочные планы, Ленд-Лиз, переговоры с американцами идут полным ходом, и первое что надо от них получить это грузовики и материалы, включая крылатый металл. Пусть на Каменск-Уральском заводе и удалось с помощью новых технологий поднять производство алюминия в пять раз, но этого все равно очень мало в масштабах страны, требуются зарубежные мощности. Правда, американцы и англичане настаивают на поставке готовых изделий, в частности истребителей «Спитфайр» и «Харрикейн», но в свете последних событий не такой уж это удачный вариант, И-185 и И-125 превосходят их по своим характеристикам. Да и не в истребителях дело, а в умении летного состава, а вот с этим пока еще серьезные проблемы. А бомбардировщики нужны, и Б-25, и А-20, тут своими силами не обойдешься, но их-то как раз поставлять не спешат, все еще присматриваются к действию советских войск.

Конец первой части.

Примечания

1

Андрей Державин.

Content

Katalkinv
Несознательный

Глава 1 Не боги горшки обжигают

Глава 2 Диагноз

Глава 3 Путевка в жизнь

Глава 4 Производственный роман

Глава 5 Двигатель для комсомола

Глава 6 Все выше и выше

Глава 7 Впереди крутой поворот

Глава 8 Я в сотый раз опять начну сначала

Глава 9 Нам разум дал стальные руки-крылья

Глава 10 Суета сорокового

Глава 11 Товарищ инструктор

Глава 12 В преддверии войны

Глава 13 Война

Глава 14 Смоленск

Глава 15 На войне как на войне

Глава 16 Зима

Примечания