Эль Бруно

Бестиарий (I триада)

Среди людей, где Сатана покажется светом…

© Эль Бруно, 2021

Пролог

– Что ты ищешь? Только честно, – спросил старик.

Точнее, пожилой человек юного возраста. Пожилой – потому что волосы его седы, а лицо исчерчено морщинами, словно линиями тонкого карандаша. Юного возраста – потому что он презирал слабость старости, ходил прямо, быстро, решительно. Потому что ещё даже не носил очки и умел ухаживать за собой.

Он задал свой вопрос сыну.

– Ты согласился работать со мной в этом городе, как послушная собачонка, но я тебя слишком хорошо знаю. И знаю – ты что-то ищешь.

– Все мы что-то ищем, – он даже не скрыл издевательской нотки в голосе, давая понять, что этим философским тезисом намеренно обесцветил его вопросы.

– Не води меня за нос, я этого не люблю.

Не отец с сыном, а враг с врагом, вынужденные делить общее дело. Протянутая между ними нить напряжения всегда осязалась физически.

– Я ничего не ищу. Просто… развлекаюсь, – он улыбнулся, и, как прежде, улыбка эта его отцу не понравилась. Никому не нравилось, когда он так улыбался, потому что изгиб его губ напоминал острие кинжала, который ещё в тебя не нацелен, но это может произойти в любой момент.

– Твои развлечения часто ведут к крови… К большой крови.

– Не переживай. Всё в рамках горячо любимого тобой закона. Ну, почти… – он усмехнулся и, не прощаясь, вышел из кабинета отца.

Часть 1

Аластор

* * *

Полицейская лента тревожно жёлтого цвета кривой ломаной линией очертила территорию площадью в двенадцать квадратных метров. Ее Саша увидела издалека и сразу замедлила бег.

Она выходила на пробежку в парк 850-летия Москвы каждое утро, если не шёл сильный дождь, и ей удавалось проснуться пораньше. Такой погожий день выпал как раз на одиннадцатое мая. Однообразный пейзаж вдоль реки навевал грусть, в воздухе носились чайки и утки. Дул слабый, свежий ветер, машин не было слышно, будто из Москвы ты сразу попадаешь в пригород. Саша бежала в направлении Братеевского моста, пробегала под ним и мчалась дальше. Она почти достигала конца дорожки, упиравшейся в поросший густым сорняком берег реки, а затем делала перерыв на быструю ходьбу, после чего двигалась в противоположном направлении.

Саша замедлила бег, всматриваясь вдаль.

Часть территории, огороженная сигнальной лентой, оказалась под Братеевским мостом, вторая часть – на выложенной серой брусчаткой пешеходной дорожке. Проход посетителям парка загораживали две машины полиции и одна «неотложка».

«Если бы это был несчастный случай, при котором остались выжившие, в сигнальной ленте не осталось бы нужды. Но лента есть, и есть две машины полиции. Много полицейских, оперативники в гражданской одежде. Тут труп. Точнее, его уже убрали в машину», – подумала Саша, мельком взглянув на место происшествия.

Она прошла мимо него так же, как и все. С тем же лицом, с каким проходят мимо нищих, инвалидов или человека в беде, которому ты объективно не можешь помочь. Она прошла мимо почти по привычке, подобно всем гражданским, гулявшим в парке.

Саша решила закончить с пробежкой и сразу пошла в кофейню.

«Кофе-Хауз» расположился прямо у метро. Она вошла в тесноватое помещение с высокими окнами в стиле модерн и села в кресло. Рассеянно взяла в руки меню и, кусая губы, слепо посмотрела на страничку.

– Что закажете? – раздался голос вежливого официанта над ухом.

– Большой капучино, – ответила она автоматически. – С собой.

– Хорошо. Может быть десерт? Мороженое?

– Нет, спасибо.

Саша открыла нетбук и включила его.

«Сегодня в десять часов утра. Братеевский мост. Возможно, труп. Слишком много полицейских. Если это и убийство, то либо совершено не сегодня, либо совершено по неосторожности, на эмоциях. Слишком открытое место. Хочу посмотреть, что удастся выведать».

Она вела закрытый блог на сайте mydiary, у нее не было читателей, и записи от мужского лица могла читать только она.

Саша проверила, взяла ли с собой таблетки, дождалась свой заказ, посидела в кафе двадцать минут, а потом вернулась в парк.

Он был так же чист, как и вчера в это же время – ни сигнальной ленты, ни машин, ни людей.

«Быстро они. Если бы я пошла на пробежку позже, то могла бы ничего не узнать».

С Братеевского моста каждый год падают или прыгают примерно три человека. Почти всегда это – самоубийцы. Саша это знала, потому что успела изучить статистику. В последнее время там стали находить расчлененные трупы, их приносило к берегу течением: черные свертки полиэтилена путались в камышах.

Саша спустилась по бетонной дорожке к воде и сразу заметила множество листов бумаги, испещренных напечатанными одинаковыми абзацами. Среди них попадались тетрадные листы из блокнота. У опоры моста поблескивал в воде CD-диск.

Она осторожно встала на самый край берега, присела и дотянулась рукой до одного из листов бумаги. Затем достала маленькие прямоугольники страничек из блокнота. До диска она не дотянулась бы даже длинной палкой.

Саша присела на корточки, не боясь испачкать штаны, сфотографировала записи из блокнота – там было название какого-то храма и адрес сайта. На листе бумаги побольше оказалась распечатка нескольких абзацев одинакового текста – русская транскрипция каких-то молитв на санскрите.

Брать с собой сырые листы бумаги она не стала и посмотрела вверх на мост.

«Сильный ветер. Ни одного листа на берегу – все в воде. Вещи выпали откуда-то, но не рассеялись на сильном ветру, а попали в воду. Значит, были в аккуратной пачке и упали вместе с сумкой в реку. Именно поэтому они теперь здесь, а не на берегу».

«Она» – такой вывод сделала Саша из почерка, обнаруженного на бумаге. «Почерк округлый, аккуратный, мягкий. Такой бывает, в основном, у женщин. У мужчин формат такого почерка имеет элементы неряшливости. Но пока нужно учитывать, что почерк не обязательно принадлежит той, что упала в воду».

Саша продолжила осмотр.

«Молитвы на санскрите, посвященные Кришне. Вероятно, йога? Она не обязательно занимается йогой и имеет к этому отношение. Здесь одинаковые абзацы, сильно разделенные пробелами. Некоторые разрезаны. Их очень много. Такое большое количество ни для каких занятий не понадобится. Вероятно, их предстояло раздавать на улице».

Саша прочла в блокноте упоминание о священном озере в Индии. Похоже на сбор сведений для того, чтобы отправиться туда в паломничество.

«Скорее всего, почерк всё же её. И она собиралась в поездку либо помогала кому-то туда собираться. Во всяком случае, дел у неё точно сегодня должно было быть много. И она бросилась в реку? Не упала, потому что поручни надёжные и высокие. Или её столкнули? Но тогда убийца должен быть безумцем, ведь на мосту есть камеры и всегда полно свидетелей. Учитывая, что жертва должна была бороться или пытаться убежать, а парапет высокий, у него ушло бы много времени на то, чтобы бросить её в воду. Это похоже на бред, и я пока не стану принимать в расчёт убийство».

Саша поднялась на мост по лестнице.

«Если это – самоубийство, то логично прыгать ближе к центру моста – река очень широкая, у берегов мелководье. Но она почему-то упала близко к берегу», – Саша перегнулась через парапет, сильный ветер немедленно взвыл ей в ухо.

«Словно она торопилась».

Саша резко обернулась, ей показалось, что в спину ей кто-то пристально смотрит. Но никого не было.

«Раннее утро. Ты идёшь через мост с сумочкой через плечо. У тебя сегодня много дел. Но потом ты просто останавливаешься. Потом ты просто прыгаешь с моста. Слишком нетипично для самоубийства.»

Она посмотрела вниз, в парк. Ей показалось, что кто-то смотрит на неё, стоя в тени среди диких яблонь у дорожки для пешеходов.

Приступы паранойи случались с ней чаще, чем приступы панической атаки. Чтобы бороться с социофобией она пила таблетки, использовала черные очки и наушники.

Когда Саше позвонили, она вздрогнула. Ее нервировал звонок телефона. Облизав губы, она взяла трубку.

– Привет! – раздался в динамике звонкий голос. – Я звоню, чтобы торжественно позвать тебя сегодня… в ночной клуб!

– Ты хочешь отмечать день рождения там? – с вялым воодушевлением спросила Саша. – Ладно, я приду.

– Ну, ради меня, – протянула девушка. – Я позвала Машку и Генри.

– Ты помирилась с Генриэттой? – снова воодушевление в голосе слишком вялое. – Здорово! А я тут кое на что интересное наткнулась.

– Наверное речь идёт о каком-то загадочном убийстве, – усмехнулась ее собеседница. – Мне кажется, тебе нужен парень. Будем его сегодня тебе искать.

– У тебя тоже нет парня, – сощурившись, напомнила Саша.

– Тогда мы будем искать двух парней, – не сдавалась подруга. – Отказы не принимаются!

«Я прощу ей это только потому, что сегодня ей исполняется семнадцать», – подумала Саша.

Еще ей захотелось сказать своей подруге, что сегодня с моста в реку прыгнула девушка, и это пока не очень похоже на самоубийство. Она хотела рассказать, что узнала о произошедшем, даже не увидев тела и ориентируясь всего лишь на листы бумаги в воде.

Но Саша не стала этого делать, она словно наткнулась на бетонную глухую стену внутри собственной грудной клетки. Это чувство было с ней всегда. В семье и в кругу друзей никто не понимал её «увлечения». Поэтому она старалась не упоминать о нём в разговорах.

Саше захотелось крикнуть подруге, тряся ее за плечи:

– В мире умер человек, понимаешь, идиотка?! Тебе плевать?! Всем плевать, а мне – нет! И я хочу знать, что толкнуло её на это! Я хочу узнать и узнаю! Пусть мне не платят… пусть я беспомощна… И общаться я не хочу с тобой, потому что ты – дура! Вы все вокруг меня круглые идиоты!

Она потерла лоб и глубоко вздохнула.

«Они не виноваты. Это я ненормальная. Это мои проблемы…»

Саша никого не винила в своём одиночестве, кроме себя. К тому же, одиночество ее устраивало. Но все же, порой ей не хватало говорящего существа, которое бы ходило рядом и просто комментировало ход ее мыслей.

– Электронный Ватсон, – смеялась ее мама. – Хочешь, я им буду?

«Милая и замечательная ты у меня, – думала печально Саша. – Ты же уснешь, пока я тебе буду рассказывать, чем занимаюсь. И я снова окажусь наедине с собой и своими открытиями, которые никому не нужны, мам. Ты не понимаешь, мама, я хочу… искать причины, толкающие людей совершать зло. Я знаю, что за это не платят. Это – не рисовать картины, не писать книги… Просто прости меня, мама, я… я ненормальная».

Иногда знакомые её спрашивали:

– Ты поступила на философский факультет. Зачем ты составляешь психологические портреты преступников?

И Саша отвечала, что судебный психолог в России просто не имеет возможности зарабатывать по своей специальности. Что профайлер – это одиночка, которого нанимают для чепухи, вроде проверки коллеги или клиента «на вшивость». Он перебивается от заказа к заказу и должен хорошо себя зарекомендовать, чтобы иметь хоть какую-то клиентскую базу. В МВД она идти не хотела, и не желала работать в полиции. Всё интересное происходит в Следственном комитете, но, чтобы туда попасть, нужно уметь драться за карьерный рост.

В остальном, не считая её странной мании составлять психологические портреты преступников и социофобии, Саша изо всех сил казалась заурядной. Даже её странности на фоне остальных не сильно выделялись. Их даже можно было принять за некую дань моде, когда важно отличаться от других.

По телевидению шли сериалы, вроде «Доктор Хаус», «Обмани меня» и «Шерлок». Мода на интеллект разрасталась в образованном обществе с той же скоростью, с какой в своё время росла мода на металл в девяностых. Саша не красилась, носила короткую стрижку, читала Умберто Эко и Гоголя. Она смеялась над собой и говорила:

– Я посредственность!

– Ты так говоришь, чтобы выделиться, – улыбалась Маша.

– Так и есть, – признавала она с глубокой долей странной самоиронии.

«Мне душно. Мне надоело притворяться. Каждая ваша фраза известна мне заранее. Я живу в мире часовых механизмов. Сейчас ты скажешь, что я…»

– Выпендрёжница, – легкомысленно смеётся Маша.

«И я хочу убить тебя», – дополняла Саша, а сама смеялась так, словно они были закадычными подругами и прекрасно друг друга понимали.

– А зачем ты это делаешь? – спрашивала её мама. – Понять не могу. Для чего это странное хобби?

Слово «хобби» было для Саши обидным, но она никогда не говорила этого. Для неё это – работа, смысл её существования, то, что делало её счастливой. Но она сама не могла ответить на заданный ей вопрос. Это прозвучало бы, как признание в сумасшествии.

– Просто мне интересны люди, – пожимала плечами Саша.

Она лгала. Люди ей были неинтересны совершенно.

Саша сунула телефон в карман и спортивной походкой быстро зашагала к дому. В ту секунду ей снова показалось, что кто-то смотрит на нее слишком пристально. Ощущение было сильным, как тычок пальцем.

«Паранойя», – раздражённо подумала Саша.

* * *

– Сегодня у Аськи день рождения, мне придется поехать в клуб, – она вошла на кухню и взяла из вазы яблоко.

Мать посмотрела на нее и слабо усмехнулась:

– Там кто-то умрёт?

– Нет, – ответ от Саши прозвучал с сомнением.

– А звучит именно так!

– Не хочу никуда идти…

– И в кого ты только такая? – с печальной улыбкой спросила ее мама. – Мы с папой в твои годы обожали вечеринки. Да и братья твои дома только ночуют. Иногда.

– Но я хорошо учусь…

– Вечеринки не всегда отвлекают от учебы, если грамотно планировать день, – парировала мама. – Не забудь взять с собой таблетки и будь на связи. Кстати, я могу сыграть роль злобной грымзы и сказать твоим подругам, что сегодня ты мне нужна дома.

– Мне уже почти восемнадцать. К тому же, мы это в прошлый раз использовали, – сказала Саша. – А тебя и правда так расстраивает то, что я не люблю веселиться? – она подняла брови и посмотрела на маму обеспокоенно.

– Нет, конечно, – улыбнулась та. – Это же твоё право – развлекаться, как тебе хочется. Жаль только, что с фобией твоей всё так сложно.

– Мне тоже.

– Ну, не делай такое лицо. Ты же не виновата, – мама вытерла руки о полотенце. До сего момента она ловко мяла эластичный, большой кусок белого теста, от которого исходил теплый, сладкий запах.

– Кто знает. Я же не помню, – пробормотала Саша, рассматривая свои руки.

– Знаешь, что? Помоги-ка мне с фруктами. Нарежь их, а потом можешь собираться в клуб на день рождения, – решительно произнесла мама.

Обе непохожие, как огонь и лёд, они всё же прекрасно ладили. Саша – тонкая, с абсолютным отсутствием фигуры, внешне не привлекала к себе внимания. Лицо ее было выразительным из-за контраста чёрных волос и светлосерых, как пасмурное февральское небо, глаз под пышными ресницами, но всё портил большой лоб и слишком тонкий, широкий рот. К этому добавлялся по-мужски изогнутый нос, который не красит ни одну девушку. Временами она могла казаться почти симпатичной, но чаще слышала в свою сторону «ну и страхолюдина» от одноклассников. Саша привыкла к своей внешности, она не умела кокетничать и, несмотря на неплохое чувство стиля, оставалась невзрачной. Ее мать – пухленькая, изящная женщина с копной каштановых кудрей и большими, зелёными глазами, не была похожа на свою дочь. Саша больше напоминала отца – высокого, стройного, красивого мужчину. От него ей достался и нос, который очень ему шёл, и серые глаза, и чёрные, как уголь, волосы. Она часто думала, что лучше бы родилась мальчиком. В своей семье она была младшей, единственным интровертом с выраженной социофобией.

«Я должна ценить то, что у меня есть», – твердила себе она, как заклинание, каждый день.

Поэтому Саша изо всех сил старалась быть счастливой.

Она старалась дружить с своими подругами и лишний раз не расстраивать родных.

Их расстраивали её моменты откровенности. В эти периоды Саша менялась в лице, тон её становился нервным, и она задевала ненужные темы. О несправедливости происходящего в стране, о том, что где-то посадили невиновного, о конформизме в современном обществе. Родные же предпочли, если бы Саша являлась домой под вечер, пьяная в стельку и с засосами на шее. Это, как им казалось, являлось символами счастья любого подростка. Саша твердила, что это – символы отчаяния и ошибок, а родных беспокоило, что ей интереснее смотреть документальные криминалистические фильмы. И стопки тетрадей с конспектами об этом тоже их беспокоили. Лучше бы она коллекционировала бабочек. Лучше бы она плохо училась, была поглупее, но счастливее.

Родственники искренне желали ей только добра. Саша это чувствовала, но также чувствовала и неправильность этого «добра», только не могла догадаться, в чём она заключалась.

Она подошла к зеркалу в своей комнате. Саша нарисовала на веках тонкие, черные стрелки, которые сделали ее глаза выразительнее, а взгляд – острее, затем подняла наверх короткие волосы с помощью заколок, открывая тонкую, длинную шею – единственную несомненно красивую часть своего тела, не считая кистей рук. Она собралась за пятнадцать минут и получив в своё распоряжение до вечера несколько часов свободного времени, сосредоточилась на утреннем происшествии.

Пользуясь поисковиком, она узнала, что значили записи на санскрите.

«Аум трийамбакам йаджамахе сугандхим пушти вардханам урварукамирва бандханан мритйор мукшийя мамритат.»

Переводилось это примерно так:

«Поклонение Трехокому Господу, Шиве, Благоуханному, Несущему Благо! Разрушающий узы рождений и смертей, Да освободит Он нас от смерти ради Бессмертия!» «Речь идёт о разрушении колеса Сансары, – рассуждала Саша. – Человек, практикующий подобное вероисповедание, обычно не думает о самоубийстве, потому что оно полностью расходится с самой идеей веры. Если все же это – убийство на почве неконтролируемых эмоций, то кто и зачем мог сделать подобное? Разумеется, его можно легко поймать по горячим следам. Это точно уже сделали, не зря же в парке было целых две машины полиции.»

Саша перешла по адресу сайта, который был написан в блокноте и попала на довольно плохо сделанный форум любителей йоги. Она сразу решила посмотреть информацию об администраторах форума. Ими оказались две девушки, их имена скрывали псевдонимы.

«Либо сообщение о смерти я увижу тут завтра, либо в новостной ленте, – подумала Саша. – Таким образом, я проверю себя, ведь не исключено, что я ошиблась в самом начале, да и труп я лично не видела».

Она сделала ещё несколько записей в дневнике и закрыла его.

«Стоп! Что-то не так».

Она снова открыла на нетбуке перенесённые с телефона фотографии. Какое-то время Саша скрупулезно рассматривала почерк.

«Слишком сильный наклон строк вниз, заглавные буквы по размеру не отличаются от маленьких, нажим слабый. Она была подавлена и очень недовольна своей жизнью, но это – не всё. Почерк слишком ровный, аккуратный. Никакой небрежности. Каждая буква отчётливо понятна, словно она пишет для прописей. При этом буквы небольшие и плотно прижаты друг к другу. Она подавлена и замкнута в себе. В ней слабо развито чувство собственной индивидуальности. Мне сложно себе представить, что она искренне верит в слова молитвы, которая напечатана на листах бумаги».

Взглянув на часы, Саша поняла, что может опоздать. Она заставила себя прекратить анализ почерка и закрыла нетбук, опубликовав в закрытом сетевом дневнике обрывки своего отчёта для дальнейшей работы.

Саша оделась, еще раз взглянула на себя в зеркало и вышла из квартиры. Она спустилась по лестнице и хотела сообщить о своем уходе консьержке, но та сама окликнула её.

– Ты надолго уходишь?

– До полуночи или больше. Что-то случилось?

– Не… Поздно просто, – отмахнулась та нервно. – Ты же не одна?

– С подругами, – ответила Саша. – Не переживайте, всё будет хорошо!

– Ну, ладно, – она попробовала улыбнуться. – Ты только связи с родителями не теряй.

– Хорошо.

«Никогда не видела её такой встревоженной, – подумала Саша, выйдя из подъезда. – Странно, что она так переживает за меня. Она по-настоящему встревожена. Вероятно, у неё что-то случилось. Нужно будет её расспросить. Если я, конечно, вообще осмелюсь подойти к ней и задать вопрос. А я не осмелюсь, потому что у меня начнётся легкий приступ панической атаки».

Уже в метро Саша забыла о коротком диалоге с консьержкой.

* * *

«Мы за столиком недалеко от барной стойки», – написала Ася.

Саша заложила руки за спину, чувствуя лёгкие подступы ужаса. Пальцы ее дрожали. Людей было много, они черными, едва различимыми тенями, танцевали вокруг. Музыка оказалась очень приятной. Этот трек в стиле «ми-нимал» состоял из бархатных, глубоких басов, отдающихся эхом в самом центре грудной клетки, и лёгких мелодичных вставок. Музыка ассоциировалась у Саши с охотой. Казалось, что в толпе прячется хищник, и эта композиция была написана специально для него.

Саша поздоровалась с подругами, выслушала пару громких шуток на тему того, что она всё же почтила их своим присутствием и улыбнулась.

Это было просто – нужно лишь притвориться, что ты – человек. «Мне не хочется кричать. Мне не хочется, расталкивая всех в разные стороны, бежать прочь, а потом прятаться в тёмном углу, дрожа от рыданий. Я действительно считаю, что танцы в этом клубе – адекватное времяпровождение. Мне совершенно не кажется, что чьи-то глаза следят за мной с тех пор, как я сюда пришла. Успокойся, Саш, всё хорошо, всем наплевать на тебя – это самая лучшая черта тех, кто тебя окружает».

Друзья никогда не принимали фобию Саши всерьёз. Она ходила на учёбу, говорила с людьми, и наверняка её социофобия была модным самодиагнозом.

В какой-то момент Генриетта, которую все привыкли звать Генри, чем она очень гордилась, округлила глаза и спросила:

– Так… Кто-нибудь знает, кто он такой?

Среди них она была самой красивой. Генри знала себе цену, и Саша никогда не видела, чтобы она на кого-то смотрела так, как сейчас.

Ася посмотрела в указанном направлении:

– Я его не знаю, но он, скорее всего, модель.

– Ого… – коротко прокомментировала Маша.

– Тебе же не нравятся парни с длинными волосами, – ответила ей Генри с усмешкой.

– Просто я никогда не видела таких, как он. Но он, скорее всего, гей.

– С чего ты взяла? – быстро спросила Ася, посмотрев на Машу печально и даже чуть-чуть обиженно. – Может, он просто любит за собой ухаживать. А вдруг он – мой подарок на день рождения?

Саша же сказала, коротко взглянув на танцующего: – Какой неприятный человек!

– Сашка, – цокнула Генриетта, – вот вечно ты так! Тебе никто и никогда не нравится. Причём, чем симпатичнее парень, тем негативнее реакция. Пора вырасти и перестать так реагировать на привлекательных мужчин. Это в глаза бросается.

– И он брови красит, – холодно добавила Саша, проигнорировав замечание.

– Тебе тоже было бы неплохо, – с улыбкой заметила Маша и рассмеялась. – Не куксись! Ась, ну перестань на него залипать! Он заметит.

– Я с ним познакомлюсь, – не отрывая от него внимания, убеждённо сообщила девушка.

Саша с тревогой посмотрела на неё:

– Ты уверена?

– А что такого? – та храбро улыбнулась. – Он меня отошьёт, но я хотя бы попытаюсь!

Её отговаривали. Ей сказали, что у такого, как он, наверняка уже есть девушка. «Или парень», – подняв взор к потолку, добавила про себя Саша.

Когда Ася, осмелев, встала и неторопливо пошла к незнакомцу, Саше это совсем не понравилось. Она пригляделась к нему получше и почувствовала, как падает в глубокую, чёрную пропасть. Рухнув на самое дно, она могла ощущать только тяжесть сердцебиения и холод в собственном парализованном теле.

«Неподвижная мимика. Печальный и задумчивый взгляд – точь-в-точь, как у Джеффри Дамера. Нижние веки глаз сильно опущены, и это делает выражение лица отстранённым. Когда он говорит, то прямо в упор, не мигая, рассматривает человека, не испытывая никакого дискомфорта или смущения. Лицо его при этом совершенно симметрично – он плохо лжёт. У него очень низкий уровень эмпатии. Чрезвычайно уравновешен. Но всё это – не важно. Я могла бы разобрать анатомию его лица по кусочкам с помощью физиогномики. Я никогда не ошибаюсь, если вижу психопата. Впрочем, дело не в том, что он психопат, они не редкость в наше время. Но такие, как он… Я в жизни никогда таких не видела. Читала про них страшилки, книги. Всегда считала, что таких чистых случаев не бывает. И вот он… существует совсем рядом. И никто не видит его, никто не знает, кто он. И он умеет пользоваться этим, потому что очень умён, пожалуй, даже слишком. Подкрашенные брови, стиль его одежды и даже танец – это маска. С ней он выглядит безобидным. Его тело прекрасно тренировано. Он кажется худощавым, тонким, но это – лишь видимость. А теперь вопрос. Зачем психопату притворяться легкомысленным метросексуалом в ночном клубе?» – думала Саша, повернувшись в сторону Аси. Она не могла заставить себя перестать смотреть. Ей стало страшно, руки начали дрожать.

– Ты знаешь его? – удивилась Маша, заметив её состояние.

– Это очень плохой человек, – не оборачиваясь, ответила она.

– Да, мы это уже слышали, – фыркнула Генри.

– Мне нехорошо… – резко произнесла Саша.

«Я должна увести её от него. Сейчас. Немедленно!» Ее ноги стали ватными. Но она поднялась и быстро, решительно направилась к Асе, не оглядываясь.

– Привет, – улыбнулась она, коснувшись плеча подруги, – вы извините, что я вас прерываю. Слушай, мне становится плохо, таблетки не помогают, а эти две уже набрались. Ты не можешь отвезти меня домой?

Ася посмотрела на неё с печалью и глубокой досадой. Саша чувствовала, что незнакомец на неё смотрит. Она почувствовала почти физически, как его взгляд разборчиво коснулся её шеи, рук, волос, груди и ног.

– Вы выглядите страшно напуганной, – заметил он негромко, бесцветно, но его спокойный голос прогремел в самом её сердце.

Она ему не ответила, даже не взглянула на него.

– Отвезёшь? – спросила она Асю умоляюще.

– Хорошо, конечно…

Ася попрощалась с незнакомцем и вышла вместе с Сашей из клуба. Девушка понимала, что подруга на неё обижена.

Обычно словоохотливая Ася по дороге к метро молчала. Саша же всю дорогу оглядывалась, но никого не видела. Она даже испытала лёгкую досаду. Ей начинало казаться, что она зря увела свою подругу из клуба, но потом вспомнила незнакомца и решительно повторила себе: «Я никогда не ошибаюсь».

Ася почти ничего ей не сказала по дороге к дому, хотя Саша пыталась завести разговор, чувствуя себя виноватой.

«Я не могла отдать тебя ему. Он чёртов псих».

Объяснить это Асе Саша тоже не могла. Её попытки сделать это выглядели бы надуманно и необъективно, как и ее фантазии.

Дома она долго умывалась, пытаясь смыть с тела налипший на него отпечаток города, а главное – пытливый, холодный взгляд того незнакомца из клуба. Саша попросила Асю написать ей, когда она доедет до дома, и она легла спать только когда пришло сообщение от подруги.

* * *

Саша проснулась, но некоторое время не открывала глаз, наслаждаясь утренней суетой. Её мама всегда была жаворонком. Она просыпалась раньше всех, варила кофе, наводила лёгкий порядок и проводила большую часть утра за любимой книгой или написанием научной статьи по химии. Порой с самого утра она могла упорхнуть в университет, чтобы встретиться с коллегами и друзьями. Отец зарабатывал достаточно, и ему нравилась мысль о том, что его жена способна позволить себе жить так, как ей хочется. Сам же он обожал самолёты, пилотирование, и всегда привозил с рейсов различные сувениры и интересные истории.

Саша слушала, как шипит на кухне кофеварка, как открываются и закрываются двери, как работает маленький телевизор на холодильнике.

Но вставать ей не хотелось. Она так устала, что не желала видеть никого, включая домашних.

Она всегда говорила, что ей повезло больше других. У неё есть оба родителя, и ни один из них не пьёт, не кричит на детей, оба они – устроенные в жизни, интересные люди, которые ответственно отнеслись к воспитанию своих чад. Они не были богаты, но уж точно не бедствовали. Два её брата вечно друг с другом соперничали, но всё же любили друг друга и баловали младшую сестру, потому что в раннем детстве Саша была красивым и спокойным ребёнком. Она выросла в тепличных условиях заботы и понимания.

Ей и правда повезло.

«Думаю, это потому, что я слабая. В менее пригодных условиях я бы зачахла со своим букетом психологических проблем», – размышляла она.

В дверь постучали, и Саша приподнялась на кровати. Мама отдала ей чашку с кофе и рассмеялась, увидев её лицо:

– Мученица. Я знала, что ты вернёшься до часа ночи. Как всё прошло?

– Я не подожгла ночной клуб, – хмуро ответила Саша, пожав одним плечом.

– Поразительно! Завтрак сделаешь сама, я убегаю. И, кстати, у тебя есть влажные салфетки?

– Да, сейчас дам.

– Вовчик удумал вспомнить детство и пошутил над старшим братом.

– Это не я, – раздался возмущённый голос. – Это, может, Сашка!

– А о чём речь? – удивилась она.

– Сама увидишь, когда он из ванной выйдет, – ответила мама, забирая у неё салфетки.

Саша закрыла дверь и по привычке подошла к телефону. Она заметила, что ей пришло новое сообщение.

Одно и то же сообщение пришло ей на номер телефона, в скайп и вайбер. Это же таинственное сообщение обнаружилось в «Вконтакте». Саша открыла почту и увидела короткое послание и там. Открыв свой дневник, она заметила, что свежая запись возникла в нём ровно в три часа ночи.

Это оказалось сообщение от неизвестного – «Ты видишь меня?: D»

Саша в ступоре села на кровать. Она попыталась ответить на сообщение, но везде писали, что-либо такого номера или адресата не существует.

«Тот, кто прислал мне сообщение, знает все мои контакты? Откуда? Это странно для обыкновенной шутки».

Она встала, подошла к окну и задёрнула шторы. Её знобило.

«Он мог написать мне что угодно, но задал именно этот вопрос, затеял игру. Зачем? Будем исходить из фактов. Он знает меня или у нас есть общие знакомые. Он – хакер, хотя я не могу судить об уровне его квалификации. Он взломал мой личный дневник – это агрессивный жест, который заставил меня думать, что он знает обо мне всё. Если он прочёл хотя бы часть записей, то знает, чем я занимаюсь… В дневнике куча психологических портретов преступников, есть закладки и цитаты на тему психологии. Ещё там много критики существующей законодательной системы. Но всё это – ерунда. Постойте, он задал вопрос, чтобы я создала его портрет?»

Саша снова присела на кровать.

«Если так, то он – маньяк, который решил поиграть со мной в психологическую игру. Если я составлю его портрет или как-то отреагирую, то стану играть с ним по его правилам. А я этого не хочу».

Она сразу удалила свой майл, дневник, социальную страничку. Она удалила с телефона вайбер и скайп. У неё остался только номер телефона, но тошнотворная тревога не исчезала, а только усиливалась.

Девушка пошла на кухню. Там старший брат готовил завтрак. Он жарил на сковороде овощи. Обернувшись к Саше, спросил:

– Что с лицом?

Она взглянула на своего брата, и почувствовала, как волна ледяного ужаса от ног подступила ко лбу. Руки её задрожали. По всей видимости, на лице Саши был написал дикий страх, потому что он нахмурился и даже огляделся:

– Привидение увидела?

– Зачем ты нарисовал себе на лбу смайлик? – тихо спросила она, не отводя взора от его лица.

– А это Вовка нарисовал и не признаётся, – ответил он. – Теперь вот смыть пытаюсь, не получается. А ещё открыл в моей комнате балкон. Умник…

– Открыл окно? – всё так же тихо и безэмоционально спросила Саша. – Можно посмотреть?

– Да… смотри, сколько хочешь. Саш, что с тобой происходит?

«Мразь. Как ты посмел ворваться ко мне домой?!» – думала она. На лбу её старшего брата красовался смайлик, оставленный незнакомцем в конце каждого своего сообщения.: D.

Первым побуждением Саши было немедленно обо всём рассказать брату, но она остановила себя, стоя на пороге его комнаты и глядя в окно. Она медленно подошла к подоконнику и посмотрела вниз. Саша не имела представления о том, как он забрался на второй этаж. Там нет лестницы!

«Он забрался сюда, взял ручку и нарисовал смайлик на лбу самого сильного родственника в семье. Это – не случайный жест, а предупреждение, говорящее о его намерениях и возможностях. Он как бы предупреждает: если ты кому-то расскажешь о происходящем, то в следующий раз моя выходка приобретёт более серьёзный характер. Он не боится ни полиции, ни того, что я кому-то что-то скажу. Он знает, что полностью контролирует ситуацию».

– Саш, – брат тронул её за плечо. Она запоздало пробормотала:

– Всё нормально. Сильное де-жа-вю.

– Да уж. Ты так на меня смотрела, словно я неожиданно умер.

Она нервно усмехнулась и ничего не ответила.

«Он и ко мне мог зайти, пока я сплю».

Саша быстро вернулась в свою комнату и подошла к ещё не собранной кровати. Представила, как незнакомец стоит над ней, пока она спит. Она неторопливо подошла к своей подушке, не понимая, что делает, словно ведомая неким инстинктом. Затем она медленно подняла подушку и увидела под ней аккуратно сложенный лист бумаги. Вырванная страница из её же ежедневника была исписана всякой чепухой. Список продуктов, которые мама попросила купить, названия нескольких книг, понравившихся Саше, и название одного фильма. Затем следовала запись, которую незнакомец обвёл той же ручкой, какой сделал смайлик на лбу её брата. «Иногда мне кажется, что демоны существуют. У них нет рогов, нет когтей и страшных, чудовищных физиономий. Но они кроются в людях – невидимые, неосязаемые. И меня тянет к ним…»

Он обвёл эти слова ручкой не один раз, а с нажимом два раза.

Саша присела на кровать, слепо глядя на записку. В голове её не было ни единой мысли.

А потом мысли появились, они шли друг за другом, лишённые всякой эмоциональной нагрузки.

«Он должен быть сильным, ловким – он забрался на второй этаж ко мне в квартиру очень просто, словно уже делал нечто подобное. Есть вероятность, что это – тот самый парень из ночного клуба, но даже если это так, то это ни о чём не говорит. Какой ему смысл затевать со мной игру? Каков мотив подобного внимания к моей персоне? Какова цель? Он хочет напугать меня, произвести впечатление, чтобы поиздеваться. Психопаты порой так и делают просто ради развлечения без конкретной цели. Я только не понимаю, зачем обводить именно этот абзац из моего ежедневника. Причём здесь он?»

Саша уже встала и стала нервно расхаживать по комнате. Она чувствовала себя в западне. От страха её подташнивало. Больше всего ей не хотелось, чтобы в происходящее оказалась как-то втянута семья. Она не простит себе, если хоть с кем-то из родных что-то случится.

Стоя у окна, Саша вспомнила про диалог с консьержкой, которая выглядела напуганной вчера.

Она быстро обулась и спустилась на первый этаж. Но вчерашней консьержки уже не оказалось на месте. Работала её сменщица, и она никак не могла ответить на вопросы девушки.

До самого вечера Саша не могла придумать, как ей быть.

В смятении она открыла нетбук и стала искать информацию о происшествиях в парке 850-летия Москвы, где бегала вчера. Свежая новость: «Девушка прыгнула с моста прямо на глазах у маленьких детей».

«Сама», – подчеркнула про себя Саша. Почему-то этот факт сильно её встревожил. – «Она прыгнула сама».

Затем она снова открыла папку с фотографиями и стала рассматривать почерк, хотя соображать ей удавалось хуже, чем обычно.

«Однажды утром ты шла по своим делам. Дорога вела через мост. Ты почти прошла его, но внезапно остановилась. Потом ты посмотрела вниз, в воду. А потом прямо с сумочкой упала в реку. Зачем ты это сделала?»

* * *

На другой день Саша старалась притворяться, чтобы дома никто не понял, как ей страшно. Ей казалось, что она преуспела в этом, но мама спросила у неё за завтраком, когда оба брата уехали:

– Ты уже второй день не бегаешь. Что-то случилось?

– Маршрут надоел, – ответила Саша. – Хочу другой выбрать. Может, придётся ездить на метро.

– А мне кажется, что-то стряслось, – мама изучающе посмотрела на дочь. – Бледная ты какая-то, круги под глазами. Не хочешь поделиться?

– Нет… Не бери в голову. Всё хорошо.

– Солнышко, я уже тебе говорила, что эти твои попытки… расследований могут завести тебя в неприятную историю.

– Да, ладно, я же только конспектами занимаюсь, – она постаралась не сосредотачиваться взглядом на лице матери.

Потом Саша сказала маме, что пошла подбирать себе новый маршрут, и отправилась в свою комнату.

Ещё до того, как она села за рабочий стол, раздался звонок телефона. Девушка вздрогнула, сердце ее панически заколотилось, но это была Ася. Саша, преодолев потемнение в глазах, взяла трубку.

– Привет…

Услышав её голос, она нахмурилась:

– Привет, что у тебя с голосом? Ты плакала?

– Ты проницательная, – грустно ответила Ася. – Можешь приехать?

– Конечно, уже выбегаю. Что-то случилось?

– Нет, – проронила Ася. – Мне просто очень хочется тебя видеть.

– Я скоро буду!

Она вспомнила, что не успела поинтересоваться, обменялась ли её подруга номерами телефона с парнем из клуба. Наверняка обменялась.

«Чёрт».

– А ты куда? – спросила мама, увидев, как Саша спешно обувается.

– Встретиться с Аськой хочу. Я внезапно сбежала с вечеринки, она на меня обиделась. Не очень хорошо вышло, – легко произнесла она.

Такие ситуации не являлись редкостью, поэтому мама ей поверила.

Саша махнула маме рукой и вышла в подъезд.

«Нетбук, блокнот, ножницы, шпильки, телефон… Вроде бы, ничего не забыла».

Ветер на улице обжигал её плечи холодом, Сашу знобило, несмотря на яркое, тёплое солнце. Она добежала до метро.

Ей не повезло. При переходе на нужную ветку в центре, в вагон зашло слишком много людей. Обычно Сашу спасала музыка, но теперь она почти не помогала. Люди теснились друг к другу, соприкасались плечами, игнорировали друг друга, духоту, метро, Москву и собственную жизнь. Они пытались прятать свои взгляды – смотрели в потолок, себе под ноги, в экраны телефонов, в книги, куда угодно, только не на ещё одно двуногое существо. Иногда они сталкивались взглядами, полными презрения, опаски и тупого безразличия. Кровь стучала у Саши в висках. Гнёт эмоций навалился на неё, но внезапно всё смолкло, словно вагон накрыла мгла…

Она стояла перед дверьми, потому что должна была выйти на следующей остановке, старалась смотреть на трубы в тоннеле. За спиной её расплывчатого, тусклого отражения маячил чёрный, высокий силуэт. Плечи и голову его укрывала тонкая кофта с глубоким капюшоном. Из-под кепки виднелись длинные пряди светлых волос. Она не видела его глаз, но узнала подбородок и губы. Едва она на него взглянула, как он улыбнулся. Он почти касался её.

Поезд остановился, и девушка быстро вышла из вагона, обернулась, но преследователя не обнаружила. Ни в вагоне, ни среди выходящих людей.

«Может, показалось?»

Самая примечательная часть его внешности – светлые, густые, длинные волосы. Подобная причёска почти никогда не идёт мужчинам. Нужно иметь идеальный овал лица. Ещё реже при этом встречаются тёмные ресницы и брови, как у него.

«Нет, это точно он», – подумала Саша. Она огляделась ещё раз, посмотрела на зал станции метро с высоты лестницы. Приметный незнакомец сделался невидимкой.

Саша покинула метро, но не сразу пошла к Асе.

«Каким образом с такой внешностью он умудряется быть незаметным?» – с досадой спрашивала себя она.

Постоянно оглядываясь, точно параноик, она дошла до дома подруги. Ее мучило отвратительное предчувствие, словно она против собственного желания играет по его правилам.

Лицо Аси было опухшим от слёз, на руках виднелись продольные неглубокие царапины, немытые волосы были небрежно схвачены сзади в пучок. От неё пахло вином. Она впустила Сашу на порог, не улыбнувшись и не поприветствовав её.

– Родители где? – спросила Саша.

– Я же тебе говорила, они в отпуске оба, – ответила Ася. Она села на табуретку, подогнув под себя одну ногу. На кухне чисто, на столе бутылка вина и ваза со слегка подсохшим сыром. Ася криво усмехнулась:

– Хотела бы я быть, как ты, Сашка! Ты всех вокруг видишь, всю их подноготную. Я раньше думала, это, наверное, очень трудно с таким бременем жить. Но лучше жить с ним, чем постоянно получать удары, – она резко отмахнулась, словно отвечая на реплику невидимого собеседника: – Нет, я, конечно, сама виновата. На внешность купилась, как дура.

Саша медленно села перед ней на стул и заглянув Асе в лицо спросила:

– Что он тебе сделал?

Подруга ответила ей улыбкой, в которой смутно угадывалась прежняя-Ася:

– А как ты поняла, кто он такой? Были какие-то признаки?

– Мимика, язык тела, – вяло перечислила Саша. – Такие люди сами себя выдают.

– Мы с ним вчера встретились, он мне свой телефон дал. Я сама ему написала, – она снова рассмеялась.

Саша посмотрела на её руки:

– Это он сделал?

– А? Нет, ты что, – странная улыбка не сходила с её губ. – Это я сама.

– Сама? Что с тобой стряслось?

Она посмотрела на Сашу, и на глазах её появились слёзы, жутко смотревшиеся в сочетании с улыбкой:

– Ничего.

Саша опешила, пытаясь понять, что ей сказать.

– Я не вру. Он. Ничего. Мне не сделал, – Ася выговорила каждое слово, словно вбивала в льдину колья: – Он. И пальцем. Меня. Не коснулся. И ни к чему меня не принуждал. Он не сказал мне ничего плохого. Ни разу не оскорбил.

Ася наблюдала за реакцией растерянной Саши несколько мгновений.

– Это всё я сама. Я позвала его гулять вчера утром. Он согласился. Мы шатались по парку Горького, ели мороженое. Я много говорила, он слушал меня внимательно, задавал вопросы, рассказывал немного о том, что ему интересно в области философии. Он там же, где и ты учится, представляешь? – она взглянула на Сашу и монотонно продолжила: – Я была, как оглушённая. Ничего вокруг не видела, кроме него. Сашка, он просто нереально красивый, глаз не оторвать! И он был вежлив, не пытался выпендриваться, говорил немного, не пытался произвести впечатление. Спрашивал о моём детстве, о моих воспоминаниях… Короче, я позвала его к себе. Жарко становилось.

– Это была твоя идея – к тебе пойти?

Ася кивнула:

– Он хотел посидеть в кофейне, но я… не комфортно начинала себя чувствовать с ним на людях. Понимаешь, я с ним на такие темы говорила, на которые разве что, с тобой могу. Как, блин, со священником! Не знаю, что на меня нашло, но я говорила, говорила, говорила… А он слушал и иногда задавал вопросы. В общем, мне захотелось тишины, и я повела его к себе, – она взяла свой бокал и допила остатки вина. – Хотя, была ещё причина, – Ася покраснела, – Я хотела его. Я, если честно, вообще, впервые тогда поняла, что такое – хотеть кого-то.

– Он не мог тебе ничего подсыпать?

– Я думала об этом. Но я пила только воду, ела мороженое, и всё время это было у меня в руках. Он бы не успел ничего сделать и, вообще, не брал ничего у меня из рук, – ответила Ася. – Нет. Это я всё сама. Я привела его домой. Мы какое-то время разговаривали, сидели на диване, я показывала ему фотки со школы, он с интересом их рассматривал. А потом я предложила сыграть в карты. На раздевание.

Саша закрыла лицо руками.

Ася продолжила:

– Да. Сейчас я понимаю, это на меня не похоже. И, вообще, я не я была. Иногда создавалось впечатление, что я просто отпустила ситуацию и смотрела на себя со стороны. Я классно играю в карты и не собиралась раздеваться, конечно. Но он играл намного лучше меня, – она посмотрела Саше в глаза. – Так вот… Мы играем, разговариваем, я начинаю волноваться, а он – совершенно спокоен. Мы говорили о всякой чепухе. Я продолжала раздеваться и не могла остановить себя, хотя мне не нравилось, что происходит, – она задрожала. – Он не обращал на это никакого внимания, продолжал со мной говорить, рассматривал меня. Странный у него был взгляд. Он рассматривал меня всю, нисколько не смущаясь, но… ему словно становилось скучно! Он смотрел на меня, и я понимала, что он замечает во мне каждый недостаток, видит все мои желания. И ему это дико не интересно – он показывал это всем своим видом. Взгляд у него постепенно сделался холодным и отстранённым. Потом, когда я была совсем голой, он посмотрел в свой телефон и сказал, что ему пора уходить, – Ася смотрела в сторону, сжав руки в кулачки и беспомощно ссутулившись. – Он должен встретить в аэропорту свою девушку, – она сделала паузу и посмотрела себе на руки, – которая прилетела из Милана. Он должен торопиться, потому что соскучился по ней. И он ушёл. Я осталась сидеть на полу. Было холодно. Я очнулась не сразу, но у меня было такое чувство, что что-то… отпустило меня, как только он ушёл. Мне казалось, что меня использовали. Словно изнасиловали, душу из меня вытрясли. Не знаю, сколько я так сидела, но единственная мысль, которая билась в моей голове, была о том, что я – ничтожество, шлюха последняя, и этот случай был мне нужен, чтобы это показать.

Саша закрыла глаза и прошептала с чувством, в ярости сжав кулаки:

– Какая же он мразь!

Ася посмотрела на неё спокойно:

– Почему? Он ничего мне не обещал. О девушке я его не спрашивала. Он вёл себя безупречно. Сейчас вот думаю, может, я… правда шлюха?

– Он хочет, чтобы ты так думала! – сказала Саша, взяв Асю за руки. Они были ледяными. – Это же манипуляция. Банальная, отвратительная манипуляция! Парни так с девушками на одну ночь знакомятся, чтобы снять с себя все обязательства. Это – насилие, которое невозможно доказать на суде. Они говорят, что вытаскивают подсознательные желания девушек и воплощают их в реальность. Только никто из них не интересуется у девушки, хочет ли она сама позволить своим желаниям воплотиться. Конечно, у тебя было желание близости. Это нормально, ты влюбилась в него с первого взгляда! Но ты не из тех, кто запросто, не подумав, бросится выполнять подобное. Однако с помощью манипуляции тобой можно управлять, и твои желания становятся твоими врагами. Потом тебе будет плохо, потом тебе будет больно, но винить ты будешь себя, хотя настоящий негодяй, который контролировал происходящее, совестью мучиться не станет.

Ася слушала её, не перебивая. Когда Саша закончила, она посмотрела себе под ноги:

– Но зачем ему потребовалось тратить на меня время? За что он хотел меня унизить? Что я ему сделала?

«Ты неправильно задаёшь вопрос, опять переводя причину случившегося на себя», – раздражённо подумала Саша, а потом вздохнула:

– Просто так.

Ася недоумённо нахмурилась:

– Так не бывает.

– Психопата его типа отличает от любого другого человека одна вещь. Любому человеку требуется повод, чтобы причинить кому-то боль. Любой повод, даже надуманный, лживый. Ему – повод не нужен. У него нет совести и эмпатии. Он сделал это с тобой, потому что просто мог. Ему захотелось, у него было время на это, так почему бы нет? Психопаты, вроде него, мучают в детстве животных, представляя порой на их месте людей. Это они играют, как бы подсознательно репетируют. Иногда они вырастают убийцами, хотя чаще всего учатся держать себя в руках и выплёскивать свои особенности более продуктивным образом.

Ася посмотрела на Сашу недоверчиво. Помолчав, она стала вспоминать вчерашний день.

– Я думала, таких не существует в природе. Только в кино.

– Именно таких, как он, очень мало. А вообще садистов очень и очень много. И классификация у них огромная.

– Нет, мне просто не верится, если честно. В голове не укладывается.

– Психопаты не все такие. Большинство из них – нормальные люди, хотя и очень неприятные для таких, как я.

– А он и убить меня мог? – испугалась Ася.

Саша вспомнила смайлик на лбу своего брата. «Мне нельзя выдавать его. Никому».

– Нет, я так не думаю, – поспешно сказала она. – Слушай, он обо мне ничего не спрашивал?

– Не спрашивал. А вы знакомы?

Саша покачала головой:

– Просто на всякий случай интересуюсь.

Ася сказала, подумав:

– Но он о тебе кое-что знает. Я же ему говорила о своих родственниках и всех, кто мне дорог. Он знает, что ты очень проницательная, и что тебе можно верить. Я рассказала ему, как ты защищала меня в школе. И всё. О моих родителях и нашей классной он знает гораздо больше. Пусть подавится… – она налила себе вина и сделала глоток. Затем посмотрела на Сашу с некоторым сомнением: – Слушай, а ты можешь на ночь у меня сегодня остаться?

– Конечно, – кивнула Саша, – останусь. И завтра могу остаться. И, вообще, я готова пить твоё вино все каникулы!

Ася улыбнулась:

– Вот и прекрасно.

Саше удалось её успокоить. К вечеру её подруга уже практически пришла в себя. Они смотрели то, что всегда садились смотреть вместе, когда обеим становилось грустно. Это были все сезоны знаменитого мультсериала «Том и Джерри». Обе девушки вспоминали своё совместное детство, школу и дурачились так, словно им снова по двенадцать лет.

Ася была лёгкой девушкой, сильной и отходчивой, Саше не пришлось много стараться. «Этот шрам заживёт, – думала она, – уж я позабочусь. И следа этого типа не останется в твоём сердце».

Когда её подруга уснула, Саша поняла, что сама заснуть не может. В бессильной злости она пыталась понять, что может противопоставить такому человеку, как её преследователь.

Когда Саша смирилась с тем, что уснуть ей не удастся, то вытащила тихонько из рюкзака свой нетбук. Открыв браузер, она нашла страничку «Вконтакте» погибшей девушки. Её звали Марина. Страничка была почти пустой, фотографий там было мало, о родственниках никаких упоминаний Саша не нашла. Глядя на единственное, плохо сделанное фото, она анализировала: «Она одинока, что-то заставило её перегореть к жизни. Взгляд странный, словно она выпила какой-то седативный препарат или спит наяву. Пишет с ошибками, порой начинает предложения с маленькой буквы… Но она не собиралась умирать. Под одной картинкой в её альбоме отметилась её подруга, ей Марина пообещала сюрприз на её день рождения. Но он должен был состояться только через месяц, если верить дате… То есть, она участвовала в каком-то религиозном сообществе, давала людям обещания. А потом просто прыгнула в воду. Почему?»

Тут Саша вспомнила слова Аси о том, что тот тип даже ни разу не коснулся её. Существует тонкий вид принуждения, манипуляция, заметная лишь профессионалу. «Кто-то мог заставить тебя? Не обязательно, конечно, я просто не хочу исключать такую вероятность».

Она закрыла глаза и ярко представила себе солнечное утро одиннадцатого мая. «Ты идёшь из дома к метро, пересекаешь Братеевский мост. Бумаг и вещей у тебя с собой много, как и дел в этот день. Что-то происходит, ты останавливаешься. Ты уже почти перешла мост, но что-то заставило тебя остановиться. Потом ты смотришь в воду… Почему ты прыгнула? Что стало спусковым крючком?»

Вздрогнув всем телом, Саша посмотрела в свой телефон. Сообщение от неизвестного номера.

«Время на раздумья истекло. Ты должна была понять, кто я. Теперь выходи из квартиры, нам пора встретиться, Александра».

Саша села на кровати и начала собираться. Она действовала удивительно спокойно и хладнокровно. Теперь, когда никто не угрожал её подруге или семье, от неё требовался лишь ряд элементарных механических действий.

В рюкзак она сложила свой нетбук, приготовила диктофон на телефоне, положила в задний карман брюк острые ножницы для стрижки волос, спицу вставила в носок под штанину. Ей очень хотелось предупредить хоть кого-то, но она уже убедилась в мастерстве своего преследователя и понимала, что тем самым подвергнет своих близких опасности.

Ей не пришло в голову обратиться в полицию. Как и многие, она не доверяла правоохранительным органам и откровенно их боялась. Полицейская форма ассоциировалась у неё с людьми, несправедливо посаженными в тюрьму, с пытками и насилием. Умом она понимала, что далеко не все полицейские таковы, но, если есть вероятность нарваться на неадекватных, бессовестных садистов, на стороне которых сам закон, лучше не рисковать.

Поэтому никогда она не чувствовала себя защищённой. Поэтому она приготовила диктофон для записи и включила его, как только покинула квартиру. Если случится что-то экстремальное, то аудиозапись на суде поможет доказать, что её действия были продиктованы самозащитой. Саша прекрасно знала, что перцовые баллончики и электрошокеры не помогают. Перцовым баллончиком нужно ещё умудриться попасть в лицо, а Саша постоянно нервничает, у неё вечно дрожат руки. Все виды разрешенных электрошокеров, в свою очередь, очень слабые, нужно исхитриться попасть таким прибором в обнажённый участок тела на шее, что для неё снова оказалось проблематичным.

Она могла рассчитывать только на себя и на то, что под руку попадётся, как в древние времена, когда еще не было законов. И их, по сути, и сегодня нет. В серьёзных ситуациях, когда твоей жизни угрожает опасность, ни конституция, ни статьи, ни наказания не играют роли, они становятся лишь буквами, написанными кем-то и где-то. В итоге остаешься ты со своим врагом, и только борьба за жизнь решит исход дела, во время которой хладнокровие сохранит самый тренированный человек или человек с невероятно крепкой нервной системой. Но люди – не солдаты. И Саша не была солдатом.

Она вышла из подъезда. Очень свежо пахло жасмином, на небе сиял круглобокий месяц. В полной тишине шумел тёплый ветер.

Саша увидела его в конце двора у проезжей части – высокая тёмная тень. На голове кепка и капюшон тонкой чёрной кофты. За спиной рюкзак на одной лямке. Незнакомец стоял, засунув руки в карманы. Хотя Саша не могла видеть его глаз, она чувствовала взгляд, нацеленный на неё. Если бы она могла сравнивать, не стыдясь пафоса, то сказала бы, что так на себе чувствуют указание рока.

Саша пошла к нему – вся напряжённая и зажатая, как перетянутая струна. Шаг за шагом, она неторопливо шла к чёрной, высокой тени у дороги. Ей казалось, что эта тень накрыла собой мир. И она находится в самом его центре.

Когда она остановилась, сделав последний шаг, между ними оставалось чуть больше метра. Теперь Саша очень ясно видела его лицо. Самое яркое в его внешности – жёлтые глаза. На самом деле они были просто светло-карими, но подобный оттенок встречается очень редко. Взгляд пронзительный из-за неподвижных, небольших зрачков. Он не выражал вообще ничего, будто вместо души у незнакомца была бетонная стена.

– Меня зовут Кристиан.

– У меня нет ни малейшего желания с тобой знакомиться, – мрачно произнесла Саша.

– Разве? Мне показалось, ты искала меня.

Она нахмурилась, смерив его взглядом, в котором читались сомнения насчёт здравости его рассудка:

– Я тебя не искала. Я пришла сказать тебе оставить меня и мою семью в покое. Я не хочу играть с тобой… или что ты там затеял.

– Ты искала демонов, тянулась к ним, а теперь отталкиваешь то, что сама притягивала к себе. Какое предсказуемое лицемерие! Ты ведь уже ответила на вопрос? Сможешь сказать, кто я?

– Допустим, я скажу тебе. И что дальше?

– Ответь, – мягко сказал Кристиан. В этой мягкости таилась угроза, едва заметная постороннему. Саша поняла, что повторять свою просьбу он не станет. Ей не хотелось играть по его правилам, но пока она была на свободе, можно было повернуть ситуацию так, что она бы разрешилась.

Саша внимательно посмотрела в лицо Кристиана.

– Ты – психопат. Но так как психопаты бывают разными, я должна пояснить. Ты полностью лишён способности сопереживать и не способен поставить себя на месте другого существа, – она нервничала и внимательно наблюдая за его реакцией. – Для тебя нет разницы в понятиях между «одушевлённый» и «неодушевлённый». При этом ты относишься к тому типу людей, которые не умеют лгать. Точнее, они не умеют использовать мимику и голос для притворства. Это случается редко. Похоже на алекситимию, хотя я не уверена. Помимо прочего, у тебя очень бедный эмоциональный диапазон. Ты способен испытывать только спектр эмоций, доступный животным. Ты испытываешь гнев, раздражение, интерес, но тебя почти невозможно напугать. Ты – клинический садист. Тебе нравится причинять боль и страдания тем, кто находится в твоей власти. У тебя высокий уровень самоконтроля, ты – умный и прекрасно понимаешь, чего хочешь. Тебе скучно в этом мире, ты считаешь его уродливым. Ты очень одинок. Во всём мире нет ни одного человека, который мог бы понять тебя, но тебя это не волнует. Ты не ждёшь понимания, и твоё одиночество тебе нравится. А ещё ты, как и любой интеллектуальный психопат, любишь эксперименты на людях.

– Зачем мне потребовалось унижать твою подругу? – тихо спросил Кристиан. По его лицу было невозможно прочесть, что он думает насчёт услышанного анализа.

Саша хмуро ответила:

– У тебя не было такой цели. Теперь я это понимаю. Такие игры тебе не интересны, потому что Ася – слабый противник. И победа над такой, как она, для тебя ничего не значит. Но тебе хотелось узнать меня получше. А ещё показать мне, что иногда люди без внешнего давления совершают странные поступки.

– Например, внезапно бросаются с моста в воду, – тихо дополнил Кристиан.

Саша прошептала:

– Это ты заставил её прыгнуть?

Потом, увидев, как в презрительной улыбке изогнулись его губы, нахмурилась:

– Нет? Но тогда кто?

Он чуть сощурился, глядя в её лицо:

– Тебе интересно?

– Я бы хотела найти ответ на этот вопрос без тебя. Кристиан, словно не услышав ее, сказал:

– Поговорим на ходу.

Саша вынужденно пошла с ним по улице, в любой момент готовясь бежать. Она оглядывалась по сторонам, подмечая камеры у магазинов и на фонарях.

– Я оставила записку о том, с кем ухожу. Если со мной что-то случится…

– Ты не оставила такой записки, – пробормотал Кристиан небрежно. – Ты же не дура.

Саша проглотила ком в горле и ничего не ответила.

«Нельзя убегать. Если убегу, конец и мне и тем, кто мне дорог».

– Расскажи, что ты думаешь насчёт Марины? – спросил Кристиан. – Почему она прыгнула с моста?

– Не знаю, – призналась Саша. – Но триггером является или человек, или какое-то тяжёлое воспоминание. Это похоже на выполнение команды, которая была запрограммирована под гипнозом.

– Примерно год назад она попала в психиатрическую клинику. А всего через месяц пропала. Нашли её пару месяцев назад, полностью утратившей память о своей жизни. Позавчера она выбросилась в реку, – внезапно рассказал Кристиан.

Саша не знала, что на это ответить.

– Я всё перепробовал, но у меня не выходит узнать его имя, – пробормотал он себе под нос. – Никак не выходит. Мне потребуются твои глаза, Александра. Предыдущая попытка провалилась, потому что я слишком много откровенничал, так что я не дам тебе опорной информации. Тебе следует помнить только одно – не смей никому говорить о том, что знаешь меня или видела. Если скажешь хоть кому-то – умрёшь.

– Я никому не скажу, – поспешно ответила Саша, обрадованная таким поворотом разговора. – По всей видимости, тебя тоже… заинтересовало то самоубийство.

– Скажи, Александра, как быстро тебе удалось понять, кто я?

– Сразу, как пригляделась. В клубе.

В глазах его вспыхнули два огонька удовольствия, он улыбнулся.

– Никто не знает о том, что я – психопат. Ни один человек среди моих знакомых.

– Люди не слишком внимательны, – пожала плечами она.

– Я хочу, чтобы ты выжила, Александра, – пробормотал он, едва ли её слыша. – Мне бы это очень понравилось, понимаешь? Это ведь так красиво, если подумать: ты искала меня, а я искал тебя.

Она неуверенно пробормотала, вжав голову в плечи:

– Я тебя не понимаю.

– Ты искала демона, который сам искал тебя. Ты не находишь это симметричным? – спросил он, глядя в небо. – Разумеется, нет.

– Я тебя не искала. Мне просто нравится профайлинг.

– Просто так?

– Просто так.

Он остановился и заглянул ей в лицо:

– Тогда ты умрёшь. Нет ничего более смертельного, чем отсутствие смысла. Если твоё любопытство и твои вопросы лишены первопричины, то лишена первопричины и твоя жизнь, ибо жизнь – один огромный вопрос. Если в ней нет осмысленности, ты обязательно умрёшь. Но только ты лжёшь мне, – добавил он мягко и посмотрел на кулон у неё на шее. – Ты искала меня, Александра.

Всё произошло затем очень быстро. Только что она видела перед собой улицу, Кристиана, огни фонарей, а затем откуда-то из-под земли на рассудок её набросили одеяло мглы, и она потеряла сознание. Перед этим что-то острое вонзилось ей в шею, парализуя тело.

* * *

– Ваше имя.

Саша подняла голову и увидела женщину. Было утро, в больничные окна, закрытые простой, почти тюремной решёткой, струился мягкий свет летнего солнца.

«Я не вернулась домой… Мама, должно быть, в панике».

– Мне нужен телефон, – пролепетала она.

– Скажите ваше имя, – повторила врач терпеливо, глядя на Сашу сверху. – Не можете?

– Почему я здесь нахожусь? Я в больнице? Но со мной всё в порядке…

– Вы не можете сказать своё имя, верно? Или вы не слышите вопрос?

– Меня зовут Мешерева Александра Владимировна, – со вздохом ответила Саша, оглядываясь. Она с удивлением обнаружила у себя за спиной двух врачей. Один из них что-то записывал в телефон.

– Так, – вздохнула Саша. – Вы заведующий? С кем тут нужно поговорить, чтобы мне внятно объяснили, что происходит?

Вероятно, то, что вколол ей Кристиан, ещё действовало, иначе Саша вела бы себя менее адекватно.

– Вы находитесь в психиатрическом диспансере, – ответила врач. – Вас привезли сюда, потому что у вас случился приступ острого шизофренического психоза. Не отвлекайтесь, пожалуйста, и отвечайте на мои вопросы, хорошо? Дату своего рождения помните?

Саша попробовала улыбнуться, потому что происходящее напоминало идиотскую шутку. Она огляделась, тихо вымолвила:

– Тридцатое декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года. Мне ещё нет восемнадцати, вы не можете здесь меня удерживать без согласия моих родителей, а я уверена, что они его не давали.

– Тем не менее, вы здесь с согласия родителей. Врач пока настаивает на том, что вам не следует видеться после того, что вы натворили.

Голова Саши кружилась, она спросила пересохшими губами:

– И что же я натворила?

Саша смотрела на то, как солнечные блики играют на полированной поверхности стола. Эти лучи, весело пляшущие перед ее глазами, как манящий привет из прежней жизни, заставил ее ощутить ноющую в сердце тоску.

– Вы напали на собственного старшего брата вчера ночью. Какое сегодня число?

Саша округлила глаза:

– Это неправда…

– Вам лучше отвечать на вопросы. Какое сегодня число?

– Четырнадцатое.

– Чего четырнадцатое? – врач смотрела на нее практически стеклянным взглядом, и девушка почувствовала себя неуютно:

– Мая, конечно. А вы не помните?

Ей не ответили.

– В каком городе вы родились? – последовал вопрос.

– В Санкт-Петербурге.

– А сейчас в каком находитесь?

– В Москве… – она поняла, что это стандартные проверки на адекватность.

– Сколько пальцев показываю?

– Ни одного.

– Какого цвета обои?

– Тут нет обоев. Тут выкрашенные в бирюзовый цвет стены.

– Это голубой.

– Как скажете.

– Ты слишком взрослая для детского отделения. Да и оно сейчас – на ремонте, так что временно будешь находиться во взрослом, – сказала врач.

– Иди за санитарами, переоденешься, дашь себя осмотреть и отправишься в палату. И всё будет хорошо, если ты будешь правильно себя вести.

– Мне нужно поговорить с мамой.

– Твой врач этого не рекомендовал. Должно пройти время. Он сам тебе всё расскажет.

– Когда?

– Когда нужно будет. Иди за санитарами, – нахмурилась врач. Санитары хотели взять Сашу под руки, но она резко дёрнулась:

– Я сама пойду, всё нормально.

Страх становился сильнее. Социофобия – заболевание сложное. Саша дрожала, как в ознобе. Она знала, что таблеток у неё больше нет. В нынешних условиях паническая атака придёт совсем скоро. Люди вокруг – безумцы, врачи – все казались ей врагами. Солнечный свет отчаянно пытался проникнуть в это мёртвое место, но беспомощно застревал на пыльных окнах. В помещении было холодно.

Сашу заставили раздеться догола при санитарах. Кровь стучала в её голове, как в алый, раскалённый колокол, во рту был привкус соли, а в горле пересохло. Она видела всё вокруг, как в туманной, тёмной пелене.

«Дом совсем близко…, и я так далеко от него. Кристиан. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя! Ненавижу! Если я выберусь отсюда, то чего бы мне это ни стоило, я убью тебя собственными руками!»

Ее осмотрели, затем выдали одежду большего размера и старые тапки с дырками на носках.

Чувствуя себя обезличенной и уничтоженной, Саша брела за медсестрой по коридору. Вид у неё был такой затравленный и несчастный, что женщина, которая давно тут работала, сжалилась над ней и тихонько шепнула:

– Ты не бойся. Просто делай то, что тебе говорят, и никаких проблем не будет.

– Можно мне хотя бы ручку шариковую себе оставить?

– Зачем? – спросила санитарка строго.

– Хочу записывать то, что со мной происходит.

– Потерпишь. Мало ли, для чего ты еще эту ручку используешь.

– А крестик мой почему не вернёте?

– Извини, не положено. Тем более, что он сатанинский, – она вновь строго посмотрела на Сашу.

Александра терпеливо вздохнула:

– Он не сатанинский. Это… египетский анкх, – она поняла, что объяснять этой женщине значение древнеегипетских символов совершенно бессмысленно. – В общем, обещаю, что я его не съем и не попытаюсь использовать в качестве давилки для глаз.

«Как бы сильно мне не хотелось».

– Не положено, говорю же, – уже спокойнее ответила медсестра. – Будешь выписываться, вернут тебе твой кулон. А то можешь в нос запихать или в ухо.

– Если я не ошибаюсь, вы медик, – глядя на ее халат, медленно и саркастично произнесла Саша.

– Я медсестра, и что?

– Поразительно, но это предполагает наличие образования. То есть, вы должны уметь отличать человека, который глотает крестики, от человека, который просто носит их на шее. Если вы этого не умеете и думаете, что я проглочу, то странно, как вы идете рядом со мной по коридору. Вдруг я вас укушу? И как же вы, бедная, живете среди остальных людей? Откуда вы знаете, что они – точно нормальные? Наверняка же кругом – одни психи. Небось, живёте с этой мыслью постоянно. Хотя, люди не психи. Они просто разные, и вы не способны это принять.

Конечно, Саша была зла, но она напрасно доводила медсестру и поплатилась за это тем, что ей долго не давали постельное белье. Впрочем, ей не разрешали сидеть и лежать по причинам, которые ей не удалось узнать. Чуть позже медсестра орала на нее, что она может заразить стулья герпесом, если сядет на них. На мгновение девушка поняла – это именно она сейчас в белом халате, и перед ней явно очень больной человек. Она хотела сказать, что таким способом – через стулья – герпес не передается, даже если он у неё и есть, но решила этого не делать, чтобы не повергать женщину в шок.

Теперь Александра ждала самого страшного. Таблетки. Она была приятно поражена, когда поняла, что тяжелые лекарства ей не дают. Глицин, феназепам по полтаблетки в день перед сном и ещё что-то потяжелее.

Только к концу утомительно тянувшегося дня она смогла осознать произошедшее и задаться вопросом, как долго это будет с ней происходить.

«Он не убил меня и не покалечил. Он отправил меня сюда. Сказал, что я должна быть внимательна… Всё происходящее – снова игра. Если так, то я не могу оставаться здесь долго».

Она ошибалась. Когда слетит последняя листва с деревьев, когда Саша привыкнет к стонам и воплям больных, когда она онемеет от постоянного шока и запущенной социофобии, когда прядь её волос поседеет от напряжения и ужаса, а взгляд сделается диким, как у зверя, когда у неё не останется ничего, кроме остервенелого желания отомстить или умереть… она поймёт, что-либо сбежит, либо останется здесь навек. Кристиан не играл с ней, а просто зачем-то оставил её здесь. Возможно, он задумал так с самого начала, а может, просто забыл про неё.

Ночами – долгими, бессонными, наполненными ужасами, – она думала о своей семье и об Асе. С помощью Аси кто-нибудь мог бы найти её и этого психопата. «Если Ася жива. И если меня действительно ищут».

Бедная Саша не знала, что её почти не искали. Она не знала, что Ася встретилась с Кристианом в третий раз, и с тех самых пор всячески отрицала, что вообще когда-либо была с ним знакома. Она сказала полиции, что Саша ушла из её дома к вечеру. Она не сказала ни о ночёвке, ни о своём недоумении, о страхе, когда не нашла подруги у себя в квартире.

Сначала Саша ждала посетителей. Потом она просто надеялась получить от них хотя бы звонок. Потом она перестала ждать. Под конец Саша решила бежать любой ценой. Гнев, обида, отчаяние и ужас копились в ней долго, пока, наконец, не достигли своего предела.

К тому времени Саша переменилась характером. Она видела насилие, корежащую рассудок нелогичность происходящего, абсурд, быдловатость врачей, несправедливость, смерть и непреходящее безумие. Из тепличных условий своей тихой и мирной жизни она окунулась в ад и очень быстро сломалась, как часто бывает с ранимыми людьми.

* * *

Среди прохожих, словно сквозь чащу плотного леса, по Арбату стремительно шла высокая тень. Мир в её восприятии заглушали большие, качественные наушники, в которых звучала Пауля Калкбреннера. Трек «Square 1» сопровождал Кристиана Фишера до поворота, за которым можно было увидеть сигнальную ленту, полицейскую машину, катафалк из судебного морга и людей с угрюмыми выражениями лиц, по которым всем было ясно, что случилась беда.

По-прежнему не сбавляя решительного шага и не выключая музыки, Кристиан прошел мимо полицейских в тесное помещение двухэтажного хостела, снял на ходу верхнюю одежду, сложил ее на диванчике в приемной и, по-прежнему оглушаемый легким ритмом музыки, вошел в эпицентр локальной катастрофы и человеческого горя, словно любопытствующий турист в музее.

Тело сорокалетнего мужчины зимним, морозным утром нашли работники хостела в недорогой, съемной комнате.

Объект буквально распят и обездвижен, сидя на кровати в следующей позе: рот заткнут кляпом и липкой лентой, руки раскинуты крестом и привязаны к металлической спинке. Ноги разведены в шпагат. Как следствие – порваны связки в области паха. Лодыжки привязаны к ножкам кровати бельевой веревкой. На лице маркером начирканы слезы, этот рисунок реально напоминает слезы, стекавшие ранее по щекам убитого. Улыбка изображена довольно небрежно. Перед телом поставлено зеркало. У жертвы отсутствуют гениталии – изъяты без наркоза.

Помещение пропахло гнилью и нечищеной скотобойней. Медицинский эксперт, инспектор, впервые вызванный на труп, оперуполномоченный дознаватель и еще парочка людей топтались тут, окончательно уничтожая некую мифологическую святость смерти. Кому, как не им было знать, что у смерти святости нет.

Кристиан медленно и дотошно, по-стариковски заложив руки за спину, оглядел помещение, будто оно являлось символическим натюрмортом. Молодой человек зачем-то выглянул за окно, обратил внимание на телефон убитого и приблизил к нему лицо, не прикасаясь и не потревожив желтую, пластиковую карточку с восьмым номером. Наконец, он сдвинул свои наушники с головы на шею.

– Вы ищете мстителя, – голос Кристиана был негромким, но на него сразу обратили внимание. – У жертвы имелось с ним недавнее знакомство. Она загримировалась под ночного мотылька. Амбидекстр. Эксперт подтвердит, что у убийцы тридцать девятый размер ноги, отпечатков вы не найдете.

В полном молчании Вера поправила свои рыжие волосы – густые, непослушные, вьющиеся локоны нахально и упорно выбивались из-под шапочки. Она единственная решилась прервать тишину, в которой никто не заговаривал с Фишером.

– Почему амбидекстр?

Ненавижу объяснять. Чувствовать, как безжалостно тонет драгоценное время, смысл, истина.

Но им необходимы именно слова.

Кристиан пробормотал:

– Узлы на лодыжках завязаны правой рукой – очень туго, умело, но синяки на шее оставлены сильной и уверенной левой. То есть, убийца одинаково хорошо владеет двумя руками. Убитый мужчина перед смертью сам снял одежду, сел на кровать, позволил связать себе руки и заткнуть рот кляпом – такое возможно, если он предполагал сексуальную игру с женщиной.

– Или ему угрожали оружием, – встряла Вера.

– Перестань пытаться думать логически, тебя это не красит, – процедил Кристиан. – Если он не сопротивлялся из-за нацеленного на него оружия, то почему стал сопротивляться, когда она развела его ноги в шпагат? Причём, активно сопротивлялся, уж ты-то могла заметить!

Щёки Веры стали пунцовыми от гнева, но она решила не давать Кристиану удовольствия видеть её эмоции. Кристиан продолжил:

– Чтобы он не выплюнул тряпку, сверху её заклеили скотчем. Ах, да… – он подошёл к столу, в центре которого лежал телефон убитого. – Изучите послание, которое нам тут наверняка оставила преступница. У меня есть предположение, что она больше не хочет убивать. Если убийство и случится ещё раз, то очень нескоро. Требуется время… – он всё еще смотрел на телефон, – требуется время на перезарядку.

– Ты не прав, Крис, – Вера решила озвучивать всеобщее мнение. – Преступление совершено аккуратно, хладнокровно, талантливо и с предельной жестокостью. Девица получала удовольствие от процесса.

Кристиан прервал ее, уже выходя в коридор:

– Не знаю насчёт удовольствия, но человеческая нервная система не способна на пролонгированные сильные реакции такого типа, как это преступление. Она всё продумала, до мелочей, но убийство совершено эмоционально. Такое даётся очень нелегко. Здесь она явно выплеснула ярость огромной силы, которая копилась в ней, наверное, месяцы, – Кристиан подошёл к окну. – Даже если она и убьёт вновь, на это нужен очень серьёзный повод и большое количество времени на подготовку – она очень осторожна. Это окно было открыто изначально, когда нашли тело?

– Да, – пожала плечами Вера.

– Почему? Убийца вошла и вышла через дверь. Посторонних следов на подоконнике нет, – Кристиан нахмурился, рассматривая окно. – Ни единого. Мне это не нравится. Я напишу Диме о том, что думаю.

Он развернулся и, не прощаясь, собрался выходить из хостела.

Кристиан услышал вслед:

– Мне сказать Диме, что ты взялся за заказ?

– Пришли материалы на почту, – не оборачиваясь, бросил он. – Я совершил серьёзную ошибку, но пока не понял, где, конкретно.

Уже когда он был у машины, Вера догнала его.

– Ты сегодня опять едешь за город?

– Мне не нравится твоя внимательность, – пробормотал он, взглянув на девушку.

– Каждое двадцать первое февраля уезжаешь. Кстати, спасибо, что выставил меня дурой!

– Я много раз просил тебя не требовать от меня объяснений моим выводам. Я не люблю пояснять, – скороговоркой ответил Кристиан. – В этом нет смысла. Общайся с Димой, у него дедукция лучше развита, и он обожает ею щеголять.

– Понятно-понятно. Я просто хотела убедиться, что ты уезжаешь. Мы планируем пирушку на двадцать третье число.

– Давай без меня.

– В принципе, это даже хорошо, – пробормотала Вера. – У тебя телефон звонит.

Кристиан взял трубку, глядя вслед патологоанатому.

– Ей удалось сбежать, – голос в телефоне звучал напряженно. – Должна направляться в сторону Москвы по дороге…

– Я понял, – отрезал Кристиан. – Спасибо. На этом наше сотрудничество заканчивается. Я переведу остаток суммы на ваш счёт.

* * *

К семи часам вечера тьма, разбавленная снегом, принимала в ледяные объятья машину Фишера. Из динамиков доносилась музыка, на любого другого производившая резко негативное впечатление. Этот трек группы Alien Vampires был чудовищен не только по композиции и стилю, но и по смысловой нагрузке. Вереща и грохоча в минорной лихорадке ярости, он встряхивал пространство, как грязную тряпку, и вызывал головную боль.

Кристиан слушал без видимого неудовольствия, но и, не выказывая того, что мелодия ему нравилась.

В моменты особенно пронзительных звуков в композиции, он с силой вдавил стопу в педаль тормоза, поворачивая машину к обочине. Послушно сделав скользящее, круговое движение, авто остановилось, слегка накренившись к канаве. Кристиан выключил колонки.

Фары внезапно полоснули монохромным светом по мгле, из которой призраком вынырнул длинный силуэт темноволосой девушки – копии Самары из нашумевшего фильма ужасов. Кристиан успел увидеть в широко раскрытых, светлых глазах, отразившиеся огни фар. А потом, покачнувшись, призрак упал, хотя с BMW и не столкнулся.

Кристиан улыбнулся и лениво откинулся на спинку сиденья.

Нашлась, наконец. Ты предсказуема.

Кристиан взглянул на часы, проверил травматическое оружие в чехле и вышел из машины, накидывая на голову широкий капюшон раскрытого пальто, спасаясь от немилосердного, ледяного снегопада.

Свет фонаря быстро отыскал распластанную на грязном асфальте девушку – высокую, страшно худую, в старом бабушкином халате и в ночной рубашке до щиколоток.

Кристиан молча рассматривал ее, пока на ее спину падал снег.

Похоже, за ней очень плохо следили. Хуже, чем я велел. Цвет кожи бледный, а на лице видны странные шрамы, уродующие ее, еще свежие, словно она регулярно ковырялась в них. Я не нахожу это удивительным – возможно, это нервное самошрамирование. Волосы не так давно вымыты. Ухаживала за собой? Температура тела примерно тридцать четыре градуса. Она передвигалась босиком около часа.

Кристиан без труда поднял ее, перекинул через плечо, и, быстро стянув со спинки заднего сиденья плед, положил туда свою находку. К аптечке он не притронулся, проверять состояние девушки явно не собирался. Он просто развернул машину и поехал обратно, в город.

Ее шрамы были неуместны, как случайный мазок краски на идеально спланированном чертеже. Они покрывали не только лицо, но и руки, не являясь следствием болезни – он хорошо узнавал признаки чисто механических повреждений кожного покрова.

Тем временем, Саша приходила в себя. Она ошеломленно приподнялась, дрожа от дикого озноба, покачиваясь и озираясь по сторонам с повадками дикой лисицы. Затем светло-серые глаза, не мигая, впились в отражение водителя, изучая его. Брови ее, наполовину бритые, низко сдвинулись к переносице.

Она молчала. Внезапно Саша резко подалась вперёд, и в шею Кристиана едва не впилась игла. Благодаря быстрой реакции ему удалось перехватить её запястье.

– Ты не хочешь знать, куда я тебя везу и что с твоими родителями? – спокойно спросил он, одной рукой продолжая управлять машиной. Но взглянув на Сашу, он резко остановил машину и перехватил вторую её руку. Там тоже была игла. Он улыбнулся:

– Какая умница! А что у тебя ещё с собой?

Вместо ответа Саша вцепилась клыками в его руку. Клыки показались Кристиану слишком острыми.

– Ты зубы себе точила, что ли?

Она не ответила. Во всём её существе яростно горело желание убить Кристиана любой ценой, даже если придётся умереть самой.

Если честно, я ожидал, что она будет зла, но…

Саша с неожиданной силой вырвала свои руки из его хватки, а затем потянулась к его глазам. Внезапно она почувствовала слабый укол в области шеи.

– Поспи немного, – шепнул Кристиан, убирая шприц.

– Мразь… – Саша застонала от ярости. – Я убью тебя! Глаза тебе вырву и сожрать заставлю!

– Поэтично, – меланхолично отозвался Кристиан. – Начинаю думать, что мы сработаемся.

– Что ты… несёшь? – сонно пролепетала Саша, а потом закрыла глаза.

Сильная, решительная, отчаянная. Держится пойманным зверем, готовым вцепиться мне в глаза при том, что я объективно сильнее. Она даже не пытается задуматься о собственном поражении или слабости.

Любопытно. Она не попыталась вызнать хоть что-то о своей семье. Она не попыталась манипулировать мной. Она немедленно попыталась меня убить – это было самым важным её приоритетом. Почему?

Когда Саша пришла в себя, тело её было слишком тяжёлым, чтобы шевелиться. Она рассеянно посмотрела в окно. Мимо промелькнул указатель на Москву. В ней робко шевельнулась надежда на то, что Кристиан везёт её обратно, к родителям, но она понимала, насколько далека эта мысль от реальности.

Язык её не слушался, так что задавать вопросы она не могла. По щеке её стекала собственная слюна, сглатывать было трудно, очень ломало пальцы рук и ног. Любое положение тела в пространстве казалось неудобным.

– С твоими родителями всё хорошо. С друзьями тоже, – обратился к ней Кристиан, увидев, что она проснулась. – Отец и братья уже думают, что ты мертва и ищут твоё тело. Только мать надеется, что ты жива. В доме царит угнетающая атмосфера. Им без тебя плохо.

Саша молча смотрела на Кристиана, ненавидя собственную беспомощность.

– Но я не повезу тебя домой, – отрезал он. – Так вышло, что я уже занят делом, и его нужно закончить. Я не могу немедленно приняться за твоё. Ты немного мне поможешь, и мы выясним, на что ты годишься.

Способность говорить тем временем стала к ней возвращаться. Саша сказала:

– Я убегу, хочешь ты того или нет.

Кристиан молчал. Взгляд его казался спокойным и задумчивым. Наконец, он произнёс:

– Ты погибнешь, если убежишь.

– Мне наплевать.

Он заинтересованно сказал:

– А как же твоя семья?

– Ты ничего не понимаешь. Ты и впрямь слепой… Ты умрёшь, Кристиан, – тихо протянула Саша, глядя на него. Ты будешь страшно умирать.

– Очень может быть. Но не от твоих рук, – ответил он спокойно.

Чего именно я не понимаю, сумасшедшая? Не пытаешься ли ты сказать мне, что отчаялась когда-либо вернуться домой? Я в это не верю. Даже не пытайся строить из себя человека, которому нечего терять, это нелепо.

– Почему ты выбрал своей жертвой меня? – спросила Саша.

– Я уже говорил, что не выбирал тебя. Мы нашли друг друга. До тебя были другие.

– И что с ними стало?

– Исчезли из моей жизни, – легко ответил Кристиан. – Точнее, я был вынужден заставить их исчезнуть.

– Ты убивал их? – презрительно спросила она.

Кристиан медленно покачал головой:

– Нет. И да, в каком-то смысле. Им было слишком интересно кое-что знать обо мне, Александра. И я пару раз ошибся. Иногда истина убивает.

– Бесполезно, – мрачно отсекла Саша. – Говоришь загадками, напускаешь туман. Мне наплевать. Ты обыкновенный маньяк, мне нет дела до твоих секретов. Я просто хочу, чтобы ты заплатил за то, что сделал со мной.

– Всего-то?

– Может ты окажешь мне любезность и убьёшь себя? – саркастично поинтересовалась Саша.

– Ты ещё пожалеешь о том, что говоришь.

– О, едва ли!

– Я заплачу за то, что отдал тебя в ту клинику. Но ты не будешь этому рада. Через три дня тебе не захочется от меня убегать.

Саша нервно рассмеялась:

– Как же ты ошибаешься!

Кристиан проигнорировал её.

Перестав смеяться, она некоторое время смотрела на него уже более спокойно и осмысленно, хотя чёрная ненависть осталась в глубине ее глаз.

– Знаешь, что я думаю, Кристиан? Я думаю, ты взял на себя какую-то роль. Ты придаёшь ей большое значение, хотя по факту она – пустышка. У твоей деятельности всего одна цель – тешить твоё непомерно раздутое эго. И ты думаешь обаять меня. Ты думаешь, я сочту тебя интересным, поверю в то, что ты – кто-то значимый. Но ты не значимый, Кристиан. Ты просто творишь хаос вокруг себя, потворствуя больным желаниям. И что бы ты ни придумал, как бы ты ни изощрялся, я очень быстро докажу тебе, что в твоей деятельности просто нет горячо любимого тобой смысла…

– Заткнись!

Это было сказало ледяным тоном, который даже обескуражил Сашу. Кристиан смотрел на неё с едва заметной гримасой искреннего отвращения. Она кожей ощутила в ту секунду опасность своего положения. Это хлёсткое слово – первая и единственная произнесённая вслух грубость, прозвучала, как сигнал тревоги.

– Я заплачу за то, что сделал с тобой, – в полной тишине произнёс Кристиан. – И ты станешь тому свидетельницей. Я позволю тебе огрызаться, шипеть и вести себя, как истеричка. Можешь вновь попытаться выколоть мне глаза. Но есть то, чего я тебе не позволю. Не смей быть необъективной. Даже не пытайся говорить неправду и ошибаться. Потому что если я пойму, что ты такая же, как остальные, то избавлюсь от тебя и забуду, позаботившись о том, чтобы твоё тело никогда не нашли.

Когда небо перестало крошиться на город сединой мертвого снега, и утих свирепый, словно припадочный, ветер, машина въехала во двор многоэтажного дома на Давыдковской улице. Им являлась одна из тех редких построек, на крышах которых стояли башни – они придавали зданию таинственный вид.

Едва Кристиан открыл машину, Саша попыталась бежать, но ослабевшие ноги её не слушались. Он заткнул ей рот рукой и заставил ковылять подле себя к подъезду. Это удавалось ей не без труда – разбитые о лед и асфальт ноги едва ворочались, выполняя свою функцию.

– Добрый вечер, Кристиан, – приветствовал Фишера охранник в будке у входа в подъезд.

– Добрый вечер, Антон Семёнович, – вежливо ответил он, запихивая свою жертву в подъезд.

Саша с силой укусила Кристиана за палец, и тот небрежно выпустил её из своих рук. Дверь в подъезд с щелчком открылась. У Саши не получилось её открыть. Кристиан за шиворот потащил её к лифту.

Она понимала, что кричать бесполезно по реакции охранника в будке.

В крохотной кабине лифта, оснащенной зеркалом, оказалось слишком светло, но эти двое не стремились смотреть друг на друга. Девушка неподвижно стояла, сцепив пальцы рук домиком и скрестив ноги, опираясь на стену и съежившись.

– Похоже, тут никого не удивляет род твоей деятельности.

– А ты знаешь, чем я занимаюсь? – флегматично поинтересовался Кристиан.

– Мир спасаешь? – поинтересовалась Саша с сарказмом.

– На целый мир меня пока не хватает, – совершенно хладнокровно ответил он.

– Бедный мир! Как же он без тебя?

Саша думала, что взбесит его, но он почему-то только молча улыбнулся.

Она со страхом дернулась в сторону от Кристиана, когда тот помог ей опереться на себя, едва гостья покачнулась.

На двери квартиры значились серебристые символы «97».

В пустой, аккуратной прихожей она обняла себя руками и осталась стоять на пороге, не сходя с темного, колючего прямоугольника коврика. Жмурясь от света, она смотрела вниз, будто ее полуголой втащили на сцену.

– Тебе неприятны прикосновения? – заинтересованно спросил Кристиан. – Любые?

Девушка окончательно вжалась в стенку и мельком посмотрела на ключ, висевший на гвоздике рядом.

– Да, любые, – с нажимом произнесла она.

– Какая ирония! Случай насилия в раннем возрасте? – холодная флегматичность в голосе обожгла тревогой.

Саша метнула в него колючий взгляд:

– Я не настолько предсказуема.

– Именно настолько, просто не хочешь этого признавать, – ответил он, с явным сомнением в голосе.

Саша огляделась. В квартире было безукоризненно чисто. Минимум мебели и предметов, все идеально сочеталось по цветам, составляя обстановку. Возникало впечатление, что это – картинка из страниц журнала о ремонте и дизайне помещений.

Кристиан кивнул в сторону одной из пяти пар одинаковых, серых домашних тапочек:

– Надевай. Ванная прямо перед тобой, по коридору. Не закрывайся.

Саша не изменила своей позы и говорила, опустив голову:

– А если закроюсь?

– Ты можешь это сделать, но эта дверь не станет для меня препятствием, если я вздумаю к тебе заглянуть.

Саша задрожала. Сбывалось худшее её предположение. От отвращения она не смогла заставить себя говорить.

– Почему, конкретно, я здесь нахожусь? – наконец, выдавила она.

Он подошёл к ней, и Саша буквально вжалась в стену, глядя на него с ненавистью, в которой читалось обещание наброситься на него при малейшем признаке опасности. Кристиан разборчиво рассмотрел её лицо, шею, руки.

– Самомнение женщин странно устроено, – проронил он, рассматривая её ключицы и задержавшись взглядом на ее губах. – Оказавшись в подобной ситуации, они думают, что мужчине от них может быть нужно только одно. Александра, – он посмотрел ей в глаза, – боюсь, ты не отдаёшь себе отчёт в том, как сейчас выглядишь. К тому же, составляя мой портрет, ты должна была догадаться, что я не имею привычки грубо домогаться женского внимания. Оно мне до лампочки.

Он ни разу не коснулся её, хотя Саша чувствовала, что ему хочется провокации.

– Просто иди в ванную. Тебе же наверняка хочется нормально вымыться.

– В клинике мне тоже запрещали закрываться, – прошипела она.

– Я разрешаю тебе закрыться. Но тебе следует помнить, что любой замок – это иллюзия безопасности, – Кристиан отошёл от неё, и Саша смогла вдохнуть свободнее.

– Ты не понял, – от страха в ее хищно обострившихся чертах не осталось и следа. – Меня нельзя запугать угрозами и заставить подчиниться. Ты уничтожил мою жизнь, мне нечего терять. Или интересно, как я поведу себя? Очень просто. Я действительно сбегу так или иначе, – при этом продолжала стоять на пороге. – А если выпадет хоть малейший шанс, попытаюсь тебя прикончить.

– Думаю, ты сможешь размышлять более адекватно, когда придешь в себя, – спокойно ответил Кристиан. Саша переглянулась с Фишером, и сумела выхватить в его взгляде легкую заинтересованность.

Перестав обращать на свою гостью внимание, он снял пальто и вытащил из темного чехла ноутбук. Действуя на автомате, поставил чайник на плиту, включил компьютер и расстегнул две пуговицы на черной рубашке.

Саша же, в свою очередь, дикой мышкой перебежала в сторону ванной комнаты.

Странно. Перестала сопротивляться?

Пока кипятилась вода, Кристиан внимательно смотрел в монитор. Материалы по делу уже пришли на почту.

«…гениталии убитого частично обнаружились в его пищеводе и желудке. Судя по их состоянию, были проглочены за несколько часов до смерти. Убийца заставила жертву смотреть на себя в зеркало при этом».

«Длина ладони преступника – восемнадцать с половиной сантиметров».

«Одежда убитого аккуратно сложена у кровати».

– Она педантична, ее ярость хладнокровна. Девушка взяла из вещей телефон, оставила нам сообщение, положив гаджет в самый центр стола, – бормотал Кристиан, постукивая по своим губам кончиком шариковой ручки. Блокнот лежал рядом.

Чайник выключился, издав характерный щелчок и испустив вверх, как долгий выдох, теплую струю пара из носика. Кристиан, почти не глядя, кинул в кружку полторы ложки заварного кофе. Он добавил туда кипяток и немного мускатного ореха.

Через некоторое время он заметил, что вода в ванной не шумит уже давно, а гостья не появляется в комнате. Он отставил в сторону кружку с кофе, и пошел в свой кабинет. Увидев за занавеской перед выходом на балкон тонкий силуэт девушки, он медленно встал у стены, скрестив руки на груди.

– Представляю, с каким разочарованием ты обнаружила, что в ванной нет ничего острого.

Саша медленно повернулась к нему, выглядывая из-за занавески. Кристиан вытащил из кармана крохотный ключик и подбросил его в ладони:

– Полагаю, ты думала, как пробраться на балкон.

– Я всё равно убегу, – уверенно и спокойно ответила ему она.

Кристиан снисходительно улыбнулся, кивнув каким-то своим мыслям и, глядя в сторону, заметил:

– Спать в наручниках очень неудобно. Я прикую тебя, если ты попробуешь еще раз.

– Можешь рискнуть, – хрипло отрезала она.

Он мотнул головой в сторону кухни:

– Тебе нравится кофе?

– Ты придурок? Какая тебе разница?

– Вежливость. Ты в первый раз в агентстве, и я проявляю гостеприимность.

– В агентстве? – беспокойно переспросила она. – Что за агентство?

– Скоро ты сама всё поймёшь.

– Повторяю, я не намерена участвовать в твоих играх. Мне всё равно, чем ты занимаешься!

– Ну, разумеется. Собираешься продолжить детскую истерику… Если всё же хочешь кофе, идем на кухню, – он спокойно повернулся к ней спиной. Саша уже успела заметить, что он не расстается с оружием на поясе. Но она смотрела на него без опаски. С завистью.

Я не привык к тем, кто в каждый момент ждет битвы. Людей, утверждающих, что им нечего терять – много, но это почти всегда – бахвальство. На самом деле каждому есть, что терять. В первую очередь – надежду.

У Александры не могло не быть надежды – так я думал. Её семья и близкие в порядке. Её жизнь ещё может наладиться, если она убежит от меня. Она не станет ни убивать меня, ни рисковать собой. В первые секунды встречи со мной ею двигала ярость. Но сейчас она приходит в себя.

Всем есть, что терять. Я отвык от людей, которых можно назвать отчаянными. Александра слишком умна, чтобы не понимать своей ситуации, поэтому она будет осторожна.

В кухне Саша, словно кошка, села на стул, поджав под себя ноги. В ней чувствовалось стремление всюду занять минимальную площадь в пространстве. Она смотрела на черную луну, отражающуюся в кофейной чашке, ее взгляд маскировал напряженную работу мысли.

В тишине Кристиан продолжал переключать фотографии с одной на другую, щелчки мыши казались оглушительно громкими, они отсчитывали время до некоего важного момента.

Неожиданно девушка отошла от стола, кружка выскользнула у нее из рук. Саша живо схватила острый кусок керамики и без колебаний прижала к своему горлу. Глаза её в ту секунду, как ни странно, были ясными и серьезными. Взгляд экзальтированного мученика – он не взбешен, не во власти эмоций. Саша казалась собранной и владеющей собой, но ее выдавал тревожный блеск глаз.

– Ты дурак и ничего не смыслишь в людях! Не всех можно запугать и не все поддаются контролю, – безмятежным тоном произнесла она, беря ответственность за спокойствие того, перед кем совершает суицид. – Ты кое-что не учёл. То, что я видела там… То, что было со мной там… покалечило меня. Кем я вернусь домой, даже если и сбегу от тебя? Кем я стану, если убью тебя? – она горько усмехнулась. – Посмотри на меня! Я боюсь людей до такой степени, что мне страшно кого-то звать на помощь. Я не смогу работать, не смогу влиться в социум. Но, знаешь… после всего, что я увидела – я не хочу в него вливаться. Я не хочу жить в мире, где такое могут сотворить с человеком! Я видела, как истязают больных. Я смотрела и не могла понять… кто это передо мной… Эти существа в белых халатах были похожи на людей, но они не были людьми. Они не действовали, как люди. Я не хочу дышать с ними одним воздухом! Я не хочу знать, что они существуют. Я не могу этого вынести!

– Эта кружка мне нравилась, – хмуро сказал Кристиан, с сожалением рассматривая осколки. Он перевел взгляд на девушку и флегматично отметил:

– Ты не станешь резать себе горло. Это очень сложно, а ты не обладаешь должной физической силой и сноровкой.

Саша посмотрела на него ничего не выражающими, кроме решимости, глазами, и твердо отметила:

– Мне плевать, что ты сделаешь с моим телом!

Я действительно не привык к несчастным безумцам, внутренне свободным от каких бы то ни было условностей.

Страхи большинства людей и их привязки обычно предсказуемы – пропажа денег, дома, спортивной машины. Со смертью близкого человека бывает проще справиться, потому что для многих она не несет столько последствий, как сгоревший дом. Люди отрицают подобные уличения, и это похоже на непризнание фаллических символов в своем сне или утаивание позорных, вредных привычек. Но это – правда, человеческий ресурс денег не стоит, а вот вещи стоят очень дорого и заменить их бывает труднее. Что такое эта ваша одушевлённость, честное слово?

Ее лишили всего, и свобода с отчаянием последней степени прорвались сквозь каждую пору ее кожи во внешний мир. На целую секунду она заставила меня любоваться этим стихийным движением доведенного до ручки эго.

Кристиан медленно встал со стула, не отрывая взгляда от руки Саши у ее горла. А потом на темно-серый кафель с шумом брызнула ярко-алая струя крови.

Александра улыбалась. В этот момент любой другой человек понял бы, как ужасно связываться с сумасшедшими.

Кристиан подхватил падающую девушку, удивившись ее ненормальной легкости. Он вытащил тонкий, тканевый ремешок из ее халата и быстро перетянул место порванной раны.

В глазах Саши мерцающими бликами мелькнула паника. Девушка шевелила губами, и он предположил, что это – попытка сказать «помогите», но услышал:

– Прекрати…

После того, как человек каким-то чудом перерезал себе горло, счет идет на секунды. Шанс спасения самоубийцы – невероятно мал, при условии, что порез достаточно силен и сделан правильно, что бывает редко. Увы, гостья постаралась на совесть и, скорее всего, заранее тренировалась.

Кристиан вытащил с полки кухонного шкафа довольно большой, металлический чемоданчик аптечки и закатал рукава. Он собирался задержать кровотечение и убедиться, что нет повреждений трахеи. Но дышала безумная гостья нормально. Колотый порез возник от удара моментально, однако он не имел должной силы – видимо, Саша совсем ослабла, что и спасло ее, по большей части.

– Не шевели головой, – приказал Кристиан, не обнаружив на лице у Саши и тени волнения.

Девица смотрела на своего спасателя с ужасом.

Кристиан прокомментировал:

– Я сделаю тебе укол гемостатика. Он немного повысит свертываемость крови.

Переворачивать девушку было нельзя, пришлось вводить лекарство в вену на руке.

Страх в лице Саши быстро перерастал в отрешенность. Она закрыла глаза.

– Рано или поздно это бы произошло, – безжалостно изрек Кристиан. – Рано или поздно ты бы поняла всё то, что видела в больнице, и это сломало бы тебя, Александра. Даже без меня тебя бы заперли и никогда не выпустили, чтобы ты не могла вмешиваться в покой и благосостояние граждан, населяющих этот замечательный город, полный образованных и хорошо замаскированных психов. Ты спросила, кто истязал людей там, в больнице? Ты спрашиваешь, потому что для тебя есть разница между людьми и не-людьми. Ты спрашиваешь, потому что знаешь, как соответствовать слову «человек». Там были нелюди, Александра. Скоро ты узнаешь, как их ловить, – он улыбнулся ей. – Я научу тебя. Но для начала, как я и говорил, тебе придётся выжить.

Не открывая глаз, она пошевелила губами, издав хриплое, но полное сдержанного огня, упорства:

– Я всё равно однажды снова убегу! Я у-бе-гу… Чего бы это ни стоило!

Кристиан понимал – ни рамки морали, ни оковы законности или шаткие нормы поведения не остановят ее, если что-то пришло ей в голову.

Он молча, с задумчивостью, удерживал на себе ее звериный, нечеловеческий взор, будто читая что-то, одному ему ясное, не пугаясь, не злясь, а внимательно и глубоко впитывая невербальную, жизненно важную информацию. Он ощутил, как она перетекла к нему в мозг неизвестным вирусом. Ему на мгновение показалось, что земля на секунду остановилась, а затем пошла вновь, отсчитывая первые минуты своего рождения.

– Скоро ты почувствуешь сонливость, – неторопливо обронил он, наконец. – Я надену на твою шею фиксирующий воротник.

Опасная сумасшедшая вновь закрыла глаза.

Когда Фишер аккуратно перенес девушку в спальню, она и не думала сопротивляться, замороженная невиданной хладнокровностью своего случайного и очень странного мучителя.

Кристиан приковал ее запястье наручником к спинке кровати.

– Посмотрим, насколько тебя хватит, – пробормотал он и вышел.

«…конкретно смерть наступила от удушья. Жертва подавилась в процессе проглатывания собственной плоти».

«На сотовом обнаружено не отправленное сообщение. Его убийца адресовала криминалистам».

Фишер внимательно посмотрел на сфотографированный экран телефона:

«У убитого выродка нет будущего кроме того, в котором он бы продолжал творить зло. Не ищите меня, у вас хватает нераскрытых дел. Я сама никогда себя не прощу и больше не подниму руки на человека».

Что-то во всём этом казалось Кристиану не типичным до болезненного ощущения в голове.

Он встал и аккуратно вытер с кафеля кровь, тщательно прополоскав в раковине тряпку. Затем вернулся в комнату, где находилась Саша. Это помещение спальней не являлось. Кровать, кресло и шкаф, расставленные без ковра, не скрывали пустоты пространства, а, напротив, подчеркивали ее.

Убедившись в том, что наручник находится на месте, а рана не открылась вновь, Кристиан расположился в кресле подле кровати, поставил на табуретку перед собой компьютер и, закинув руки за голову, начал заново всматриваться в фото.

Он закрыл глаза, замедляя свое дыхание. В темноте сознания перед ним вспыхнула пирамида, разделенная на семь этажей разного цвета – от красного внизу, до фиолетового вверху. Она приближалась до тех пор, пока не стала огромной, и Кристиан не оказался внутри лифта. Он нажал на четвёртую кнопку, и машина бесшумно заскользила вверх. Кристиан вышел в комнату хостела. Ещё живой, но привязанный к кровати человек, с ужасом смотрел куда-то за спину Фишера.

– Кто ты? – прошептал Кристиан.

Спустя несколько секунд, в полной тишине, он вдруг услышал цокот каблуков – так постукивают туфли на тонких, высоких шпильках. Вон она ступила на ковер, и вновь вокруг становится мучительно тихо. Кристиан вслушивается, потому что за завесой лживого молчания скрыт ответ.

– Это экшен, представление для зрителя, – шептал он, внимая аромату тонких, нежных духов, имеющих в своей основе белую розу. – Всё убийство по времени тянется около часа. Девушка явилась к нему на закате, а вышла лишь поздней ночью. Что же она делала все остальное время?

* * *

Подъем в больнице для отверженных начинался в семь. Сначала Саша вместе с другими в отделении получала лекарства. Потом у нее было несколько минут на то, чтобы заправить койку и пойти на завтрак. Душевые кабинки здесь не закрывались, туалет тоже, справлять нужду и приводить себя в порядок можно было исключительно под присмотром не только медсестер, но и любознательных больных. Обязательным также было еженедельное омовение, но на это обычно не обращали внимания.

Никогда Александра не оставалась одна – ни в палате, ни в коридоре, ни в туалете. Просыпаться раньше всех было можно, но не слишком рано. Не заснуть снова было нельзя, и, если кто-то не спал – его обкалывали успокоительным. Ни минуты свободной жизни не только для тела, но и для разума. Саша задыхалась от нехватки личного пространства и царящего вокруг безумия.

Развивающие игры и трудотерапия, как в Советском Союзе – описание их висит в коридоре первого этажа, оно выбито золотистыми буквами на красном фоне. Под ним подразумевалась уборка во дворе. Обычно больные радовались любой тяжелой работе, если она проходила на улице, когда было не слишком холодно. Пациенты расчищали снег, мыли палаты, особо провинившиеся полировали туалеты до блеска под присмотром дежурных.

Перед обедом давалось сорок минут свободного времени, но, конечно, оно проходило в кругу наблюдения и больных, и санитаров. Затем запихивание в себя пищи, таблетки. Александра поняла, что если быть вежливой и помогать санитаркам, не ругаться, то с тобой обращаться будут немного иначе. Но это только в ее отделении. В первом отделении никому не разрешалось гулять по коридорам, сидеть можно было только на одном месте, а лежать запрещалось вовсе. Ты ничего не делаешь, и всё твое время проходит в компании тяжелобольных – либо связанных, либо представляющих из себя пародию на человека: с выпученными глазами и бессмысленно поднятыми бровями. Они пытались есть друг друга, несли околесицу, бились головой об стены и мочились прямо в палатах. Окна не открывали никогда, убираться заставляли больных.

Александра быстро перестала повторять себе, что так не бывает. Одна из лояльных медсестер объяснила:

– Финансирование везде разное. Руководство тоже. Даже если сюда и приходят изначально помогать, то с годами среди этого всего поневоле очерствеешь. И убивали тут психи, и калеками сестричек оставляли. Знаешь, как страшно начинать тут работать? Помню, в свое первое дежурство, ложусь спать в коридорчике на диване. Просыпаюсь от того, что на меня лег голый старик и пытается облизать мою щеку. Мы не спим, платят нам копейки, и роста карьерного, считай, никакого. А психи заботу, само собой, не ценят, вот, наверное, работники и черствеют. Но еще от начальства многое зависит, конечно, – она замолчала, решив, что сболтнула лишнего.

Про первое отделение она сказала так:

– Ад кромешный, что есть, то есть. Ты не серди врачей, а то мигом туда попадешь. Оттуда годами не выходят, там и избивают больных и что только не делают. Ну, да… понимаешь, сюда никто не идет работать, поэтому в первое отделение нанимают, ну… – она замялась почему-то стыдливо, – всяких разных.

– Но ведь такого не может быть, – прошептала Саша, хватаясь за голову. – Мы же в паре километров от Москвы!

– А это, милая моя, уже много! Ты возьми хотя бы любую больницу на крайней ветке метро. Прогуляйся-ка по Марьиной роще часиков в одиннадцать вечера или по Люблино. Чем дальше от центра, тем хуже.

Отбой – в девять часов после просмотра повторяющихся мультиков, основной их чертой является полное отсутствие логики и смысла.

Больные второго отделения – это «овощи», не пригодные работать, неадекватные, не умеющие за себя постоять, старики. У них нет особенного расписания, и они почти не покидали вонючих, грязных коридоров, они – рабы системы тотального контроля. Ходячая иллюстрация душ в царстве под надзором Аида.

Первое отделение – самое страшное, туда кладут агрессивных пациентов. Какое-то время именно среди них лежала Саша. Из него она выбралась только с помощью чуда и собственного самообладания. Если здесь изнасилуют девушку, ни одна разумная душа не узнает и не поможет. Врач сочтет слова больной за бред… И докажет это элементарно, если потребуется. Если пациента покалечат – та же история.

Впервые за десять месяцев Саша проснулась после рассвета, и это напугало ее непривычностью, неправильностью, нереальностью. Она инстинктивно задержала дыхание, ее сердце забилось быстрее, а взгляд заметался по сторонам, не находя ничего знакомого. Нещадно болела и чесалась шея, а еще – рука в области запястья, стянутом наручником. В комнату сквозь плотные занавески лениво просачивался дневной свет. Вместо гробовой, нездоровой тишины огромной больницы Саша услышала гудящее, многоголосное пение проснувшегося города. Она ощущала жизнь в этом звучании, недоступную ей, запретную, сладкую. Один этот звук умиротворял её. Вместе с ощущением жизни, нормальности и свободы к ней понемногу возвращались воспоминания о том, каково это – не существовать среди безумия в атмосфере полной бесправности и обезличенности.

Саша многое поняла в больнице. Например, она знала, если позволить больным ходить в своей одежде, это может поднять им настроение, они станут относиться к больнице более доверительно. Если же позволять не очень тяжёлым больным оставаться в одиночестве и дать им побыть в душе около пяти минут без чьего-то надзора, это поможет им не утратить человечность. Достаточно не бить, не кричать и позволять человеку иногда разбираться со своими мыслями, дать ему вести дневники, позволять рисовать, и половина лечения для такого больного будет выполнена. А если в расписание добавить прогулки на свежем воздухе в тишине, то процесс реабилитации ускорится. Но в больнице было сделано всё наоборот. Она больше напоминала концентрационный лагерь.

Кристиан дремал, откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову к потолку. Он показался Саше мертвым: неподвижный, как манекен, с бледной кожей, светлыми сжатыми губами. Его лицо было серьезным даже во сне. Его светлые волосы, передние пряди которых были завязаны сзади в строгий хвост, выделялись на фоне чёрной рубашки и джинсов. Чёрно-белый человек.

Саша не шевелилась, тайком впитывая драгоценные мгновения покоя.

Она выжила. Саша была уверена, что погибнет. Она тренировалась на тот случай, если придётся убивать себя подобным образом. И не только этим. Она знала, какие таблетки достать, чтобы быстро уснуть, знала, как удушить себя. В больнице она многому научилась. Натренировала боковое зрение, научилась прятать таблетки, как умеет это делать только психически больной. Она научилась заставлять их застревать в начале пищевода, а потом вызывала у себя рвотные позывы, маскируя их под безобидный, тихий кашель. Она научилась притворяться, лгать и сохранять хладнокровие в ситуациях, когда любой другой будет кричать. Она научилась действовать, не раздумывая, и принимать решения без оглядки на сомнения.

Оглушённая, она не знала, что ей теперь делать с собой и с этими страшными умениями. Мысли её возвращались к дому. Она скучала по родителям. Теперь, когда она знала, что они – в порядке, а её попытку убить себя остановили, в сердце к ней постучалась надежда.

«Может, всё ещё получится? Может, получится убежать? У него пистолет на поясе, и я смогу дотянуться, просто нужно действовать тихо».

Саша не собиралась давать Кристиану время прийти в себя. Она собиралась вытащить пистолет и выстрелить в него, не раздумывая. Она бы так и поступила, потому что знала, что не быть решительной – значит умереть.

Она осторожно дотронулась до ремешка на поясе Кристиана, до пуговиц чехла пистолета, а затем перевела взгляд в лицо спящего, отвела руку и откинулась на подушку, глядя на него с напряженным вниманием.

Он напоминал ей ангела с этим идеальным овалом лица, большими веками глаз, ровностью линий римского носа. Вот только разлёт тёмных бровей, чуть скошенных к переносице, твёрдый подбородок, упрямо поджатая нижняя губа и едва заметная изогнутость носа твердили об обратном. Кристиан представлял собой странное зрелище. Приторная внешность, слишком идеальная, слишком глянцевая, не шла ему. Она бы больше подошла положительному главному герою голливудской сказки про принцев и принцесс. Однако холодный взгляд принадлежал грабителю, убийце, зверю. Отстранённая интонация низкого, но бесцветного тембра голоса была не создана, чтобы пленять или заигрывать с девушками. Руки его все были в шрамах – пятна, прочерки, ломаные линии. При этом пальцы оказались ровными, длинными, а широкая ладонь выглядела жёсткой. Кристиан представлял собой противоречие – нелепое и странное. Одних он очаровывал с первого взгляда, другим внушал лишь снисходительную улыбку, третьих пугал. Он подходил одновременно под шаблон инфантильного юного гея, разнузданного наглого убийцы и… невероятной серости, какой много на улицах Москвы. Кристиан был духом лицемерия этого города. Во всяком случае, так о его внешнем виде подумала Александра.

– Любопытно, – он открыл глаза слишком быстро, и голос его звучал очень спокойно для человека, который только что проснулся, – почему ты не стала забирать оружие? Возможно, я бы не препятствовал.

– Чувствовала, что ты наблюдаешь.

– Чувствовала?

– Интуиция. Не пытайся понять – это слово слишком сложное и не поместится в твой бытовой словарь.

Кристиан медленно приподнялся, потянулся к Саше и обхватил своей рукой её запястье. Затем приблизил к ней своё лицо:

– Тебе известно, почему я позволяю тебе угрожать мне или оскорблять меня?

Саша молча смотрела ему в лицо холодным взглядом, даже не думая отводить глаза.

– Убери от меня руку!

Кристиан произнес:

– Просто это всё, на что способен бессильный физически и умственно человек. Но от тебя подобное звучит нелепо, ведь ты – не дура. Поскорее бы тебе надоело. Я уже давно не применял к женщинам насилия, – он отпустил её.

– Я когда-нибудь услышу, что ты, конкретно, от меня хочешь? – мрачно спросила она, стараясь не выдавать дрожи в голосе, потому что Кристиан секундами пугал её. Этот страх касался её сердца даже сквозь броню её ненависти к нему.

– Очень скоро всё поймёшь.

– Что помешает мне закончить начатое вчера?

– Я. Люблю самоубийц, – он посмотрел в потолок, – с ними не скучно. Никогда не знаешь, что они вытворят в ту или иную секунду. Я не встречал людей с более развитой смекалкой. Даже у наркоманов нет столь фантастической изворотливости. Ты не умрешь, я не позволю. И не сбежишь. Но если ты осознаешь положение адекватно, у тебя появится шанс на свободу.

– Тогда я буду просто сидеть и молчать.

– Надолго выдержки не хватит. Месяца на три – максимум. К тому же, придется терпеть мои прикосновения, мне нужно будет мыть тебя и водить в туалет. Впрочем, к таким вещам ты должна была привыкнуть, кажется? – подняв брови, небрежно уточнил он и почти издевательски добавил: – Не бойся, я буду бережен.

Она продолжала неподвижно смотреть на него. И тени страха не появилось в светло-серых, как лёд, глазах.

– Ты находишься в детективном агентстве «Перекрёсток-D». До сих пор я был его единственным сотрудником. То, что ты приняла за смайлик в моих посланиях, было буквой, но я не ждал, что ты отгадаешь.

– Я о нём слышала, – нахмурилась Саша и недоуменно приподнялась. – Боже… Так это и есть ты? Одно из лучших агентств в городе с принципом полностью анонимной работы. Устроиться туда работать почти невозможно, ничего не известно ни о сотруднике, ни о том, кто основал его. И, выходит, это агентство – просто ширма какая-то?

– Главное, что мне требуется помощник.

– А ты слышал про интернет, гений? Есть такой специальный сайт, куда люди кидают свои резюме. Там обычно адекватные работодатели находят себе разных помощников.

– Я не ловлю преступников, Александра, – тихо произнёс Кристиан. – Поэтому я – лучший.

Она молчала.

– И мне не требуется офисная крыса, которая работала бы восемь часов в день, а потом уходила бы к себе домой. Этого недостаточно для эффективности. Мне нужен солдат без семьи и привязанностей.

– С какой целью?

– Прежде, чем ты поймёшь это, я проведу проверку.

– Ты болен гораздо сильнее, чем я думала, – пробормотала Саша, медленно качая головой.

– Я почти здоров, – поправил Кристиан. – На данный момент я собираюсь объяснить, что если выбор у тебя и есть, то небольшой. Ты можешь, пусть и со мной, но всё же приносить пользу, жить и работать. Или пойти против меня, в конечном счете изводя себя долгой и мучительной смертью. Твой подвиг воли при этом не будет иметь никакого смысла. И я разочаруюсь. Александра, – он вздохнул, качая головой, – поверь, тебе лучше меня не разочаровывать. Пока ты мне нужна, ты – в безопасности.

Саша не отвечала, осмысливая услышанное.

– Сейчас я задам вопрос, – он подался к ней, склонив голову. – Если ответишь верно, я сниму наручники. Если попытаешься бежать, я снижу градус доверия, и около месяца ты будешь прикована к этой комнате цепью. Ты – не животное, и я не хочу рассматривать твою личность под столь унизительным углом. Мне не нравится сажать людей в клетку. Не вынуждай меня, хорошо?

– Что за вопрос? – она старалась говорить спокойно.

– Сейчас я сниму наручники, мы позавтракаем, и я начну проверку твоих способностей. Ты будешь от меня убегать? – медленно спросил он.

– Нет, – произнесла Александра, отодвигаясь от него. – Я не сбегу.

– Ты можешь попытаться убить меня, но тебе стоит учитывать уровень моей физической подготовки. Если ты рискнёшь напасть на меня, и у тебя это не получится, ты можешь навредить себе.

– Меня это не очень пугает. Но я могу обещать тебе, что не попытаюсь сбежать.

Она солгала и не ожидала, что Кристиан её действительно отпустит.

– У тебя только что появился базовый уровень моего доверия, – он снял наручник, и Саша поднялась, выдерживая с детективом максимально возможную дистанцию.

– Никаких подсказок и подготовок, – он вытащил из шкафа джинсы и рубашку. – Переоденься, когда выйдешь из ванной.

– И мне даже сейчас нельзя тебя ослушаться?

Детектив безразлично пожал плечами:

– Дело твое, но постарайся надевать одежду хотя бы на улицу. Мне всё равно, как ты будешь выглядеть.

Он вышел.

Саша холодно смотрела на одежду, медленно повернулась в сторону окна. Она сжала голову обеими руками и закрыла глаза.

«Главное, сохранять спокойствие. Он – конченный психопат редкого типа. Я должна сначала втереться к нему в доверие. Конечно, пройдет какое-то время, но выбора нет. Продержусь день и посмотрю, что за проверку этот ненормальный для меня придумал, – лицо ее застыло в маске решительности. – Этот псих живёт явно в каком-то своём мире. У него – бред и сверхценные идеи. Если встать между ним и идеей, он и прикончить может. Подыграю ему».

Саша опустила ноги в теплую воду ванной и долго, не шевелясь, сидела, закрыв лицо руками. Пока слезы неторопливо бороздили ее неподвижные щеки, она не переставала думать. Без жалости, со злостью, без сожалений, но с четким пониманием собственного эгоизма, не оправдывая себя и не колеблясь, она хотела уйти из жизни.

Девушка была уверена, что больница, в которую ее отправили, предназначалась для психологического уничтожения. Внутренняя война вымотала ее, Александра устала, ее жизнь была разрушена, и она не намеревалась быть куклой избалованного сумасшедшего, каким ей виделся Кристиан.

Она взглянула на свои тонкие, дрожащие ладони, куда падали мутные капельки, как смотрят на диковинную вещь. Взор затравленного, безумного зверя, зрачки, словно точки.

Воспоминания догнали ее разум, стоило только перестать мыслить хотя бы на секунду…

Она умела лгать и ничего больше. Поэтому ей удалось избежать насилия в больнице – исцарапала себе лицо, не мылась месяцами и придерживалась максимально отталкивающей линии поведения, даже будучи в одиночестве, не выходя из страшной роли. Она сделалась отвратительной, чудовищем, бесноватой, бешеным зверем.

С тех пор, как ее перевели в третье отделение, появилась возможность ненадолго снимать маску, жадно глотая воздух здравого смысла – разве что спозаранку с книгой из библиотеки. В коридорах тогда было еще темно, и она читала с большим трудом. Но она приучила рассудок к дисциплине и научилась уходить из реальности. Печатные, желтые страницы старых книг стали ее ключами к коридору между мирами. Она воспользовалась этим спасением с ликованием. Пусть ей не нравился ни сюжет, ни персонажи, ни даже мысли автора, но она вчитывалась в описания пейзажей и переносилась туда целиком.

Манипуляция, лицемерие и игры стали теперь для нее естественны, как дыхание или ходьба. Сначала настоящая личность просто спала в коконе неискренности. Затем она впала в кому, пока, наконец, от нее на поверхности не остались лишь ярость и страстное желание всё прекратить.

За стенами государственного учреждения для душевнобольных жил иной мир – страшная страна чудес, где самый невозможный кошмар станет реальностью. Где слышны крики, и ты не знаешь – это у кого-то приступ или санитары пытаются «утихомирить» сорвавшийся с цепи рассудок буйного. Или, может, очередной девушке сегодня не повезло.

Но Саша сделала себя глухой и безжалостной, чтобы выжить.

Больные нападали друг на друга, как дикие звери и хладнокровные убийцы – никогда не знаешь, у кого и что на уме. Опасных пациентов далеко не всегда обездвиживали, и на их этаже часто случались драки.

Саша сделала себя самой дикой из всех, самой гадкой.

– Какие статьи? Какие репортажи, о чем ты говоришь? Все знают, что у нас творится, – отмахивалась соседка Саши в третьем отделении, сама бывший врач. – Фотографировали нас, видео снимали, мы и голодовки устраивали. Всем плевать! Мы же психи, чего с нас взять? В этой стране нет такой профессии – лечить безумных, я тебе, как медик с образованием говорю. У нас исцеляют палочными ударами, голодом и тяжелым трудом, – она лихо загибала пальцы. – До сих пор отсталые верят, что так можно человека вылечить. Поэтому, девочка, если ты сюда зачем-то здоровой попала, значит, навсегда. Родственники к тебе приходят?

– Нет…

– Ни разу? Ни отец, ни мать?

– Нет.

– Ну, понятно всё, – протянула она со знанием дела и скорбной насмешкой. – А друзья есть? Хотя… – она цокнула, качая головой, и от этого жеста, полного безнадежности, у Саши внутри скрутился тяжелый узел.

На другую ночь она проснулась от ругани санитаров. Третья соседка по палате перегрызла себе вены. Неудачно. Врачи выбили ей часть зубов, насколько было ясно по характерному треску, когда девушку стукнули челюстью о стену. Саша помнила, как досталось и ей, едва она бросилась выручать несчастную. Ей «повезло», ее просто скрутили и напичкали снотворным, так что сутки она валялась в тяжелом забытьи – мучительном и болезненном.

Призраки прожитых месяцев в этой больнице заставляли ее сжиматься, словно кобру, готовую каждую секунду выпустить из недр души стихийную злобу.

Потом у нее стали появляться мысли о семье.

«Я вернусь, – пообещала себе Саша. – Обниму маму и скажу ей спасибо за то, что она ждала меня. Может, Святослав в бога даже поверит на радостях. Отец вернётся из рейса, и я вновь услышу, как за столом он рассказывает истории о пассажирах и странах, где ему довелось побывать. А потом жизнь пойдёт дальше, вот только… Только я изменилась. Я видела, что находится по ту сторону непроницаемого барьера, отделяющего мою жизнь от жизни отверженных. Я стала одной из них. Я знаю теперь слишком много, и эти воспоминания ничем не вытравить из головы. И я боюсь. Я постоянно боюсь людей. Я сижу в ванной и боюсь соседей за стеной, боюсь Кристиана и саму себя. Хотя больше всего – боюсь нормальных людей, которые кажутся безобидными. Но именно нормальные люди работали в той больнице. Нормальные медсестры и дворники. Этот страх никуда не деть. Как я буду учиться? Как я смогу работать? Я не смогу из комнаты выходить, если вернусь в их чистую, прекрасную жизнь. И что они будут со мной делать? Лечить, ухаживать… Я стану им обузой, как инвалид».

Она посмотрела на воду под ногами, обняла себя руками, закрыла глаза, вжимая голову в плечи, изо всех сил впитывая тишину: «Еще несколько минут одиночества и покоя».

Саша не смогла вымыть волосы из-за фиксирующего воротника. Чтобы снять рубашку, ей пришлось ее порвать, но она сделала это с большим наслаждением.

От одежды Кристиана пахло его духами. Подобным ароматом обладает ухаживающий за собой, благовоспитанный человек. Этот запах не шел откровенному безумию детектива – так она подумала.

Саша вышла из ванной с сожалением. Она скрестила руки и ссутулилась, чтобы сквозь тонкую ткань не выделялась небольшая грудь.

В комнате пахло кофе и блинчиками, слышался торопливый звук нажимаемых клавиш. Невозможно чуждая атмосфера пугала её.

Девушка настороженно заглянула в кухню. Кристиан что-то печатал. Бросив на нее пустой взгляд, он отметил:

– Пока сойдет, – имея в виду ее одежду. – Садись за компьютер.

«Точно. Какой-то дурацкий экзамен…»

Она, беспокойно оглядываясь, спросила:

– Зачем?

– Скоро поймёшь, – с этими словами он повернулся и продолжил жарить блинчики.

Саша неуверенно подвинула к себе ноутбук. Весь монитор занимала фотография с места преступления. Не оборачиваясь, Кристиан сказал:

– Можешь размышлять вслух.

Саша в силу своего опыта и фантазии ожидала чего угодно, но только не фотографий с места преступления. В первые секунды она не знала, что думать.

– Ты консультируешь полицию? Как Шерлок?

– Я консультирую своего друга. Из полиции нанимает меня только он и его знакомые. У нас не принято в органах обращаться к частным детективам.

Она устало потерла свой лоб.

– Ты же сказал, что не ловишь преступников…

– Не ловлю. Смотри на фото и рассуждай вслух.

Она молча смотрела перед собой. «Это всё, что тебе нужно от меня, ненормальный?»

– Неприятно смотреть? – спокойно спросил Кристиан, заметив неподвижность своей гостьи.

– И не такое видела, – отрезала Саша холодно и добавила: – Сколько у меня времени на твой… экзамен?

– Не скажу, – он поставил на стол кружку с кофе. Затем расположился перед Сашей, опираясь на подоконник и стал ненавязчиво наблюдать. Девушка в который раз ощутила себя предметом неодушевленным под этим бесстрастным вниманием.

«Ладно. Если я хочу втереться в доверие, придется играть».

Она смотрела на фото и слышала вопль.

Чувствовать чужую боль, желания, эмоции, находясь среди безумных, стало ее ежедневной пыткой, и ничего хорошего она от повышенной эмпатии никогда не видела. Нередко вся лишняя информация сливалась в сознании Саши в крик. И теперь он появился при взгляде на фото, врезался в уши несмолкаемым звоном, заглушил само время, впился иголками в сердце, вызывая отчаяние.

Раньше она редко занималась убийствами, только случаями мошенничества. Ее знания были беспорядочны и бессистемны, несмотря на пройденные ею курсы. Узнав что-то, она упрямо действовала так, как привыкла, встраивая полученную информацию в свой личный алгоритм.

Саша смотрела на фото глазами убийцы, внимательно оценивая элементы обстановки и характер преступления. Так, глядя на пол, она слышала шаги. Глядя на следы издевательства, чувствовала в собственных ладонях чужую жизнь и мысли.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Саша повернулась к Кристиану:

– Думаю, я поняла его. Я словно сейчас разговаривала с убийцей.

– Я слушаю, – спокойно произнес он, не сводя с нее оценивающего взгляда.

Саша чувствовала, как мысли разбегаются, и она говорит на выдохе, нервничает, твердит почти наугад. «Мне надо сдать экзамен чтобы он, возможно, вывел меня на улицу. Потом я придумаю что-нибудь. Не станет же он скручивать меня на людях…»

Ей стало страшно, но тон её голоса звучал небрежно, уверенно.

– Убийца – мужчина. Он очень умело мстит за погибшую мать, сестру, девушку, знакомую… но его хладнокровность как-то не вяжется с очень горячим характером убийства. Переоделся ночной бабочкой, не побоялся засветиться на камерах, – она нервно добавила: – Я не знаю, как много мне следует сообщать… Некоторая информация – чистые эмоции…

Кристиан медленно отошел от окна. Что-то изменилось в его лице – возможно, взгляд сделался острее, и Саше стало совсем не по себе.

– Продолжай.

– У него прямая осанка, которую получилось плохо замаскировать даже на каблуках. Это не балетная или танцевальная осанка и не осанка пловца, он – военный. Он брюнет – люди часто выбирают парики противоположного цвета своему натуральному оттенку волос. В его сообщении фраза «никогда не подниму руку». Так говорят мужчины. Женщина бы сказала «не трону» или «не убью». Поднять руку – чисто мужское выражение, – Саша не смотрела на Кристиана из инстинктивного страха увидеть на его лице презрение и насмешку.

– Всегда опираешься на такие ненадежные факторы, как эмоции и речевые обороты? Это рискованно, – равнодушно произнес Кристиан. – И непрофессионально. Что ещё?

– Он очень не хочет больше никого убивать – об этом говорят слёзы. Он взял маркер, приблизился к живому человеку, которого мучил, и зафиксировал слёзы на его лице. Ему было важно это подчеркнуть – момент раскаяния. Но… мне почему-то кажется, что, пусть и нескоро, но он убьет вновь.

– Почему? Каков критерий?

– Я не знаю, – она ссутулилась еще сильнее. – Просто… чувствую.

– А может он, нарисовав контуры слёз, хотел подчеркнуть боль другого, которой наслаждался?

– Нет, – категорично ответила Саша, позабыв о неуверенности. – Если бы он наслаждался болью другого человека, плевать ему было бы на маркер. Он бы получал кайф в процессе от зверств. И, может, фотографировал бы для себя лично. Слёзы – это в данном случае сантименты, на которых сделан жирный акцент. Он сочувствовал убийце. Он убивал так, как убивает нормальный, но доведённый до отчаяния человек. Сам характер убийства – сложно спланированный, зрелищный, полный символизма – говорит о том, что он потратил немало времени на подготовку, – Саша приблизила лицо к монитору. – Ему будто совершенно нечего терять. Словно в жизни его ничего не было, кроме подготовки к этому убийству. Не важно, кто окружал его и как он жил, все мысли его занимало это преступление. И ничего больше.

– И как он повёл себя после убийства? – спросил Кристиан, продолжая смотреть на Сашу.

Некоторое время она не отвечала, предельно внимательно рассматривая фото.

– Не оставил следов. Долгое время жил этим убийством. Нечего терять, – бормотала она себе под нос. – Оставил сообщение. У меня слишком мало информации…

– И всё-таки.

– Он должен посетить того, за кого отомстил, – ответила Саша.

– Обязательно. Потом он должен покинуть город и отправиться туда, где ему будет спокойно.

Саша агрессивно сдвинула брови и поджала губы. Ее колючий взгляд коснулся лица детектива, скрупулезно его изучая. На сей раз она говорила без всякого страха.

– Достаточно! Теперь расскажи больше о моих родственниках, – продолжал Кристиан. Он не изменил ни лица, ни своей позы.

Саша вздохнула, повернулась к нему.

– Судя по всему, тебя воспитывали, зная о твоём диагнозе, отнеслись к этому ответственно. Ты должен быть маньяком. Тут почти без вариантов. Но… ты им не стал. В тебе есть невероятное умение контролировать себя, самодисциплина, аккуратность, ты работаешь с полицией. Ты много раз уже мог поиздеваться надо мной, и я видела, что тебе этого хотелось. Но ты сдерживался, и тебе даётся это непросто. Сам к такому ты прийти не смог бы, садисты не так устроены, а психопатия у тебя врождённая. Выходит, это влияние значимых взрослых. Вероятно, отец. Будь это мать, всё окончилось бы плачевно, потому что ты ненавидишь её. Предположу, что родители занимают должности, заставляющие их много общаться с людьми. Возможно, в плане наставничества или опекунства – профессия врача, учителя или военного, – она задумалась, цепким взглядом изучая лицо Кристиана. – Ты думаешь, что в чем-то сильно провинился. Это – не совесть. И ты не коришь себя за психопатию. Ты действительно сделал нечто ужасное. Чтобы воспитать тебя таким, тебе требовалось уделять максимум времени. Младших родственников с такими ответственными родителями у тебя нет, хотя… – она нахмурилась. – Нет, я ошиблась. У тебя вполне может быть кто-то именно младше тебя. Если тебя учили брать на себя ответственность за младших, то это тоже могло позитивно сказаться на твоём воспитании.

Кристиан поднял руку и пробормотал уже не холодно, а тихо:

– На этом всё. Для посторонних официально тебя зовут Диана. Ты моя троюродная сестра, за которой меня попросили присмотреть, пока ты находишься проездом в Москве. Сейчас мы позавтракаем, а потом поедем в морг. В этот раз попытка побега будет стоит тебе сломанной руки и полугода жизни. Я люблю насилие над женщиной, если она сама меня о нём просит, и очень, – он вздохнул, выделяя это слово, – очень не хочу, чтобы ты вынуждала меня идти на подобные меры. Ты же понимаешь, что я на них пойду, верно? Или требуется доказательство?

– Нет, я успела убедиться в том, насколько ты…

– Осторожно.

– То, что я этого не произнесу вслух, ни разу не означает, что я не буду так думать.

– Сколько хочешь. Но мы позже обговорим вопрос нашего устного общения.

– Кристиан, – она покачала головой, подняв плечи, – я не думаю, что смогу общаться с кем-то.

– Со мной ты общаешься.

– Ты хорошо меня видишь? – огрызнулась она.

Она права. Я не внимателен к её внешним проявлениям. Сейчас она сидит, вжав голову в плечи, руки её сильно дрожат, она дёргается всякий раз, когда я начинаю ходить и нервно оглядывается, когда я у неё за спиной.

– Ян слова не смогу произнести толком. Буду запинаться, нести околесицу и трястись.

– Понятно. Я дам тебе успокоительное. Разговаривать тебе не требуется вообще. Просто будь рядом и наблюдай.

– Нам обязательно идти туда, где много людей? – нервно спросила Саша.

– Как ты выживала в больнице?

Подумав, она сказала:

– Я пряталась за книгой, могла сильно уйти в себя. Но среди нормальных людей я буду выглядеть странно… – в голосе её начинала звенеть паника. – Они поймут. Они увидят, что я – ненормальная, – Саша стала нервно скрести ногтями ранку у своего подбородка.

Кристиан вздохнул:

– Да, ты выглядишь не лучшим образом. Но успокоительное тебе поможет. Я дам тебе блокнот. На людей можешь не смотреть.

Саша дрожала:

– Ты сам виноват. Если кто-то поймёт, что я ненормальная, не обвиняй меня в этом. Я около года не была среди людей. Вокруг меня всегда были психи. И теперь я знаю, что все нормальные люди – это жестокие мрази. Двуличные и злые. Каждый, без исключения, безумец под маской обыденности.

– Даже твоя семья?

Саша, подумав, пробормотала:

– Их я теперь тоже очень боюсь.

«Их взглядов. Их реакции на меня».

* * *

Наблюдая за ней, Кристиан заметил ее неуклюжесть, постоянную дрожь в руках. Саша страдала острой формой социофобии, и выглядело это временами жалко. В каждом движении ее тела просачивалось затаённое сомнение, даже если она просто брала при ком-то в руку столовый прибор. Она почти никогда не разжимала кулаков, если ладони ее были свободны. В отсутствии надобности лицемерия ее мимика приобретала расслабленность и неподвижность, взгляд выражал постоянный вопрос: «А я точно существую? Вы уверены? А я правильно существую? Никому не мешаю?»

По дороге в морг они заехали к парикмахеру. Псевдосестре Кристиана требовалось сменить прическу и хоть как-то привести себя в порядок.

Там отрезали ее длинные, тонкие и вечно спутанные волосы, сделав стрижку гораздо более аккуратной и строгой. Она преобразила внешность лишь в сторону неузнаваемости, но не красоты – это было бы невозможно с лицом Саши без использования качественной косметики. Седая прядь выглядела выкрашенной в серебристый цвет, словно бы дань моде.

Затем они заехали на рынок. Она боялась чистых, зеркальных поверхностей, глянцевого блеска пола и ослепительных люстр.

Торопясь уйти, Саша взяла себе свитер потеплее, шапку и кроссовки, даже не заметив, что они мужские. Это была не скромность, а бытовая расчетливость.

Она шла к машине за Кристианом и оглядывалась, понимая, что сбежать сейчас ей ничего не стоит. Ей хотелось сделать это, и угрозы Кристиана не слишком её останавливали. Но в голове ярко вспыхнуло воспоминание, показавшееся ей в ту секунду физически ощутимым. Воспоминание того, как она читала характер преступника с фотографии. Саша силилась понять, что именно тогда случилось с ней – яркая вспышка озарила сознание, переключила крохотный рычаг в ее больном естестве, завела давно уснувший механизм…

Саша стояла перед BMW и смотрела на окно машины, по которому стекали растаявшие снежинки. Возможно, больше случая сбежать не представится. Кристиан, не глядя на нее, что-то просматривал в своем телефоне. Он быстро набирал текстовое сообщение. Мелкий снег таял на его шее, неприкрытой шарфом, ветер нещадно трепал светлые волосы, аккуратно, но просто собранные в хвост. Рынок кричал и жил множеством запахов, голосов, и бытие всего и сразу обострилось кончиком копья, вонзившегося в грудь Саши непреложным намерением, осознанием – более важным, чем вся ее жизнь на тот момент.

Она возненавидела Фишера и не считала необходимым с его стороны спрятать ее в клинику на десять месяцев. Он сказал ей: мне нужен солдат, а не работник. Требуется тот, кто положит жизнь на помощь Кристиану – этого она делать не собиралась.

– Ты узнал, почему Марина покончила с собой, прыгнув с моста? – спросила Саша. В простом вопросе крылся подвох, но Фишер не умел ощущать такие вещи, он ответил, не глядя на девушку и не считая нужным врать:

– Нет. Хотя до сих пор намерен это узнать. И узнаю.

– Зачем тебе это? – требовательно спросила она.

– Что ты испытываешь, когда тебе удаётся прочитать зло в человеке, найти его корень?

– Досаду, – вздохнула Саша, нервно пожимая плечами. – Радость от разгаданной загадки. Печаль.

– Откуда печаль и досада?

– Потому что даже если я найду этот корень, прочту человека, это ничего не изменит. Я не смогу поймать его, не смогу сделать так, чтобы он больше не причинял зла.

Кристиан посмотрел ей в глаза:

– А я смогу.

В ту секунду она приняла самостоятельное решение: пока не сбегать.

Таков бич всех неплохих людей – ужасно хотеть стать необходимым, вписаться в общую картину социума, чтобы поддержать ее, даже если втайне они ее ненавидят.

Она решительно потянула на себя дверь пассажирского сиденья и столкнулась взглядом с Кристианом. Саша была готова поклясться, что в ту секунду его глаза смеялись.

Я бы сравнил ее с горгульей из-за ее угловатости, вечно склоненной вперед шеи и тощих рук. Наверное, другие люди заметили бы ее красивое сердце. Я же видел в ней фонарик, без которого пришлось бы искать моих чудовищ на ощупь.

* * *

Судебно-медицинский морг между небольшим кладбищем и набережной, носящей грустное название «Госпитальная», был сразу не заметен с дороги. К нему примыкал корпус, где расположилась лаборатория. Неряшливая, грязная территория двора, требующая ремонта, здание крематория… Тонкие осины и клены росли здесь беспорядочно, в их сломанных ветвях притаились галки – таково было последнее пристанище убитых, забытых и истерзанных. Со стороны пропускной будки слышался смех – на холоде охранники согревались горячим чаем в термосе.

– Привет, Кристиан, – немолодой уже мужчина в ватнике без интереса посмотрел на Сашу и помахал рукой детективу. – Она пришла, ты вовремя.

Она – Вера – была лучшим медицинским экспертом в царстве мертвых, талантливым криминалистом, химиком, и Кристиан прекрасно это знал. И использовал её.

Покалеченный временем и колёсами машин, асфальтированный подъезд вел на неопрятную внутреннюю территорию морга, заставленную редкими автомобилями.

Неприятно звонкий голос Веры разносился по коридору, пока она ругала какого-то нерадивого лаборанта, и это значило, что она – не в настроении. Саша на всякий случай спряталась за спину Фишера. Ей стало страшно. Ноги подгибались, в горле пересохло. Она каждую секунду старалась следить за своей мимикой, чтобы на ней случайно не отобразился ужас.

Увидев Кристиана, Вера отпустила свою жертву и, недобро сдвинув брови, зашагала к нему навстречу. Он сразу заметила возле детектива застывшую незнакомку. Саша улыбнулась вежливо и слегка виновато.

– Этот тип тащит сюда исключительно тех, кого намерен от себя отвадить, – скептически сообщила ей Вера вместо приветствия.

– Моя сестра. Полжизни не виделись, но теперь таскается за мной везде, тоже хочет стать детективом, – усмехнувшись сказал Кристиан. – А еще мне нужно взглянуть на труп. Ей тоже.

Вера едва удостоила девушку вниманием, подчеркивая то, что намерена разбираться с нахальным Фишером:

– Крис, ты – одно дело, но ей – не положено.

– Ничего страшного, – робко вмешалась Саша. – Кристиан всё равно не верит, что я на что-то сгожусь, – она нервно и беспомощно улыбнулась.

– Ну, конечно, он же всех умней, – Вера, вскипев, недовольно посмотрела на детектива.

Кристиан мельком, но очень внимательно, взглянул на Сашу. Он выговорил медленно:

– Ты же рухнешь в обморок, если увидишь труп.

– Трупы мне видеть уже приходилось, – тихонько возразила Саша. Вжав голову в плечи, она спрятала руки за спину. – И пока со мной всё в порядке.

– Ты – женщина. С тобой по жизни ничего не может быть в порядке, – прищурился Кристиан.

– Помолчи, – строго цыкнула ему Вера. – Ты, прямо, как мой преподаватель. Тоже думал, раз я – единственная девушка на курсе, значит, можно устроить раздолье для своего шовинизма, за который ему дома достается от властной женушки. Ей разрешается посмотреть на тело, – Вера царственным движением руки сняла с вешалки два медицинских халата и протянула им.

Замечена способность к адаптации. Способность читать людей машинально заставляет Александру видеть слабые места в человеке, на которые можно надавить. Она использует свой беспомощный, неказистый облик, большие глаза и мимику, как инструмент манипуляции. То есть, даже собственную слабость она сейчас использовала, как оружие, чтобы манипулировать Верой и заставить её позволить ей посмотреть на труп.

Это прецедент или она, в принципе, так себя ведет?

В пропитанном холодом и покрытом пожелтевшим, мелким кафелем, помещении, было страшно. Тусклые лампы предсмертно мигали, угрюмый инструментарий и аппаратура походили на части адского механизма. На морозильной камере в углу лежал пакетик из «Макдональдса» и смятые, резиновые перчатки. Сильно воняло хлоркой, а полы блестели – видимо, недавно делали плановую уборку. «Сеня, твои легкие на второй полке снизу, я переложила. Галя», – значилось на желтеньком листочке, на холодильнике. Рядом валялся изрисованный шариковой ручкой резиновый магнит, изображающий Джека-фонаря. С улицы был слышен плач. Из коридора – смешки и чьи-то голоса. Паноптикум.

Саша вместе с Кристианом, прошелестев бахилами, огляделась и ненадолго утратила возможность двигаться из-за увиденного: на вытянутом столе лежало, ничем не прикрытое, тело мужчины.

Это чувство у нее было неконтролируемым – стоит ей лишь на несколько секунд замереть, сконцентрировавшись на человеке, и вот уже Саша представляла себя в его шкуре. Теперь, увидев труп, она почувствовала, что ниточка внимания, протянутая между ними, неожиданно превратилась в гниющую, ноющую пуповину, и тлетворность невозмутимо проедает в солнечном сплетении дыру. Спектр ее чувств нагнетался густым фоном и заглушал звуки. В ее сознании всё стало двигаться плавно, будто под водой.

Кристиан приблизился к телу, засунув руки в карманы, а Вера сказала:

– У вашей преступницы немалая физическая сила.

– Это мужчина. И теперь я вижу больше, – Кристиан сдержанно улыбнулся. – Диана, хочешь взглянуть?

Когда девушка приблизилась к трупу, ее мимика вновь, как вчера ночью, приобрела странное, окаменелое выражение. Говорить при Вере она очень стеснялась, поэтому достала блокнот и стала записывать. Рука у неё сильно дрожала. И чем отчаяннее Саша пыталась это скрыть, тем сильнее она дрожала. Это не укрылось от взора патологоанатома.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да, я… тороплюсь просто, – Саша неуверенно улыбнулась и снова посмотрела на труп. Набравшись смелости, она произнесла: – Убитый ведь имеет криминальное прошлое, верно?

– Я ещё не проверила. Только закончила заниматься телом. Его пальчики придут ко мне после обеда, – ответила Вера. – А почему ты решила, что это – криминальное прошлое?

Саша сглотнула. Надо отвечать. Она почувствовала, как земля под ее ногами плывёт и вот-вот провалится.

– Элементарно, – внезапно ответил Кристиан. – Тот, кого мы ищем, за что-то ему мстил. По всей видимости, наша жертва совершила преступление. Когда мы узнаем, кто он, сможем в этом убедиться.

– Н-нет, дело не в этом, хотя ход твоих рассуждений логически верный, – наконец, пробормотала Саша. – Просто у него есть физиогномические черты убийцы. Мимические морщины прямо указывают на то, какие эмоции мы выражаем чаще всего. У нервных людей асимметричный рот, как бы постоянная усмешка – один угол губ постоянно поднят и половина верхней губы может быть толще другой, например. Выражение гнева бывает разным и по-разному отображается в морщинах на лице. Например, морщинка у переносицы. Она может быть вертикальной, когда человек хмурится, словно усиленно рассуждает над чем-то. А бывает горизонтальная морщинка у переносицы. Это выражение гнева, когда надбровные дуги движутся вниз, к носу. Это говорит не только о постоянной гневливости и тяжёлом характере, но ещё и о потенциальной способности убить. Эта морщинка передалась нам от наших агрессивных предков.

– То есть, дело только в одной морщинке? – с сомнением спросила Вера.

– Нет, конечно. Она, вообще-то, часто встречается у мужчин его возраста. Один фактор может ничего не значить. Но у него при этом тяжёлая челюсть, очень тонкие, втянутые губы, глубоко посаженные глаза и скошенный затылок. И это – не считая деталей на руках. Когда признаков очень много, это уже не совпадение, – попыталась оправдаться Саша. – При этом они ничем не уравновешиваются. Я бы сомневалась, если бы у него были ровные пальцы или другая форма глаз и ушей.

– Тогда выходит, что каждый преступник должен обладать такими признаками.

– Признаков много, они у каждого проявляются индивидуально, – с охотой отозвалась Саша. – Вот, например, вы. У вас большие глаза, но при этом тяжёлый подбородок и небольшой рот. С виду кажется, что вы хрупкая, ранимая девушка, но у вас непростой характер, вы упрямы, умны, в то же время взбалмошны. Такой, как вы, лучше не давать должность начальника или директора, потому что вы не умеете контролировать свою любовь к власти.

– Так, хватит, – нахмурился Кристиан. – Я здесь не за этим. Ты впечатлишь её в другой раз, ладно?

– Не выносит, когда кто-то перетягивает одеяло на себя, – тихо заметила Саше Вера. – Видела бы ты, как он работает с Димой вместе.

Кристиан, перестав обращать внимание на патологоанатома, требовательно спросил:

– Почему убийца провел с ним много времени? По времени всё, что он сделал в хостеле, уместится в один час, но преступник скрылся на рассвете. Что он там всё время делал?

Саша молчала. Потом ответила тихо, продолжая смотреть на труп:

– Он разговаривал.

Кристиан заинтересованно прищурился, словно строгий профессор математики на экзамене или инквизитор на допросе.

– Жертва умерла за несколько часов до ухода убийцы. Едва ли он общался с трупом.

– Тем не менее, он говорил. Он долго планировал это убийство, долго старался. Это была его возможность выговориться. Возможно, имел место монолог…

Детектив переглянулся с девушкой, и та окоченела под его бесстрастным взором.

– Всё ясно, – и Кристиан, забыв про свою временную помощницу, быстрым шагом вышел из комнаты.

Саша собралась выскользнуть за ним, но Вера её остановила:

– Подожди. Выходит, ты сестра Кристиана? Я никогда о тебе не слышала.

«Проклятье!»

– Троюродная, да, – Саша смотрела в пол. Без Кристиана ей стало гораздо труднее держать себя в руках.

– Я не могла не заметить. Ты… боишься его?

Саша подняла на неё взгляд и потрясла головой:

– Конечно, нет. Просто в моргах мне и правда неуютно. Трупов я не боюсь, а вот сама атмосфера – давящая.

Она умела врать, придумывать на ходу и играть. Много раз она притворялась перед медсестрами и опасными больными. Провести Веру труда не составило.

– Понятно. Что ж, надеюсь, вы сработаетесь. Крис один берёт на себя все дела, а помощники ему попадались бестолковые. Ты здорово разбираешься в физиогномике. Отпечатки пальцев тоже изучала?

– Конечно. Ещё графологию, сетевой профайлинг, изучение походки, мимики, привычек, предметного мира вокруг человека…

– Ого! И такая юная еще. Я тоже моргов сначала немного боялась, но потом привыкла. Ну, не стану тебя задерживать, – дружелюбно улыбнулась она.

Саша попрощалась с Верой и поспешила выйти в коридор.

Голова у неё кружилась, к горлу подступала тошнота. Она почувствовала, что пол перед глазами качается, а потом реальность помутнела, и Саша поняла, что плачет. Потом кто-то взял её под руку. Это был Кристиан. В первую секунду она отскочила от него, как ошпаренная. Вырвавшись, она пошла сама, чуть успокоившись.

– Очень неплохо для человека, вроде тебя, – заметил Кристиан.

Саша молчала. Её не хватало на ответ.

– Похоже, нужно дать тебе немного отдохнуть. Будь так добра, не высовывайся больше. Я уже успел оценить твои мозги и демонстрации не требуется.

«Это не ради тебя, – подумала она, посмотрев на него с ненавистью.

– Просто мне тоже интересно стало. Всё равно, я вроде как пытаюсь к тебе в доверие втереться».

– Ты узнал там всё, что хотел? Так быстро? – вяло спросила она, садясь в машину.

– Да.

– И что ты узнал?

– Их в любом случае надо поймать, – ответил Кристиан. – Хотя мне и не хочется. Но надо кое-что проверить.

– Их? – нахмурилась Саша.

– Конечно.

Фишер больше ничего добавлять не захотел, но Саша в упор не могла понять ход его размышлений:

– То есть, у него был сообщник? Почему ты так подумал?

Кристиан пожал плечами, процедил:

– Отстань!

– Не хочешь блеснуть интеллектом?

– Нет!

– Если ты не будешь со мной делиться, я не смогу работать в полную силу.

Манипуляция сработала. Кристиан, подумав, заговорил:

– Убитый – не здешний, перебивался от заработка к заработку на стройках. Зарплаты ему хватало только на то, чтобы снимать койко-место в квартире. Не сидел. Дело в том, что бетонная пыль содержит в своем составе измельченный песок. Чаще всего он – сланцевый, а значит, въедается в кожу рук, его проблематично вывести, и на ладонях остается едва заметный, светлый осадок. Вывод: убитый работал на стройке.

– Почему не на заводе?

– Ты внимательно изучала фото?

– Да.

– Нет, – резко ответил Кристиан. – Иначе бы ты заметила среди вещей убитого лист с расписанием, написанным шариковой ручкой, а также список улиц. Там везде ведутся строительные работы от одного и того же застройщика. Ты упомянула, что преступник разговаривал после убийства, но не знала, с кем. Это – не монолог. В комнате нет никаких посторонних следов, кроме тех, что оставили в ковре туфли на шпильке, но я заметил распахнутое окно. Ни на нём, ни под ним ничего не найдено, но сообщник пробрался именно так – ему открыли изнутри, когда началось представление. Я сомневался в этом, конечно. А потом сосредоточился на шрамах, которые свидетельствовали о борьбе. Он отбивался не от одного человека, а от двух. Второй появился позже. Я не люблю объяснять, Александра, – добавил он. – Меня раздражает чувство потерянного времени.

– Куда мы едем? – резко спросила Саша.

– Менять тебе бинты для начала. И прекрати головой вертеть.

* * *

Вера показалась Саше хорошим человеком. Она явно была не в курсе чудовищной натуры своего друга. И он действительно помогает расследовать какое-то дело полиции, хотя зачем-то врёт, что не ловит преступников.

«Он мог бы просто пригласить меня работать, – думала Саша с раздражением, обидой и досадой. – А вместо этого зачем-то запихал меня в психушку и начал мучить. Он сказал, что ему нужен солдат, а не помощник. Он сказал, что не ловит преступников. Я не понимаю ничего! И не уверена, что хочу понимать. Мне нужно только вычислить момент, когда я смогу сбежать. И следует быть очень осторожной, ведь я не смогу убежать к семье…»

Вот почему теперь она думала о Вере. Патологоанатом могла стать неплохим её шансом припереть Кристиана к стене. Осталось чуть-чуть подождать. Саша запомнила адрес ее работы. И она знает теперь, что ей сказать, когда она увидится с ней в следующий раз…

«Ты пытаешься создать условия для Стокгольмского синдрома, – думала Саша, глядя на Кристиана. – Ничего у тебя не выйдет. Подожди немного, я тебе еще отплачу за то, что ты сделал с моей жизнью».

Кристиан вошел с девушкой на кухню и вытащил аптечку. Он аккуратно снял фиксирующий воротник, и она подавила желание почесать шею. Бережно, что противоречило его тону и характеру, он размотал пояс, препятствовавший кровотечению.

– Ты почему не дышишь? – строго спросил он, внимательно рассматривая рану.

Саша нервно призналась сквозь сжатые губы:

– А как думаешь сам? Просто жду, когда ты закончишь.

Она зажмурилась от искреннего неприятия и отвращения. Ее ладони сами сжались в кулачки. Ей казалось само его дыхание тлетворным, как у ходячего мертвеца.

Кристиан игнорировал это и никак не прокомментировал её ответ. Ваткой со спиртом он протер рану и смог рассмотреть ее лучше. Если бы порез оказался глубже хотя бы на один миллиметр, спасти девушку было бы невозможно.

Он наложил на шею аккуратную повязку и снова надел ей фиксирующий воротник. Затем подался назад и сказал, глядя куда-то в сторону:

– На данный момент ты полезна, только если жива. Ты успела засветиться перед моими знакомыми, так что умереть я тебе не позволю. Теперь, если ты от меня убежишь, я сломаю тебе ноги.

Слова звучали сухо, как из динамиков магнитофона.

– Ты же понимаешь, что тогда со мной точно нельзя будет договориться, – осторожно заметила Саша.

– Просто найду тебе замену, – не смутился он. – Смерть инвалида от несчастного случая подстроить легче, чем убить недавно найденную, здоровую сестренку, понимаешь? Так что сначала я сломаю тебе ноги. Это будет страшная трагедия. А потом еще осложнение, внезапный тромбоз из-за случайного заражения крови – ты ведь к себе так неаккуратна.

Он медленно повернул к ней голову, и Саша почувствовала себя добычей динозавра. Она молчала, всматриваясь в неподвижное лицо манекена и не знала, что сказать, как не знала бы, что на это сказать мёртвому зайцу. Неприятный спазм в горле не позволял ей говорить.

– Тебе придется так или иначе со мной сотрудничать. Воротник будет на твоей шее еще сутки, ты неуклюжа и вечно вертишь головой. Позволь уточнить, ты не собираешься сейчас умирать?

Саша мрачно прошипела:

– Пока нет.

– Предупреди, если захочется.

– И что тогда?

– Пристегну тебя наручниками к кровати и некоторое время ты будешь питаться большим количеством сладкого. Это чуть-чуть поднимет уровень эндорфинов. Кстати, хочешь конфетку?

* * *

Саша сидела на кухне уже почти два часа. Порой Кристиан видел ее с закрытыми глазами. Он не нарушал ее одиночества, а она и не думала общаться с ним. Иногда ему казалось, что даже не наблюдая за Фишером, Саша всё-таки видит его сквозь стену, отделяющую кухню от кабинета. Это постоянное ощущение присутствия было Кристиану неприятно и незнакомо.

Когда пришло письмо, детектив сидел в соседней комнате. Едва он нажал курсором мышки по иконке почты два раза, как Саша открыла глаза, снова ощутимо напряглась и нахмурилась, не заметив, как задержала дыхание. Поэтому, когда Кристиан зашел на кухню, она смотрела на него без удивления, с ожиданием:

– Есть результат анализа отпечатков пальцев убитого? Ты стал клацать мышкой и клавишами более быстро.

«Это не внимательность, а следствие ее всегдашнего напряжения. Многие люди долго не выдерживают в подобном состоянии», – немедленно рассудил Кристиан.

– Его зовут Артур Асламбеков. Сорок три года, не женат, дважды разведён, не служил. У нас есть его адрес. Официального места работы нет. Его задерживали два раза в позапрошлом году по подозрению в изнасиловании и убийство девушек, один раз по подозрению в краже. Отпускали. Я дал запрос Диме поднять подробности всех случаев его задержания.

Саша оживленно спросила, подняв брови:

– Слушай, если наш мститель знал, кому именно мстить, то мы можем совсем скоро его найти. И это объясняет, почему убийца постарался избавиться от документов. В том хостеле не было регистрации по паспорту.

Внезапно она поняла, что выпалила это искренне. Ей становилось интересно это расследование.

– Да, вероятно, скоро мы вычислим преступника, – отозвался Кристиан безразлично. – Пока что поедем на тот адрес, который указан у Артура адресом прописки. Придется контактировать с ненадежными элементами, – и пояснил на взгляд Саши: – с людьми. Ты ездишь со мной, но не вмешиваешься. Просто смотришь, как я допрашиваю, делаешь заметки, ясно?

– Это я могу. А когда уже закончится твой экзамен?

«И что, чёрт возьми, будет потом? Когда ты дашь мне возможность поболтать с Верой наедине?»

– Сначала поймаем убийцу. Потом мы вернёмся к проблеме, которая раздражает меня уже год. Потом я займусь перепиской твоей жизни. Нужно менять тебе имя и дать тебе новое существование. Тогда ты будешь готова к работе со мной.

«Хорошенький план. Давно его проработал. Давно, чётко и быстро. Распорядился моей жизнью, как компьютерной программой, переписав её. Мразь! Ненавижу!»

Вслух она произнесла:

– И работа эта предполагает мою круглосуточную занятость, полагаю?

– Придётся многому тебя учить, многое исправить, а время летит быстро. Так что вряд ли я позволю тебе личную жизнь или отпуск. Семья бы не позволила тебе работать. Она – твоё слабое место. А у тебя не может быть слабых мест, если ты будешь моим инструментом.

У него была манера говорить с людьми словно бы между прочим, по большей части игнорируя сам факт их присутствия. Это взбесило Сашу, и она слабо, издевательски улыбнулась, голос её звучал вкрадчиво:

– И что мешает мне втереться к тебе в доверие, а потом просто кому-нибудь рассказать в подробностях, что ты…

Кристиан повернулся к ней, чуть приподняв бровь, Саша была вынуждена вжаться в стену.

– Что я, например, режу девушек на лоскуты. Или что я питаюсь мясом одиноких старушек, – он неторопливо подошел к ней вплотную, так что Саша была вынуждена ощущать это приближение физически, как надвигающуюся на неё каменную плиту. – И даже… предъявить доказательства, – его взгляд медленно скользнул от её ключиц к подбородку, губам и глазам, – Александра, – он улыбнулся ядовито-снисходительно, – если ты думаешь использовать Веру или любого другого моего знакомого против меня, то таким образом убьёшь этого человека. И себе навредишь. Ты разозлишь меня, заставишь меня потерять время. Я… очень не люблю его терять. У тебя нет ни одного рычага давления на меня. И не будет. Со временем ты станешь тем, кем я хочу тебя видеть, хочешь ты того или нет. Со временем ты уже не захочешь мстить мне.

Саша заставила себя безразлично посмотреть в пол:

– С тобой уже пытались так разобраться, верно?

– Конечно. Один из моих помощников.

– И что с ним стало?

– Пришлось от него избавиться.

– Ты убил его?

– Я уничтожил всю его документальную жизнь и увёз жить в другое место, сказав, что если он вернётся или попытается под меня копать, то его дочь умрёт. Ты показываешь лучшие результаты в короткий срок. Вероятно, придётся тебя убить, если ты подведёшь меня. Но это же хорошо. Ты ведь и так собиралась покончить с собой, верно?

В Москве немало жутких мест, хотя всё же меньше, чем в неустроенных кварталах и улицах Нью-Йорка или Гонконга. Оба этих города мне нравятся больше, чем столица моей родины – они откровенные. Москва – лицемерка. Даже самые неустроенные её улицы пытаются выглядеть прилично или по крайней мере, скучно и убого. Именно на одной из таких улиц проживал Артур Асламбеков.

Александра в машине проводила более полный анализ личности убитого. Он приехал в Россию из-за рубежа, всё его детство прошло в бедности и при деспотичном отце. Он привык к тяжёлому труду и получил плохое образование. Он был чисто по-детски набожен. Не вникал в суть молитв и обрядов и даже не все их знал, но кое-что исполнял. Например, он никогда не ел свинину.

Оказавшись в России, Артур словно бы попал в другой мир – чужой, опасный и злой. Его, как злые чудовища, немедленно окружили соблазны цивилизации, к которым он понемногу привык. Александра написала, что он мог насиловать девушек и убивать их не со зла, а потому что считал это нормой. Конечно, он понимал, что идёт на преступление, но законы чужой страны его не интересовали. Он искренне считал, что женщины – второсортные существа, вроде домашнего скота или старого авто. А женщины другой страны и религии – просто ходячие подстилки и добыча. Но это не мешало ему соблюдать собственные нехитрые принципы. Он строго уважал старших, никогда не предал бы своего брата и любил Аллаха. Словом, Артур являлся наполовину животным по устройству своего внутреннего мира. Его злоба была наивной, как у шакала. Он творил зло только потому, что считал его нормой. Если бы ему сказали, что у женщин тоже есть внутренний мир, он бы открыто рассмеялся, как над глупостью, сказанной ребёнком.

В Москве он жил в большой квартире старого трехэтажного дома, далеко от центра. Исправно платил за койку. Помимо него там были прописаны ещё пятнадцать человек.

Кристиан открыл дверь подъезда со сломанным кодовым замком и поднялся на второй этаж. Саша следовала за ним, брезгливо оглядываясь. Разумеется, Фишеру никто не отвечал на его стук, и дверь никто открывать не собирался. Тогда детектив вздохнул:

– Мне очень нужно посмотреть, что там внутри.

Он достал из рюкзака небольшой набор с инструментами и к изумлению Саши, начал взламывать дверь.

– Отойди от двери к окну, – приказал он.

Девушка отступила и оглянулась. Ей снова захотелось бежать.

«Мне просто нужно найти любого прохожего, который даст мне позвонить. Телефон отца я наизусть помню…» Саша представила себе, как убегает. Кристиан это заметит, разозлится. Потом он найдёт её, и к тому времени Саша уже встретится с семьёй, обнимет родителей. Что тогда сделает детектив? Он будет очень зол и захочет стереть все следы истории с Сашей. Он устранит её физически и заставит её семью молчать об этом.

«Я уже успела понять, что у него плотные связи с полицией. Этот Дима, с которым он сотрудничает, вроде бы работает в Следственном комитете. И наверняка этот человек – не единственный. Мне нужно действовать более тонко, если я не хочу ни на кого навлечь беду».

Пока она рассуждала и боролась с острым желанием сбежать, Кристиан взломал дверь. Саша увидела в прихожей несколько мужчин от тридцати до сорока лет. Они кричали на детектива. Неожиданно Фишер на каком-то незнакомом, гортанном языке что-то громко сказал им. Всего несколько фраз, но кричать на него перестали.

– Я не из полиции, – пояснил им Кристиан на чистом азербайджанском. – Я просто хочу кое-что у вас спросить. Среди вас жил человек по имени Артур Асламбеков. Расскажите мне о нём, и я уйду.

– А зачем он тебе? – хмуро спросил самый молодой из них.

– Хочу знать, кто его убил. Может, кто-то из вас на очереди.

Полиции у них, судя по всему, ещё не было.

После этих слов Кристиана впустили в квартиру. Все мужчины выглядели напуганными. Фишер позвал с собой Сашу, и она была вынуждена протиснуться следом за ним. На неё, впрочем, не обратили внимания, принимая за мелкое недоразумение.

– Где он спал? – спросил Фишер.

Ему показали нижнюю койку в одной из комнат. Кристиана больше не боялись. Кто-то спросил, как убили Артура.

– Его тело нашли в хостеле, – ответил детектив. – Ему отрезали детородные органы и заставили их съесть перед зеркалом. Еще его били и пытали.

Это произвело на всех впечатление. Саша оглядывалась, украдкой всех рассматривала, пока Кристиан о чём-то говорил с мужчинами на незнакомом ей языке. Она тихонько тронула Фишера за плечо и еле слышно произнесла:

– Тот парень у двери в комнату, вероятно, полезен тебе. Но… не точно. Это просто моя догадка.

Мужчина, на которого указала Саша, был самым худым из всех. Он выглядел больным. Стройный, с узким лицом и красивыми, карими глазами, под которыми пролегли глубокие круги, он слабо выделялся среди прочих.

– Он не слишком удивился тому, что ты им говорил, – пояснила Саша. – И я чувствую его иначе, нежели остальных.

– Как тебя зовут? – спросил Кристиан, обращаясь к молодому человеку.

– Муслим, – ответил тот тихо и хрипло.

– У Артура могли быть враги? Может, он поглядывал на чью-то женщину, – предположил Кристиан.

– Это не моё дело, – быстро ответил мужчина, нервно смотря вниз. – Я не смотрю, чем все занимаются. Тут у всех своя жизнь.

– Артур бы никогда не увёл женщину у другого мужчины, – нахмурился кто-то ещё. – Его подло и позорно убили за то, что он – не русский!

– Возможно, – солгал Кристиан. – Но тогда и вы все в опасности. Вам нужно вспомнить всех, кто мог бы желать Артуру зла, – он внимательно посмотрел на Муслима.

– Он не хочет говорить с тобой при всех, – прошептала Саша так, чтобы её услышал только Кристиан.

– Пару раз к нему уже приходили из полиции, искали его. Нашли на работе. Его подозревали в деле об изнасиловании, – внезапно сказал ещё кто-то. – Нас всегда подозревают, как будто мы звери какие-то. Да мы в жизни женщину не обидим, – он посмотрел на Сашу, и она сразу опустила взгляд.

– Вот ты, не побоялся сюда со своей женщиной прийти. Потому что мы – нормальные люди. А для русских мы же все на одно лицо! Артур никого не трогал. Работал, как проклятый, деньги домой отсылал, мечтал на родину вернуться. Никому тут ваша Москва не нравится. Просто приходится жить как-то…

Этого человека горячо поддержали.

– Хорошо. Спасибо за информацию. Я буду искать дальше, – решил завершить этот разговор Кристиан и незаметно пробормотал Муслиму: – Выйди на пятнадцать минут из дома, мне нужно с тобой поговорить без чужих ушей.

Муслим отрицательно качнул головой, а Кристиан чуть крепче сжал его плечо:

– Я не из полиции, но могу её сюда привести, и сказать всем, что это – твоя вина.

Затем Кристиан и Саша вышли из квартиры.

Саша была рада выбраться на свежий воздух. Голова у неё кружилась от страха и духоты. Кристиан посмотрел на неё и неожиданно произнёс не так сухо, как обычно:

– Спасибо. Потерпи немного, потом перекусим где-нибудь. Тебе нужно поднимать уровень гемоглобина. Как ты поняла, что мне нужен именно тот парень?

– Я тоже не люблю объяснять, Крис, – устало произнесла Саша.

– Просто пытаюсь понять логику.

– Она не всегда есть, – призналась она, поняв, что слишком утомлена для игр и лжи. – В той квартире я не понимала, что ты им говоришь, но видела, как все напуганы и удивлены. Я чувствовала всеобщий переполох и возбуждение. В общем эмоциональном фоне кто-то ощущал совсем иные эмоции. Я обратила внимание на человека, который был не слишком удивлён. Он был озадачен, мрачен, и смерть Артура его совсем не огорчила. Мне кажется, он даже испытал облегчение от этой новости. Я наблюдала за его мимикой, но по большей части, я доверяю своей эмпатии и умению автоматически считывать чужие эмоции.

– Неплохо.

Саша нахмурилась, услышав похвалу.

«А теперь он погладил моё самомнение. Не сработает. Я и без тебя знаю, что классно справляюсь, Кристиан. Засунь себе свой Стокгольмский синдром знаешь, куда?»

Муслим вышел из подъезда и закурил. Кристиан подошёл к нему и сказал по-русски:

– Я не думаю, что ты замешан в смерти Артура, но мне нужно знать, что тебе известно.

– А мне ничего не известно, – ответил тот. – Просто догадки и наблюдения. Ты же видел, как мы живём. Тут все у всех на виду. Я, вообще-то, учусь и работаю. Сейчас заболел, меня домой отправили. Здесь – все нормальные, но Артур – он другой человек. Остальные не слишком внимательны, понимаешь? Один раз у одного из нас был день рождения, все напились и меня заставили. И пошли разговоры о женщинах, – он посмотрел на Сашу смущённо. – Ну… в общем…

– Нормально, я всё понимаю, – быстро сказала Саша. – Рассказывай.

– М-да, – он посмотрел на свои ботинки. – Там все делились всякими подробностями… кому блондинки нравятся, кому тёмные. И вот Артур сказал, что нет никого лучше, чем молоденькая блондинка, которая от тебя отбивается. Что он почувствовал себя настоящим охотником, мужчиной. Он рассказывал с такими подробностями, что я протрезвел. Никто тогда ничего не понял. Но я догадался, что он изнасиловал девушку. Что это он не про игру в постели рассказывает, а про реальное насилие. И я ещё тогда вспомнил… Один раз он со смены вернулся позже обычного. И не уставший, а какой-то взбудораженный. Кто-то ещё спросил, где его рабочая форма, а тот сказал, что переоделся прямо на работе и оставил форму там. Я решил, что он – на наркотиках. Он долго мыл руки, потом курил, временами улыбался, и глаза у него так блестели.

– Когда это было?

– В ноябре прошлого года, но я не уверен. Осенью, когда похолодало, – ответил Муслим. – Но ещё до первого снега. Поймите, это же всё только наблюдения мои. Никто этих слов не подтвердит, и на суде я точно никаким свидетелем не буду.

– Не беспокойся об этом, – ответил Кристиан. – Я не имею отношения к полиции.

Перед тем, как сесть в машину, Саша приняла одну таблетку препарата от укачивания и постояла немного на улице. Она рассеянно смотрела по сторонам. Кристиан, открыв дверь машины, сидел в водительском кресле и внимательно просматривал блокнот своей стажерки-ассистентки.

– Поехали, перекусим, – спокойно сказал он.

Саша молча села в машину. Она утомлённо откинулась на спинку сидения.

– Ты и правда помогаешь раскрывать преступления. И ты не убиваешь подозреваемых – это бы быстро вскрылось. То есть, ты помогаешь сажать за решётку реальных преступников. Благое дело, – медленно произнесла она.

Кристиан молчал.

– Не взирая на то, что ты – психопат, я бы согласилась с тобой работать, если бы ты просто подошёл ко мне и предложил это, – резюмировала она устало.

– Я не люблю повторяться, Александра. Мне не нужен помощник, мне нужен солдат.

– Зачем?

– Потерпи, ты всё поймёшь со временем. Я пробовал нанимать себе помощников, это не эффективно. Где ты хочешь перекусить? – Кристиан запустил навигатор.

– Так, – она иронично закатила глаза. – Ну… я хочу стейк с кровью и кофе по-венски.

Кристиан секунду подумал, а потом набрал в навигаторе какой-то адрес. Саша настороженно нахмурилась:

– Куда мы едем?

– В единственное место в городе, где хорошо умеют готовить стейки с кровью.

– Эй, перестань, я же пошутила! – испугалась Саша. – Не нужны мне никакие стейки. Я, вообще, не хочу в общественное место, мне там страшно. Просто давай вернёмся в агентство, и я сама что-нибудь себе приготовлю. По дороге возьмём где-нибудь кофе, – она смотрела на него озадаченно. – Ты собрался кормить меня тем, чем я захочу?

– Почему тебя это так удивляет?

– Ну… не знаю! Может, потому что ты упрятал мне насильно в психиатрическую клинику, оторвав от семьи?!

– У всего есть свои причины, Александра, – ответил он хладнокровно.

– Не пытайся быть со мной добрым, это не сработает, – предупредила она. – Я не дура. Я не позволю собой манипулировать. Как бы ты ни был якобы добр, я знаю, кто ты. И я хорошо изучила техники психопатов. Учти это.

– Ты не могла бы помолчать? Мне нравится думать за рулём, – перебил он, по всей видимости, пропуская её слова мимо ушей.

Я не пытаюсь быть с тобой добрым. Я никогда не притворяюсь, потому что не умею. Я говорю и действую откровенно касательно своих намерений, просто ты к такому не привыкла. Причина моей заботы: на данный момент ты просто нужна мне эффективной. Ты потеряла много крови, твой выбор пищи показался мне адекватным, и я с ним согласился. Я просто делаю вклад в продуктивность собственной работы.

Интересно, как расшифровывается этот её взгляд? Она похожа на очень удивлённого лягушонка. Но я всегда ошибаюсь в интерпретации чувств других людей.

– Что значит этот взгляд? – поинтересовался Кристиан.

– Замешательство и злость, – ответила она, пожимая плечами.

Ни за что не догадался бы!

* * *

Саша сидела на подоконнике, пока Кристиан готовил. Видя, как у неё дрожат руки, он запретил ей прикасаться к ножам.

Он готовил для неё.

Вид у девушки был опустошённый. Она механически прокручивала в голове прошедший день. Потом представила, как возвращается домой. Мысль об этом отозвалась в ней с непривычной печалью, и Саша захотела разобраться в её причине.

Сегодня она помогала Кристиану в поимке преступника. Это было страшно, неприятно и очень непросто. Долгое время она мечтала о такой работе, но не хотела получать её тем способом, которым получила теперь. Она ненавидела Кристиана и несмотря ни на что, сердце её горело страстным желанием отомстить ему за то, что он сделал.

– Сегодня ты снова спишь с наручником, – сообщил Кристиан, не оборачиваясь на неё. – У меня нет желания тебя приковывать, но ты вроде бы меня ненавидишь и каждую свободную минуту думаешь о том, как использовать против меня то, что узнаёшь, попутно отыскивая безопасные для себя способы побега. Я немного облегчу твою задачу. Если ты попытаешься меня убить, как бы я ни был аккуратен, то возможно, я могу тебя покалечить. Даже не пытайся застать меня врасплох ради своей же безопасности. У меня очень чуткий сон, острый слух, прекрасная память и быстрая реакция. Я помню расположение каждого предмета в этой квартире и знаю, что пару раз ты пыталась стащить с кухни нож. Поэтому, как видишь, я их спрятал. Если ты попытаешься искать помощи у моих более адекватных знакомых, я их убью. У меня нет ни одного знакомого, которого я не смог бы заменить другим. Если ты сбежишь от меня, я тебя найду и буду вынужден воздействовать на тебя силовыми методами. Если буду слишком зол, то и убить могу. Если твоя семья окажется как-либо информирована на мой счёт, мне придётся от них избавиться. Но пока что ты не делала глупостей, поэтому сейчас – относительно свободна, я с тобой вежлив и стараюсь быть бережным, вот и вся логика моего поведения. Если ты будешь адекватна и смиришься с отсутствием у себя выбора на данный момент, я отплачу лояльным к тебе отношением и постепенно дам больше свободы действий. Но увеличение свободы твоих действий – это твоя большая ответственность. Потому что стоит тебе предать меня всего один раз, и я буду вынужден воздействовать на тебя, как на животное, не способное понимать доброе к себе отношение, – он сказал это спокойно и медленно, порой глядя на Сашу, словно пытаясь понять, слышит ли она его.

– Ты должен кое-что понимать, – вздохнула она, решившись быть откровенной. – Даже если я смирюсь, я не перестану тебя ненавидеть. Однажды, Кристиан, ты ошибёшься. Все ошибаются рано или поздно. Понимаешь, держать меня рядом с собой – всё равно, что держать бомбу. Пока что я не взрываюсь только потому, что у меня нет такой возможности. Но как только ты допустишь неточность или ошибку, я попытаюсь сбежать или убить тебя.

– Нет. К тому времени ты уже не будешь пытаться мне отомстить, – уверенно ответил Кристиан.

– Ни одна твоя якобы благородная цель не перечеркнёт того, что я испытала в больнице. Я ненавижу тебя. Я мечтаю увидеть, как ты умрёшь. Я мечтаю обнять своих родителей и всё рассказать им, увидеться со своими друзьями…

– …продолжить делать вид, что тебе интересно то же, что и им, ходить в нелюбимый университет, никогда не найти себе работу, соответствующую твоим талантам и амбициям, выйти замуж за человека, с которым ты состаришься в скуке и ненависти, заставив заглохнуть работу своего интеллекта. Я всё понимаю, неплохое будущее, большинство так и живёт, – безмятежно ответил Кристиан.

– Ты имеешь право меня ненавидеть, я не против. Но позволь себе немного подождать с выводами. Ненависть ко мне у тебя никуда не денется. И ты, вероятно, никогда меня не простишь. Благо, мне не нужно твоё прощение. Но ты останешься со мной. Отчасти против воли. Отчасти страдая. Ты останешься, Александра, не потому, что я помогаю ловить плохих парней, – он улыбнулся.

– Честно говоря, пожалуй, ты единственный человек, который останется со мной по совершенно невероятной причине… Просто немного подожди. Прошёл ведь только один день нашей совместной работы. Обычно я очень быстро расследую свои дела.

* * *

Пока Саша пыталась уснуть, Кристиан сидел в кресле около неё с ноутбуком на коленях. Он читал материалы, присланные ему следователем.

Третье января две тысячи девятого года – первый привод в полицию по делу об изнасиловании и убийстве. У Артура нашлось алиби – соседи по дому подтвердили, что он был дома. Восемнадцатое ноября – второй привод в полицию по делу об изнасиловании и убийстве. Снова нашлось алиби. На работе подтвердили, что он задержался допоздна. Свидетельские показания давал его прораб. Именно в тот день в ноябре Артур вернулся домой позже обычного и, по словам Муслима, выглядел чрезмерно взбудораженным.

Ноябрьская жертва – шестнадцатилетняя Василиса Арсеньева. Красивая девочка – синие глаза, светлые волосы. Сирота, воспитывалась в приёмной семье, где кроме неё больше детей не было. Отец к тому времени был слеп, семью кормили мать и бабушка. Впрочем, они не бедствовали.

Первая жертва в январе – Сабрина Лыкова, девушка восемнадцати лет. Из бедной, многодетной семьи. Возвращалась домой через парк от подруги, когда на неё напали. Тоже светловолосая, глаза серо-голубые. Есть старший брат и две младших сестры. Брат недавно вернулся из армии, когда Сабрина погибла…

Он убил одну из вас? Двоих? Или ни одну?

Кристиан закрыл глаза. Он стоял в центре большого тёмного грузового лифта с зеркальными стенами. Перед ним светились семь круглых кнопок с цифрами.

– Где ты? – тихо спросил детектив, подходя к панели с цифрами.

Подумав, он вытащил из кармана блокнот Саши.

– Месть, – пробормотал он, а затем нажал на четвёртую кнопку.

Лифт плавно понёс Кристиана вверх, затем двери беззвучно открылись. Он оказался в большой, пустой комнате с зелёными обоями, стенами и потолком. Фишер огляделся и громко, повелительно сказал:

– Назови своё имя!

В ответ откуда-то из-за стены раздалось приглушённое рычание, словно там стонал обезумевший раненый лев. Стена позади Кристиана заколебалась, будто под давлением невидимых чудовищных лап. Неожиданно всё смолкло. У стены возник старый гроб с открытой крышкой.

Когда Фишер в гнетущей тишине заглянул туда, то увидел лишь окровавленные доски. В комнате стало темнее и холоднее.

– Моя девочка никогда не выйдет замуж, – прохрипел чей-то голос у него за спиной. – Свадебное платье ей слишком велико…

Голова Кристиана закружилась, он открыл глаза.

Монитор по-прежнему светил ему в лицо. На экране застыло изображение фотографий с места преступления. Сабрина – избитая, полуголая и насмерть замученная, – лежала в груде мусора у парка. В её светлых волосах запутались листья, а на обнажённой коже не таял снег. Лицо неузнаваемо изуродовано побоями. Кристиан внимательно изучил информацию по её делу, но потом закрыл папку. Тогда он увидел страничку пропущенного им документа. Фишер нахмурился, рассматривая его. Потом быстро поднёс к свету блокнот Саши и пролистал пару страниц к началу, где она делала портрет убитого.

«Такому, как он, нравятся молодые, почти девочки. В особенности – девственницы, – писала Саша. – Если бы я искала его жертв, то пыталась бы найти тех, кто помладше, наивных ещё и не знающих, что такое отношения».

Перед Кристианом лежали показания отца Василисы.

«Она была очень порядочной девушкой. Много читала, хотела стать филологом, а потом работать преподавателем в университете. Она даже не красилась, одевалась не вызывающе. Она красивая от природы, понимаете? Нужно быть последним подонком, чтобы вот так вот…»

«Парень у неё был, – призналась мама Василисы, – но он – хороший молодой человек, я знакома с его родителями, мы давно дружим. Они с Василисой по большей части дружили. В один садик ходили. Отношения только недавно начались. Мы в шутку женили их… Какая красивая пара бы была, вы не представляете».

Кристиан торопливо вытащил показания молодого человека Василисы.

Дмитрий Валерьевич Семёнов. На момент убийства его девушки ему было восемнадцать. Из-за серьёзных проблем со зрением его не взяли в армию. Перенес операцию на глаза. Родители не бедствуют, собирается стать инженером, отличник, куча положительных рекомендаций… Был под подозрением, разумеется, но его быстро сняли.

Когда Саша проснулась, Кристиана рядом не оказалось. Она попыталась встать, но ей помешал наручник, который больно царапнул запястье. Цокнув языком, она подергала его рукой. Некоторое время она ждала, а затем позвала Фишера.

Он вошёл в комнату уже одетый и собранный.

– Отлично. Ты проснулась. Дима уже задержал подозреваемого в убийстве. Оденься. Сейчас быстро завтракаешь и пытаешься проанализировать подозреваемого, – начал быстро рассказывать Кристиан, отстёгивая её наручник. Потом снял с её шеи фиксирующий воротник. – Замри.

Саша, протестующе сопя, замерла. Кристиан внимательно осмотрел её рану. Затем вытащил из-под кровати аптечку, протёр рану ваткой с дезинфицирующим раствором.

– Завтра сниму тебе швы, а сегодня ходишь с повязкой.

– Воротник можно не надевать? – хрипло спросила она.

– Можно не надевать, ткани срастаются очень быстро, – ответил он.

– Артура задерживали по двум случаям убийства и изнасилования. И в первом и во втором случае преступников посадили – два разных человека. Но только второй сидел не заслуженно. В обоих случаях у Артура было алиби. Но во втором случае прораб сказал, что Артур задержался на работе допоздна. Он ушёл только в десять часов вечера прямо в рабочей одежде.

– Муслим сказал, что он вернулся без рабочей одежды, – встрепенулась Саша. – И он не лгал. Да и зачем ему нам врать в таких мелочах?

– Именно, – кивнул Кристиан. – Прораб солгал, выгораживая своего подчинённого. Потом ты писала, что Артуру нравятся юные девушки, почти девочки. Под это описание подходит только одна жертва. У неё был молодой человек, которого сейчас подозревают в мести за свою невесту. Он достаточно умён, чтобы всё спланировать и продумать, хотя я не думаю, что он имеет отношение к трагедии в хостеле. Сейчас ты скажешь мне, почему. Жду тебя на кухне, – и он стремительно вышел из комнаты.

Саша растерянно тронула свою шею и вздохнула. Поморщилась, когда склонила голову на бок.

Стояло раннее утро. Она подошла к окну и посмотрела на утопающую в сером тумане февраля Москву. С кухни слышался запах сладких блинчиков. Кристиан невероятно вкусно готовил, хотя сам почему-то ел очень мало.

– Проклятье!

Этот возглас послышался с кухни. Саша поспешила к детективу. Увидев её, он включил в телефоне громкую связь. Из трубки она услышала незнакомый, приятный мужской голос.

– Я с этим что сделать могу, Крис?

– Сколько у меня времени? – спросил Фишер.

Саша не узнавала его в ту минуту. Обычно хладнокровный и сдержанный детектив, кажется, был в ярости.

– В смысле «сколько времени»? Суд при таких обстоятельствах будет через пару дней. Я попытаюсь привлечь родителей, но не думаю, что от них тут что-то зависит. К тому же, он называл такие подробности преступления, которые знали только оперативники и мы с тобой. Мало того – он объясняет каждое своё действие и его причину. Он действительно был если не преступником, то соучастником. И он признался сам, – рассказывал голос в телефоне. – Сказал, что ждал, когда за ним придут.

Кристиан закрыл глаза:

– Недоумок!

– Почему ты так уверен, что он не виноват? Он сказал, как всё произошло. Не телепатически же он информацию узнал?

– Я пока не знаю, каким образом он общался с настоящим преступником, – процедил Кристиан, расхаживая по кухне. – Можешь придержать его на месте, пока мы не приедем?

– Ты… хочешь допросить его, как обычно делаешь? – спросил голос в телефоне.

– Нет. Не думаю, что у меня получилось бы, – ответил Кристиан. – Я просто попытаюсь объяснить ему, что он – идиот и мешает мне найти того, кто действительно виновен.

– Плохая мысль. У тебя никогда не получались душеспасительные разговоры, Крис.

– Он не может сесть за решётку вместо настоящего убийцы. Плевать я хотел на его мотивы! Просто придержи его, пока я не приеду.

– Ладно. Но после этого я обязан официально закончить с тобой сотрудничество, понимаешь? Ты выполнил свою работу.

– Не страшно, – ответил Кристиан и положил трубку.

Не обращая внимания на ошарашенную Сашу, стоящую на пороге, он достал из шкафа пластиковый контейнер, ловко переложил туда блинчики, вручил его девушке и сказал:

– Одевайся, сейчас выезжаем в участок. Позавтракаешь прямо в машине, по дороге купим кофе, мне нужен быстрый анализ личности подозреваемого. Точнее, мне нужно, чтобы ты объяснила мне, почему этот придурок взял на себя чужую вину, – он взял с собой свой рюкзак, лэптоп и вышел в прихожую.

– А как это поможет?

Кристиан притворился глухим. Он был занят уже совершенно другими мыслями.

Деньги, месть и ревность – три кита, на которых держится почти вся статистика уголовных преступлений. Дело, которое я помогал расследовать, не относилось к разряду сложных при всей его театральности и эпатажности.

По большей части, Дима прекрасно справляется без меня. Он умеет подбирать себе талантливых ребят в команду и действительно любит свою работу. Проблема в том, что он бесконечно сильно занят. Разъезжать по городу и лично смотреть место преступления – роскошь, которую он больше не может себе позволить. Ему приходится опираться на оперов. Когда это не работает, а глаз замыливается, он зовёт меня. Как в этот раз, например.

Дима, собственно, и есть настоящий Шерлок. Но он, в отличие от меня, неплохо разбирается в людях. Один минус – они правда защищает закон, который я искренне и от всей души ненавижу.

Вот уж не думал, что в этом простом расследовании возникнут камни преткновения. Мне казалось, всё вот-вот подойдёт к концу.

– На основании лживых показаний прораба и показаний Муслима, а также опираясь на твой портрет, мы выяснили, что с большой долей вероятности погибший Артур связан с убийством шестнадцатилетней Василисы, – ровно говорил Кристиан, пока Саша торопливо уплетала ароматные блинчики и пила обжигающий кофе. – Теперь это совершенно очевидно, потому что молодой человек Василисы на данный момент является основным подозреваемым в убийстве Артура. Он дал показания против самого себя, подробно описав совершённое им преступление. Тем не менее, он не убивал Артура. Он действительно отличается от убийцы внешне, хотя это слабо заметно и выглядит притянутым за уши. Мы выяснили, что отбивался Артур от двоих человек, а подозреваемый утверждает, что справился в одиночку.

– Разве это нельзя выяснить при помощи следственного эксперимента? – спросила Саша.

– Об этом можно договориться во время первого слушания дела и только на средства стороны защиты, а подозреваемый не собирается защищаться, и никто не может его заставить. Так что следственного эксперимента не будет. По своей инициативе никто его не сделает.

– Мы можем сделать, – внезапно ответила Саша.

– У нас нет времени, Александра. Пока мы будем этим заниматься, настоящий преступник сбежит. Скорее всего, уже сбежал. Нам нужно найти его. Но для начала, давай притормозим судебный процесс.

– Постой… Крис, допустим, ты сейчас быстро отыщешь настоящего убийцу. Что дальше? Свяжешь и потащишь его в участок?

– Это мои проблемы, – сурово ответил Кристиан. – Пожалуйста, сосредоточься сейчас на портрете подозреваемого. Не думай больше ни о чём.

Саша посмотрела на Фишера и вытерла руки салфеткой.

– Тебе не всё равно, – пробормотала она негромко. – Странно.

– О чём ты? – недовольно спросил он.

– Тебе не наплевать на то, что невиновный сядет за решётку. Это необычно. Тебе не должно быть до этого дела, – пояснила она.

– Так, – быстро перебил он, – договоримся. Ты можешь изучать кого угодно, но пока я сам лично не скажу тебе, не изучай меня. Я же попросил тебя сосредоточиться на другом человеке!

– Я знаю. Просто пытаюсь отыскать в тебе светлые стороны.

– Нет, – неожиданно резко отрезал Кристиан. – Вот этого точно делать не надо!

– Даже если учесть, что это могло бы примирить меня с тобой?

– Это не примирит тебя со мной, даже не пытайся меня в этом убедить. И перестань меня злить.

Саша предпочла не отвечать, потому что Кристиан и впрямь выглядел злым. Точнее, его лицо, как и прежде, ничего не выражало, но от него веяло тугим, плотным фоном сильного напряжения.

Она сосредоточилась на данных о молодом человеке погибшей Василисы. Рассмотрела его фото, прочла показания, обратила внимание на его социальную страничку.

– Понятно, – прошептала она и улыбнулась. Глаза её загорелись от искреннего азарта, который у неё не вышло проконтролировать – слишком чистой оказалась радость от найденной истины.

– Что именно тебе понятно? – быстро спросил Кристиан.

– Конечно, он не убивал Артура, – выпалила Саша, почти не скрывая улыбки. – Для того, чтобы совершить такое убийство, ему требовалось готовиться, но он был не способен на полноценную подготовку. Он же почти никогда не бывает в одиночестве! Я просмотрела его альбом и список друзей. Он очень общительный человек, у него плотное расписание, куча знакомых. Ему есть, что терять. Он – отличник и вполне может стать преуспевающим инженером. За всё это время у него не появилось новой девушки, на аватарке до сих пор фотография, где он вместе с ней. Он не забыл её, он ее любит. Ему хочется взять на себя вину, потому что ему обидно, что это не он совершил убийство. Ему хочется, чтобы все думали, будто он виновен. Хочется думать, что он смог отомстить за неё.

– Ладно, просмотр его странички может что-то дать, это можно применить в разговоре с ним, – отметил Кристиан. – Отлично. Ещё он как-то связан с настоящим убийцей. И я узнаю, как именно.

Саша прикрыла глаза:

«Вот я дура! Это не Стокгольмский синдром. Он играет на моих интересах и амбициях. И зацепил ведь… Но это не важно. Ничего не важно. Я придумаю, как избавиться от него. И никакими загадками он меня не подкупит».

* * *

В одном из самых, пожалуй, неуютных отделений полиции Москвы по центральному административному округу Сашу преследовало чувство духоты и беспомощности мыши, находящейся среди котов. Нервно сцепив вместе ладони, она смотрела из окна коридора во внутренний, аккуратный дворик с тесной парковкой и арочным выходом на узенькую, малолюдную и живописную улицу, которых так много в самом центре города.

Она поздоровалась с Димой, едва взглянув на него, испугавшись пронзительного, изучающего, неподвижного взгляда, которым обладает почти любой следователь. Он на самом деле занимал должность в СК. Тем не менее, он привык к работе на своем прошлом участке, и потому проводил там много времени – близко к своим подчиненным и к материалам преступлений.

Наружность коллеги Кристиана можно было назвать привлекательной из-за непомерно длинных, изогнутых ресниц вокруг светло-зеленых глаз, но и только. Он, как теперь говорят, «не вписывался в тренд» из-за своего грубого, прямоугольного лица, слегка кривоватого, когда-то сломанного носа, и регулярной небритости. Дмитрий был старше Кристиана на четыре года. Воспитанный довольно строгими и ответственными родителями, он всю жизнь хотел служить в правоохранительных органах. Юношеский огонь азарта и приключений в нём давно погас, оставив во взгляде холодный скепсис и парочку глубоких, печальных мимических морщин в уголках губ.

– У тебя новая ассистентка? – Дима посмотрел на Сашу с оттенком сочувствия.

– Это Диана. Она на испытательном сроке. Фиксирует некоторые наблюдения, поэтому я решил взять ее на допрос. Мы можем поговорить с обвиняемым?

– В кабинете ждет, – следователь посмотрел на Кристиана настороженно, зачем-то помедлив, внушительно прояснил: – Фишер, ты же не любишь допрашивать. И не умеешь, если говорить прямо. Давай договоримся: ты – наблюдаешь и стараешься лишний раз не доводить до истерики моего тезку. Кстати, запомни, его тоже зовут Дима.

– У меня в записях он обозначен, как «подозреваемый номер один».

– Ты меня понял, да? – перебил его Дима. – Попытайся не слишком действовать на нервы.

Кристиан только отмахнулся:

– Просто пошли уже…

Допросная, допросный кабинет или кабинет следователя – помещение, которое, как представлялось Саше, должно было выглядеть солидно. Вроде тех комнат со стеклом наблюдения, что показывают по телевизору. Но, к ее удивлению, допрос в русской полиции может проводиться в любом месте. Поэтому она разочаровалась, увидев тесный кабинет с рабочим столом, на котором стоял потрепанный фикус, на стене висела доска объявлений, а рядом на тумбе стояла кофемашина. Сбоку от стола стояли шкафы с множеством небольших ящичков. Дима пил что-то из пластикового стаканчика. В другой руку он держал наручники.

Взглянув на него, Саша мгновенно поняла, как ей следует себя вести и немного расслабилась. Их взгляды встретились, и она подумала: «Неплохой парень».

– Это наши консультанты по делу. Диана и Кристиан. Они прекрасные детективы, и у них есть некоторые основания полагать, что вы оболгали себя, давая показания, – Дима взглянул на Сашу с некоторым сомнением.

– Так и есть, – тихо сказала она и посмотрела в лицо обвиняемого.

– Скажите, вы читаете детективы?

Она говорила спокойно, волнение почти оставило её. Она знала, что делать, потому что в мыслях делала это сотни раз. Она понимала, что перед ней сидит невиновный. И считала своим долгом помочь ему.

Кристиан нахмурился, наблюдая за Сашей.

– Причём здесь это? – спросил Дима тихо. – Ну, может, в детстве читал Дойля. Давно…

– Просто для того, чтобы совершить всё, о чём вы рассказали следователю, нужно время на подготовку. Об этом знает каждый писатель детективов. Скажите, когда конкретно вы поняли, что убийцей вообще является Артур? Ведь посадили другого человека на основании свидетельских показаний.

– Я видел этого Артура. Видел, как он улыбался, когда выходил из допросного кабинета. С ним вместе вышли его дружки. Я сразу понял, что это – он.

– А если вы ошиблись? – спросила Саша.

– Я не ошибся, – резко ответил Дима. – Тот, кого посадили – обычный бомж. Он и показания через пень-колоду давал.

– Допустим. Как вы выяснили, где живёт Артур? – спросила Саша. – Вы следили за ним?

– Я не могу ответить, потому что не хочу никого подставлять.

– Никто не мог вам сообщить его адрес, – медленно произнесла Саша. – И, кроме того, я выяснила, что у вас не было и минуты свободного времени на подготовку к убийству. Постойте, – она остановила его, когда Дима собирался заговорить. – Я могу вас понять. Вам бы хотелось совершить это преступление. Но вместо этого его совершил кто-то другой. Но… не совершить убийство – это не трусость.

Коленка Димы нервно дернулись. Он усмехнулся, кивнул и посмотрел в окно:

– Если это не я, то откуда я знаю столько подробностей?

– Это были не вы. Вас там даже не было. Убийство было совершено двумя людьми, об этом говорят следы сопротивления на теле Артура, – мягко произнесла Саша. – Но вы как-то связаны с настоящим убийцей, вы с ним связывались.

– Выходит, я всё равно сообщник, – пробормотал Дима, глядя на неё со смелым вызовом в слабой улыбке.

Этой фразой молодой человек себя выдал. Кристиан положил руку на плечо Саши, и она сказала обвиняемому:

– Нет. Если бы вы совершили это преступление и были горды им, то сразу бы пошли сдаваться. Но вы этого не сделали. Вы сказали, что ждали, когда за вами придут. Это – бессмысленно, вы лишь добавили работы оперативникам, что не входило в ваши планы. И вы признались в преступлении только когда узнали о нём. Для вас оно стало новостью. Вы не знаете, кто убил вашу девушку. Однако вы как-то связаны с этим человеком.

– Мне нужен ваш компьютер, – неожиданно прервал ее Кристиан. – Вы спрятали его, верно? Где именно? Или мне лучше прийти в вашу квартиру с обыском?

Это подействовало неожиданно, как сильная химическая реакция. Дима закрыл глаза и опустил голову.

– Вы уже ничего не узнаете. Я бросил свой компьютер с балкона. Наверное, его уже выбросили, – он взглянул на Кристиана ничего не выражающим взглядом.

– Но у вас есть электронный почтовый адрес, – отметил Кристиан.

– И что вам это даст?

– Прикрывать убийцу, которого вы не знаете, по меньшей мере, странно, – продолжил Фишер. – Мы уже поняли, что вы ничего не совершали. Следователь записывал наш разговор. Если вы не видели убийцу лично, то могли с ним переписываться в сети. В данных сказано, что дома у вас не нашли ноутбук, и я понял, что это ваш единственный способ связи, от которого вы поспешили избавиться.

– Вы бы ничего там не нашли, – убито произнёс Дима. – Я понятия не имею, кто со мной связывался.

– Это уже наша задача, – ответил Кристиан.

– Это даст нам время, – начал рассуждать следователь, когда Фишер и Саша вышли из допросного кабинета в коридор. – Диана, вы молодец!

– Спасибо, – пробубнила она. – Но всю работу проделал Кристиан. Я просто вывела подозреваемого на косвенное признание.

– Что делать теперь будешь? – спросил Дима детектива.

– Совершать кибер-преступление, – ответил тот.

– Ага. Громче говори, и желательно, в подробностях, а то не все это слышали, – проворчал следователь. – Я позабочусь о том, чтобы Дима изменил показания и использую твой черновой отчёт, который ты мне набросал. Спасибо. У меня голова идет кругом. Сейчас буду ещё поднимать дело о халатном расследовании смерти Василисы. В конце концов, кто-то посадил невиновного. Меня ждёт восхитительная бумажная волокита. Когда ждать результатов твоего кибер-преступления?

– Не знаю. У меня есть только ссылка на адрес в теневом интернете, а там следов не оставляют, – ответил Кристиан. – Думаю, это вообще тупиковый след. Сначала заеду пообщаться с родителями Василисы. Может, у неё ещё защитники могут быть.

– Не думаю, что это её отец-инвалид, – пожал плечами Дима. – Но, в любом случае, удачи. Надеюсь на скорые результаты.

– Как обычно.

– Было приятно с вами познакомиться, Диана, – следователь улыбнулся Саше одними глазами, а потом скрылся в кабинете.

– Поразительно, что с тобой работают, в целом, очень неплохие люди, – заметила девушка у машины.

– Он сидит на амфетамине и нарочно не прикрывает контору, которая им торгует, – сообщил Кристиан. – А ещё улики подделывает.

Саша нахмурилась, не зная, что на это ответить. Кристиан продолжал:

– Но, в целом, он и правда неплохой. Сосредоточься на работе, хорошо?

Плохие… Хорошие… Ненавижу эти ярлыки! В целом, меня достойно воспитали родители, и я смог бы вращаться в так называемом «элитарном обществе». Волк, одетый во фрак овечий, выдающий хищность бешеного оскала за вежливую улыбку, даже смешно.

Если бы моя временная помощница удосужилась изучить служителей закона, она еще нескоро смогла бы отмыться от налёта цинизма, неизменно вросшего в её характер. Конституция запросто посадит за решетку парня, защищавшего девушку от грабителя. Чтобы доказать невиновность в таком случае, нужно сильно постараться, на что не у каждого есть средства и знания. Эксперименты в криминалистических лабораториях, нанятый адвокат, это всё нужно делать за свои деньги, большие для простого человека.

Говорят, что при самозащите нельзя убивать, но это – дело случая, эмоций и человеческого фактора. В физическом столкновении всё решает инстинктивная реакция. Всем плевать, потому что в основах закона сказано, что человек обязан контролировать свои инстинкты. Все без исключений. В основе закона мы – неодушевленные роботы. Но не указано, с какого точно возраста мы должны целиком и полностью контролировать свои инстинкты. Никто не учит этому. Никто никогда всерьез не учитывает фактор воспитания.

Конституция не сажает взяточников, потому что они – истинные любимцы системы. Она называет оскорблением свободы вероисповедания любое вскользь сказанное слово. Хуже всего лишь налоговый кодекс и ситуация с защитой прав психически больных.

Таким образом, Александру ожидает много чудесных открытий.

Эта девушка, смотревшая на Диму с такой доброжелательной мягкостью, не знала, что самое страшное в правоохранительных органах – человеческий фактор. Чтобы эффективно работать, он принимает амфетамин, который медленно разрушает его нервную систему. Дима прикрывает своего поставщика – ничего серьезного, просто небольшое зло ради большого блага… Поставщик амфетамина некрупный, хотя Дима прекрасно знает, что один такой деятель порождает сотни новых наркоманов за два года. Он часто шипит мне, когда имеет намерение выговориться, что по коридорам в погонах ходят карьеристы, лентяи и недоучки, в лучшем случае.

Вера не знает о его привычке. Вера не знает ни-че-го, но догадывается, потому что она – умница. Циничная умница, уставшая однажды ждать принца и сама ставшая этим принцем. Роль ей удалась плохо, и с каждым годом она сильнее напоминает мне скандальную стерву из лавки на рынке. Возможно, потому, что умные женщины редко находят себе пару. А может потому, что ее работа по криминалистике когда-то была украдена лучшей подругой.

При приёме на службу проводят тщательный отбор кандидатов в плане болезней нервной системы, но никто не проверяет их на безразличие и идеалы. Необъективно – говорят они. Так было бы непрофессионально – говорят они. Человеческий фактор – это бесконтрольный вирус в правоохранительных органах и везде, вообще, говорю я. Эти волки в погонах прикрываются уставом и приказами, когда истязают невинных. Прячут друг друга за спины, как и принято у волков. Собираются в стаи. Считают людей овцами. Идеальное сравнение.

Эта девочка не знала, что Дима – уставший, злой, разочаровавшийся человек, борющийся против системы, уже не понимая смысла борьбы. А Вера способна спокойно смотреть, как расчленяют ребенка и хлопать меня по ладони: ну-ка, отмотай назад, Крис, кажется, я заметила у него необычную желтизну в глазах.

Иногда Дима говорил мне – времена меняются, Кристиан. Сказал, постперестроечные традиции понемногу отпускают свою угрюмую хватку, в органах растет количество ответственных, человечных людей. Просто они чаще всего не попадают на высокие должности… И еще их всячески забивают. А еще они, в принципе, никому не нужны, и от того спиваются в конце карьеры.

А так… всё нормально.

Застанем ли мы, как человечество, рассвет справедливости? Сможем ли выходить поздней ночью на улицу, зная, что закон оберегает, казнит и милует? Или вместо правосудия лишь труп замученной Фемиды продолжит реять мрачным призраком над простыми, загнанными в депрессию и отчаяние, гражданами страны? Я не оптимист.

Я взялся расследовать дело о смерти этого гастарбайтера, как за всякий классический «висяк». Что хорошо в России для меня – всегда найдется запоротое, безнадежное, глухое дело, скучать не придется.

Всего этого и многого другого Александра не понимает. Пока. Но она поймет, я заставлю ее, сломаю, если потребуется, ее наивность. И полюбуюсь на то, что вылупится из скорлупы.

* * *

Жёсткий диск компьютера уцелел. Кристиан выяснил это, заехав домой к родителям обвиняемого. Они собрали то, что осталось от ноутбука. К счастью, он упал крышкой вниз в мягкие кусты сирени. Крышка отломилась, ноутбук выглядел безнадёжно испорченным, но находящийся внутри жёсткий диск уцелел.

Теперь оставалось заехать к родителям Василисы, которым Кристиан позвонил заранее.

Назначить встречу оказалось просто. Её отец почти всегда оставался дома. После гибели приёмной дочери он замкнулся в себе и практически перестал общаться с внешним миром.

Жуткая обстановка царила в большой, чисто убранной квартире. Саше показалось, что она вошла в склеп. Здесь рано появлялись зимние сумерки и не было слышно ни звука.

Отец Василисы передвигался с тростью и носил чёрные очки. Он был аккуратно одет, отличался прекрасной осанкой. Саша сразу поняла значение словосочетания «военная выправка». Он тихо поздоровался с гостями и нашёл в себе силы улыбнуться. Кристиан задавал простые вопросы. С кем общалась Василиса, что её отец думает насчёт настоящего убийцы и её молодого человека. Но в то же время Фишер внимательно изучал помещение.

– У вас всё-таки был ещё один ребёнок? – неожиданно спросил он.

– Он погиб, – неожиданно сухо и отрывисто ответил мужчина. Сделав вынужденную паузу, он добавил: – В Чечне. Восемнадцать едва исполнилось.

Казалось, он хочет сказать что-то ещё, но сдерживается.

Кристиан произнёс:

– Чудовищная трагедия.

– Позор это, – тихо сказал мужчина. – Для всей нашей нации. Чтобы взять и отправить пушечным мясом детей… – он вздохнул. – Так что Ильи не стало очень давно. Он очень любил младшую сестру, которую мы взяли из детского дома.

Разговор с ним вышел коротким, узнать ничего нового не удалось, хотя Кристиан на всякий случай взял пароли от социальных страничек Василисы, чтобы конкретно посмотреть, с кем она вела переписку. Он уже выходил, когда заметил на зеркале старое фото.

– А откуда у вас свадебное платье? Девочка на фотографии изображена в нём, – удивленно спросил Кристиан.

– Это платье моей жены, – мужчина улыбнулся. – Василиса увидела платье в шкафу и стала просить примерить. Мы не разрешали. Но с ней в тот день сидел Ильюшка, он ей разрешил, а потом её и сфотографировал. Уморительно получилось. Она часа два в нём ходила, воображая из себя невесту.

Кристиан ничего на это не ответил.

В агентстве он достал из ящика своего рабочего стола ещё один ноутбук и вмонтировал в него уцелевший жесткий диск с компьютера Дмитрия.

Саша сидела около Фишера, вынужденно наблюдая за его работой и параллельно выполняя собственную. Она никак не могла понять мотивов его действий. Кристиан был садистом, но он прекрасно держал все свои наклонности под контролем. Его не должна была волновать судьба невиновного человека в тюрьме, но она явно волновала его. Он бестрепетно издевался над бедной Асей, получал удовольствие от игры с Сашей, а потом просто забыл её в психиатрической клинике на десять месяцев. Оставалось слишком много вопросов, которые она не задавала, потому что понимала: Фишер не станет отвечать. Чтобы получить хотя бы часть ответов, она наблюдала за ним.

Теперь – с закатанными рукавами чёрной рубашки, непослушной прядью волос, выбившейся из хвоста и падающей на лицо, с отверткой в руках, он совсем не напоминал гламурного гея, каким казался в ночном клубе во время первой встречи с Сашей.

– Не читай меня, – тихо сказал он, не глядя на девушку.

Она фыркнула и перевела взгляд в блокнот, где работала над портретом преступника.

– Готово, – Кристиан запустил браузер и вручную напечатал в адресной строке какой-то длинный код. – Так. Одиннадцатого января этого года на почтовый адрес Дмитрия пришла ссылка на сторонний сайт. Это ссылка на закрытый форум в теневом интернете. Затем пришёл код для входа на форум, и Дима сунул туда нос, – через некоторое время он добавил. – Я на форуме. Но здесь пусто. Записи почистили.

– И что теперь делать? – нахмурилась Саша.

– Выяснять, с какого компьютера Диме пришло письмо на почту.

– Как ты это сделаешь? – она заинтересованно подвинулась к нему, подтянув к его месту небольшое кресло на колёсиках.

Кристиан охотно ответил:

– Я использую внешний жёсткий диск с теневой операционной системой. У меня стоит англоязычная, ты её не знаешь. Это чистый, защищённый диск со специально настроенным браузером Тог. Я немного модифицировал настройки. Он годится только для скрытого серфинга. Этот ноутбук тоже чистый. Я собрал его специально для работы, вроде этой.

– Не слишком серьёзно для простого поиска ip адреса компьютера?

– Для меня – нет, – ответил Кристиан. – Теперь мы узнаем адрес провайдера, к которому подключён пользователь компьютера. Это быстро и легко, потому что такой ip – динамический, он запросто может меняться. Нашёл. У меня есть название фирмы и адрес провайдера. Теперь осталось получить сведения о пользователе.

– Ты же не собираешься…

– Взломать базу данных провайдера – самый быстрый путь. А времени у меня нет, – скороговоркой ответил Кристиан.

– Но это же сложно, – она зачарованно наблюдала за его работой.

– Только если ты не знаешь, что именно взламывать, – покачал головой он. – Говори, что там у тебя с портретом.

Саша встрепенулась, посмотрела в свой блокнот и, подумав, сказала:

– Итак, их двое. Как минимум, один из них напрямую связан с погибшей Василисой.

Кристиан её перебил:

– Пока мы никого не нашли. У неё нет среди знакомых никого, кто мог бы пойти на подобный акт мести.

– Тем не менее, он связан с ней, – твёрдо сказала Саша. – Он положил всю свою жизнь на кон ради этого убийства. Он жил этой местью, как минимум, полгода. Но ему помогали. Тот второй, по твоим словам, появился позднее. То есть, он помогал, и для него месть не имела такого большого значения. Скорее, он как-то привязан к самому преступнику. Они оба не получали какого-то особенного удовольствия от убийства, и это – очень важно.

– Почему не получали? С чего ты взяла?

– Слёзы. Помнишь, я говорила о них? Преступник сочувствовал убийце, ненавидя его. Сложно представить себе букет чудовищных переживаний, который он испытывал в процессе, – неожиданно она осеклась. – Крис, можно мне посмотреть фотографии с места преступления ещё раз?

– Да, – он открыл свой второй рабочий ноутбук и дал его Саше. – Что-то не так?

– Я кое-что упустила. Ты ведь не раз указывал на то, что он – амбидекстер, верно? – голос у Саши был взволнованным. – И подчеркнул, что узлы на запястьях были сделаны очень умело, с привычкой, со знанием дела. А я сочла убийцу нормальным человеком, просто травмированным и убитым горем.

– Всё верно.

– Я ошиблась, – Саша облизала губы. – То есть, не совсем ошиблась. Он и впрямь нормальный человек и в целом, неплохой. Но ему уже приходилось не раз так связывать людей. И он умеет душить людей, ты сам писал об этом в отчёте. Мало тренировки, Крис, мало полугода, чтобы научиться такому. Нужна большая практика, – она посмотрела на Кристиана горящими глазами. – Ты ведь знал это.

– Постой, – он взял свой телефон и набрал домашний номер отца Василисы. – Здравствуйте. Это снова я. Кристиан. Узнали? У меня вопрос. Ваш погибший сын был правшой или левшой?

Саша недоумённо нахмурилась.

– Спасибо, – произнёс Кристиан. – Нет, ничего особенного. Просто кое-что проверяю. А где его похоронили? Там же, где и его сестру? Вы же там, наверное, всех своих родственников хороните, да? Понятно.

Когда он положил трубку, Саша смотрела на него, затаив дыхание:

– Подытожим, – начал рассуждать Фишер, сложив пальцы домиком. – Это человек, которому приходилось иметь дело со связыванием людей. Насилие является для него привычкой. Погибшая ему невероятно дорога. Он сломан внутренне и считает, что ему нечего терять. Он сумел вычислить настоящего убийцу Василисы, проследить за ним, составить план и выполнить его, нигде не допустив ошибки. Он амбидекстер. Портрет убийцы совпадает с тем, что мы знаем о погибшем в Чечне брате.

– Не может этого быть. Если он всё-таки жив, то…

– Он мёртв, Александра. В том-то и дело, – возразил ей Кристиан. – Родители опознали тело. Это он, ошибки быть не может.

– Ничего не понимаю.

– Я пока тоже, – медленно ответил сказал он. – Ситуация станет чуть яснее, когда я смогу получить нужные мне данные от провайдера.

– И когда это случится?

– Терпение. Дай мне немного времени, – ответил Кристиан, глядя в монитор. – Я уже обходил такую защиту. Пора им что-то делать со своей службой безопасности. У меня такое чувство, что в нашей стране не умеют защищать личные данные пользователей. Ты поразишься, как обстоят дела у некоторых банков.

Саша, слушая его, с досадой и изумлением поняла, что ей сложно справиться с собственным искренним интересом. Это раздражало. Она злилась на Кристиана и всё ещё желала ему смерти, она скучала по семье, но только теперь к этому примешивалось ощущение собственной значимости и азарта от порученной ей работы. Ей было интересно и приятно применять свои навыки, наблюдать, как они работают. Она впервые жила по-настоящему, и ей хотелось узнать, на что ещё она способна, если хорошо постарается.

«Именно этого он и добивается. Он сразу понял, чем меня купить, – думала она раздражённо. – Я не могу позволить ему мной манипулировать».

– У меня есть данные, – Кристиан поспешно выключил компьютер из сети и вытащил жёсткий диск. – Имя абонента, серийный номер контракта и адрес.

– Так просто? – изумилась Саша.

– Они не подозревали, что кто-то может пытаться их так вычислить. Они приняли меры предосторожности, которые бы остановили, возможно, полицию или хакера средней руки. Сеть недооценивают, как и безопасность в ней, – ответил Кристиан. – Ты едешь со мной.

– Куда? – опешила Саша. – Разве ты не должен рассказать обо всём своему другу из комитета, чтобы он…

– Нет, не должен, – раздражённо ответил Кристиан. – Поторопись, – он вышел в коридор, набрасывая на плечи своё пальто.

– Что ты будешь делать, когда поймаешь его?

– В твои обязанности не входит думать об этом.

* * *

Угрюмый, жилой, многоэтажный дом в девяностые был выстроен из белого кирпича, но со временем приобрел грязно-желтый оттенок. Штампованно-одинаковые, небольшие квадратики окон смотрели на проезжую часть дороги. Небо отяжелело под навесом туч, глядело холодно, словно сдавливало город, а сама атмосфера конца февраля казалась грязной и густой.

Саша накинула на голову капюшон куртки и зябко поежилась, семеня за Кристианом, буквально летевшим вперед.

– Что ты намерен делать? – спросила она на ходу.

– Для начала просто выясню, кто живёт по адресу, который я узнал.

Чувствуя себя как-то неуместно и глупо, Саша вошла за ним в подъезд.

– Всеблагой Господь, что это? – прошептала она, указав на кабинку с сетчатой перегородкой и пожелтевшими, исписанными дверцами. Конструкция напоминала ей диковинную камеру пыток.

Детектив обернулся на нее:

– Лифт.

– Самый первый в мире? Я туда не пойду, – Саша развернулась на сто восемьдесят градусов, но была остановлена Фишером, бесстрастно державшим ее за капюшон куртки. Девушка взглянула на него с изумлением и почти отчаянием, но жестокий детектив был неумолим. Саша со вздохом вошла в тесную кабинку.

Первое, что она увидела – трогательную предприимчивость жителей подъезда, которые на место вырванных кнопок на панели наклеили бумажки с коряво написанными цифрами. Затем она отметила художественную страсть и стремление к откровениям, нацарапанные на стенах кабинки. Что-то там было про Лену с пятого этажа, склонную к зависимости от половых сношений и по этому поводу написавшую свой номер телефона.

Саша оказалась почти вплотную к Кристиану. От него хорошо и тепло пахло, это утешало, потому что общее зловоние в кабинке терзало бы даже обоняние, сильно притупленное гайморитом.

Лифт зловеще заскрежетал и начал неизбежно удалять Сашу от поверхности земли. Не выдержав, она вцепилась в рукав пальто Кристиана.

Забавно. Еще недавно она храбро вонзила стекло себе в шею, а теперь боится упасть.

Еще недавно она хотела убить меня, теперь же ищет защиты.

Кристиан вышел из лифта, подошел к двери, позвонил. Ему не ответили. Позвонив ещё пару раз, Фишер склонился над замком.

– Нас могут видеть, – прошептала Саша.

– Не важно.

Она уже успела понять, что Кристиану не свойственна тактичность и осторожность. Он не способен действовать аккуратно. Даже взламывал дверь он с таким наглым и спокойным видом, словно это было в порядке вещей.

– Ужасно, – прокомментировала Саша. – Нет! Я туда не пойду. Я в эти игры играть не… Отпусти меня!

Кристиан схватил её под локоть и втащил в квартиру, а затем захлопнул дверь. Саша сердито сопела и испуганно оглядывалась.

Здесь было пусто и чисто. Старая, большая квартира выглядела так, словно здесь давно никто не живёт. Кристиан прошёлся по всем комнатам.

Здесь нет даже плиты. Вода не работает. Есть только электричество и, судя по почте, счета приходят на этот адрес, но только помимо электричества и интернета здесь ничего нет. Здесь не жили. Это место использовалось только для связи.

О хозяине квартиры, на которого зарегистрирован контракт с провайдером, мне известно мало. Его зовут Матвей Васильевич Пономарев, ему шестьдесят два года, он исправно оплачивает счета, и только.

Кристиан сел прямо на подоконник, открыл свой ноутбук и подключил к нему переносной модем.

– Привет, Дим.

– Сейчас полночь, я домой собираюсь, – сонно сообщил следователь. – Надеюсь, у тебя что-то важное.

– Задержись. Мне нужно поискать информацию на одного гражданина. С адреса его компьютера твоему обвиняемому шли письма от настоящего убийцы.

– Ладно, – вздохнул Дима. – Кого искать?

– Матвей Васильевич Пономарёв. У меня есть его дата рождения и адрес.

– Скоро перезвоню, – отчеканил Дима после того, как Кристиан продиктовал ему данные, и положил трубку.

Кристиан уже и сам искал информацию через сеть.

– Любопытно, – прокомментировал он. – Один из найденных мной людей числится погибшим во время военного конфликта в Чечне.

Когда позвонил Дима, Кристиан уже примерно знал, что тот ему скажет.

– Это прапорщик роты, в которую был зачислен, между прочим, брат умершей Василисы, – начал свой рассказ Дима. – Жена у него умерла, детей нет.

– Известно, как он погиб?

– Попал в радиус взрыва вместе с частью своей роты. Тогда же погиб и Илья. Но только тело парня привезли в гробу, а вот от прапорщика ничего не осталось. Узнали его только по оторванной руке, которую нашли на месте взрыва. Там татуировка была. Ты сказал, что из его дома присылали письма на адрес Дмитрия?

– Да. Причём договор с провайдером записан на его имя, – ответил Кристиан. – А ещё тут регулярно оплачиваются счета за электричество.

– Даже знать не хочу, как ты это выяснил, – вздохнул Дима. – Держи меня в курсе дела. Я попробую ещё раз пообщаться с парнем. Может, он что-то знает.

В ноябре прошлого года Василиса вышла из подъезда, чтобы подождать такси, которое подъезжало, чтобы забрать её домой. Как и всегда в таких случаях, роковую роль в ситуации сыграл фактор случайности. Девушка немного поссорилась с подругой, и та не вышла провожать её. К тому же, Василиса ждала прямо у подъезда. Под козырьком его горел один фонарь, консьержки и камер не было.

Наверное, она сама не поняла, как к ней подкрался маньяк. Вероятно, слушала музыку в наушниках.

Артура нашли по горячим следам вместе с ещё парой подозреваемых. Но у него нашлось алиби, и, к тому же, на роль насильника подходил бродяга – страшный на вид, широкоплечий бугай, нерусской национальности. Заодно на него повесили ещё пару случаев изнасилования, благо, защищать себя от произвола он неумел.

В январе с Дмитрием – молодым человеком Василисы – по сети связывается загадочный мститель. Не известно, о чём они говорят, но, спустя некоторое время Артур гибнет унизительной и мучительной смертью. Известно, что убийц было двое. Один из них по описанию похож на погибшего Илью – брата Василисы. При этом послания Диме приходили с адреса Матвея Васильевича – погибшего тогда же в Чечне прапорщика его роты.

– Мы в тупике. Придётся навестить могилу Василисы, – решительно произнёс Кристиан.

– Почему? – спросила Саша.

– Ты сама сказала, что после подобного убийства он должен прийти к ней на могилу, помнишь? – строго спросил он. – Хочу попытаться этим воспользоваться. Если не сработает, придётся тянуть за более долгую ниточку и выяснить обстоятельства смерти Матвея Васильевича.

– Думаешь, он жив на самом деле?

– Не знаю. Но придётся либо подтвердить, либо исключить это, если на кладбище мы ничего не найдём.

– А что там вообще найти можно?

– Следы человеческих эмоций, Александра. Печаль. Скорбь. Убийцу привели туда его чувства. Очень надеюсь, что ты не ошиблась в своём анализе. Потому что ошибка будет стоить мне времени, а меня это, как правило, очень раздражает.

* * *

Саша уже успела понять, что этот активный, подвижный человек с ясным и отлично отточенным в работе интеллектом, не способен уставать. Он напоминал ей машину. За весь долгий день он сидел только за рулем и немного у себя в кабинете. Едва ли легкие салаты и крошечные бутерброды следует считать нормальной пищей, способной поддерживать динамику организма с быстрым и мощным обменом веществ. Однако, Кристиан каким-то чудом довольствовался этим. Поражала и его пытливая бестактность в общении с людьми. Он не боялся спрашивать то, что у Саши не сорвалось бы с языка, даже если бы она сильно выпила.

Он вызывал в ней растущее изумление, порой перерастающее во вспышки ненависти, и это чувство напоминало взлом изнутри ее личности – неминуемый, насильственный, как лавина.

Саша признала для себя неприятный факт собственной сонливости, что бывало с ней в случаях крайней утомленности (она игнорировала трудности и неудобства для своего организма), а он, едва его помощница успела выйти из машины, быстрым шагом и с фонариком в руках поспешил искать нужную ему могилу.

Глядя на эту уверенную походку, скульптурно выраженную худобу заостренных черт лица, охотничий азарт в глазах и ослепительно явственную целеустремленность по жизни, она чувствовала в нем то, чего не было в остальных – бесконечную уверенность в собственном существовании на своем месте прямо здесь и сейчас. Уверенность, сломать которую невозможно. Она чувствовала в нем мощь намерения, с которым под Кристианом сама собой прогибалась реальность. Саша завидовала ему.

Теперь она, спотыкаясь, едва поспевала за своим неутомимым провожатым, захлебываясь густым, промерзлым воздухом.

Вот уже позади остались трамвайные пути, низенькое кафе, стилизованное под деревянную избу и унылые, безлюдные улицы с карликовыми, сталинскими постройками. За оградой им открывался иной мир. Скрипел под шагами снег на узеньких тропинках, ветер всё ниже и явственней гудел над головой, в отсутствии света ночь сделалась настоящей, дикой и непроницаемой.

– Кто ищет – вынужден блуждать, – прошептала Саша, вспоминая Фауста, которого учила урывками в больнице, если ей удавалось добраться до библиотеки, представлявшую собой, на самом деле, подсобку с тремя книжными полками.

Она нервничала. Злить и разочаровывать Кристиана было очень опасно. Кто знает, что он сделает, если она и впрямь повела его по ложному пути?

– Глупцы блуждают. Мудрые просчитывают путь, – ответил ей Кристиан, не оборачиваясь. – Не из Гёте, зато жизненно.

«Он знает наизусть цитаты бессмертных, поэтических памятников», – сделала себе зарубку Саша и тут же пресекла мысль: «Зачем мне эта информация? Провалю я эту его проверку или нет, по-человечески с ним общаться – наивность, смерти подобная». Она посмотрела в спину Кристиана, умчавшегося вперед ищейкой, взявшей след.

Сердце ее, задрожав, стало ощущаться в груди мертвым камнем, когда она увидела совершенно чистую, заснеженную и старую могилу, к которой давно никто не приходил. Саша смотрела на надгробие с фотографией, сжимая кулаки и едва дыша.

Она фатально, жестоко ошиблась. Никаких признаков того, что здесь был убийца. Ни единого.

«Бежать сию же секунду! Немедля. Не колеблясь». Саша быстро огляделась, шагнула назад. «Мой якобы дар видеть людей насквозь – бесполезное стечение обстоятельств, выросшее в патологию, и сейчас он произнесет это вслух. А я не могу слышать такое от него, это же приговор!». И она, как неуверенная кошка, сделала шаг назад.

«Я должна бежать, пока не поздно. Сейчас. Мне нечего терять. Кристиан в любом случае разозлится. В прошлый раз он по своей прихоти запихал меня в психушку, а в этот раз обещал просто убить».

Когда она побежала, спотыкаясь, не разбирая перед собой пути и чудом не падая, то первые несколько секунд не чувствовала погони. В полной тьме Кристиану догнать ее будет трудно, если он, вообще, соберется. Немного времени в запасе и эффект неожиданности были на стороне Саши. Лишь ветер, снег под ногами и стук собственного сердца в ушах сопровождали ее отчаянный побег.

Внезапно ей захотелось, чтобы Кристиан забыл про нее, но тут она поняла, что никогда сама не выбросит его из памяти. Ведь произошло нечто страшное – на секунду ей показалось, будто она нужна. Не ему, а, вообще, миру. И еще хуже – Саша увидела, что в этой ее особенности, в проклятье эмпатии, кроется страсть всей ее жизни, страсть разгадывать с упоением людские души. И не абы какие, а именно отягощенные злом. И Кристиан – этот бестактный, раздражающий человек – своим слепым взором отыскал в ней это, вытащил так элементарно, словно и не совершал чудо! Он понял по ее интуитивной реакции на него, с кем имеет дело, начал проверять ее, понял, что не ошибся и, игнорируя нормы морали, взял себе, как какую-нибудь шариковую ручку!

Слезы злости сделали дорогу неразборчивой для восприятия и окутали пространство тьмой. Вытянув перед собой руки, девушка всхлипывала, но упорно бежала.

Неожиданно что-то тяжелое сбило ее с тропинки, обрушившись ей на спину. Наверное, именно так чувствует себя олень, застигнутый львом – непомерную мощь, сбивающую с ног, дезориентирующую и парализующую волю.

Кристиан обездвижил ее и спросил в ухо, запыхавшись:

– У тебя склонность к невротическим припадкам? Следовало предупредить меня, тогда я бы достал нужные седативные средства!

– Сам их принимай, – огрызнулась она в панике и заговорила торопливо: – Послушай, просто отпусти меня. Не обязательно что-то со мной делать, это же лишние хлопоты. Обещаю, ты не услышишь обо мне, я не доставлю проблем.

– Ты использовала это время для планирования побега? – тихо спросил Кристиан. – Внушила мне, что расследование тебе интересно, а сама пыталась подгадать момент, чтобы сбежать? – в голосе его звучало холодное, усталое разочарование. Не злость. Какая-то странная печаль, грозящая перерасти в нечто… страшное.

Он решительно поднял Сашу, как куклу. Сжимая ее ладонь, светил в ее лицо фонариком, силясь прочитать ответ, но поняв, что оно – заплаканное, сдвинул брови. В его глазах отразилась не боль, не обида, а готовность обратиться в демона. Готовность уничтожить её.

– Не собиралась я ничего использовать, – напряженно пробормотала Саша, испытывая сильное, до дрожи, желание закричать, вырваться и стремглав умчаться. Грудь сдавливало удушье и паника.

– Не понимаю, в таком случае, причину твоего поведения.

Девушка со злостью ударила по фонарику, опуская его.

– Я же не прошла твою проверку моих способностей!

Кристиан некоторое время молчал. Саша решила вызволить у него свою руку, но легче было попытаться выбраться из медвежьего капкана:

– Там же на могиле ничего не нашлось! Я ошиблась…

– Ты поэтому сбежала? – тихо спросил он, неторопливо переведя взгляд на землю. Его губ уже коснулась тень насмешливой улыбки.

Саша снова оттолкнула от своего лица фонарик, жмурясь:

– Да! Решила, что теперь ты точно меня прикончишь.

Он наблюдал в ее тоне и поведении те же воинственные, обжигающие нотки, что видел, когда она переступила порог «Перекрестка-D».

– Тебе противопоказано делать логические выводы. Идём, – он резко потянул ее за собой.

Саша не сопротивлялась, как прежде, замороженная его спокойствием.

– Я пытаюсь верить тому, что ты говоришь мне, – сообщил он в своей обычной, прохладно-повелительной манере, уводя девушку вперед, за ныряющим по сугробам светом фонарика. – И до сих пор ты не обманывала меня, поэтому я был с тобой лоялен. Тебе следует больше верить в собственные способности, Александра, – он подвел девушку к надгробию, которое снова показалось ей оскорбительно чистым. – Что ты видишь?

Саша с неохотой отбарабанила:

– Белый, ровный снег, стела, фото, вокруг всё заросло высокой травой.

Кристиан перебил ее:

– Что неправильного в камне?

В последний раз Саша себя так чувствовала в начальной школе на экзамене по таблице умножения. Ответить «не знаю» стыдно для собственного эго. Потупившись, она вновь попыталась выдернуть свою руку из надежной, как титан, хватки его ладони. Безрезультатно. Это насильственное рукопожатие обжигало, вызывало неприятную дрожь страха внутри, препятствующую связности мыслей. Не выдержав, она с досадой процедила:

– Понятия не имею!

Кристиан не удивился.

– Посмотри на остальные надгробия.

– В них нет ничего особенного…

– Теперь опять обрати внимание на это, – протянул Фишер со вздохом, и добавил нетерпеливо: – На нём нет снега видишь?

Саша округлила глаза, моментально позабыв про свое положение, злость и что-либо еще, кроме очевидного, ослепительного озарения:

– Он приходил!

– Ночью была метель, когда я тебя поймал. Убийца явился на кладбище сразу же после мести, словно отчитывался, как ты и указала в портрете. Он что-то положил на надгробный камень. По размерам напоминает сумку или пакет. Оно находилось здесь, пока шел снег, а потом могло упасть от порыва ветра или кто-то забрал его. Затем снег перестал.

Саша оглядывалась, побуждаемая проснувшимся, холодным рассудком.

– Но почему вокруг нет следов? – строго спросила она.

– Их замело. Я помню, ветер был сильный, – детектив обошёл надгробие и внезапно сказал: – А вот и оно.

Он поднял с земли белый пакет, в котором было нечто, по размерам и габаритам напоминающее коробку от пиццы.

– Подарок, – улыбнулся Кристиан. – Люблю сантиментальных убийц.

– Ничего себе, – Саша улыбнулась. – Интересно, что там?

Я внимательно посмотрел на неё в ту секунду – уставшую, замёрзшую, заплаканную. Не могу читать её мимику, но, вероятно, она разделяет со мной радость от находки. Если бы я был способен испытывать эту радость…

Да. Глаза её горят, и это – не отсвет фонарей. Но я не верю ей, она может притворяться. Жаль, если так.

Саша не притворялась, она смотрела на коробку с хищной заинтересованностью.

– Отойди от меня на всякий случай, – Кристиан аккуратно вытащил белую коробку. Сначала Фишер очень внимательно её рассмотрел, а затем, достав из кармана перчатки и надев их, приоткрыл. Глаза его вспыхнули от удовлетворения. – Символично!

– Что там? – нетерпеливо спросила Саша.

– Свадебное платье, – ответил Фишер, переглянувшись с ней и улыбнувшись. – Сейчас мы заставим его говорить.

– То есть, я не ошиблась… – облегчённо выдохнула Саша. – И ты не убьёшь меня за попытку побега, да?

– Ты не хотела меня предать, ты опасалась за свою жизнь, так что я ничего тебе в этот раз не сделаю. Но недоверие к себе является дефектом в работе, Александра, – назидательно заметил Кристиан, посмотрев ей в глаза. – Боюсь, ты раздражаешь меня достаточно для того, чтобы в следующий раз я выстрелил. Не в тебя, конечно, но на время ты сделаешься заикой.

Она, гордо кивнув, ответила:

– Не напугал!

Она сделала это зря. Детектив молниеносно вытащил из кобуры пистолет и, прицелившись в голову девушки, хладнокровно спустил курок. Расстояние между ней и дулом оружия было почти минимальным, и руку Кристиан не отводил. В самую секунду выстрела Саша пребывала в уверенности – он не промахнется. Она смотрела в его спокойное, едва тронутое рябью злобы, лицо…

Пуля каким-то чудом пролетела мимо. Девушка судорожно вздохнула, округлив глаза, не до конца веря, что еще жива.

– Я не умею лгать, плохо считываю эмоции, а потому психологические игры меня раздражают. Ты можешь играть со мной, если хочешь, притворяться и лгать, при этом правила очень просты: ты провоцируешь меня на некое действие, рассчитывая, что я не осмелюсь его совершить, но я его всё же совершаю. Теперь, когда этот момент уточнен, предлагаю вернуться к работе.

– Д-довольно скучная и п-поверхностная тактика, – всё-таки хватая ртом воздух и немного заикаясь, прошипела Саша.

– Не обольщайся, в мои планы не входит впечатлить тебя. Ты просто инструмент. А теперь, давай попробуем найти кого-нибудь, кто здесь часто бывает и следит за посетителями.

– Например, кого?

– У города есть глаза. Это касается не только электронных камер. В каждом уголке Москвы у меня есть знакомые, которые со мной регулярно сотрудничают. Если повезёт, один из них окажется здесь.

Саша шагала вслед за Кристианом, но не на выход с кладбища, а к свалке, куда выбрасывают старые венки, букеты и прочую, отжившую свое, церемониальную траурную атрибутику. Там они нашли лишь одного человека. Вернее, ногу, обутую в полуразложившийся кроссовок.

«И я, как он, не имею своего жилья и пристанища в мире. Но у меня меньше жизнелюбия, чтобы не убивать себя. Во мне больше эгоизма и гордости. Я не испытываю отвращения к таким, как он. Потому что он, подобно мне, был когда-то ребенком, на которого кто-то возлагал надежды. Потому что и он любил когда-то или любит сейчас, надеялся или надеется… И мне не жаль его. Мы занимаем одно место с ним в мире».

Саша нагнулась и голыми руками стала разбирать мусор и ветки, пока не добралась до грязного ватника и не потрясла за плечо нищего. Из-под кипы еловых лап и венков испуганно высунулась голова в черной шапке. Бродяга обвел пришедших воспаленным взглядом покрасневших глаз и, заикаясь, пробормотал:

– Чего вам?

– Простите, что беспокоим, – начала Саша вежливо и серьезно, опередив Кристиана. – Скажите, пожалуйста, вы были здесь два дня назад?

– Так… так…, – было видно, что бродяга усиленно соображает. – Два дня… Ой, – он посмотрел на детектива, – здрасьте!

– Давно не виделись. На рассвете сюда должен был приехать человек или двое. Они положили на одну из могил этот пакет. Не видел? – спросил Кристиан.

– Может, и видел, – взглянув на пакет, ответил нищий.

Кристиан молча вытащил две сотенных купюры и дал ему одну:

– Слушаю внимательно.

– А я специально следил, – похвастался бродяга. – В общем, часов в семь утра подъехала машина… номера не запомнил. Чёрная субару. На вид ей уже года два должно быть. Оттуда вышли двое. Одного точно хорошо запомнил, потому что у него рука деревянная. Инвалид. И с ним молодой парень. Только лиц не разглядел, они шарфами закрывались. Подошли к могиле, там долго стояли. Потом обнялись, оставили там эту коробку и ушли. Тот, который без руки, даже плакал у могилы. Я, вообще-то себе её забрать хотел сначала, но на кой мне свадебное платье сдалось? Оставил.

– Деревянная рука, – Саша посмотрела на Кристиана блестящими от восторга глазами. – Значит… это тот прапорщик, который считается погибшим. Слушайте, а они стояли только у одной могилы?

– А интересно, почему вы спросили, девушка? – усмехнулся бродяга. – Нет. Тот, однорукий, еще долго стоял около могилы парня. Я думал, они мне на выпивку подадут, ждал их потом у выхода, но они очень быстро прошли мимо меня, и старый инвалид так посмотрел на меня, словно понял, что я слежу за ними. Так что я, может, рисковал даже.

Кристиан отдал ему вторую купюру.

– Спасибо, – произнёс он. – Почему в приют не поехал сегодня?

– Так там зимой мест, считай, нет. И там на время оставляют. А пока ждёшь, чтобы место освободилось, околеешь ведь от холода. Мне под ёлками и снегом ничего, кстати… нормально, – он беззаботно махнул рукой. – Может, и до весны доживу.

Большинство зла в этом мире происходит с одобрения законопослушных граждан, которые предпочитают не вмешиваться. Это и есть корм для демонов.

Саша медленно пошла следом за Кристианом, порой оборачиваясь на бродягу. Его эмоции были похожи на нефть: биение сердца – работа старого мотора, который давно забросили, и он бьется по инерции. Безысходность обнимает костлявыми ладонями за плечи душу, и та уснула в ледяных объятиях. Слепой его взор смотрит вслед Саше, он бессмысленный и тусклый. Страшную боль вызывает этот взор, но она не противится ей. С неохотой отвернувшись, девушка медленно побрела вперед, зачерпнув в ладони охапку снега. Сжимала, пока пальцы не стало ломить, будто по ним били молотком.

Кристиан сел за руль, и Саша, понуро устроившись на пассажирском сиденье, сонно потерла глаза.

– Теперь его имущество – холод и воспоминания, – бормотала она себе под нос. – С каждым годом почему-то воспоминаний остается меньше. У него есть дети. Он засыпает с фото, там двое детишек, мальчик и девочка. Может, они и выгнали его. А может – с ними что-то случилось. У каждого из бродяг за плечами своя траектория падения, свой реквием по мечте. Глядя в глаза каждому из них, я чувствую… словно небо начинает дрожать. На самом деле оно всегда дрожит, но я чувствую это, только глядя им в глаза. И тогда мне кажется, что мы все в аду, – Саша рассматривала свои ладони. Она не знала, зачем говорит всё это, но чувствовала себя переполненным сосудом, и не могла молчать. – Так просто сказать – «они сами виноваты». Ведь никто из них, говорящих подобным образом, не поднимался из самого низа, когда у тебя нет ничего и никого. Первое время после падения всё, что остается – надеяться, что тебе подадут. И ты думаешь – я накоплю денег, смогу вернуть документы, найти работу. Но не выходит, потому что тебя, например, грабят. А грабят, потому что коршуны шныряют по всем углам города, высматривая добычу, и нищие – легкая добыча. На них – всем плевать, либо их используют, как рабочую силу, либо избивают и грабят. А надо как-то выживать, и каждый из них держится за надежду. Но зимой это особенно трудно. Холод подкрадывается, начиная с октября, – Саша поежилась, голос её дрогнул. – И чтобы согреться, они начинают пить. И привыкают. А потом… а потом ничего, кроме этого уже не остается. «Сами виноваты» – это слова, который произносит человек, выстраивая себе ими дорогу в ад, – последнее она выпалила с нервной страстностью.

Затем она неожиданно заплакала. Саша ненавидела себя за эти несдержанные слезы, за свою вечную чувствительность, но увиденный нищий с фотографией детей оказался последней каплей для её самообладания. Она ненавидела себя за то, что эти слезы видит Кристиан, которому наверняка нравится заставать людей в таких состояниях. Она ненавидела его молчание. Она бы и сама хотела молчать, но слова лились из неё, как кровь из открытой раны.

Детектив неторопливо вытащил из портфеля упаковку салфеток и протянул ее Саше. Видя, что та отказывается брать салфетки из его рук, он положил их ей на колени.

– Ты не представляешь, как тебе повезло, – тихо произнес Фишер.

– Ты издеваешься?!

– Сама подумай, Александра. Мы живём в мире, где не чувствовать, быть эффективным, хладнокровным и безразличным – единственный способ выжить. Ты лишаешься способности, собственно, ощущать себя живым, а взамен приобретаешь щит безразличия. Это и есть смерть. Это и значит – продать душу дьяволу. И по улицам ходят мёртвые. А ты – жива. Вот почему тебе больно. Ты чувствуешь столько всего, столько разных оттенков, подмечаешь невероятно малые детали, сущие мелочи. Да, это не всегда приятно. Но я лишён этого света, – Кристиан усмехнулся, – а тебе досталось его так много. Делись им, и будет не так плохо. И тебе и мне выгода.

– Эта манипуляция со мной не сработает, – прошептала Саша, принципиально не трогая салфетки.

– Ты прекрасно понимаешь, что я не манипулирую. Просто принять не хочешь.

Снова начинался снег, Саша безучастно смотрела, как он бьется в лобовое стекло. Ей страшно хотелось перестать думать и надолго уснуть, но размышления возвращались к парню убитой девушки.

Закрыв глаза, она откинулась на мягкую спинку сиденья.

«Я вижу нож в своей руке. Я умею им пользоваться. Это было не раз – я поднимал и опускал его, острое лезвие вгрызалось в плоть металлическим клыком, высекая красную боль. Между нормальным человеком и убийцей есть грань, световой барьер. Я пересёк его и убиваю почти по привычке. Меня так учили, – Саша мысленно заставила себя переместиться вниманием к однорукому сообщнику. – Я виноват. Я должен был защищать, но не уберёг. Пролилось слишком много крови. Этот мир – несправедлив, и я зол на него. Хотя бы часть этой несправедливости должна быть исправлена. У меня больше ничего не осталось, мне нечего терять».

– Есть идеи, кто убийца? – спросила Саша тихо.

Пока Кристиан ехал, за окнами авто проплывали красные стены какого-то храма. В городе уже развесили декоративные оповещения о грядущем дне защитника Отечества, они переливались, мигали торжественно на унылых, пустых улицах.

– Определённо не Илья.

– Но мы же просмотрели всех знакомых его семьи.

– Он мог впервые познакомиться с кем-то в горячей точке. Там быстро становятся либо лучшими друзьями, либо врагами, – отмёл ее выводы Кристиан.

– Понятно. Ими обоими движет месть, – неторопливо бормотала Саша, сонно глядя перед собой. – Матвей, приехав, обнаружил, что младшая сестра Ильи погибла. Была изнасилована и убита. Не известно, где и как он познакомился с сообщником, но им обоим уже нечего терять. Так или иначе, в них загорелась идея мести. Это значит, что им нужно было понять, кто настоящий убийца. Они связались с парнем Василисы. Во время общения он мог рассказать им, как именно он бы хотел лишить жизни Артура. Расписал это в красках, даже не представляя, что подает идею убийцам. А они выполнили эту фантазию в точности. Потом приехали попрощаться на кладбище.

– Постой, – прервал её Кристиан. – Дмитрий – парень Василисы – самостоятельно принял решение сесть в тюрьму, верно?

– Верно.

– Ты это уже обосновала, я помню. Насколько я понимаю, эти оба не обрадуются, когда узнают, что за их преступление могут посадить невиновного?

– Но откуда они могут знать, что он, вообще, принял такое решение? – нахмурилась Саша. – Сейчас они, полагаю, уже уехали подальше от Москвы. Они закрыли историю, поставили точку. По их мнению, они исправили несправедливость, и теперь хотят оставить всё в прошлом. Точнее, это касается одного. Мы ничего не знаем об исполнителе. Если Василиса была ему дорога, то для него это тоже точка в истории. Но есть небольшая вероятность, что он с Василисой никак не связан.

– Ты сказала, что они уедут из Москвы? – внезапно переспросил Кристиан. – Понятно.

– Что тебе понятно? Почему ты повысил скорость?

– Хочу кое-что проверить. Нам нужно в агентство.

– Я так понимаю, мы сегодня не спим, – пробормотала Саша.

– Я – нет. А вот ты свою работу выполнила, – спокойно ответил ей Кристиан. – Ты дала мне все возможные ответы.

– Правда? – удивилась она.

– Да, – улыбнулся он. – Ты молодец!

Саша оторопела от того, что он сказал это совершенно искренне и даже почти радостно. Это не сразу уместилось в ее голове, так что она не знала, что ему ответить.

– Ты странный, Кристиан, – наконец, произнесла она. – Ты всерьёз озабочен этим преступлением. Но я видела у тебя заказы на более прибыльные дела. А ты берёшься помогать правоохранительным органам.

Кристиан сморщился, словно от зубной боли:

– Я не имею никакого отношения к правоохранительным органам.

– Конечно, просто ты на них работаешь, – сухо уточнила она.

– Лишь хобби. И меня не интересуют преступники.

Саша подняла брови и красноречиво посмотрела на Кристиана, но взгляд его был обращён только на дорогу.

– Но ты их ловишь. И с логикой у тебя всё прекрасно.

– Даже не пытайся понять, – проронил Кристиан, не глядя на нее.

Чтобы отделаться от дальнейших вопросов, Фишер включил музыку. Саша оторопела, когда из колонок по барабанным перепонкам ударили жестокие, электронные ритмы Suicide Commando.

– Ay тебя есть чувство юмора, – с медленным, точно тающим, безразличием отметила она. – Подчеркиваешь клише собственного образа жирной чертой из деструктивной музыки. И многие верят, что ты – неформал?

– Меня запрещается читать, узнавать ближе, задавать вопросы личного характера и прочее, если хочешь облегчить существование себе, – холодно обрубил Кристиан.

– Перспектива вежливого сближения с тобой меня всё равно не радовала.

– Люди часто зовут такое невоспитанностью.

– Да что они понимают.

Ускорившись, Фишер выехал на Рубцовскую набережную, и внимание Саши немедленно захватили плавающие звезды фонарей, янтарной нитью отражающиеся в воде. Была у нее особенность, свойственная некоторым поэтам и людям, пережившим сильные страдания – изо всех сил жить, если увидит нечто прекрасное. И, затаив дыхание, она жила, пока смотрела на протекающую мимо окна, набережную. Большую часть пути пришлось ехать вдоль двух сестер – Москвы и Яузы. Подняв брови, она печально опустила уголки губ, а потом медленно закрыла глаза, постепенно смиряясь с восхитительным зрелищем и успокаиваясь.

Кристиан смотрел на нее озадаченно. Наконец, он не выдержал:

– Что с тобой?

– Приступообразное ощущение жизни.

* * *

Этой ночью она спала без наручников.

Кристиан сказал ей, когда Саша вышла из ванной:

– Спасибо за хорошо проделанную работу. Пока что ты показала прекрасный результат. Я очень долго искал такую, как ты. Мне надоело тратить время, ошибаться. Хочется уже просто выбрать инструмент и выполнить задуманное.

– Что именно?

Кристиан будто не слышал её:

– Поэтому я бы очень не хотел разочароваться в тебе, Александра. Поспи. У тебя есть немного времени.

– А ты разве не устал?

– Мне нужно работать.

Затем он вышел из комнаты.

Кристиан включил свет в своём кабинете и аккуратно положил на пол пакет с коробкой, не открывая его.

Большой пакет из магазина «Пятёрочка». Относительно новый. На нём видны складки, кто-то аккуратно сворачивал его квадратиками.

Он вытащил белую коробку с золотистой эмблемой сверху и внимательно её рассмотрел.

Это фирменный знак магазина, где куплено платье. Снизу выцветшая, большая наклейка с ценой и даже подписью кассира. Учитывая, сколько лет платью, по тем временам цена была заоблачной. Коробка в прекрасном состоянии, её не мяли и не роняли, нет ни пятен, ни потёртостей сверху.

Кристиан открыл коробку и вытащил прекрасное свадебное платье, аккуратно сложенное и чистое. Он осторожно повесил его на спинку кресла для посетителей, что стояло напротив его рабочего стола.

Платье для девушки с модельными параметрами, но достаточно невысокой. Подол пышный, длинный, безупречно чистый. Это платье принадлежало матери Василисы – я помню фото, которое нам показали в квартире. При этом родители не упомянули о такой странной краже. Когда я входил в квартиру, то внимательно там осмотрелся. Платье должны были унести до убийства. Тем не менее, дверь не взламывали. Она старая, как и замок на ней, причём всё выглядит целым, невредимым. Стеклопакеты – тоже в полном порядке. То есть, платье вынес человек, у которого точно должен был быть свой ключ.

Стойте-ка…

Из свесившегося подола платья выпала маленькая открытка, больше похожая на визитку. На ней явно изменённым почерком было написано: «Помним. 23.06.94»

Эти дата и почерк ни о чём мне не говорят.

Кристиан упаковал платье обратно, открыл ноутбук и просмотрел собственные записи, которые сделал после посещения квартиры Василисы. Затем прочитал записи Саши в блокноте. Она делала их ещё по дороге в агентство.

Он поднялся с места и подошёл к карте московской области, которая была растянута почти во всю стену. Некоторое время он неподвижно смотрел на неё, а затем снова закрыл глаза.

Детектив вошёл в кабину лифта. Перед ним голубоватым цветом подсвечивалась панель управления. Он нажал на оранжевую кнопку.

– Комфорт.

Лифт проехал всего один этаж и остановился.

Кристиан вышел в квартиру Василисы. Время там как будто застыло. Он увидел со стороны себя, свою помощницу, отца погибшей девушки, как восковых кукол, расставленных в замершей сцене.

– Ты всё это время был здесь. Прятался, – прошептал Кристиан, беззвучно шагая по ковру и оглядываясь. – Я смотрел на тебя в упор, но не видел.

Он остановился перед книжной полкой. Рядом стояло красивое, большое трюмо. На нём было фото счастливой девочки в слишком большом свадебном платье.

– Моя девочка никогда не выйдет замуж, – раздался печальный голос за спиной Кристиана. – Свадебное платье ей слишком велико.

– Аластор, – прошептал детектив.

– Найди меня. Где я?

Кристиан посмотрел на ряд фотографий.

– Ты поставил точку. Но тебе ещё больно. У тебя ничего не осталось, – пробормотал он. – Ты бежишь из Москвы. Есть всего одно место и всего один человек, которому ты способен доверять. Это место, где тебе когда-то было хорошо. Оно – памятное для тебя, как и сказала Александра.

– Перед тем, как он в свою проклятую горячую точку отправился, мы провожали его, – заговорил отец Василисы, словно кто-то оживил восковую куклу. Кристиан внимательно рассматривал его, пока тот говорил.

– Мы тогда не до конца понимали, куда он едет, – продолжал слепец. – Честно говоря, мы просто не верили, что кто-то способен отправить детей пушечным мясом на смерть. Штурмовать Грозный. Ну, какой в этом смысл? Я, жена, дети и несколько друзей Ильи отправились на озеро. До сих пор помню те выходные… Вон, фото осталось. Последнее фото с Ильюшкой, – он помнил расположение вещей в доме и безошибочно указал Кристиану на него. – Это далеко от Москвы, но у нас там дача. Мы и венчались в том городе. Тайком венчались, хотя в последние годы СССР на это смотрели сквозь пальцы.

Фишер открыл глаза и резко отошёл от карты.

Я знаю, где ты.

* * *

Саша проснулась от того, что кто-то включил свет в комнате. Она подняла с подушки тяжёлую голову и с трудом сосредоточила взгляд на Кристиане. Затем вжала голову в плечи и подвинулась ближе к стене. Что-то было незнакомое, непривычное в детективе…

Фишер подошёл к ней и произнёс:

– Я нашёл его.

– Т-так… и что теперь? – спросила она напряжённо.

– Я знаю его имя. Я знаю, где он. Но теперь мне нужно знать подробности. Примерное время рождения.

– Стоп, о чём ты?

– О том, кого я ловлю, Александра. Одевайся. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, как в нём появилось желание мстить.

– Кристиан, что тебе это даст?

– У нас мало времени, – бросил он и вышел из комнаты.

В жизни человека гигантскую роль играют приоритеты. Каждый из приоритетов представляет собой цель, в которую направляются стрелы ресурсов, намерения, желаний. Допустим, если приоритет – семья, то и поведение зависит от благосостояния приоритета. Пока семья цела, цел и человек с этим приоритетом, и его жизнь. Он чувствует себя комфортно. Если приоритет – слава или безопасность, то пока с ними всё в порядке, в порядке и сам человек.

Это норма – иметь систему приоритетов или несколько главных, но очень плохо, когда приоритет у человека всего один. Это значит, что в норме его держит всего одна значимая вещь в жизни. Это значит, что лишь одна ниточка привязывает его к миру. И если её не станет, на что будет готов человек, чтобы её вернуть? На всё, что угодно. Так из нормальных людей появляются демоны.

Саша вышла в коридор за Кристианом. Серое утро поднималось над Москвой. Зевая, девушка сонно села в машину. Она не понимала, куда и зачем её тащат. Только когда BMW Фишера выехала на шоссе, до неё дошло.

– Стой, мы к самому преступнику едем? Ты знаешь, где он?

– У меня есть точный адрес.

– Но это же здорово, – обрадовалась было она, а потом нахмурилась:

– А почему мы туда едем? Это же работа полиции – обыскивать, арестовывать и всё такое.

– Мы и не будем никого арестовывать.

– То есть, полиция туда уже едет?

– Нет, – сухо ответил Кристиан и раздражённо добавил: – Александра, сфокусируйся на задании, пожалуйста. У тебя на коленях мой ноутбук, я систематизировал в папке все данные. Ответь, каким образом в нём могло сформировать желание мстить. В нём – значит в Матвее.

Некоторое время Саша не отвечала, переваривая услышанное. «Мы едем к преступнику, но не сказали об этом следователю. Никто, кроме нас, не знает, кто убил Артура и где находится его убийца».

– Кристиан, – ледяным тоном произнесла Саша, набравшись смелости, – что ты намерен делать, когда мы приедем?

– Сейчас для тебя крайне важно делать то, что я скажу, – тихо произнёс Кристиан.

По тону его голоса Саша поняла, что это – последнее предупреждение. По коже её побежали мурашки. Она заставила себя сосредоточиться на мониторе ноутбука Кристиана.

– Теперь нам известно, что это и впрямь прапорщик роты, где служил Илья. Именно он задумал месть. В иерархической группе он определённо главный, это видно и по месту преступления, – рассуждала Саша. – Он одинок, он потерял руку на войне, где был вынужден смотреть, как гибнут молодые люди, почти мальчишки. Мне сложно представить себе, что он пережил, оставшись в живых. Такая жизнь стала для него проклятием. И там, на войне, где у него не могло быть любимчиков, всё же выделился один парень. Так или иначе, но Матвей привязался к Илье, либо тот спас ему жизнь. По какой-то причине он вернулся с войны поздно, когда его уже сочли погибшим. Вероятно, ему помог его сообщник. Как он чувствовал себя, вернувшись в Москву? Уже двухтысячный миновал, прошло много лет, мир идёт дальше. Год для него шёл за годом, как по инерции. Потом он узнал о том, что случилось с сестрой Ильи. Что он испытал тогда? Парень погиб под его началом и командованием. Он не заслуживал такой смерти. И та девочка точно не заслужила подобной участи. Это стало последней каплей. Если не исправить хотя бы эту несправедливость, то ради чего и зачем тогда жить? При этом нашёлся человек, который разделял его мысли. Человек, который помогал ему и у которого также не было цели, направления в жизни. В некотором смысле, они нашли друг друга, и это сделало запал желания отомстить ярче – продолжила она.

«Хоть что-то должно быть исправлено. Хотя бы что-то должно остаться на весах добра и зла дабы мир не скатился в пропасть».

Саша торопливо печатала свои мысли в простой текстовый документ. Она чувствовала себя немного глупо и ей было страшно.

Зачем Кристиану понимать всё это? Она уже помогла, показала ему нужное направление. Саша решила, что дело ограничится простым психологическим портретом, но Фишеру для чего-то потребовалось копать глубже. «И почему он один едет к преступнику?» – думала она.

Кристиан остановил машину около «Шоколадницы» и взял своей помощнице кофе.

– Откуда ты знаешь, какой мне нравится? – спросила она, но Фишер слушал её только в те моменты, когда сам хотел, поэтому ничего не ответил.

Хмурясь, он внимательно изучил её сумбурный отчёт. Саша ждала, что он будет ругаться, но Кристиан вообще ничего не сказал. Он перестал хмуриться, а затем завёл машину, и они поехали дальше.

Ну, разумеется.

Аластор может быть бесом, массовым, гигантским, уничтожающим десятки человеческих жизней. Он нередко действует в союзе с другими схожими тварями. Та особь, на которую я наткнулся – довольно крупная.

Он мстил не Артуру. Конечно, нет. Он мстит самой несправедливости. Потому что если не сделать этого, то можно сойти сума от не проходящей, дикой, мучительной боли, в которой нет ничего, кроме мрака и одиночества. Нет ничего, кроме страны, которая убивает своих детей. Нет ничего, кроме собственной покалеченной судьбы, слепого, жалкого сочувствия в глазах прохожих и постоянного ощущения своей беспомощности.

Эта месть убила бы его изнутри, сожрала бы. И он корчился бы от боли в пустой квартире на кровати, просыпаясь от кошмаров с криками. Если бы у него не появился сообщник. А он появился. И им двигала такая же боль.

Нет, они оба мстили не столько Артуру, сколько самой войне и тому, что мы все считаем её чем-то нормальным.

Аластор может быть в одном человеке или в двух. Или в целой толпе. Аластор – это тварь, которая сожрёт тебя, если ты не отомстишь. Под дулом невидимого пистолета ты будешь готов пойти на что угодно, чтобы вернуть себе прошлую жизнь.

Людьми правят приоритеты. Приоритетом Матвея была защита Родины. И там, на войне, этот приоритет сломался, был изуродован и осмеян. Когда он вернулся, то понял это воочию. Он увидел, что здесь, в мирное время, с девушками творится то, что делают с пленными на войне. Он увидел, что в мирное время здесь идут боевые действия, и на этой войне побеждает зло.

И тогда пришёл тот, кто сказал ему:

– Убей или умри! Больше у тебя ничего не осталось. Тебе больше нечего защищать. У тебя нет страны, которой ты веришь. Нет жены и нет детей. У тебя есть только боль. Выходит, и терять тебе нечего.

– Крис, мне тут кое-что непонятно в твоих данных, которые я читала, – голос Саши доносился до него глухо, словно сквозь плотное стекло. – Что за демоны, о которых ты пишешь? Кто такой носитель?

Кристиан молчал. Лицо его казалось нечитаемым, и Саше сделалось не по себе.

– У тебя очень поэтичный отчет, – пробормотала она несмело, глядя в его окаменевшее лицо. – Ты пишешь эпитетами…

– Я не употребляю эпитетов.

Саша вздохнула, сделав еще глоток кофе.

«Нельзя спрашивать». Саша понимала, что если задаст мучающий её вопрос, то Кристиан может разозлиться. «Он безумен, и у него бред, сверхценные идеи. Он возомнил себя охотником на нечисть…»

– Ты ищешь… настоящих демонов? – спросила она тихо, но все же голос её предательски дрогнул.

– Замолчи, – бесстрастно ответил Кристиан, и Саша решила молчать.

Пока она сидела подле меня в пассажирском кресле машины, нервничая, кусая губы и листая блокнот, опустив большие, словно воспаленные, веки, мне вспомнился один момент из детства.

Я отличался антисоциальным поведением, и моих родителей по традиции часто вызывали в школу. Впервые в кабинет директора я попал через пару месяцев учебы в первом классе.

Меня ввели в тесную комнату, больше похожую на квартирную – с ковром, электрическим чайником на тумбочке, множеством декоративных растений на подоконнике, усадили в кресло, и тогда я повернулся в сторону двери…

Сделали это нарочно или без умысла, но картина висела не над столом. Она являлась для посетителя неожиданностью, ибо висела справа от двери, и, чтобы ее заметить, следовало войти в кабинет и случайно обернуться. Она была большой, в деревянной, пыльной рамке черного цвета. Я даже не понял сначала, кто именно изображен на ней – мужчина или женщина. Но это существо казалось строго отрешенным от реальности. Углубившись в какие-то записи, она держала в тонкой, красивой руке человеческий череп. Позже я узнал, что эта растрепанная, бесформенная фигура с хищными, бесполыми чертами и в черном одеянии – Магдалина, написанная Матео Сересо. У Александры – та самая угловатая худощавость лица, тот же изогнутый не по-женски нос и такие же, абсолютно бесхитростные глаза серьезного существа, целиком погруженного в себя. Только от библейской девушки, всё же изображенной художником элегантно, ее отличала грубая асимметрия рта и черные, непослушные, густые волосы с седой прядью, слегка всклокоченные, даже если их расчесать.

В этой картине я, не умея чувствовать, загривком ощутил наличие в мире некой огромной истины. Эта истина… она больше меня, моих проделок, ругани родителей и отметок в дневнике. Познав эту истину, я сделаюсь по-настоящему сильным. Как та невозмутимая девушка, вдумчиво смотрящая на страницы книги. Ведь она уже Знает. Ее поиск почти завершен.

Это существо сидело теперь около меня, как прежде, с настолько прямой осанкой, что любому другому смотреть больно, и, изогнув длинную шею, беззвучно шевеля губами, напряженно хмурясь, вглядывалось в свои записи.

Её поиск только начался…

Маленький, тихий дом, утонувший в объятиях заснеженного яблоневого сада. Аккуратный деревянный забор, мансардная крыша опутана умершим на зиму вьюнком. На первый взгляд казалось, что тут давным-давно никого не было. Не шёл дым из трубы, в окнах не горел свет, снег, правда, расчищен, но не нашлось здесь никакого следа машины.

Кристиан не стал звонить в электронный звонок на столбике у забора. Он сломал нехитрый замок калитки и открыл дверцу.

– Я снова нарушаю закон по твоей милости, – испуганно прошипела Саша. – Это же незаконное вторжение!

– Не мешай, – сухо отрезал он.

Судя по тому, как привычно Кристиан чувствовал себя в такой ситуации, взлом с проникновением на частную территорию был для него делом вполне обыденным. Саше захотелось сказать, что она не намерена в этом участвовать и никуда идти не хочет, но её мучило жуткое предчувствие, и ей хотелось проверить его. Кроме того, она прекрасно понимала, что Фишер не позволит ей остаться в машине.

Входную дверь он тоже взломал.

В этом холодном месте, представляющем собой отдельное от остальной повседневности, измерение, умерло время и осело пылью на мебели. На деревянной тумбочке у вешалок стоит фото в рамке – какой-то паренек лихо прижимает к себе за гибкую талию темноволосую, красивую девушку с прической Эдит Пиаф. Приглядевшись, можно заметить легкое сходство между задорным, щурящимся на солнце юношей и отцом Василисы.

Полоски паркета под ногами противно скрипят, помещение давно не проветривается, запах стоит, как в склепе – пыль, застоявшийся воздух и смерть.

У смерти привкус больницы. На низеньком холодильнике «Зил» высится гора каких-то белых упаковок, шприцев. На столе – прибор для измерения давления. Посуда в серванте с прозрачными дверцами кажется намертво приклеенной к полкам – так давно ее не брали в руки. Всё – настоящий хрусталь и ручная работа. Прекрасные вещи, созданные для радости и красоты, были навсегда заперты в этом месте.

Из большой комнаты к Кристиану вышла невысокая, но ещё очень красивая женщина. Короткие, густые, тёмные волосы её были нарочно не покрашены, на лице практически не было косметики. В руках она держала только свою сумочку. Саша изумлённо смотрела на незнакомку.

– Вы и есть Кристиан? А где полиция? – тихо и спокойно спросила она, оглядываясь.

– Я думал, вы убежите с остальными, – признался детектив.

– Мне некуда бежать, у меня муж инвалид, – ответила она сухо. – Вы не найдёте тех, кого ищете. Оставьте их в покое. Лучше бы вы с таким упорством расследовали смерть Василисы. А стоило умереть какому-то… – воспитание не позволило ей договорить эту фразу. – И вы тут как тут. Рыщете. Старательно так.

– Когда именно Матвей вернулся с войны?

– С войны – не знаю. А из-за границы он вернулся только в декабре прошлого года. Мы с ним никогда не общались раньше. Он сам нашёл меня и рассказал о том, что произошло у Грозного. Илья, оказывается, спас его. Так вышло… А сам погиб. Матвей хотел выразить мне свои соболезнования, мы лишь за этим встретились. От меня он узнал, что случилось с моей дочерью.

– И от вас же он узнал имена всех подозреваемых, – уточнил Кристиан. – Вас выдало платье. Было ошибкой приносить его на кладбище. Если бы не оно, я бы здесь не стоял.

– А нам особенно терять нечего. Но я должна заботиться о супруге, пока жива. Поэтому рассчитываю с вами попросту договориться, – ответила она. Всё это время ни единой эмоции не было на её открытом, красивом лице. Она смотрела на Кристиана без трусости и неуверенности:

– Отпустите нас. Мы уже старые, один из нас смертельно болен и, говорят, долго не проживёт. Мы взяли себе грех на душу, мы за него перед Богом скоро ответим.

Эта женщина – мать Василисы – очень Саше понравилась. Она в тот момент поняла, почему Кристиан не рассказал ничего следователю и уже успела обрадоваться, но потом вспомнила, что ему не свойственно великодушие. Она встревоженно посмотрела на Фишера. Тот кивнул.

– Вы мне не интересны. Можете уходить хоть сейчас. И деньги мне не нужны. Да и Матвей теперь тоже понятен. Видите ли, убийство совершил один человек, имя которого здесь не было названо. Этот человек ещё молод, и он не мог участвовать в военном конфликте с боевиками, который разразился в Чечне в девяносто четвёртом году. Но он очень зол и обижен. Он никак не связан с Василисой и тем не менее, согласился отомстить за неё. И с этим человеком я хотел бы поговорить.

– То есть, вам нужно знать, где он, а взамен вы отпустите меня и Матвея?

– Нет. Вы оба мне не интересны. Мне всё равно, как именно вы собираетесь прятаться. Я изучил ваши мотивы достаточно хорошо, чтобы понять: вы – зачинщики, но вы – не тот, кто мне нужен. Мне же нужен тот, кто решил убить и может захотеть убить ещё раз.

Мне нужен тот, кто задумал мстить самой несправедливости.

Матвей уже сломан болью. Он захотел исправить хоть что-то, чтобы суметь выжить. Но в одиночку он бы ни за что не справился с таким планом. И тогда появился тот, кто помог ему. Тот, кто выполнил всё, что он сказал. Тот, кто никак не связан с Василисой, но отомстил жестоко и эмоционально. Ему нечего терять, его пожирает опасная болезнь, он вполне может найти себе повод убить ещё кого-то.

Сожрав одну жертву, Аластор обычно принимается за следующую.

– Я не скажу, – ответила она спокойно.

– Вы приехали сюда после того, как поговорили с мужем и узнали, что в квартире был частный детектив, – неожиданно сказал Кристиан, прохаживаясь по комнате и оглядываясь. – Вам было необходимо предупредить их, чтобы они покинули это место, а звонить вы им не стали – это не надёжно. Но Матвей – сложный человек. Он, прежде всего, мужчина и военный. У него очень твёрдые моральные принципы и доброе сердце. Вы с ним стали спорить. Он сказал, что не оставит вас здесь для прикрытия, что это – подло и нечестно. Он сказал вам, наверное, что ему и так много лет, а вам никак нельзя становиться соучастницей, – Кристиан подошёл к порогу. – У вашего мужа тридцать девятый размер обуви. Здесь много обуви, но ботинки сорок первого размера для меня довольно сильно выделяются. Матвей здесь. Вы уговорили его спрятаться. Он сказал, что будет сидеть на стрёме, если тот, кто приедет, окажется агрессивен или очень несговорчив.

– Обувь, – грустно улыбнулась она. – Какая глупая ошибка. Вы внимательны…

– Ну, хватит, – раздался густой, но тихий мужской голос.

Матвей оказался довольно высоким, широким в плечах мужчиной. Он был практически лишён волос. В лице его виделась странная асимметрия из-за слегка скошенного носа и сильно опущенного к низу левого края рта. Взгляд серых, волчьих глаз, был неподвижным и холодным. Он недоумённо посмотрел на Сашу, словно спрашивая, что она тут делает.

– Она может уехать? – спросил Матвей, смотря прямо в глаза Кристиану. Вид у него был спокойный и сдержанный, Саша даже не обратила внимания на его деревянную руку.

– Конечно, – ответил Фишер.

– Поезжай. У тебя муж там с ума сходит, переживает, наверное, – обратился к женщине Матвей негромко.

Она поджала губы и покачала головой, но он опередил её:

– Ты сделала всё, что смогла. Всё будет хорошо, я позвоню тебе.

– Он прав, – кивнул Кристиан.

Саша с облегчением наблюдала за тем, как женщина уходит, хотя и с большой неохотой.

– Вам и меня придётся отпустить. Я же вас тоже не интересую, верно? – спросил Матвей.

– В самом деле, – согласился Кристиан. – Но у меня дилемма. Я могу потратить кучу времени на поиски нужного мне человека, настоящего убийцу. Но также я могу вежливо спросить вас, где его искать.

– Вы же понимаете, что я не скажу ничего.

– Скажете. Александра, выйди на улицу и не входи, пока я не позову.

Саша замешкалась, увидев, каким неподвижным и презрительным в своём спокойствии сделалось лицо Матвея.

– Выйди, – сурово повторил Кристиан, посмотрев на неё. – И ни при каких обстоятельствах не заходи, пока я не велю.

Я знал, что не застану тут того, кто мне нужен, и потому потребовал у Александры подробный портрет того, кого мне придётся сейчас допросить.

Саше пришлось выйти, сопровождаемой этим взглядом, ощутимым почти физически.

«Зачем он это сделал? Почему отпустил их? Почему ему нужен только один и он никак не вмешивает полицию? Матвей – сложный человек. В смысле, он и правда будет молчать, даже если его паяльником пытать. Я видела его лицо, смотрела ему в глаза. Я увидела человека невероятно сильного, решительного, ему нечего терять. Кристиан с трудом манипулирует обычными людьми. Ему не удастся узнать ответы у Матвея», – думала Саша взволнованно.

Она стояла во дворе. Из дома не доносилось ни звука. Вокруг стояла характерная тишина, какая бывает только в сёлах зимой. Не гудели даже провода. Только редкие птицы порой хлопали крыльями и ветер с шорохом проносился сквозь ветви елей и яблонь. Она могла слышать собственное дыхание и даже сердцебиение. Давным-давно ей не приходилось слышать такой тишины. В больнице не было такого покоя, и тишина иногда стояла именно могильная, как в склепе.

«Зачем он велел мне выйти? Думал, я буду мешать? Но чему именно?»

* * *

За Сашей закрылась дверь. Когда Кристиан повернулся к Матвею, в этом движении было нечто ленивообреченное. Так оборачивается преступник, которому угрожают оружием. Видимо, с лицом его было что-то не так, потому что Матвей резко дёрнулся назад и нахмурился.

– Ты… – попробовал заговорить он, но Кристиан пробормотал:

– Нам нужно с вами поговорить.

– Что у тебя с глазами? – спросил Матвей, внимательно вглядываясь в лицо Кристиана.

Он печально улыбнулся:

– Не мешайте мне, хорошо? Мы пытаемся беседовать.

– С кем? – нахмурился Матвей, кажется, начиная теряться в существующей реальности.

Кристиан не ответил, а только очень медленно подошёл к нему, не отрывая внимания от его глаз.

Они встретились на сеансе психологической терапии. Бывший прапорщик в роте, где погиб Илья, и умирающий от рака парень.

Каждый на сеансе по кругу рассказывал свою историю. Матвей сначала и не знал, что именно нужно рассказывать и с чего всё началось. Ему уже и убивать приходилось и видеть, как убивают другие. Все эти события смешаюсь и почти стёрлись из его памяти.

Военные его типа делятся на две категории. Искренние патриоты, которые в войне и в защите нашли себя и свой смысл. Они действительно считают, что имеют право убивать. Что существуют враги, в которых нужно стрелять, не задумываясь. Они способны чувствовать гордость за то, что делают. И это – настоящие убийцы, которые без вопросов выполняют любой приказ. Абсолютно любой. Бить и пытать безоружных гражданских? Не вопрос. Угрожать изнасилованием несовершеннолетней? Запросто. Измываться над детьми? То же самое. Всё-таки, это война. Никто тебя не осудит, на войне нет закона, а инстинкты так и рвутся в бой – первобытные, страшные, оскалившие пасти… Всегда одни и те же оправдания – «я не просто так ношу погоны», «я защищаю страну», «таков устав». Биороботы. Второй тип – люди, вроде Матвея. Они искренне любили свою страну, когда шли на войну, они слушали приказы без сомнений, они умели командовать, принимать решения, убивать. Они не гордятся тем, что делают. Они не считают своё руководство святым, а правительство – идеальным. Они ненавидят войну, они ненавидят то, что делали на ней, они не считают, что войны нужны. Они просто видели, как одни люди убивали других, и ничего святого, хорошего или достойного в этом не было.

Во время взятия города его рота попала под авиационный огонь. Он понял по самолётам и бомбам, что это были русские. В тот раз было очень много гадких нестыковок. Молодые даже не знали, куда их ведут, чёткой слаженности в работе не было. Многие из них стрелять из автоматов умели только в теории – то есть, не умели вообще.

И на них сбрасывали снаряды свои же! Не по злому умыслу, конечно. Просто их перепутали с боевиками. Просто не существовало чёткой координации связи, и это выводило из себя. Сплошной бардак.

По большей части, сказал Матвей, огромное количество человек погибло только потому, что им всем приходилось стрелять вслепую, учиться на своих ошибках. Допустим, в тебя стреляют мирные жители. Что ты сделаешь? Они ведь могли подумать, что ты – боевик. Стрелять в ответ? Нельзя. Не стрелять? Можно умереть.

На улицах города царил кровавый хаос. И в этом кровавом хаосе, когда с неба падали бомбы от своих же, погибло несколько человек из его роты. Матвею оторвало руку. И его убило бы, если бы Илья не помог ему добраться до машины, куда свозили всех – и мёртвых и раненых. Матвей помнил, как Илья отправился назад, за своим другом, которого тоже нужно было донести. Потом разорвался ещё один снаряд, он оказался для Ильи последним. Матвея ранило в голову, отбросило от машины за угол дома. Когда он пришёл в себя, вокруг были лишь незнакомые лица.

Местные подобрали его и выходили. Связи у них никакой не было, а ходить Матвей не мог. Его еще контузило, так что он на время потерял память.

Остальная его жизнь меня не очень интересовала. Интересно только то, что едва память начала к нему возвращаться, как он вернулся в Москву. Здесь он занимался с психологом, ходил на терапевтические сеансы. И с ним рядом оказался парень со своей историей.

Сергей показался ему тонким, бестелесным и слабым парнем, но ему приходилось видеть уже, какими такие люди могут быть в бою. Не тощие, а жилистые, сильные и выносливые. Сергею было двадцать три года. Он постоянно пил с тех пор, как вернулся из армии. Ему не повезло. Из всех мест, куда бы он мог попасть, он попал в самую даль от Москвы – в Мурманскую область. Он с неохотой рассказывал о том, что видел.

– Это было рабство, если называть вещи своими именами, – рассказывал Сергей, сидя на стуле в кругу тех, кто пришёл на сеанс выговориться. – Плевать всем, кто ты и что ты, любишь ты страну или нет, как тебя зовут, и кто твои родители. Ты – ничто, ты – пустое место. Теперь старшие по званию – твои хозяева, и они могут сделать с тобой всё, что захотят. Вообще всё. Могут заставить тебя покупать ему выпивку, может отбирать у тебя твои вещи. Может мыть твоим лицом пол. Он может насиловать твоих друзей. И если ты попытаешься что-то исправить, то судить будут не его, а тебя. Потому что никто не подтвердит твои обвинения. А когда тебя посадят для профилактики годика на два, там ты будешь сходить сума от тупой зубрёжки устава. Он тебе сниться будет! Если тебе удастся уснуть. В штрафбате плохо с отоплением, так что ты вполне можешь отморозить себе почку, скажем, только всем будет на это плевать. И в лазарет тебя вряд не отправят, даже если ты будешь кашлять кровью. А я в Бауманский хотел поступить! Немного не успел… Родителей у меня нет. И ничего у меня в жизни теперь нет. Ни друзей, ни семьи, ни будущего.

У меня есть только воспоминания о трёх годах рабства и потерянные надежды. Что ещё у меня есть? Мой рак операбелен пока ещё. Но знаете, сколько стоит такая операция? Мне никто её не сделает.

Каждый день люди садились в этот круг и выговаривались, выкрикивались. Матвей слушал эти истории одну за другой. Их много, все не похожие, но бесконечно жуткие в своей обыденности и нормальности…

Две покалеченных души объединились для мести. Слёзы, нарисованные маркером. Деревянная рука из-под рукава старого пиджака. Свадебное платье на могиле юной, красивой девушки.

* * *

Кристиан долго не появлялся. Наконец, дверь приоткрылась, и детектив неторопливо вышел на улицу, не глядя на Сашу. Он был один.

Отчего-то пряча от Саши взгляд, он, молча, медленно направился к своей машине, накинув на голову капюшон… Она встревоженно обернулась на дверь дома, откуда по-прежнему не доносилось ни звука. Никто не вышел оттуда. Кристиан еще какое-то время стоял возле машины. Саша не знала, зачем, вообще тут находится и что ее ждет. Почему-то ей было сложно начать говорить или спрашивать о чём-то. Она полностью утратила ориентир в ситуации.

– Я не понимаю, что происходит, Крис.

Фишер молчал. Низко надвинутый капюшон не позволял рассмотреть его лицо. Она только поняла, что он очень бледный.

– Садись в машину, надо спешить, – голос у него был каким-то деревянным.

– Что произошло в доме? Что ты сделал? – не выдержав, выпалила Саша.

– Ты сдала мой небольшой экзамен.

Она недоуменно нахмурилась:

– Как? Что… Что творится в твоей голове? Я не понимаю! Сначала ты отпустил одну соучастницу, потом на полчаса закрываешься со вторым, ты выходишь один и говоришь, что я сдала экзамен? В происходящем есть хоть какая-то логика?

– Садись в машину, – велел он, по-прежнему на неё не глядя.

Саша стояла, скрестив руки на груди.

– Пожалуйста, – тихо сказал он. – У нас мало времени.

Он никогда не говорил с ней таким тоном – словно действительно, искренне просит ее, но, в то же время она поняла: если она не согласится, ее ждет нечто ужасное.

Саша подавила вздох, садясь на пассажирское сиденье.

Кристиан завел машину, снял капюшон, и только тогда она увидела, что зрачки его слишком широки, будто он ничего перед собой не видит. При этом лицо его было безжизненным и пустым, как у лунатика.

– Ты очень странно выглядишь, – обеспокоенно заметила Саша, покачав головой.

– Знаю.

– Ты уверен, что можешь ехать?

– Да.

Машина стартовала с места, словно намеревалась взять разгон для взлета.

Саша оглянулась на закрытую дверь в дом:

– Что ты с ним сделал?

– Поговорил.

Фишер постепенно приходил в себя. Саша заметила, что его зрачки пришли в норму, как и лицо. Он заговорил спокойно, а не презрительно и высокомерно, как обычно.

– Тот, кто нам нужен, движется к Ярославскому шоссе. Остановится в отеле «Королёв» под именем Сергея Малика.

– Он… просто всё рассказал тебе? И ты действительно отпустил его? – Саша пыталась хоть что-то прочесть в уставшем взгляде Кристиана.

Тот не отвечал какое-то время.

– Мы с ним поняли друг друга, – выдавил из себя Фишер, решив, что можно удостоить Сашу ответом.

– Но почему ты его отпустил? Меня это полностью устраивает, но…

– Система правосудия не слишком меня интересует, Александра.

– Я хотела понять твою логику.

– Ее не надо понимать. Просто слушай и делай, что я велю. Будь моими глазами.

– Звучит так, словно у меня есть выбор…

– Он есть, – с неохотой подтвердил Кристиан. – Я обязан сказать это сейчас, к сожалению.

Саша вздохнула:

– Правильно ли я понимаю, что могу спокойно сейчас отказаться с тобой работать, и ты отпустишь меня домой?

Кристиан кивнул:

– Да, верно. После расследования, конечно.

Это самая неприятная для меня часть. Я могу сломать Александру, могу заставить её со мной работать, но она не станет от этого эффективной. К сожалению, для моих целей требуется хотя бы частично её осознанное согласие. Иначе своих целей я не добьюсь. А лицемерить и приручать людей я, если честно, никогда неумел.

В сущности, я уже знал, как действовать, если она откажется со мной работать.

– И ты отпустишь меня теперь, когда… убедился в моей полезности?! – взорвалась она, и голос ее при этом перешел на опасно высокую тональность. Саша изумлённо смотрела на Кристиана.

– Если бы я хотел послушную рабу, я бы ее себе нашел. Но мне нужна твоя работоспособность и эффективность, а для этого необходима твоя добрая воля.

Едва сдерживаемое возмущение немедленно нашло в себе выход. Сашу затрясло.

– Ненормальный… Ты же не думал, что я и впрямь буду с тобой работать? После всего, что ты сделал? Я проторчала из-за тебя десять месяцев в больнице, ясно?! Чего ты, вообще, ожидал? Что я в восхищении брошу свою жизнь на твои приключения? Ты маньяк со сверхценной идеей. Я пока понятия не имею, куда мы едем и чего ты хочешь от человека, которого ловишь, но ты определённо сумасшедший, и я не хочу помогать тебе!

– Ясно. Потерпи. Скоро ты от меня избавишься, – бесстрастно ответил Кристиан.

Его голос и эта ситуация окончательно выбили почву из-под её ног.

– Заслужила свободу… – шипела тихо она, – и теперь со мной можно говорить… Возомнил себя особенным. Ломаешь жизни людей просто ради своей прихоти! Как же я тебя ненавижу! К счастью, одно мне точно известно. Такие, как ты, всегда одиноки. У тебя никогда в жизни не будет человека, которому ты сможешь доверять и который бы понимал тебя!

Фишер молчал.

– Впрочем, едва ли ты почувствуешь, так ведь? Тебя даже на это не хватит. Люди ничего не значат… Как вещи. Думаешь, если ты красавчик и достаточно влиятелен, это что-то значит? Это ни черта не значит! Ты умрёшь так же, как остальные, с тем отличием, что огромное количество человек при этом вздохнёт с облегчением, – шептала Саша в полголоса, но достаточно громко, чтобы он ее услышал.

Внутренний голос ей ответил: «Ты завидуешь. Ты некрасива, слаба и ничего в этом мире не значишь».

– И однажды ты умрешь в полном одиночестве, отчётливо осознавая, что никто не придёт тебе помочь, потому что ты никому не нужен…

Снова внутренний голос шепнул: «А у тебя тоже нет друзей. И ты умрешь одна, потому что семья тебе не нужна».

Кристиан молчал.

– Я никогда тебя не прощу!

«Но ведь тебе хочется, чтобы он извинился, лицемерка», – продолжал вмешиваться противный внутренний голос.

– Я не забуду того ада, который пережила из-за тебя… Я едва не погибла там. И все мысли у меня были только о семье. Я молилась, чтобы ты не прикончил никого из них. Я мечтала о смерти, чтобы прекратить эти пытки, – Саша чувствовала, что вот-вот заплачет. – А теперь ты якобы просто даешь мне выбор? Иди к чёрту! Ты так и не ответишь за то, что сделал, а продолжишь жить дальше, и это – самое мерзкое!

Она замолчала, испугавшись своих слов и неожиданно осознав, что в машине царит странная, густая тишина. Кристиан совершенно спокойно смотрел перед собой на дорогу, ничем не выдавая, что слышит ее. Кажется, эти злые слова просто не коснулись его ушей и восприятия. Но после ее последних выпадов он откликнулся:

– Ты бы хотела, чтобы я заплатил за то, что сделал с тобой?

– Всем сердцем, – гордо отрезала она.

Фишер какое-то время молчал. Потом резко свернул к обочине. Саша вжала голову в плечи, понимая, что сейчас слабо может предсказать его действия. Неожиданно она почувствовала себя гадко и глупо. Эмоции взяли над ней верх, и она позволила себе стать ранимой, истеричной. Саша неожиданно заставила себя успокоиться.

Кристиан перечислил:

– У меня есть нож, пистолет, зажигалка и кое-какие инструменты в рюкзаке. Ты, например, упомянула, что я привлекателен, по всей видимости, считая, будто я не замечаю собственного морального уродства. В таком случае можешь порезать мое лицо, шрамы навсегда останутся. Тебе тогда станет легче? Только не трогай волосы… – небрежно добавил он. – Это отдельная история, я обязан носить их длинными. Так лучше для всех.

Саша смотрела в его, полное невозмутимости, лицо. Кристиан всерьез ждал, что она выберет свой способ карательной экзекуции.

– Что ты несешь? – тихо спросила она, изумленно глядя на него и пытаясь найти в его взгляде проблеск чувств, эмоции. Но она не видела там ничего, за что можно было бы зацепиться для манипуляции. Ей снова сделалось не по себе от осознания собственной уязвимости.

– Если ты хочешь правосудия, то его не будет, извини, – продолжил он, проверяя пули в магазине пистолета, – потому что его не существует в природе. К тому же, зачем перекладывать месть на чьи-то плечи? Разве не будет честно отомстить своими руками? Итак, что именно, по-твоему, я заслужил? – он вопросительно посмотрел на нее.

Она хотела отомстить, но понимала, что делать это с его позволения – неправильно. Неправильным было и выговаривать ему свою злость. Не важно, что она с ним сделает. Кристиан просто продолжит путь к своей цели. И осознание этого заставило её сказать:

– Да ты просто одержимый, Крис. Только не понимаю, чем.

– Мало времени, – торопливо произнёс он. – Прими решение.

– Я не стану тебя калечить и мстить тебе, – ответила она устало. – Поехали дальше.

– Не станешь? Почему?

– Это не изменит ничего. Это не изменит ни тебя, ни того, что ты со мной сделал. Это только увеличит количество совершённого насилия в мире. Если бы на моём месте был тот, кто мне дорог, я бы и впрямь тебя убила. Честно. Но пострадала только я. Я справилась, сбежала, и сейчас вполне в своём уме. Я победила то, что со мной случилось. И этого мне достаточно. Конечно, я зла и ненавижу тебя. Я уйду, как только всё закончится. Мне плевать на твои цели, Кристиан.

– И что ты будешь делать, когда вернёшься домой? Ты же понимаешь, что тебе придётся молчать, – пожал плечами Кристиан. – Ответь себе честно, что ты будешь делать?

– Стану профайлером и буду работать. Не с тобой.

– Ты не сможешь, – спокойно ответил он.

– С чего ты это взял?

– Тебе придётся сначала победить социофобию, найти место, где тебе будет комфортно и интересно. Пройдёт так много времени в поисках и попытках, но в конечном итоге ты отчаешься.

– Может быть. Но я хотя бы буду свободна.

– Не будешь, – покачал головой Кристиан. – Ты никогда теперь не будешь свободна. И ты знаешь это.

Он не стал ждать ответ от Саши, а она не стала отвечать, будто его последние слова не достигли её рассудка.

– Одного не понимаю. В каждом твоём действии всегда есть смысл. Зачем тебе понадобилось отправлять меня именно в ту клинику? – спросила Саша. – Какой смысл в этом твоём действии?

– Если хочешь, узнаешь, но придется согласиться работать со мной. Если откажешься, не узнаешь никогда. И эти десять месяцев мучений для тебя не будут иметь смысла. Призвать меня к ответу насильно у тебя не выйдет.

Я уже понимал, что будет дальше. Самое важное. Она должна послушать меня в тот момент, когда не слушали остальные.

Как поступил бы на её месте нормальный человек? Он бы сбежал к семье. И пусть бы я катился в пропасть вместе со своим драгоценным смыслом. Но я озадачил Александру последними своими словами и задел её чувство собственной важности, показав ей её уникальность. Ни один нормальный человек на её месте не согласился бы со мной работать по доброй воле. Но она согласится. Если нет, я очень расстроюсь и это скажется на ней самым прямым образом…

* * *

– Да, псих он. И на работу таких же берет, – небрежно рассуждала Вера. – Нет, одного у Фишера не отнять – способный. А издалека – так вообще мечта. При деньгах, красавчик, только ты учти… он реально двинутый. Без шуток.

Вера пытается изо всех сил. Она очень выразительно смотрит на собеседницу, хмурится, растягивает слова и даже демонстративно закуривает. Вообще-то, здесь этого делать нельзя, но ей – можно. Ее знакомая недовольна, и во взгляде ее темно-серых глаз читается подозрительность: «Уж не пытаешься ли ты сама его к рукам его прибрать?» Но она всё же уточнила тихонько:

– Бьёт, что ли?

– Нет.

– А что?

– Судьба у меня такая, ни одного нормального парня вокруг, – выдохнула Вера и пояснила: – на работе повернутый, бредит, сам с собой говорит, хам тот еще. И психологический террорист. Дома его не бывает. Не рекомендую связываться.

– Слушай, а цвет глаз у него настоящий? – спросила девушка, частично пропустив мимо ушей сказанное.

– Настоящий. Говорю же – не смотри ты на внешность! Не пойму я, что за мода пошла… деструктивная.

– Ой, да ладно тебе!

– Просто кому не скажу, что он – двинутый, девушки только сильнее с ним познакомиться хотят. Слушай, ну… нет в ненормальности ничего поэтичного и хорошего, дорогая моя. Вот ни-че-го, – она взглянула на девушку почти с явным беспокойством. – Скоро нормальные люди вымрут, честное слово.

– Я всё-таки рискну, каким бы чудищем передо мной ты его не расписывала, – твердо ответила девушка, стараясь скрыть неприязненность в голосе.

– Я все, как есть, тебе говорю, – вздохнула Вера, на лице ее действительно была написана тревога. – Если ты считаешь, что он – эдакий романтичный безумец с богатым внутренним миром, которого только приручи, любовью обогрей, так он плюшевым станет… забудь!

Неизвестно, чем бы закончилось дело, но из-за белой ширмы, за которой стоял катафалк с трупом, незаметный глазу, бесшумно и неторопливо вышел Кристиан. Он снял наушники и марлевую маску для лица.

Его белые, латексные перчатки были в крови. Он с интересом взглянул на гостью, которая, краснея, напряженно смотрела на него. Особенно обожгла она взором невозмутимую Веру.

– Если вы не против провести со мной время, я свободен поздним вечером, между одиннадцатью и часом ночи. И только сегодня. В сексе практикую очень нестандартные приемы с применением холодного оружия. Больничный, разумеется, оплачу, но вы должны учитывать, что большинство шрамов останутся на годы. И… на лысо придется побриться.

Клацнули, стягиваясь с рук, перчатки, в полной тишине очарование сползало с Фишера, как иллюзия или сон. Он уже не казался симпатичным.

– Похоже, вы оба тут не вполне нормальные, – сделала вывод девушка и развернувшись, гордо удалилась.

Вера тяжело вздохнула и, поджав губы, взглянула на Кристиана, раздумывая над тем, что скажет:

– Поражаюсь просто, насколько у тебя святые родители, Фишер. Ты до сих пор в десятом классе? Сказала же – не высовывайся!

– Десятиклассники сейчас такое практикуют? – полюбопытствовал Кристиан искренне. Вера потерла лоб, размышляя, не выставить ли детектива из лаборатории.

– Отпугивай от себя людей, сколько хочешь, но не при мне, хорошо? Выглядит просто ужасно некрасиво.

– Как и твои мечты переспать с собой в шестнадцать лет? Хотя это даже мило… Не так отвратительно, как то, что в подростковом возрасте тебе нравился запах мертвых лягушек. И это еще только то, что на поверхности. Знаешь, я был удивлен, когда ты сказала, что подписала петицию об уличном отстреле дворняг. У тебя же чихуа, да? – он посмотрел в потолок, и Вера поняла, что Кристиана будет очень сложно заставить молчать. – На самом деле, все мы ненормальные. Просто окружающие играют в спектакль – внутренний и внешний. Если его не будет, начнется хаос. Я нормальный, потому что мои демоны у меня под полным контролем. У большинства же они даже не осознаны и проявляются только во снах или в мимолетных мыслях. И никогда не угадаешь, что за черт выскочит из табакерки в той или иной ситуации. Знаешь, не так давно мне попалась исповедь женщины, которую сын собирался съесть во время второй мировой войны. Любопытно, что до фронта парень был нормальным и мать любил… Никто из нас не знает, как он поведет себя во время смертельного голода или в толпе, беснующейся от животной паники или… под действием любого из собственных демонов. Они такие незаметные, такие тихие. Но только дай им шанс, удачное стечение обстоятельств, и они выползут из тебя. Моё отличие в том, что я четко знаю, кто из меня вылезет и при каких условиях. Ни ты, ни твоя подруга и почти никто этого не знает. Называя меня ненормальным, ты нагло врёшь. В отличие от всех вас – благовоспитанных лицемеров – я истинно нормален и полностью себя контролирую.

Вера часто злилась на Фишера, когда он начинал произносить больше трех предложений подряд. Они старались не общаться на острые темы. Девушка обходила их стороной, а Кристиан шагал по ним с грохотом слона в посудной лавке. Она немного покраснела, посмотрела за окно.

– Фишер, перестань. Я не собиралась лезть тебе в голову. Не лезь в мою.

– Или взять хотя бы искусство… Ты, кажется, читаешь Дидро?

– Хватит, ладно? – негромко сказала Вера.

– Этакий типичный образец реализма. Однако нормальность и искусство – не совместимы. Всё, что называется реализмом – кастрация восприятия. В нём зеленый цвет означает зеленый. Хотя понятие цвет – по факту графическая иллюзия в нашей голове. Называть иллюзию реализмом, по меньшей мере, странно. И если изображать реализм, то с этим лучше всех справился Малевич с его черным квадратом. Это гиперреализм. То же самое насчет литературы. Когда кто-то пытается изобразить реальность, как она есть, он врёт, но стоит ему отойти от шаблонов восприятия, начинаются чудеса, Вера.

Она демонстративно отвернулась от него и собралась уйти.

– Закончишь свои опыты, дверь закрой и оставь внизу ключ.

– Был рад тебя повидать.

– Не правда!

Кристиан ухмыльнулся.

Фишер вспоминал этот случай – всего лишь один из многих – и временами смотрел на Сашу, сидящую рядом. Ему нравилось думать, кого он вылепит из нее, если она научится его понимать. Он знал, что девушка согласится с ним работать, это было предсказуемо. Сейчас она была в гневе, была смущена. Она устала и озадачена, но эмоции пройдут, и она пойдет к нему навстречу. Потому что ее тянет к монстрам, иначе она не была бы хорошим физиономистом. Он подумал, что Саша бы поняла его в разговоре с Верой и неожиданно сказал:

– Я отпустил тех двоих, потому что они не сделали ничего плохого.

– Третий не связан с Василисой? – вяло спросила Саша, глядя в окно.

– Нет.

– Выходит, Матвей и мать погибшей девушки отомстили, успокоились. А третий – нет, – вздохнула она. – И кто знает, что теперь придёт ему в голову.

– Потому я за ним и еду.

Она уже догадывается, просто для неё это сложно принять.

* * *

Даже красивые вывески не делали это здание опрятным. Грязно-бежевый кирпич был местами темным. Отель с плоской крышей, лишенной симметрии, выглядел немного абсурдно – как очень пожилая женщина в молодежном платье. Само здание было откровенно старым, а стеклопакеты и вывески в нем оказались новыми. Сугробы обступали дорожку к парадному входу, в свете фонарей ошалело мельтешили снежинки.

– Оставайся в машине, – приказал Кристиан. – Жди меня. Когда всё закончится, отвезу тебя обратно в Москву.

– Мне точно нельзя пойти с тобой? – неожиданно спросила она, недовольно взглянув на Фишера.

– А зачем тебе? Какая тебе разница, что будет дальше и что я сделаю? Самое главное – ты теперь свободна, разве нет?

– Я не буду мешать, – пообещала она. – Я просто… Просто хочу видеть его.

– Ты дала мне обещание не мешать, – отрезал Кристиан. – Держи своё слово. Не отставай.

Он выбежал из машины, но побежал не в отель, а куда-то в сторону. Саша едва поспевала за ним, она видела, что Кристиан преследует высокого, худого человека в зимнем пуховике с капюшоном на голове. Детектив был прекрасно подготовлен физически, поэтому принялся догонять преступника с присущим ему энтузиазмом и скоростью. Он не знал, что у Саши иррациональная боязнь гололёда. Едва девушка выбежала за ним, она поняла, что не готова к такой погоне. Однако говорить об этом было уже поздно, а останавливать Кристиана она не хотела, хотя и не сразу поняла сама, почему. Просто ей не хотелось стать помехой в его расследовании. Если бы она осознала это в ту секунду, как и собственное желание непременно видеть лицо преступника, то поняла бы о себе очень многое…

Девушка, поскальзываясь и дрожа, запоздало вбежала во двор жилого дома, но не увидела Кристиана. Саша огляделась и наугад рванула к арке, но там двор замыкался в безлюдный колодец. Она попробовала вернуться и метнулась к дороге через тропинку между домами. Неожиданно она упала, всё-таки потеряв координацию в пространстве. Она до крови расшибла коленку, но не обратила на это внимание и почти сразу поднялась. Открывшееся ей шоссе выглядело пустым, но она не видела Кристиана. Тогда Саша решила вернуться к машине, но вдруг поняла, что бежали они довольно долго, ей пришлось сильно петлять и срезать путь через дворы. Саша оторопела, стоя на месте. Она почувствовала подступы панической атаки. В каждом прохожем ей мерещился дикий зверь, за каждым поворотом чудилась западня. Ей стало казаться, что все сейчас смотрят только на неё. Они видят её страх и растерянность, смеются и принимают ее за сумасшедшую. Они видят её разбитое колено и то, как она дрожит от холода, видят её широко раскрытые от страха глаза.

«Не смотрите на меня».

Она огляделась, но ничего не могла толком рассмотреть, перед ее глазами стелился густой туман. Она хотела пойти вперёд, но ноги её не слушались, она боялась поскользнуться и упасть. Страх перед гололёдом был в ней с детства. Замороженная, Саша стояла на одном месте, чувствуя, что сейчас будет, как ребёнок, кричать и реветь в голос.

Дрожа, она очень медленно попятилась к низенькому кустарнику у забора. Саша схватилась за него так, словно он был её единственным спасением. Не обратив внимание на то, что он уколол её до крови, она с силой сжимала тонкие веточки ладонью.

«Надо идти».

И она просто пошла вперёд, не останавливаясь, чтобы не привлекать к себе внимание. Она решила идти, не позволяя панике завладеть рассудком, не позволяя себе кричать, плакать и просить помощи.

Кристиан догнал убийцу у его машины и повалил на землю. Это был молодой парень, очень худой, облысевший. Он тяжело дышал, из носа его текла кровь.

Он принимал какие-то наркотики, чтобы оставаться в тонусе.

– Только попробуй, – Фишер услышал, как щелкнул предохранитель небольшого револьвера в руке убийцы и сделал шаг назад. Их окружали гаражи, слепая зона, прохожих нигде не видно. Кожа на лице Сергея обтягивала череп, сильно выделяя скулы, у рта навсегда застыли глубокие, трагические морщины, тонкие, бесцветные губы обнажили зубы.

– Я просто хочу поговорить, – негромко сказал Кристиан.

– Руку от кармана своего убери!

Фишер замер.

– Нам не о чём с тобой говорить, – сообщил убийца.

– Я не из полиции, я частный детектив.

– Хоть президент, мне до лампочки!

– Почему я не приехал за тобой с полицией? – медленно спросил Кристиан.

– Мне всё равно, – убийца покачал головой. – Какая разница, какие у тебя цели? Я одной ногой в могиле. И я не хочу тратить на тебя последнее время своей жизни. Такие, как ты, всё равно находится по другую сторону пропасти от таких, как я.

– Ты не представляешь, как сильно ошибаешься, – покачал головой Кристиан, но Сергей его уже не слушал. Он сел в машину, продолжая держать детектива на мушке прицела. Фишер спокойно позволил ему уехать.

Он, как и все, включая Александру, допускает распространенную ошибку – думает, я ничего не добьюсь в этом расследовании без доказательств. Дело не в доказательствах. Не в уликах. Дело в том, за кем я охочусь.

Аластор, Аластор… От тебя буквально смердит отчаянием и голодом.

Кристиан открыл в телефоне приложение поиска маячков по GPS – усовершенствованную программу, купленную в теневой сети у одного талантливого мастера по созданию софта.

Он не вспомнил о Саше, когда направился к своей машине, хотя смутно ощущал, что исчезло нечто, почти ставшее ему привычным. Кристиан не привык ни на кого полагаться и работать с кем-то в команде. В чём-то девушка была права – такие, как он, умирают исключительно в одиночестве, не рассчитывая на чью-либо помощь, причём Кристиана это нисколько не волновало.

* * *

Она не взяла с собой куртку, торопясь за Кристианом, но её это мало беспокоило. Ни холод, ни боль в ноге не могли отвлечь её от не проходящего ужаса, сковавшего всё её тело. Больше всего она боялась, что кто-то заговорит с ней, потому что Саша не могла контролировать свою реакцию. Скорее всего, от паники, она бросится бежать и снова упадёт.

Неожиданно в горле её застыл вопль. Кто-то подошёл к ней быстрым шагом сзади и набросил на плечи пальто. Сбросив его с себя, как сеть ловушки, она попыталась убежать, но Кристиан не позволил ей этого, развернул к себе и посмотрел в лицо:

– Это я. Всё в порядке. Не сбрасывай пальто, ты промёрзла насквозь.

Она не слышала того, что он говорит. Губы его шевелились, но слова отказывались восприниматься ее сознанием.

В больнице её социофобия серьёзно обострилась. Я совершенно не умею понимать поведенческий человеческий фактор и забыл об этой мелочи. Вероятно, она не способна меня адекватно воспринимать.

Кристиан поднял её на руки, потому что Саша не могла идти по гололёду Но, оказавшись у него на руках, она начала задыхаться:

– Не могу Отпусти меня. Отпусти…

– Закрой глаза и представь, что на улице никого нет.

Это был для неё единственный выход.

– Мне плохо, – прошептала она, дрожа. – Очень больно. Ты жжёшься. Не могу дышать!

Она сейчас не фильтрует то, что произносит, и потому так откровенна?

– Ты обожглась? – спросил Кристиан флегматично.

– Нет. Но ты жжёшься. Очень больно.

– Потерпи.

– Они смотрят! Я чувствую их… Они смотрят на меня…

– Нет, всем наплевать, – отозвался Кристиан. – Ты способна говорить, а значит – и дышать. Поэтому дыши.

Он хранил поразительное спокойствие, никак не реагируя на её состояние. Впрочем, не было даже похоже, что оно сильно его волнует. И это абсолютное спокойствие постепенно привело Сашу в чувство.

Кристиан нёс её на руках быстро и легко, словно она ничего не весила. В этом не было ничего удивительного, так как в больнице худенькая девушка ещё сильнее сбросила вес от постоянного нервного напряжения. В пальто ей быстро стало теплее.

Где она умудрилась руку себе поцарапать и разодрать джинсы?

Кристиан усадил Сашу на переднее пассажирское сиденье и быстро сел за руль. Он приложил ладонь к её лбу и сказал:

– Пальто не снимай.

Она дрожала и старалась не смотреть на Кристиана. Вжав голову в плечи, она почти утонула в слишком большом для неё зимнем пальто. Наружу торчала только взлохмаченная темноволосая макушка.

Машина тронулась с места, и ощущение липкого внимания на теле у Саши стало проходить. Но она ещё десять минут была абсолютно неподвижна и только глубоко дышала, стараясь прийти в себя. Наконец, до неё дошло, что именно произошло.

– А где… преступник? – дрожа, спросила она.

Кристиан позволил себе слабую улыбку.

– Это всё, что тебя интересует?

– Он сбежал? Из-за меня? – спросила Саша с затаённой тревогой. – Из-за меня же, да? Проклятье! Как… теперь его искать?

Это даже забавно. Она сейчас хоть понимает, что происходит?

– Всё в порядке, мы за ним следуем, – ответил Кристиан невозмутимо. – Нацепил на него маячок. Собирался его преследовать, но обнаружил, что тебя нет.

– Ну и? Я же отказалась с тобой работать… Какая разница, что со мной случится? – проронила она. – Только хлопотать зря пришлось. Я не понимаю тебя. Нет… Совершенно не понимаю!

– От тебя не требуется меня понимать, – ответил он.

– Всем нужно понимание, – нахмурилась она.

– Мне не нужно.

Саша вздохнула, решив не спорить:

– И как ты меня отыскал?

Вместо ответа он повернулся к ней, сунул руку под ворот ее свитера и вытащил на свет маячок на булавке. Саша испуганно следила за его манипуляциями.

– Когда я убедился, что ты ненормальная, решил перестраховаться. Я же сказал – не снимай пальто, у тебя переохлаждение, – он приколол устройство обратно, но заметил, что девушка пытается выбраться из объятий его верхней одежды.

– Да какая тебе разница? – пробормотала она. Ей хотелось спать, ее голова гудела, а сердце билось ещё неровно, спотыкаясь.

– Никакой, – признался Кристиан. – Но, когда человек замёрз, нужно его согреть. Это правило.

– Правило?

– Да, такое правило. Уберёшь его, и начнётся полный бардак. Люди начнут мёрзнуть почём зря.

Саша оторопело посмотрела на Кристиана. Она не могла понять улыбки в его глазах.

– Мне придется проявлять к тебе некоторую лояльность и внимание, если я хочу, чтобы ты со мной работала. Ничего личного, – добавил Фишер.

Александра снова не ответила. Ей понемногу становилось тепло, она очень устлала и хотела спать. На намерения детектива ей в те минуты было бесконечно наплевать. Она посмотрела в потолок машины.

– Я не знаю, кто он. Я не знаю, что с ним случилось. Но он отомстил за чужого человека и тяжело болен. Его пожирают злость, чёрная ненависть к самой несправедливости, а может, и к системе. Сейчас он успокоится, но лишь на время. Пока жив, желание мести будет толкать его сеять смерть. Матвей – не такой человек. Он на две жизни вперёд смерти навидался. Он не получил удовольствия от происходящего и, если честно, даже не хотел его. Просто он понимал, что если этого не сделать, то смерти в мире будет ещё больше. А его сообщник не остановится. Ему всё ещё очень больно. Он в отчаянии, он теперь одинок, как никогда.

– Повтори, – быстро потребовал Кристиан, сдвинув брови. Саша на секунду замялась, она просто думала вслух, и у неё не было намерения давать детективу какую-то подсказку. Она пожала плечами:

– Эта месть – и есть его рак, пожирающий личность. В прошлом он испытал боль, которая стала единственным смыслом его жизни. Не знаю только, понимает ли он это сам. И что именно он будет делать, тоже не представляю.

– Он не остановится, пока полностью его не уничтожит…

– Его? О чём ты?

Фишер не ответил ей и, чтобы дальше не слушать вопросов Саши, включил музыку. Из колонок раздавалась оглушительное – Glasslands «Soul Without а Ноше». Вслушавшись, девушка ощутила, как по ее плечам бегут мурашки.

«Кристиан – бездомная душа».

Она не хотела делать свои выводы, не хотела мыслить и допускать в свою душу осознание всего, но оно упорно стучалось в её разум.

* * *

Машина, как ни странно, нашлась быстро – недалеко от Ярославского шоссе. Она была сиротливо оставлена у обочины.

Кристиан затормозил и почти что выбежал из автомобиля. Он достал травматическое оружие. Саша, выйдя на улицу, осталась подле BMW, несмотря на запрет детектива, и внимательно смотрела на пистолет в его руках. Сердце девушки билось тревожно, часто-часто, в глазах темнело. Она увидела, как Кристиан медленно обошел машину, оглядываясь.

– Постой, я правильно понимаю – у тебя на него ничего нет, с полицией ты не связывался, сообщников отпустил, и здесь ни одной камеры? – нервно спросила она.

Детектив не отвечал.

– Кто из вас охотник, а кто – жертва? Кристиан, ответь мне…

– Ты начинаешь задавать верные вопросы. Наконец-то, – он улыбнулся несвойственной ему мягкой улыбкой.

Место это тихое. До заправки далеко, ближайшее жилое поселение в двух часах хода. Нет лучшей обстановки для того, чтобы сделаться без вести пропавшим.

Кристиан подошел к машине убийцы, нагнулся, заглядывая под капот. Саша не понимала, отчего он медлит. Вместо того, чтобы посмотреть в салон, он почему-то обратил внимание в сторону леса.

Неожиданно крикнул:

– Пригнись!

Девушка спряталась за BMW, вжавшись в металлический бок, и раздался выстрел. Оказывается, это очень неприятно и громко на слух. Саша зажала уши ладонями.

– Ты в порядке? – крикнула она.

– Разумеется, – последовал спокойный ответ. – Не высовывайся.

Но Саша всё равно боязливо выглянула из-за автомобиля и увидела, что Кристиан, присев на колено за машиной убийцы, целится из пистолета куда-то в лес.

– Сбежал, – констатировал Кристиан. – Сиди на месте.

– Нет уж, я с тобой, – ответила Саша неожиданно спокойно и со странной уверенностью в голосе. – Тут нет ни людей, ни гололёда!

– Даже твоей глупости должен быть предел, ты будешь мешаться.

Саша нахмурилась и поджала губы – дешевыми оскорблениями ее было не оттолкнуть.

Почему она хочет пойти за мной? Ей же должно быть страшно?

– Вдруг пригожусь, – как можно беспечнее ответила она, надевая свою куртку и отдавая Кристиану его пальто. Хотя, конечно, она не имела и десятой доли уверенности, звучавшей в ее голосе.

Кристиан взглянул на часы и повернулся к девушке:

– Держишься за мной, внимательно смотришь по сторонам. Обещай мне выполнять всё, что я велю. Прикажу спрятаться, ты спрячешься. Скажу бежать, побежишь, ясно?

– Предельно. Кстати, тебя не смущает, что у него есть настоящее оружие против твоей игрушки с резиновыми пулями?

– Они не вполне резиновые, если что. Я их… чуть-чуть модернизировал.

– То есть…

– Этой штукой можно убить. А теперь замолчи.

Кристиан различил впереди ломаные контуры развалин. Около сотни лет назад здесь стояла часовня, а значит, поблизости была покинутая деревня. Лес поднимался, а руины располагались внизу, под холмом впереди. Саша поздно увидела мрачный силуэт пробитого купола с жалобно накренившимся крестом и часть черных, зияющих холодом, окон.

Кристиан пошел к часовне. Обернувшись на девушку, он приказал ей молчать. Она повиновалась, хотя, чем ближе они были к развалинам, тем тревожнее ей становилось.

Стояла мертвая тишина. Никогда Саша не понимала этого зловещего выражения, а теперь оно пронизывало ее сознание хрустящим льдом в стылом воздухе. Безмолвие затыкало ей уши, и девушка ощущала собственный громкий, гулкий пульс.

Она поняла, правда, запоздало, по какой причине Кристиан так уверенно шел к церкви. Ему удалось угадать, что там засады нет. Саша не успела удивиться этому и спросить в очередной раз «Как вы додумались, Холмс?» Кристиан повалил ее в снег, толкая к церкви, а сам сделал два выстрела в сторону леса. После чего резко схватил свою незадачливую и перепуганную помощницу за капюшон куртки, удерживая ее за колонной.

Кристиан смотрел в лес, вжавшись в стену церкви.

– Он бежит на открытое место, – сдавленно произнесла Саша, чувствуя, что ее тошнит. – Взрывчатка с собой у него может быть?

– Не драматизируй, нет у него взрывчатки, – как только Кристиан сказал это, он резко повернул руку с пистолетом чуть в сторону на три часа и выстрелил. Раздался громкий треск ломающейся неподалеку ветки. Затем он помчался вперед, ловко ныряя между деревьями. Саша ринулась за ним, ведь команды «ждать» не последовало.

По натуре своей невнимательная, рассеянная и пугливая, девушка не спускала глаз с Кристиана и держалась строго за ним. Она не размышляла, какой в этом смысл, что, конечно, было нехорошо.

Боковое зрение она успела натренировать в больнице. Это вместе с постоянным стремлением быть всегда начеку, являлось как бы частью ее натуры. Реагировать правильно Саша, правда, не умела. Только неадекватно. Поэтому сначала боковым зрением она увидела лишь темное пятно, которое могло оказаться и вороной. Однако, панически завопив:

– Слева! – она всем весом обрушилась на Фишера, что, разумеется, не являлось верным действием. Но в ту же секунду раздался единственный выстрел. Саша лежала на спине детектива, впиваясь тонкими пальцами в жесткую ткань пальто на его плечах и смотрела, как одна рука Кристиана направилась влево. Он умел реагировать верно. Темное пятно оказалось убийцей, но теперь оно бежало прочь, оставляя за собой глубокие, неровные следы.

Кристиан вскочил на ноги и уверенно понесся вперед, но неожиданно остановился. Сначала Саша испугалась – снова стреляться будут? Но царила тишина – неуловимо другая, спокойная.

– Держись рядом, – шепнул детектив.

Девушка не стала торопиться, когда Кристиан ускорился. Схватившись за бок, тяжело дыша колючим, морозным воздухом, она безнадежно плелась за ним. Видела она уже весьма мутно, как детектив нырнул за невысокий холм.

Не в силах больше идти, Саша закрыла глаза и прислонилась спиной к дереву. Ей не хотелось смотреть, но, когда она решилась посмотреть, что происходит, то увидела Кристиана. Он спокойно волок за собой, словно раненого зверя, убийцу. Тогда она впервые внимательно рассмотрела его. Тогда она чётко осознала, зачем всё это время напрашивалась за Кристианом.

Она увидела измождённого молодого парня, под глазами которого пролегли глубокие тени. Не человек, а тень человека. Странно, как он находил в себе силы бегать и состязаться с Фишером в стрельбе.

«Я не знаю, что он пережил, но это сломало его. Может, когда-то он верил во что-то хорошее, был наивным и добрым парнем, мечтал о чём-то и куда-то стремился, а потом кто-то растоптал его приоритет, его смысл. И на пустом месте взамен не возникло ничего. У меня странное чувство, когда я смотрю ему в глаза. Словно он пережил то же, что и я. Словно и он был заперт в клетке, несправедливо сломан. Только его держали дольше и над ним издевались сильнее. И ничто не смогло перекрыть этой боли. Но зачем Кристиан ловил его?»

Она перевела взгляд на Фишера. В глазах детектива, по природе теплых, отражался холодный снег. Теперь он казался ей более пугающим, чем кто-либо. Саша спросила, внутренне не желая услышать ответ:

– Ты повезешь его в полицию?

– Нет смысла, – безмятежно проронил Кристиан и добавил с неприятным, неуместным пренебрежением: – Видишь ли, Александра, ты прозорлива и должна догадаться, что у меня есть свои методы.

«Он – психопат. Его не интересуют улики, преступники и законодательная система. Он – кровожаден. Вопрос: зачем он ловит людей?» – Саша похолодела и встретилась взглядом с переменившимся в лице Фишером.

«Быть не может…»

И он возник передо мной – величественный, но уродливый, а потому – заклейменный одиночеством. Ведь я знаю, что все дети преисподней таковы.

Он смеялся, как шут хохочет от собственной последней пантомимы, а испуганные птицы торопились разлететься, кто куда.

Детдомовский ребёнок с мечтой стать великим математиком. Он хотел поступить в Бауманский и, наверное, поступил бы, но его забрала армия. Он не видел в этом ничего трагичного и страшного. Он просто не знал, что там его сломают. Переломят пополам, как бамбуковую тростинку, и тогда из его души наружу хлынет злоба.

Мы ходим по улицам среди мертвецов. Мы ходим по улицам, где живут призраки. Нам в глаза улыбнется старик, и мы не увидим, что душа его съедена демоном отчаяния.

Мы говорим друг другу:

– Привет, как дела?

И любим кофе по утрам.

А за окнами снуют голодные чудовища, которые жадно глядят нам в спину из отражений – незаметные, тихие, легкие.

Он сидел в кругу среди людей на психотерапевтических сеансах и выслушивал историю – одну за другой. Слушал, слушал, ездил на химиотерапию, снова слушал. Спокойный, тихий парень, худенький и безобидный. Невидимка, мимо которого проходят каждый день. Он кричал, но никто не слышал.

Мы все кричим, и никто нас не слышит. Ибо мы живем в том месте, где стоны и скрежет зубовный.

Я смотрел на демона, а демон смотрел на меня. То, что неминуемо должно произойдет дальше, никто на свете не увидит. И Александра тоже. Взгляд её спрашивал, почти утверждал и обвинял. Я улыбался ей в лицо.

Саше сделалось холодно от страха и беспомощности. Ей наивно казалось, что она успела прочитать Кристиана, но она ошиблась и не увидела у него внутри отсутствия контроля, губительных, страшных тенденций.

– Мы направимся к дороге. Ты встанешь у обочины, отвернешься от нас, закроешь ладонями уши и покрепче зажмуришься, – безжалостно диктовал Кристиан, не взглянув на замершую помощницу, которая, в свою очередь, внимательно смотрела ему в глаза, словно держалась за рвущийся канат, пытаясь не упасть в пропасть.

– Что ты намерен делать? – поинтересовалась она строго и почти властно своим грубоватым, хриплым голосом.

– И спросил Господь Каина: «Где брат твой Авель?» – детектив издевательски осклабился.

Убийца хранил гордое молчание на теперь уже умиротворенном лице. Он переглянулся с Сашей и сочувственно ей улыбнулся. От этой улыбки что-то мучительно дернулось, как беспомощная рыба на льду, в сердце девушки. Да, они оба похожи. Они оба сидели в клетке когда-то, страдали и мечтали о мести – они чувствовали это друг в друге. Саша, не раздумывая, отчаянно шагнула к Кристиану, но он быстро направил на нее оружие:

– Ты веришь, что на сей раз я не промахнусь?

– Не делай этого… Пожалуйста. Я буду с тобой работать, слышишь?

– Закрой рот, – ответил Фишер так отчётливо и холодно, что Саша повиновалась, ненавидя себя за беспомощность и слабость.

Она, сощурившись и без страха, смотрела на пистолет. «Если я пойду прямо за ним, он меня просто убьёт». Кристиан медленно потащил беспомощную жертву к дороге. Снова на его лице проявилось выражение жадной решимости, ревностной хватки хищника.

Саша смогла заставить себя двигаться только после того, как Фишер исчез со своей жертвой среди деревьев. Выжимая из своих уставших, ослабевших ног последнюю скорость передвижения, она не могла угнаться за Фишером. Когда он достиг дороги, она невольно остановилась, глотая будто раскаленным горлом, колючий, недобрый воздух. Крупные, мягкие хлопья снега начали медленно падать вниз. Ее сильно знобило и трясло. Голова горела и взрывалась болью. Саша всегда плохо регистрировала сигналы своего тела – это являлось плюсом в моменты ее истязаний, но теперь это сыграло с ней злую шутку.

«Я должна спасти его. Быстрее, шевелись же!»

Но еще до того, как она смогла добраться до дороги, организм счел лимит физических и эмоциональных переживаний достаточным и нокаутировал сознание Саши. Она упала в обморок.

Саша очнулась в машине детектива, оказавшись завернутой в мягкий плед, как труп, который упаковали в ковер. Снегопад закончился, Кристиана не было.

Неожиданно темная тень показалась у лобового стекла. Саша с надеждой взглянула мутным взором в окно, за которым сумерки слабо просвечивались в фонарном сиянии. Обычно Кристиан завязывал передние пряди волос в хвост, теперь же они несколько небрежно опускались на его плечи. Его пальто было расстегнуто, хотя на улице дул ледяной ветер. Сашу поразило его лицо – оно было страшно безжизненным, будто выбеленным, как чистый лист бумаги.

Когда он с грузной медлительностью опустился на водительское сиденье, от детектива пахло снегом и солоноватой медью. Саша поняла, что не видит за окном машины убийцы.

– Он… уехал, да? – тихо спросила девушка.

Фишер проигнорировал этот вопрос, завел двигатель и механически пристегнул ремень безопасности.

Его зрачки полностью вытеснили радужную оболочку. Саша решила, что Кристиан употребляет стимуляторы и скрывает пагубную страсть от нее. Ей захотелось объяснить ему, что ее не касаются такие вещи, и она не имеет права осуждать, но слова не желали появляться из пересохшего горла.

Кристиан взглянул на нее, и на мгновение ей показалось, что стена, которая всегда ощущалась в общении с ним, внезапно приоткрылась, выпуская наружу тень чего-то жуткого. Саше стало страшно.

Неожиданно Кристиан вздохнул, моргнул пару раз и сказал неузнаваемо печально:

– Всё кончено.

«Ты убил его?» – захотелось спросить Саше, но вместо этого она прохрипела:

– Что… произошло?

Лукаво и печально сверкнул оскал его волчьей улыбки:

– Я просто допросил его, Александра. И улика имеется, правда, всего одна. Но остальное – больше не моя работа.

– Выходит, он жив?

– Думаю, он жив впервые за много лет, – прошептал безразлично Кристиан. – Да. Вероятно, ему придется жить некоторое время. Он передал тебе кое-что.

– Мне? – дрогнувшим голосом спросила девушка.

– Да. Он сказал: «Мне больше не больно».

– Почему? Почему он мне это передал? – спросила она изумлённо.

– Не знаю. Я не разбираюсь в этой вашей… человеческой натуре.

– И где он теперь?

– Не знаю. Мне всё равно, – ответил равнодушно Кристиан.

«Я не знаю, что он сделал. Я не имею представления, о чём он говорил с преступником, но… он передал мне эти слова. Невозможные слова, которые просто не могли прозвучать из его уст. Слова, которые я безумно хотела услышать, хотя и не надеялась. Ему больше не больно. Кристиан не мог это выдумать. Он не способен читать других людей, ему не интересны эмоции. Не знаю, что с ним сделал Кристиан. Не знаю, какая ему самому в этом выгода, и почему так черны сейчас его глаза, почему он так облегчённо улыбается. Я не понимаю».

– Я хотела бы снова увидеть этого человека, – заявила Саша.

– Это зависит не от меня, – ответил Кристиан и вздохнул: – Мне нужен кофе. Давай поищем по дороге в Москву приличную кофейню, хорошо?

«Мне больше не больно». Они с Сашей и впрямь оказались похожи. Сергей пережил несправедливое заключение, пытки, побои, его личность ломали и коверкали. Семьи и друзей у него не было. И когда он выбрался в мир живых из казематов, то обнаружил внутри себя пустоту, отсутствие смысла. Он не мог уже ни учиться, ни любить жизнь, у него осталась лишь смерть. И Саша тоже находилась в заключении, пусть и не таком страшном. Их отличает лишь одно – у Саши остался её смысл. Но в машине в те минуты, обдумывая слова убийцы, она поняла, что если вернётся в свою семью, то смысл исчезнет. Она не знала, что именно Кристиан сделал, но эти слова «мне больше не больно» – результат его действий.

Они не остановились в кофейне. Саша пила густой напиток со сливками и специями в машине, постепенно согреваясь. Еще по дороге детектив заехал в аптеку, взял лекарства с непроизносимыми названиями.

– Налицо перегрузка организма. Ты хрупкая, – прокомментировал он.

У офиса, когда они вышли из машины, он бесцеремонно прижался нежными, теплыми губами ко лбу Саши, и девушка в панике дернулась от него в сторону – абсолютно не результативно, так как он крепко держал ее.

«Что происходит?!»

– При наилучшем прогнозе, около сорока градусов, – сообщил Кристиан, не замечая движения девушки. – Неприятно, но я быстро починю тебя.

– Не делай так больше!

– Как? – искренне удивился он, посмотрев на неё.

– Используй градусник, Кристиан, – пробормотала она нервно. – Градусник! Не прикасайся ко мне…

– Ты меня не интересуешь, – утешил он ее, безразлично отвернувшись.

– И я не вещь, чтобы меня чинить.

– Пока я считаю тебя вещью, Александра, ты – в безопасности. Проблемы для тебя начались бы, если бы я додумался рассмотреть в тебе живое существо женского пола. Просто поверь.

В агентстве Кристиан положил на стол градусник и таблетки:

– Сначала пропарь ноги, потом прими лекарство по инструкции и ложись под одеяло, – он приблизился к ней, по-свойски убрал прядь волос с шеи, внимательно осматривая ее. – Терпи, Александра. Повязку необходимо сменить.

На сей раз Саше было чуть легче, когда она представила, что имеет дело с механизмом. Она украдкой дышала, глядя на то, как четко двигаются его руки.

– Что там произошло? Что именно ты с ним сделал?

– Это не твоя забота, – холодно ответил он, теплом дыхания касаясь щеки Саши. Его ледяной взгляд на секунду обжег Сашу, встретившись с ее глазами.

– Не моя. Но мне очень нужно знать…

– Остановись, – он внимательно посмотрел ей в глаза. – На этом месте всегда говори себе «стоп». Основной недостаток всех моих прошлых помощников – их любопытство. Усмири его или ничем хорошим это не кончится. Скорее всего тот, кто так тебя интересует, отправился в ближайший полицейский участок.

– И зачем ему так делать?

– Спросишь у него, если тебе позволят свидание, – отозвался он, безразлично пожимая плечами.

После перевязки Саша отправилась в ванную. Усталость от пережитых впечатлений превратилась в пеструю вуаль, задушившую ее способность связно соображать.

Остановившимся взором Саша смотрела на воду, вяло ощущая, как понемногу тает в груди ком напряжения. Едва он растаял окончательно, девушка поняла, что уровень озноба существенно снизился. Саша быстро приходила в себя, если позволяли условия, а они представлялись пока самыми лучшими, так что девушка не замечала теперь своего болезненного состояния.

В комнате на столе ее ждал «антитемпературный» чай – тот самый, который с медом, имбирем и лимоном. Кристиан с неподвижностью древнего, каменного истукана, скрестив руки на груди, проследил за тем, как она села на кровать.

– Ты должна это выпить, – заявил он безапелляционно. – В машине ты приняла решение отправиться домой, к семье. Сделав это, покинув агентство, ты никогда сюда не вернёшься, – закончил он и вышел из комнаты.

– Я приму решение после разговора с убийцей, – ответила она громко ему вслед.

– Хорошо. Я могу попробовать организовать это, – раздался из коридора голос Кристиана.

– И послушай! Если случится чудо, и я останусь по своей воле, это ничего не изменит, – добавила она серьёзно. – Пока что мне кажется, что ты – безумен и очень опасен. Я никогда не прощу тебя. Я продолжу тебя ненавидеть.

– Зачем тебе разговор с Сергеем?

– На рынке ты сказал мне, в чём разница между тобой и мной. Я изучаю портреты преступников, но, разгадав загадку личности, не испытываю торжества, потому что это не исправляет зло. Ты сказал, что исправляешь его. Если я поверю в это, увижу все своими глазами, то останусь с тобой, несмотря на то, что ты – чудовище. Мне будут не важны твои цели. И ты сам мне не интересен.

– Я же сказал – ты останешься со мной, – ответил он бесстрастно. – Ты одна останешься со мной по той причине, по какой ещё никто не оставался, – в голосе его послышалась улыбка.

– Помни, Кристиан, это ничего не меняет в моём отношении к тебе.

– До тебя ещё не дошло, насколько сильно мне на это наплевать?

* * *

– Как ты опять это сделал?

Звонок Димы был предсказуем, но нежелателен. Кристиан прочистил горло и заявил практически угрожающе:

– Девять утра. Я уснул полчаса назад.

– Серьезно, как ты так раскалываешь их, что они являются в участок сами с добросердечными признаниями? У твоего допроса есть какой-то секрет, иначе ты бы позволял на них присутствовать!

– Если у тебя нет никаких ценных сведений, то я кладу трубку, – мрачно сообщил Кристиан, намереваясь выполнить свою угрозу.

– Стой, с меня причитается премия, – с неохотой сказал Дима. – Спасибо тебе. Ты же… не против, если все пряники мне достанутся?

Кристиан торопливо перебил:

– Не люблю пряники. Забирай. А хотя… постой. Моя сестра горит желанием самолично увидеть посаженного преступника за решёткой. Можно организовать им свидание?

– Крис, это не аттракцион!

– Она – профайлер, ей нужно это для каких-то своих целей, – вздохнул детектив. – Всего десять минут.

– Ладно, это можно. Но только вам придётся сейчас выехать, потому что его скоро увезут в больницу. Ему совсем плохо, бедному. Странный ты, Крис, – с недоумением сказал Дима. – Я бы еще понял, если бы тебя там мальчики, девочки интересовали…

Кристиан положил трубку. Он был растрепан, небрит и злой. Детектив резко встал, медленно вышел из комнаты, с неизбежностью осознавая, что уже проснулся.

Он вошёл в комнату, где спала Саша. Некоторое время он смотрел на её лицо, склонив голову.

Может, в этот раз всё получится. Она отличается от остальных. Самая юная из всех, что у меня были, самая одарённая, самая слабая и покалеченная какая-то… Она останется со мной по единственно верной причине.

Есть и недостатки – она слишком слаба и проницательна одновременно. Это – плохо, потому что с таким раскладом долго не проживёт. Так что я продолжу искать себе помощника на всякий случай. Если Александра выйдет из строя, она должна быть заменима. К тому же, она очень молода. Через годик начнёт психовать по поводу отсутствия у себя личной жизни или влюбится в смазливого парня, с которым захочет иметь детей. Жаль, всё-таки, что она девушка. Это самый существенный её недостаток.

Вздохнув, Кристиан потряс Сашу за плечо:

– Поднимайся, нам скоро пора ехать.

* * *

Сердце её рвалось на части. Ей очень хотелось вернуться домой, к родителям и братьям. Ей хотелось повидаться с друзьями, ещё хоть раз уснуть и проснуться в своей комнате. Что именно она приобретёт тогда? Семейное тепло, любовь и заботу. Саша вспомнила свой припадок на улице. Она знала, что не сможет толком из комнаты выходить. Знала, что мать будет вынуждена ухаживать за ней. Кем она станет? Где найдёт своё призвание? В лучшем случае, ей придётся работать на людей, которых интересует жульничество со стороны клиентов или работодателей. А в это время настоящее зло останется без её внимания. Кристиан отличался от всех прочих детективов, и, если честно, это отличие ей нравилось. Впрочем, оставаться с ним ей совсем не хотелось по вполне понятным причинам.

Она не знала, что увидит и услышит, поговорив с преступником. Она даже не знала, о чём с ним говорить.

Саше было не по себе. Кристиан отказался видеться с Сергеем, так что ей пришлось идти в сопровождении охраны.

Ей становилось страшно. Клетки, решётки, маленькие окна, запах мочи и курева, голоса за стенками, сам цвет этих стен – всё пугало её. Она начинала опасаться, что не сможет сосредоточиться и, вообще, зря пришла. Но её почему-то успокаивала мысль о том, что у пропускного пункта остался Кристиан. Его присутствие действовало успокаивающе именно потому, что ему было всё равно, будет у Саши припадок или нет. Он не переживал, не обращал на неё внимания, и это остужало ее внутреннюю панику.

– К тебе посетитель, – постучал охранник.

Это был другой человек – не тот, кого по сугробам за шиворот тащил Кристиан. Точнее, Сергей не выглядел больше измождённым злобным чудовищем. Конечно, он выглядел очень плохо, но когда он посмотрел на Сашу, то слабо улыбнулся ей, немного смущённо:

– Вы пришли. Я даже не рассчитывал.

– Кристиан передал мне ваши слова, – ответила Саша первое, что пришло ей в голову. – Но я не поверила ему.

– Он не лгал, – ответил Сергей.

– Как вы? Говорят, скоро вас отвезут в больницу, – заботливо спросила Саша.

– Ну, на самом деле, мне легче, – ответил он.

– Скажите, что именно вам говорил Кристиан? – спросила она.

Сергей, помолчав, ответил:

– Он попросил меня молчать об этом, и я хотел бы выполнить эту просьбу.

– Почему? Что в этом такого?

– Сами у него спросите, – пожал плечами он.

– Почему вы приехали сюда? Почему не сбежали?

– А куда мне бежать? У меня ничего нет, кроме машины, да и та – не моя, – ответил он. – Вечно бежать, пока не умру? Нет, я уже набегался. Теперь я очень устал и просто хочу отдохнуть. Здесь ко мне неплохо относятся, кстати. Книги мне принесли. К каждому преступнику ведь своё может быть отношение, понимаете? Я прикончил насильника и убийцу, здесь это все понимают. Я не жалею, – добавил он спокойно, посмотрев Саше в глаза. – Я убил бы его ещё раз, если бы мог. И всякого, кто совершает подобное зло, рушит судьбы и ломает жизни. Но мне уже не придётся.

Саша не знала, что ей сказать.

– Вы же… тоже когда-то были лишены свободы?

– Да, – он ответил ей это в то же время улыбнулся. – Я по лицу понял. Со временем ты узнаёшь среди людей своих. Свобода им непривычна, они вечно чего-то опасаются, чувствуют себя неуверенно во внешнем мире, – пояснил он.

– Слушайте, а вы не против, если я иногда навещать вас буду? – спросила Саша.

– А вы уверены, что вам это нужно? – он вздохнул и опустил голову. – В последний раз, когда я был у врача, он сказал…

– Не важно, – твёрдо произнесла Саша. – Жить нужно каждый день.

– Тогда навещайте. Но я не стану ждать… уж извините.

– Я знаю. Я всё равно приду.

* * *

Саша медленно вышла на улицу и посмотрела на небо. Серое, пушистое одеяло ледяных туч линяло белым пеплом. Бесшумно падал мелкий, лёгкий снег, ветра не было. Кристиан стоял у машины и что-то, хмурясь, читал с экрана своего телефона. Некоторое время Саша бесстрастно рассматривала его.

Она неторопливо подошла к машине и сказала:

– Мы должны обсудить условия нашего сотрудничества, и я хочу быть уверена в том, что ты не нарушишь их.

Кристиан, кажется, не удивился:

– Разумеется. Но я тебе пока что не верю, понимаешь?

– Да, это логично.

– Ты хотела узнать, зачем оказалась в клинике, верно? Ты скоро это узнаешь. В этом нам поможет наше следующее расследование. Но тебе придётся быть готовой к тому, что на сей раз сопереживать преступнику ты не станешь.

– У тебя есть заказчик, связанный с этой больницей? – спросила Саша, садясь в машину.

– Нет. Но в отчёте я напишу, что он – есть, – ответил Кристиан. – Ты помнишь, с чего всё началось, Александра? Помнишь несчастную девушку, которая однажды майским утром переходила мост, а потом внезапно прыгнула в реку?

Саша нахмурилась:

– Как это связано с моим заточением в клинику?

– Скоро узнаешь. Для начала, сосредоточимся на деле, – Кристиан завёл машину и выехал с парковки на дорогу. – Совсем недавно из психиатрической больницы сбежала пациентка. Её зовут Александра Мешерева. Мы будем её искать.

Саша медленно закрыла глаза:

– Что за бред? Я сижу тут прямо перед тобой.

– Нет. Передо мной сидит моя троюродная сестра Диана. Она помогает мне искать сбежавшую из клиники пациентку. Мы расследуем это дело, потому что оно является ниточкой в череде случаев исчезновений женщин в Москве. Надо же, какое у тебя сложное выражение лица! Пытаешься понять мою логику? Сейчас кровь из носа пойдёт и пар из ушей повалит.

– Я тебя совсем не понимаю…

– Благо, тебе пока это и не нужно. Просто продолжай делать свою работу, и всё будет в порядке.

– В общем, поиск меня – только какой-то предлог или ширма. И я опять обо всём узнаю в последний момент, – она замерла и изумленно взглянула на детектива: – Ты забросил меня именно в эту больницу, как шпиона и наблюдателя! Чтобы я всё видела и смогла тебе рассказать!

– Тебя не должны были кормить тяжелыми препаратами, так что ты всё очень неплохо запомнила. Насколько ты заметила, в этой больнице происходит много страшных вещей. Ты внимательна и многое должна была запомнить. Это гнездо, Александра. А в каждом гнезде есть свой хозяин. В каждом пчелином улье есть матка.

– Почему ты не сказал мне это перед тем, как запихать туда?!

– Не говори ерунды. Мало ли чем тебя там могли колоть. Могло статься, что ты случайно или нарочно выдала бы меня. Не говоря о том, что ты не согласилась бы на такое участие в расследовании. Я не мог тебе ничего сказать, – ответил Кристиан.

– В конечном счёте у тебя получится сделать так, что… мы прекратим тот ад, который происходит в клинике?

– Не знаю, – честно ответил Кристиан. – Но по логике вещей, такое возможно.

– Понятно. Я расскажу тебе всё, что запомнила там, – ответила Саша.

«Может, он и сумасшедший. Но он каким-то образом делает добрые вещи. Из тюрьмы выйдет тот, кого несправедливо посадили за убийство Василисы. Её мать и Матвей останутся на свободе, а её парень, ставший главным подозреваемым, не попадёт в тюрьму. Настоящий преступник – пойман и готов нести ответственность за свой поступок. Может, это и немного, но он расследовал это дело всего несколько дней. Я не знаю его целей и, скорее всего, они очень нечистоплотны. У него много врагов, и потому – я не должна стать его слабым местом. То есть я – в потенциальной опасности и не должна вмешивать в свою жизнь семью. Но если я смогу сделать что-то хорошее, если моей патологии найдётся применение, я могу отдать за это свою жизнь».

– Ты совершаешь добрые дела, Кристиан. И делаешь очень плохие вещи.

– Мир не выкрашен в чёрно-белый, Александра. Я не делаю ни плохих, ни хороших вещей. У меня есть своя цель, и я просто иду к ней, вот и всё.

– Она мне не понравилась бы, да?

– Я не знаю никого, кому бы она понравилась, – улыбнулся он. – Но я достигну этой цели.

Часть 2

Карро

* * *

– Больше года назад я изучал статистику пропавших без вести за последние пять лет. Просто в качестве самообразования, – начал Кристиан, садясь за свой рабочий стол. – Я увлёкся конкретикой и заметил, что за последнее время стали пропадать люди, попадающие под определённый критерий. Это женщины, по большей части, одинокие, без семьи или родителей и как правило, без детей. Самой младшей – девятнадцать, старшей – сорок шесть. Все они исчезли из Москвы при загадочных обстоятельствах – на улице, среди дня. Шли домой, скажем, или на работу, и не вернулись. Меня это заинтересовало. Позже я выяснил, что есть, как минимум, две женщины, которые нашлись, но у обеих пропала память. Причём, пропала полностью. Одну из них звали Марина – это она прыгнула с Братеевского моста недалеко от твоего дома. О них известно то, что эти женщины не связаны, никогда не контактировали друг с другом. Их находили в разных концах города и с большим отрывом во времени. Интересно, что обе были здоровы, на их телах нет следов хирургического вмешательства или следов наркотиков, не обнаружено и следов насилия. Хотя обе пережили выкидыш – это случилось ещё до их похищения. Они обе были глубоко эмоционально подавлены. Память к ним так и не вернулась. Я был в тупике, потому что ни свидетеля, ни единого осколка памяти у меня не нашлось. Мне казалось, из обеих найденных женщин я выжал всё, что смог. Но обнаружилась странность. Знакомые и медсестры обеих женщин сказали мне, что у них есть причуда. Они оставляют дверь туалета и ванной приоткрытой за собой. Не пользуются ножами и ложатся спать примерно в одно и то же время. Очень похоже на больничный режим. Они этого не помнят, но биоритмы и привычки не меняются так запросто. Если это – клиника, то точно психиатрическая. Мне оставалось выяснить, какая именно. Ни единого намёка у меня не было, так что я решил проверить все клиники с самой неприятной репутацией по Москве и области. Это было просто. Я лишь представлялся частным детективом и говорил, что ищу пропавшую девушку, которую могли по ошибке отправить туда. Обычно врачи легко шли со мной на контакт, узнав, что делом так же занимается полиция. Точнее, она этим не занималась, я просто врал, а Дима мне подыгрывал и пару раз съездил со мной за компанию. Только в одной клинике со мной наотрез отказались сотрудничать. Я побеседовал с одним из тамошних санитаров, и он поведал мне, что там регулярно исчезают пациентки. Иногда говорят, что они умирают, списывая все на несчастный случай. Среди таких пациенток значилась и наша Марина. Нужно было понять, что происходит в этом заведении. Я оставил себе контакт санитара на всякий случай и думал, как мне провести расследование прямо на территории, не вызывая подозрений. Вскоре я узнал, что Марина покончила с собой. Дима немедленно позвонил мне, и я выехал на место происшествия с его позволения.

Саша всё это время молчала. Вздохнув, она сказала: – Это было утром. Я как раз вышла на пробежку. – Я не обратил на тебя внимания, – отметил Кристиан, – но запомнил, как и всех, кто оказался поблизости. Когда вся эта шумная компания уехала, я решил немного побродить по парку и подумать – не упустил ли я чего. И тогда появилась ты. Сначала я это проигнорировал, но потом понял, что ты целенаправленно пришла на место происшествия и пытаешься узнать что-то. Я наблюдал за тем, как ты копаешься в бумагах погибшей, а потом ты поднялась на мост. Я решил, что ты имеешь отношение к пропажам людей или что-то знаешь, но не хотел подходить к тебе в открытую, опасаясь спугнуть.

– Это ты до икоты напугал консьержку в моём доме? – спросила Саша, вспомнив тот вечер.

– Я просто пытался узнать у неё информацию о тебе. И узнал, где ты живёшь, с кем и как твоё имя, – ответил Кристиан. – Узнав адрес и имя, я нашёл тебя в социальной сети, взломал твою страничку, узнал электронный адрес и просмотрел почту. Я разочаровался. Но решил проверить всё досконально. Должна же у тебя быть причина лезть на место самоубийства совершенно чужого для тебя человека. Тогда я проверил твой дневник, – он улыбнулся. – И это стало для меня настоящим открытием. К тому моменту я как раз избавился от прошлого ассистента. Но нужно было ещё проверить, насколько ты хороша. Я узнал из переписки с друзьями, что ты собираешься в ночной клуб и появился там раньше тебя. Я не предполагал, что одна из твоих подруг положит на меня глаз, но подумал, и решил это использовать. Твоя реакция мне очень понравилась. Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться, когда ты пыталась увести её от меня. Тогда я понял, что ты знаешь, кто я, ты чувствуешь это. Ты не представляешь себе мой восторг. Если психопат способен быть радостным, то это был именно такой момент. Чтобы проверить тебя, я ввёл тебя в стрессовую ситуацию и заставил начать меня анализировать, как следует припугнув. Кое-что мне удалось узнать у твоей подруги. Я играл с ней, чтобы дать тебе понять, как опасно пытаться мне навредить. И ещё для того, чтобы дать тебе подсказку касательно Марины – ты ведь тоже была увлечена её самоубийством. К тому времени, как мы с тобой встретились, я уже позвонил санитару, с которым имел знакомство, и попросил об одолжении. Ты стала моим подставным агентом. Твоё восприятие, внимательность и чуткость, думал я – идеально мне подходят. Если ты выдержишь, я сделаю тебя своим инструментом, если нет – очень жаль, я ошибся. И ты выдержала.

Саша вспомнила Сергея, с которым ещё недавно разговаривала.

– У тебя омерзительный способ знакомиться с людьми.

– Я не умею с ними договариваться и не умею лицемерить. В таком случае у меня только один выход – насилие. Иначе никто со мной сотрудничать не станет. Я – мастер шантажа, Александра, – спокойно ответил он, – и никогда не угрожаю попусту. Теперь расскажи мне, что ты видела и что знаешь. Мне интересно всё.

– Меня искала полиция?

– Нет, – ответил Кристиан. – Я задушил это дело на корню лично. Твои родители об этом не знают. Консьержка и твоя подруга будут молчать до конца дней своих.

– Мой отец очень упорный, – пробормотала Саша. – Он будет искать, пока не найдёт.

– Уверен, я смогу уладить этот вопрос. Не округляй так глаза, у меня точно нет в планах вредить твоей семье, пока ты со мной сотрудничаешь. Теперь расскажи всё же, что именно ты знаешь об этой клинике. Я обязательно узнаю, если ты солжешь, – он ничего к этому не присовокупил, подчеркнув сказанное лишь тем, как навис над Сашей, опираясь на стол.

– М-да, с таким выражением лица можно, в принципе, не подыскивать себе костюм на Хэллоуин, – серьезно сообщила Саша, нервно поглаживая пальцем ободок ручки кружки.

Она начала рассказывать. Слова с трудом выталкивались наружу после рождения их в чуткой, как паутина из нервных окончаний, точке солнечного сплетения, где, наверное, и заключена душа. Саша чувствовала себя, словно на обязательном приеме у гинеколога в холодном кабинете с голыми окнами и ледяным, кафельным полом.

Любая психиатрическая клиника, тюрьма или закрытый диспансер – рассадник бесов всех мастей. Больше их разве что в лагерях для военнопленных. Вы увидите нечисть в лицах узников, выброшенных системой в места перемалывания личностей в мелкую крошку отчаяния. Услышите их в ленивой, шаркающей походке тюремщика, различите в усталом взгляде криминального психолога, но больше всего – в запахе. Бесы зачастую источают зловоние бедности, разрухи, несправедливости и убитой индивидуальности, запиханной в одинаковые робы.

«Это ты отправил меня в клинику».

Фишер грубо бередил свежие шрамы, причиняя боль вопросами, но его невозмутимость – без лишнего холода, оценочного суждения или негатива – через пять минут подействовала мощным новокаином, и девушка не заметила, что говорит о произошедшем с ровной отрешенностью.

– В первом отделении один выход?

– Нет, – она посмотрела в сторону, вспоминая: – В конце коридора помню большую металлическую дверь. Кто-то из больных постоянно ныл на этот счет. Он плакал, и говорил, что за этой дверью находится ад. Но я ни разу не видела, чтобы кто-то входил или выходил через тот проход. Хотя… нет. Один человек, пожалуй, вспоминается. Если можно назвать её человеком.

– Кто именно?

– Заведующая первым отделением, – спокойно ответила Саша. – До попадания туда я не делила людей на плохих и хороших, в каждых стремясь найти уникальность. Когда я сталкивалась с кем-то… кто просто творит зло – осознанное или бессмысленное – мой разум словно сталкивался с неразрешимой задачей. Этой женщине нравилось психологически унижать больных, смеяться над ними, устраивать эксперименты. И я никак не могла понять, для чего это, в чём логика… в чём суть такого странного, бессмысленного развлечения. Там была одна девушка, у которой на фоне чувства вины развился серьёзный невроз, так заведующей нравилось стыдить её и обвинять в том, что она неряшливая и грязная. Это было дико несправедливо, потому что волю и самостоятельность у больных отсекали. И часто – насильственно. За них решали, когда и куда им выходить, что им делать и когда мыться. Мыться, кстати, только под присмотром. Та девушка до ужаса боялась насмешек заведующей. Она старалась изо всех сил держать себя в чистоте. Однажды мне надоело за этим наблюдать, и я посоветовала ей вести себя иначе. Сделать вид «довольной свиньи» и улыбаться в ответ на насмешки. Это помогло, потому что психопатка перестала получать нужный отклик от жертвы… Так вот, заведующая имела ключи от второго выхода из первого отделения. Когда я к ней поступила, мы сразу не поладили. Она поняла, куда давить, ведь я – стеснительная и нервная. Однажды она поволокла меня в кабинет врача голой по коридору, когда у меня были месячные. Она шипела на меня, чтобы я пошевеливалась, унижала, – продолжала вспоминать Саша. – До сих пор, вспоминая её, я мечтаю поджечь ей волосы.

– У нее были любимчики или она ко всем одинаково относилась?

Девушка долго, обстоятельно тянула за нервные ниточки болезненный и путаный ком памяти, вопрос показался ей странным.

– Она не орала на одну старуху, потому что та была глухой. Пожалуй, не кричала на какого-то зека. Я видела его – он сидел перед моей палатой – безмолвный и жуткий, худой, с глазами, лишенного всякого выражения. Порой… никогда не знаешь, что на него найдет… он начинал грызть прутья на окнах. И тогда становились видны переломанные зубы и голые десны. А он всё равно грыз. Она его почти не трогала.

Характер человека строится на протяжении почти всей его жизни, даже если основной стержень формируется рано. Люди, работающие на скотобойнях и в психиатрических клиниках, каждый день имеют дело с кровью и безумием. Работник абстрагируется от всего, становясь бесчувственным, ненормально безразличным к происходящему и задается однажды вопросом: какая разница, уколю я этого пациента или свяжу, если в итоге он должен быть безопасен сам для себя и обездвижен? После чего выбирает наименее затратное решение.

Так рождаются демоны в изначально неплохих людях.

Если бы с психиатрических клиник в России собирали статистику насилия, получился бы многотомный ужастик, по сравнению с которым блекнут самые извращенные фантазии де Сада. И вовсе не потому, что непременно в каждой клинике такой кошмар. Напротив, зачастую психоневрологический диспансер не имеет ничего общего с вашими стереотипами.

Весь ужас состоит в том, как врачи привыкают не видеть в безумце человека. Чтобы это проиллюстрировать, достаточно понять, что если больной встретился врачу вне больницы, на улице и будет вести себя при этом нормально, спросит, который час, то врач вежливо ответит и пойдёт дальше. Если этот же больной встретится врачу уже в больнице, в коридоре, при том, что на враче будет его форма, а на больном – больничный засаленный халат, то он будет восприниматься врачом подсознательно не как человек, а как пациент – второсортное существо с набором физиологических признаков. Это заставляет врача, у которого проблемы с этическими нормами, совершенно бессовестно измываться над больным. Он просто не способен видеть перед собой человека. Мало какие врачи видят в пациентах людей. Та же психологическая ситуация существует на дороге между водителем и пешеходом. Демоны управляют людьми с помощью униформ, догм, социальных правил и стереотипов. Незаметно. Так тихо, что и не замечает никто. Это истина, но лирика…

– Когда ты была во дворе клиники, ты не видела, есть ли там проход к подвалу?

– Не видела. Один параноик из второго отделения мне говорил, что по ночам под окнами ходит демон. Но я плохо спала и не раз смотрела в окно. Никого там не было, – ответила Саша, потерев лоб ладонью, по привычке сдерживаясь, чтобы не расчесать одну из многочисленных ранок на лице.

– А как ты сбежала? И почему только спустя десять месяцев?

– Моим стремлением там уже через неделю пребывания была смерть, – хмуро ответила она. – Я быстро сломалась. Разумеется, мне не давали покончить с собой. Через полгода, когда я начала приходить в себя и немного освоилась в третьем отделении, я начала кое-что замечать. Это не так страшно, как насилие и побои, но я поняла, что надо бежать и умирать, пока я в своём уме. Я наблюдала за пациентами всех отделений, где была – за старожилами и за новенькими. Люди там… будто тают.

– Они каждую секунду и везде умирают.

– Не так, – горячо возразила она, глядя на Фишера. – Там… другое. Это сложно объяснить. Так-то больным даже отчасти лучше становилось. Но я поймала себя на том, что я словно бы эмоционально ломаюсь.

– Тоже ничего удивительного.

– Они все ломались. Все примерно одинаково – начиная от больных на пике обострения шизофрении, до мирных и тихих маньяков. Но нам всем давали, на самом деле, разные лекарства. То, что можно принимать гиперактивному типу с биполярным расстройством, нельзя советовать человеку с клинической кататонией. И всё же, думаю, нам всем давали потихоньку что-то одно. В пище или в таблетках.

– Я не могу воспринимать такую информацию, как часть адекватных данных, – Кристиан осмотрел листок перед собой и, подумав, отложил его в сторону. – Однако мне кажется, ты помнишь нечто важное. Я покажу технику, способную помочь лучше контролировать память, в том числе нежелательные и негативные воспоминания.

Кристиану явно не нравилась собственная затея, поэтому он медлил. Наконец, вздохнув, он заговорил:

– Все твои воспоминания укомплектованы в файлы. Можно представлять их закрытыми ящиками или дверями. Они заархивированы, их нет в кратковременной памяти. Когда у человека в голове свалка, как правило, одни двери заперты, часть – распахнута, к некоторым из них давно утерян доступ. Ключ к каждому воспоминанию – ассоциация с ним. Допустим, человек, который на войне был морально покалечен, будет болезненно относиться к простому фейерверку, так как сильный гром напомнит ему о взрывах. Мы так мыслим и так работаем с памятью. Но символы у каждого свои. Кто-то лучше запоминает на слух, кто-то – через прикосновения или фильмы. Ты – относишься к дигиталам. Твои ссылки и ключи – символы, буквы, слова. Я буду исходить из этого параметра. Итак, Александра, представь себе семиуровневую пирамиду Представила?

– Любую? – уточнила Саша.

– Абсолютно любую, какую тебе комфортно и легко представить. Быть может, это даже не пирамида, а книжный шкаф с семью полками. Или семиэтажный дом. Главное, чтобы ярусов было именно столько.

– Хорошо, я представила себе библиотеку с семью этажами.

– Оглядись. На самом нижнем ярусе находятся книги воспоминаний о твоих физических ощущениях, инстинктах, боли, животных желаниях. Там же лежит поваренная книга твоей бабушки, где много вкусных, но вредных рецептов. Там – тома камасутры твоих постельных фантазий… Что с тобой?

– Просто я вижу на первом ярусе черную дверь. Нормально?

– Нет, – резко ответил Фишер. – Никогда без подготовки не трогай такие двери.

– А что за ней?

– Там склад изорванных и изуродованных книг, которые ты захотела выбросить.

Саша вздрогнула.

– Не приближайся к ней и просто слушай меня, хорошо? – строго спросил Кристиан. – Второй ярус касается комфорта. Поднимись туда.

– Тут… много мебели, – заметила Саша. – И камин, но он не горит.

– Это нормально. Третий ярус связан с твоим вращением в социуме, это люди, прохожие, случайные знакомства.

– Здесь темно, – нахмурилась Саша. – Я не пойду туда…

– Тебе туда и не надо. Просто знай, что он есть. Четвертый этаж – близкое окружение, всё то, что ты любишь, всё, к чему привязана. Любимый цвет, первая симпатия и прочее… Там только любовь и свет.

– Ага… – неуверенно пробормотала Саша, не став уточнять, что именно там увидела.

– Пятый этаж – твое самовыражение. То, что ты рисовала, то, чем вдохновлялась, и всё связанное с этой ассоциацией. Скорее всего, там тебе понравится больше всего.

– Это правда. Тут столько интересных книг!

– Не отвлекайся. Шестой этаж – твоя личная философия и то, что задевало ее во внешнем мире. Это забытая где-то библия или человек, показавшийся тебе очень интересным. Остановимся на ней.

– Тут очень чисто и спокойно.

– Ну, ещё бы, – проворчал Кристиан.

– Слушай, а на седьмом… там тоже что-то есть? Но я не могу туда попасть.

– Стой. Седьмую не трогают! Достаточно знать, что она есть. Там книги, от которых твой неподготовленный разум сойдёт с ума. Теперь, когда ты изучила свой книжный архив, вспомни, во что я был одет, когда ты увидела меня в клубе.

– Я не обращаю внимания на одежду. И это было очень давно… – сразу откликнулась Саша, обескураженно качнув головой.

– Ты – нет, но воспоминание об этом у тебя есть. Ищи его среди названий книг. С чем ассоциируется встреча со мной?

Она закрыла глаза, сдвинув брови:

– Это на том этаже, где темно…

– Нет. Это если бы ты искала воспоминание обо мне, как о личности, но тебе просто нужно знать, во что я был одет.

– Второй этаж. Комфорт, – вздохнула Саша облегченно и на некоторое время замолчала.

– Ты был одет так модно, что я чувствовала себя нелепой, – быстро ответила она с удивлением в голосе. – Модная футболка, чёрная обувь, брюки с серебристой, вычурной пряжкой на ремне.

– Вспомнишь форму?

– Это сложно. Геометрическая фигура… – Саша закрыла лицо руками. – Квадрат с линиями и точками.

– Там выгравирована пентаграмма. Неплохо, – Кристиан откинулся на спинку кресла с довольной усмешкой. – Тренируйся, совершенствуй эту модель и не бойся переделывать ее под себя.

– Ты очень не хотел рассказывать мне про способ контроля памяти, – резюмировала она твердо, но с неуверенной медлительностью.

– Да. Но ты же не хочешь знать причину этого, верно? – как-то преувеличенно мягко спросил Кристиан.

– Не хочу, – раздраженно соврала она, вспомнив, что детективу не нравится говорить о себе.

– Теперь мне бы хотелось, чтобы ты слушала меня сейчас очень внимательно, – он чуть подался вперед. – Нам нужно найти заблокированное, спрятанное воспоминание. Мы не знаем, что ищем и на каком этаже.

– И как это искать? – нахмурилась Саша.

– С чем ассоциируется у тебя клиника в первую очередь?

– С болью.

– Опустись на первый ярус.

– А почему он изменился? Стало снежно, холодно и неуютно…

– Потому что ты вспоминаешь больницу и определенный период времени. Почему-то зимний. Мы воспринимаем окружающее шаблонами и стереотипами, составляя в голове систему. Когда что-то выбивается за ее рамки, мы это запоминаем, хотя и не всегда заостряем на этом внимание. В больнице, Александра, тебя окружал ад. И ты постепенно выстроила вокруг себя картину реальности, суждения, – неторопливо рассказывал Кристиан. – Но в твоей памяти должно было остаться что-то или кто-то… Нечто, выбивающееся из системы. Нечто необъяснимое, слегка не типичное, что могло оставить у тебя отпечаток недоумения. Первое время ты постоянно испытывала шок, панику и находилась в жестких, стрессовых условиях. Так было изо дня в день, пока в твоей голове не сложилась общая картина. Ты не привыкла к ней, стресс никуда не пропал, но ты составила о реальности вокруг себя представление. Каждый день одно и то же, хотя есть плохие и хорошие дни. В третьем отделении или в первом – везде свой режим. Тебе нужно найти на первом этаже особенную книгу. Представь в своих руках шерстяную нить. Она скользит меж пальцами параллельно с тем, как ты прокручиваешь в голове воспоминания в больнице. Когда на ниточке попадется узелок, ты почувствуешь его и остановишь поток на этом моменте, а потом найдешь книгу.

Саша казалась сосредоточенной: ее брови были сдвинуты, а глаза закрыты.

– Это зима. Начало. До Нового Года.

– Поэтому вокруг снежно.

– И очень холодно… Холоднее, чем обычно. Открытое окно…

– Узелок – чувствуй его на пальцах, Александра. Быстро назови мне цвет.

– Чёрный, – рассеянно выпалила она, хмурясь. – Чёрная книга. Не среди остальных, она закопана в снег.

– И что на ней?

– Больно… Она жжётся холодом.

– Это плохо. Ты её не откроешь. Оставь её. Почему она чёрная?

– Не знаю.

– Но она именно чёрная. Почему? Чувствуй узелок на пальцах…

– Чёрные брюки на белом снегу, – пробормотала она и неожиданно округлила глаза, глядя на Фишера. – Вспомнила! Непонятно, как, но… я вспомнила. Только я почти уверена, что это были мои галлюцинации. Ты будешь смеяться. Знаешь… про слендермена?

– Городская легенда, искусственно созданная около года назад людьми, которым было нечего делать. Я знаю. Я знаком с тем конкурсом, где создавался данный миф. Над фото, полицейскими отчетами и детскими рисунками множество энтузиастов постарались. Ты видела слендермена?

– Тогда я еще даже не знала, кто это такой. Одна из новеньких медсестер мне рассказала про него уже позже. Всё случилось ночью. Я плохо спала из-за таблеток, в палате было душно, от запаха мочи у меня болела голова, я хотела попробовать хотя бы прильнуть к окну, чтобы сделать глоток чистого воздуха. Но если долго там сидеть, становится холодно от сквозняка. Моя палата находилась на втором этаже. Тогда я увидела на снегу внизу, в тусклом свете фонаря синеватую тень длинной руки. Она куда-то указывала. Когда я взглянула чуть влево, то увидела человека больше трех метров ростом в черном костюме. Он посмотрел на меня, и я поняла, что у него нет лица. Я не испугалась… Понимаешь, всё было слишком реально. Думать о мистике сложно, когда ты находишься в месте, где тебе угрожают вещи пострашнее привидений. Я просто оторопела, очень удивилась, замерла, не понимая, кто он и что здесь делает. Потом этот человек медленно пошел ко мне, и вот тут, испугавшись, я спряталась за кровать. Когда я выглянула снова, в окне никого не было. Вот только на снегу остались следы, и вряд ли нечисть их оставляет.

– Чепуха какая-то, – пробормотал Кристиан явно недовольно.

– Это говорит человек, который охотится за невидимыми демонами.

Он смотрел на нее, молча, какое-то время и Саша почувствовала, что он представляет, как сдирает с нее кожу заживо. Лицо его оставалось спокойным, но холод в помещении был отчетливый. Ей показалось, она только что плюнула на икону – так ей представились ее слова, и она покраснела, смутившись, разозлившись на себя и Кристиана. В его хладнокровном молчании в ответ на эту простую фразу ощущалось нечто странно и неуместно возвышенное.

Наконец, Фишер перестал ее пытать.

– Придется нам наведаться в больницу, – резюмировал он и поднялся с кресла.

– Нам? – негромко спросила она. – Я ни за что туда не вернусь, Кристиан.

– Боюсь, у тебя нет выбора. Ты нужна мне там.

– Что бы ты ни задумал, я не смогу помочь, – дрожа ответила Саша. – Я и минуты не выдержу в том месте…

– Я буду рядом. Ты просто сыграешь роль. Умеешь красить волосы?

Саша напряглась:

– Нет.

– Разумеется… Тогда я покрашу их тебе самостоятельно. Сегодня поучишься ходить с линзами и на каблуках. Твоим помощником будет Андрей.

– Кто? – Саша с растущей тревогой наблюдала за тем, как Кристиан роется в своем портфеле. Детектив сунул ей под нос удостоверение:

– Андрей Дёмин. Из охранного предприятия «Ти-Рекс».

Но растерянная Саша ничего на ламинированном картоне разглядеть не успела.

– С твоей легендой придется немного повозиться, но, в целом, проверку ты выдержишь. У меня есть ИП, зарегистрированное на чужое имя. Я использую его время от времени. Пока что ты – Виола Соболь. Привыкай. Глупо, зато запоминается. Теперь иди в ванную, мне нужно подобрать тебе линзы и цвет волос.

– Кристиан, я не сумею ориентироваться в ситуации, растеряюсь. У меня же паническая атака начнётся. Я асоциальна, и это – патология. Мне хочется помочь, просто…

– Я дам тебе хорошее успокоительное и всегда буду рядом, – перебил он, перекрывая этим все ее беспокойные возражения. – От тебя требуется только изображать мозговую деятельность и наблюдать за людьми.

– Вот теперь я точно никуда не поеду, – твёрдо произнесла она, глядя на него с яростью.

– Поедешь. Иначе всё останется, как есть.

Она молчала, сурово глядя на него исподлобья.

– Я хочу покрасить голову в парикмахерской, – наконец, резко заявила Саша.

– А ты можешь позволить незнакомому человеку прикасаться к твоим волосам? В прошлый раз ты сидела в кресле парикмахера, до ужаса его напугав. Ты ни разу не пошевелилась и не сказала ни слова.

– Может, я и боюсь людей. Но лучше пусть мои волосы искромсает незнакомец. Я не позволю тебе лишний раз ко мне прикасаться и плевать, какова цена, я крашусь у парикмахера. Мне противно, когда ты просто рядом стоишь, – выпалила она в гневе.

– Не задумывалась о том, что даже меня можно ранить? – спросил он, пытливо взглянув Саше в лицо. Вопрос прозвучал как-то неестественно в этом помещении и в этой ситуации. – Если ты думаешь, что, называя меня инвалидом или калекой, просто бросаешь слова на ветер, то ошибаешься. Я таким родился, – добавил он.

Реакция на его слова последовала моментально. Лицо её исказила ярость, она с горящими, как у кошки, глазами, сильно ударила его по щеке – молочно-белой и нежной – так, что она порозовела, а хлесткий звук удара показался оглушительным. Саша словно бы трансформировалась из хрупкой девочки, сделавшись животным.

– Еще хоть раз, – прошептала она хрипло и властно, – ты, тварь, посмеешь изображать передо мной невинность, и я предпочту сдохнуть у тебя в руках, чем дальше хотя бы день терпеть жизнь в твоём обществе! Я ненавижу тебя, Кристиан! Ты не представляешь, насколько сильна моя ненависть! Я помогаю тебе, но не смей мной манипулировать. Не смей касаться меня! И даже не думай, что я хоть немного изменю к тебе свое отношение.

Он посмотрел на нее очень внимательно, и во взгляде его рождалось пламя, которое затем перетекло в мягкую, но абсолютно не ангельскую улыбку. Он сделал вид, что собирается схватить её за руку. Саша испуганно дёрнулась, а он вдруг рассмеялся.

– Ты осознаёшь, насколько смешна, надеюсь? – потом с прохладной безмятежностью он добавил: – Так и быть, иди в свою парикмахерскую. Но Андрей пойдёт с тобой. Так что, жди.

Саша тогда поняла несколько вещей. Во-первых, она чувствует себя очень гадко, и именно этого добивался Фишер. Он издевался, словно играя с мышкой. Ее искренняя ненависть для него – легкое дуновение ветра в духоту. Во-вторых, ему не больно, и почему-то данный факт волновал ее. Саша знала, что пощечина вышла сильная. Если он психопат с завышенным эго, то сейчас от нее и мокрого места не должно было остаться.

С несчастным видом, обессиленная и подавленная, она села за компьютер.

Кристиан умел легко найти психоэмоциональный рычаг, немного повернуть его, и в Саше отключался самоконтроль. Когда он изобразил на своём лице неумелое возмущение и боль, ей показалось, будто кто-то потоптался на том светлом и чистом, что ощущала она сама.

У нее до сих пор горела ладонь, Саша пошла на кухню и долго мыла ее с мылом.

Осторожно. Осторожно…

Выдохни. Медленно.

Просто я немного голоден, всё пройдёт.

Саша облокотилась на раковину. «Выдохни. Медленно… Закрой глаза и не позволяй ему играть с тобой. Пусть твоя ненависть будет холодной. Просто ты еще не отошла после больницы. Всё пройдёт, всё наладится».

Она позволила себе сделать чашку кофе, нагло убрала с подоконника какие-то стопки журналов и по-свойски уселась туда с ногами, глядя на город.

«Несовершеннолетние в уголовном судопроизводстве», – прочла она на обложке. Саша решила изучить содержимое одной из папок, официальный язык с привкусом бетона и стали ее не отпугивал.

«… По нашему мнению, время выделения плаценты относится еще к родам (последовый родовой период). Поэтому наиболее правильно под термином «сразу же после родов» понимать промежуток времени, совпадающий с ранним послеродовым периодом – от 2 до 4 часов после выделения последа…»

В ванной с шумом включилась вода, за окном умирающе вальсировал снегопад.

«…Исследование уровня психического развития и иных особенностей личности несовершеннолетних, совершивших общественно опасные деяния, имеет чрезвычайно важное значение. Поэтому не случайно ст. 421 УПК РФ предусматривает, что при производстве предварительного расследования и судебного разбирательства по уголовному делу о преступлении, совершенном несовершеннолетним, наряду с доказыванием иных обстоятельств, устанавливается и уровень психического развития несовершеннолетнего…».

Вода уже давно перестала течь, а снег продолжал бесшумную бомбардировку стекол окна.

Незнакомец призраком скользнул на кухню с рубашкой на обнаженном плече – легкий, как ангел на кончике иглы.

Саша действительно не узнала Кристиана. Темный цвет его волос теперь оттенял желтые глаза, не выделяя холодным цветом бледность его кожи и черты лица.

Он, молча, залпом допил холодный кофе, натянул на голову рубашку вместо полотенца и так же беззвучно вышел, не глядя на свою помощницу. Из кабинета донесся звук работающего фена. Он лишь покрасил волосы и немного изменил форму бровей, но это изменило его почти до неузнаваемости.

– Идем, – скомандовал Кристиан негромко, заглядывая на кухню.

Кажется, и голос у него стал немного другим.

* * *

В парикмахерской на всю громкость трещало смысловыми помехами в пространство «Пусть говорят». Электрический свет желтоватой лампы уже подчеркивал в тесном помещении тени, за дверью слышалось деловитое жужжание машинки.

– Вот дура, – услышала Саша голос женщины, которая увлеченно смотрела на экран, – и чего, спрашивается, от мужика не ушла, если он ее бил? Значит, нравилось!

Она развернулась, увидела посетителей и очаровательно улыбнулась, немедленно ментально возвращаясь к работе.

Кристиан сам предпочел выбрать цвет волос Саши. Женщина с удивлением отметила, что клиентка не разговаривает и почти не смотрит ни на кого.

– Может, девушка сама решит? – спросила слегка скептически парикмахер.

– Девушке безразлично, даже если ей покрасят волосы в розовый, – отозвалась Саша.

Кристиан улыбнулся и повторно указал на светлый оттенок. На лице женщины изображалась вся гамма эмоций, под которой понималось презрение, и Саша мгновенно ее невзлюбила.

Пока она красила густые Сашины волосы, то тихо комментировала происходящее на экране, то ли от скуки, то ли желая блеснуть остроумием.

«Она одна из тех, кто благословлен. Одна из тех, книги о ком принято считать хорошими. Тот самый пресловутый вид Человека Нормального. Я вижу ее с трубкой в руке, в бежевом пальто со сдвинутыми бровями, говорящей по телефону о крупной финансовой афере, которую она намеревается предотвратить. Потому что она работала в налоговой, но ее до сих пор иногда просят помочь. У нее две проблемных дочери-подростка и крохотная собака, которая досталась ей от свекрови. С мужем она развелась, потому что тот пил, а в душе этой женщины живет романтик, и она мечтала о более достойном спутнике жизни. Порой она смотрит скандальные передачи и громко их комментирует, отводя душу. Книгу о таком человеке легко читать, потому что он узнаваем… Он говорит: «Смотри, я похож на тебя! Смотри, я из твоей жизни!» Как будто людям для существования нужно подтверждение книжного персонажа».

Саша рассердилась еще больше, почувствовав себя иллюзией.

– Боже, вот кто ярко-малиновый надоумил ее напялить, – смеялась парикмахерша снисходительно и беззлобно. – А мужик у нее затюканный какой-то… Довела, может, бедного.

– Простите, вы не могли бы помолчать? – вежливо попросил Кристиан, и нотка металла его голосе была столь незаметна, что даже Саша сначала ее пропустила.

Когда Александра покидала парикмахерскую с безупречной прической на голове, то услышала, как женщина говорит с кем-то по телефону:

– …дорогая моя, чтобы проверить черную бухгалтерию, вовсе не обязательно официально спрашивать и обыскивать! Что мне тебя учить, как галстук в рейтузы заправлять, ну ей-богу!

Александра шла за Фишером к агентству, спотыкаясь и кое-как пытаясь обуздать высокие каблуки. Она краснела, пыхтела, неуклюже поскальзывалась, пока ее босс игнорировал ее старания.

С момента их знакомства способ общения в виде обмена колкостями стал нормой, которая обоих не устраивала, но если для Кристиана она была терпимой, то для Саши – мучительной. Тем не менее, девушка не позволяла ему ее унижать и никогда не оставалась в долгу.

– Серьезно, я за тобой не успеваю, – раздраженно пыхтела она. – Подожди меня.

Кристиан молча подхватил ее под локоть и, не желая сбавлять скорость, потащил за собой. Это вызвало в ней панику:

– Я упаду! Прекрати тащить меня, я этого не выношу!

– Ты не упадешь.

– Да, с какой это стати?! – поскользнувшись, она вскрикнула, но Фишер подхватил ее:

– Потому, что я рядом.

– О, я вижу, тебе нравится чувствовать свое превосходство! Прости, я не очень сильно мешаю держаться короне на твоей голове?

Дура.

Он был слишком тактичен, чтобы произнести вслух нечто столь плоское, но в его подчеркнутом молчании это слово читалось.

– Я боюсь… льда, ясно? – дрогнувшим голосом пробормотала Саша, продолжая цепляться за локоть Кристиана. Она осознавала, что оправдывается, ненавидела себя за это, но не могла остановиться.

Однажды она, еще будучи девочкой, возвращалась домой зимой. Тротуар перекрыли из-за падения сосулек, пришлось идти у обочины трассы, где лед казался гладким, как каток. Она шла медленно, чтобы не упасть, ее тело сковало напряжение. Неожиданно из-за угла вынырнула машина, и Саша, вздрогнув, упала, едва не попав под колеса. Рыдая, она поняла, что не может подняться, ее тело удерживалось всё тем же напряжением. Мимо проезжали машины, а Саша бесшумно плакала, отчаянно пытаясь заставить свое тело шевелиться. Она начала задыхаться от паники, а потом увидела бегущего к ней брата, который кое-как смог поставить ее на ноги. Порой на льду Саша чувствовала прилив нервной истерики и не могла толком держать себя в руках. Но рассказать всего этого Фишеру она не смогла, слова стыли у нее в горле.

– Я бы взял тебя на руки, но у тебя сработает тревожная сирена, – холодно произнес Фишер. – К тому же, тебе стоит учиться ходить на каблуках.

Выглядишь просто поразительно нелепо…

Меня раздражает твоя уродливая неуклюжесть. Раздражает.

Раздражает.

Раз-дра-жа-ет…

– Ай, – крикнула Саша, дернувшись, – слишком сильно жмешь руку!

Он мягко улыбнулся:

– Знаю. Прости мою несдержанность.

Она даже покраснела от ярости.

Подобные моменты нередко окрашивали любой бытовой инцидент. Саша понемногу понимала, что просто долго не протянет в таком режиме, перегорит, ее нервная система не выдержит.

* * *

– Подытожим, – Кристиан открыл свой отчёт на ноутбуке. – В течение последних лет из психиатрической клиники пропадают люди. Возраст: до 67 лет. Потенциальные жертвы очень низкого и реже – среднего социального слоя. Общий признак – они одиночки, о них почти никто не заявляет в полицию. Из них небольшой процент людей находят с полностью очищенной памятью, и жертвы не способны указать полиции на клинику, в которой содержались. Мне удалось выяснить, что всякий раз за сутки до пропажи человека, на территорию больницы кто-то подкладывают букет белых лилий, густо окрашенных в красный цвет с помощью крови. Подарок сопровождается простой открыткой, где напечатан беспорядочный набор букв и чисел. Несколько примеров посланий у меня есть. Ни разу не удалось засечь курьера, и невозможно пока понять, каким образом букет оказывается на территории больницы.

– Я думала, подобные психи бывают только в фильмах, – пробормотала Саша, заглядывая в монитор из-за плеча Кристиана.

– Их куда больше, чем кажется, просто они осторожнее и умеют не высовываться. В наше время достаточно подкованный и хладнокровный человек может быть почти неуловим. ФСБ и ребята из убойного отдела похожи тем, что разбираются с проблемами тихо. В прессе слабо освещаются преступления таких личностей, просто потому, что нет сенсации или заинтересованного лица, которое за это заплатит, – не глядя на нее, сказал Фишер и нажал кнопку на принтере. – В Америке существует культ убийства и серийных убийц, возникший с подачи СМИ. У нас этого, к счастью, нет. У нас серийный убийца – не киношный герой, а обычный маньяк и неудачник, место которого за решёткой. Возьми фото с лилиями и думай. Я немного поломаю голову над шифром. Это значит, – Кристиан развернулся к ней, – что ты останешься в квартире одна на некоторое время.

Саша, недоверчиво сощурившись, сделала шаг назад.

– Ты пока что неофициально, но дала согласие со мной работать. Так?

– Да, – мрачно подтвердила Саша.

«Кроме прочего потому, что рано или поздно ты заставишь меня на тебя работать».

– Это значит, что тебе нужно быть здесь, когда я вернусь, – продолжал Кристиан.

На сей раз она презрительно молчала, глядя ему в глаза.

– А если тебя тут не будет или я увижу, что ты дала волю своему любопытству… Мне стоит объяснять мою позицию? Может, ты забыла и тебе необходимо напоминание?

– Мы договорились о нормах поведения в отношении друг друга, так что обойдись без угроз, – в тон ему ответила Саша.

– Есть допущение, что ты не слишком сообразительна и можешь быть отчаянной, – бархатно протянул Кристиан. – В этом мы похожи, я тоже так умею. Мы хорошо друг друга поняли?

– Не переживай, я буду паинькой, – только злые огни в глазах Саши противоречили её словам.

– Попробуй поработать головой, – он обогнул ее, взяв с собой пакет и ноутбук, – нам надо поймать эту тварь…

«Наверное, он опять имеет в виду демона», – голова Саши заныла от осознания абсурда происходящего.

Вечерами в «Лондоне» собиралось много людей. Попав с обледеневшего и бесприютно обширного зимнего проспекта Вернадского в теплое помещение, Фишер быстро влился в окружающую обстановку. И он снова походил на кого угодно, но только не на детектива. Фейсконтроль часто путал его с начинающей рок-звездой или с фотомоделью. Неприлично, перенасыщено гламурно красивый парень без труда попал внутрь ночного клуба.

25БМ1540Н2211

И следом:

Д162000Л61-

Добавить к нему:

38Н989Н13

Они у меня перед глазами – два столбца с символами. Чередуются буквы, числа, ни одного одинакового, ни одной повторенной комбинации. Каждый код – индивидуальное сообщение.

Лилии окровавлены… Александра расскажет мне, что это значит, она любит символы. Я люблю логику, и она прячется тут, простая и открытая, как всегда. Только я ее не вижу.

Танцы помогали работе его мозга примерно так же, как рисование симметричных узоров тушью на листе бумаги. Он любил каллиграфию и черно-белую роспись, мог часами заниматься единственным рисунком. Испортив хотя бы часть его, Фишер приходил в ярость и уничтожал нарисованное, сколь бы оно ни было прекрасно. В его творчестве отсутствовал смысл: они просто красивые, симметричные, и это – всё.

То же самое касалось его техничных, мастерски выполненных, танцевальных импровизаций. В отличие от рисунков, тут Кристиан никогда не ошибался. Главное – следовать за ритмом.

24Д1278А138

Самая частая буква – Н. Чаще пишется в конце кода.

Букв всегда меньше, чем чисел.

Числа разбиты на три группы: первые два, следующие три или четыре, затем еще от двух до четырех. Иногда их разделяют буквы. Иногда две первые группы намеренно пишутся вместе.

С поиском аналогий и закономерностей у Фишера всегда было всё в порядке. Гораздо хуже дела обстояли с эмоциями и абстракциями. В юношестве он пытался анализировать других, но ошибался, что ему нескоро удалось признать. Осознав это, он просто перестал изучать то, что ему не удается, сосредоточив внимание на вещах, одежде, числах, статистике, привычках, словом – на фактах. Отныне он считал ниже своего достоинства говорить о том, в чём не смыслил. Например, в психологии. Этим пусть занимается Александра, если ей нравится.

Да, ладно, это просто. Ну, вот тебе еще подсказки:

Первая группа чисел редко превышает число 50.

Вторая группа чисел редко превышает 5000.

В третьей не бывает нулей.

Теперь понятно?

Кристиан улыбнулся.

Так и быть, последняя подсказка и самая очевидная:

Н, БМ, БД, Д М.

Ну? Ты, кажется, считаешь себя умницей?

Он танцевал с каким-то парнем. Судя по мягким огням в его глазах, Фишер ему понравился, и Кристиан понял это.

– Хочешь загадку? – спросил его на ухо детектив.

– Так со мной еще не знакомились, – рассмеялся парень.

– В каком месте могут соединиться смерть и рождение?

– Что? – недоуменно воскликнул юноша и отпрянул в сторону от Криса, словно на него брызнули холодной водой.

Кристиан сказал, слабо отталкивая его от себя:

– Ты мне не подходишь!

Он достал мобильный телефон.

«Она мне тоже не подходит. Но я люблю издеваться над людьми с отсутствием мозгов. Александра ненавидит меня. И думает, что умнее. Ну-ка, милая, поиграй со мной…».

«Это срочно, – написал ей Кристиан. – Ответь быстро: в каком месте могут соединиться смерть и рождение?»

* * *

Она слушала dark ambient, джаз и блюз-рок. Взяла со стола наушники Кристиана и плеер. Там играла одна музыка, а в машине – другая, нужная для его образа, как и футболки с черепами и браслеты с готической символикой. Он смеется сам над собой.

У них почти одинаковый плей-лист.

Первая композиция раздражала Сашу тем, что она ей нравилась.

На третьем треке девушка сдалась, закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Она почти не шевелилась. Ей нужна была статика для охоты на мысль.

Я умею это, потому что учился двигаться, как кошка… Изворачиваться, смотреть людям в глаза и делать так, чтобы они меня не видели. Я тень. Смазанное, серое пятно, едва заметное боковым зрением. Я – не курьер, я – убийца. Никому нельзя доверять. Действуй в одиночку. Будь невидим.

Я пользуюсь кисточкой. Приходится разбавлять кровь… возможно, водой.

Я делаю подсчет. Я – прагматик, а не романтик, но в моём действии все будут видеть кровавые лилии, не зная, что это символ лишь в последнюю очередь. Что он значит?

Саша сонно покачнулась, нахмурилась и сделала в блокноте пару записей.

– Лилия – символ чистоты, – бормотала она вслух. – Четное количество цветов – столько кладут на могилы. Это дань усопшим. Кровь… на символе чистоты. Запятнанная невинность… Но он мог и не знать официальной символики. Что если это – любимые цветы дорогого ему человека? Нет, ерунда. Он одинок и уже давно. Его действия – действия механизма. Масштаб похищений почти промышленный, он работает, словно автомат. Если это один убийца, то всё именно так. Если их несколько… – она зажмурилась, – ну… почему, почему я не могу себе этого представить? Их не несколько! Он один! Кристиан потребует ответ: – Александра, скажи, почему только один? – она передразнила его, задрав нос и пренебрежительно глядя на невидимого собеседника сверху вниз. – И я не смогу ему ответить… О, чёрт, да, что тебе понадобилось, изувер?!

Она посмотрела на телефон и скривилась:

– Детский сад… Я не ведусь на такую чепуху. Захотел интеллектуальных игр, полистай паблик для знакомств, там сидят мальчики и девочки, насмотревшиеся детективов и обожающие пощеголять знаниями стереотипов. В конце концов, не знаю, в настольную игру с ними поиграй… А со мной не стоит, я – гуманитарий. И, вообще, я занята!

Этот пластиковый, «временный» телефон, Кристиан ей оставил, когда уходил, велев трогать его только если он сам ей напишет, но Саша была зла и сосредоточена.

Однако у нее был быстрый и цепкий рассудок, который задачи решать не умел категорически и уж тем более, не умел пользоваться логикой, но зато обожал усердно и абсолютно бесплодно над ними пыхтеть.

Поняв, что проклятая загадка мешает ей думать о портрете убийцы, она раздраженно перечитала сообщение Кристиана.

– Соединиться. То есть, ни то, ни другое, что ли? Организм человека. Это апоптоз и митоз – деление клетки и ее же смерть. Однако, так же можно сказать о гамма-распаде и формировании частиц – две умерло и – вуаля! – сразу много появилось. Но это – абстрактно – к частицам понятие «смерть» едва ли применимо. Он имеет в виду что-то конкретное, – Саша приуныла, с конкретикой у нее всегда были неприятности. Неожиданно она вспомнила, как читала журнал, пока детектив красил свои волосы.

Когда умирает ребенок в утробе матери.

Она ненавидела ошибаться, но на сей раз сказала себе, что ему не удастся усугубить в ней этот комплекс. Она ошибется. Ошибется и презрительно пожмет плечами, сказав:

– У меня нет больного эго. Страдай.

Внутренне удостоверившись, что больше вариантов у нее нет, Саша расслабилась, успокоилась, забыла про загадку и продолжила составлять портрет преступника.

Д162000Л61-

Д– девочка.

16 – похоже на отметку возраста (матери или кого-то еще?)

2000 – если расшифровка букв верная, то это может значить вес в граммах.

Л– с нее начинается имя или фамилия.

61-почему он пропускает нули во второй части?

На самом деле 610 – число и месяц. В данном случае – шестое октября. Дата рождения ребенка или матери? Но окровавленные лилии…

Когда пришло сообщение от Саши, Кристиан улыбнулся:

– Иногда ты даже умеешь думать, как я.

Нужно будет проверить. Возможно, это фиксированная дата выкидыша.

Мертвые дети.

Кристиан вынырнул из ночного клуба, сел в машину и воодушевленный, несмотря на позднее время суток, полетел в агентство.

Первое, что резко снизило градус его настроя на работу – отсутствие обуви и куртки Саши в прихожей. Он медленно закрыл за собой дверь, огляделся в темноте и тишине, к которой почти привык за пару месяцев. Размял шею и вздохнул.

Я мог бы простить ей всё. Но только не посредственность. Сбежать, как маленькая девочка, которая хочет к маме домой…

Такое никому не должно сходить с рук. Я сломаю ей ноги.

Он снял пальто и обувь.

Ей не сойдет с рук то, что она разочаровала меня. Она потеряла право на то, чтобы быть посредственной, потому что прошла все мои проверки.

Снова глубокий вдох.

Нет-нет-нет… Нет.

Нет!

Он сжал кулаки.

Я не сделаю этого. Я не должен… Нельзя.

Не лезь ко мне, я сильнее! Ты не можешь диктовать условия.

Знай свое место!

Мертвенно побледнев, он на секунду замер, потом лицо его сделалось каким-то до безумия растерянным и усталым.

Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, вошел в кабинет и буквально застыл на месте – взрывная волна ярости прокатилась изнутри его сердца и вылилась через взгляд. Замершей на пороге балкона Саше показалось – Фишер вот-вот на нее набросится и задушит.

– Почему ты тут? – медленно прошипел он, неторопливо, как питон, скользя к ней.

Саша почувствовала, что не способна пошевелиться, но ее хватило на злость, и тон ее был арктически холоден:

– Не понимаю, о чём ты. Мне нельзя на балкон?

Однако, дрожь в теле выдала ее страх, нога ее соскользнула с высокого порога, и Саша едва не упала, Кристиан подхватил ее. С каким проворством и испугом, придавшим ей ловкости, она вывернулась, отскочив от него к стене!

– Ты решил, что я сбегу? – позволила себе спросить Саша, хотя на спокойствие в голосе ее не хватило.

– А это странно? – прошипел он. – Ты предпочтешь сунуть руку в пасть аллигатора, нежели вложить ее в мою ладонь.

Впервые он показался ей таким эмоциональным и будто бы чем-то измученным. Тревога шепнула: с ним что-то не так. И это внезапно оказалось даже сильнее ее неприязни к нему.

– Ты неважно выглядишь, Крис.

На побелевших губах мелькнула улыбка и погасла, точно сказанное его насмешило.

– Я держу слово. А я обещала, что буду с тобой работать, – зачем-то напомнила Саша.

– Никогда не верю словам, – бросил он, смотря куда-то мимо нее: – Но это не имеет значение…

– Зачем ты явился? – стараясь не смотреть ему в глаза, спросила она.

– Потому, что всё правильно.

– Что правильно?

– Ты верно отгадала загадку.

– И ты примчался? – растерялась Саша.

– Самоочевидно. У тебя мой плеер. Наши музыкальные вкусы совпадают?

Саша бросила, пряча взгляд:

– В твоем плей-листе нет джаза.

– Мне нравятся умные люди, Александра, – тихо и серьезно произнес он, посмотрев ей в глаза и заставив ее напрячься, – и особенно, когда они побеждают меня в споре. Это – редкость, которую следует ценить. Поэтому ты – драгоценность.

– Вот сейчас ты действительно меня пугаешь, – строго сообщила девушка. – Кристиан, послушай, то, что ты говоришь… То, как ты касаешься меня…

Он поднял бровь.

– Это странно, – завершила она.

Он молчал.

– Не понимаешь?

– Ты придаешь внимание мелочам, и мне это не нравится.

– В общем, перестань говорить мне хорошие вещи и быть таким… Это выглядит нелепо. И со мной не сработает. Я чувствую несоответствие того, что внутри и того, какой ты снаружи.

– Мне всё равно. Придется тебе терпеть.

Правда такова, что я остро воспринимаю окружающее уродство. Я ничего не чувствую, но я умею улавливать дисгармонию в логике и порядке происходящего. Мне многое кажется некрасивым, я живу в хаосе, который меня раздражает.

Когда человек красиво и верно мыслит, это делает его прекрасным. А еще потенциально полезным.

* * *

– За этой дверью – ад. Оттуда доносится хохот, вопли и звериный вой. Если приложить ухо к полу, то слышно, как вращается, полыхает и дышит ненасытная, раскаленная печь, – начала разговор Саша негромко и сонно, ставя на стол кружку с кофе. – Доброе утро. Где ты спал?

– Здесь, – бросил он и попробовал напиток машинально. Помедлив, Крис скосил взгляд в сторону девушки: – Теперь ты варишь мне кофе по утрам?

– Мы еще не обсудили трудовой договор.

– Всему свое время. Или и посмотри в монитор. Это фото тех, кого нашли. С одной из них мы позже поговорим, после больницы. Нам известно, что убийца – один. Что он знает больницу и что он осторожный и умный. Он одинок и имел отношение к четырем клиникам вот в этом районе, – Кристиан открыл карту и показал Саше обведенный участок, внутри границ которого светились четыре точки. – Это государственные клиники в районе станции метро «Текстильщики». Все пропавшие из психиатрической клиники рожали там. Только дети были мертвые.

Саша остановила его, положив руку ему на плечо, и быстро сказала:

– Стой! Они умерли по естественным причинам? Не по вине матери? Они не отказывались от детей?

– Нет, – Кристиан посмотрел на ее руку и прищурился, – каждая смерть была по естественным причинам. Матери не пытались их убить. Несчастный случай, просто мертвый плод. Иногда недоношенный. Причины разные – от несовпадения резус-фактора, до генетических отклонений.

– Я думала, он крадет женщин, потому что мстит им за убитых детей. Окровавленные лилии – четкий, прозрачный символ. И он имел в виду именно насилие. Он действует совершенно слаженно, создает букет, красит цветы кровью, относит к больнице, затем похищает женщину. Он как бы предупреждает. Но если младенцы погибали по естественным причинам, в мести нет никакого смысла, а он – умён. Следовательно… – она замерла, ее пальцы сильнее вцепились в плечо Фишера, – боже, какая я дура!

Кристиан терпеливо ждал.

– Нет лирики, – продолжила она. – В его сообщении нет лирики. Он просто хочет, чтобы мы думали, будто это – такой мотив.

– Зачем ему так делать? Разве не прагматичнее просто похищать? Ему это неплохо удается.

– Не знаю, – смутилась Саша. – Я только понимаю, что мотив – не месть, – она неожиданно одернула свою руку от плеча Кристиана, предпочитая не заметить насмешливого блеска в его глазах.

– Ладно, сконцентрируй мысли на этом и просмотри портреты похищенных, которые мне удалось добыть.

– Ты, вообще, спал?

– Ты обо мне заботишься?

– Нет!

– Вот и не спрашивай! Позже мне потребуется достать довольно большой список работающих в психиатрической клинике врачей и некоторых пациентов, ты будешь делать их анализ на возможного подозреваемого.

– Ты хоть представляешь, какой это объем работы?!

– Ничего, я немного тебе помогу.

– Боже мой… – Саша уже смотрела на фото перед собой. – Что с ними?

– Ах, да, как видишь, они сильно похудели и немного повредились рассудком. Ты сейчас наблюдаешь фото тех, кого удалось найти.

Я впервые увидел своего отца, когда мне было восемнадцать. И в ту же секунду я возненавидел за свет в его глазах, существующий лишь для того, чтобы внушать мне, какое я ничтожество по сравнению с ним.

Сопровождающий резко потянул за цепь, прикрепленную к моему ошейнику, и мое ослабевшее тело рухнуло. Запах гнилой соломы и досок, сквозь которые изливались ледяные лучи света. Я в сарае. Меня впервые вывели из карцера, и я был немного рад разнообразию вокруг.

Поднялся не сразу, тело едва слушалось, потрясенное прошлыми пытками.

– Встань. Яне исцелю твою душу, но могу показать верный путь для возможного изменения.

– Я не стану слушать человека, который верит в воображаемого друга и хочет заставить верить в него меня.

– Хорошо. К счастью, слушать тебе и не придется. Ты будешь приходить ко мне сюда, Лев. Приходить и просто смотреть. Потом спать.

– Меня пытались гипнотизировать, но до них дошла вся тщетность приложенных стараний. Теперь вы? Мои родители, должно быть, окончательно отчаялись. Всё потому, что я убил того сопляка? Бросьте, он бы не стал вторым Паганини или Эйнштейном, какой мне смысл ценить все жизни подряд? По земле нас ходят миллиарды. Индивидуальность – это миф, созданный для самоутешения нашего эго.

Не похоже, что он меня слушал, но мне было наплевать. Слова ядом текли с моих губ, сочились из сердца зловонием. Тогда я не чувствовал его и не знал многого. Если бы я был на месте отца, то убил бы нахального урода, который несет чушь под дулами оружия. Но он научил меня отличать смерть от жизни.

Много позже, работая в полиции, я тренировал себя быть автоматом. Автомат, видящий разницу между живым и неживым – чудо искусственного интеллекта. Только я всё равно двигался на ощупь, жадно искал в толпе демонов, вычислял их по мелочам и деталям – смятый блокнот, слишком сильно сжатые кулаки, запах, вчерашняя одежда…

Я понял, что меня мучает голод. Этот голод страшен. Похоть можно удовлетворить, жажду – тоже, усыпить месть или задушить любовь, но голод человека, который смотрит в бездну, утолить нельзя. И всё меркнет на фоне такого желания, прочие страсти кажутся мелкими, любовь – еще более ничтожной, чем ее считают даже теперь.

Я видел тело подростка, умершего на улице от передозировки наркотиков. Она была прилично одета, и у нее имелась мать, которая позволяла ей спать с типом, старше ребенка в два раза. Без причины, не за деньги, а просто так – позволяла. Один из моих соседей любит снафф, он кончает, когда наблюдает за тем, как женщине отрезают голову. У него есть лабрадор и растет маленький сын, который не имеет представления об увлечении отца.

Я безумец? Или безумно общество?

Мне не слишком интересны игры разума, сверх злодеи, гениальные маньяки. Они не кажутся мне такими страшными по сравнению с тихим дедушкой, насилующим детей. Аномальное зло, выставленное напоказ, словно говорит нам, что оно только таким и бывает, но это – вранье. Есть вид зла нормального – самого страшного зла в природе. Зла, живущего в том, как вы игнорируете крик девушки за стенкой. «Подумаешь, набрались лишнего. Какое мне дело?» Зла, живущего в том, как вы ругаете правительство, а не собственную слабость. Зла, живущего в том, как вы снимаете на камеру пожар и улыбаетесь при этом.

Александра не знает этого, но… когда я вижу ее, мне кажется, что все геометрические линии в пространстве складываются в симметричную, красивую систему. Когда я вижу ее, я вижу нечто идеальное. Ей не ведома, ей непостижима нормальность зла. Она не знает, почему я улыбаюсь сейчас над ее слезами и смотрит на меня с искренней ненавистью.

Не останавливайся.

Позволь мне еще немного… видеть тебя.

Саша медленно опустила голову, закрыв лицо руками.

– Когда ты найдешь похитителя, что ты сделаешь?

– А что бы ты хотела? – негромко спросил Кристиан. Глаза его как будто горели.

Её затрясло, она покачала головой.

– Скажи, я поймаю и сделаю это с ним. Что угодно. Но при условии, что ты будешь видеть.

– Нет!

– И никаких «я тебя ненавижу»?

– Я устала это повторять.

Искомый человек занимался садоводством. Он сам выращивал лилии. Они отличаются от купленных. У последних часто бывает обветренный пестик, а тычинки небольшие и темные, потому что растения долгое время находятся в воде в душном помещении. Присланные цветы относятся к виду Apollo и очень прихотливы в разведении. Судя по размеру стебля, их выращивали именно в теплице, а не дома в горшке.

Едва ли он живет далеко от психиатрической клиники – там его «кормушка», так что мы ищем дом с садом, дачный участок с теплицами где-то в районе не очень далеко от клиники. Он должен быть большим, либо с вместительным подвалом. Скорее всего, огорожен высоким забором.

– Что-то не так, – пробормотал Кристиан.

Это первое, что он сказал за сорок минут, пока слушал музыку и смотрел на карту Москвы, закрепленную на стене. Саша молча взглянула на Фишера.

– Слишком просто, – пробормотал он. – Он этими цветами выдал себя с потрохами.

– Тогда почему полиция его не нашла?

– Скорее всего, потому, что среди них нет садоводов. У нас всё так устроено еще с советских времен – либо ты опер, либо криминалист. Западная система работает иначе, там нормальный детектив должен быть одновременно и криминалистом. А у нас всё разделено. И мало того, что разделено, так еще и рассогласовано. Не отвлекайся. Узнала что-нибудь?

– Собственно, я могу только вслед за тобой повторить – что-то не так. Происходит неведомая, нелогичная ситуация. Я ничего не понимаю. Он истязал их, это видно по фото. Но истязал не физически. Как-то… психологически, морально, не знаю. Они полностью уничтожены, у них нет ни воли, ни стремлений, ни планов. Какой в этом смысл и причем тут мертвые дети, не имею представления. Он психологически их калечил и отпускал?

– Раздражает, да? – хмыкнул Фишер. – Добро пожаловать в клуб! Собирайся. Мы едем в клинику.

* * *

Здание больницы напоминало одновременно сельскую школу, фабрику и жилой дом. Иными словами, в архитектуре сочетались все признаки маниакального стремления человечества упаковать индивидуальных, живых людей в разнообразные коробки. Поблизости находится нарядный, глянцево-стекло-бетонный универмаг, поражающий неуместностью своего существования. Через дорогу прорастают прямоугольными клыками недавно отстроенные высотки с мертвыми окнами, за которыми пока никто не живет.

Саша сидела в автомобиле, сохраняя приличествующее ситуации спокойствие, хотя ей казалось странным, что ее не бьет током от напряжения. Она мысленно вживалась в роль, с легкой руки, набросанной Кристианом.

Когда сыщик вытащил из ящичка в ванной косметический набор, которому бы позавидовал любой визажист, Саша медленно подняла брови:

– Скажи мне, что ты этим не пользуешься.

– Крайне редко. Я попробую немного скрыть шрамы, а ты надень темные линзы. И не переборщи с помадой.

– Я не уверена, что смогу действовать адекватно одна, Крис, – Саша сжала кулачки.

– Мы пойдем туда вместе.

Чуть больше секунды они смотрели друг другу в глаза. Мимика Фишера не менялась, злость на лице Саши уступила место упрямому недовольству, но слишком слабому для действенного протеста.

Кристиан спокойно сказал:

– Запомни – тебя зовут Виола, ты ищешь пропавшую девушку. Я – твой помощник по имени Андрей. Не важно, как ты будешь себя вести, просто спрашивай всякую чепуху и позволь мне наблюдать.

«Он держит меня за идиотку», – Саша, сжав губы, вырвала у него косметичку и повернулась к зеркалу.

У преобразившейся помощницы детектива были накрашены губы, темные глаза, измененные с помощью линз, скрывали большие очки. Тонкими руками с аккуратными ногтями она держала безвкусную сумочку. Фишер знал толк в хорошей маскировке и неуловимо поправил облик своей помощницы, изменив ей форму бровей и подкорректировав карандашом очертание рта. Светлый цвет волос окончательно уничтожил сходство с Александрой Мешеревой.

Теперь новоиспеченная сыщица шла рядом с детективом к пропускному пункту, сжимаясь внутри от тошнотворного, навязчивого предчувствия, что ее схватят. Но страх побуждал ее к более вдохновенной актерской игре, поэтому никто не мог бы заметить притворства в походке строгой учительницы. За высокомерным взглядом люди не могут рассмотреть безумия.

Александра сыграла свою роль прекрасно, и ее нервозность оказалась ей на руку. Охранник без интереса, а значит – слепо – посмотрел на парочку гостей, позвонил в кабинет врача, и очень скоро Саша направлялась по широкой, гравийной дорожке, припорошенной снегом и льдистой крошкой, к главному входу. Она делала то, чего панически избегала, когда жила в этом месте – перестала сопротивляться тем многочисленным ощущениям, атакам которых подвергалась здесь.

Она шла, отсеивая безумие, вторгающееся в душу зловонным ветром. Он витал повсюду – в чахлых, аккуратных деревцах, в вялой работе лопатой парня с шапкой, съехавшей на бок и странно приоткрытым ртом.

Саша узнавала некоторых больных и санитаров. Их взгляды были нормальными, спокойно оценивающими. Она ожидала, что вот-вот раздастся окрик:

– Куда прешь, тихий час давно!

«Никто не назовёт меня безумной, ведь на мне нет больничного халата, и я следую социальному регламенту норм поведения. Пока я предсказуема, всё в порядке, правда, лицемерные вы твари?»

Медработники проходили мимо нее, едва задевая вниманием, потому что их интересовал Кристиан. Как обычно, где бы он ни появлялся, на него почти всегда оглядывались. Красивых не принимают всерьез, а он выглядел еще вдобавок тонким и будто бы безобидным.

В большом, неприятно пустынном холле, со стойкой и регистрационным окошком, люди напоминали выходцев с того света, причем, вернувшихся частично и тихонько, безынициативно недоумевающих по этому поводу.

Александру с ее помощником пропустили с охраной на второй этаж левого крыла, без окон, но пропитанный электрическим светом. Из-за тесноты всё здесь казалось душным: высокие, надвигающиеся стены, густой, неприятно-теплый воздух. По вздувшемуся, старому линолеуму шаркали ноги, обутые в пластиковые тапочки, верхняя часть стены была грязно-желтой, а нижняя – болотного оттенка. Сочетание цветов, неуловимо напоминающее здание ГАИ из девяностых, может свести с ума, если в этих стенах жить.

Прежде Саше не приходилось заглядывать в кабинет заведующего третьим отделением. Она, сдерживая на своем лице гримасу саркастической насмешки, заметила шикарную обстановку помещения. Особенно она отметила кальян, нагло расположившийся в центре подоконника.

Кристиан встал у входа, безучастно скрестив руки на груди. Заведующий – полноватый, с рыхлой, неухоженной фигурой – мужчина, увидев Фишера, словно бы на секунду впал в ступор. Голос у него был тихий, гибкий и доброжелательный. Сразу ко всем, без разбора.

– Вы и есть частный детектив, полагаю? – дружелюбно сказал он.

– Да, меня интересует информация об Александре Мешеревой, – она села в кресло, вытащила из сумочки диктофон, приподняв бровь: – Не возражаете?

– Вообще-то, я бы хотел обойтись без записи. А почему вы интересуетесь ею? И почему решили, что она здесь?

– Потому что я хорошо делаю свою работу, – резко ответила она. – Вообще-то я удивлена, что вы не привлекли полицию. Столько времени с момента побега прошло!

– Мы… просто ещё не успели!

– Ну, а её родители уже ждать не могут! Если только я не буду достаточно эффективна, а вы не поможете мне в поисках.

Возникла пауза.

«Ты же не хочешь привлекать полицию. Совсем не хочешь…»

– Перед ее предполагаемым побегом тоже присылали окровавленные лилии?

Саше показалось, что на мгновение лицо врача переменилось.

«Страх», – мгновенно отметила она.

– Никаких лилий… не было. С чего вы это взяли?

– С того, что отсюда регулярно пропадают люди, а перед исчезновением кто-то присылает вам лилии. Слушайте, я понимаю ваше нежелание привлекать правоохранительные органы. Я тоже не хочу, чтобы мне мешали. У вас проблема с похитителем, я просто пытаюсь понять, связан ли случай Александры с ним.

– Да, повторяю, не было никаких лилий… И, вообще-то, есть вероятность, что она как-то связана с похитителем.

– Конкретнее, откуда подобный вывод?

– В последнее время она вела себя очень странно и говорила, что все мы тут – кормушка для одного господина, который жрет каждого из нас. Я и не такое слышал, но с учетом ее развитости и происходящего тут… мракобесия, ее слова звучали подозрительно.

– Вы пытались узнать у нее больше? Может, остались записи? – спокойно спрашивала Александра.

– Нет, – он нахмурился, – она питала необычный интерес к нашему подвалу. Среди больных ходят легенды о том, что там живет вроде как… нечисть, – он попробовал усмехнуться, но Саша не поддержала его попытку скрыться за маской, и лицо врача потускнело. – Оснований для этого нет. Я даже толком не знаю, откуда пошли подобные слухи.

– То есть, я могу взглянуть на подвал?

– Вы же не станете всерьез воспринимать слова сумасшедшей…

«Недоумение и страх», – ликующе констатировал внутренний голос Саши.

– Чем она была больна?

– Ее врач подозревала шизофрению, но у нее необычно широкий спектр симптомов, свойственный нескольким разным заболеваниям, мы так и не разобрались. Одно понятно – больная была очень опасна, она – манипулятор, симулянтка, притворщица и лгунья.

– Для этого требуется хороший самоконтроль и системное мышление, несвойственное шизофреникам.

– Да…

– То есть, она не галлюцинировала и не бредила, сознательно вводя собеседника в нужное ей состояние?

– Верно.

– Учитывая ее самоконтроль и отсутствие острого бреда, на каком основании она была заключена в клинику?

– Кто, говорите, вас нанял?

– Я не говорила, кто меня нанял.

Врач молчал, взгляд его сделался тяжёлым.

– Но вы намекнули на родителей.

– Нет, у них я просто узнавала информацию. Они, вообще, были не в курсе, что их дочь каким-то образом попала в клинику, – Саша смотрела на врача, как сытый коршун, играющийся с добычей. Сделав паузу, она неожиданно быстро спросила:

– Могу я взглянуть на подвал?

Он не ожидал подобного вопроса в ветви диалога и не сумел скрыть внезапных эмоций. «Страх, неуверенность, изумление. Но больше – страх», – с удовольствием констатировала Саша, несмотря на то, что сердце ее колотилось со скоростью на грани с физически возможной. Чтобы не было видно, как дрожат ее руки, она села в нарочито закрытую позу, скрестив их на груди. Пришлось контролировать мимику, потому что иначе было видно, как дрожит ее нижняя губа.

Сашу было не узнать. Темные глаза и красиво прорисованные брови полностью трансформировали геометрию лица. Пряди волос маскировали обычно выделяющиеся скулы. Она изменила и свой тихий, бесцветный, но гибкий голос с большим диапазоном, говоря гораздо ниже. Это не выглядело искусственно, она прекрасно справлялась с этим.

– Да, если хотите, – пробормотал врач. – Но я не понимаю, чего вы там собираетесь найти.

В это самое время над душой девушки стоял Кристиан, подглядывая в ее блокнот, который изредка Саша брала в руки для записи.

«Он не обращался в полицию, потому что боится её (поднял брови, улыбнулся, но глаза выражали страх). Не традиционной ориентации (Крис, ты замечаешь, как он смотрит на тебя?). Либо он никак не связан с похищениями, либо знает о них очень мало».

– Я бы заглянула в подвал и в палату, – наконец, ответила она.

Только теперь Саша понимала, что в истории ее побега есть нечто неправильное. Ее ладони кололи невидимые иглы, жар хлестнул ко лбу, на секунду она ощутила панику, теряя контроль, но почувствовала, как ледяные пальцы Кристиана сжимают ее плечо и услышала его спокойный голос:

– Скажите, у вас перерыв на обед есть?

– Странный вопрос, – почему-то смутился заведующий.

– Ни минуты покоя, верно? – Фишер медленно подошел к нему, оставив помощницу. – Сигаретки не будет? Я забыл свои.

Врач вытащил из кармана тонкие папиросы в черном чехле. Кристиан покачал головой:

– Спасибо, но такие я не курю.

Пока они шли к подвалу, Саша держалась ближе к стене, надеясь, что никто не видит, как она на нее опирается. Обзывая себя слабой, она старалась принять деловитый вид.

– Как именно произошел побег? – спросила она, так как должна была задать этот вопрос, несмотря на то, что прекрасно помнила случившееся.

– Ближе к вечеру, после отбоя, меня не было на месте, врачи уже уезжали домой. Кажется, всё выпало на субботу, а это – короткий день с более легким расписанием для больных.

Саша прошла мимо палаты той женщины, что перегрызла себе вены.

– Она втерлась в доверие медсестрам, твердила странности, но агрессией не отличалась. Помогала ухаживать за остальными больными и, вообще, ее поведение за исключением некоторых аномалий можно было назвать идеальным.

– То есть, ей доверяли.

– Как я и сказал, она манипулятор и весьма терпелива. Санитаров в первом отделении было немного. В общем, после обхода медсестрой, пока та шла с ключами закрывать дверь, она неожиданно набросилась на нее и стукнула ее головой о стену. Сотрясение средней тяжести… Она взяла ключи, пошла в столовую, там распахнула окно, решетку и прыгнула в сугроб. Пока нашли медсестру и подняли тревогу, поздно было. У нас камеры по периметру двора, но ей удалось не засветиться. До сих пор не знаю, как у нее вышло. Ей одной и… похитителю, понимаете? Мы пришли. Сюда она рвалась в последнее время.

«Да, именно так я и сбежала… Но не помню, как мчалась через весь двор на выход, а только дорогу, холод и снег».

Саша прошла мимо палаты с мужчиной, который часами орал на латыни, изображая бесноватого, пока не сломал себе шею, кувыркаясь.

– Проход в подвал только один? – спросила она.

– Никакого второго входа тут быть не должно и не предусмотрено.

С металлическим лязгом отворился огромный замок, его зубья втянулись в створку двери, и она открылась. Из коридора пахнуло холодом, пылью, хлоркой и какими-то незнакомыми лекарствами. Вдоль стен, измазанными кляксами побелки, видны были трубы и провода – толстые и тонкие, змейки и питоны. Даже не старый, а старинный пол оказался выложен мелкой, мозаичной плиткой, стены кирпичные. Длинный коридор неплохо освещался. В самом конце виднелась дверь. Сбоку находилась еще одна металлическая со значком желтой молнии и намалеванной побелкой надписью – «Опасно. Не входить».

Саша почему-то не могла заставить себя перестать рассматривать узор на плитке. Красный контур цветка, восемь лепестков, в его сердцевине был такой же рисунок, но белый, зеленые пуговки меж ними, а в центре пересекается множество алых стебельков. Они соединяются в симметричный рисунок, в котором могли померещиться рожицы чертей и чудовищ. Один из них с зелеными глазками и пастью, полной червей, словно бесконечно кричал на Сашу.

– Тут у нас подсобка с инструментами и общий щиток, – открыв металлическую дверь, врач заглянул внутрь. Саша не увидела ничего интересного в тесном помещении, где что-то тихонько гудело и щелкало. Прямо у входа стоял металлический ящик с инвентарем.

– А тут – склад. Одежда, простыни, мебель. У нас всё по полочкам, – словно бы хвастался заведующий, подходя ко второй двери.

И там тоже не нашлось ничего дьявольского, страшного или странного.

Саша была рада выйти из подвала, но чувствовала себя одураченной.

– А где ваш помощник? – неожиданно спохватился заведующий.

Девушка сквозь вспышку тревоги, спокойно пожала плечами:

– Он не любит больницы. Может, ушел или направился туалет искать.

– По этому этажу можно ходить только с охраной… – он наткнулся взглядом на кого-то за спиной девушки и нахмурился: – С вами всё в порядке?

– Не люблю тесные пространства, – соврал Кристиан. – Потом я понял, что уйти будет не вежливо и вернулся, извините.

«Врет он всё-таки отвратительно», – подумала в ужасе Саша.

– Мы всё узнали? – спросил Фишер у нее.

– Думаю, да, – ответила Саша. – Спасибо.

«Тревога и недоверие. Он раскусил Фишера, понял, что мы здесь – не просто так», – тем временем думала она.

Саша не мешала ему размышлять, так что они вышли во двор молча, сопровождаемые санитаром, затем прошли через будку охранника. Только вместо того, чтобы двигаться к машине, Кристиан неторопливо пошел к обочине дороги. Там шеренгой стояло несколько автомобилей. Их было немного, но из всех выделялась одна золотистая, вытянутая шевроле. Кристиан повернулся к Саше:

– Черный джип недалеко от себя видишь?

– Вижу.

– Он меня не интересует, но ты за него спрячешься, когда я скомандую.

«Просто действуй пока, не задавая вопросов, – терпеливо велела Саша растущему внутри любопытству. – Потом разберешься в смысле этих нелепых манипуляций».

– Хорошо.

Кристиан похлопал себя по карманам, точно что-то ищет, нагнулся к земле, а потом прошептал:

– Сейчас.

Саша юрко спряталась за массивной машиной, подыгрывая ему. Кристиан отчетливо заговорил:

– Здесь слепое пятно, нас не видит охрана.

Когда он вытащил из кармана длинный, складной, металлический прут, Саша обреченно кивнула:

– Если меня поймают, я выдам тебя с потрохами. Думаешь, владелец не поймет, кто влезал в машину?

– Обязательно поймет, оценит наглость. Но никто не станет на тебя заявлять. Кроме того, здесь может находиться интересный довесок к собранным в кабинете сведениям.

– Ты не узнал там ничего. А я узнала.

– Признаться, я не особенно слушал доктора. Люди постоянно несут чепуху. Твоя задача – внимать им, а моя – допрашивать предметы и обстановку. Кстати, что ты узнала?

– Нечто странное. Он кого-то боится, и это связано с тем, что он не ставил в известность полицию касаемо исчезновений. Когда я упомянула лилии с кровью, он слушал, как человек, который очень не хочет обращать внимания на данный факт.

– То есть, он догадывается, кто убийца, и покрывает его?

– Потому что боится, – кивнула Саша. – Всё сходится.

– Ничего не сходится. Это – голая гипотеза, бояться он может кого угодно. Главный вопрос – почему они не заявили в полицию?

– Берегут репутацию. Если из клиники так легко похитить пациента, это может навлечь на них проблемы, – ответила шепотом Саша.

– Снова голое предположение. На сей раз ты ошибаешься. И я тоже. Нам сейчас нужно понять, где именно. А теперь не мешай мне.

Повозившись меньше минуты, он открыл дверцу и на несколько секунд застыл, превратившись в само внимание. Затем сфотографировал на телефон пассажирское сиденье спереди и заглянул на заднее. Скотчем приложился к обивке и, качая головой с ядовитой усмешкой, сунул невидимую Саше улику в карман.

Потом они тем же путем добрались до джипа, поднялись и отправились к своей машине.

– Пока я допрашивал кабинет, ты изучала врача. Говори.

Саша поспешно вытащила из кармана свой блокнот.

– Сначала казался мне спокойным, но, когда ты подошел и попросил сигареты, стал ощутимо нервничать.

– Дальше?

– С подвалом что-то не так. Он часто жестикулировал и повышал голос. Там странно пахнет. Я не стала говорить вслух, но, Крис, он что-то прячет недалеко от щитовой. Я теряюсь, правда, где именно. Заподозрила тайный ход… только не смейся.

– Конечно, там есть тайный ход. И теперь я знаю, где. Говоришь в районе щитовой?

– Как… как ты понял?

– Позже, – бросил он. – Продолжай.

Саша вздохнула и размяла шею, поморщившись от боли и в сотый раз обещая себе избавиться от привычки хрустеть суставами.

– Когда ты солгал ему, он это понял. И все бы это поняли, – добавила она наигранно сердясь. – Актер из тебя никакой. В результате ты сильно напугал его, жди последствий.

– Конкретно?

– Ты видишь у меня где-то хрустальный шар для предсказаний?

– Предположи, – процедил Кристиан.

– Я попытаюсь, – съязвила она. – Было бы логично, если бы он велел охране никогда больше не пускать нас на порог клиники.

– Он так не поступит, он – не дурак, – медленно выговорил Фишер. – Это рычаг.

Так как Кристиан проигнорировал недоумение на ее лице, Саша развела руками:

– Прости, я не уловила твой телепатический ответ. Рычаг?

– Я запустил цепную реакцию с помощью этого заведующего. А еще стащил кое-что в его кабинете, – Кристиан под ошарашенный Сашин взор вынул из кармана флеш-накопитель и констатировал неожиданно: – Не помню, чтобы мы завтракали сегодня. Недалеко от автобусной остановки найдется какое-нибудь кафе. Судя по твоему лицу, бессмысленно спрашивать, что ты поняла из моих действий в машине.

Саша две секунды хранила молчание, полное недовольства и открытого презрения, а потом не выдержала:

– Например, ты подозреваешь связь между заведующим и убийцей, но я не представляю, в чем она заключается. Еще ты решил, что именно ему принадлежит та машина.

– Ну, ты попыталась.

Саша облизала губы, сдерживая ругательства.

– По порядку, – продолжал Фишер невозмутимо, – ты знаешь убийцу в лицо и следила за ним, ты была в подвале, и тебя хотят найти, потому что тебе стерли память не очень тщательно. С тобой очень уж гладко содействовали. Заведующий и сам не прочь поскорее вернуть беглянку. Я заподозрил потайной вход, увидев, куда выходит окно твоей палаты, учитывая планировку здания. Окно смотрит в сторону перелеска, видного за забором. Там только один колодец, который давным-давно не функционирует. Плитка на полу старинная, потому что больницу возвели во время первой мировой войны на том месте, где тогда стояла усадьба, переделанная для гарнизона. Скорее всего, под домом есть катакомбы. И там происходит что-то нехорошее, причем, наш добрый доктор не знает, что именно, но догадывается. Он обо всём догадывается, просто предпочитает молчать. Это Карро.

В голове Саши звенело. Они уже вышли из машины и двигались в сторону небольшой палатки, где пекли блинчики. Несмотря на то, что девушка толком не завтракала, она остановилась у двери, взглянула на Кристиана беспомощно, проронила:

– Ничего… не понимаю. Что такое Карро?

– Та самая тварь, из-за которой творится зло.

– Демон? – страдальчески всхлипнула Саша, понимая, что голова ее сейчас разорвется.

Кристиан молчал. Он неожиданно подхватил ее под руку и нежно погладил по лбу:

– Перенапряглась. Не стоило всё на тебя вываливать. Спокойно, осторожно, смотри на меня…

Саша, переставая ощущать собственное тело, медленно перевела взгляд на Кристиана:

– Когда ты отправлял меня туда…

– Тихо-тихо-тихо…

– Когда ты отправлял меня, ты всё знал. Да ведь?

– Тебе не должны были так вредить, – успокаивающе бормотал он. – Ты послана только изучать обстановку. Я не отправил бы тебя к людям, которые станут играть с твоим рассудком, потому что он мне самому нужен. Они нарушили соглашение со мной.

Неожиданно Саша с легким удивлением осознала, что Кристиан зол. По-настоящему. Сейчас, когда он гладил ее по лбу (к ее счастью, девушка ничего не чувствовала и не замечала), сейчас, когда тон его столь мягок и нежен, он действительно зол. Только она не понимала, почему и что это значит.

– Я найду тебя, Александра, – прошептал он успокаивающе, подталкивая ее к двери крохотного кафе. – Но сейчас ни о чём не думай. Считай, что у тебя небольшой перерыв. Позволь себе не напрягаться, это вредно.

– Кристиан, – она поежилась, – прекрати, пугаешь…

Мне твой мозг нужен в рабочем состоянии. Они нарушили договор. Нельзя нарушать договор с «Перекрестком».

Я не стал отвечать Александре, что такое Карро, ибо могу говорить про него долго.

В перечне великих грехов пропущен один – самый постыдный, самый бесчеловечный, самый сильный в плане толчка к деградации. Он масштабен, и его можно найти всюду в мире. Куда бы вы ни взглянули – он уже там. Карро.

О нём не говорит церковь, а если и говорит, то полушепотом. Вы найдете лишь синонимичные упоминания этого демона, лишь очертания, но его имя стерто. О нём не говорят, потому что признать его неудобно, как регулярную связь с проституткой или недержание.

Церковь о нём молчит потому, что он есть в ней. Мы о нём не говорим, потому что он – среди нас. Власти о нём не говорят, потому что он ей выгоден. Моралисты о нём не пишут, потому что это лучший способ остаться неуслышанным. Ибо когда его упоминают, все молчат, либо с упреками оправдываются, и это выглядит жалко, потому что демон масштабен. Он соседствует с еще одним, порождая его, как своего преемника. Он правит не столько миром, сколько массами.

Карро считается демоном жестокости. На самом деле, это снова синоним. Истинное обозначение глубже.

Он шепчет: «Забудь, ты тут ничего не можешь сделать».

Он шепчет: «От тебя всё равно ничего не зависело».

Шепчет: «Ты ничего не значишь против большинства, смирись».

Если вдуматься, то самое частое слово в его лексиконе – ничего. Ничто.

Он был рядышком, когда толпа собиралась смотреть на казнь, потому что это было единственным развлечением. Это он говорит тебе не вмешиваться, если ты видишь несправедливость. Он унижает, подавляет, он делает жалкой даже церковь, потому что духовенство против него… Сравните-ка.

Он генетически вшит в нас, потому что начинается со стадности. Он начинается с возможности противопоставления личности и общества.

Безразличие – вот что значит Карро. И вот, вы видите социум, который боится развиваться, идти на риск и состоит из людей, не готовых даже к капле сострадания. Сейчас в моде жестокость, потому что она делает безразличие не таким позорным. А оно – действительно позорно. Это как притворяться калекой, хотя ты здоров, и ожидать, что мир будет тебе потакать в твоих слабостях. А он не станет потакать, и всё, что тебе нужно для своего счастья – начать хоть что-то делать. Всё, что нам нужно для нормального общества – начать что-то делать.

Ловить в себе безразличие неприятно, потому что это толкает на вопросы к миру и своей совести. Сразу хочется оправдаться, хотя нужно – найти и опознать в себе эту тварь – раз. Принять – два. Спросить, станешь ли ты что-то менять – три. Мы не доходим до третьего пункта, подсознательно зная, что ничего делать не станем, а осознавать себя, в сущности, слабеньким, маленьким человечком нам не очень приятно.

Это единственный демон, который для меня превосходит всех по уродливости. Единственный, кто действительно выводит из себя.

Кристиан был слеплен из способности действовать. Когда Саша сбежала из больницы, когда она попыталась себя убить, когда спасла его от выстрела в прошлый раз, каждый раз, когда превозмогала свою асоциальность, он почти любовался ею.

Если Саше как-то необратимо повредили, Кристиан нарушит парочку собственных правил, причем, не будет об этом жалеть.

Его мимика оставалась спокойной, когда он смотрел в окно и размышлял, позволяя своей помощнице немного отдохнуть, но она чувствовала по микродвижениям, что внутри него разгорается странный огонь. Если бы ее спросили об ассоциациях, она бы ответила – это пламя бело-голубое, как у газовой плиты.

– В чём отличие между безразличием и дзэном?

Я же не мог сейчас всего этого говорить вслух?

Саша убито и сонно смотрела на стол, изредка пытаясь доесть свой блинчик.

– Что? – встрепенулась она, поймав на себе напряженный взгляд Кристиана.

– Почему ты спросила?

– Подумала про заведующего. Он не причастен к похищениям, я почти уверена, но он всё-таки та еще тварь. Ведь он догадывался, подспудно знал… Потом я задумалась и вот пришла к вопросу. В чём разница между дзэном и безразличием? Почему ты так на меня смотришь?

– Ты сейчас очень красива, – заметил он почти бесстрастно, не отводя от нее внимательного взора.

Она возмущенно сдвинула брови, захотела выпалить что-то эмоциональное, но осеклась, угадав, что он – искренен. Не понимая его, она только плечами пожала, испытывая острое желание спрятаться от пристального внимания в свою сторону. Саше было немного не по себе. Словно он видел в ней не человека, а скульптуру, которая принадлежит ему, и это – гордость его коллекции. Словно она неодушевленный предмет, ведь он не замечал сейчас, что выглядит на самом деле Саша просто ужасно – бледная, растрепанная, помада смазалась, под нижними веками тени от туши, которую она случайно задела рукой, по инерции потирая глаз.

– Отличие между безумием и мудростью всегда в наличии самоконтроля. Представь, что с нами рядом сидят двое. Один проповедует дзен, а другой – безразличие. Если кому-то тут понадобится помощь, первый поможет человеку немедленно, спокойно, бесстрастно и ничего не желая взамен, принимая ситуацию, как есть. Он знает, что он делает и почему. Просто при этом отключил важность и мыслит согласно своей вере и кредо. Он к этому шел, он вырастил в себе бесстрастную любовь к миру. Второй же, проповедующий безразличие, закрылся от мира и съел сам себя. Самопереварился. У него ничего нет, кроме «мне безразлично». Ни глубины, ни изюминки, ни характера. Ничего. И в этом вся разница. Один содержит в себе бескрайность, а у второго эмоциональный диапазон мухи-дрозофилы.

Он сказал ей это с охотой, и Саша неожиданно ощутила, что впервые за долгое время способна слушать его с неподдельным интересом. Только это никак не укладывалось в то, что он продолжал ее инстинктивно раздражать, это противоречило самой его личности. Она мрачно задумалась.

– Ты сейчас серьезно? – негромко спросила она и требовательно посмотрела ему в глаза. – Скажи мне.

– Я не шутил.

Это было правдой, Кристиан не умел так лгать.

– Кто тебя… воспитал? Ведь ты просто не способен всё это почувствовать и научиться самостоятельно.

Кристиан поймал себя на том, что хочет ей ответить. На долю секунды ему захотелось стать впервые откровенным за долгое время, первым человеком, который слушает его всерьез.

– Ты забываешься, – пробормотал он, отводя взор. – Никаких личных вопросов.

– Постой, но мне в кои-то веке нравится тебя слушать. Я просто не понимаю, как возможно, что… такие мысли водятся в твоей голове. Это – фантастическое несоответствие!

– Вижу, ты немного отдохнула. Пойдем, я расскажу, что еще узнал в кабинете врача.

Тон его стал строг и Саша, презрительно фыркнув, закатила глаза.

– Я увидел едва заметные горизонтальные царапины посередине стола перед креслом. Стол лакирован не качественно, и следы на нём оставить легко. Впервые встречаю подобную закостенелую неосторожность. Я приложил к ним ладонь, когда говорил с врачом, опираясь на полированную поверхность, и успел снять скотчем частички белого вещества, оставшегося в них. Но по местам все расставила, конечно, кредитка.

– Разумеется, это же каждому станет очевидно, – когда детектив кивнул, Саша прищурилась: – Сарказм.

Кристиан неожиданно улыбнулся:

– У тебя очень красивая манера уравновешивать недалекость колким чувством юмора, мне нравится. Потертая с одного края кредитная карточка говорит о том, что ее использовали для измельчения чего-то. Вера выяснит, чего именно. К ней мы заедем позже. А теперь о главном, – он сел в машину, дождался, когда рядом устроится Саша. – Я насильно запихал тебя в клинику, и мне пришлось заключить с врачами некоторую договоренность. Тебе не должны были давать сильные лекарства и как-либо калечить. Но по странной причине однажды тебя запихали в подвал и стерли память. Вероятно, то, что ты помнишь, как слендермена – символ подсознания, пытающийся намекнуть на запертый уголок в твоей памяти.

Саша почувствовала, как мурашки появились у нее на затылке.

– То есть, похититель – один из нынешнего персонала! Он в больнице… И его работу покрывают.

– Если это так, то причем тут окровавленные лилии, спрашивается? – хмуро спросил Кристиан. – Каков мотив похищений? Куда деваются люди, которых так и не смогли найти?

Саша подавленно замолчала.

– И ко всему этому добавляются наркотики. Хотя они не причастны к делу, – наконец, добавила она. – Одни вопросы…

– Не делай скоропалительных выводов. Найденные вещества о многом говорят. Я буду отталкиваться от того, какие результаты получит Вера.

– Ну, допустим. А белое пятно в машине?

– Скорее всего, сперма. А шевроле принадлежит его женщине.

– По логике вещей, у заведующего не должно быть любовницы. Он не бисексуал, а именно гей.

– Автомобилем владеет властная, высокая, знающая себе цену, женщина, и она – моложе его, – Кристиан одной рукой, пока вел машину, открыл на своем телефоне фотоальбом и отдал девушке.

– Каблуки? – предположила она, глядя на вмятину под пассажирским креслом. – Может, это его любовник так одевается, – но тут же себя перебила: – Нет, он должен быть сильной личностью, типичный «настоящий мужчина». Значит, действительно, женщина. Если остался такой след, наш доктор регулярно подвозит ее, забирает откуда-то сразу после работы, возможно. Так ты сделал вывод, что они живут вместе. Только я теперь ничего не понимаю. Он делит квартиру и с мужчиной, и с женщиной?

– Сексуальные меньшинства в нашей стране ненавидят или молча презирают. Общаясь с ней, он может создавать видимость нормальной личной жизни, но это – снова лишь гипотеза, – ответил Кристиан.

– Ты упомянул, что надавил на рычаг. Поясни конкретнее?

– Если он кого-то боится и если он понял, что мы были в больнице не только для того, чтобы отыскать пропавшую девушку, то он знает, кому об этом сказать. А я оставил на столе у него визитку с данными агентства Виолы Соболь.

– Кристиан, но это мы…

– Да. Через мейл они выйдут на ИП и… его хозяина. Как и планировалось.

Саша округлила глаза:

– Ты спятил! Я не…

– Надавить на рычаг и спровоцировать – самый быстрый способ узнать, кто стоит за интересной тебе ситуацией.

– Почему ты не сделал этого раньше?

– Потому, что я не был уверен в том, насколько сильно и как именно больница связана с пропажами людей. Мне потребовалась разведка. И туда попала ты. А сейчас поедем и пообщаемся с одной из тех женщин, что нашлась.

– Я не умею общаться с людьми и работаю с тобой отнюдь не потому, что коммуникации – моя сильная сторона, – резко сказала Саша. – Встречаясь с человеком, я моментально подстраиваюсь под него, планируя линию поведения, это заставляет меня затрачивать большое количество сил. После одной такой беседы я могу полчаса в себя приходить.

– Справедливо, – ответил Кристиан, но остался непреклонен. – Тогда считай мою просьбу экспериментом. Ты обаятельная, Александра, а это – эффективный рычаг воздействия. Кстати, пока ты была на испытательном сроке, гонорар тебе не полагался. И теперь тоже. Официально – ты только моя сестра. И со вчерашнего дня мы с тобой в отпуске.

– Что-то не похоже на отпуск.

– Несущественные мелочи.

Сила является расстоянием между желанием и действием. Я знаю, как из больницы ухитрилась сбежать моя помощница. В качестве дикого зверя она сильна, но слаба, как человек.

Раздражала ее любознательность в отношении меня. Она не задаст лишнего вопроса, но, чтобы узнать от кого-либо необходимую информацию, этому существу не обязательно расспрашивать его. Пытается найти мое слабое место. Надеюсь, она проживет дольше остальных моих сотрудников.

Я пока еще не представлял, где именно прячется Карро…

Вы видели такое не раз. Лицо одержимца неуловимо меняется, он становится сам себе чужим, впадает в истерику, не владеет собой или с каменной мимикой предпринимает невозможные, страшные и неожиданные действия. Тот, кто еще недавно казался вам милым, совершает подлость, будто это – в порядке вещей. Говорите себе: оказывается, я плохо знал его. Но куда интереснее, что в моменты этой жуткой откровенности выходит демон. И если вам по несчастливому стечению обстоятельств хорошо известно, как ловить их, вы понимаете, что они невозможно вещественны.

* * *

Саша вошла в квартирку. Ей открыла худенькая, большеглазая старушка, которая при ярком свете электрической лампы оказалась сорокалетней женщиной с пепельноседыми, кое-как собранными в пучок, волосами. Кристиан действует примерно одинаково на всех представительниц прекрасного пола, даже если они сломаны. В глазах женщины также на мгновение загорелся огонек восхищения, испуга и удивления. Потом остались лишь испуг и настороженность:

– Вы из газеты?

– Да, – подтвердил Кристиан. – Это моя помощница. Можно войти?

Женщина посторонилась, впуская гостей. Дома у нее было чисто и почти уютно, но пусто до внутреннего щемящего озноба.

Кристиан начал задавать ей вопросы, на сей раз позволив Саше изучать мимику женщины и иногда самостоятельно спрашивать что-нибудь.

Из их небольшого похода выяснилось, что, как минимум, две похищенные после смерти их ребенка страдали бесплодием. Они ничего не помнили и знали большую часть своей жизни со слов знакомых. Память так и не вернулась к ним даже намеками.

В основном, Саша молчала, делая записи в блокноте. Кристиан заметил, что она пишет много, долго и сосредоточенно.

«Ей сломали волю. Она верит каждому нашему слову. Кажется, абсолютно наивна и может отдать кому угодно все. Хорошо, что за ней присматривает неплохая медсестра. Я не понимаю, что это за промывка мозгов, и какой в ней смысл. Она кажется совершенно потухшей. В ней ничего не осталось, кроме полной покорности обстоятельствам и безразличия».

Карро плодит детишек. Но Александра права – какой во всём этом смысл?

При встрече с той женщиной они не узнали, казалось бы, ничего нового. Саша была подавлена своей ошибкой в анализе портрета преступника. Она упорно ломала голову над тем, каким образом к нынешним выводам прибавить лилии. Чертовы белые цветы резко выходили за все рамки портрета, не вписывались в психологические границы, казались аляповато-неуместными, лишними, словно они возникли из ниоткуда. В ее блокноте несколько раз жирно был обведен список:

– Они все бесплодны,

– Они все лишены воли и памяти,

– Куда деваются остальные пропавшие?

– Зачем они присылают лилии? Это способ с кем-то переговариваться? Шифр?

– Следы насилия отсутствуют.

– Почему именно слендермен?

– Кого боится заведующий?

Будучи в этом заторможенном состоянии, недоумевающая от того, почему Кристиан не распекает ее за ошибку, она поехала с Фишером к моргу, где работала Вера.

В криминалистическую лабораторию вошла Саша, подталкиваемая своим шефом, который решил заглянуть туда позднее. Впихнув в помещение помощницу, он куда-то исчез, как обычно, не пожелав давать объяснений.

Саша встретилась с Верой взглядом, и ее лицо озарилось слабой, смущенной улыбкой:

– Я пыталась его отговорить, но он заявил, что если с вами пообщаюсь я, то вы ему поможете.

Она нахмурилась с видом утомленной суперженщины, которая намедни спасла от чудовища весь город, а теперь кто-то просит передать ее салфетку. Наконец, местная царица мертвых милостиво махнула рукой:

– Возьми-ка с вешалки халат и заходи, у меня всё равно перерыв, а заняться нечем. Значит, он взялся за новое дело?

– Нет, у нас отпуск.

– Это как-то связано с тем, что увидев вас обоих, я вас не узнала? Впрочем, Крис сказал, что вас тут не было и вопросов я задавать не должна, – она вздохнула. – Во что он пытается ввязать вас, девушка?

– Понятия не имею, – простодушно улыбнулась Саша. – Он занят химией в последние дни. Нужно проверить два образца на предмет их состава.

– Мне не стоит спрашивать, откуда они, – Вера таинственно кивнула и, помедлив, осторожно произнесла: – Ты знаешь, что мы с Крисом пошли в одну школу?

– Нет, – удивилась девушка неожиданному повороту разговора.

– Дима был в выпускном классе, а мы с твоим братом учились в одном. Потом попали в один университет, но на разные курсы. Не то, чтобы неразлучная троица, но пересекались, понимаешь?

Саша не имела представления, к чему ведет патологоанатом, и выразила это мимически вопросительно приподнятой бровью.

– Фишер – талантливый следователь, хотя и со странностями в манере работы, но по части людей хуже существа не придумать. Ты знаешь, сколько у него было помощников? Я насчитала пару десятков за полтора года, но их, возможно, больше. Я говорила каждому из них и сообщу тебе: все эти люди, проработав с Кристианом около месяца, исчезали по загадочной причине. На троих есть заявления в розыск. Черта всех остальных – отсутствие друзей и родственников. Фишер – безобиден, он почти не стрелял на заданиях, какими бы они ни были, избегал конфликтов. Но он – неаккуратен и небрежен к людям, он запросто подставляет их под удар, – Вера говорила спокойно, но с некоторым предупредительным нажимом, поглядывая на Сашу, дабы проверить, какой эффект вызвали ее слова. Но его не было. Девушка стояла, опустив глаза, слушая, не выказав ни трепета, ни взволнованности.

– Я приняла это к сведению.

В помещение вошел Кристиан, и у Саши не было сомнений, что он слышал каждое слово Веры. Не обнаружив по этому поводу ни малейшего интереса, он сказал:

– Первый образец, думаю, сперма. Второй, скорее всего, наркотики или какие-то сильные препараты.

Он проинструктировал патологоанатома относительно работы с уликами и стремительно вышел из помещения. Он улыбнулся Вере на прощание, но она в ответ только губы поджала. Фишер крайне редко улыбается людям с добрыми намерениями за душой.

Я всегда звал ее Занозой в моей жизни. Заноза с длинным носом. Она полезна, но, если из-за нее моя работа станет менее эффективной, придется что-то с ней сделать.

Улыбка резко погасла, тигриный взгляд ошпарил льдом. Вера осталась неподвижна.

К машине Кристиан и его помощница шли молча.

– Есть вопросы? – он, наконец, прервал эту тяжелую тишину.

– Она не сказала мне ничего, чтобы меня удивило. Думаю, своих помощников ты убивал.

Она вспомнила усталое его лицо, покрытое пудрой смертельной бледности, ненормально огромные зрачки и… затравленность? Отчаяние? Тайное бешенство? Что-то страшное, зудящее на языке, готовое сорваться грубым, неуместным определением. Примерно нечто похожее было недавно, когда он застал ее на балконе. Глядя на него в этом состоянии, она на секунду почти перестала его ненавидеть, потому что… Но дальше рассудок Саши буксовал и работать отказывался.

«Не читать его», – повелительно напомнила своему любопытству она, опасаясь, что Кристиан почувствует специфическое внимание в свою сторону.

Вместо того, чтобы ехать домой, он повез девушку в биллиард. Собирался там учить ее стрелять. Какая в этом логика, Саша не улавливала, но предполагала, что она есть. Должна быть.

Понизив голос, она иронично заметила:

– Не по живым мишеням палить собрался, надеюсь?

– Нам не понадобится огнестрельное оружие.

Сумасбродное воображение Саши немедленно изобразило сценку, где они с Кристианом носятся по залу с водяными пистолетиками и распугивают посетителей. Ей сделалось жутковато, и она снова испуганно посмотрела на своего загадочного босса.

– Кристиан, я не хочу спорить с мастером, но ты уверен, что можно научить человека стрелять без оружия и в бильярдном зале?

– Я же – предсказуем, вот и попробуй просчитать ход моих мыслей!

Оказавшись в незнакомом помещении тесноватого клуба, из которого раздавалась бархатная хрипотца блюза, Саша попыталась сделаться максимально невидимой – так она всегда себя вела в неисследованном пространстве. Кассир у гардероба в бильярд даже сначала насмешливо спросил, с кем именно собирается играть Кристиан. Увидев за его спиной тощую, кривоватую девицу, он только протянул озадаченное: «Ага, понятно».

Детектив бегло объяснил Саше правила, но добавил, что во время тренировки ей главное – попадать в лузы. Девушка аккуратно пару раз предупредила, какого уровня ее нулевой физический интеллект и с нажимом спросила: «А, может, не надо?» Но Фишер остался непреклонен.

Могло быть куда хуже. Она всего лишь пару раз с грохотом уронила кий, задела им люстру, едва не потеряла один шарик, и кончилось тем, что девушка, пугливо съежившись, села на диван, намереваясь не покидать своего убежища в ближайшее время во имя общего блага.

Вроде бы, она видела по телевизору, как играют в бильярд, и думала, что ничего сложного в нём нет, но на деле выходила целая наука, вроде шахмат.

Кристиан не сдавался. Он в седьмой раз терпеливо разложил шарики на столе в треугольник и поставил перед ними один белый, который начинал внушать Саше мистический ужас. Она повторяла про себя единственное запомнившееся правило: не закатывать черный, бить только белым шаром по другим. Больше всего ей хотелось ударить Фишера кием, и она делала это словно бы случайно, понимая прекрасно, что рискует, и детектив видит ее намерение.

Саша всё еще не понимала, причем здесь стрельба, но задать свой вопрос не успела. Кристиан велел ей встать рядом и взять кий. Перевернув его в ее руках правильным концом, он вздохнул и спокойно объяснил:

– Правая ладонь максимально расслаблена. Смотри, чтобы она не дрожала и не ходила из стороны в сторону. Левая нужна для прицела. Помни это и представь, что ты снайпер, целясь в шар.

И тогда Саша начала понимать несколько удручающих вещей. Во-первых, правая рука отказывается ей повиноваться. Она напрягается, словно в любой момент придется хватать нож и защищаться. С «прицелом» в качестве левой ладони оказалось проще – она лежала, поддерживая кий, как положено. Во-вторых, Кристиан порой подходил и держал ее правую руку в своей, тогда она не видела уже ни кия, ни стола, ей бы дышать начать, потому что животная злоба окрашивала все перед глазами в багровый цвет. В-третьих, это и впрямь было очень похоже на стрельбу. Кий – снайперская винтовка. Шар – цель. Отличие в том, что нужно геометрически просчитать траекторию и хорошо подготовить силу удара.

– Не получается, – нервно призналась Саша через пятнадцать минут. – Правая рука уже болит. И… отойди от меня. Раздражаешь.

– Тебе не приходило в голову, что ты можешь целиться, представляя себя мной? Смотри внимательно.

Саша остановила на нем взгляд, разборчиво изучая его взгляд и положение ладоней. Она увидела на несколько секунд хищно расширившиеся зрачки, плавный и неторопливый прицел и резкий, как бросок кобры, выпад правой руки. Кий звонко щелкнул по шару, тот неминуемо столкнулся с другим. Последний шар отправил в угловую лузу цель, намеченную Кристианом. Саша, заинтересованно нахмурившись, взглянула на стол, выбрала «мишень», затем нагнулась, прицелилась…

Она почувствовала полную неподвижность своих рук, уверенность в теле и бесконечную силу. Это вызывало наслаждение, сравнимое с физическим.

Белый шар ударил по красному, изящно подтолкнув его к боковой лузе. Но он в нее не закатился, а нерешительно остановился на самом краю. Саша разочарованно вздохнула.

– Ну, ты в первый раз по нему попала, – снисходительно констатировал Кристиан, глядя на стол.

Она начала понимать, что Фишер опять в утеху себе треплет ей нервы.

– А ты невнимательна, верно? Твои руки не дрожали. То есть, стрелять ты можешь. Это умение тебе пригодится, так что продолжай тренироваться. Наловчишься, и мы сыграем по-настоящему.

– В каком смысле – мне это понадобится? – медленно выговорила она.

– Если ты – со мной, то не должна быть балластом. Как только ты один раз обыграешь меня в бильярд, я отведу тебя в тир, – и поспешно присовокупил, глядя на кий в ее руках: – Однако, сие монументальное событие произойдет нескоро.

* * *

«Крис, я не знаю, куда ты влез и что это за эксперименты, но прекращай их. Прекращай немедленно! Я пересылаю результаты, они зашифрованы нашим обычным способом. И клянусь, еще раз ты потревожишь меня этим вопросом, я приму меры. Ты знаешь, я это могу. Не звони и не пиши мне какое-то время.

Теперь по делу. Биологический образец ничего особенного не представляет. Как ты и сказал, это сперма. Она принадлежит некоему Виталию Самойленко. Привлекался, отсидел полтора года условно за хранение легких наркотиков. По молодости дело было, первая судимость, видимо, кто-то вмешался, и долго парень не сидел.

Второй образец, Кристиан, более интересный. Изучи отсканированные бумаги. Если ты меня о них спросишь, я ничего не знаю. Бумаг не существует больше. Образца тоже больше нет ни одного, нигде.

Кое-какие связи в убойном отделе могут прикрыть грязные следы твоих мерзких делишек, и отец вмешается в крайнем случае, но, Крис, учти, если из-за тебя у ФСКН сорвется какая-нибудь операция или ты кого-то подстрелишь, никто уже не поможет. И я первая брошу в тебя камень».

– Да, ты что, – пробормотал Кристиан скучающе и несколько меланхолично, щелчком компьютерной мышки удаляя письмо. Перед этим он скачал все документы на переносной диск.

– Что это с ней? – недоуменно прошептала Саша. – То белое вещество… это какие-то наркотики?

– Кокаин. Но Вера бы не стала паниковать из-за обычного кокаина. Подумаешь, это – Москва, тут все так или иначе хоть раз принимали стимуляторы, – он говорил медленно, читая какие-то данные в таблице. Саше они казались таинственными иероглифами.

Кристиан выдохнул, посмотрел куда-то в сторону, аккуратно сложил листы в стопку.

– Хорошо, что я принял меры предосторожности. Никто не должен знать, что мы занимаемся этим расследованием.

– У нас есть мотив? – прошептала Саша, как загипнотизированная, не отводя от него глаз.

Он переглянулся с ней:

– Сам по себе кокаин обычный, но там есть странная примесь из синтетической биодобавки. Я ее уже встречал. Там не всё соединение, только частички, намеки. Словно кокаин делали в той же лаборатории, что и добавку, причем, довольно кустарно и неряшливо. С этого момента я постараюсь, чтобы ты больше ничего не узнала.

– Эй! – возмутилась она. – Так не честно!

– Ты хочешь жить?

Он так на нее посмотрел, что Саше на секунду показалось – он беспокоится.

– Я сказал – тебе ничего больше нельзя знать. Сосредоточься на лилиях, это твоя основная задача.

– Я просто хочу работать в интересах дела. Я не вру, я могу быть полезна, и смерти я не боюсь, – она пыталась говорить спокойно и дать ему понять, что сейчас искренна, и ее действительно зацепила загадка.

– Мне всё равно, боишься ты смерти или нет. Твоя гибель мне сейчас не нужна, – сухо ответил он. – А теперь выйди.

– Ты и себя опасности подвергаешь?

Он молчал.

– Хоть намекни!

Он подошел к ней прижал ее к стене, держа за руки.

«Нельзя шевелиться. Нельзя говорить. Нужно сохранять спокойствие».

В желтых глазах медом сверкнули глубокая печаль и усталость. Он с полным безразличием ее отпустил и вздохнул, словно пытаясь достучаться до умственно отсталого человека:

– Ты нужна мне живой. Больше повторять не стану. Если понадобишься – скажу. Мне не нравится тебе угрожать. Недавно ты заставила понять, что в чём-то способна быть равной мне, – добавил он неожиданно. – Не провоцируй меня. Не заставляй меня думать, что на тебя можно воздействовать только как на животного – угрозами.

В то время, как все люди видели Кристиана симпатичным парнем, Саша видела существо с черной головой вечно слюнявого добермана, у которого сгнили глаза. Саша чувствовала от него запах мертвечины. Она видела, что у него вместо рук когтистые лапы, и в них запеклась кровь. Древний Анубис. Сквозь безупречную белую кожу его тела для нее просвечивали кости и сосуды – гнилые, темно-бурого цвета. В его клыках застряли куски человеческой плоти. Так она воспринимала его физически и искренне испытывала отвращение. Она воспринимала так не только его. В больнице способность видеть вместо людей ассоциативные образы усилилась настолько, что порой ей было сложно контролировать крик ужаса в своем горле.

Саша ненавидела смотреть в зеркало.

И она ненавидела Кристиана. Поэтому то, что произошло потом, было продиктовано следующим алгоритмом мыслей:

Во-первых, он знает, что тактильность – ее слабое место и постоянно будет на него нажимать дальше, если она это не оборвет на корню.

Во-вторых, он нарочно провоцирует ее, поэтому Саша велела себе сохранять спокойствие.

Ее лицо сделалось каменным. Она преодолела два шага между собой и крепко взяла в руку когтистую, ледяную лапу Анубиса. Это было противно, это обжигало до боли, но она стиснула лапу, глядя на него с вызывающей ненавистью.

Кристиан посмотрел на свою руку, а затем ловко и мягко её высвободил:

– Держись от меня подальше. Ненависть не делает тебя сильной. Она делает тебя похожей на меня.

* * *

Курсор на мониторе целых полминуты не двигался над почтовым адресом со странным никнеймом VEIDER. Лицо Кристиана исказилось настоящей злостью прежде, чем он нажал на него и выбрал вкладку «написать». Печатая короткое сообщение, он ощущал, как внутри грудной клетки растекается удушливая горечь злобы.

«Если сом вынырнет наружу или рыбак надолго уснет, а также в том случае, если он проявит неосторожность, ты вступишь в действие.

За тобой должок, помнишь?»

Следовало усилить систему личной безопасности, отца посвящать нельзя, оставался только Он. Спустя годы молчания, Он не сменит адрес своей почты и послушно выполнит всё, что скажет ему Фишер. Ведь должен Он смертельно много, если отбросить какие-либо аллегории и эпитеты.

После того, как Саша пришла в себя, Кристиан отвез свою помощницу в небольшую квартиру в районе Бунинской аллеи. Угрюмый двор был лишен фонарей и консьержки, в его тесном подъезде пахло мочой. Мебели, впрочем, в квартире тоже почти не было, и Саша догадалась, что это – квартира-однодневка, арендованная на короткий срок.

Кристиан отдал ей ключи от квартиры.

– Сегодня останешься одна. Считай это еще одной проверкой.

– Ты можешь не вернуться?

Кристиан ответил, но не на вопрос, а сам себе, размышляя вслух:

– Человеку, вроде тебя, здесь скучно сделается, особенно, если всё время изображать на кухне естественное продолжение табуретки. Можешь пролистать бумажные папки с делами – я взял их для тебя, натренируешь аналитический механизм эмпатии или просто отвлечешься, когда мозг начнет гудеть от работы. Телефон будет звонить – трубку не бери. Если кто-то явится – не открывай, свет зря не включай. В этой квартире тебя не найдут, она замешана в деле о террористическом акте. Больше сюда не придут, но официально она еще опечатана.

Саша не отвечала, придирчиво изучая эту неподвижную мимику в попытках найти там хоть что-то – беспокойство, тревогу… Безрезультатно.

– Я заеду за тобой завтра к восьми часам утра, приведи себя в порядок.

– Ты уходишь прямо сейчас?

– Да. И шею мне покажи, – он дотронулся до ее подбородка, хмурым взглядом изучая рану, после чего отметил, словно делая ей комплимент:

– Хрупкое, но очень выносливое тело – рана заживает быстро и с температурой от переохлаждения справилась замечательно.

«Чувствую себя качественной иномаркой», – подумала она.

Фишер повернулся к двери и неожиданно заговорил прохладно, тихо и отчетливо:

– К сожалению, второе дело, в котором ты замешана, находится на критической отметке по уровню опасности. Будет справедливо и разумно для обоих, если я дам тебе шанс скрыться. Но только хорошенько запомни, эта возможность уйти совсем – единственная, и больше такой не представится, – он повернулся к ней, в этом движении было что-то от разворота аллигатора в сторону добычи. Гадкий, злой оскал оживил его глаза, но Саша ровным голосом, невозмутимо смотря на него, произнесла:

– На сей раз верю. Видимо, всё паршиво. Хорошо, Крис, я подумаю.

– Оставшись, ты тем самым крепко привяжешь себя ко мне.

Саша холодно уточнила, чуть поднимая подбородок и вытягивая шею, чтобы казаться хоть немного выше:

– И уволиться, конечно, не выйдет?

– Ты всегда останешься в зоне моего влияния.

Она сурово прошептала:

– Может, я заодно и как-нибудь иначе тебе нравлюсь?

Кристиан посмотрел на нее слегка удивленно.

– Посмотри на себя, я не вижу в тебе особь женского пола. Твои намеки глупы и неуместны.

За это я и не люблю девушек. Они ищут личный подтекст там, где его нет. Они ищут его, даже если он им не нужен.

Не прощаясь, он закрыл за собой дверь, после чего ледяная атмосфера напряжения аванпоста перед обстрелом, всегда являвшаяся неизменным спутником этого страшного человека, беспомощно и быстро рассеялась. Вокруг сделалось неправильно и натянуто пусто.

Саша отошла от двери, оперлась спиной на стену и медленно-медленно сползла на пол, закрыв глаза. Могло показаться, что ей плохо, но на губах ее постепенно появилась блаженная, слабая улыбка. И первое, чего захотелось – уснуть в пустом помещении, укутав душу в теплое осознание собственной ненужности, одиночества и незримости для прочего мира.

Покинув квартиру, я мысленно попрощался с Александрой навсегда и без сожаления, как привык, вообще, со знакомыми, приобретаемыми во время расследований. Я предупредил ее, был откровенен, предоставив ей выбор, и ожидал, что девица исчезнет. В конце концов, глупо не воспользоваться таким шансом.

Этот недостаток критичен – она слаба. И уйдут годы на ее тренировку. Выходит, она погибнет. Следовательно, проще отпустить ее и пользоваться иногда ее услугами на расстоянии, параллельно продолжая искать нужного профайлера. Не хотелось бы, но я не рассчитывал наткнуться на дело такой сложности столь быстро. Есть риск, что она попытается мне отомстить, но я в любой момент могу ее уничтожить и держу ее жизнь за горло.

А жаль. Будь она немного более сильной…

Квартира, считавшаяся для Фишера условно «домом», располагалась на конце салатовой ветки метро. Она кому угодно могла бы понравиться с первых описательных слов. Тихо, река рядом, а с высоты, глядя на небольшой парк, иногда кажется, что мир и в самом деле еще живой. Но это и единственные плюсы, ибо в комнатах было холодно, не слышно ни оживленного голоса, ни смеха. Темные, высокие, пустые стены, чистый, черный кафель, сквозняк гуляет по-хозяйски.

Когда-то квартира была трехкомнатной, но во время ремонта два помещения удалось объединить в одно просторное до бессмысленности, оснащенное звукоизоляцией и вытянутое. Здесь царили особенно густые сумерки из-за непроницаемых жалюзи. Из мебели тут было только высокое – от пола до потолка – зеркало, карта России во всю противоположную стену, исчерченная и усеянная листочками с пометками мелким почерком, и качественная стереосистема. На кухне стояла невысокая холодильная камера и пустая барная стойка. В комнате главенствующее пространство было отдано исполинскому книжному шкафу, узкий и жесткий диван ютился напротив него. Рядом робко пристроился кофейный столик на колесиках, усеянный стопками литературы, касающейся энтомологии и журналами по хирургии. Из-под них выглядывал томик о татуировках древних народов на английском, а рядом небрежно лежало пособие по обработке древесины. На полках можно было найти не менее диковинную литературу. Большинство изданий выглядело так, словно там постоянно делали пометки и оставляли закладки. Целая полка принадлежала тонким тетрадям с конспективными записями по самым различным отраслям прикладных наук.

Нет, это не дом и даже не рабочее место, а что-то вроде площадки для взлета его интеллекта, вынужденная дань физиологическим потребностям – не более.

Он снял на ходу рубашку, завязал волосы в хвост и вошел в большую комнату. Крис хотел подытожить все, подумать, сосредоточиться на алгоритмах дальнейших действий. Он включил стереосистему, и из хороших колонок заиграла композиция Third Realm – «She’s Му Addiction», создающая необходимый ритм мысли – медленный, тягучий, но уверенный и непреклонный, как танк. Плавные, гибкие движения тела копируют работу ассоциативного мышления, глаза закрыты, и весь он целиком уже не человек, а символ собственного внутреннего поиска.

* * *

Саша пролистывала дела, раскрытые Кристианом, чьи-то беды, надежды и мысли текли мимо ее взора магазинной очередью.

Пропавшая девочка по имени Анжелика привела Кристиана к торговцу детьми. Цыган. У самого пятеро и одна жена, которая помогала ему вести дела. На фото человек с очень темной кожей, круглыми, печальными глазами и пышными, почти сталинскими усами. Дело было раскрыто, но почти полсотни детей так и не нашли.

Молодого ветеринара убили подростки – от четырнадцати до шестнадцати лет. Убили за то, что женщина запрещала им мучить дворовых котов. Избили ее до смерти. Всех нашли, сидят в колонии, родители пытаются их вытащить и валят вину на судебный произвол жестоких властей.

В Сибири директор школы насиловал своих учеников. Об этом знали все, включая некоторых родителей, но никто ничего не предпринимал. Когда директора закрыли, благодаря Кристиану, школа лишилась существенных финансовых вложений с его стороны, и ее пришлось распустить. Больше школ в селе нет, и теперь всем придется ездить далеко, за город. У директора честные, небольшие глаза, аккуратный костюм и довольно хрупкое телосложение. В камеру он смотрел слегка вопросительно, до конца не веря, что его всё-таки поймали, словно не безразличие кого-то к судьбе детей стало для него шоком, и он не может заставить себя его осмыслить.

Пятидесятилетняя женщина умерла от того, что ей на голову обрушился потолок. Она жила на окраине Архангельска. Пять лет власти обещали ей другое жилье. Обещание выполнили, и женщину планировали переселить в дом по соседству – такой же нищий и с наполовину ушедшим под землю первым этажом. Проблему осветили на телевидении еще до того, как пенсионерка умерла, новость промелькнула в передаче между встречей глав государств по вопросу проблем с Израилем и большой автомобильной аварией за МКАДом. Про новость забыли сразу, как закончилась передача. Через месяц женщину раздавил потолок. Умирала она медленно под завалом, на помощь никто не пришел, сверху люди не жили. Потом новость осветили еще раз, но это произошло в праздники, и никому не было до произошедшего дела. Дом так и стоит. Там всё еще живут люди. Кристиан окрестил дело несчастным случаем и расследование провел скупо. Позже в том же городе почему-то повесился партийный товарищ мэра, который по странному совпадению как раз был ответственным за программу переселения людей в новые дома из аварийных… После этого сам мэр скоропостижно улетел заграницу в бессрочный отпуск.

Дел Кристиан взял на себя много и работал с четкостью конвейерного механизма без выходных. Календарь его рабочих дней не знал отпускных пробелов. Те, что имелись, наверняка никакими днями отдыха не являлись, и Саша поймала себя на том, что ей интересно, какими делами он занят в это время. Это сопровождалось тайным опасением когда-либо оказаться в качестве соучастницы подобных дел, опасением окончательно преступить черту закона.

Саша ясно представила себе панику и отчаяние женщины, заживо погребенной под потолком своего дома. Она услышала, как за окном, в который дул сквозняк, воет ветер, и безразличие, с которым ветер, небо и тишина были к ней безучастны, все это наполнило Сашу недоумением на человеческую жестокость. Это причинило ей боль, разорвавшуюся осколочной бомбой в центре солнечного сплетения, и ядовитыми миазмами распространившуюся по телу.

Она почувствовала, что больше не в силах читать, и закрыла папки.

Где-то над ее головой в квартире скрипуче заплакал ребенок, Саша поняла, что у нее очень болит голова от муки безбожного бытия, проницающей мир. Тоскливо посмотрев на голодную мглу за окном, она подумала о Кристиане и в который раз позавидовала безупречности, с которой он мог не обращать внимания на страдания мира.

К крику ребенка присоединился вопль второго – более осмысленный, то ли возмущенный, то ли обиженный. Словно они пытались переорать друг друга. Голосов взрослых слышно не было.

Саша закрыла глаза, наощупь нашла возле себя наушники, торопливо надела их, чтобы не слышать, как надрываются, заявляя о себе, чужие жизни. Она поймала себя на странном отвращении к этим крикам и к себе за то, что оценивает семью сверху по этим ничтожным признакам.

«Не падай туда», – велела она себе, встряхнув головой.

Самым загадочным виделось ей дело, окрещенное одной из помощниц Фишера «Смешливый валет». Кристиан помогал полиции поймать наемного убийцу, имевшего обыкновение оставлять после себя карту, на оборотной стороне которой тот рисовал улыбку. За ним он гонялся целый месяц – пришлось долго и далеко ездить по стране, преступник мастерски скрывал свою личность. В конце Кристиан упустил добычу, несмотря на то, что нашел ее. След просто оборвался без всяких объяснений.

– Ты нарочно позволил ему уйти, верно? – прошептала Саша, щурясь. – А ведь он был безжалостным душегубом… Чем же ты руководствовался?

«Он круглосуточно смотрит во тьму и манит за собой меня. Если я останусь – не выживу. Если уйду, смогу начать собственную судьбу заново».

* * *

Северный, дряхлый вечер еще не до конца овладел небесами над городом, когда Кристиан вышел из машины, чтобы вновь посетить скорбный дом. Застывшие ветви умерших на зиму деревьев корявыми лапами навевали плохое предчувствие.

Когда детектив ступил на второй этаж центрального крыла здания, первое, что он увидел, была притягивающая к себе всеобщее внимание эффектная, высокая и стройная брюнетка с короткими, вьющимися волосами. Она общалась в коридоре с пациенткой. У незнакомки было скуластое, запоминающееся лицо актрисы с выразительной мимикой. Ее украшала натуральная косметика, уши у нее не были проколоты, а на ее правой руке красовалась изящная татуировка в виде кольца.

– Здравствуйте, – Кристиан вклинился в разговор после того, как больная испуганно скосила взгляд в его сторону.

Женщина посмотрела на него пренебрежительно, оценивая тонкие черты почти юношеского лица, длинные волосы и ладони конической формы аристократа.

– Вы кто? – с грубоватой требовательностью осведомилась она.

– Наше агентство расследует дело о сбежавшей отсюда пациентке, – небрежно солгал детектив.

Она посмотрела на него с легким прищуром:

– Восхитительно, и причем здесь я?

– Кто-то в этой больнице промышляет похищением женщин определенного типа для опытов над одним препаратом. Он основан на хитром биологическом соединении. Очень… специфическом. Чтобы его достать, нужно серьезно постараться. Действует довольно примечательно – человек может потерять память, волю, стать совершенно послушным на короткий срок. Но организм женщины, потерявшей ребенка, отличается по гормональным признакам от всех прочих. Благодаря им, препарат действует интенсивнее. Правда, опять же, недолго. Я только не понимаю… причем тут лилии. Я знаю, что отбор проводится здесь, в подвале. Потом материал выбраковывается и выбрасывается, либо проходит на вторую ступень испытаний. То есть, женщин куда-то увозят. Сбежавшая пациентка, как выяснилось, узнала нечто важное, память-то ей стерли, но, видимо, дали недостаточно препарата, потому что она осталась в своем уме. И теперь ее нужно найти, чтобы исправить положение. Я немного нажал на рычаг, в смысле – на здешнего заведующего, – он продолжал говорить, в то время, как лицо женщины ничего не выражало. – И сегодня вечером к нему из квартиры приехали вы. То есть, вы обладаете нужной мне информацией.

– Вы несете какую-то откровенную ахинею, – смеясь тихо, пробормотала она. Она не выглядела напуганной, а только снисходительно-добродушной.

– Сначала я понятия не имел, что делать, а потом просто поехал к доктору на квартиру. Я знал его адрес, потому что побывал у него в кабинете, – небрежно добавил он. – Нынче важные документы бросают где ни попадя, честное слово.

– И что из того? Я не могу приехать и проведать мужа? – похоже, ситуация ее веселила.

– Просто вы предпочитаете женщин и считаете своего мужа бесхарактерным тюфяком. Едва ли у вас с ним дружеские отношения. Могу вас понять, вы сейчас злы. Нужно быть идиотом, чтобы вообще пустить на порог клиники частных детективов.

– Ноу вас ни одной улики, ни одного прямого имени, ни единого доказательства, – прошептала она. – Не так ли, Кристиан?

Она поступила так просто из любви к театральности и теперь наслаждалась триумфом. Фишер сдвинул брови.

– Камеры вас зафиксировали. И сразу после вашего появления за вами обоими отправили парочку наших людей. Угадай, где они сейчас?

– Классика, – проронил Фишер. – Шантажировать с помощью женщины.

– Это – не шантаж, – улыбнулась она. – Это – констатация факта. Сейчас тебя допросят, потом убьют. Ее убьют позже… Или чуть раньше. Мне всё равно. Надеюсь, вы попрощались на хорошей ноте.

Кристиан почувствовал, как в шею ему сзади впивается игла шприца.

– Мне нельзя колоть наркотики, – пробормотал он лишенным выражения голосом.

– Конечно. Никому нельзя. Они же такие вредные.

– Вы идиоты. Вы… даже не представляете, что натворили, – Кристиан потерял сознание, словно его отключили, нажав на кнопку.

Женщина задумчиво над ним склонилась:

– Сколько клоназепама ты ему вколол, бестолочь? Заведующий беспомощно пожал плечами:

– Норму. Как обычным больным…

– Это не аллергическая реакция, – нахмурилась она. – Теперь отволоки его в подвал. Мне уже позвонили, сказали, девчонка у них, всё в порядке. После этого ты сиди в кабинете и работай, ничего больше.

– За всем этим стояла ты… Я догадывался, – лепетал врач.

– Заткнись, солнышко, а то еще случайно научишься использовать мозг по назначению и перепугаешься до смерти, – фыркнула она.

* * *

Мне нельзя наркотики не потому, что они вредные, тупая ты тварь!

Небольшая доза стимулятора, вроде кокаина или амфетамина, вызовет у меня агрессивный маниакальный психоз. Курить мне нельзя, потому что я впадаю в бешеную раздражительность. Ни в коем случае нельзя пить. Единственный позволенный мне наркотик – кофеин, потому что с его действием я способен справиться сознательно.

Чем сильнее наркотик, тем хуже.

И всё равно, прежде, чем ставить медикаментозные эксперименты на своем противнике, ознакомьтесь с его медицинской картой…

На плиточный, разноцветный пол ручейками струилась кровь. Она текла из рваной раны, словно из душа – вот во что превратилась шея женщины. Голова ее, вырванная из тела с частью позвонков и ниточками связок, а также красно-бурыми лентами мышечных волокон, валялась вниз лицом в луже собственной крови. Тело свешивалось со стула, а под ним, запрокинув голову и глотая кровь, сидел демон. Потом он приподнялся, покачиваясь, слепо глядя перед собой черными глазами, взял в руку голову и швырнул ее в показавшегося медбрата. Затем в него полетел скальпель. Во второго медика полетели ножницы. Сопровождаемый их криками, Кристиан невозмутимо нагнулся к валявшемуся в крови травматическому пистолету с небезопасными пулями и небрежно выстрелил в шею между ключицами еще одному медбрату. Как голову курице отрубил.

В начавшейся панике путь Фишера усеивали трупы. Он убивал тех, кто вставал у него на пути, пока не дошел до кабинета заведующего, который собирался в ужасе звонить в полицию. Когда он увидел Кристиана с окровавленным лицом, черными глазами и всклокоченной гривой волос, трубка выпала у него из рук.

Фишер улыбнулся, подошел к нему и начал пистолетом выбивать ему зубы. Словно белые камешки, они со стуком падали на стол и пол. Затем Кристиан выстрелил ему в глаз, постучал его головой о пол, вытаскивая пулю…

Через пятнадцать минут, когда к безумному дому подъедет отряд спецназа, его уже не будет. А еще не будет следов его пребывания в больнице – весь первый и подземный этажи клиники окажутся объяты пламенем.

Всё это было проделано Фишером без единого слова или вопроса. Все действия оказались слаженны, словно работала программа. Не было никаких эмоций, лишь улыбка на лице. Постоянная, счастливая, детская улыбка свободного существа.

Кристиан пришел в себя в четыре часа утра по дороге к квартире, в которой оставил Сашу. Он резко затормозил и схватился за голову, увидев, как мимо, отчаянно сигналя, промчалась иномарка. Ему хватило ума вымыть лицо и руки в снегу. В его машине всегда имелся запасной комплект одежды – все меры предосторожности давно отработаны им до автомата.

Стуча зубами, Кристиан переоделся на заднем сиденье, кое-как заставил себя сосредоточиться на дороге и просто доехать до места назначения. Для начала.

Он помнил пожар и много крови. Он уничтожил место улик, но сейчас пытался вспомнить то, что видел в подвале. Не получалось. Получалось думать о Саше. Не важно, что с ней сейчас, важно, чтобы ей не повредили мозг. Если она жива, конечно.

Если они ее уже убили, придется стереть всю эту историю с лица земли от начала и до конца. Стереть каждого врача. Работы будет много.

Я поступил очень плохо, убивая этих людей.

Я не должен был сжигать больницу. Я не могу проигрывать. Мне нельзя… нельзя быть неэффективным.

Из колонок BMW опять раздавались вопли, терзаемых в аду, хриплых гарпий под визги электрогитар. Кристиан подумал, что на это сказала бы Саша.

«Эта музыка не способна помогать думать. Она способна убивать. Ты просто выпендриваешься», – примерно так.

Кристиан нашел на сиденье телефон и позвонил:

– Привет, Сэм! Покорми за меня сома Франца Иосифа, если я не напишу в восемь часов.

– Всё настолько плохо? – голос на том конце связи принадлежал молодому мужчине, возможно, годящемуся Фишеру в ровесники.

– Я знал, на что подписывался.

– Что-то натворил?

– Как бывало раньше…

– Что? – изумился собеседник. – У тебя… у тебя не было срывов лет семь или больше!

– Наркотики.

– О, чёрт, – простонал голос в трубке. – Нужна помощь?

– Нет. Просто покорми моего сома в гостиной.

Спустя какое-то время он пробормотал с неохотой: – Ладно, покормлю. Но буду ждать твоих сообщений. – Ладно, – прошептал Крис, глядя в лобовое стекло своей машины, – я, наверное, может, напишу пару раз. Прощай.

Дихотомия света и тьмы в нём носила статус теневой войны, и это подразумевало шаткую стабильность в мятежной душевной организации. Он холодом между лопаток ощущал, что вот-вот сорвется в омут ледяной, восхитительно спокойной тьмы, откуда, как говорят некоторые, возврата не бывает. Что это означает – срыв в бессмысленное насилие больших масштабов или грядущее безумие – Фишер и сам не знал. Лишь регулярные поездки двадцать первого февраля на кладбище дабы кое-кого проведать, оттаскивали его от желанного падения. На сей раз Саша помешала ему совершить ежегодный ритуал. Поэтому Кристиан вновь ощущал балансирование своей души на цыпочках, затаив дыхание, глядя в бездну, смакуя момент перед полной аннигиляцией равновесия.

Нельзя убивать, если у тебя есть совесть. Это самоуничтожение. Если убить, испытывая угрызения совести, можно сжечь себя, я знаю, о чём говорю.

Если у тебя нет совести, ты можешь сохранять спокойствие, свойственное любому ничтожеству, и только тогда способен убить, не уничтожив себя. Это как речь Кришны в Бхагавадгите. И господь повелел Арджуне – храброму воину – убить свою семью и учителей, дабы он взошел на трон. Кришна поведал ему о великом даре – о безразличии…

Он сказал, что истинно благородный человек не печалится о смерти, ибо «я» невозможно убить.

Он сказал, что смерти нет, есть лишь переход.

Он сказал: убей их всех.

И Арджуна встал во главе великой божественной армии против тех, кто воспитывал его. И будет проклят тот, кто смеет осуждать, оценивать и пересказывать слова Кришны. Не думай, не мысли над ними, а только слушай и впитывай. Я и без того проклят, мне – можно, всем остальным – нельзя.

Так растут просветленные. Так же растут безумнейшие из убийц-фанатиков. Одно и то же писание можно использовать во благо и во зло. Кришна сделал из Арджуны зло. Вроде того, кто убил Махатму Ганди, прикрываясь этой проповедью.

Разница, сказала она, между дзэном и безразличием. Она сказала мне это, прямо и выразительно глядя мне в душу, требуя ответ и не собираясь довольствоваться малым. Тогда сияние озарило ее глаза.

Разница в наличии системы принципов, сказал ей я. Разница в том, что я не послушаю даже самого Бога, если он прикажет мне убить, ибо он сам вложил мне в сердце принципы, и я не способен их нарушить. Разница в том, что безразличному нужно только безразличие, и причина этому всегда найдется.

Я ехал и терзал себя. Я проклят, и мне нет прощения за то, что я сделал. Я растоптал то святое, что было вложено в меня. Я оставил ее, свой меч, своё сердце, своего судью. Ибо она судья мне, просто пока она не знает этого.

И прежде, чем назвать меня безумным, нужно вспомнить, с какой силой мы кричим, появляясь в мир. Мы кричим от ужаса и боли. Этот крик не умолкает. Если прислушаться, можно услышать, как вопит целый мир.

Кристиан неторопливо шагал к подъезду, из-под края капюшона его пальто-мантии выглядывали черные пряди волос. На его губах запеклась кровь. Сумерки скрывали его лицо. Он шептал совершенно спокойно:

– «Мудрые не скорбят ни о живых, ни о мертвых. Никогда не было так, чтобы не существовал Я или ты, или все эти цари; и никогда не будет так, чтобы кто-то из нас прекратил свое существование». Так сказал великий Кришна.

При этом он улыбнулся и потянул на себя дверь подъезда…

– «Знай же, что то, что пронизывает всё тело, неразрушимо. Никто не может уничтожить бессмертную душу. Душа неразрушима, неизмерима и вечна, лишь тело, в котором она воплощается, подвержено гибели. Поэтому сражайся, о потомок Бхараты», так он сказал, – он вошел на порог квартиры, сделал шаг, включил свет и неторопливо огляделся, словно всё вокруг него было хрупким и могло рассыпаться от одного его дыхания.

– Сражайся. Убивай. Ничто не имеет смысла. Всё сущее – вечные сны и игры богов, – лицо его исказила ненависть, но голос звучал ровно: – «И тот, кто думает, что живое существо может убить, и тот, кто думает, что оно может быть убито, заблуждается, так как истинное «я» не может убить или быть убитым». Так что убивай с улыбкой.

Затем Кристиан покачал головой, и в его скорбном взгляде читалась улыбка:

– Если бы ты услышала это из моих уст, то ударила бы меня еще раз, и хлесткий звук пощечины сопровождала бы гневная тирада. Ты бы сказала, что есть Закон Божий, и что в нём есть отличие Хаоса от Порядка. Если бы Богу было всё равно, он остался бы Хаосом. Но он соткал материю Вселенной, основанную на математически точных, как часы, законах и тончайших настройках. Поэтому я найду тебя. Где бы ты ни была, жива ты или нет…

«Они взломали дверь. Когда Александра услышала это, то схватила телефон. Звонить уже было бессмысленно, а на писанину времени не осталось. Она оставит здесь для меня то, что посчитает нужным, самое важное. Но сотовый брошен о стенку, его экран треснут. Она выбросила папки в окно, чтобы никто не нашел их. Дверь уже открывают. Отчаянная – она мчится на кухню, успевает запереться в ванной и включить там свет…»

Кристиан шагнул в сторону ванной комнаты и посмотрел на зеркало.

Там нарисован цветок, от него знак «=» и сообщение SOS.

Умница…

Я мог бы догадаться раньше, но у меня бы на это ушло больше времени. Тот, кто присылал лилии – не похититель. Он тот, кто пытается позвать на помощь.

Почему столь странным способом? Будь тут Александра, она немедленно объяснила бы мне это. А я – понятия не имею, и мне не интересно.

Затем она берет нож для самозащиты, тут весь край ванной в крови. Но ее ударили головой о металлическую ручку двери. Как минимум – сотрясение.

Они попытались тут прибраться, но разводы от крови остались, и след на зеркале слишком четкий, работали халатно. Сразу видно – дилетанты.

Впрочем, Александра не сказала ничего существенно нового. След к ее местонахождению нужно начинать от человека, который присылал лилии. От человека, которого держали в клинике, как помощника. Возможно, он аутист, это бы объяснило странную манеру заявить о произошедшем. Он не отличает главное от второстепенного, заостряет внимание на абстрактных символах и не может последовательно действовать. Но он знал маршрут, по которым следовало идти по двору, чтобы не светиться на камеру… И Александра сравнила его со слендерменом, потому что он пользовался огромной, садовой лестницей.

Кристиан вспомнил, как заведующий показывал им в подсобке инвентарь, среди которого как раз была одна складная лесенка. Он закрыл глаза, ощущая головную боль.

Местный больной. Имеет доступ к садовому инвентарю. При нём не боятся высказывать секретов. Он выращивает лилии. Каждый аутист помешан бывает на одном конкретном занятии. Они становятся в этом дотошны, почти гениальны, уделяют внимание тысячам мелочей и обязательно перемудрят.

Фишер открыл свой ноутбук, вставил туда флеш-карту из кабинета заведующего. Он отсортировывал фото пропавших от всех остальных, потому что скачал с компьютера врача почти всё, что было возможно. Массив информации вышел большой, почти мусорный, и весь его просмотреть не было никакой возможности. Теперь Кристиан знал, кого именно ему следует искать. Пациента клиники, возможно, больного аутизмом. Наверное, Саша как раз занималась составлением его портрета, чтобы отыскать в базе данных.

Будь у Кристиана на руках этот портрет, он бы мигом нашел нужного человека с его координатами. У него ушло примерно сорок минут на поиск, ноутбук постепенно разряжался, вскоре пришлось его выключить, но Фишер записал адрес.

Он выехал за город, едва минуло шесть часов утра.

Пришло сообщение от Сэма: «Ты еще жив?»

Кристиан ответил ему утвердительно и присовокупил: «Жди моего сигнала».

Домик, где жил психически больной по имени Федор, напоминал ведьмину избушку – старенький, кирпичный, с двумя комнатами и без чердака. Покосившаяся крыша была украшена мхом, потому что домик находился недалеко от вымершей деревни, почти в поле, Фишер едва отыскал его на карте.

Ленивый рассвет тускло озарял заснеженное поле. Неподалеку гудел в березах февральский студеный ветер. Большая часть двора находилась во власти потрясающе построенных, застекленных теплиц. За мутными стеклами было белым бело от красивейших лилий. Нежные цветы, обожаемые своим садоводом, обнимали теперь его тело. Какой-то нормальный человек взял кирпич у входа – он подпирал косяк у двери, замахнулся и ударил два раза. Почему именно два, Кристиан не понял. Бедняге хватило и одного.

Несчастный безумец казался младенцем, уснувшим в объятиях ангелов. Если бы только не алая кровь на белых лепестках. Он казался таким невинным и чистым, что это почти возвышало его над всем происходящим.

Месяц за месяцем этот человек срезал свои лилии, обагрял их кровью тех, кого должны будут похитить (ведь ему везде разрешали ходить, зная, что он не помешает), а потом, украдкой прячась от камер, бросал их на порог клиники. Он, не имея возможности взаимодействовать с людьми, нашел собственный способ. Отчаяние всегда находит язык, которым оно пытается дать о себе знать. Он один противостоял Карро. Он – безумный среди имеющих разум – один пытался помешать ему и был чист от демона.

Теперь теплица напоминала диковинное святилище сонного царства.

Беспомощные и обреченные на смерть без своего садовода, лилии должны будут погибнуть.

Детектив развернулся, закрыв за собой дверь теплицы. Нижнюю часть его лица его скрывал шарф, голову он прятал под капюшон с низким, опущенным до носа, краем. Кристиан обошел территорию, проверил, сколько осталось патронов и открыл дверь дома.

Он почувствовал, как от локтей к кончикам пальцев пробежались искорки теплого электрического тока – наслаждение перед возмездием почти щекотало его ноздри. Как и много лет назад, он чувствовал себя охотником.

Раньше, чем кто-то начал что-то понимать, что происходит, детектив исчез. На самом деле, Кристиан просто успел перекатиться в полумраке комнаты прямо под ноги одному из двух наемников, пытавшихся устроить на гостя засаду. Фишер по-медвежьи мощно, свалил его на пол и резким, точным ударом оглушил, воспользовавшись рукояткой травматического оружия. Второй в это время пытался не зевать и использовать нож, но ему в лицо сверкнуло металлическое, черное око пистолета. «Патлатое недоразумение», как им сообщили о Кристиане, оказался немного более проблемной целью. Наемник с ножом попятился и побежал. Фишер не опускал оружия, пока не скрипнула сетчатая решетка забора, что говорило о полном дезертирстве противника.

Профессионалов нанять даже не подумали. Тощий, сказали им, типичный бумажный жук. Ничего, сказали им, он вам не сделает. Только пушки его берегитесь, но вряд ли он станет стрелять – не псих же. Примерно такие сведения были у них. Правда, они устарели и были получены до того, как Фишер устроил библейскую казнь в психиатрической клинике.

Кристиана из-за тонких, почти нежных черт лица, длины волос и худощавости, часто не воспринимали всерьез. Он производил впечатление этакого утонченного юноши из колыбели избалованного детства. Только очень опытный, натренированный взгляд угадывал в этой худощавости жилистость, а в манере поведения – привычку всегда искать наиболее безопасное и контролируемое место в пространстве.

Подхватив на спину бессознательного мужчину, Фишер с трудом перевалил грузное тело на кровать, и связал ему какой-то садовой ветошью руки, фиксируя их на спинке кровати. Затем он сел на него верхом и прижал ко лбу своего пленника пистолет, вежливо сообщив:

– Я вынужден вас допросить.

– Мне ничего не известно…

– Не следует себя недооценивать, – почти утешительно сказал он. – Куда отвозят людей из психиатрической клиники?

– Странный ты тип. Я думал, ты о своей девке спросишь…

– Это не приоритетно. Я так сильно задержался, что она может быть мертва.

– Нет, ты просто надеешься найти ее там же, куда свозят остальных, потому что догадался, что их депортируют туда живыми, – пробормотал его пленник. – Всё верно, она там. Только я больше ничего не скажу. Какой смысл, если ты меня убьешь?

Кристиан вздохнул, закатил глаза, меланхолично вытащил из пистолета патрон и демонстративно ножом сделал на нем надпил. Затем с тем же безмятежным видом высыпал порох на лоб своего пленника, достал зажигалку и медленно улыбнулся:

– Умирать можно по-разному…

Во взгляде наемника мелькнуло понимание того, что он не собирается страдать за своих нанимателей.

– Ладно, я скажу тебе, где они.

Узнав всё необходимое, включая точный маршрут проезда и имя нанимателя, Кристиан сказал с облегчением:

– Прекрасно, очень разумно. У меня последний вопрос. Кто убил хозяина дома?

Расслабившийся было пленник выпалил:

– Нея!

– Понимаешь, у твоего напарника есть нож. А у тебя оружия нет, поэтому ты и воспользовался камнем, – детектив щелкнул зажигалкой.

В следующую секунду дом и часть поля огласил нарастающий человеческий рев, перерастающий в нечеловеческий.

* * *

Она очнулась в темноте и холоде. Запястья сдавливали наручники, которыми были прикованы обе ее руки к кровати. Когда глаза привыкли к сумеркам, она поняла, что находится в деревянном, длинном бараке, вдоль его стен стояли двухъярусные, узкие койки с номерами. На каждой кто-то лежал, причем, совершенно неподвижно. Около трех кроватей стоял штатив с капельницей.

Голова болела, Сашу сильно тошнило, сотрясение вышло сильным.

«Господи, если я выберусь, клянусь, что не брошу это агентство, потому что, каков бы ни был его владелец, но он сражается со злом. Пошли мне своего ангела, и пусть он спасет меня. Потому что сама я точно не выберусь».

Саша была очень неловкой от природы, тело ее не слушалось. Она не умела взламывать наручники, да и нечем тут было провернуть такой фокус.

Через пятнадцать минут дверь открылась, и Саша по полоскам света поняла, что время близится к вечеру. К ней пришла невысокая, полноватая женщина с грубыми чертами лица и несколько кривым ртом. В руках она держала толстую тетрадь и ручку, ее плечи укрывала довольно дорогая шуба. От нее пахло кофе и чем-то сладким.

– Ну, привет, милая! Как твое настоящее имя? Давай, отвечай, чего молчишь?

– Вы все умрете, – спокойно сказала Саша. – Он не любит, когда трогают его вещи. К сожалению, он считает меня своим приобретением… Если вы меня вернете, у вас еще будет шанс.

Она вздохнула, посмотрела в потолок:

– Да, я слышала про пожар.

«Какой пожар?» – в груди Саши похолодело. Если Кристиан где-то устроил пожар, то она немного недооценила степень его ярости.

– Но он же у тебя не супергерой. Тут охрана – не медики в халатах, а вооруженные ребята. Одна автоматная очередь, и нет твоего заступника. Только ты зубы мне не заговаривай, хорошо? – она по-прежнему говорила мягко и доброжелательно. – А то я обижусь немножко. Ну? Так как тебя звать?

– Давайте так. Вы ответите на мой вопрос, а я на ваш.

– Тоже мне Ганнибал Лектор, – улыбнулась женщина и повернулась в сторону выхода: – Эй, ребят, идите-ка сюда, мне помощь ваша нужна.

Саша посмотрела в стену, чувствуя, как напряглись ее мышцы.

– Сейчас пороть будем, – весело сообщила женщина.

«Ну, хоть не убивать. Пока им нужно от меня что-то знать, я жива…»

– А плетка где для быков? – спросил равнодушный мужской голос.

– В сарае, мальчики, в сарае… Может, скажешь, всё-таки? – спросила полушепотом медсестра-изувер.

Саша посмотрела ей в глаза с ненавистью:

– Меня зовут Диана. Теперь это моё настоящее имя.

– Как принцесса, да?

– Типа того.

– Люблю, когда у пациентов есть чувство юмора. Ничего, сейчас вместе посмеемся.

Обычно если Саше грозила опасность – она просто уходила из реальности. У нее было хрупкое и неуклюжее тело, злой язык, непокорность, упрямство, способность лгать и богатое воображение.

Саша закрыла глаза, отпуская рассудок в собственную бездну. В похожее состояние она впала на вторые сутки в больнице и пробыла там почти два дня, получая питание из капельницы. Самое сложное – вернуться. Обычно Саша оставляла себе в реальности поплавок, колокольчик, который бы сигнализировал, что пора выбираться. Но сейчас, бросив последний взгляд в сторону полос солнечного света на полу, она просто отрешилась от мира, отказалась от него, как и он от нее.

«Ты не успел, Крис».

Она не удержалась на краю неожиданно распахнувшейся ей в своем ужасе пропасти, упав туда.

Сначала погасли звуки – она выключила канал смыслового восприятия, заглушив в себе память о том, что значит каждая буква. Потом пропало значение цвета и прикосновений. Затем возникло катапультирующее ощущение покидания тела, как при резком засыпании. Такое состояние в себе вызвать непросто, но почему-то Саше это удавалось, если достаточно сильной была мотивация. Она сама не знала, откуда у нее такая способность.

На дне пропасти оказалось удушающе темно, звуки и цвета доносились приглушенно.

«Меня больше нет, я растворилась, – шептала себе Саша. – Никто не спасет меня, я могу только уйти…».

Она не знала о течении времени, находится ли кто-то подле нее. Мгла казалась неподъемной, давила на плечи, вливалась в позвоночник, ласково шептала: «Забудь…, забудь себя и медленно угасни».

Саша поддалась ей.

Тело казалось словно набитым песком. Саша едва могла пошевелиться. Она с усилием открыла глаза и увидела над собой деревянный потолок. Запах шел от печки – сажа и сырые поленья. На ней лежали жесткие звериные шкуры. Их количество было таким большим, что она едва могла шевелиться. «Так… я точно не в их штабе. А где тогда?»

Она ожидала увидеть Кристиана, но прямо у выхода из деревянной тесной избы на грубой скамье сидел незнакомец, больше напоминающий доисторическое чудовище. Сам он был небритым – короткая, черная, лохматая щетина покрывала его подбородок и щеки. На глаза падали пряди волос. Сквозь длинную челку в глазах плясали блики свеч. Глаза оказались светлосерыми, как февральское облачное небо. Саша не могла понять, сколько ему лет, но он точно не был стар, так как в волосах его полностью отсутствовала седина. На его обнаженных плечах висела меховая жилетка с грубыми тканевыми завязками. Он был одет в штаны цвета хаки – все залатанные. К высоким, меховым сапогам крепились самодельные, острые метательные ножи. У ног его стоял большой, ладный самодельный топор. Руки до локтя покрывали грязные бинты, каким-то образом заменявшие ему перчатки.

Он, не мигая, смотрел на Сашу, и она никак не могла прочесть этот взгляд. Она и его самого не могла прочесть. Он показался ей каменной стеной без чувств, страстей и стремлений.

«Но так не бывает, – подумала она почти испуганно. – Господи… Если он убийца или маньяк, я погибла».

Незнакомец, молча, кивнул в сторону подножия кровати. Саша медленно, опасливо приподнялась. Шкуры соскользнули с ее плеч, и немедленно сделалось очень зябко, но она не обратила на это внимание. Вместо этого она посмотрела себе в ноги, там лежал лист бумаги, на котором было аккуратно написано карандашом:

«Кто ты?

Где ты живешь?

Кто будет тебя искать?»

Саша немедленно принялась анализировать почерк. «Никому не доверяет. Дисциплинирован. Здраво себя оценивает. Жесток, но хладнокровен и умеет себя отлично контролировать, – она посмотрела на незнакомца. – Ты не хочешь, чтобы я сказала кому-то, что видела тебя? Что ж, логично.»

– Меня зовут Саша. Я из Москвы. И я никому не скажу, что была здесь и видела тебя, если ты не хочешь.

Она постаралась, чтобы голос ее звучал твердо, но почувствовала, что на него не получится воздействовать. Она впервые ощутила полную беспомощность. Она не могла манипулировать им или ставить условия.

Незнакомец прямо смотрел ей в глаза, и Саше казалось, что он видит ее. Видит ее страх, острое недоверие, видит ее желание втереться к нему в доверие. Она ощутила себя глупой и потерянной. Пока она говорила, казалось, что человек слышит ее иначе. Он слышит ее так, как на самом деле она говорит внутри себя: «Я боюсь тебя. Не делай мне больно. Я прочту тебя, выясню, кто ты и использую это, чтобы выбраться. Но расскажу я о тебе или нет – зависит от твоего поведения».

Саша покраснела от досады.

Он всё так же молча взял с полки тетрадь и начал писать остро наточенным старым карандашом:

«Пока что ты побудешь тут. Веди себя хорошо, и никто не пострадает».

Это был ультиматум. Саша медленно кивнула, чувствуя, как тело наливается свинцом от безвыходности. Она лежала на кушетке рядом с печкой.

«Он не может говорить, но слышит меня», – подумала она.

Саша попыталась читать его, но поняла очень мало. Точнее, она не поняла почти ничего. Незнакомец казался не живым существом и даже не монстром, как Кристиан. Он казался неодушевленным и в то же время абсолютно существующим и вполне чувствующим.

Она огляделась. Тут было много книг на английском языке, но все они казались старыми.

По всей видимости, незнакомец что-то готовил. На самом деле он просто бросил в котелок на печке какие-то куски мяса без соли и приправ. В тесном помещении быстро сделалось душно от водяного пара, и он приоткрыл крохотное оконце над скамейкой.

– А сколько мне придется тут быть? – спросила Саша негромко. Всё тело ее было скованно напряжением.

Он поднялся, подошел к ней и неторопливо написал в тетради: «Пока я не пойму, что можно тебя отпустить».

– Как мне тебя убедить? – прямо спросила она, стараясь сохранять хладнокровие.

«Я даже не знаю, сумасшедший он, маньяк или нормальный… Я ничего не вижу. Ничего. Будто ослепла. Но что в нём такого?» – она посмотрела на него затравленно.

«Хочу понаблюдать за тобой и узнать тебя лучше», – написал он.

За всё время его взгляд не изменился, как и мимика. Это не нормально. «Выходит, сумасшедший? Ладно… допустим. Тогда мне точно нужно бежать. И у меня одна попытка».

* * *

Саша была очень осторожна. Она не покидала своего места и почти не шевелилась. Взгляд ее изучил обстановку.

«Тут всего одно окно, но оно такое крохотное, что туда даже голова моя не поместится. Дверь не запирается на ключ, только на тяжелую щеколду изнутри, но он постоянно где-то рядом с ней. Из оружия тут можно много чего найти: топор, ножи, даже эта кастрюля с кипятком, огонь… – Саша посмотрела на печь. – Огонь. Если я подожгу это место, то он не сможет оставаться внутри и выбежит, и я вместе с ним. Потом мне нужно как можно быстрее мчаться в сторону Москвы. То есть, нужно выяснить, в какой стороне город».

Ей не хотелось устраивать поджог. Пока что незнакомец не сделал ей ничего плохого, но и ждать худшего ей не хотелось.

Он сварил мясо, и положил огромный кусок в тарелку. Было видно, что ею давно не пользовались. Саша посмотрела на еду и покачала головой:

– Спасибо, я пока не голодна. И это нормально, учитывая, что происходит.

Она посмотрела на него. Незнакомец сел на скамейку, откинулся на стену и просто смотрел на Сашу.

– Давай попробуем познакомиться. Как твоё имя? – нервно спросила она.

И снова ей показалось, что он проигнорировал ее посыл. Сразу понял, почему она пытается узнать его лучше. Он промолчал и невозмутимо покачал головой.

– Тогда я расскажу о себе, – начала Саша, пытаясь быть честной. – Мне восемнадцать. Я работаю в детективном агентстве. Там только я и мой шеф. Почти год я лежала в психиатрической клинике. Я вышла оттуда недавно, и выяснилось, что всё это время оттуда похищали больных. След привел нас к тому месту, откуда ты меня вытащил, – Саша посмотрела на свои руки. – Отношения между нами, мягко говоря, не близкие, так что вряд ли он всерьез станет меня искать… По специальности я физиономист и профайлер. Но не переживай – тебя у меня почему-то не выходит читать. Я почти ничего не смогу рассказать, даже если ты меня выпустишь.

Он слушал ее, не перебивая.

Потом встал и подошел к тетради. Он написал: «Если ты попытаешься сбежать, мне придется тебя убить».

Прочитав это, она кивнула:

– Ладно. Допустим… Но ты должен меня понимать. Кто на моём месте не попытался бы сбежать?

«Ты в моих руках, и это время тебе придется верить мне».

– Но тут загвоздка, – она облизала губы, – мне нельзя узнавать тебя лучше. А если я не узнаю тебя лучше, то не смогу доверять. Пока что мне нравится, что ты не делаешь мне ничего плохого, это успокаивает. Но я не знаю ни тебя, ни твоих намерений.

«Я не причиню тебе вреда», – написал он.

– Но я не могу знать, лжешь ты или нет. Вдруг ты людоед?

Тогда он впервые улыбнулся. Странная улыбка. Мягкая и спокойная, какая бывает, когда человек находится в блаженном полусне. Когда он улыбался, улыбались и его светло-серые глаза, правда, очень печально. Улыбка шла ему.

«Я тебя не съем», – неторопливо вывел он в тетради.

Это не слишком успокаивало, потому что верить ему Саша по-прежнему ему не могла.

К вечеру она уже кое-что знала о том, кто ее похитил. Ему примерно столько же лет, сколько Кристиану. Он знает английский. Первое время ее успокаивало его поведение. Он ни разу ее не коснулся, разрешил самостоятельно ходить в туалет, он отдал ей своё спальное место. И всё было неплохо, пока Саша не нашла у него под кроватью человеческий череп…

Началось с того, что ее выпустили на улицу. Саша увидела только густой лес с небольшого холма и россыпь звезд на небе. Она подумала о том, где сейчас Кристиан. Саша отказывалась себе в этом признаваться, но она почти скучала по нему. Было бы здорово, если бы он сейчас появился – как обычно, резко, ни с кем не считаясь, забрал бы свою помощницу и увез обратно в Москву. Устыдившись собственных мыслей, она вернулась в домик, прекрасно зная, что незнакомец наблюдает за ней из окошка.

Снимая обувь и ставя ее под кровать по старой привычке (больничные тапки в клинике она тоже привыкла ставить под кровать), она наткнулась на что-то ладонью. Она вытащила это на свет и оцепенела. В руке ее оказался человеческий череп. Саша быстро взглянула на незнакомца. Тот подошел к ней, забрал череп и поставил его на полку.

Саша молчала, глядя на него. Она больше не сомневалась в том, что сейчас, если он сделает к ней хотя бы одно движение, она подожжет шкуры, лежащие около нее. Смерть в огне ее не пугала. Он же сделал вкрадчиво шаг назад. Потом написал на листке:

«Это моя девушка».

Он протянул ей лист, и Саша дрожащими руками взяла его. Прочитав надпись, она медленно кивнула:

– Ты… убил ее, верно?

Он покачал головой. Потом написал: «Ее убил не я».

– Соболезную, – пробормотала Саша тихо.

«Может, он потому тут и прячется, – подумала она. – Может, потому и с ума сошел».

– Недавно мы расследовали дело, в котором молодой человек потерял невесту, – решила начать разговор она, глядя на свои руки.

Он смотрел на нее по-прежнему без всякого выражения, слегка выжидательно, словно хотел сказать: «и?»

Она пожала плечами:

– Я, в общем, просто…

И замолкла, потому что поняла, что сопереживание ему не нужно. Он даже не сможет понять, как его принять.

– Можно мне посмотреть книги? – спросила она со вздохом.

Он кивнул.

Все они были на английском, но Саша почти свободно говорила на этом языке. Она удивленно поняла, что книги должны были принадлежать еще его дедушке, если не прадедушке. Годы выпуска – 1948, 1940, 1938, и все издательства иностранные. Это была поэзия.

– Мне тоже нравится Блейк, – прошептала она, листая книгу. – И Эдгар По. А остальных я не знаю.

Он по-прежнему за весь вечер ничего не сказал ей и ни разу не коснулся ее. Вообще, он держался от нее на расстоянии. Саше было трудно уснуть той ночью. Большую часть времени она ворочалась и иногда подглядывала за владельцем хижины. Он почти не покидал своей скамейки.

Утром у ее изголовья лежал еще один лист бумаги. Как ни странно, она увидела русский алфавит. Незнакомец поставил перед ней очередную тарелку с куском мяса. Саша едва смогла запихать в себя один вчера. Посмотрев на мясо с несчастным видом, она сказала:

– Мне известна азбука, я умею читать. И… можно я сама буду готовить? Тебе бы тоже понравилось.

Он покачал головой.

– Мне даже нож не нужен, – продолжила она тихо. – Впрочем… у тебя, наверное, нет ни соли, ни специй, да?

Он показал на русский алфавит и стал показывать каждую букву на жестах.

– Я знаю эту азбуку, – ответила Саша. – Но это не то же самое, что жестовый язык.

Тогда он поднял брови и кивнул.

Пальцы его двигались довольно быстро, и Саша попросила его говорить с ней помедленнее.

«Доброе утро», – сказал он.

– Доброе, – она выдохнула с облегчением, но улыбка у нее получилась кривой и вымученной.

«Полагаю, я не смогу вернуть тебя некоторое время, – говорил он. – Ты останешься тут».

* * *

Шуваево – проклятая деревня. Очень символичный выбор для того, чтобы свозить сюда похищенных женщин.

Спустя шеренгу теснящихся друг к другу то ли гаражей, то ли бараков, бесконечный лес, перемежающийся домиками, сменился пустынной, унылой местностью. Поселок этот почти не оживает даже летом. На широких, не асфальтированных, заснеженных улицах было пусто. На все поселение работает один магазин, ближайший полицейский участок – очень далеко. В поселке нет ни одного многоквартирного дома, и все здания тщетно копируют европейский стиль обустройства маленьких городков. С тем отличием, что здесь царило чисто деревенское запустение, сквозь сугробы проглядывали высокие заросли спящих сорняков, и не было тротуаров. Фонари горели через раз, полумертво мигали в судорогах перед тем, как окончательно погаснуть.

По пути Кристиану не попалось ни одной машины. Городок-призрак, помимо домов, был заселен высокими елями и дубами, что только увеличивало ощущение дремучей запущенности царства упадка и деменции всего прогрессивного.

Кристиан остановил машину неподалеку от выделяющегося дома. Лицо его закрывал мотоциклетный черный шлем. Не скрывая оружия в своей руке, он направился к интересующему его особняку, потом заметил, что в нем приоткрыты ворота – они грустно и медленно раскачивались.

Во дворе он нашел несколько трупов, рядом с которыми лежали автоматы.

Несколько раз мне приходилось видеть подобную картину и слышать такую тишину. Во всех этих случаях был виновен я. Если бы я был настроен мистически, то подумал бы, что прошлый-я явился сюда с огнеметами, компанией отморозков и решил устроить вечеринку в своем стиле.

Камер нет и никого, похоже, в живых почти не осталось.

Кристиан подошел к бараку, неторопливо открыл двустворчатую, квадратную дверь.

Он увидел то же, что и Саша – множество людей на двухъярусных койках. Кристиан подошел к одному из них. Женщина спокойно смотрела в потолок, дыхание ее было ровным, но она казалась мертвой.

– Вы меня слышите? – спросил Кристиан, тронув ее за руку. – Что тут произошло?

– Она не ответит… – раздался за его спиной голос, и он увидел медсестру, которая угрожала Саше плетью. Выглядела она теперь слегка потрепанной. В руке она держала пистолет, но ее ладонь дрожала.

– Это похищенные женщины? – спросил спокойно Фишер.

Она вяло кивнула и усмехнулась:

– Девочка права была. Ты явился… Правда, опоздал.

– Она жива? – спросил Кристиан.

– Не знаю. Вряд ли. Он никого не оставляет в живых. Никогда. Я видела, как он тащил ее, перекинув через плечо.

Кристиан развернулся к ней всем корпусом. Помолчав, сказал:

– В больнице, на закрытой части подземного этажа вы проверяли похищенных больных на их пригодность для экспериментов. Вам нужно было тестировать очень необычное психотропное вещество. Я знаю, как сложно достать основной компонент. Где вы его взяли?

Лицо ее переменилось:

– Откуда ты можешь знать о сути препарата? Любому другому человеку он бы показался просто опасной дрянью. Мы используем надпочечники… особенных животных. Очень редких. Они – на грани вымирания. Твою мать, ты из ФСБ! – она выругалась, закатила глаза и усмехнулась. – Я говорила ему, что этим всё закончится!

– Я не из ФСБ, – ответил Кристиан. Он снял шлем, потом вытащил из кармана небольшой, черный футляр. Когда женщина, спустя полминуты, посмотрела ему в глаза, то мертвенно побледнела. Она сделала шаг назад, выронила пистолет.

– Не убивайте меня, – пролепетала она. – Это не я всё задумала, это мой брат. Его уволили из проекта над этим препаратом, но он решил его продолжить. Подходили для экспериментов только очень особенные люди.

– Эти опыты бесчеловечны, – ответил Кристиан, неторопливо идя к ней. – Полученное психотропное вещество полностью подавляет память и способность противостоять чему-либо, ломая волю. Услышав смысловой приказ, женщина его выполнит, не испытывая ни боли, ни сожалений. А еще они зверски болезненны. Все эти люди парализованы, но испытывают агонию.

– Мой брат мне угрожал, понимаете? Он заставлял меня… Это длилось очень долго. Очень. Каждый день. Пока мне не стало всё равно. Но я ничего не могла сделать…

– Где ваш брат? – мягко спросил Кристиан.

– Не знаю. Он умеет прятаться так, как умеет только бывший ФСБшник… Он не доверяет мне. Пожалуйста, не убивайте меня!

– А тут что произошло?

Она нахмурилась:

– Это местная страшилка. Знаете, что Шуваево – проклятое место?

– Есть такой миф, – согласился Кристиан. – Тут исчезают люди. Иногда их находят покончившими с собой.

– Тут недалеко лес есть. И, сколько стоит деревня, про лес ходят дурные слухи о том, что там живет людоед. Или семья людоедов. Они похищают людей иногда целыми группами. Потом затишье. Мы знали, что в лесу живет какой-то псих – высоченный и в плечах широкий, на медведя похож. Но он всегда нас дичился. Когда сюда девчонку привезли, она визг да ор подняла. Может, этим и привлекла его.

– Как он справился со всеми? – спросил Кристиан.

– Я не видела. Я только услышала крики во дворе и рычание. Решила, что это – медведь, выбежала из барака и спряталась в подвале. Но я видела его мельком. Как он прикладом автомата избивал одного из наших. Он и меня искал, – она содрогнулась. – А потом ушел. Когда стало тихо, я выглянула в окошко и увидела, что он несет через плечо вашу знакомую… Только, – она запнулась, – зачем вам она?

Кристиан молчал, задумчиво глядя на свой пистолет.

– То есть, зачем вам эта девочка? Вы же…

– Сейчас всё мне расскажете о том, как связаться с вашим братом.

* * *

«Я слышал твой голос. Мне кажется, ты хороший человек. Тебе нельзя было там находиться, поэтому я забрал тебя оттуда».

– Но… если я хороший человек, почему ты меня не отпустишь?

«Если всё будет хорошо, отпущу».

– И как мне, по-твоему, надо себя вести?

«Как хочешь. Будь собой».

– Но ты запретил мне убегать.

«Больше не запрещаю».

– Почему? – обескураженно спросила Саша.

«Потому что запреты и рамки не имеют силы и смысла».

– Если я сейчас встану и уйду, ты меня выпустишь?

«Нет. На улице холодно. Куда идти, ты не знаешь. Зачем мне тебя отпускать на верную смерть?»

Она совершенно его не понимала.

– Почему ты ушёл сюда? – спросила она.

«Почему бы и нет?»

– Как тебе удалось меня оттуда вытащить?

«Просто…»

Он поднялся со скамейки, девушка вжалась в стену. Но он встал для того, чтобы снова приготовить мясо. На сей раз это оказалась гусятина.

Когда свет упал на его лицо, Саша поняла, что глаза у него спокойные, невероятно светлые, и что-то в них было… то ли погасшее, то ли уснувшее. Будто не человек, а тень человека. Так выглядит некогда помпезное здание, храм в античном стиле, превратившийся в развалины. Окаменевший за десять тысяч лет египетский сфинкс, созерцающий время.

«Выглядит грязным, но от него приятно пахнет», – продолжала анализировать Саша.

«Ему в районе тридцати лет…»

Заметив, что Саша напряженно его разглядывает, он, в свою очередь, начал рассматривать ее. И неожиданно улыбнулся. Зубы, как и предполагалось, у него были белыми. Улыбка и то, как она светилась в его глазах, сделала его похожим на мультяшного печального лешего.

Затем он посмотрел на её руку. Он смотрел на неё долго, так что Саша не выдержала, покраснела и спрятала её за спину.

Чудище продолжило свою готовку. Потом он снова повернулся и осторожно протянул к ней ладонь.

«Это плохо», – подумала Саша. Она затравленно протянула ему руку, чтобы на всякий случай не сердить его. Дикарь поднес к носу ее ладонь, внимательно рассмотрел и погладил.

Саша резко вырвала у него ладонь из руки и попятилась.

– Ещё раз так сделаешь, я сожгу тут всё к чертям.

«Прости. Я давно не видел чистых женских рук».

– Ты бы видел, если бы выбрался отсюда и жил где-нибудь среди людей.

«Мне нельзя жить среди них».

– Почему? Потому что ты…

«Потому что я обязан находиться тут».

– Кто так сказал?

Какое-то время он не отвечал.

«Я пытаюсь заставить себя отпустить тебя…»

Вот что он сказал неожиданно.

– Что тебе мешает? – спросила Саша.

На сей раз вместо ответа он посмотрел на нее, потом на книгу, а затем взял ее в руки, раскрыл и глубоким, мягким голосом заговорил:

– Vos sereis, dama, sentida

E la mas bella que vi,

Aunque no querais, querida

De muchos, e mas de mi.

Он попадал в ритм и читал с выражением. Он понимал то, что читал, идеально выполняя замысел поэта в строках.

Саша почувствовала озноб в районе лопаток, когда он грустно, но очень красиво, тихо запел:

– En vuestro sera poder

Nunca ser enamorada:

Mas no ser о ser amada,

Es en ajeno querer.

Vuestra beldad escogida

Causa que seais asi

No queriendo, bien querida

De muchos, e mas de mi.

– Н-невероятно красиво, – оценила Саша. – Но я всё равно не понимаю тебя.

Она любила людей, в каждом сразу видела личность, и у нее была натура исследователя, а мозг хватался за любую интересную загадку. Эта загадка – загадка разума и личности – предстала перед ней, и теперь, забыв о том, что она в опасности, Саша, хмурясь, смотрела на него, разборчиво изучая руки, лицо, мимику Видимо, не привыкший к такому вниманию, дикарь внимательнее, пронзительнее посмотрел на нее. Он подошел к Саше ближе и коснулся ее щеки.

Прикосновение было приятным, осторожным и невесомым. Её сердце заколотилось:

– Я же сказала так не делать!

«Я отвратителен?»

Саша хотела было, искренне, сказать «да», но поняла, что это всё же будет неправдой. Он вёл себя бережно, у него был красивый голос и, наконец, он спас ей жизнь. Может, он и сумасшедший, но у него не злое сердце – так подумала Саша.

– Нет. Просто ты нарушаешь моё личное пространство, и мне это не нравится.

«Это неправда».

Теперь Саша пришла в ужас, потому что её слова и впрямь являлись ложью. Ей нравилось его прикосновение. И в первый раз, когда он взял её за руку, она испугалась не этого жеста, а собственной реакции. Она покачала головой:

– Перестань, это же ничего не значит… Я не хочу… Он очень-очень внимательно смотрел на неё.

«И снова… мои извинения. Я прямолинеен. Я привык быть только с собой. А с собой я ужасно честен. Видимо, я излишне честен и с другими. Но скажи мне, разве существует лишняя честность?»

«Он безумец или… кто?» – дрожа, Саша смотрела на него.

– Если ты честен, то как твоё имя?

– Vincent El Viento, – он вытащил из-под старой, длинной, серой рубахи камень на веревке. На камне были нацарапаны инициалы.

– Почему не говоришь вслух на русском?

«Не имею права», – ответил он жестами.

Но чтобы показать ей инициалы, ему пришлось к ней приблизиться. Саша смутилась и поскорее сделала шаг в сторону, но он, похоже, ничего не заметил. В глазах его была печаль.

Он не трогал ее, только иногда брал за руку. Саше это не нравилось, она одергивала руку и качала головой.

Шла третья ночь. Саша плохо спала. Видя, что не спит и Винсент, она спросила:

– Полагаю, ты давно не общался с женщинами?

«Ты в безопасности. Я тебя не трону».

– Я тебе не верю, Винсент… И мне страшно, если честно. Я плохо сплю, – усталость заставила её быть откровенной.

«Ты неверно расцениваешь моё поведение, – он открыто и легко улыбнулся. – Я – эстет, и мне некогда нравилось всё красивое. Ты – красива, и мне просто нравится брать тебя за руку. Ничего больше. Боюсь, женщины давно перестали интересовать меня более, нежели предметы украшения окружающего жуткого мира. Но и красивых женщин мало. Они уродуют себя. Не сознательно. Так их воспитывают».

– У тебя дурной вкус и ты давно не видел красивых девушек, – искренне сообщила Саша.

«Подобно Луне, которой нет дела до своей красоты, или смерти, которой нет дела до своей мощи, ты так же простодушна».

– Это комплимент?

«Нет, это факт. Ты себя не видишь. И остальные, похоже, тоже рассматривают тебя в метро, видя лишь мясо, облаченное в не слишком модную одежду».

– А ты вот прям душу мою увидел, – сердито прошептала Саша, иронично дернув бровью.

«Почему ты этому не веришь? Ведь ты сама читаешь души. И каждый так может. Эмпатия есть у всех, и её возможно развивать. Просто никто этого не делает».

Саша вжала голову в плечи, она не знала, что на это ответить.

Так прошло время до самой полуночи. Он почти никуда не уходил, но показал Саше свои владения. Особенно ее смутило отсутствие туалета, его домик стоял в глубине небольшого оврага, спрятанный со всех сторон густым лесом. Огорода тоже не было, и Саша не понимала, как он разбавляет рацион.

Ночью он почти не спал, а только тихо пел и точил блестящее, очень опасное на вид, острое мачете. Лязг металла Сашу нервировал, но если закрыть глаза и вслушаться в пение, то сердце замирало от той задушевности, с какой он владел своим красивым голосом. Порой сердце ее начинало взволнованно биться, а на глазах появлялись слезы. Она не понимала ни слова, но искренние напевы трогали ее душу.

Перед сном, увидев, что Саша слушает его и не может сдержать слез, он замер и спросил:

– Que paso?

Саша покачала головой:

– Просто… у тебя такой голос. Петь так – это божий дар. Меня трудно заставить реветь, но ты… – и она снова принялась утирать слезы.

«Не плачь, спи, я не стану мешать тебе».

В тот вечер он больше не пел, и Саша поняла, что ему не хочется видеть ее слез.

«Эдак я поверю, что он добрый. Но как это сочетается? Как это возможно – жестокая кровожадность, грубость и неряшливость вместе с таким добрым сердцем? Он как ребенок. Даже его желание прикоснуться ко мне – детское. Он гладит мою руку, простодушно рассматривает, прикладывает к своей щеке и закрывает глаза. Неужели, в жизни не было никого, кто был бы добр к нему? Это не так, ведь он откуда-то достал классическую испанскую поэзию, научился ее понимать и ценить. Нет, он должен знать, что такое нежность…»

На другое утро он позвал Сашу с собой во двор. Для этого он укутал ее какой-то самодельной накидкой из чьей-то мягкой шкуры. К дому его пристраивалась мастерская, где она видела дубильную установку, длинные, старые пилы и топоры. Шкура доставала ей до пят и была темно-серого, местами черного цвета.

«Должно быть, большой волк. Но чем он их убивает? Не холодным же оружием? И… постойте», – Саша, округлив глаза, смотрела, как Винсент скинул с себя накидку. Улыбнувшись, он вытащил нож, прицелился и метнул в круглую мишень далеко впереди у края, под оврагом. Потом он протянул нож Саше.

«Ты кормишь меня и учишь охотиться…» – констатировала мысленно Саша.

– Я его так далеко не доброшу.

Винсент встал позади нее, отвел ее руку с ножом назад, зафиксировал и велел ей бросать.

– У меня третий глаз мешает нормально целиться. Так Кристиан говорил.

«Кстати, где ты, сволочь, шляешься и почему не спасаешь меня?»

Саша бросила нож, но он не долетел до цели. Она, опустив плечи, побрела за ним. Валенки, которые он ей дал, были так велики, что она споткнулась и упала в снег на живот, раскинув руки. Услышав, как он смеется, она повернулась и сердито посмотрела на него. Но он от этого рассмеялся еще громче. Глядя на него, ей сделалось любопытно. «Интересно, что за лицо скрывается за этой жуткой, косматой бородой? Улыбка у тебя очень красивая». Саша смущенно улыбнулась в ответ.

За полчаса тренировки она, наконец, попала в одно из деревьев и даже прыгнула на месте от радости. Винсент кивнул, похвалив ее, а потом повёл домой.

– Тебе не холодно? – спросила она. – Ты бы куртку надел. Ветер сильный. На тебе же нет ничего.

Он только покачал головой.

В тот день он впервые позволил ей выйти одной во двор прогуляться и сказал, что не будет следить за ней.

«Полагаю, я спятила, – думала Саша. – Но мне не хочется уходить. Время тут замерло. Нет ничего, кроме леса, пения птиц и благословенной тишины. Нет ни плохих, ни хороших. Только покой. Моё чутьё… предаёт меня. Я не вижу Винсента, почему-то не могу его описать. Я сопротивляюсь этому, но почему-то верю каждому его слову. Это плохо, но я ничего не могу с собой поделать…»

Внезапно в спину ей прилетел снежок. Сначала Саша испугалась. Она испугалась, что это Кристиан даёт о себе знать, но за спиной её стоял Винсент, и, щурясь, лепил уже второй снежок, явно не собираясь промахиваться.

«Он приручает меня, как канарейку. Я чувствую это. Но почему не могу сопротивляться?»

– Не вздумай, – как можно более серьёзно сказала Саша. Увернувшись от снежка, она схватила в охапку снега побольше и побежала к Винсенту. Тот спрятался за сараем, но девушка догнала его и бесцеремонно растрепала ему волосы, кинув снег. Тогда он схватил её на руки и потащил к дому, смеясь и что-то говоря по-испански.

Она не хотела думать.

Не хотела оценивать свои действия и ощущения.

Она даже не вырывалась.

– Я знаю, в чём твой план, – сообщила она, отдышавшись и стряхнув с валенок снег. – Ты пытаешься вызвать во мне симпатию к себе, чтобы я не хотела убегать.

«Ты не хочешь. Я знаю».

– Перестань, – почти взмолилась Саша. – Правда…

«Повторяю, я тебе не опасен. Ты – ребёнок, я не трогаю детей».

«Ребёнок? То есть…»

– Мне казалось, ты видишь во мне девушку, – она испугалась этой фразы. Вернее, того, что произнесла её со скрытым умыслом. С желанием… нарочно провоцировать его.

«Нет, – снова он улыбнулся ей спокойно и ласково. – Ты – дитя».

«Меня же должно это утешить, да? Тогда почему это совсем не так?»

Приближалась ещё одна ночь. Саша чувствовала себя странно. Она не могла спокойно сидеть на лежанке, не могла думать о побеге, она словно забыла о Кристиане, о Москве и о том, что должна бежать. Ей казалось, она заболела. Даже принимать пищу было трудно.

Она ждала ночи, чтобы попросить его спеть. Она ждала, когда он начнёт готовить, чтобы попытаться помочь ему, ведь это значило иметь повод прикоснуться к нему. Его улыбка заставляла её замирать на месте в личном пространстве-времени.

– Слушай… а ты можешь спеть мне сегодня перед сном? – спросила она тихо.

«Конечно. Но мне показалось, тебя это расстраивает».

– Нет. Просто поёшь ты очень задушевно. Считай это комплиментом.

Он и впрямь пел ей ночью, и на сей раз Саша слушала спокойно. Трещали поленья в печке, пахло хвоей и снегом, за маленьким окошком темнела восхитительная зимняя ночь и иногда были слышны мягкие, лёгкие звуки, точно сова хлопает крыльями. Его голос вплетался в струны мира вокруг и звучал с ними в унисон, искренне, легко и тихо.

Неожиданно он прекратил петь, взгляд его сделался решительным, он приложил палец ко рту и вытащил из-под скамейки арбалет. Повесил на пояс топор.

«Жди здесь».

Это был Кристиан. Саша знала это, чувствовала по тому ужасу и дисгармонии, что воцарилась в снежном, маленьком раю дикаря.

А если это Крис, то надо вмешаться. И вмешаться немедленно. Она выбежала из домика и увидела, как детектив стоит прямо перед Винсентом, целясь ему в голову.

– Не убивай его! – то ли приказ, то ли мольба сорвалась с её губ.

Оба повернули к девушке головы.

– Кристиан, не трогай его! – потребовала она. – Он спас мне жизнь.

– Отлично, пусть теперь даст тебя забрать.

Голос Винсента был хриплым, когда он решительно вымолвил что-то по-испански.

Кристиан ответил ему не сразу Он просто выстрелил. И промахнулся. Каким-то образом Винсент оказался рядом с Сашей. Он невероятно ловко двигался, предсказывая ходы противника.

– Оставь его, иначе я никогда не прощу тебе этого и не стану с тобой работать! – крикнула девушка.

Винсент встревоженно сказал что-то Саше, глядя ей в глаза, и она поняла сказанное, скорее, по интонации.

– Я должна уйти. Я должна, понимаешь? Никто не должен умереть…

Винсент кто-то насмешливо ей ответил и посмотрел на Кристиана.

– Так, это начинает меня раздражать, – вздохнул Фишер. – Подойди, Александра.

– Дай мне уйти, ладно? И тогда мы ещё встретимся… – сказала Саша Винсенту. – Пожалуйста, – она схватила его за руки. – Ты говорил, что видишь ложь так же, как и я. Посмотри на меня! Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мне необходимо уйти. И пусть никто не умрёт!

– Так, – прошептал Фишер, не опуская оружия, – не знаю, что между вами тут происходит, и мне не интересно. Я пришел забрать то, что мне принадлежит.

Потом он тоже заговорил по-испански, бегло, быстро и, как обычно, чеканно. Саше показалось, что она спит и видит какой-то дикий, несуразный сон.

Винсент ответил ему резко отрицательно, судя по тому, как он покачал головой, а когда Кристиан заговорил вновь, дикарь повысил голос, и прицелился в него из своего арбалета.

– Да, вы достали, в конце-то концов! – она выбежала между ними, протягивая в стороны руки. Потом печально посмотрела на Винсента:

– Мне надо в Москву.

Выговорив это раздельно, она даже съежилась от чувства дикого противоречия внутри. Винсент затараторил убедительно, глядя на Кристиана. Саша различила слово «дьявол» и вариации незнакомого ей слова «peligro». Фишер улыбнулся ему в лицо.

Винсент, качая головой, прижал к лицу одну руку. Затем посмотрел на Сашу.

– Bueno… – пробормотал он.

– Спасибо, – дрожа, сказала она, чувствуя, как на ее глаза наворачиваются слёзы. – Спасибо за то, что никто не умрёт сегодня.

Он внезапно крепко обнял её. Он никогда не позволял себе этого раньше, но Саша ждала этого объятия, а потому стиснула его в ответ. И восхитительное чувство нежности, взаимной и тёплой, едва не заставило её прослезиться.

Кристиан закатил глаза, устав наблюдать за этим.

– Александра, уходим!

Саша, нехотя, выпустила его из рук, а Винсент накинул ей на плечи свою накидку с головой волка.

– Мы увидимся, – пообещала дрожащим голосом Саша. – Обязательно!

Когда они покидали овраг, Винсент крикнул ей что-то вслед. Девушка помахала ему рукой в ответ. Ей было сложно обернуться и посмотреть на него, она чувствовала, что теперь крепкая нить связывает их обоих.

– Что он сказал сейчас? – спросила она тихо.

– Что будет ждать тебя.

– Боже! Как ему, должно быть, одиноко!

Кристиан зубами скрипнул. Наконец, он сказал:

– Забавно, что тебя не смущает, скольких он убил.

– Мне кажется, он думает, что иначе нельзя.

Фишер раздраженно размял шею:

– У тебя двойные стандарты.

– Я даже не рассчитываю, что ты поймешь.

– Я только что спас тебя, ясно? Он бы тебя не отпустил, – отрезал Кристиан. – Бегали бы с ним вместе по лесу, одетые в шкуры. Близость к природе, здоровое потомство, сырое мясо на обед и ужин, а в качестве кормушки – ближайшая деревня… Иногда я поражаюсь тебе, Александра, честное слово! Должен же быть какой-то предел твоей наивности?!

– Заткнись! Ты ничего не понимаешь!

– Ваше трогательное объятие выглядело красноречиво. Должен тебя разочаровать, это не взаимно.

– Я понятия не имею, о чём ты, – прошипела она. – И попросила тебя молчать. Или ты бесишься, потому что ревнуешь?

Кристиан устало посмотрел на нее:

– Головой ударилась?

– А как тогда понимать прикажешь?

– Меня раздражает необъективность. Просто представь, скольких он убил. И ты даже толком не знаешь, ради чего. И если бы ты ему не понравилась, то была бы в их числе. Ты относишься к нему так, потому что он вызвал в тебе Стокгольмский синдром. Виртуозно. Даже я бы лучше не справился. Ты должна уметь здраво оценивать ситуацию, Александра.

– Это не Стокгольмский синдром…

– Да? Тогда ты сейчас скажешь, что и правда влюбилась в это… существо? Фу, Александра, от него же псиной воняет!

– У него много недостатков, но у него есть то, чего нет и никогда не будет у тебя. У него человеческое сердце.

Кристиан молчал.

– Я не ошибаюсь в людях. Он творил ужасные вещи, он осознавал их. Но в нём есть светлое пятнышко личности. Понимаешь… словно кто-то попытался сломать его, но сломал не до конца. Ты видел, как он двигается? Он бы сделал тебя в этом поединке, и ты это знаешь. Так что большой вопрос, кто кого из нас спас. Ещё раз заикнешься о моих чувствах, я вернусь к нему.

– Я три дня тебя искал! – прошипел Кристиан и не сказал более ничего.

Какая же ты идиотка!

– Полагаю, ты не ранена? – спросил он холодно, не глядя на Сашу.

– Нет. Он почти не прикасался ко мне.

– Как мило с его стороны… Настоящий джентльмен!

Уж я позабочусь, чтобы этот тип никогда не отыскал ее. Мне она пока нужнее.

Они долго шли через лес. Саша только у дороги поняла, как выглядит. На ней были ее джинсы, футболка, а сверху – волчья накидка. Она очень хорошо поняла, что это теперь единственное, что осталось ей от Винсента. Девушка оглянулась в сторону леса, чувствуя, как сердце сжимается в тоске.

– У меня странное предчувствие. Словно мне не следовало оставлять его одного…

Кристиан пробормотал:

– Смеешься? Что может угрожать такому, как он?

Проницательная какая. У нее довольно сильная интуиция.

– Не знаю, – печально ответила она. – Но мне страшно, когда я думаю о том, как ему одиноко.

– Сам виноват. И прекрати говорить о нём. Ты помнишь о расследовании?

– Да, – она со вздохом села в машину, положив волчью шкуру себе на колени. – Полагаю, тебе есть, чем со мной поделиться.

– В научно-техническом отделе ФСБ принято рассматривать важные проекты, связанные с обороной нашей страны. В основном, кибернетика и микроэлектроника, – сказал Кристиан. – Мой отец не из этого отдела, но я слышал про один проект, который забраковали за его неэффективность и бессмысленную трату человеческого ресурса. Не стану тебе раскрывать суть, она мне самому толком неизвестна.

– Ты же понимаешь, что я чувствую, когда ты врешь?

– Это не имеет значения. Суть я передаю верно, – не смутился Кристиан. – В общем, в Шуваево расположилась полевая, нелегальная лаборатория. Отщепенец из ФСБ, один из руководителей проекта, подговорил свою сестру – первоклассного медика – что она поможет ему провернуть эксперимент. По образованию она акушерка, но ее опыт и знания намного шире. Она искала подходящих женщин, потом их определяли в психиатрическую клинику, там проводился отбор, а затем подошедших отвозили в Шуваево. Но среди больных в клинике был один аутист. Он помогал при отборе, и у него был доступ к базам данных. Я увидел твою подсказку на зеркале кровью и всё понял. Ты молодец!

Саша подняла брови:

– Я кто?

– Ты слышала. Итак, – продолжил Кристиан, – я отыскал через файлы, скачанные с компьютера заведующего, адрес, направился к нашему любителю лилий. Он был уже, к сожалению, мертв, зато тот, кто два раза ударил его кирпичом, оказался очень словоохотлив. На рассвете я был в Шуваево. Там я немного поговорил с одной из выживших. Твой дикарь-любовник навёл там такой кровавый беспредел, что даже мне завидно стало. Она была очень любезна и предоставила мне кое-какие сведения. Теперь расследованием занят не только я, но и ФСБ. Руководителя исследований зовут Василий Святославович Нестеров. Это его настоящее имя. Прятаться он умеет, до сих пор его не нашли. Связь с сестрой была через анонимный мессенджер на телефонах. У него несколько аккаунтов. Сама она не видела его уже года четыре. Параноик, как и большинство тех, кто слишком долго работал в ФСБ.

– Он мне не любовник, – отрезала Саша, густо покраснев.

– О, но ты бы этого хотела, верно? – дернул бровью Кристиан. – Может, я ни черта не смыслю в чувствах и прочей ерунде, но я всегда чую, когда двух животных друг к другу тянет… Инстинкты во мне развиты, и их я умею читать.

– Ещё один комментарий, и я выскочу из машины на полном ходу, – в глазах её стояли беспомощные слёзы, когда она прошипела это.

Кристиан, помолчав, кивнул:

– Да, выпрыгнешь. Ненормальная.

– Мне понадобится всё, что с ним связано, – начала говорить Саша, судорожно утирая слёзы. – Особенно, его никнеймы. Ты сказал, у него несколько аккаунтов? И переписка.

– Переписка в таких мессенджерах не всегда сохраняется. На сообщения сестры он больше не отвечает. Она успела его предупредить.

– Интересно… – хмуро проронила Саша, схватившись за голову.

– Что?

– Тот, кто пытался предупредить и закричать о похищениях – аутист. Тот, кто спас меня от мучительных пыток – дикарь. Во всей этой истории, Крис, только нормальные люди пытались причинить вред. А больные демонстрировали поразительную человечность… Безумие называют клеймом, и оно действительно таково по своей сути. Но свет находит в сердце человека лазейку, даже если он очень болен. Что ты сейчас намерен делать?

– Еще раз навещу квартиру доброго доктора заведующего.

– Зачем? – удивилась Саша.

– Потому что следы наркотиков на его столе и следы в машине указывают на то, что он как-то лично взаимодействовал с препаратом, над которым ставятся эксперименты. Но заведующий ни о чём не подозревал. Он просто где-то у кого-то доставал кокаин. Нужно узнать, где и у кого. Не у сестры. Я об этом ее спрашивал, и у меня нет основания подозревать, что она как-то связана с наркотиками. Остается только ее брат.

– Будешь допрашивать заведующего?

Саша была не в курсе того, что обугленный труп заведующего со сломанными зубами был уже похоронен. Как и его экс-жена с оторванной головой.

– Ну… вроде того, – уклончиво пробормотал Кристиан.

Карро – демон хладнокровного рационализма. Безумцы обычно его не интересуют. Поэтому он не сидел в бедняге, который выращивал лилии. Поэтому он не мог сидеть в несчастном дикаре. Но он был в акушерке, которая спокойно просматривала медицинские карты, выбирая, словно скот, женщин, что потом исчезнут. Он был в ее брате, для которого люди – расходный материал.

Им всё равно. Они ничего не чувствуют.

Не важно, чем они руководствуются, ими движет Карро. Я подбирался к жирному пауку в толстой паутине событий. Он абстрагировался от всех, сжался в кокон, спрятался. Он чувствует, что я ищу его. И, когда найду, выпотрошу его душу.

* * *

Hefest

Integrall

Cobalt

Всего три слова, три ника, которые должны были дать Саше представление о том, почему Василий Вячеславович ставил на женщинах зверские эксперименты и как он, возможно, стал бы прятаться.

– Имеет значение всё, – бормотала она, листая выданные ей Кристианом сведения в компьютере. – Даже дата регистрации аккаунта. Но кое-что уже понятно сейчас…

– Я слушаю, – Фишер выжидательно посмотрел на нее.

Саша облизала губы, собираясь с мыслями и складывая пальцы домиком.

– Все три ника имеют мужское окончание, и во всех есть буква «т». При этом первый означает имя Гефеста, это кузнец…

– Я знаю. Дальше.

– Интеграл – математический символ, один из важнейших. Кобальт – распространенный металл, с которым существует множество соединений, известных еще с древности. И бог Гефест, и один из популярных математических символов и кобальт – это всё относится к механике труда и познания.

– Допустим.

– Такие никнеймы может выбрать себе человек с высоким эго, рациональный, очень умный. Он думает, что ему удастся легко обвести вокруг пальца тех, кто его ищет. Он гордый, немного склонен к театральности и не сдастся просто так. У меня есть… только догадка. Он спрячется нагло, на открытом месте. И не уедет из города. Как и выбранные им имена, место, где он спрячется, тоже символично, просто потому, что он может себе это позволить. Скорее всего, он заранее продумал, что будет делать, если его станут ловить.

– Думай еще, – оборвал ее Кристиан. – А мне пора ехать. Ничего не бойся. После того, как раскололась его сестра, за работу активно взялись ФСБ. Тебя не тронут.

– То есть… тебе можно это не расследовать?

– С чего бы? – искренне удивился Кристиан.

– Ты же сам только что сказал…

– Александра, – терпеливо произнес он, меняя свою рубашку на черную, невзрачную футболку и завязывая волосы в хвост, – не пытайся размышлять логически, тебе это очень не идет. Повторяю, я не ловлю преступников.

– Да-да, ты ловишь демонов. Вроде воинствующего психиатра…

– Я всё еще ищу тебя, Александра. Пропавшая пациентка, помнишь? Нужно что-то делать с твоей памятью.

Кристиан, не прощаясь, вышел.

Саша скептически приподняла бровь и устало посмотрела на монитор, а потом – на волчью шкуру, которая до сих пор лежала у нее на коленях.

«Что это было?» – задала она себе единственный вопрос.

«Одно из двух, – сказало критическое подсознание, – либо я поверхностно влюбилась с него, либо влипла серьёзно. И… похоже, что мне плохо, у меня горит лоб, и я хочу рыдать при мысли о том, что больше могу не увидеть Винсента. Наверное, серьёзно… Проклятье! Я ведь и лица его толком не видела».

* * *

Допросить заведующего означало наведаться к нему в квартиру Наверняка там уже побывали таинственные господа из службы безопасности. Скорее всего, из дома вынесли всю технику и бумаги. Но они оставили мебель, одежду и мусор.

Вероятнее всего, они увезли и Виталия Самойленко, чей неаккуратный биологический след остался на сиденье машины врача, и это казалось Фишеру несколько досадным.

Таким образом, Кристиан не ожидал, что на его дежурный звонок в квартиру из домофона кто-то ответит.

– Заходи, – прозвучало отрывистое приглашение.

Кристиан нахмурился, помедлил и сказал:

– Ты же не ведешь это расследование…

Параллельно с этим он прокручивал в голове, все ли убрал за собой после пожара в больнице.

Будь рядом Саша, она бы констатировала, что голос этого человека ей не нравится, и лучше бы Фишеру взять наизготовку оружие, а детектив снисходительно обозвал бы ее капитаном Очевидность и велел оставаться в машине.

Кристиан медленно поднимался по чисто убранной парадной лестнице с ковром, дошел до квартиры с дверью вульгарно-бордового цвета.

Обоняние и слух у него были поистине звериными, словно организм пытался усилением рецепторной системы восполнить глубокий недостаток интуиции. Детектив чувствовал запах ярости.

Кристиан, вооружившись наглостью, по причине которой его в отделе за спиной называли Наковальня – он всегда обрушивался грубо не вовремя, но с эффективными последствиями – всё же вошел.

Он увидел высокого человека лет пятидесяти, довольно широкого в плечах и с прекрасной осанкой. Его короткие, седые, но еще густые волосы были откинуты назад и открывали большой, сильно испещренный морщинами, лоб. У него были большие, но неприятно проницательные серые глаза, глядя в которые, трудно было бы лгать. Это был отец Кристиана. Заложив руки за спину, он стоял около Виталия Самойленко, немилосердно привязанного к стулу умелой рукой, словно связанный кролик у ног охотника. Взгляды отца и сына трудно было назвать теплыми. Так смотрят друг на друга враги и шахматисты на чемпионате.

Кристиан молчал.

– Слышал, ты новое дело взял, – начал отец.

– Я ищу сбежавшую пациентку из психиатрической клиники.

– Ну да, – рассеянно проронил он. – Из… той самой больницы, где пожар случился. Слышал об этом?

– Конечно.

– Знаешь, странное дело. Вроде бы, очевидный и грубый поджог, зверские убийства, а свидетелей нет.

– Их никогда нет. Люди молчат, если что-то видят, потом этим овцам стыдно, но они никогда не исправляют ситуацию.

– И ни одного следа, который бы указывал на поджигателя.

– Мало ли сидит в таких заведениях сумасшедших.

– А чего сюда пришел? – негромко спросил отец.

– Хотел еще раз допросить заведующего. По всей видимости, что-то с ним случилось?

Отец Кристиана медленно подошел к нему и сказал:

– А это, друг мой, не важно. У тебя есть свидетель. Задавай ему вопросы, но только при мне.

– Кто это и как он связан с девушкой, которую я ищу?

– Мозги мне не пудри и задавай ему вопросы об адресе, где скрывается Василий Вячеславович. Ты же был в той деревне. В Шуваево.

– Был. Но очень давно и по другому делу, – Кристиан не лгал, это давалось ему с трудом.

– Послушай, ты за идиота меня держишь? Сестра нашего пациента сдаваться пришла сама в полицейский, мать его, участок! Ты думаешь, я не понял, чья это работа?

– Понятия не имею, о чём ты.

– Кристиан, может, тебе в отпуск слетать? На север… А?

Фишер скрипнул зубами. Обычно эта фраза отрезвляюще действовала на непокорного сына. Но почему-то не в этот раз.

– Вы, – прошептал он, сделав шаг к отцу, – держите меня под контролем, как пса на привязи! Вы ведь не того, что я в разгул пойду, опасаетесь. Вы опасаетесь того, что я создал…

– Я смотрю, тебе и правда отпуск нужен!

Кристиан улыбнулся:

– Не горячись, пап. Тебе нельзя нервничать. За то время, что я под вашу дудку пляшу, насколько увеличился реальный процент раскрываемости? Сколько было поймано? Именно. И доказательств твоих предположений у тебя нет. Не ты один решаешь вопрос насчет моего… отпуска.

Отец смотрел на обычно сдержанного и корректного Кристиана с тревогой. Он мрачно спросил:

– Какая муха тебя укусила?

– Я занимаюсь расследованием сбежавшей пациентки. И допрашивать никого не буду. Между этим типом и ней нет никакой связи. Я просто огляжусь тут и уйду.

– Что бы сейчас ни меняло тебя, Крис. Что бы тобой ни двигало… – произнес отец, – я найду это.

Фишер ничего не ответил. Он со спокойной бесцеремонностью вошел в одну из спален и сказал, кивнув в сторону большого аквариума:

– Похоже, врачу нравились золотые рыбки?

Его отец сумрачно молчал.

Кристиан, заложив руки за спину, рассматривал комнату с аквариумом. И это Виталию не понравилось. До сего момента он внимательно слушал и сидел на стуле. Их ссора ему нравилась. И ему нравилось, что расколоть его не могут. Но внимание к аквариуму ему не нравилось совсем.

Фишер наклонился к нему, праздно наблюдая за рыбками. Неожиданно детектив ловко, по-кошачьи, сунул руку в аквариум.

– Ты и представить не можешь, насколько наркоманы предприимчивы, – покачал он головой, глядя на мертвую рыбку: – Одна из них явно слегка перебрала с порошком. Наверное, он лопнул или развязался. Несчастное создание, – хотя нисколько не сочувствовал, конечно.

На глазах присутствующих он вынул небольшой пакетик с белым порошком из воды.

– Что там? – сурово спросил отец Кристиана Виталия. Тот с видом стоика обреченно смотрел в сторону. Неожиданно он зарычал, как зверь, обе его руки непонятно как оказались на свободе. Горячая боль полоснула Кристиана по левому боку чуть ниже ребер, из его тела торчал тонкий, но очень острый нож. Вместе с тем Фишер выстрелил электрошокером в свидетеля. Глядя, как тот дергается от боли, Кристиан мрачно посмотрел на отца, прижимая тыльную сторону руки к ране:

– Возьми наркотики. Не знаю, может, они связаны с твоим делом…

Отец хладнокровно смотрел на то, как кровь течет по футболке Фишера.

– Ты ничего здесь не узнал.

– Я просто собирался допросить заведующего. Его тут нет, и мне здесь делать нечего.

– Кристиан, – сказал его отец, когда он отдал ему пакетик с порошком, – если каким-то чудом наш главный подозреваемый сам придет сдаваться, я поставлю перед смотрящей комиссией вопрос… Ты понимаешь?

– Ты этого не сделаешь, – улыбнулся Фишер. – Я помогаю тебе. И не нарушаю правил.

Поджав губы, отец ничего не ответил. Когда Кристиан вышел за дверь, он посмотрел на порошок в своей руке, потом с любопытством посмотрел на Виталия, валявшегося на полу. Взгляд у него был печальный и уставший.

У меня есть время – десять минут на то, чтобы добраться до машины и вколоть себе стимулятор. Если задержусь, кровотечение перейдет в другую стадию, мои когнитивные функции снизятся – нервная система экономит энергию и готовится к спящему режиму. Нож прошел глубоко, крови слишком много…

Детектив на все пуговицы застегнул пальто, накинул на голову капюшон и стал, хромая, спускаться к выходу, сунув руки в карманы.

Его машина стояла только через дорогу от здания, путь к ней растянулся во времени. Боль, пульсируя, замедляла стрелки часов в сознании, ноги заплетались. На холоде кровь скоро остывала, и к ране словно прикладывали тряпку с кислотным раствором. Она оказалась глубже, нежели он полагал под действием адреналина.

Доехать до офиса быстрее, чем до дома – займет минут пятнадцать, если знать путь без пробок. Попаду хотя бы в одну – отключусь по дороге. Со стимулятором продержусь дольше на полчаса.

«Дома подготовь спирт, бинты, хирургическую иглу, нитку и анестетик. Набери в ванную немного теплой воды с марганцовкой», – написал он своей ассистентке, с трудом садясь в машину. Нож, побеспокоив рану, вызвал адскую боль, и Кристиан две секунды не мог ни дышать, ни шевелиться. Вытаскивать его пока было нельзя.

* * *

Саша сидела, скрестив ноги, на полу перед ящиками с пройденными делами. Отчет для Кристиана был уже написан – скупой и бесполезный, потому что сведений у нее оказалось невозможно мало. Впрочем, Фишер имел способность хвататься за любую информацию.

Если раньше она анализировала папки дел для удовлетворения собственного любопытства, то теперь приучила себя смотреть на материалы Кристиана бесстрастно, изучая людей и наблюдая за логикой их поведения.

«Его методику расследования мало назвать просто странной. Это, если подумать, настоящая охота. Он не гнушается добавлять в репертуар своих приемов преступные методы – шантаж, угрозы, даже похищение, порчу имущества, подстрекательства. При этом, он называет поимку преступника… освобождением от демонов. И сам охотится не столько на человека, сколько на то, что видит в нём. Я думала, это – эпитет, но Кристиан относится к своим словам серьезно до странности. И он не религиозен. Что, вообще, творится в его голове? Он спасает людей, не любя их, не понимая и презирая? Зачем, если он – первостатейный эгоист? Идейность? Даже если так, я не вижу в ней логики, а Фишер предсказуем и помешан на порядке. Не понимаю».

Внезапно Саша случайно кинула взгляд на купленный ей Фишером дешевой телефон и в спешке схватила его, увидев значок о поступившем сообщении. Прочитав, она почувствовала, как к ее голове мощными толчками подступила кровь. На ходу собирая волосы резинкой, она оставила свои дела и принялась методично выполнять все указания детектива.

Кровь испачкала часть брюк, водительское сиденье, и теперь капала на пол. Фишер хорошо представлял себе скорость, с которой жизненный сок покидает организм и старался усилием воли подавить ускорившийся и ослабевший пульс.

Добравшись до офиса, он медленно подошел к подъезду. О состоянии Кристиана можно было судить уже просто по дрожащим, окровавленным рукам, с которых Фишер снял перчатки, хотя он закрыл рану широким пальто. Из дома к нему выбежала маленькая девочка и опешила, увидев бледного, словно чистый пергамент, Кристиана. Ее мать испуганно ахнула, придерживая дверь, и детектив вошел внутрь.

Соседям не раз приходилось наблюдать в самом различном виде эксцентричного сыщика из квартиры с вывеской «Перекресток-D». Кристиан услышал вслед:

– Я могу помочь?

– Нет, спасибо, – процедил он, с усилием поднимаясь к лифту.

Саша, простоявшая всё это время на балконе в ожидании своего босса, заметила его машину, въезжающую во двор. Она выскочила из квартиры, проворным воробьем слетела вниз и, запыхавшись, подошла к Кристиану, взяла его под локоть, позволяя на себя опереться.

– Почему в больницу не поехал? У тебя официально нет проблем с законом.

– Ненавижу больницы. Бараки, где люди превращаются в безликих пациентов, зависимых от действий далеко не всегда компетентных людей.

– Не поедешь туда под предлогом смерти?

– У меня есть реанимационный набор, и я умею им пользоваться. И не цепляйся, это бесит, – он попытался оттолкнуть ее в сторону, но она, стиснув челюсти, сопротивлялась:

– Не глупи. Сам себя реанимировать собрался?

Кристиан посмотрел на тонкие, белые пальчики девушки, выглядывающие из-под его локтя и цепко схватившиеся за ткань его пальто. Он нахмурился с еле заметным отвращением. Наконец, прервал молчание, чтобы не терять сознания.

– Большинство моих помощников не знали простейших приемов помощи раненым.

– Зато они не подставлялись под пули ради достижения некой эфемерной цели.

Когда Кристиан посмотрел на нее, его высеченные из камня черты лица исказила ненависть:

– Ты – глупая, поверхностная девчонка, не имеешь представления, о чём говоришь. Жизнь – эфемерна, цель же – всегда истинно реальна. Запомни, если ты никогда не чувствовала, что готова отвечать своей головой за нечто важнее тебя самой, то ты пуста и достойна презрения.

В обычно бесстрастном голосе полыхнул огонь одержимости, на секунду сделавший Кристиана незнакомцем с совершенно другой личностью.

«Это агентство, его дело… значат для него невероятно много. Практически всё. Я не понимаю, почему, но это – почти религия, солдатом которой он является целиком, без остатка и отвлечения на личную жизнь».

Саша предпочла промолчать.

Дома она отвела детектива в ванную по его просьбе, усадила на принесенный туда стул, оперативно расстегнула рубашку Кристиана и взглянула на ранение, шумно выдохнув:

– О, Господи!

– Не выражайся, – брезгливо прошептал он. – Будешь подавать инструменты и делать, что я скажу.

Саша протерла продезинфицированным бинтом кровь, позволяя Фишеру рассмотреть рану, и поднесла к ней небольшое зеркальце, имевшееся как раз для этих целей в аптечке. Кристиан говорил, занимаясь своей раной и останавливая девушку строгим взором, когда она порывалась чем-то помочь ему:

– Он в Москве.

– Прости, из тебя тут нож торчит… я не могу думать о деле.

Кристиан улыбнулся, что вышло у него почти тепло, красиво, словно Саша или растрогала его, или искренне насмешила.

– Ты же не беспокоишься?

– Послушай, будь ты последним негодяем, я не позволю тебе умереть. Не важно, как я к тебе отношусь, сейчас надо просто спасти тебя. Как вытащить эту гадость?

– Встань позади меня, возьми в одну руку проспиртованный кусок бинта и будь готова немедленно зажать рану. Поддерживай меня за плечо.

Саша выполнила указание.

– Готова?

– Да…

Она крепко держала его за плечо, глядя на то, как Фишер аккуратно взялся за рукоять ножа. Медленно вдохнул, замер и не слишком быстро, аккуратно, прямым движением вытащил из себя лезвие. Саша мгновенно заткнула рану, почувствовав, как содрогнулся всем телом Кристиан.

«За что же ты дерешься?» – подумала она озадаченно.

– Крис, ты в сознании?

– Определенно, – прошептал он. – Ты молодец. Так и стой пока.

Кристиан взял в руку приготовленную заранее иглу и нить.

– Я смогу наложить только поверхностный шов, – сообщил он сдавленно. – И всё это время тебе придется меня поддерживать. Будет тяжело. Потом ты перебинтуешь меня. Станет плохо от крови, предупреди. А лучше просто не смотри, что я делаю.

Чтобы отвлечься, Саша решила заметить:

– У тебя татуировка на спине… Довольно странная. Я не понимаю толком, что там на ней изображено.

– Тем лучше для тебя, – прошептал с усилием Кристиан, начиная шить. – Я почти поймал нашего умного вивисектора. Помещения имеют свойство разговаривать громче, чем хотят люди. В Подмосковье строится что-то вроде закрытого эко-поселка, – он перевел дыхание. – Большая часть домов построена, но лишь малая часть занята. И там… пока нет полиции. Только частная охрана. Серьезная, конечно. Так вот, пока это голое место никто не курирует, там обосновалась нарколаборатория по производству кокаина. В конце концов, Василию требовался заработок на свои эксперименты, а он – неплохой химик, и у него с ФСБ остались интересные связи. Кокаин этот продают в пакетиках, в Москве. Расфасовывают кокаин в том же месте, где производят. Он хорошо продается, небольшими дозами, но редко, и производитель никому не мешает. У него на пакетиках есть символ – характерный смайлик с крестиками вместо глаз. Этот пакетик с порошком я обнаружил в доме врача. Похоже, теперь я знаю, где искать Василия Вячеславовича. Только не знаю, в каком доме он живет… а времени нет. И в поселке нужно появиться скрытно. Хорошо, что там не колючая проволока, а на такой местности идеальное слежение камерами обеспечить невозможно.

Саша, хладнокровно глядя, как он латает на себе рану уверенными, красивыми стежками, успела подготовить повязку одной рукой, другой продолжая поддерживать его.

Кристиан начал подниматься так, что сквозь черные, плотные нитки шва снова стала сочиться кровь. Невзирая на протесты Саши, он встал и пересел на край ванной, опустив туда ноги и закатав брюки с некоторым трудом, так как пришлось согнуться в поясе, и по белой стене в воду потекли три тонкие струйки крови.

– Послушай, – сказала она, отвлекая себя этим от наблюдаемой ею самоэкзекуции. – Объясни мне логику своих действий. В чем заключается смысл сбора улик?

– Доказательственная деятельность в расследовании – необходимая часть судебно-правового процесса. Нахождение уличающих материалов нужно, чтобы виновный сел за решетку. Даже ты такие вещи должна понимать.

Саша терпеливо проглотила «даже ты», щадя его, потому что он – ранен, и заговорила, пытаясь скрыть нервозность в голосе:

– Сбор доказательств ты делаешь не для суда. Не понимаю, во что ты превратил процесс расследования, но это – против всех правил, известных мне.

Фишер молчал, вытирая с тела кровь и смывая ее с ног. Потом он убрал губку в сторону и произнес:

– Я наложу повязку, а ты замотай бинтом, а то мне одной рукой несподручно.

Девушка закатала рукава свитера и села на край ванной вместе с Кристианом. Она аккуратно перебинтовала его и хорошенько завязала концы перевязи на поясе. Кожа его тела была почти трупно-белой, а из-за неподвижности Кристиана, закрывшего свои большие глаза, Саше казалось, что она касается покойника.

– Служа в полиции, я часто наблюдал, как из-за лени, усталости, чрезмерной занятости и просто безалаберности из-под носа закона уходят убийцы и насильники. Я видел, как трупы бродяг и бомжей свозят в морг с черного хода – их дела никто не расследовал. Безымянных мертвецов просто сваливают в одно помещение, будто сено, и ночью их все сжигают. Так и есть, – приговором добавил он и медленно продолжил: – Я видел, как хорошие и талантливые следователи вынуждены сидеть, сложа руки, потому что из-за отсутствия жалкого разрешения на просмотр видеокамер они не могут поймать преступника. Пока я был на службе, как ни странно, у меня имелось меньше власти при сборе доказательств, чем сейчас, когда я стал сыщиком. Теперь я – консультант, и это полезно, потому что спрос с такого, как я, невелик, начальство не давит, платят порой больше, чем штатному сотруднику. У меня в резюме написано, что я следователь-криминалист – термин, от которого свернутся уши трубочкой у любого сыщика старой закалки, ибо следовательская и криминалистическая работа – разные вещи. Итак, я собираю улики, невзирая на запреты или правила, если считаю нужным, отдаю их Вере, а эта женщина умеет поколдовать, чтобы они выглядели подходящими для суда. Так что – да, Александра, я превратил процесс сбора улик в неважное, необязательное занятие, параллельное погоне за преступником, и мне это нравится.

– Но сейчас ты никого не консультируешь.

– Я углублен в розыск пропавшей девушки.

– Меня, ага.

Кристиан таинственно ухмыльнулся в ответ на ее сарказм:

– Тебя. Расследование оказалось опасным, и я случайно вышел на группировку, занимающуюся наркоторговлей. Всё это, включая доказательства, я приложу к своему делу.

– Наглая ложь, – раздельно констатировала Саша, глядя на Кристиана почти требовательно, чтобы он пояснил, наконец, четкие мотивы своих действий, но он, как обычно, проигнорировал девушку.

– Достаточно, – кивнул он в сторону бинта. – Теперь мне пора.

Саша пораженно отступила на шаг, глядя, как он одевается. Ей захотелось спросить, не повредился ли он головой.

Саша пошла за ним в коридор, медленно, шаг за шагом, заставляя себя прийти к решению.

– Я еду с тобой.

Кристиан остановился, повернулся на нее с усилием, хмурясь и рассматривая:

– Зачем?

– Я неплохо владею кинжалом. В больнице у меня был только пластиковый ножик, но ты не поверишь, какие ранения можно нанести человеку с помощью этой штуковины… – с самым решительным и серьезным видом показала рукой протыкающий жест.

Судя по звукам из спальни, куда удалился детектив, она снова насмешила Кристиана.

Он вышел из комнаты, застегивая на себе новую рубашку. Затем прошел мимо девушки, вытащил из широкого кармана пальто-мантии небольшой пистолет со странными иглами на конце.

– Это шокер. Теперь он твой, Александра, так что подружись с ним. По закону тебе такой носить нельзя, спрячь, – он кинул его Саше, и та, испуганно округлив глаза, кое-как поймала оружие:

– Я тебя не подведу!

– Еще бы!

«Что им движет? – думала она. – Со стороны любой скажет – фанатичный альтруизм, но нет… Нет. Здесь что-то другое, куда более патологическое».

– Немедленно прекрати, – прозвучал приглушенным рычанием его голос, и, посмотрев в лицо Кристиана, девушка почувствовала, как волосы на её затылке шевельнулись, вызывая мурашки по телу.

– Не читай меня.

Это было добавлено уже тише. Кристиан прошел мимо своей помощницы.

– Мне нужно сказать тебе кое-что, – прохладно ответила она.

Кристиан посмотрел на нее вопросительно.

– Я по-прежнему тебя не перевариваю, но мне нравится то, что ты делаешь. Даже если опустить незаконные элементы.

– А что я делаю?

– Я читала твои дела сегодня. Каким-то образом… пока не понимаю, каким – ты убиваешь в человеке зло. В корне. Не важно, как ты называешь это и не важно, как я к этому отношусь. Ты ловишь деструктивность и выкорчевываешь ее из самого центра так, чтобы раковая опухоль в обществе не распространялась. Я почти уверена, что причины твоих поступков мне бы очень не понравились, но мне любопытно знать их, но и это не имеет значения. Если ты намерен и дальше пытаться вырывать из общества «демонов», я хочу в этом участвовать. И быть эффективной.

– Я тебе не верю. Ты просто хочешь втереться в доверие. Не выйдет.

– Думай, как знаешь, твоё принятие мне до лампочки.

– Вот и отлично, потому что его не будет!

Не спрашивая меня, не выслеживая обо мне информацию, она сделала выводы, приняла решение, взяла за него ответственность, при этом продолжая не доверять мне и ненавидеть.

Ее мозг работает лучше, чем мне казалось. Это даже как-то обескураживает…

Интересно, могла бы она понять, если бы я показал ей то, над чем работал? То, что создал и то, что… я никогда не воплощу в жизнь?

Впрочем, это не важно. Любой, кто узнает, что это – умрет.

– Я просто хотела тебе сказать, что тебе удалось в каком-то смысле приручить меня, – неожиданно добавила она. – Не в эмоциональном контексте, разумеется. В идеологическом.

– Замолчи, – негромко пробормотал Кристиан. – Возьми с собой свой блокнот и иди за мной. Мне нравилась твоя концепция о том, что я устроен просто и предсказуемо. Придерживайся ее.

Люди сами по себе ни злы, ни добры, а лишь очень восприимчивы. Опасность бесов в том, что им веришь безоговорочно, их нельзя увидеть, услышать или осязать той рецепторикой, которой наивно доверяет всё человечество. На них не укажет перст ни одного уважаемого судьи, и облик их прячется за миллиардами лиц прочих жителей планеты. Но они оставляют вполне материальные, страшные следы всюду, где бывают.

Если ты видишь уставшую женщину, после работы разбито смотрящую на гору немытой посуды, знай – рядом бесы.

Если наблюдаешь толпу – поблизости демон.

Суть в том, что они отчасти (я подчеркиваю это), являются идеями, мыслями, вирусами в ноосфере. Был, к примеру, нормальный человек, жил себе, а потом однажды взял пистолет и начал стрелять в прохожих на улице. Они скажут: скрытый мизантроп, пост стрессовый синдром, шизофрения. Такова сила идей и понятий – повергать людей в безумие не владения собой. Мы, будто радиоприемники, ловим мысли и думаем, что рождаем их сами из мистического «ниоткуда.

О, я знаю – мы пусты. Каждый – носитель собственного безликого одиночества. И иногда к нему примешиваются недовольство собой, скука, усталость роятся в душе змеями и паразитами, но человек – существо покладистое. Он думает, так и надо. Он считает, что это – нормально.

Зло – нормально.

В победе сей мысли над большинством понятий и кроется триумф дьявола над людьми.

Ни один закон никогда не посадит за решетку идею, если только речь не о тоталитарном режиме государственного строя. Но я могу отыскать ее по следам и уликам.

И я чуял демона сильнее, когда быстрее ехал за город. Имя его – безразличие, апатия, слепота души. Он родился у ученого, который не замечал ничего, кроме символов, чисел и букв. Он уже не чувствует толком ни удовольствия, ни боли. Только спокойствие холода. Такие, как он, однажды окончательно пресыщаются ко всему и гаснут. А вокруг них рождается допускаемое зло – изнасилованные в больнице девушки, избитые старики, торговля наркотиками. Всё случилось по его молчаливому допущению. Наплевать – вот единственный ответ этого демона на все.

Дьявольский дзен. Ибо дзен бывает таковым, и имя ему – смерть.

Февраль швырялся холодными слезами в окна машины, щедро поливал обледенелые дороги. Черно-белая реальность за стеклом смазалась из-за скорости. Из колонок снова лился эмбиент. Саша ничего не имела против. Эмбиент – это гиперреалистичная музыка, в которой соединяется внешний и внутренний мир композитора. Она настолько честная, что вызывает смущение, неприятие и удивление.

– А если мы опоздали? – спросила девушка, рассматривая шокер у себя в руках.

– Меня попытаются «закопать». Тогда в дело вступит Сэм. Это еще один рычаг давления на реальность. Надеюсь, ты никогда не встретишься с ним. Потому что, если ты его увидишь, и он назовет тебе свое имя, значит, я мертв.

– Опять какой-то дикий эпитет?

– Нервозность плохо действует на твою память. Я не говорю эпитетами.

Саша гладила шкуру волка. Она видела, что почему-то Фишера раздражает ее привязанность к этой вещи, но ей было всё равно.

Она гладила нежную и пушистую шкуру волка и вспоминала стихотворение, которое звучало, как романс.

«Перестань, не время думать о нём. Лучше попытаться вспомнить, что же со мной стряслось в больнице…»

Саша закрыла глаза и представила себе семи ярусную библиотеку. Без Кристиана ей показалось тут несколько опасно. Она растерянно огляделась, пытаясь понять, что ей делать и куда подниматься.

Кристиан резко свернул к обочине, когда увидел, что Саша лежит без сознания. Он пересел на заднее сиденье и потряс ее за плечи:

– Александра…

Девушка вяло пошевелила головой, из носа ее густо потекла кровь.

– Не трогайте ее, – бормотала она. – Он сказал, не трогайте ее…

Потом сфокусировала взгляд на Кристиане.

– Меня сейчас вырвет.

Детектив дал ей выйти. Выкатившись из машины, девушка упала на колени в снег и закашлялась.

– Мне очень плохо… Голова болит. Но я вспомнила… что было на подземном этаже психиатрической клиники. Я знаю, как выглядит тот, кого мы ищем. И где он. Твоя… семиуровневая система… работает.

– Александра, лезть на опасные уровни почти самоубийственно. О чём ты думала?

– О том, чтобы помочь поймать преступника. Со мной всё в порядке, – хрипло ответила она.

Кристиан вытер ее лицо влажной салфеткой и помог добраться до машины. Он сел рядом с Сашей.

– Говори.

– Это был не слендермен. Я увидела человека наверху садовой лестницы у окна. Он выбрался из колодца во дворе… По-моему, он пытался помочь кому-то сбежать. Видела, как он слез с ней, а потом, прячась под деревьями и двигаясь зигзагами, повел ее к забору. Видимо, поэтому при побеге я точно знала, как не попасть на камеры. Потом я увидела, как к нему бегут санитары. К тому времени он уже вытащил через окно одну женщину. Я помню ее – она не разговаривала и почти ничего не ела. Я… увидела, как санитары схватили женщину, повалили в снег и начали бить. А того, кто пытался дать ей сбежать, куда-то потащили. Потом к ним кто-то подошел. Этот человек был невысокий, но очень неплохо одет. И это был не врач. Он увидел, что я смотрю на него через окно… Потом, когда он указал на меня, я поняла, что меня ждет, – Саша вздрогнула. – За железной дверью – ад. Зубовный скрежет, вопли и пытки…

– Сосредоточься, Александра!

Она согнулась в поясе, словно у нее болел живот, и схватилась за голову:

– То, что я видела… То, что они делали… – глубокий вдох. – Меня потащили в сторону этой двери. Человек, которого все звали Василием Вячеславовичем, очень сердился…

– Вы сдурели? – говорил он. – Каких еще платных пациентов? Мне наплевать, кто вам сказал, что ее нельзя колоть тяжелыми препаратами! Давайте ей базовую дозу.

– Это сотрет ей память полностью… Большой риск. Понимаете, там человек явно со связями. Мало ли что? Вы же не хотите внимания? – это была красивая и холеная брюнетка, жена заведующего.

– Половину, – рявкнул Василий. – Не меньше.

Потом Саша ощутила, как ее привязывают к каталке. Над головой поплыл потолок. Тяжелая дверь открылась, и она увидела, что покидает первый этаж, съезжая под землю.

– Родня у нее есть? – спросил он. – Впрочем, не важно. Если что, скажем, сама головой ударилась. Приехал к вам… в кои-то веки! Идиоты!

Потом кто-то повернул рубильник, и со скрипом от стены отделилась часть, закрашенная штукатуркой так тонко, что было почти не видно швов. И Сашу повезли еще ниже…

До нее доносился странный запах пота, банного жара и человеческого жареного мяса.

– А-а-а… – тоскливо и по-коровьи ревела женщина, которую Саша увидела через открытую дверь в палате. Она была раздета, ее живот был распорот так, что виднелись черно-бурые почему-то контуры органов в колодце крови. Когда она издавала звуки, становилось видно, как напрягаются мышцы живота.

Саше окоченела от ужаса. Каждая мышца её тела отказывалась её слушать.

В той комнате играло радио. Диктор передавал концерт по заявкам, и по коридору раздались звуки какой-то попсовой, мажорной песни, напеваемой приторно-мягким женским голосом.

– Заткни ее, голова уже болит, – шепнул какой-то незнакомый Саше врач медсестре. Та достала из упаковки шприц…

В это время, пока каталка стояла напротив этой палаты, а Саша наблюдала за происходящим, кто-то протер сгиб ее локтя спиртовым раствором.

– Детишек теряла? – спросила ее жена заведующего.

Саша молчала.

– Ты онемела?

– Вы тут… больные все, да? – не контролируя, что говорит, едва шевелящимися губами пролепетала Саша.

– Ты не понимаешь, – ответила она, когда к каталке подтащили капельницу. – Это же не люди! Это психи безнадежные! Никого у них нет! И тебя сюда прописали явно не из-за большого умственного здоровья. А так эти психи на благо науки служат. Они делают большой вклад, который окупится со временем очень большим добром. Так и делается история, милая, просто обычно об этом молчат. Почти за любым великим свершением стоит чья-то жертва. И не одна. Я не ожидаю, что ты оценишь. Честно говоря, ты даже на нормального человека похожа. Мне тебя почти жаль.

– Точно больные, – подытожила Саша, потерянно глядя, как в вену ее поступает какой-то мутный раствор. – Что со мной будет? То же, что и с ней?

– Нет, это бессмысленно, ты не подходишь. Зачем время на тебя терять? Полежишь тут, отдохнешь, и обратно тебя покатим.

– Я так понимаю… вы что-то сделаете с моей головой.

– Да, кому нужна твоя голова, – рассмеялась она. – Ты же не гений какой. Беспокоиться о твоих мозгах тут кто-то будет, думаешь? Радуйся, дура, что жива останешься!

– Кому-то… всё же нужны мои мозги. Теперь… я начинаю понимать, зачем я здесь, – она улыбнулась. – Наверное, он убьёт вас всех…

Когда Саша открыла глаза в следующий раз, она была связана и лежала в большой комнате, в которой было очень шумно. И она и все остальные люди были там раздеты и связаны. Только у большинства были капельницы, а у Саши она отсутствовала. Она помнила, что ничего не испытывала. Ей очень хотелось почувствовать протест, страх, но у нее это не получалось.

Она спокойно смотрела по сторонам. Женщины по большей части кричали и рычали. У всех были налившиеся кровью глаза. Через несколько часов пришел Василий Вячеславович, осмотрелся, кивнул:

– Почти у всех характерные изменения глаз и зубов, как мы и полагали. Остальных вышвырнете. Прочих отвезите на базу. И не забывайте регулярно пополнять запас подопытных. И чтобы больше ко мне в гости никто не приезжал, это ясно?

– Ясно, – ответила жена заведующего. – Ваш адрес еще значится в базе данных, как дом одного из умерших пациентов…

– Надежно?

– Конечно.

– Тогда пока оставьте. Проверьте реакцию их ЦНС и развозите. Я скоро уеду. За девчонкой следите. И узнайте на всякий пожарный, кто там о ней печется.

– Кто-то серьезный, – ответила она.

– Давайте ей побольше седативных потом, чтобы очухалась и мать родную вспомнить не могла.

Женщины продолжали стонать и рычать, пытаясь отгрызть себе губы и лицо. Было впечатление, что что-то жжет их изнутри, как кислота. Их движения напоминали судороги от боли пациентов в паллиативном состоянии – жуткие, ломаные, трясущиеся.

Когда подопытным проверяли ЦИС, им что-то кололи. Кололи нечто такое, от чего у некоторых начинались припадки ярости, истерики и появлялась кровавая тошнота.

Но самое жуткое началось, когда женщин отвязали. Это случилось через два дня. Теперь они выглядели спокойно, напоминая манекенов. Одной из них сказали убить ту, что стоит подле нее. Второй велели не сопротивляться. Обе выполнили приказание. Женщина, играющая роль палача – невысокая и симпатичная дама тридцати лет со светлыми кудрями волос – схватила свою соседку за шею и начала душить – грубо, решительно и наивно-неумело. Та и правда не сопротивлялась. Она царапала себе ноги, глаза ее закатывались, она хрипела и пыталась дышать. Наконец, лицо ее стало синюшно-багровым.

Все остальные даже не наблюдали, а вяло смотрели перед собой. Саша внимательно рассматривала обеих женщин, но ничего не чувствовала. Она видела, как у «палача» из глаз катятся слезы.

– Аномалия, – сказал медбрат, обратив на это внимание.

– Такая мелочь? – с досадой вздохнула его помощница.

– Всё равно запиши, надо быть точными.

Кристиан, выслушав Сашу, открыл свой ноутбук.

– Всё это время адрес этого человека был у меня под носом, – пробормотал он.

– Тут огромная адресная книга. За годы здесь умерло много пациентов, – вяло откликнулась Саша. – Вот, где истинное зло. Он… совсем не похож на тех, кого ты ловишь.

– Он, говоришь? – пожал плечами Кристиан, садясь за руль. – Полагаю, ты опять думаешь о своем возлюбленном йети.

– Он тебе едва не навалял, вот ты и бесишься!

– Нет, я просто завидую его бороде. Думаю, там можно спрятать гнездо аиста.

– Возможно, ты чувствуешь, – задумчиво произнесла Саша, – что помимо его невероятной силы, в нём есть то, чего нет и никогда не будет у тебя.

Кристиан молчал.

– Душа, – добавила она негромко, глядя в окно.

Когда они снова поехали вперед, и мимо лица Саши за окном стал пролетать пейзаж, она пробормотала:

– Это десятки покалеченных женщин. Часть из них лишили памяти и воли. Часть… превратили в какие-то автоматы. Еще часть – сожгли. Я видела, как их, не снимая с каталок, завозили в огромную печь, и глаза их были еще открыты. Например, ту женщину, которая плакала, когда ей приказали душить соседку. Воняло горелой человечиной. Я очень старалась всё запомнить. Всё до мелочи. И строила у себя в голове ассоциативные связки.

– Поэтому заведующий сказал, что ты бормотала что-то про людей, которые являются кормом для одного человека. Поэтому при первичном анализе портрета преступника ты была уверена, что за всем стоит один единственный человек, – резюмировал Кристиан.

Саша не произнесла это вслух, но в те минуты она рассуждала о том, что Фишер не зря столь жестоко запихал ее в клинику. Она должна была это видеть. Спокойные лица врачей и санитаров, убежденных в том, что они не делают ничего плохого.

– Не могу понять… их логику, – ответила она тихо. – Как ни пытаюсь… Почему им было всё равно?

Задав этот вопрос, она просила меня прочесть ей небольшой экскурс в демонологию.

– Он так действует, – будто нехотя ответил Кристиан.

– Он? – негромко пробормотала Саша.

– Ты знаешь, что эмпатия – норма для человека? Люди с очень чувствительной и неустойчивой нервной системой, вроде твоей, могут быть чрезмерно ею наделены, но, в целом, эмпатия нормальна.

– Да, я знаю. Читала о зеркальных нейронах, когда пыталась понять, что со мной.

Кристиан не хотел ничего рассказывать, потому что вообще никогда никому не говорил о том, кого ловит.

– Он блокирует работу зеркальных нейронов. Для этого он незаметно внедряется в разум человека смысловой формулировкой. Это – как незаметный взлом, как троянский конь. Смысловые кодировки примерно такие: «Ты всё равно ничем не поможешь». «Нет ничего страшного в том, чтобы жертвовать ради великого дела». «Если судить логично, то человеческая жизнь в нашем мире ничего не стоит». Обычные, в целом, почти безобидные установки рядового циника. Но если их внедрить поглубже и поставить в пирамиду личных приоритетов на одно из первых мест, то из этих яиц вылупятся чудовища. И они будут жрать личность, проецируя слово «ничего» на всё, что увидят. «Какая разница», «всёравно», «не имеет смысла», «ну и пусть мучается», «а что такого» будут цепляться ко всему, без исключения, что не нравится ему. Основная кодировка «зло = норма». Если представить размах его крыльев, ты увидишь, что они накрыли уже больше половины планеты. Ты увидишь, что небо давным-давно черное, а земля горит в огне.

– Он – это…

– Демон.

Саша очень четко ощутила, что сейчас что-то происходит.

Кристиан вел машину, сидя перед ней. Перед отъездом в квартиру заведующего он успел перекраситься обратно, но его волосы всё равно были темнее, чем раньше. Он не смотрел на Сашу и, кажется, как обычно, отвечал, лишь бы она отвязалась.

Но всё-таки что-то происходило.

Она опять слушала его внимательно, не собираясь насмехаться над его словами. И знала, что Кристиан ловит что-то там не альтруистичных побуждений ради. Причина казалась ей странной, непонятной, немыслимой.

– Крис, – выговорила она нерешительно, – то, о чём ты говоришь… это же из разряда психологии деструктивности.

– И как я могу говорить, что демоны – не сравнение и не эпитет?

Она посмотрела на него и кивнула:

– В общем, да. Но ты не ответишь.

– Нет.

– Я думаю, ты… маньяк со сверхценной идеей.

– Я знаю.

– Кристиан, если ты – ненормален, как я могу с тобой работать?

– А как со мной работают органы правопорядка?

Она замолчала.

– Мы скоро выходим. Идти долго. Я оставлю машину за пару километров от поселка.

Он остановил машину в районе села Малое Василево, дальше они передвигались пешком. Затем он свернул на обочину в сторону редкого осинника. Саша вдруг подумала, что теперь ей часто придется делать спортивные забеги по заснеженной, мало проходимой местности, и для этого нужна совсем другая обувь.

– Этот поселок предназначается для довольно богатых и влиятельных людей. Они тут как бы в закрытой зоне. Скоро здесь построят охотничье-рыболовный курорт, – начал рассказывать Кристиан. – Забор видишь? Сейчас Александра покажет нам чудеса акробатики!

«Где я, а где чудеса акробатики? Я передумала! Я никуда не хочу! Почему я вечно напрашиваюсь с ним?!»

Саша взяла оружие, посмотрела на него и с нервным испугом, шепотом выдавила:

– Я не умею стрелять из этой штуковины.

Кристиан забрал у нее шокер и спокойно указал:

– Снимаешь блокирующую насадку и нажимаешь на спуск. Можешь целиться в бедро. В шею не стоит – промахнешься.

Саша надела на шокер блокировку не слушающейся, дрожащей рукой.

Шел Кристиан медленно, прихрамывая, но все же он двигался с куда большей уверенностью, чем ранее. Саша предпочла не интересоваться, что и когда он успел принять, находясь за рулем. Стимулятор, похоже, разбудил его резервные силы.

– Садись мне на спину, – велел Кристиан.

– Послушай… ты, вообще-то, ранен, – пробормотала она, встревоженно на него глядя.

– Что ты говоришь? Правда? Меня реально бесит, когда ты обо мне заботишься. Я сказал, залезай на спину, пока я не вышел из себя.

– Ну, сам виноват. Я, вообще-то, ни фига не Дюймовочка.

– Напугала, – процедил он, подхватывая Сашу. – За плечи держись!

Она обхватила его ногами и взялась за крепкие, жилистые плечи, почувствовав, как напряглись его мышцы, точно свитые из металлической проволоки. Он отошел с ней на два шага назад, подпрыгнул, зацепился руками за верх забора, с усилием подтянулся, а потом перепрыгнул его. Оба они оказались в зарослях колючего кустарника. Кристиан тяжело дышал. Прыжок и впрямь дался ему нелегко.

– Швы не разошлись там? – не выдержала Саша, слезая с его спины.

– Нет. Сейчас – за мной, иди спокойно, словно ты тут живешь и просто идешь домой.

Они вышли к дороге, прекрасно расчищенной от снега. По бокам от нее стояли красивые, резные фонари, оснащенные камерами.

– Нас заметили, – пробормотала Саша.

– Это пока еще ничего не значит. У нас капюшоны на головах. Мало ли из какого дома мы вышли и куда идем. Никто нас не задержит.

Он узнал адрес дома по базе данных в своем ноутбуке. Воспоминания Александры оказались как раз кстати.

Идти пришлось всего пятнадцать минут. Они увидели большой и красивый дом, еще украшенный новогодними гирляндами. Саше показалось, она находится в поселке европейского типа. Во дворе дома сверкал нарядными огоньками олень в красной, рождественской шапке. Около него стоял кривоватый снеговик.

– Не похоже на нарколабораторию, – прошептала девушка.

– Ну, прости, похоже, кто-то забыл повесить тут вывеску «здесь делают кокаин, добро пожаловать».

Саша цокнула:

– И… мы просто зайдем с парадного входа?!

– Он должен узнать тебя. Он откроет.

– И что дальше?!

– Да, помолчи ты…

Кристиан решительно вдавил нажал большим пальцем кнопку звонка и подержал ее три секунды. Саша сняла с головы капюшон, не глядя в камеру. Она чувствовала, что Фишер опять использует ее, но на сей раз, в качестве входного билета.

Саша недолго вслушивалась в стылую тишину, внезапно двери электронных ворот открылись. Со второго окна дома во двор с любопытством выглядывал шестилетний мальчик.

– Что, если дом неправильный?

– Он правильный, – прошептал Кристиан, направляясь в сторону парадной двери.

Дверь открылась, и на пороге возник человек, которого уже видела Саша в своих воспоминаниях. Старый ученый улыбнулся, посмотрел на Кристиана и на девушку. Он молчал с видом существа, который наблюдает события, происходящие по его сценарию.

– Приветствую, Василий Вячеславович! Можно войти? – мягко спросил Кристиан.

– Вы совершили большую глупость, появившись здесь… – пробормотал старик с усмешкой.

Кристиан проигнорировал его реплику.

– У вас не вышло от нас избавиться, вас разыскивает ФСБ, и, как вы понимаете, обычного суда над вами не будет. Вы самолично распорядились секретными разработками, хотя не имели права даже просто говорить о них.

– Что-то я не вижу тут ребят из ФСБ. Полагаю, вы с ними в таких же конфликтных отношениях.

– Я с ними никак не связан, – честно ответил Кристиан. – Но я действительно терпеть их не могу. Субъективная позиция обычного гражданина, вы же понимаете. Мы войдем?

На окнах висели плотные шторы, убивающие любую надежду на дневной свет. Притаившиеся огоньки свеч совокупностью усилий озаряли помещение церковным мерцанием, вызывая ассоциацию с близким отпеванием покойника. Внутри дом выглядел, как убежище или гнездо паука.

Теперь этот паук спокойно сел на большой диван и сказал:

– Когда мне сказали, что Александру приволокли в больницу по настоянию некоего влиятельного лица, я стал искать ответ, но осторожно. Достаточно осторожно, чтобы не засветиться. Я узнал, что вы обычный детектив, ваших фото нигде нет. И не просто нет. Банковская история, свидетельства о рождении, водительские права – у вас ничего этого нет. Вас не существует. То есть, имя не настоящее. Тогда я понял, что вы либо большой параноик, либо из службы безопасности. Я колебался, хотел убить Александру, но потом решил, что, во-первых, это может только спровоцировать вас, а во-вторых, скорее всего, у вас уже есть какая-то информация обо мне. К тому же, девушка уже ничего не помнила. Тогда я и стал готовить этот план на случай, если меня поймают…

Кристиан молчал.

– Вы знаете, в чём цель эксперимента? – спросил паук.

Снова молчание.

– Конечно, знаете… Во время холодной войны наша страна проводила массу опытов по созданию так называемого сверхчеловека. Идеального пролетария и солдата, который мог бы убивать за идею и товарища Сталина. Эксперименты задумались сразу после второй мировой. Для этого использовали некоторую часть военнопленных. Все эксперименты, конечно, антинаучны и провальны. Это эксперименты с гипнозом, с наркотиками, с телевидением, с зеркалами Козырева… Несколько из них оказались успешными, а один подавал большие надежды: на очень долгий срок солдат приобретал невероятные способности в бою. Однако, после этого, он стремительно умирал. Кроме того, в девяностые годы эксперименты окончательно закрыли. Стране стали требоваться вовсе не идеальные солдаты, а идеальные мозги. Проект расформировали. Его откопали, когда изучали свойства человеческого разума и воскресили относительно недавно, лет двенадцать назад. Только немного с другой целью. Теперь уже мало быть сильным и послушным, упор был сделан на выносливость нервной системы и сообразительность вместе с покорностью. По большей части, опыты проводились над женщинами, у них ниже порог сопротивляемости, они поддаются быстрее. А потом по неизвестной мне причине проект закрыли. Годы нашей работы, открытий, стремлений… пошли прахом. Меня уволили, дали много денег. А с чем я остался? С не отвеченными вопросами, с унижением! Мне сказали, что я могу получить пенсию и работать учителем. Так и сказали, серьёзно! А я – ученый, который находился на грани потрясающего открытия. Но никому это не было интересно.

– Трогательно, – пробормотал Кристиан. – Но не интересно.

– И вас, похоже, не смущало, скольких вы убили… – спросила тихо Саша.

Он посмотрел на нее удивленно:

– О чём вы говорите, девушка?

– Сожженые, искалеченные, выброшенные на обочину жизни…

– А, вы о подопытных? – он всё еще казался искренне удивленным. – Конечно. А что с ними еще делать? Вы же не ожидаете к ним сострадания, честное слово! Они – даже не люди. Во-первых, это – женщины, у них даже строение мозга не предполагает способности им пользоваться. Во-вторых… – Он осекся, увидев, что Кристиан направил на него пистолет:

– В чём заключался твой план, если бы тебя поймали?

Он рассмеялся:

– Прошу прощения, я подумал, с вами можно разговаривать. Но вы и впрямь верите, что…

Кристиан снял пистолет с предохранителя:

– Отвечай.

– Начать с того, что лаборатории тут нет. Я ее спрятал в другом месте. И, к тому же, на втором этаже есть группа детей. Если со мной что-то случится, их расстреляют. Все любят детишек, правда? Это стандартный способ манипуляции. Он всегда срабатывает.

Саша оторопела, не способная шевелиться. Ей показалось, что всё кончено. Она услышала смех Фишера.

– Дети? И только? Понятно… – он убрал пистолет. – Я опасался, ты придумал нечто действительно серьезное. Александра, уйди!

– Да. Пускай она пойдет на второй этаж. К детям.

– Почему бы и нет. Это лучше, чем ждать на улице, – безмятежно согласился Кристиан.

– Интересный ты человек, – высказался Василий Вячеславович. – Диссоциальное расстройство?

– Да. Еще я лечился от алекситимии. Почти успешно. Я научился пользоваться мимикой и освоил сарказм, – легко ответил Кристиан. – Александра?

– Я… ухожу, – ответила она тихо.

– Ты же не вернешься, пока я не скажу?

– Нет.

– И не будешь поворачиваться, когда пойдешь по лестнице?

– Не буду.

– Я верю тебе. Уходи, – улыбка сошла с лица Кристиана, когда он посмотрел на ученого. Тот держал руку на кнопке, незамеченной сначала Кристианом и Сашей. Это был тревожный колокольчик, который подавал сигнал на второй этаж.

Поднимаясь по лестнице, Саша вспомнила – холод леса, глубокие сугробы, каменное лицо Кристиана, велевшего ей отвернуться и зажать уши, чтобы она не видела и не слышала «того, что произойдет». Тогда девушка решила – Фишер намерен застрелить убийцу.

Но он никого не убил. Он только…

Саше очень хотелось обернуться и увидеть, что происходит. Отчего настала такая жуткая тишина?

Она заставила себя идти, потому что поняла – если что, Крис выстрелит в нее. Он пристрелит ее без сожаления, если она сейчас посмеет его разочаровать. Ее это не злило только потому, что всю остальную часть мыслей занимали дети. Сколько они уже там, перепуганные, под дулом оружий, без родителей, запертые от всего мира?

Она была рада, что Фишер отправил ее наверх. Во всяком случае, если что-то пойдет не так, она отдаст свою жизнь за то, чтобы защитить хоть кого-то из них.

Но дело обстояло куда хуже. В комнате на втором этаже не было кроватей. Дети спали на полу, и ходили в туалет в большое общее ведро. Окна были заперты, и тут стоял ужасный запах. В том числе из-за сигарет. Всем детям было не более восьми лет. Один мальчик обнимал девочку, похожую на него. Все молчали. Поскольку дети обычно не молчат – все это явно было очень серьезно. Они сидели молча, поджав губы и избегая смотреть на оружие.

Саша поняла – дети находятся здесь, как минимум, двое суток. Истощённые, бледные, заплаканные и очень серьёзные, до холода в жилах.

Саша вошла, подняв руки. Лицо ее было спокойно. Никогда еще она не чувствовала себя такой сильной. Отчего-то присутствие детей вызывало в ней какой-то героический подъем. Она украдкой слабо улыбнулась одному из них и помахала рукой.

– Мне сказали прийти сюда, – начала говорить она.

Тот, кто должен был казнить детей, стоял в углу, держа в руках автомат. На нем была лыжная маска, но было ясно, как ему осточертело тут находиться.

«Скорее всего, у него есть сменщик», – подумала Саша.

Она спокойно позволила обыскать себя и отобрать шокер. Потом ей сказали отойти к стене.

– Ты должна молчать. Ни слова вслух, – предупредил охранник.

Саша кивнула, а потом подняла руку.

– Никаких вопросов.

Она пожала плечами и опять кивнула.

«Ему не нравится его задание, но он думает, что у него нет выбора. Заплатили ему очень много, – анализировала девушка. – Его нельзя переубедить, он не поддается внушениям, его нервная система очень крепка. Если он убьет детей, то потом пойдет в бар и напьется до потери памяти, а после просто возьмет свои деньги и исчезнет. Постепенно он забудет этот случай. Он довольно умный, раньше занимался спортом профессионально, знает, что такое дисциплина и самоконтроль, умеет подчиняться приказам. Своей идеологии и принципов у него нет, потому что это только усложняет жизнь. Проще не заморачиваться. Умереть он боится, и это – его слабость. Дети так спокойны еще и потому, что их напичкали каким-то седативным. Они почти не шевелятся».

Закончив анализ, она прислушалась к тому, что происходило внизу, на первом этаже.

У Саши еще болела голова после сотрясения, мигающий свет фонаря во дворе тускло и безжизненно бился сквозь плотные шторы, на полу медленно горела свеча, и слышался едва различимый гул работающего обогревателя.

Неожиданно внизу что-то упало со слоновьей грузностью, дрогнули стекла окон и с противным скрипом подвинулся тяжелый столик по полу Затем раздались странные, надрывающие душу звуки, словно в стенах неожиданно появилось настоящее кентерберийское привидение. Но почти сразу настала тишина, и в ней жуткий черный человек с автоматом прицелился в девушку:

– Что там происходит?

– Не знаю, меня просто приволокли сюда, как залог, – ответила Саша, спустя короткую, зловещую паузу.

Он явно не слишком вслушался в ответ и собрался стрелять.

Когда из коридора раздался мерный, медленный звук приближающегося шага, убийца посмотрел в сторону двери.

Дверь медленно открылась, и охранник неуверенно опустил оружие.

В комнату, едва переставляя ноги, вошел Василий Вячеславович. Он был совершенно цел, но Саша не узнавала его. В полной тишине, из-за которой слышались его отчетливо шаркающие шаги, на ученого смотрели безучастно дети.

– Уходи, – произнес он. – Вниз. Ты свободен. Проверь телефон, деньги переведены тебе на счет.

Не убирая оружия, охранник достал свой сотовый, чтобы проверить это сообщение. Потом, ничего не говоря, перетянул автомат на спину, открыл окно и стал оперативно спускаться с него по веревочной лестнице. Он был осторожен, но не достиг земли – внезапно в его голову впилась пуля. Руки охранника разжались, и на стене дома остались кровавые брызги вперемешку с серым веществом. Между его глаз возникла черная, рваная дыра третьего глаза, источающая алые слезы. Похоже, Кристиан прикончил его, но никто не придал этому никакого значения.

Дети были по-прежнему спокойны, а вот Василий Вячеславович слабо кивнул и закрыл глаза, безмолвно соглашаясь со свершимся.

Ужас волной покалывающих иголочек прошелся от ног к затылку Саши, когда она посмотрела в глаза ученого, потому что только страшное, невозможное потрясение могло заставить этого пустого, непроницаемо безразличного человека начать искренне раскаиваться и рыдать. Он сел на колени, уронив руки и посмотрел в окно с выражением опустошающего отчаяния на лице. Что бы ни сделал с ним Кристиан, он не кричал, не угрожал и уж точно не прикасался к нему.

Саше приходилось видеть, как ее босс говорит с окружающими – не похоже, чтобы люди доверяли Фишеру или он являлся ловким манипулятором. Кристиан вызывал у всех довольно отталкивающее впечатление, какое-то инстинктивное напряжение жертвы, был груб, бестактно прямолинеен.

– Дети… свободны? – тихо спросила Саша. Она, крадучись, прошла мимо него и забрала у стены электрошокер. Сняв насадку, она прицелилась в ученого, но тот лишь посмотрел на нее удивленно. Впрочем, почему-то опять не выдержав ее взора, он опустил голову и слабо кивнул, мол, стреляй, если хочешь.

– Идите за мной. Всё хорошо, – с улыбкой прошептала Саша, оборачиваясь к детям. Они слегка оживились, некоторые расплакались. Какой-то мальчик обнял девушку, а потом взял ее за руку.

Сопровождаемая семью детишками, она стала спускаться на первый этаж. Но, остановившись на середине лестницы, спросила громко:

– Крис, можно мы спустимся?

– Да… – она едва услышала ответ, до того он был тихий.

Кристиан неподвижно стоял к ней спиной. В руке его уже не было пистолета.

– Скажи, что ты в порядке, – потребовала она, не заметив, как всё еще держит палец на кнопке активации шокера.

Детектив с рассеянной медлительностью, так не свойственной ему, направился к дивану Он сел туда, закрыв лицо руками.

Саша сказала детям подождать ее и подошла к Кристиану, решив, что ему плохо или он ранен.

– Не смотри на меня, – сказано было ей сухим, безжизненным голосом автоответчика, которого Саша и не подумала послушаться. Она решительно подошла и села перед ним, чтобы проверить его пульс. Она коснулась его запястья и нажала большими пальцами на бледно-голубую линию – его сердце стучало поразительно медленно, в районе сорока пяти ударов в минуту. Как и в прошлый раз, зрачки Кристиана были ненормально расширены, а мимика лица обрела восковую неподвижность трупа.

Он перевел внимание на девушку, и тогда ее внутреннее чутье, отточенное не хуже интеллекта ее босса, снова почуяло вместо привычной безопасности стены, прятавшуюся тьму. Саше очень захотелось подсмотреть туда, но она отвела взгляд, устояв перед силой собственного любопытства.

Кристиан неосознанно опустил голову ей на плечо, как положил бы ее на подушку, но Саша не ощутила привычного отторжения. Она восприняла его как очень уставшего человека, которому в эту секунду нужна была опора.

– Знай, что они – реальны, а не метафоричны. У каждого символа есть его вещественное олицетворение – таков закон.

Подобным тоном мог говорить воздух или стены, но голос принадлежал Кристиану.

Спустя всего несколько секунд молчания, он отодвинулся от своей помощницы с легким недоумением, потер лоб, осведомился провокационно:

– Вопросы?

– Я их не задам.

Пригвоздив ее к месту взором, Кристиан заставил себя подняться.

* * *

– Я предупреждал тебя, Кристиан. Если наша цель придет сдаваться сама… – услышал Фишер голос отца в телефонной трубке.

Детектив сидел в машине вместе с Сашей, которая рассматривала электрошокер у себя в руках.

– Это сделал не я, – спокойно ответил он.

– Не ты? Интересно, кто?

– Не знаю. Пусть твои люди сами приедут на место и увидят. Кстати, где вы нашли вашего подозреваемого?

– Ты издеваешься?! Это мог быть только ты! Кристиан отвел руку с телефоном от уха.

– Не психуй. Потом позвони, скажи, как всё прошло.

В это самое время группа людей в траурно-черных, маскировочных костюмах оперативников вбежала в дом ученого. В центре гостиной рядом с детьми и абсолютно обезвреженным преступником стоял незнакомец. У него были слегка вьющиеся, светлые волосы, опускающиеся на плечи. Он обернулся несколько рассеянно, глядя на бойцов специального назначения. Незнакомец простодушно, дружелюбно улыбнулся, поднимая руки, в одной из которых было сжато удостоверение, заставившее гостей немедленно умерить их пыл.

– Спокойно, ребята. Я уже обо всём позаботился. Повезло, что у меня тут возникли дела, иначе детишкам пришлось бы несладко.

– Михаил Дмитриевич, – глава группы подошел к странному блондину в аккуратном, деловом костюме, – какова обстановка?

– Один труп, но все дети целы. Всё хорошо.

Через некоторое время тот, кого звали Михаилом Дмитриевичем, печально посмотрел на экран своего тонкого мобильного телефона. Он щелкнул на значок мейла. У него был никнейм VEIDER. Новых писем не поступило. Он всё же написал Кристиану:

«Я всегда рад помочь тебе».

Впрочем, он знал, что Фишер не ответит. Он и не был обязан это делать.

– Кто это? Тот, кто приехал потом… – сказала Саша, наконец, прерывая молчание. – Ты просто проигнорировал его. Даже не взглянул.

– Он мне должен, – коротко ответил Кристиан.

– Да, но…

– Это всё, что ты должна знать.

– Но он, похоже, был немного рад тебя видеть. И он не производит впечатления плохого человека.

Кристиан стиснул руль:

– Помолчи, Александра!

Она пожала плечами:

– Главное, что дети теперь в безопасности, и эта история закончилась. Я жутко голодная. Тут был указатель о кафе через пару километров.

– Нет времени. У нас есть еще дела до вечера.

– Какие еще дела? – вздохнула Саша.

– Расследование моего дела должно привести меня к сбежавшей пациентке, помнишь? – устало произнес Кристиан.

– Это уже даже не смешно. Прекращай.

Кристиан молчал.

* * *

В это же самое время в районе леса Шуваево по непонятным причинам вспыхнул пожар. Горел один небольшой домик с пристройкой у ручья. Горели старинные книги на испанском языке, горела маленькая икона и звериные шкуры. Череп неизвестной девушки почернел от копоти.

Винсент лежал у дома, протянув к нему руки, и из его головы густо текла кровь. Около него стояла невзрачная на вид девушка с короткой стрижкой выбеленных волос. Она выглядела уставшей, и щеку ее перечерчивал глубокий шрам.

– Он обезврежен.

Голос в трубке был мягкий, он принадлежал тому же Михаилу Дмитриевичу:

– Умничка, милая. Прости, что я потревожил тебя, но я не мог находиться в двух местах одновременно. Потери есть?

– Есть, – вздохнула девушка, оглядываясь. – Семь человек. Он дрался, как… Я никогда не видела такого. Кто это?

– Один давний просчет. Мы думали, он давно мертв, – ответил Микаэль со вздохом. – Ты стоишь около самого опасного человека в мире. Будь осторожна.

Она хмуро посмотрела на чудовище у своих ног:

– Я сильно ранила его в голову.

– Он такое уже проходил. Как видишь, он очень вынослив, – сказал голос в трубке.

– Ликвидировать его окончательно?

– Нет…

– Нет? Но нам сказали…

– Слишком расточительно. Отвези его ко мне, дорогая. Посмотрим, что с ним можно сделать.

– То есть, на себе тащить, – пробормотала девушка и озадаченно посмотрела на Винсента. – Пришли сюда группу зачистки. Мне жаль, что семь человек полегло. Я… я одиночный боец, ты знаешь.

– Знаю, – мягко сказал Михаил Дмитриевич, – не казни себя.

Она положила трубку, сунула телефон в карман черной пуховой куртки, печально огляделась. Потом она со вздохом взглянула на Винсента еще раз. Он пошевелился, и девушка судорожно нашарила сбоку свой пистолет. Она заговорила по-испански:

– Без глупостей, парень! Мы тебя забираем!

– Прощай… – прошептал он на испанском, протянув руку к своему горящему дому. – Прощай, Мария!

Спустя некоторое время Винсент пришёл в себя. Он очнулся в палате стандартного типа. Несколько коек, два окна, выходящие в зимний сад. Тихо.

У него очень болела голова. Винсент дернулся, схватился за поручни у кровати и попытался встать, но не смог, потому что его удерживали ремни. Тогда он начал пытаться вырвать их. На шее его вздулись вены, он запрокинул голову, рыча.

В палату вбежали два врача, а следом вошел Михаил Дмитриевич с халатом на плечах.

Теперь, когда Винсента побрили, было видно, что ему не больше двадцати пяти лет. Волосы ему отстригли, голову частично забинтовали. Он внимательно посмотрел на вошедшего – оглядел его с головы до ног.

– Я не стану на вас работать.

Снова ремни тревожно затрещали от его попытки вырваться. Михаил с уважением приподнял брови, посмотрев на его руки.

– Как ты себя зовешь?

Винсент, помолчав, сказал:

– Вы либо знаете моё настоящее имя, либо очень глупы.

– Ты прав, Гер. Прости, что так вышло, но мы не могли оставить ни одного твоего следа в этом месте. Мало ли что. Понимаешь, убивать тебя – просто кощунство. Скажи мне, чего ты хочешь?

– Вернуться.

– Там пепелище.

– Я построю новый дом.

– Но зачем? Зачем с твоими умениями, интеллектом, с твоей невероятной силой закапывать себя в глуши? – спросил Михаил. – Ты уникален. Позволь нам помочь тебе!

– Тогда притащите на пепелище побольше бревен, топоры и пилы.

– Ту девушку, что ты спас, кажется, звали Александра? – неожиданно спросил Михаил.

Винсент опустил взгляд и ничего не ответил.

– Почему ты спас её?

– Ты связан с тем беловолосым дьяволом, если знаешь её имя… Вдвойне отвратительно.

– Так это или нет, но её судьба тебе не безразлична.

– Если вы читали протокол, то в курсе, что на меня не действует шантаж.

– Раньше и впрямь не действовал. Но ты изменился… Я вижу это. От меня многое зависит. Ты называешь его беловолосым дьяволом. Что, если со временем я дам тебе шанс отобрать у него Александру? Бедная девочка понятия не имеет, с кем имеет дело и в какую историю влипла.

– Со временем? – он склонил голову, посмотрев в глаза Михаилу. – Что вы хотите заставить меня делать?

Михаил опустил голову:

– Твою работу. То, что ты умеешь лучше всего.

– Против своих же граждан?

– Против отдельных лиц, чья национальность не имеет для меня значения, – осторожно поправил его Михаил. – И, даю слово, я дам тебе координаты девушки, которая тебе нужна.

– Она мне не нужна, это я ей нужен.

– Зачем?

– Зачем человеку спасательный круг?

– А, так ты вызвался быть её спасителем?

– Нет. Вам не понять…

– Почему же? Ты пытаешься… искупить то, что натворил. Об этом говорит твоё добровольное затворничество и то, что ты не говоришь по-русски. Но тебе придётся. Испанский тут знаю только я.

– Однажды он убьёт её. И продолжит убивать. Надеюсь, вы предоставите мне данные об Александре быстро. Я вполне могу начать искать её сам.

– Понимаю. Но ты знаешь, что это займет больше времени. Полагаю, мы сможем сотрудничать?

Винсент рывком поднял руку. Ремень висел у него на запястье. Затем свободной рукой он освободил вторую руку.

– Меня зовут Винсент, – сообщил он. – Винсент Эль Виенто. Теперь я хочу знать подробности… сотрудничества.

* * *

Карро благополучно пойман.

Когда человек лишается демона, который составлял стержень его личности, он испытывает сначала всепоглощающее раскаяние и отчаяние. Но свято место в душе пусто не бывает. И эта дыра заполняется либо новым, светлым смыслом, либо отчаянием, порождающим нового демона… Его отличие в том, что отчаяние убивает человека физически, через опасную болезнь или самоубийство. Нередки случаи самоубийств заключенных, часть из них прекращает существование, не вынеся ощущения вины.

Теперь оставалось сделать остальное. Вернуться к началу. К больнице и к тому, что оттуда сбежала пациентка.

Конечно, всё усложняется тем, что часть клиники сгорела, но, представьте тебе, там и сейчас содержатся больные. Там всё еще работают садисты. Просто теперь к ситуации прибавился капитальный ремонт…

Эта клиника – не показатель того, как обстоят дела в большинстве больницах. Везде есть свои проблемы, конечно. И профессионалов действительно мало. И, разумеется, к больным относятся далеко не всегда нормально, допуская небрежность и халатность. Однако, нацеленные издевательства встречаются нечасто. Просто у нас в стране еще не умеют действительно лечить душевные недуги, и это – правда. Это отражается на состоянии практической психиатрии. Не стоит ожидать за стенами такой больницы ничего сверхстрашного. Зачастую весь ужас воплощают в себе сами пациенты. Но и надеяться на квалифицированную помощь, заботу, понимание и альтруизм врачей тоже не стоит… Мы еще не выросли до понимания того, что депрессия – это болезнь, а не плохое настроение осенью, так что уж говорить о более серьезных вещах?

Саша ждала Фишера в машине. На город опустился вечер, и девушка сонно рассматривала из окна здание клиники, разделенное теперь как бы надвое. Ей не нравилось, что они опять приехали сюда и, к тому же, очень хотелось есть. С самого утра у нее во рту не было ни крошки. Настроение ухудшалось…

– Привет, как дела? У меня – в полном порядке, кстати, хочешь накрыть банду врачей-садистов, издевающихся над больными?

– Ты бредишь, Крис? – устало отозвался Дима, спустя паузу, полную растерянности. – Я только-только со смены!

– Пять человек примерно придется лишить врачебной лицензии. Шумное дело получится.

– Опять?

– Понимаешь, я расследовал побег девушки из психушки и случайно наткнулся на одно любопытное обстоятельство.

– Ладно, говори мне адрес, я посмотрю… Доказательства есть?

– Есть доказательства связи этой больницы с нарколабораторией.

– Понятно. Посмотрим, что можно сделать, – Дима зевнул.

Когда Кристиан положил трубку, сидевший рядом с ним врач спросил:

– Если я скажу вам, где она, вы позволите мне уйти?

Фишер стоял в небольшом, больше похожем на кладовку, кабинете. Врач, которого он заставил написать донос на коллег, пытавших больных, смотрел на Кристиана с надеждой.

– Документы поменяйте. Имя, историю болезни, прочее… Ясно?

– Да-да, конечно.

– Вы знали о том, что происходит под землей. Догадывались, – продолжил Кристиан. – Но вы молчали. Вы никого не трогали, вы честно старались лечить людей. Но вы – молчали!

– Но я ничего… не мог сделать. Откуда я знал, что это за люди и чем они занимаются?

Кристиан посмотрел на него, сделав паузу.

– Мне кажется, нам с вами надо обстоятельно поговорить.

Он вытащил из кармана небольшую, черную коробочку. В таких футлярах обычно носят контактные линзы.

– Поговорить? – протянул удивленно врач.

– Да, – сказал Фишер. – Потом вы займетесь документами и встретите человека, который сюда приедет.

Кристиан вернулся к машине. Он шагал неторопливо и, кажется, походка его была нетвердой, а на лице застыло выражение одновременно покоя и усталости. В густых сумерках он напоминал призрака. Когда он сел за руль, Саша спросила:

– О ком вы говорили?

– О тебе.

Потом он вытащил из кармана что-то, что в полумраке Саше разглядеть не удалось.

– Протяни руку.

Она протянула ему ладонь, на которую Крис положил египетский крестик. Анкх. Саша заторможено смотрела на талисман у себя в руке. Она узнавала его, символы на нём…

– Почему ты это сделал?

– Просто скажи «спасибо», – он завел машину и съехал с обочины на дорогу.

– Спасибо, – пробормотала Саша.

– Он был тебе дорог, верно?

– Да, очень.

Кристиан ничего не ответил, только утвердительно кивнул.

– Но мы же приехали сюда не за этим?

– Нет. Мы приехали сюда за именем и адресом девушки, которую я ищу. И сейчас ты увидишь ее.

Саша смотрела, как мимо окна проносится все тот же тихий, унылый, черно-белый пейзаж. Обрывки мыслей носились внутри частями сгоревших писем. Она думала о Кристиане, о своей дальнейшей судьбе, о крестике в своей ладони. Фишеру почти удалось впечатлить ее, но, находясь рядом с ним, она хорошо понимала его манипулятивные ходы.

– Это было не обязательно, – наконец, сказала она. – Я бы все равно работала с тобой добровольно.

– Проблема в другом. Мы терпеть друг друга не можем, – спокойно сказал Кристиан. – Мне от этого ни холодно, ни жарко, а вот ты от напряжения можешь сломаться.

– Поэтому ты налаживаешь контакт?

– Считай это знаком примирения. Нам надо пытаться ужиться друг с другом.

– И ты не будешь издеваться над моим интеллектом?

– Только если ты попытаешься не дерзить мне, – ответил Кристиан. – Если мы хотим работать, придется терпеть общество друг друга. Ты нужна мне эффективной.

– Логично, – признала Саша, рассматривая крест у себя на ладони. – Слушай, а ты смог бы так же, как делаешь обычно, допросить, допустим, заведующего?

– Нет.

«Почему? От чего это зависит?» – хотелось спросить Саше, но она чувствовала, что подобные вопросы задавать пока рано.

– Куда мы едем?

– В морг, – ответил Кристиан.

Саша вздохнула, понимая, что ехать им придется долго. Но она чувствовала себя легче. Она никогда не примет Фишера и едва ли толком поймет его, но мысль о бесконфликтном общении ей нравилась. Посмотрев на него и вспомнив, что он, вообще-то, ранен, девушка спросила:

– Ты робот или инопланетная форма жизни?

– Я умею экономить энергию.

– Ага. Так робот или пришелец?

Помолчав, Фишер произнес, давая понять, что предпочел пропустить мимо внимания ироничный вопрос Саши:

– Наверное, я должен поблагодарить тебя. Ты очень мужественно вела себя и послушалась, когда я велел подняться на второй этаж.

«Всего-то?»

– Ты бы убил меня, если бы я подглядела.

– Да. Но дело не только в этом. Я интересен тебе, – прямо произнес Кристиан, заглядывая в лицо Саши через зеркальце, и она опустила голову, словно избегая света прожектора. – Мои ассистенты делились на два типа: любознательные и просто выполняющие свою работу. Но и те, и другие, наконец, уставали от непонимания и нарастающего любопытства. Либо он были настолько глупы и раздражающе посредственны, что мне приходилось избавляться от них. Я не убивал их, чтобы бы ты там ни думала, а просто заставлял покинуть мой ареал обитания и уйти в подполье. Такова моя политика конфиденциальности. Так что я не разбрасываю трупы по канавам, если что…

– Я не доставлю таких проблем, – вкрадчиво пообещала Саша и добавила: – Хотя любопытно, как у тебя получается выводить их на чистую воду и почему с одними ты так говоришь, а с другими – нет.

Кристиан ничего на это не ответил.

Саша ненадолго задремала, хотя раньше самая длительная поездка в поезде или в автобусе не могла ее усыпить.

Однообразный пейзаж недружелюбной, обледенелой ночи, размазанными кадрами проносился перед ее глазами, убаюкивая. По-прежнему играл джаз, рядом лежали электрошокер, бутылка с водой и смятый плед. Девушка медленно, почти не противясь этому, повалилась на бок, уронив на пол оружие и воду. Ей хотелось выбелить, очистить из памяти лица детей, смотрящих в дуло направленного на них оружия и само ощущение собственного бессилия, но Саша помнила всё в мельчайших подробностях. Ей хотелось забыть подземелья больницы, но она знала, что теперь никогда не вытравит их из своей памяти. А еще – лицо Кристиана. Он поднял на нее взгляд и сказал, что они – невозможно вещественны. И что у всякого символа есть его эквивалент в материальном мире. Важный эквивалент.

* * *

Я нашел ее и заполучил. Она лежала передо мной на столе морга при психиатрической клинике, давно готовая к погребению. Лицо ее – неизвестный исход уравнения, лишенного правильных ответов. Она мертва и, наконец, свободна, а значит, она может смотреть на всех с одинаковым презрением – Александра Константиновна Мешерева. Ее нашли уже довольно давно, но она попала сюда бродягой лишенной имени, расходным материалом, подопытной зверюшкой без прав на индивидуальность. На ее молодом, стройном теле было множество отметин – так наследили воспитанные, чистенько одетые люди с дипломами и паспортами, имеющие право жить в этом городе и спокойно смотреть в лицо закону. Один их грех – безразличие, но кого оно волнует, не так ли?

Саша вцепилась пальцами в рукав рубашки Кристиана:

– Кто это? Она… так похожа на меня, пусть шрамы и покрывают всё её лицо.

– Это и есть ты.

– Не понимаю…

– Ее похоронят под твоим именем. Она была найдена в ходе моего расследования о сбежавшей пациентке, которая, как выяснилось, никуда не исчезала, а просто умерла из-за безразличия и халатности людей, ставивших на ней опыты. Я выбрал ее, и ты отдашь ей все, что у тебя есть – имя, историю болезни, стремление убегать, свои шрамы, грехи и прочий хлам. Александра Мешерева мертва. Если твой отец продолжит копать, он найдёт лишь это. А мою помощницу зовут Диана.

Саша закрыла глаза.

«Он отрезал все пути назад».

– С днём рождения и добро пожаловать в новую жизнь в агентстве «Перекресток-D». Будем надеяться, ты выживешь, Александра.

– Продолжишь звать меня этим именем? – заторможено спросила она.

– Будем считать это твоим прозвищем для нас. Для остальных ты – Диана, моя троюродная сестра, мечтающая стать сыщиком и вечно следующая за мной хвостиком, – с ровной монотонностью и странной мягкостью в голосе говорил Кристиан над будто бы спящей девушкой, чьи страдания, наконец, были завершены.

Саша, дрожа всем телом, молчала, чувствуя, как мир детской, цветной юлой завертелся перед ее глазами. Всё это расследование, охота на демона и ее поиск оказались точно взаимосвязаны и определены указанной изначально целью.

Саша, поджав губы, мужественно сдерживала слезы.

– Моя мама… И братья…

– У тебя будет возможность их отслеживать. С ними всё будет в порядке. Подумай, что было бы, если бы во время нашего расследования они нашли не только тебя, но и твою семью…

Саша болезненно нахмурилась:

– Только не это!

– Семья – твоё слабое место, если хочешь со мной работать. Теперь понимаешь?

Она вяло кивнула:

– Им… придется хоронить меня.

– Ты против?

– Нет, – прошептала Саша, всё-таки утирая слезы. – Я хочу, чтобы они жили. Жили, не опасаясь смерти и опасности. Даже если я вернусь… Я больше не одна из них. Я больше не смогу нормально жить, ходить в университет, гулять с братьями по городу и слушать… слушать забавные истории отца, когда он возвращается с рейса.

– Такова плата, если мы хотим бороться, – пробормотал Кристиан.

– С чем ты борешься?

– С тем же, с чем и ты хотела бы бороться. Любой, вставший на путь истребления демонов, рано или поздно лишается всего, кроме истины и пути воина. Ты – не исключение.

– Логично, – звенящим голосом проронила Саша с усмешкой.

– Ты попрощалась со своей жизнью?

– Да… – она решительно выдохнула. – Я готова!

Фишер почти бережно накрыл труп Александры Мешеревой простыней:

– Теперь она спит спокойно. И, где бы ни была ее душа, да найдет она светлый путь в иной мир!

Саша разрыдалась, уткнувшись в плечо Кристиана, и он осторожно погладил ее по голове, словно бы и не заметив этого жеста.

В офис агентства они явились медленной походкой и в полном молчании. В кабинете в безобразную, кощунственно-небрежную кучу оказались свалены папки, а в ванной царил беспорядок, способный послужить иллюстрацией для криминального триллера. Саша подумала, что рухнет спать немедленно на пороге, но ее организм игнорировал все ее попытки уснуть.

Бросив это бесплодное занятие, она положила окровавленную одежду Кристиана в стиральную машинку, запустила ее и стала собирать аптечку, удивляясь тому, что детектив не примчался отругать ее за самодеятельность. Глядя на черно-багровую ткань и огромное количество тампонов, она мысленно представила, сколько же крови он должен был потерять. Выходило страшно много, если учесть кровопотерю в машине.

Методично убравшись в зоне своего контроля (кабинете), детектив уснул, положив голову на сложенные руки на столе. Выглядел он слегка потрепанным – пряди волос выбились из хвоста (во всем вина зимнего, порывистого ветра), и падали на его лицо, ворот рубашки помялся, рукава оказались закатаны с несвойственной ему небрежностью, но по цвету его кожи нельзя было сказать, что Крис был недавно ранен, что он почти не спал и провел около восьми часов за рулем.

Девушка осторожно подошла к нему и позвала по имени. Кристиан резко поднял голову, сосредотачивая на своей помощнице вполне осмысленный, ясный взгляд с легкой вопросительностью, словно намеревался поинтересоваться, кто она и что здесь делает.

– Ложись на кровать, – скомандовала Саша и в который раз поймала себя на попытке быть заботливой – привычке, считавшейся ею печально неискоренимой.

Кристиан взглянул в монитор компьютера, что-то набрал на клавиатуре и закрыл ноутбук. Он поднялся и, когда прошел мимо Саши, она пробормотала:

– У твоего организма феноменальная выносливость.

– Просто я мутант.

Он пошел в спальню и сел в мягкое кресло.

– Не сюда, – приказала Саша, хотя ее желудок скручивался в узел при мысли лечь рядом с ним. Да, что там скручивался – у нее начиналось предобморочное состояние.

– Истерики не будет?

– Не будет. Я, может, тоже не воспринимаю тебя, как живое существо.

Фишер сонно пробормотал:

– Наглая ложь. В твоих глазах я – монстр, но всё-таки живой.

Она еще какое-то время с простодушным любопытством физиономиста изучала лицо спящего Кристиана.

Уснуть, тем не менее, Саша не смогла. Ей было тесно, страшно и душно лежать рядом с ним. Выдержав секунд десять, она, стащив вторую подушку, внезапно была остановлена тяжелой ладонью Фишера, схватившей ее за плечо.

– Ты обещала! Терпи!

Саша хотела резко отпихнуть его, но заметила край бинта из-под расстёгнутой рубашки, и совершенно забыла о себе и страхах. Ведь рядом с ней лежал просто очень уставший и, кстати, раненый человек…

* * *

Последние листы отчета о деле Александры, написанные собственноручно Кристианом Фишером, датированы третьим марта две тысячи одиннадцатого года.

Перед тем, как охотиться на Карро, следует понимать места его обитания и способы проникновения в человека.

Карро – социальный демон. Место его рождения – толпа, а не общество. То есть, это место, где очень много живых существ, уровень страдания которых одинаково велик для субъективного сознания. В данном случае, это пятиэтажка на окраине Москвы. Место, где рос и жил Василий Вячеславович. Многодетная, бедная семья, унижения в школе… Он рос с пониманием того, что человека используешь либо ты, либо используют тебя. И ты ничего с этим не сделаешь. Безжалостность в нём росла с мыслями: «Все страдают. Это норма».

Подытожим: берется формула «вокруг тебя страдание перевешивает жизнь» + «всем плевать» = «так будет всегда». Потом эта формула насаживается на личность подростка/ребенка и начинает его жрать.

Происходит борьба иммунной системы и навязанного социального стереотипа. В данном случае, личность проиграла, потому что у него не было ни врожденного, ни внешне приобретенного смыслового антивируса. Если бы в определенный момент жизни мальчик видел случаи помощи, сострадания, понимания и того, как эти случаи меняют судьбы, у него хотя бы появилась приобретенная извне основа для сопротивления пагубной установке. Но ее не было.

Понимание этой мысли укрепляло его в циничности, которую он перепутал с внутренней силой и очень ею гордился на Олимпе собственного хладнокровия. Масла в огонь подлил его собственный высокий интеллект, который делал Василия личностью незаурядной, поэтому от безразличия к другим родилась еще и гордыня. «Я-то понимаю, что вы ничего не значите, и мне всё равно на страдания других, а вы, придурки, страдаете».

К двадцати трем годам демон впился в стержень личности, и человек в Василии постепенно умер.

Он умер очень тихо, как это обычно бывает. Мы проходим мимо опрятного незнакомца, а это – не человек, а демон, и он сожрет тебя, если ты будешь неосторожен.

Карро имел вид высокого, тонкого, полупрозрачного богомола с очень прожорливой пастью и блестящими, линзообразными глазками. Он шевелил усами и стрекотал. Но все видели вместо него человека. Демонам в этом плане очень легко – они могут быть у тебя под носом, но ты их не увидишь.

Большую часть портрета в этот раз создала Александра. Она была мало полезна в качестве наводчика, но в ее блокнотах оказалось много информации о личности Василия. Основываясь на психологическом портрете человека, можно выстроить геометрическую карту его личности и отыскать источник дисгармонии. Основываясь на этом, можно начинать работать с демоном, пытаясь отделить его от человека. Психотерапевты, священники, экзорцисты делают это по-разному, хотя суть сводится к одному: какой путь выберет человек, вставший на путь искателя демонов и их каталогизации, решать только ему. Яне выбрал ни один из них. Однако, есть общие положения, которые необходимо учитывать. Итак, потребуется:

– полное нейтральное состояние сознания охотника, чтобы оградить себя от заражения и чрезмерной эмоциональной вовлеченности;

– точное понимание физической природы объекта, его имя и максимально конкретный портрет;

– умение вести диалог с демоном.

Для последнего пункта необходимо иметь сноровку и специальную подготовку вне зависимости от того, какой ты выбрал путь.

Достаточно понимать, что при ловле беса следует сохранять невозмутимость и нейтральность – не холоднопрезрительную, не оборонительную, а умиротворенную и светлую, как солнце. Не обязательно быть для этого святым. Достаточно пройти через все круги личного отчаяния. Иначе никак.

Вся информация о жизни Василия была рассказана мне несколько позже моим отцом. Об образовании демона мне рассказала Александра, сама того не понимая. Вот любопытные выдержки из ее блокнота по этому делу:

«У него очень глубокий ум, пытливый. Он стремится к вершинам не ради славы, а ради самих этих вершин, что подразумевает незаурядное бескорыстие. Однако, при этом у него наблюдается фантастический уровень жестокости. Я делаю вывод, что эта жестокость – железный занавес, сформированный в те времена, когда его личность очень долго сталкивалась с безжалостной окружающей средой, обучающей его жестокости, как единственному правилу безболезненного существования. Полагаю, сейчас он этого не помнит, но его личность должна была ломаться и переучиваться не одним страшным травмирующим воспоминанием, а целым рядом не столь значительных, но непростых».

«Он настолько умен, что, скорее всего, у тебя не получится ни шантажировать его, ни переубедить. Можешь воздействовать на него угрозой расправы, но помни – у него должен быть запасной план самозащиты, будь к этому готов. Если ты и найдешь его, то только потому, что он сам будет ждать тебя».

В этот раз Александра часто ошибалась касаемо материально весомых данных, и мне это не понравилось. Но она составила лишь на основе произошедшего и нескольких никнеймов подозреваемого его психологический портрет, который я использовал для ловли Карро.

* * *

Кристиан, проснувшись, убедился в том, что Саша спит, вжавшись в стену и выстроив между ними преграду в виде скрученного одеяла.

Фишер бесшумно встал с постели и пошел в ванную.

Спустя пять минут он бесцеремонно потряс за плечо девушку.

– Отстань, – последовал ответ.

– Вставай и свари мне кофе. Мы скоро выезжаем. Саша открыла глаза, в них плескалось возмущение: – Нет, Кристиан, я заслужила хотя бы один выходной, ясно? Сам вари себе кофе!

– Каким образом мне с тобой договариваться сейчас? На ум приходят только угрозы!

– Просто дай мне поспать. Ты не представляешь, как я буду тебе благодарна!

– Не пойдет, – Кристиан задумался, облокотившись плечом о стену, а потом во взгляде его мелькнула догадка. – У меня, кажется, шов разошелся. Это причиняет страшную боль. Поможешь?

Саша скептически и сонно взглянула на него, отрывая голову от подушки.

– Я тебя ненавижу!

Кристиан улыбнулся.

Она сострадательна.

Мне посчастливилось родиться в ту эпоху, когда откровенное выражение чувств или комично, или обаятельно, или неуместно, а простые, светлые, человеческие взаимоотношения – не в моде. Теперь любовь – прерогатива так называемых «серых» обывателей, приравнивается к сексуальности, она неотделима от нее и безнаказанно позволена лишь если она – глянцевая или если ты – великий. В любом другом случае любовь – это пошлость, слабость.

Лет двести назад таких, как я, искренне жалели. Вот, сказали бы они, человек, обреченный всю жизнь оставаться мертвым. И они были бы невероятно правы. Насколько проницательны люди седых поколений! И насколько глупеют люди теперь, глумливо попирая истинные человеческие ценности. Любовь, дружба, честь, благородство, верность – всё то, чем я могу только издали любоваться, подобно тому, как любуется на звезды астроном. Сегодня люди не понимают, что чистый рассудок слеп. Иначе зачем бы мне пригодилась эта бедная, сумасшедшая девочка с ее неблагоразумно распахнутым сердцем?

Нормальный человек – это всегда равновесно устроенная индивидуальность, свободная в своих проявлениях и умеющая мыслить. Сейчас немодно быть таким, если только ты не ангел милосердия и не обаятелен при этом. А мода – сила сокрушающая, она управляет символами, образами в массовом сознании людей. Она важнее политики, потому что манипулирует и ею. В ее властных руках все тенденции развития общества.

Мне должно бы сделаться страшно за мир, но я не могу испугаться и просто думаю, как хорошо, что я родился здесь, и теперь живу по всем правилам, вписывающимся эту в систему.

Часть 3

Андрас

* * *

– Так ты демонолог или кто? – спросила Саша, глядя, как Кристиан собирается уходить.

Ее день сегодня, в принципе, не отличался от других. Утром – пробежка, после нее – бильярдный клуб, затем – книжный магазин «Республика». Далее ей было велено заняться дизайном сайта – у детектива не доходили до этого руки. Немного позже она пыталась найти интересное для Фишера дела, но вскоре ему кто-то позвонил и Крис выгнал девушку из кабинета. Когда же ей разрешили войти, она отметила, что Кристиан стал мрачным. Новое дело он еще не завел…

– Демонолог, – подтвердил он, надевая на себя футболку.

Саша посмотрела в потолок. Она привыкла к его ответам.

– То есть, ты знаешь все эти имена, вроде… Вельзевула и Дагона…

– Они не демоны.

Саша удивленно взглянула на него.

Кристиан торопливо пояснил, не глядя на нее:

– Имя Вельзевул означает «повелитель мух». Дело в том, что эти насекомые часто разносили болезни в древности, поэтому простые люди и выдумали духа, которого надо было задобрить, чтобы он их не заражал. Иногда к нему обращались: Вельзевул, ты меня вылечишь или нет? По принципу – кто может дать болезнь, тот ее и возьмет обратно… А Дагон, это бог сельского хозяйства. Он плуг изобрел.

– Зачем же тогда их сделали демонами?

– Вера человека – это поле боя религиозных конфессий. Это что-то вроде противостояния в мире маркетинга, где каждый пытается перетянуть одеяло на себя, рекламируя тот или иной продукт. У кого-то – рай круче, у кого-то – философия поведения при жизни удобная… И каждый выбирает, что ему впору. Я пошел.

– В клуб? – уточнила Саша, переваривая полученную информацию.

– Да. Хочешь со мной?

– Нет, – поморщилась она. – Я двигаюсь, как дерево. Хотя и у него получилось бы изящнее.

– Танцы полезны. Я бы научил тебя, если бы ты согласилась. Но, как хочешь, – он ушел, а Саша закрыла за ним дверь.

За три недели, с тех самых пор, как в квартире номер 97 на девятом этаже с табличкой «Перекресток-D», поселилась малопривлекательная и грубоватая в общении особа женского пола, в офисе появились кое-какие перемены. Во-первых, была куплена печатная машинка, за которой Саша могла часами работать над текстом – его Кристиан считал «допустимым для чтения лицами, чрезмерно обремененным свободным временем, но не интеллектом». Во-вторых, на полках новенького шкафа свои боевые позиции заняли увесистые книги по физиогномике и психологии: психопатология Корсакова, труды Бехтерева и статьи по криминальной психиатрии – к ним девушка питала голодно-аллигаторский интерес. Таким образом, чистая, хотя и не всегда, комнатка принадлежала бесполому, погрязшему в буквах, существу.

Кристиан выполнил свое обещание – он старался не конфликтовать с Сашей, но отношения между ними складывались напряженно, со скрипом. Девушка старалась лишний раз не общаться с ним, она решила, что если придерживаться такой линии поведения и не любопытствовать относительно его личности, то иногда с Фишером можно ужиться. Она училась у него игре в бильярд и хотела быть эффективной, а он оберегал ее. И в этих отношениях было гораздо больше холода, нежели доверия.

Заказы, вроде тех, что пришлось расследовать Кристиану в феврале, являлись скорее, исключением, нежели правилом. К детективу, на памяти Саши, обратились четыре примечательных клиента, все расследования обошлись без погони и оружия.

Кристиан не скучал и на расследования не жаловался, выполняя свою работу с добросовестностью немецкого станка.

Отношения между ними сложились строго определенные. Саша не опасалась Кристиана, не играла с ним, и он это ценил, как и то, что девушка не жаловалась на слишком большой объем работы, не просила выходных и не стремилась завести семью. Ему нужен был солдат, и он получил рядового, вполне отвечающего данным установкам.

Но один раз он решил поощрить примерное поведение Саши: заметив однажды, что она выписывает куда-то в тетрадочку кофейные рецепты, он принес в агентство довольно увесистую коллекцию всевозможных специй и сладких добавок для экспериментов. Он не пояснил этого, не стал отвечать на вопросы и только сказала:

– Успехов в работе.

«Он словно готовит меня к какому-то важному экзамену».

Каждую ночь Саша возвращалась мыслями к Винсенту. Она всё думала, как подгадать время для визита к нему. Кристиан не давал ей выходных, и при одном его имени начинал буквально плеваться ядом.

«Ну, приеду я к нему… и что?»

За это время Саша поняла – она влюбилась. Такое с ней было впервые. Она не понимала ни причину этой любви, ни того, какой в ней смысл, и ей это не нравилось. Эта любовь не поддавалась контролю и постепенно, почти украдкой, росла в Саше.

* * *

Теперь следует отдельно упомянуть ценовую политику агентства. За несложные расследования Кристиан жестоко обирал своих клиентов, при этом справляясь с такими заказами молниеносно. Например, баснословная сумма назначалась за поиск домашнего питомца, тогда как поиск ребенка, доказательства преступления или расшифровка какого-либо тайного послания стоили настолько мало, что к Кристиану с серьезной проблемой мог обратиться любой житель Москвы, чей достаток был ниже среднего. Иногда Фишер брался за дела бесплатно, хотя при Саше такого не было – она лишь читала об этом в картотеке детектива, которую изучала очень тщательно.

Клиентами Фишера были довольно состоятельные люди (чаще женщины), попавшие в неудобное положение, и платить они умели.

Все это привело к тому, что уже спустя неделю Саша знала все дела агентства и довольно успешно руководила документооборотом фирмы. Благодаря своим знаниям и способностям, она быстро определяла, кто способен на измену, на преступление из-за алчности и где именно искать доказательства. Фишер же, научившись доверять ее чутью, просто использовал свой аналитический навык для сбора улик в указанном месте.

Плохое настроение детектива было вызвано звонком отца.

– Привет, ты свободен?

– Да, пока. Я собирался заняться обучением новой помощницы.

– Кстати, зачем ты выдаешь ее за свою сестру?

– Так мне удобнее.

Константин Михайлович привык к тому, что его сын меняет помощников, как перчатки, и дальше слушать ничего насчет Дианы ему было не интересно.

– В общем, есть необычное дело, срочное.

Кристиан молчал, глядя в окно.

– Его и правда нужно решить очень быстро, потому что последний план провалился. Я скинул тебе шифрованную инструкцию и координаты.

– А взамен? – начал торговаться Кристиан.

– Я закрыл глаза на твой прошлый финт.

– Его не было, – невозмутимо парировал Фишер. – Перечислишь стандартную сумму на счет.

На подобный расклад дел его отец согласился.

– И матери звони хоть иногда. Она переживает.

После того, как Кристиан прочел письмо, он громко вздохнул и заложил руки за голову. Такие задания ему обычно никогда не давали. Такое случилось один раз и то – в порядке исключения. Видимо, в его помощи действительно нуждались.

Обычно ему хорошо думалось в ночном клубе – туда он и отправился снова.

Холодным, совсем не весенним мартовским вечером шестнадцатого числа над столицей танцевала снежная вьюга. Разошлась она по-цыгански неистово, мельтешила подолами белых юбок, зычно пела в узких переулках ветрами и безжалостно мешала водителям, отчего все навигаторы предупреждали автомобилистов, что городские вены дорог непроходимо заполнены машинами.

Саша сидела над учебником криминалистики в удобном кресле. Мистическим образом она умудрялась с равной сосредоточенностью одновременно что-что слушать, записывать и читать, не забывая дополнять конспект собственными размышлениями. В наушниках звучал Гарольд Маберн – Саша и джаз были неразрывны с ее детства. Никакой поп-музыки, народной и даже классической она не воспринимала, лишь иногда предпочитая немного рока и блюза. Но только джаз помогал девушке примириться с миром, смотреть на него словно со стороны, пока ее душа танцует на лунной дорожке. Рядом лежал телефон, ей мог позвонить только Кристиан, поэтому Саша не сразу различила трескучую, низкую трель в коридоре.

Кнопкой звонка пользовались только клиенты агентства, они делали это в назначенные Фишером часы. Девушка сняла наушники, с испугом прислушалась и после повторного сигнала, крадучись, пошла к двери, положив ладонь на рукоять электрошокера, с которым она теперь не расставалась.

С Дмитрием Владимировичем – коллегой Кристиана из полиции – она толком общалась лишь однажды, когда он приезжал к ее шефу за консультацией, не считая тех кратких минут, что ей удавалось застать его в участке на Арбате. Теперь, увидев следователя на пороге, она впустила гостя и сразу отрапортовала:

– Кристиана нет. Опять в клубе.

Дима выглядел растерянным, и отреагировал спустя секунду.

– Выходит, я обрадую его… – он улыбнулся с пронзительной горечью. Саша безошибочно расшифровала мимический жест, почувствовав, как сзади, вниз по ее шее, опускаются холодные мурашки – стряслось что-то очень страшное.

– Название клуба в этот раз?

Саша неуклюже отыскала в телефоне сообщение от Фишера с его координатами и показала Диме. Тот поблагодарил девушку и поспешно вышел в подъезд, не застегнув зимнюю куртку, под которой на свитере еще темнели пятна растаявшего снега. Едва дверь за ним закрылась, девушка написала Кристиану:

«Скоро тебя найдет Дмитрий Владимирович. Он сильно расстроен, дело личное».

Еще она подумала, что о расследовании его попросил важный для Димы человек, поэтому если бы следователь мог выяснить всё сам, он так бы и сделал, не вмешивая «Перекресток», но по досадной причине у него сейчас связаны руки.

В клубе было шумно. Громко играла музыка, а в танцевальном зале сердца танцующих стучали в микроциклах жизни, качая кровь в такт музыке. Кто-то отдавался танцу целиком, а некоторые лишь делали вид, что получают от него удовольствие, двигаясь напряженно, будто с надрывом. Хищные самцы искали в шевелящейся толпе тел добычу – накрашенные глаза, полные обещания, плавные движения бедер и открытые шеи.

Диме пришлось потрудиться, чтобы найти Криса. Он, похожий в кислотно-цветной футболке и джинсах с цепями на ремне на кого угодно, но только не на частного детектива, уже сидел за барной стойкой, глядя в телефон. Увидев следователя, детектив кивнул ему в сторону выхода:

– Поговорим снаружи.

Сырой ветер слегка остудил щеки Кристиана, забравшись под его футболку, и Крис накинул на плечи куртку. Он молча ждал, когда коллега соберется с мыслями.

Дима закурил, судя по запаху от его одежды, уже не в первый раз за последние полтора часа. Перед тем, как заговорить об этом с Фишером, он хотел подготовиться к его реакции, поэтому его речь зазвучала быстро и деловито:

– Завтра в агентство явится клиентка. Попросит взять заказ. Возьми его.

Кристиан отреагировал, лишь отдавая дань вежливости:

– Мои соболезнования!

Дима даже не стал спрашивать, откуда Фишер узнал.

– Я специально нашел тебя лично, чтобы ты не отшил меня по телефону, – продолжил он. – Нанимательница – моя старшая сестра из Владивостока. Тамошние полицаи… Если я кажусь тебе недалеким, то этих ты точно примешь за умственно отсталых.

– Конкретику, пожалуйста, – поторопил его детектив.

В ответ раздался смешок и Дима взглянул на коллегу так, словно ему хотелось что-то сказать. Но он быстро передумал и выполнил требование Фишера:

– Племянница вышла из окна десятого этажа неделю назад. Ей было шестнадцать лет. Мне известно, что это – возраст подростковых самоубийств. Все говорят об этом, но Алина действительно не стала бы прыгать из окошка – она была не так воспитана. У нас в семье все с МВД связаны, сам понимаешь – у тебя отец в органах. Алина была бойцом.

– Но улики указывают на суицид.

– Да. И записка прилагается предсмертная… ее почерком. Придется ехать во Владивосток, чтобы этим заняться. Иначе ребенка отпевать не будут, похоронят со всяким сбродом. Меня повысили недавно до старшего следователя, деньги сейчас не проблема, если что.

– Это – не важно, – медленно ответил Кристиан, отчего-то улыбаясь. Он повторил, буквально смакуя:

– Владивосток – надо же, какое смешное стечение обстоятельств! Пусть приходит завтра в агентство, я возьмусь.

– Ты собирался туда? – удивился Дима, хорошо знающий, что Фишер не любит покидать «свой город».

– Примерно в этом направлении, – рассеянно пробормотал Кристиан. – Папа попросил кое-кого встретить. Скука…

– Ладно, но как ты понял, что у меня кто-то умер? – проворчал Дима.

– Мне ужасно лень объяснять. Сам поймешь, это – не сложно. Я пошел, – Крис действительно говорил на ходу, доставая из кармана ключи от машины.

У Димы пунктик – он свято верит, что легкая небритость делает ему мужественным. Гладко выбритым его можно увидеть только на официальных собраниях, которые он ненавидит. А пьет он по ночам в редчайших случаях, потому что презирает спиртное. Вынудить его употребить алкоголь, да еще и утром, может только событие личного характера. Если прибавить к этому гладко выбритое лицо – получится встреча с человеком, которая не сулит ему ничего хорошего. Если это – личное, значит, драма. Наконец, он вытащил меня из клуба, что только подтвердило догадку. Трагедия – кто-то смертельно заболел, обанкротился или умер.

Самое интересное, что мне и впрямь по пути. Придется брать авиабилет еще и для Александры.

Это плохо. Она не готова к испытаниям такого масштаба, я не проверял ее на стрессоустойчивость и, учитывая специфику ее нервной системы, она будет неадекватна. Но оставлять ее одну просто нельзя на такой срок, у меня не остается выбора.

* * *

На другое утро Саша проснулась от того, что Кристиан стучал в дверь спальни. Она потянулась, сонно сползла с кровати и разрешила ему войти. Фишер заглянул в комнату и некоторое время смотрел на девушку, забыв о первоначальной причине визита:

– Это моя рубашка!

– Она длинная, – как будто это могло что-то объяснить, бросила ему Саша и прошла мимо детектива, зевая. – У нас сегодня гости?

Кристиан медленно развернулся и пошел вслед за ней.

Не люблю, когда трогают мои вещи, вообще не склонен делиться. Девушки почему-то имеют неосторожность полагать, будто мужская одежда смотрится на них мило. Я терпеть этого не могу, как и любые женские манипуляции. Беспомощность, трогательность, невинность… действуют на меня несколько раздражающе, когда они лживы.

Александра выглядела попросту глупо. Мужская рубашка терпимо смотрится на девушках, у ног которых есть измеримая толщина. У моей помощницы дела обстоят гораздо более плачевно.

Терпеливо вздохнув, я сказал себе, что это, в конце концов, не важно, потому что Александра тоже принадлежит мне.

Его помощница обернулась, словно почувствовав неладное, и едва не столкнулась с детективом, следовавшим за ней вплотную, точно тень. Фишер проронил негромко, но отчетливо:

– Есть намек на стоящее дело. Оденься, будешь присутствовать на допросе клиентки.

После чего он удалился.

По-армейски оперативно, полностью одетая, причесанная и умытая, Саша вскоре заваривала на кухне кофе, достигая в ремесле баристы существенных успехов. Кристиан признавал за ней талант делать этот напиток очень вкусным. Саша начала с экспериментов со специями и фруктами. Раньше, например, он не подозревал, что крепкий кофе можно пить с бананом и мускатным орехом.

– Это моя кружка, – холодно констатировал Фишер, когда Саша села возле него в кресло.

– Она большая, – будто это могло что-то объяснить, ответила девушка и продолжила пить кофе, щедро сдобренный взбитыми сливками. Кошмарную гадость, по мнению Кристиана.

Можно попробовать отобрать, но я просто представлю, как заставляю ее съесть эту кружку. Как она ломает зубы, царапает десны и, наконец, понимает, что, оказывается, я не склонен к легким социальным играм, а чувство юмора у меня радикальное.

Детектив, спустя небольшую паузу, кратко объяснил ей суть предстоящего дела, и Саша сказала:

– На этот раз я намерена принять более активное участие в диалоге. Мне… мне надо как-то бороться с социофобией. Я попробую, ладно?

– Ладно.

– Никогда не видела, как ты допрашиваешь. Когда к нам приходит посетитель, я прячусь в комнату…

– И лучше бы тебе не видеть, но рано или поздно это бы произошло.

– Ты их пытаешь? – попробовала пошутить Саша.

– Иногда хочется, – совершенно откровенно ответил Кристиан.

* * *

Появившаяся на пороге кабинета женщина, словно мышь, осторожно огляделась по сторонам, уточнила, по нужному ли адресу попала, а потом села в кресло перед Кристианом, устремившим на несчастную жертву инквизиторский взор.

Объект женского пола, тридцати восьми лет. Именует себя Лидией Николаевной, среднего роста, упитанной комплекции, типичная домохозяйка в свои годы, но еще пытается ухаживать за собой и знает толк в одежде, выглядит привлекательно, регулярно закрашивает седину на русых волосах – по привычке, а не чтобы кому-то нравиться.

Простая, с виду, женщина, выделяющаяся только болотным омутом печали в глазах, как охарактеризовала это позже моя помощница. Это чувство появляется вместе с тусклым, водянистым взором покалеченного взрослением внутреннего ребенка. Так бывает – не выбралась, не добилась, разочаровалась, и кто-то выключил в зрачках свет.

И преследовал ее запах перемен – веяло грехопадением, трупной затхлостью. Она ненавидит себя, и демон этот, причмокивая, пожирает ее. Он родился недавно, гнездится в легких, душит. Если ситуация усугубится, она заболеет туберкулезом. Не мои проблемы, пока Лидия Николаевна никого не прикончила или не попыталась нарушить равновесие окружающей среды. Ее оберегает слабое сияние надежды. Должно быть, второй ребенок…

Я не читаю эмоции, подобно Александре, но мой нюх натренирован на дефекты, грязь и греховную натуру человека. Ненависть к себе пахнет стариковским потом, отдает гнильцой. Все это можно ощутить, если демон очень силен, как в данном случае.

– Зовите меня просто Лида, пожалуйста. Не старуха, вроде, – принужденно улыбнулась женщина, заговорив тихим, мелодичным голосом и поднимая взгляд на красивого, но уж очень не по-юношески серьезного детектива.

Кристиан ответил спустя секунду:

– Как хотите. Для расследования мне понадобятся ваша честность и полное содействие. У вас есть фото дочери?

– Вот, новогодний снимок, – она торопливо, отчего-то волнуясь, вытащила из бежевой, элегантной сумочки пластиковый пакет. – И еще там ее предсмертная записка. Браслетик ее отдали, фенечку из бисера, но я не знаю, нужно ли это вам, – Лида вопросительно взглянула на детектива.

– Давайте.

Искусно вручную смастеренный браслет из оранжевых и зеленых бусинок со звоном лег на стол.

– Рассказывайте, как всё произошло, чего вы хотите и что вы сами думаете по этому поводу, – сложив пальцы домиком, спросил Кристиан, не прикасаясь к уликам, а только рассматривая их.

Средний уровень суицида среди подростков в России в три раза превышает показатель статистики по всему миру, и черная планка держится уже более восьми лет. Это тоже материальный след пребывания в обществе дьяволов.

Я видел детей, будто зверей, в угол загнанных, отчаявшихся от непереносимости первой любви, от обрушившегося на них неожиданно безответного чувства. Видел их озверевших от бесприютности, от вины – самого невероятного, но частого из стимулов, который толкает их уходить. Получив двойку, не сдав экзамен, они медленно идут домой, стоят у дверей в подъезде и плачут, горько осознавая, что любовь родителей доступна, как суперприз, лишь сильным и полезным. Детей съедает самый чудовищный из естественных отборов – они сразу, в школе окунаются в гонку успешности, правильности для общества, запихиваются в рамки стереотипов, не соответствуя которым ты считаешься неудачником, что страшнее смерти. Поэтому у нас в России существует абсурд – нормально полагать суицид слабостью, несмотря на то, какой колоссальный порог и усилие воли приходится предпринять, чтобы пойти против инстинкта самозащиты и всего, что в мире дорого.

Я лишен способности понять и менее сильные чувства, а боль, вынуждающую еще совсем юное создание убить себя, вообразить мне, к счастью, невозможно. Поэтому я внимал рассказу, начиная скучать и испытывать раздражение от ненужных эмоциональных подробностей.

Случай Алины представлялся классическим. Заурядная семья со своими темными сторонами и проблемами, среднестатистическая, стереотипная школа. Девочка ходит на танцы, занимает себя круглосуточно. Вроде бы сильная, активная, с мальчишками дерется, слабых защищает. Но за два месяца до смерти начинает словно перегорать, как могут, пожалуй, лишь люди на грани кризиса среднего возраста. Она слушает мрачную музыку, прогуливает танцы, ссорится с матерью, устраивает истерики. Ее поведение кажется напускным и показным. Пока однажды она не сообщает, что хочет пройтись, берет с собой плеер, уходит и не возвращается.

Суицидальные наклонности всегда вырастают из депрессивных настроений, а депрессия, она же уныние – это пандемия планеты. Разжирев, этот дракон уже не шевелится, а только пасть разевает, глотая людей одного за другим.

Кристиан молчал, а потом внезапно спросил:

– Молодого человека у нее не было, верно?

– Вот! Вот, и я так говорю, а все утверждают, мол, разрыв отношений повлиял… Нет, Алина никого не подпускала к себе. Танцы, школа, десятый класс, подготовка к поступлению.

– Ну, разумеется, ведь право на жизнь еще нужно заслужить – таков закон мира взрослых, – пробормотал Кристиан с жесткой усмешкой, проигнорировав при этом выражение лица клиентки. – А что ваш младший ребенок думал о сестре?

Лида про него в беседе не упомянула и словом, поэтому она на секунду недоумевающе сдвинула брови, переваривая сказанное Фишером, но затем решила внимания на его слова не обращать и продолжила:

– Никите семь лет, он к Алине был сильно привязан. Правда, не так давно он жаловался мне, что она стала читать ему странные сказки на ночь.

– Какие? – с цепкой хваткостью обостренного внимания оживилась Саша, даже немного напугав Лиду, которая сочла чудную девицу, целиком укомплектованную в глубокое кресло, спящей или представляющей собой декор интерьера, вроде секретарши. До этого момента девушка была абсолютно неподвижна и лишь изредка посматривала на клиентку.

– Он подробно не рассказывал. Ужасы про волка, который ест маленьких принцесс.

Саша ничего на это не ответила. Кристиан задал Лиде несколько общих вопросов, поинтересовался о распорядке дня Алины, спросил, не наблюдалось ли резких перемен в ее внешнем виде. Напоследок он сказал:

– Всё выглядит, как спланированное, самостоятельное самоубийство на почве переутомления, одиночества и переоценки приоритетов. Я расследую это дело, но вам нужно подготовиться к тому, что никто ее не толкал из окна, кроме вашей собственной безалаберности.

В этот момент Кристиан Фишер Лиде нравиться перестал. Она побледнела из-за желания разрыдаться или ударить его, терзаемая этой бессмысленной, мучительной дилеммой.

Саша громко вздохнула, качая головой, и поспешила сгладить конфликт:

– Если вас это утешит, то я – другого мнения, – она попыталась тепло улыбнуться, а потом добавила: – Просто Кристиан – умный, но совершенно не проницательный. А я в людях разбираюсь лучше. Мы выясним всё возможное. Обязательно!

Но Лида нетвердо, нервно заговорила:

– Да, какое вы, вообще, имеете право!

– Это прозвучит ошеломляюще, но я – детектив, и моя задача – поиск подозреваемых. Если ваша дочь – самоубийца, что является одной из гипотез, то косвенный убийца – вы. Мне казалось, я должен информировать вас об этом.

Разумеется, я не слабоумный, и понял, что задеваю ее.

– Простите Кристиана, несмотря на его гениальность, у него абсолютно нулевой эмоциональный интеллект, – быстро сказала Саша, с искренним сочувствием глядя на Лиду. – К тому же, он ошибается. Я почти уверена, что Алину убили, и она не прыгала из окна.

Отомщенная Лида немедленно сменила направление вектора внимания:

– Вы и правда думаете, что моя дочь этого… не делала?

– У меня есть все основания так полагать, но я не хотела бы распространяться о непроверенных сведениях, – храбро ответила Саша, чувствуя, как начинает дрожать всем телом.

– Я скоро уезжаю во Владивосток, мой адрес и телефон написала. Связывайтесь в любое время, а вы… вы лучше не попадайтесь мне пока на глаза, – Лида с яростью посмотрела на Кристиана и неторопливо вышла из кабинета.

Саша, опираясь локтями о стол, сидела на месте, и еще больше, чем обычно, напоминая Крису горгулью. Она глубоко выдохнула, закрыв глаза. Некоторое время она не могла говорить, голова её немного гудела.

– Ты отвратителен, – прошептала она.

– Какое ошеломляющее открытие, – фыркнул спокойно детектив, даже не глядя на нее.

– Не можешь удержаться, да? Обязательно надо уколоть?

– Так же, как и ты не способна удержаться от бессмысленного чтения морали психопату. Но я-то – болен, а ты попросту смешна и наивна.

– Несчастное слепое создание! – покачала головой Саша. – У тебя не хватает чувства собственного достоинства банально для того, чтобы контролировать деструктивные порывы уровня бунтующего подростка.

Кристиан развернулся к ней и мягко произнес:

– А ты маленькая, сумасшедшая уродина, ни на что в мире не годная, кроме как быть излишне чувствительной, и мы прекрасно друг друга дополняем. Ты нравишься мне такой, какая есть, и я не хочу тебя переделывать, вот чем мы отличаемся. Но, насколько бы я ни был терпелив, – градус вкрадчивости в голосе повысился, – если ты начнешь критиковать мои действия с целью перевоспитания, я тебя уничтожу и буду искать замену. И найду.

Подобного рода перепалки случались, когда поступки Кристиана казались его помощнице критично противоречащими ее нормам морали. Они всегда заканчивались одинаково: Саша надолго и серьезно обижалась, усердно мстя своему боссу самыми различными способами.

– Я отказываюсь помогать тебе в этом расследовании!

Кристиан покачал головой:

– Не получится. Ты уже пообещала ей…

– Нет уж. Делай всю работу сам!

– Мы договаривались, Александра.

– Лучше бы ты никогда не нашёл меня. Лучше бы я осталась с тем дикарём, никогда больше не видя ни твоей физиономии, ни этого отвратительного города!

* * *

Всё-таки он был прав, и Саша это знала. Обида обидой, однако она никогда не могла позволить себе действовать в ущерб расследованию, и, если бы бунт продолжился, это бы обязательно произошло.

В машине Саша похрустела суставами пальцев, повертела в руках свои черные очки, пытаясь примирить себя с принятым решением. Наконец, ей это удалось, но, когда она заговорила, тон ее звучал крайне мрачно.

– Уродина я, значит, сумасшедшая?

– Ты сама нарвалась.

– Моё уродство только снаружи, Кристиан. Я ведь вижу, каков ты. Помни это.

Он ничего не ответил, но она прекрасно поняла, что попала в точку.

– Только потому, что Алина жизнерадостно выглядит на фотографиях, ты убеждена против суицида? – поинтересовался он.

– На самом деле, волшебные джинны на ушко шепчут мне все ответы, – язвительно отозвалась Саша. – Я не обнадеживаю без причин, Крис, я не дура. Всё дело в записке.

– Я тоже изучал графологию. Слишком маленькие заглавные, наклон письма вниз, к краю листа, буква «т» – копия креста, нажим сильный, решительный.

– Дело не в почерке. Послушай, что написано: «Я снимаю пальто из глины». Понимаешь символизм?

Когда Кристиан заговорил, неосознанно у него получилось прочитать это с легким выражением, которое заставило Сашу смутиться и убрать с лица нахальную рожицу.

– Смерть… смотрит в землю,

а Душа, чтобы спор закончить длинный,

как свой последний аргумент

сняла пальто из глины.

Эмили Дикинсон, – беспечно добавил он.

– Даже в наши дни, мягко говоря, не популярная поэтесса. Не знал, что тебе известно ее творчество.

– А оно мне и неизвестно, – еле слышно пробурчала Саша, уже в который раз заметив манеру Фишера наизусть цитировать хорошие стихотворения, но решив не спрашивать причины этого у детектива. – Просто «снять пальто из глины», это, в буквальном смысле – сбросить смертность, как надоевшую одежду. Глина – материал творения.

– По-моему, прекрасная предсмертная записка. Рассказывай то, чего я не знаю.

– Ты не понимаешь – это строчка, полная мысли о бессмертии. В стихотворении Дикинсон Смерть спорит с Душой, и последняя словно торжествует. Это никак не годится для иллюстрации самоубийства. Скорее, так говорит воин. Тот, кто знает и ценит жизнь.

– Вилами по воде, Александра, – перебил ее босс. – К твоему сведению, самоубийцам свойственно улыбаться в лицо гибели. Мы видим перед собой неожиданно щедрого человека, живущего, как в последний раз, а потом недоумеваем, когда он уходит из мира. Мы не понимаем, что он был рад своей грядущей смерти, мы – слепые идиоты.

– Говорю тебе, она не хотела умирать. И… слушай, ты пугающе переменился в лице. Удар током или мистическое озарение?

Кристиан притормозил машину, съехал к тротуару, взял у Саши пакет с уликами и впился взглядом в листок бумаги:

– Ты была права, дело в записке. Ведь это буквально на поверхности… Непростительная невнимательность!

Девушка только растерянно моргнула в ответ.

– Не бери в голову, я ошибаюсь чаще, чем думает большинство моих знакомых.

Есть вещи, подготовиться к которым просто невозможно. Поэтому я не предупредил Александру заранее, как всегда, доверяя ее инстинктам. Но помогут ли они на сей раз?

* * *

Гигантская многоэтажка стояла, словно в очереди за продуктами, рядом с такими же многоэтажками, но была последней в ряду, и единственная смотрела на парк через дорогу. Сначала Кристиан скользнул в ее бетонное чрево, а затем, спустя двадцать минут, вышел, держа за ручку компактный, небольшой кейс. Вещей он взял немного – планирует короткое расследование? Впрочем, Саша заметила, что длинных дел у него не было. Он работает над ними в режиме нон-стоп, не отрываясь на всякую чепуху, вроде семейной жизни и, между прочим, необходимого отдыха.

– Тебе нравится высота? – рассматривая из окна дом, неожиданно для себя спросила Саша.

Вопрос развеялся облачком в тишине полного игнорирования.

«Ведь у нас уговор – я не читаю его. Иногда он так похож на человека, что я забываюсь».

Но Саша продолжила просто из упрямства, добавив тону оттенки насмешки.

– Слушай, речь не о государственной тайне, я ведь спросила сущий пустяк.

И казалось, что эти слова снова рассеются в тишине, но Фишер ответил спокойно, заводя машину:

– Мне нравится высота. Поднимаясь на двадцать первый этаж и глядя вниз, ты увидишь не мир, а его полотно вдалеке. Словно он пока не создан, а когда начнет существовать, это будет прекрасно, и никак иначе. Что-то вроде утешения.

Всё еще обиженная Саша очень хотела уколоть своего босса, но не смогла себе этого позволить. Фишер крайне редко начинает отвечать на ее вопросы.

– В твоей квартире чисто и почти пусто, я права?

– Да. И в спальне живет тихий, старый сом, – добавил Кристиан, выезжая со двора. – Рядом пылится виолончель. Меня учили на ней играть, когда я был еще ребенком. Стоило преподавателю музыки заявить, что я обладаю абсолютным слухом, как родители решили отдать чадо в соответствующую школу. Окончил ее с отличием, но никогда не играю. Виолончель мне подарила Вера, и инструмент бессмысленно стоит в углу.

– Довольно дорогой знак внимания.

– Просто она любила меня. Возможно, любит до сих пор.

Саша обдумывала услышанное с крайне заинтересованным видом.

– Скажи, а у тебя…

– Конечно, были девушки, но я, насколько очевидно, и впрямь эмоционально невысокого уровня. Случается, общаешься с кем-то близко, но между вами толстое стекло, которое разделяет мир этого человека и твой собственный. И они смертельно разные, вплоть до физических законов. Примерно так происходило общение, поэтому сначала я использовал девушек, чтобы сбросить напряжение. Потом чуть-чуть поумнел, и понял, что нужно мне совершенно не это.

– Звучит отвратительно, – холодно бросила Саша, намереваясь уязвить Кристиана, но услышала в ответ небрежное:

– Да-да, я уже понял, что не соответствую твоим стереотипам и нормам морали, это – страшная трагедия, и однажды ты ее переживешь.

– И ты никогда не…

– Я же психопат. Не любил, не стремился, не сожалел. Было ли мне одиноко? Несомненно, ведь это свойственно каждому живому существу. Вероятно, мое одиночество глубже, чем я сам себе позволяю осознать.

Встретившись глазами с Кристианом в зеркале, она неожиданно с внутренним страхом и смятением поняла, что прямо сейчас во время диалога он над ней смеялся. Глаза его сверкали жестокой усмешкой. Подцепив девушку на интерес, как рыбку на крючок, он без труда потянул леску.

– Ладно, хватит.

– Что «хватит»? – медленно спросил Кристиан.

– Я поняла, почему ты запрещаешь мне задавать личные вопросы.

* * *

Как легко забыть об обидах, когда видишь нечто удивительное, и детская радость охватывает сердце воздушными объятиями восторга. Саша подлетела к огромному окну, впервые в жизни вблизи глядя на неподвижную, царственную птицу из металла. Она любовалась чудом инженерии, и мысли ее настроились в сторону позитива. Она подумала, что человечество – это талантливый, не по годам развитый ребенок, с капризно устроенной психикой. Она думала, что преклоняется перед профессионализмом, мастерством и дарами разума.

«Но это никогда не помешает мне печально удивляться его невежеству», – добавила она про себя, оборачиваясь и видя, как раскрасневшаяся от злости молодая, неопытная мать вполголоса отчитывает оглушительно театрально кричащего маленького ребенка. Его отец рядом так же громко ругался, и девушка краснела еще сильнее – уже от беспомощности и смущения.

– Если у тебя появится микрочеловек, я тебя уволю, – едва слышно произнес Кристиан.

– А если он появится у тебя?

– Значит, ему не повезет.

– Это да. Но не переживай, в крайнем случае, я возьму его себе и не позволю ненормальному папаше к нему приближаться.

– Таким образом ты объявишь мне войну.

– Ты не представляешь, на что способна женщина ради защиты ребенка, Кристиан Фишер.

– Ничего, я отчаянный.

В кафетерии, куда они отправились дожидаться вылета и завтракать, Саша обнаружила, что не едиными мыслями суетными полна ее голова.

– Знаешь, а у погибшей есть футболка с логотипом группы Skillet, – эта непонятная фраза прозвучала многозначительно.

Кристиан посмотрел своими светло-карими глазами на девушку:

– Верное направление мыслей. Продолжай.

– Ее мать упоминала, что Алина начала слушать мрачную музыку, но в песнях этой группы нет ничего депрессивного. Они играют христианский рок. Просто для непосвященных весь металл звучит примерно одинаково. Бедолаги, – она снисходительно посмотрела в потолок. – Слушая их композицию «Looking for angels» едва ли кто-то захочет умереть. Скорее наоборот.

– Не забудь, когда прилетим, попросить ее мать дать тебе послушать музыку с плеера Алины. Эта электронная вещица – спутник любого подростка. Он – хранитель его мыслей, отдушина. Ты узнаешь много интересного.

– То есть, плеер не погиб при падении?

– Узнаем, когда приедем. Я думаю, что не погиб. И тогда она не прыгала сама.

– Где тут связь?

– Суицидник прыгает, слушая музыку или вытащив наушники, ему незачем выкладывать плеер из кармана. Тот, кому помогли выпрыгнуть, мог вытащить плеер из кармана или выронить его при борьбе, например. Это лишь предположения. Каким бы образом не выжил плеер, я тоже его осмотрю.

Саше немедленно захотелось спросить, какую музыку слушает Кристиан, но она прикусила язык.

Перед вылетом девушка нервничала и, чтобы успокоиться, на всякий случай хотела съесть таблетку седативного средства (одобренного ее боссом, разумеется), но Фишер оказался неожиданно против.

– Лететь почти девять часов, – предупредил ее Кристиан. – Ты еще успеешь привыкнуть и перестать бояться. У нас прямой рейс без пересадок до Кневичи.

– Знаешь, а ты сегодня невнимателен, – с удовольствием заметила Саша. – Продинамил улики в самом начале, не сразу подумал о музыке погибшей. Я буквально чувствую себя тобой.

– Вот и умница, продолжай в том же духе.

– Может, ты заболел? – иронично спросила Саша, спустя паузу удивления.

Она именно так себе всё и представляла – обитые голубой тканью, сиденья с высокой спинкой, рекламные журналы и брошюры в сеточке перед креслом, небольшое окно с толстым стеклом и опущенными жалюзи. Разумеется, девушка захотела сесть около него. И даже эта высота, пока самолет был на земле, показалась ей большой, что уж говорить о том, когда крылатый монстр поднимется в воздух.

Не единожды она просканировала с серьезнейшим видом инструкцию безопасности, пока Кристиан сидел за ноутбуком и печатал отчет, после чего убедилась про себя, что всё равно поддастся панике в критической ситуации и стала подглядывать в компьютер босса, но ничего интересного не заметила. Смотреть на беду вечно активной и думающей Саше, оказалось не на что, и ее заинтересовала строчка: «Обязательно уточнить, нашли ли ее дневник и когда конкретно зафиксировано время смерти».

– Как связаны эти две вещи? – вопрос сорвался у нее бесконтрольно. Кристиан, похоже, смирился, что она и впрямь интересуется ходом его мыслей – это в числе прочего отличало ее от предыдущих ассистентов – поэтому теперь он не противился таким вопросам и пояснил:

– Предсмертная записка – кусок листа в клетку, но специфический. Это – не школьная тетрадь, а дизайнерская работа. Ручка с толщиной шарика 0,7 миллиметра, синие, мажущие чернила – я проверил их яркость. На записке они сильно выцвели, а сам лист пожелтел. Она сделана примерно около месяца или полтора назад. Но заметить это непросто, если не приглядываться. Надпись ручкой так бледнеет в двух случаях – если лежит на свету или прижимается с обеих сторон плотной бумагой.

Саша посмотрела на Кристиана изумленно и прошептала:

– То есть, это не предсмертная записка, а кусок странички из дневника, которую кто-то положил рядом.

Фишер без энтузиазма кивнул:

– Продолжай размышлять, Александра, раз уж ты сегодня в ударе.

Польщенная девушка начала думать вслух:

– У кого он может быть? Если не дома, то у лучшего друга на хранении.

– Вот и появился подозреваемый. А мальчик любил сестру, мог примерно знать, в какое время исчез дневник, если нам повезет.

– Вау, – выдохнула Саша, – потрясающе!

Она придвинулась ближе и прилипла вниманием к монитору

– Узнать, давала ли ей мать денег на карманные расходы? – осторожно удивилась Саша, продолжая читать.

– Ногти выкрашены в чёрный цвет, – отмахнулся он.

Девушка упорно не понимала его, но отметила, беспомощно смотря в окно:

– Если лак купила сама – это нормально, но в доме изначально подобные вещи не водились. Ей могла накрасить ногти подруга, являющаяся приверженцем определенной тусовки. Фотоаппарат хороший, и при приближении видно, что лак нанесен аккуратно, но сами ногти короткие и неровные, – Кристиан развернул к Саше ноутбук, где на мониторе была увеличенная фотография. – Типичные руки девушки-пацанки. Едва ли она искушена в маникюре. Скорее всего, кто-то красил их ей.

Самолет начал взлетать, и Саша немедленно прильнула к иллюминатору, затаив дыхание. Кристиан увидел, как в стекле отражается ее лицо с блестящими от восторга глазами и усмехнулся, когда она выпалила:

– Это круче, чем на чертовом колесе!

– Была там?

– Нет, конечно!

Такое демонстративное отсутствие логики иногда даже восхищает…

Возможно однажды, если мне будет всё еще интересна ее реакция, я покажу ей аттракцион. Сбросить бы ее с вертолета, но я почти уверен, что она не сумеет толком раскрыть парашют, да и сердце ее не выдержит. Есть ли, вообще, предел ее способности ощущать мир? Надеюсь, да, иначе ее тело износится довольно скоро.

Самолет поднялся над облаками, и, когда выглянуло солнце, Саша произнесла с печальной улыбкой умиления:

– До чего же прекрасен бывает этот ужасный мир!

Крис ее не слышал, он был занят размышлениями, характер которых не нравился ему самому.

Спустя час Саша привыкла к полету, вихри эмоций улеглись, и теперь ей оставалось умиротворенно наблюдать за работой босса. Он завершил отчет и, храня молчание, методично просматривал фотографии, хотя взор его казался отсутствующим.

В какой-то момент Саша отметила, что детектив без стеснения и очень пристально смотрит вслед симпатичной, длинноногой девице с роскошной шевелюрой светлых, вьющихся волос. Помощница Кристиана намеревалась прокомментировать это по возможности язвительно и уже тщательно подбирала слова, но Фишер откинулся на спинку кресла, и она увидела его лицо. Похолодевшей в это мгновение Саше показалось, что в ее ушах нарастает низкий гул несущейся к ней взрывной волны осознания грядущей трагедии. Она заметила, как напряглась осанка Кристиана и сузились, сделавшись точечными, орлиные зрачки. Он, закончив размышлять, повернулся к Саше и спокойно, непривычно утешающе, посмотрел ей в глаза. Она почувствовала, как ее сердце ускоряется и покачала головой:

– Не произноси этого.

Но он сжал ее холодную, дрожащую руку, склонившись к уху. Вот только на этот раз она и не подумала отшатнуться от него, лишь закрыла глаза, в отчаянии сдвинув брови к переносице.

– В самолете бомба, – прошептал ей Крис.

Чувство времени часто притормаживает ход, когда рассудок начинает ускоряться. Очень медленно раскрывались большие, полные тревоги и жизни, глаза девушки передо мной. Постепенно вставали дыбом волоски на ее руках, что она словно бы забыла в моих собственных. Спокойно и размеренно звучали шаги ходячей бомбы на тонких, изящных каблучках.

Почему-то все думают, что шахидки должны выглядеть этакими черными, неуклюжими снеговиками в хиджабе. Но смерть проникла в самолет в обтягивающих теплых джинсах, подчеркивающих стройные ноги. Девушка носила коротенький, но довольно объемный пуховик с натуральным белым мехом на капюшон, она двигалась плавной походкой манекенщицы. Красивая и бесконечно глупая оболочка смерти.

Я уверен, что заметил бы ее сразу, попадись она мне на глаза при посадке. Но ее не было, а это значит – она пряталась в самолете до того, как в него стали запускать пассажиров. Полагаю, она была в туалете. Выходит, среди сообщников – сотрудники аэропорта и, судя по небольшому количеству взрывчатки, где-то в хвосте разгуливает еще один камикадзе. Придется указывать в отчете отцу слишком много деталей, а это – утомительно.

Медленно… Все происходило буквально по-черепашьи нелепо.

Собственный голос звучит для Кристиана глухо, заторможено, хотя он говорит тихо, четко и быстро:

– Это – самодельная взрывчатка, и она сама изготавливала ее, судя по шрамам на руках. На тыльной стороне ее правой ладони есть татуировка арабской вязью, она сделана совсем недавно – кожа еще припухшая. Тату переводится, как послание: «Вкушающий горечь в мире сем и погибающий за Аллаха, вкушает радости рая в жизни иной».

Пока Кристиан шептал и озирался по сторонам, Саша молчала.

– Сиди здесь, жди моих указаний, – детектив поднялся с места и пошел в сторону хвоста самолета. Его помощница умела притворяться, а потому мимика ее быстро сделалась совершенно спокойной и скучающей. Чтобы случайно не выдать ужаса на своем лице, способного передаться тревогой по салону, она уткнулась в какой-то рекламный буклет, хотя листы тряслись в ее руках, а глаза не видели бессмысленных иероглифов, превратившихся в буквы.

Кристиан вернулся спустя долгих две минуты. Он обнял Сашу одной рукой и склонился к ее уху – это вынужденная близость, но ею легче всего замаскировать любую глупость в поведении.

– Их трое. Один смертник – это связной между девушками в двух концах самолета. Обе готовятся к взрыву. У каждого в ушах наушники – переделка под плееры, но с микрофонами. Я заметил их слишком поздно, если они покинули свои места. Чтобы ты ни узнала сегодня обо мне, если мы выживем, помни – даже я не всегда свободен в своих действиях.

Саша недоуменно моргнула, но он покачал головой, вытащил из кармана какой-то странный, небольшой, вытянутый чехол, вроде футляра для очков, и пробормотал:

– В такие минуты принято говорить «прощай».

– Иди к дьяволу со своим «прощай», – с нервным возмущением откликнулась девушка.

– Ну, в принципе, точная формулировка, – безмятежно подтвердил Фишер, покидая свою помощницу.

Саше захотелось крепко обнять Кристиана, потому что погибать в одиночестве среди ничего не подозревающих людей казалось ей чудовищным. Но Крис уже ушел, обдав ее душу таким жгучим холодом, что некоторое время сдерживая рвущиеся изнутри молитвы и рыдания, она просто сидела, повернувшись лицом к окну.

Мимо пролетали, проплывали иллюминаторы, люди, всегда казавшиеся мне одинаковыми. Разными, я думал, их делают предметы и скорость их личной энтропии.

К счастью, я не способен испытывать ужас. Эмоциональный человек мог бы здорово ухудшить положение дел…

Даже с моей слепотой, последний взгляд Александры в мою сторону легко расшифровывался – ее нервы не так уж и крепки, как хотелось бы, и она пойдет за мной. Придется это учесть.

Демон, которого я ищу, ненавидит саму жизнь. Он – фиолетовый, на сокровенном пике пирамиды соседствует с богом, добродетелью и актом чистого творения. Демон, которого я ищу – воплощенный дьявол, древний, как сама Вселенная. Не злой, а лишь выполняющий свою функцию разрушения.

Демон, которого я ищу, овладел рассудком сразу трех одержимцев, но выбрать я мог только одного.

Время, как искалеченное, плелось все медленнее…

«Вот, возможно, последние мои минуты, – думала Саша, глядя в иллюминатор и не видя еще недавно ослепительной высоты. – Я увидела небо, как видят его птицы. В конце своей жизни я не имею права просто сидеть без дела. Чувствую, что могу быть полезна. Да, верно… Я могу».

Она, неожиданно почти успокоившись и отрешившись, поднялась и пошла в сторону хвоста. Стюардесса спросила, всё ли с ней в порядке, и девушка убедительно солгала. Даже на уровне интуиции уловить фальшь было бы сложно.

Саша рассматривала людей, и на глаза ей попалась одна из самоубийц, замеченных Кристианом, но она аккуратно обошла ее, уткнувшись в свой телефон. Эта была одета уже как мусульманка. Она неторопливо двигалась к пустому креслу в хвосте самолета.

Подавить ужас оказалось на удивление просто – Саша вспомнила, как в больнице, когда страх переходил мыслимые границы, ей неожиданно становилось всё равно, и она приобретала способность действовать хладнокровно.

Она увидела Кристиана в конце салона и подошла к нему, обняв его за шею с улыбкой. Шепнула:

– Больше всех боится связной между ними. Мужчина в чёрной куртке, на которого ты незаметно мне показал. Он – самый уязвимый, но главный. Без него ничего не случится.

– Нужна еще информация. Думай.

– У него отобрали то, что он любил. Он сидит, сжав руками подлокотники и постоянно смотрит в иллюминатор. Шевелит губами – молится, но брови его в ярости сдвинуты. Я знаю это выражение лица. Он заставляет себя делать то, чего делать не хочет. Какая-то часть его надеялась обрести новую жизнь после трагической потери. Над ним психологически издевались, Крис.

– Понял, – одобрительно кивнул Кристиан. – Будь в туалете, жди. Не выходи, чтобы ты ни услышала.

На самом деле, Саша была уверена в себе лишь наполовину. Она читала необходимую информацию по отведенному в сторону взгляду, скорби на лице, по упрямо сжатым губам и капле обиды в глазах. Микрожесты и мимические следы страданий подсознание эмпата выхватывало, не подвергая сознательному анализу и сразу выдавая результат.

Девушка юркнула в кабинку и, оставшись в одиночестве, принялась молиться. Саша относилась к религии довольно просто и считала, что в мире есть сила, неподвластная нашему разуму. Божественна она или нет, но гармонична, сложна и прекрасна. Словом, она считала себя агностиком. Но, молясь, обращалась не к Богу, а к Силе. Саша чувствовала, что она существует, существует именно сейчас в самом её разуме. Она рождается в человеке на пике отчаяния, когда закаляется сталь на грани с температурой, которую она в состоянии вынести, и ударов молота. Кто-то с силой бил этим молотом, вот что чувствовала Саша.

Она перестала плакать и хладнокровно посмотрела в зеркало на своё отражение.

«Всего-лишь физическая оболочка. Я. Ничего. Не боюсь».

Никогда бы она не подумала, что способна на такую внутреннюю смелость, но теперь перед готовностью к смерти сила заполняла её жилы неуклюжего, хрупкого тела.

Больше десятка детей, студентов, несколько влюбленных парочек и семей Саша заметила в салоне, и за каждым из пассажиров стояла своя история. Какая-то старушка разговаривала с внучкой о скорой встрече с мамой. Семейная пара переругивалась, рассчитывая, что никто этого не замечает. Она – с покрасневшим носом, готовая заплакать – опустила глаза, он раздраженно постукивает стопой по полу и вполголоса оправдывается. «Истории… десятки их – живых, интересных и трагичных – полетят в пропасть, разорвутся на ветру и останутся без завершения, потому что кто-то ненавидит жизнь».

Тогда же Саша поняла – у нее конкретно сейчас есть шанс лично увидеть и разгадать, как именно Кристиан «раскалывает» преступников. Для любознательного существа смерть с оставленной без ответа загадкой и в одиночестве – нечеловеческая пытка. Но она вспомнила, как Фишер сидел в машине, устало опустив голову и сказал, пусть недовольно, но искреннее: спасибо. Всего только за сдержанное обещание, за оправданное доверие.

«Это – не единственная тайна, которая мной не разгадана», – она вспомнила про Винсента. «Жаль, что на небесах, наверное, нет его улыбки».

Саша рассмеялась, потому что вспомнила его чудовищную бороду и испачканное в грязи лицо, его игру в снежки, его искреннее чтение стихотворений, тишину в его мирном домике монаха-отшельника…

Как бы ей хотелось ещё хоть на минуту оказаться там с ним и просто услышать, как горят поленья в крохотной, сложенной из кирпичей, печке…

Неожиданно, прислушавшись, Саша заметила нарастающий шум в салоне.

«Началось».

* * *

– Я хочу поговорить с вами о Боге, – Фишер с бесцеремонностью устроился в кресле рядом с мужчиной, закинув ногу на ногу, и стал неторопливо расстегивать чехол в руках. Собеседник процедил с сильным акцентом ругательство, плохо поддающееся расшифровке на слух.

– Говорят, в падающем самолете нет атеистов. Врут. Один всё же найдется, – широкая улыбка Кристиана показалась мужчине демонической.

Когда он вновь предпринял попытку угрожать, красноречиво потянувшись к кнопке на наушнике, детектив остановил его, схватив за запястье и мрачно посмотрел ему в глаза, да так, что он на секунду его собеседник оцепенел:

– Не мешай нам беседовать!

Мужчина повиновался. Фишер продолжил:

– Мне нравится ваша религия. Правда. Она имеет много общего с моим мировоззрением. Раньше самой кровавой религией я считал христианство, но ваша трактовка ислама… это шедевр, и я перед ним преклоняюсь. Вы же открыто признаете, что ваш бог любит насилие. Вы сделали из этого целый культ. А христиане врут, что их бог – любовь, лицемерно поклоняясь тому, кого распяли и не понимая, что для молитвы следовало бы снять его с креста. Ибо он воскрес, а не остался висеть там. Только вы осмелились понять, что ваш бог – Сатана. Потому что он и есть бог материального мира. Оглянитесь, – он с улыбкой посмотрел вокруг, – видите, сколько тут безбожников? Буквально каждый, включая маленьких детей. И вы имеете смелость осознать это. И забирать души во славу Сатаны.

– Ты ответишь за свои мерзкие слова…

Он не мог пошевелиться, и не мог понять, почему. Ощущение, похожее на легкий сонный паралич или глубокий транс сковали его тело. И когда, кстати, этот псих успел снять линзы с глаз? Что-то в его глазах показалось ему странным, но происходящее очень плохо откладывалось в его голове. Слова на губах вязли, и его начинал бить озноб, точно в салоне стало холодно. Иногда ему хотелось смеяться. Изнутри него начинало рваться что-то истерическое, нервное, неконтролируемое. Словно из самой диафрагмы норовили вырваться демонята – маленькие, уродливые и бессмысленные.

– Но я не сказал ничего такого, что могло бы обидеть тебя, – продолжил Фишер мягко. – Вы приносите вашему богу человеческие жертвы? Конечно, приносите. Вам бы позавидовали даже жрецы майя. Тысячи детей, женщин и мужчин вы кладете на его алтарь. Вы получаете деньги от сильных мира сего на оружие? Конечно, получаете. Вы – одна из самых спонсируемых в мире сил, потому что у части из вас есть доступ к прекрасным месторождениям нефти. Вам покровительствует Маммон. А что вам обещают за суицид? Ад, конечно.

– Я не суицидник, я – тот, кто верен Аллаху. Мне обещано место в небесных садах и на райских пляжах.

– Как ни крути, ты себя убиваешь. Это суицид. Ад – это место, где живут демоны, соблазнители и прочая свита Сатаны. А кто такие женщины? И кто будет встречать вас в раю, потчуя вкусным мясом, вином и ублажая вас? Искусительницы.

– Это будут святые девственницы… Нам будет позволено это. Мы страдаем за подвиг!

– Может ли закон нарушить сам себя?

Он смотрел на Кристиана почти с бешенством.

– Не может. Может ли Аллах нарушить сам себя и своё слово? Не может, ибо он не может уничтожить сам себя. Поэтому он не может на земле объявить женщин искусительницами и существами ада, а на небесах объявить их святыми слугами героев Аллаха. Да и может ли святая женщина выполнять то, что живет в твоих грязных, развратных фантазиях, о которых ты мыслил бессонными ночами? Получается, только Сатана мог вас потчевать такой наградой.

– Враг всех людей внушил тебе эти слова. Я не так умен, как ты. Но если бы тут был мой наставник и учитель, то он немедленно избил бы тебя.

– Но не до смерти… Нет. Потом он бы дал мне пищу и говорил бы со мной кротко и ласково. Я знаю. Со мной так пытались взаимодействовать. Знаешь, что я сделал со своим учителем? Я вырвал его глаза… Ну, честное слово, перестаньте притворяться, будто вы любите Аллаха! Признайте, что вам нравится смерть, – Крис нагнулся к нему. – Нравится же… Только представь, что тут начнется, если ты отдашь команду. Твое сердце взорвется одновременно страхом, благоговением и ликованием. Ты – герой! Ты исполнил волю своего бога! И ты, согласно его велению, попадешь в ад. Как в ад попадет всякий христианин, оправдывающий убийство и занимающийся им. Я, например, туда попаду. Даже знаю, на какой круг, – улыбка Фишера казалась практически безумной.

– Коран говорит убивать неверных…

– Правильно говорит, – торжествующе сказал Кристиан. – Так говорит слово бога. Так велит дьявол. Убейте, сломайте то, что мне неугодно, уничтожьте мерзость перед глазами моими, бойтесь моего гнева. Потом в конце он обещает уничтожить Землю, спалив ее дотла и устроив большую вечеринку в виде Страшного суда. Нет-нет, он – не Сатана, все сходства и совпадения имен случайны… Я уже сказал – я восхищен вашей честностью. Большинство религий прикрывает насилие светлыми намерениями, а вам просто нравится убивать и насиловать.

Градус ненависти рос. Казалось, воздух вокруг Кристиана накалился, и казалось удивительным то, что детектив еще был жив.

– А знаешь, что самое странное? Что находятся светлые люди. Эти истинные христиане и люди, истинно любящие Аллаха, это истинные люди веры, какой бы она не была, и они умеют любить мир. Представляешь, такие правда есть. Их веру невозможно ни убить, ни оскорбить. Странно, но они никогда не обижаются на богохульство, потому что понимают, что господь слишком велик, чтобы обращать внимание на раба, который от невежества что-то говорит о нём нелестное. Странно, но они понимают простую истину, что бог – это закон. Точка. Никаких примесей. Бог – это воздух, небо, земля, я и ты, этот самолет и даже бомба в нём. Эти истинные люди веры, которых нам с тобой не понять, даже не заморачиваются вопросами, попадут они в рай или в ад, потому что вся их жизнь наполнена уже любовью к богу. Они уже на своем месте, тут, на Земле. Наверное, потому, что у них есть сердце… Меня смущает мысль, что они могут быть прямо здесь, на борту самолета. И такой, как я или ты, в слепом поклонении Сатане, может просто убить их. Не думаю, что они обиделись бы даже на это, но лично меня такой расклад не устраивает… Поэтому, друг мой, сейчас я тебя съем.

Он сказал последнюю фразу так серьезно и задумчиво, что на секунду собеседник поверил ему.

Когда шахидка подходила к креслу своего куратора с целью поинтересоваться, почему тот молчит, она заметила, что он сидит, отрешенно опустив на грудь голову. Приблизилась к нему, она на секунду подумала, что он – умер, но эта тревожная мысль не подтвердилась, когда женщина села рядом с ним – лицо ее напарника по суициду странно побледнело, глаза были широко раскрыты, но он все же пребывал в сознании, похожем на кататонию. Не успела шахидка помчаться в другой конец салона, чтобы подать своей соседке сигнал о начале действий – сейчас или никогда, как тяжелая ладонь легла на ее плечо, и она увидела перед собой поразительно красивого молодого человека. Его внешность показалась ей неуместной и попросту невежливой в тревожной, трагической ситуации. Она тут с духом намеревается пожертвовать собой, а здесь возник этот бледнолицый с чернющими глазами. Прежде, чем она сказала хоть слово, она ощутила укол в руку и, спустя несколько секунд, растерянно опустилась рядом со своим куратором. Она открыла рот, но ничего не смогла произнести.

Окружающие, кстати, ничего необычного не заметили. Никто не понял, почему и каким образом женщина уснула рядом со своим соседом.

И всё, наверное, закончилось бы тихо, красиво, как и рассчитывал Кристиан, но неприятности начались, когда какая-то пассажирка заверещала на весь салон:

– Бомба! У нее под курткой!

Кристиан в это время как раз подходил к третьей самоубийце. Его реакция оказалась в тот момент куда быстрее, чем у нее. Пока женщина в отчаянной панике нащупывала у себя на запястье браслет с кнопкой взрыва, Кристиан вытащил пистолет, прицелился и оглушительно выстрелил. Фишер выбрал руку. Он знал – если задеть голову, женщина упадет раньше, чем он ее поймает. К тому же, он нарочно не трогал ее – существовал шанс, что она знает, как обезвредить взрывчатку и, вообще, найти её на теле девушек. Попасть в быстро движущуюся мишень с такого расстояния было не просто, но пуля все же задела ладонь женщины. Моменты боли – драгоценное время паузы, и он пользуется ими, чтобы ударить ее по голове и подхватить второй рукой.

– Всем сохранять спокойствие! Идет операция по предотвращению террористического акта! Сидите на местах и не двигайтесь, – громко и четко произнес Кристиан.

Стюардесса умчалась в кабинку пилота. Детектив, усадив бесчувственную женщину на свободное сиденье, прошел за ней. Девушка немедленно пропустила молодого мужчину с пистолетом в руке – оружие действует на некоторых людей, как паралитик, от страха она не различила травматический от боевого.

– Запросите посадку в первом попавшемся аэропорту, – спокойно и отчетливо выговорил Кристиан. – На борту обезврежены два террориста. Третья находится без сознания.

– А вы, вообще, кто такой? – спросил пилот, посмотрев на Кристиана немигающим, внимательным взглядом.

– Сознательный гражданин. Это имеет значение прямо сейчас?

Пришлось пилоту признать, что не имеет.

Фишер знал, как собирать некоторые бомбы, он разбирался в их устройстве, но сам никогда не обезвреживал и, скорее, доверил бы это дело профессионалу. Вот только, разумеется, никто в салоне не имел представления, как это сделать.

Он вернулся к шахидке и написал Саше: «Выходи к нашему месту».

Похлопав по щекам шахидку, Кристиан привел ее в чувство. По-русски она говорила замечательно. Сначала, конечно, ничего объяснять не хотела, и детектив, нимало не переживая, что делает это на виду у пассажиров, вытащил из кармана невесть откуда у него имеющуюся иглу и поднес к глазу шахидки. Голос прозвучал невероятно благожелательно:

– Не расслышал, что вы сказали. Где взрывчатка? Сверкая темно-карими глазами, она шумно дышала, но молчала.

– Помоги мне, – скомандовал Кристиан подошедшей заплаканной Саше, кивнув в сторону пленницы. – Эти двое уже никому не навредят. Третья нужна в сознании. Это реально или мне ее пытать?

Саша сделалась серьезной и сосредоточенной, машинально вытащила из заднего кармана джинсов свой блокнотик, ручку – мысли лучше складывались, когда она писала. Сканируя женщину непривычно жестким, мертвым, как у самого Кристиана, взглядом, она отсеивала ненужную информацию.

– Она научена терпеть пытки. Бомба взорвется только по ее сигналу… нет. Сама. Взорвётся через… – Саша прищурилась, глядя на женщину и изучая её мимическую реакцию на всё, что она говорит. – Двадцать… Нет, пятнадцать… Боже мой, десять минут?

– Не отвлекайся, Александра!

– Как она это делает? Я буду говорить только с ней, – неожиданно подала голос шахидка.

Никогда еще он не видел свою помощницу такой собранной, раньше ее манипуляция не была столь продуманной. Она заговорила неторопливо, не отрывая контакта глазами с женщиной.

– Лжете. Вы торжествуете, ведь через считанные минуты всё закончится. И, хотя в ваше сознание закрадывается мысль, что близко спасение и существует альтернативный вариант – оставить себя в живых – вы гоните это прочь. Ведь вас учили, как действовать. Вы знаете, что люди будут с вами говорить, если поймают, начнут искать слабости. Жалкие, думаете вы, твари, прозябающие без цели в грехе и безбожии. Ваша любовь к Аллаху велика, и он взирает на вас, думаете вы. Но правда в том, – продолжила Саша, садясь прямо перед ней, – что сейчас на вас смотрю только я, этот человек и остальные люди в салоне.

В эту секунду на шахидку смотрела испуганно девочка, сидевшая на коленях у бабушки. Надменная, холодная улыбка коснулась губ женщины. И Саша, увидев этот взгляд, скомандовала:

– Ничего не получится. Действуй, Крис!

Мне неизвестно, из какой организации эти девиантные образцы человеческой расы. Моё задание – не уничтожить бомбы, а захватить конкретную цель. У меня было лишь её описание и требование вернуть беглянку. А оказалось всё куда сложнее…

Каждая террористическая ячейка имеет стандартную иерархическую систему тоталитарного типа. Человек на верхушке всегда невидим. Это образованный, состоятельный, чрезвычайно хорошо натасканный бизнесмен, и единственный бог, которому он поклоняется, что бы он ни говорил сам себе – золотой телец. Но никому ниже по иерархии это точно неизвестно. Люди под верхушкой – наставники, учителя, идеологические стержни и солдаты, которые и являются воспитателями целых поколений террористов. Детей отбирают с малого возраста. Редко тренируют и вербуют взрослых людей. Если такое и происходит, то чаще всего их используют, как расходный материал, и никогда им не доверяют, поэтому вклиниться туда агентом почти невозможно. Каждый проверенный человек выращен там чуть ли не с рождения. С малого возраста детям внушают определенные идеологические стандарты – простые, жесткие, бескомпромиссные. Стиль воспитания программируется учителями и более образованными пастырями пирамиды. Бывает и так, что изначально вербовщиками позиция секты преподносится исключительно, как миролюбивая. Мастера своего дела способны убедить слабый, скептический разум в данном абсурде.

Обо всём этом стаду жертв на закланье неизвестно. Им положено понимать самый минимум. Существо, сидящее передо мной – это с детства окончательно и бесповоротно сломанная, мертвая личность, запрограммированное животное без жалости, с искалеченными естественными инстинктами. Эта женщина никогда не станет защищать своего родного ребенка, потому что так воспитываются звери – без внимания и заботы.

Саша, читая пленницу, упала в нее слишком сильно, и оказалась к ней близко. У женщины были ярко накрашены ногти, Фишер запоздало понял, что это было сделано с умыслом. На них прикреплялись крошечные, тонкие лезвия. Видимо, помощница Кристиана чем-то особенно сильно не понравилась шахидке, потому что она, резко потянувшись, выцарапала бы ей глаза, если бы шустрая девушка не отшатнулась назад. Когти шахидки полоснули Сашу по виску и щеке, оставив глубокие шрамы, а второй рукой смертница сделать ничего себе не успела, потому что Кристиан перехватил ее и вонзил женщине иглу в глаз. Тот с хлюпаньем лопнул, Саша, закрыв рот руками, судорожно отвернулась.

– Как обезвредить бомбу и где она? – сдавливая шею и нацеливаясь на второй зрачок, спросил Фишер.

В салоне начиналось беспокойство, кто-то истерично зарыдал, кто-то при виде насилия пришел в странное возбуждение, очень раздражающе вслух молился какой-то парень, перевирая «Отче наш». Саша поднялась, прижимая к сильно окровавленной щеке край своего свитера.

– Прошу вас, содействуйте нам! Чем спокойнее вы держитесь, тем легче будет обезвредить бомбу. Человек рядом со мной специально обучен. Советую не смотреть на происходящее и обратить внимание на близких вам людей, а также на соседей. Давайте сохранять мужество.

Она загородила собой Кристиана, ее успокаивающий голос, ровный тон и взгляд, который словно бы проникал в душу каждому, одновременно казались неуместными, но странным образом действовали на людей умиротворяюще.

Второй глаз шахидки вытек наружу разноцветным, густым киселем…

– Знаете, что еще более неприятно, чем медленно выколотые зрачки? – ласково прошептал женщине Фишер на ухо. – Иглы внутри уха. Я обладаю навыками хирурга, и знаю способ воткнуть ее так, чтобы вы не потеряли слух. Удивительно, но при этом вы будете отчетливо слышать, как острие, – он коснулся мочки уха своей пленницы, – практически входит в мозг. А еще знаете, что? Я понял, как обезвредить бомбу, но способ рискованный. Если вы не заговорите и вынудите меня действовать самому, я вас не убью, а просто сильно стукну по голове. Убью потом. Медленно. Вы будете умирать не меньше месяца, а моя фантазия неистощима на пытки, я питаю к ним своеобразный интерес. Во мне просыпается художник, бывает сложно остановиться. Вот как сейчас…

Шахидка часто-часто дышала. Кристиан говорил быстро, и что-то в его тоне заставило ее понимать – он не лжет. Он был физически не способен убедительно врать и притворяться, а еще – дикое, плотоядное страстное нечто звучало в его голосе хриплым вожделением.

Игла почти ласково коснулась края ушного прохода, дразня, лаская и угрожая одновременно.

– О, Аллах, прости меня, я слабая женщина, недостойная раба твоя… – неожиданно жалобно пролепетала смертница. – Я скажу тебе, дьявол! Я скажу, убери иглу!

– Внимательно слушаю, – Кристиан и не подумал отвести руку от уха, начал больно, до крови покалывать его.

– Это цилиндры двуперекиси ацетона. К массе снарядов в цилиндрах ведут провода, которые соединяются у лампы накаливания. Если отрезать контакт, произойдет взрыв. Ты должен, проклятый дьявол, вырвать единственный детонатор, бомба не на радиоуправлении. И она… внутри у меня.

– Внутри? Ты же не жрала взрывчатку, идиотка?

– Нет, – в ее голосе ощущались ярость и стыд.

– Понятно. А вторая?

– Вторая с поясом. У неё заряд сильнее, он под курткой. Она сама делала взрывчатку… я ничего не знаю…

Кристиан почти сидел на смертнице целиком, не позволяя ей шевелиться. Он отвел иглу, взял в руку запястье своей пленницы, рассматривая тяжелый браслет, от которого под темное одеяние тянулись едва заметные провода.

– Ты спаслась, и я буду милостив тебе, – холодно сказал Кристиан шахидке.

Он с силой ударил ее по голове рукояткой пистолета и обернулся:

– Мне нужно в грузовой отсек.

– Зачем? – пролепетала стюардесса.

– Проводите меня туда, – Кристиан очень бережно поднял шахидку на руки.

– Вы понимаете, какая там сейчас температура? – спросила взволнованно стюардесса.

– Просто проводите меня туда, – прорычал Кристиан, посмотрев ей в глаза.

– Я должна согласовать это решение с…

– Эта гадость на тепло реагирует, может рвануть, – прошипел Фишер. – И как им только в голову пришло использовать такую взрывчатку? Идиоты…

– Я провожу вас.

– Это опасно? – встрепенулась Саша.

– Не для пассажиров, – бросил Кристиан. – Сиди здесь и жди меня.

Негерметичный грузовой отсек в самолете находится у шасси. Грузы, которые там перевозятся, должны соблюдать определенные требования. Не быть слишком хрупкими или легкими, не реагировать на резкое понижение температуры и вибрацию, от которой можно в худшем случае получить сильное сотрясение.

Мы пролетали относительно спокойный воздушный коридор, но давление в отсеке сильно упало, и я почувствовал, как к голове приливает кровь. Здесь было холодно, сильно трясло…

Я мог бы вытащить из неё взрывчатку и сохранить её жизнь.

Но мне просто не дали таких указаний. К тому же, я посчитал, что рисковать своей жизнью ради неё довольно глупо. Люк грузового отсека – огромный, и есть возможность открыть его медленно, не полностью. Это может сделать пилот, еще он открывается вручную. Главное – действовать быстро и выжить…

* * *

Когда Кристиан вернулся, всё лицо его было ало-багровым, он задыхался и дрожал. Пассажиры спрашивали его, что случилось, но он только отмахивался. Саша сказала:

– Он обезвредил первое устройство, всё хорошо…

Всё это происходило примерно в середине самолета, когда обе шахидки двигались друг к другу, чтобы узнать, что произошло с их связным. Теперь вторая валялась на сиденье рядом с наводчиком. Похоже, она была без сознания. Кристиан аккуратно расстегнул её пуховик.

– Есть возможность привести её в сознание? – тихо спросила Саша.

– Нет… И я не знаю, что это за бомба. Отойди, Александра.

Не было ни разноцветных проводов, ни экранчика с тревожно мигающим циферблатом. Хотя сам по себе таймер всё же имелся, он соединялся с детонатором, и, отделив его, Кристиан подарил этому самолету какое-то время оставаться в воздухе.

– Это – не гарантия, – ответил он напряженно. – Может, здесь тоже взрывчатка, которая взорвётся со временем, как банальный полежалый тротил? А может, всё в порядке… В любом случае, нужно избавиться от жилета. Пойди узнай насчёт посадки.

– Зачем? Почему не выбросить и эту так же?

– Так просто жилет не отцепишь. Тут куча шнурков и проводов. Мне нужно время…

– Крис. Ты же просто вышвырнул ту женщину из самолета.

– И почему я не выброшу вторую? Не задавай мне вопросов. Просто иди и узнай насчёт возможного места посадки, а я попробую… отсоединить пояс, – он открыл свой рюкзак и вытащил ножницы. Когда Саша ушла, он пробормотал: – Придётся немного покромсать на ней одежду…

Саша вернулась к своему шефу быстро. Судя по белому от гнева и напряжения лицу, новости у нее были неважные.

– Территории, удобной для посадки, практически нет. Чтобы вынести наружу бомбы, ему нужно разрешение, так как неизвестен радиус взрыва. Он сказал, возможно, у Самары удастся посадить самолет, где уже будут ждать специально обученные люди…

– Знаю. Спецназовцы ворвутся со светошумовыми гранатами и маски-шоу. Бессмысленно и беспощадно, – раздраженно пробормотал детектив. – Оставайся в салоне, успокаивай пассажиров. Пойду, сам поболтаю с пилотом.

– Сядьте на место, – отрезал тот, едва к нему в кабину прорвался разозленный Фишер. – У меня указания лететь к Самаре. Вы нарушили правила безопасности и без моего разрешения открывали люк в грузовом отсеке…

Обычно счастье и злость у детектива отображается одними и теми же мимическими движениями, но почему-то окружающим зачастую было понятно, как именно настроен Кристиан.

– Я спас больше сотни человек, – требовательно перебил он. – И намерен поговорить с диспетчером.

– Может, вы и самолет будете управлять?

– Думаю, у меня даже лучше получится, – торопливо согласился детектив, – но предполагаю, что вы окажетесь против.

Ему удалось отвоевать рацию, и Саша, стоявшая рядом, чувствующая себя бесполезной, слышала, скорее, угрожающий монолог, нежели диалог. Общение с пассажирами в салоне истощало лимит ее самообладания, и она оставила с ними стюардесс.

– Повторяю, бомбу необходимо в кратчайшие сроки изолировать… Да, я понимаю, что мне положено сидеть, молчать и ждать, пока всё взорвется, но я не слишком импонирую этому стилю поведения. Нет, я не в панике, я в ярости!

Наконец, Фишер передал рацию пилоту, потом вытащил из-за пояса пистолет и произнес с угрожающим дружелюбием:

– Разыграем по-другому. Если вы немедленно не подберете зону для посадки, я выведу вас из строя и посажу Боинг самостоятельно.

– Твои действия уже расцениваются, как террористический акт, – тихо предупредила Саша.

– Ты привыкнешь – порой, когда я спасаю людей, выглядит так, словно я пытаюсь их прикончить, – флегматично отозвался он.

Боинг неумолимо снижался. Прямо под ним изящной вертикалью протянулось шоссе. Автомобилистами очень быстро был замечен огромный самолет, поэтому характер движения трансформировался. Большинство водителей затормозило к обочинам, кто-то, наоборот, рванул вперед. Не то, чтобы Фишер беспокоился о водителях, решив, что те о себе позаботятся сами, он дал им предостаточно времени для изменения маршрута движения.

Дорога опустела за минуты. На протяжении самой посадки Саша, не отрывая от нее взора, обеими руками сжимала спинку кресла пилота. Едва уместившись на узкую для него дорогу, задевая деревья и начисто срезая кустарник, Боинг тяжело, на предельной скорости мчался вперед, одержимый беспощадной силой инерции. Завидев его издали, машины срочно съезжали к обочине, но одна фура, кузову которой здорово досталось от крыла самолета, беспомощной картонкой отлетела влево, накренившись. Через лобовое стекло виднелось искаженное дьявольским нервным напряжением, лицо водителя. Он успел сбавить скорость, и это существенно смягчило столкновение пассажирской стороны машины с шеренгой тоненьких берез.

Металлическую птицу трясло, как в горячке, и стены салона услышали столько обращений к Господу, сколько не слышали за всё свое существование. Но шасси, грузно опустившись на некачественную дорогу, которая немедленно пошла трещинами, успешно тормозили и, наконец, остановились.

Сначала в тишине Саша могла разобрать только шум движения собственной крови в ушах и тонкий, противный свист, а потом молчание самолета разразилось аплодисментами. Кристиан пробормотал:

– Чего они радуются? Бомба еще здесь.

– Мы на земле, – пояснила Саша со слабой улыбкой надежды. – Что дальше?

Детектив говорил на ходу, не обращая внимания на пассажиров, пытающихся встать. Наконец, когда он понял, что ему мешают идти, он прикрикнул:

– Всем сидеть на местах, иначе я не смогу вытащить взрывчатку.

И столь же торопливо, сколь люди повыскакивали со своих кресел, они уселись обратно.

– Покинешь салон со мной, но дальше не пойдешь, – быстро говорил Фишер своей помощнице. – Имея документы, деньги и телефон, ты укроешься, если я не вернусь. Скорее всего, тебя найдет мой отец, но это не страшно – ты можешь ему верить до тех пор, пока он согласен общаться с тобой лично, – он сдержанно кивнул ей, торопясь, собирая жилеты и практически не глядя в ее сторону.

– Я пойду с тобой.

– Выстрелю в ногу.

Саша знала – попусту он не угрожает.

– Тогда обещай, что вернешься.

Кристиан сконцентрировал на ней злой прицел карих глаз, но оттенок в них понемногу смягчался, и он почти растерянно моргнул.

– Хорошо. Мы еще поговорим об этом, – сказанное прозвучало с ноткой иронии и печали. Словно он смеялся над чем-то.

Кристиан убежал вперед, и исчез в дремучих объятиях хиленького, но частого леса.

«Так будет всегда, – мысли слегка перекрывали гул в ушах Саши. – Вечная погоня за демонами, ожидание близкой беды, тревога. Если бы он занимал важное место в моем сердце, я бы не выдержала непрекращающегося напряжения. Но на его войне не существует любимых, друзей и родных. Обычно частные детективы, мягко говоря, подобным не занимаются, у них своя жизнь под сердцем, а работа нередко рутинна. Кристиан посвятил существование этому странному занятию и легко платит положенную цену. Я, выходит, тоже».

К ней подошли с вопросами несколько осмелевшие пассажиры, и девушка, не глядя ни на кого, отвечала, что самолет совершил вынужденную посадку, и причина ей неизвестна, а подробности она сообщать не намерена. Ее голосовые связки и жестикуляция жили собственной жизнью, но работали, как надо. Саша чувствовала себя учительницей младших классов в школе для трудных детей.

Фишера не было довольно долго, ожидание пиявкой вытягивало из нее силы. Но его оборвал троекратный взрыв. Он раздался с пугающей пронзительностью, разорвал тишину зимнего, стылого воздуха, и Саша не выдержала.

Она накинула на плечи свою куртку, взяла рюкзак и помчалась в лес. Кто-то зачем-то увязался за ней, видимо, решив, что путь свободен, но она непривычно строго отчеканила:

– К вашему сведению, каждый, не санкционирование покинувший Боинг без позволения специальной службы, кроме оперативных работников, будет расцениваться, как потенциальный сообщник террористов. Сидите, пожалуйста, в салоне, на улице холодно, а бомбы здесь больше нет.

Лишь выбравшись наружу, Саша беспомощно нахмурилась и, закрыв рукой рот, сдерживая нервные рыдания, направилась в сторону леса.

Шагать по снегу, увязая в белом болоте, ей пришлось довольно долго, пока девушка не увидела своего босса. Кристиан стоял у высокой осины, опираясь на нее плечом и с трудом перевязывая правую руку рубашкой. Позади него растеклась уродливая клякса взрыва – вывернутые деревья, разбросанные щепки, копоть, черные зубья обгоревших пней. Девушка подбежала к детективу, увидела рваные, как от когтей тигра отметины, отобрала у Фишера рубашку, перевязала его руку покрепче выше локтя, формируя жгут и безмолвно замотала глубокие, страшные порезы. Ходить он мог, но кровопотеря лишила его способности верно ориентироваться в пространстве.

Уже во второй раз она заставила Кристиана опереться на себя и, молча, шла с ним до самолета, игнорируя водителей, страшно заинтересованных произошедшим. Кто-то снимал их на камеру и мобильные телефоны, это раздражало Сашу больше всего.

– Ты, как обычно, зря паниковала. Раны поверхностные. Если бы хоть один осколок действительно задел руку, ее бы не было. Это мелкие камни и щепки поцарапали, пройдет, – то ли безжизненно, то ли озадаченно заявил Фишер.

– Ты же точно знал время, когда они взорвутся, верно? Откуда? – поинтересовалась Саша, отпуская его.

– Понял, как устроен пояс и чем он напичкан. Он работал на батарее. Я просчитал истечение заряда батареи в жилете, исходя из их устройства и времени полета.

Появившись в салоне, избегая встречаться с кем-либо взглядом, он произнес громко и небрежно:

– Всё нормально, бомбы обезврежены, – и раздраженно нахмурился, услышав аплодисменты. Он поспешил скрыться в кабине управления, приподняв плечи в ответ на слова благодарности.

Тут выяснилось, что пилот, которому угрожал пистолетом Фишер, загадочно исчез. Его помощник валялся на полу с красноречивыми признаками черепно-мозговой травмы. Кристиан цокнул языком, проверил пульс пострадавшего и констатировал:

– Во-первых, он живой. Во-вторых, Александра, мы прошляпили сообщника троицы камикадзе. Кто-то ведь впустил их в самолёт до посадки…

– И что теперь? – взволнованно спросила Саша.

– Не важно. Это не наша головная боль, – холодно ответил он. – Свою задачу я выполнил.

После чего, игнорируя пострадавшего, он медленно опустился в кресло и вызвал диспетчера:

– Пассажиры самолета – в безопасности, ситуация – под контролем. Однако, кое-кому из сообщников террористов удалось сбежать.

Пока Фишер выяснял непростые отношения с диспетчером, Саша поинтересовалась у одной из стюардесс о местонахождении аптечки. Она имелась, но укомплектована оказалась безобразно. Ни о каком хирургическом наборе речь не шла, в ней с трудом нашелся бинт, подозрительного вида клочки ваты и спирт – почему-то только треть бутылки. На борту нашелся и врач, но Кристиан самым неучтивым образом отверг его помощь и велел Саше заняться его раной.

– Уверена, доктор справился бы лучше, – устало ворчала она, вытирая кровь и пытаясь обеззаразить раны. – Если я что-нибудь не так сделаю, надеюсь, ты испытаешь максимум ощущений и поймешь, как вредно отказываться от профессиональной помощи.

В это время врач занимался вторым пилотом. Кристиан, опустив голову и закрыв глаза, сохранял неподвижность. Когда он заговорил, сделалось очевидным, что он обратил на слова своей помощницы не больше внимания, чем на собственную рану.

– Есть вероятность, что мы почти вовремя прилетим во Владивосток. Слышишь этот шум?

– В салоне?

– Разумеется, нет, он совершенно понятен – теперь, когда их жизни не угрожают, они обеспокоены деньгами, спрашивают себя о возмещении ущерба, в их душе шевелятся черви новых страхов и тревог. Я говорю о вертолете, – не открывая глаз, медленно пробормотал Фишер. – Мною будут недовольны.

Я мог ничего изначально не говорить Александре. И есть большая вероятность, что без нее получилось бы справиться быстрее, но мне стало очень любопытно проверить, как поведет себя мой инструмент в критически сложной ситуации. Вывод: стоит ее в дальнейшем отстранять от таких дел. Подобный выброс сил сразу грозит ей нервным истощением, не несущим смысла и пользы.

Он устроит мне выволочку…

– Кто?

– Мой отец, полковник Федеральной службы безопасности.

«Начинаю догадываться, как из психопата воспитали контролирующего себя человека», – сделала вывод Саша.

– Верно, – ответив на ее мысли, с недовольным вздохом пробормотал Кристиан. – На мне намордник идеологии и моральных устоев, я не кусаю всех, кого попало.

– Послушай, почему ты отказался от помощи врача? – она перебинтовала руку своего босса, как могла, краснея, понимая, что на нее порой смотрит настоящий доктор.

– Ненавижу прикосновения. Ты тоже. Это делает тебя солидарной.

«Странно, зачем он сейчас солгал?»

– О чём думаешь? – вкрадчиво поинтересовался догадливый Кристиан.

– Я же – девушка, я по определению думать толком не способна.

– Не правда. Но ты вывернулась. Не читай меня, Александра!

Фишер предупредил – в салон ворвется спецназ, и нужно будет лечь на пол, вытянув руки. Это – марионетки быстрого реагирования. Любой стоящий на ногах в такие моменты воспринимается, как опасность. Существует четкий протокол действий, доведенный строго до автоматизма без вмешательства рассуждений – заставить человека принять лежачее положение, обыскать и обезвредить при необходимости. Они не различают в первые секунды, кто жертва или террорист, их задача – обеспечить безопасность людей в захваченном помещении. Обследование ситуации займет, сказал он, меньше минуты – работают они быстро, слаженно, как механизм. Лишь после этого появится глава группы и уполномоченный разбираться в произошедшем, саперы, медики, станет тесно, местами неприятно и непривычно. Однако, следует, не переча, не задавая вопросов, выполнять конкретно то, что скажут. Чрезвычайная ситуация для гражданских заключается в вынужденном пассивном содействии и вытеснении человеческих свобод. На короткое время ты обезличиваешься.

Предупрежденная и напуганная всем этим, Саша, с трудом терпела, пока ее обыскивают. Несмотря на забитость салона людьми, суматохи почти не было, и всё происходило цивилизованно. Потом кто-то спросил о местонахождении человека, обезвредившего бомбы, и руки пассажиров синхронно указали на кабину пилота. Лежащая вниз лицом, Саша заметила, как к ней движется пара быстрых ног в дорогих ботинках тонкой работы.

– Лев Северин? – негромко спросил вошедший в кабину человек.

Фишер встал и помог подняться девушке:

– Это я. Она со мной. Мне известно, от кого вы пришли, давайте выбираться.

– Времени почти не осталось. Оденьтесь, возьмите с собой приоритетную цель задания и свои вещи, едем на машине до аэропорта. Потом разберемся, почему рядом с вами гражданское лицо, – говоривший был невысоким и словно бы бесцветным человеком с седыми волосами пшеничного оттенка. Даже возраст его угадывался с трудом.

Кристиан надел на голову Саши капюшон, набросил на плечи пальто и жестом велел молчать. Девушка послушно покинула самолет вместе с необычным провожатым. Фишер вышел следом одетый в белый халат. На руках его был какой-то гигантский, тканевый сверток, по фигуре которого угадывалось, что это – невысокая женщина.

Лишь у машины Саша узнала террористку. О ней Фишер отозвался мельком диспетчеру Вопросительно взглянув на Кристиана, она ничего не сказала, а ее босс сохранял невозмутимость, стеной, преграждающей путь любым вопросам.

Дорогу еще не оцепили, поэтому невзрачный, замызганный микроавтобус промчался по шоссе, никем не задерживаемый. По пути бесцветный человек дал Кристиану телефон, и тот взял трубку, говорил тихо, но от напряжения Саша слышала каждое слово.

– Я был максимально осторожен, – твердил детектив и дальше общался короткими, лаконичными, как чеканный шаг, ответами: – Гражданские в живых, но ты не предупредил о лишней работе. Да, конечно, нужный объект с нами. Она повреждена. У меня не было выхода. Диана не причем. Как только вернемся, навещу вас с матерью. Я воспользовался помощью доктора, переливание не нужно. Нет, ничего не забыл. Подробный отчет будет через полчаса. Мама, что ли около телефона стоит? – он закатил глаза и вздохнул. – Привет, мам! Рад тебя слышать. Не вру, – холодно посмотрел он на окровавленную, растрепанную Сашу, затравленно сидящую возле обезвреженной террористки: – Она в порядке.

Завершив этот странный, короткий разговор, Фишер повернул голову к водителю:

– Диана – моя троюродная сестра. Отец в курсе. Она должна была лететь со мной на расследование, ее уровень информированности по интересующему вас вопросу нулевой.

– Диана, меня зовут Георгий Владимирович. Расскажите, пожалуйста, что произошло в салоне. Только не врите, это в интересах вашего брата.

Саша переглянулась в зеркале с боссом и заговорила:

– В самолете мы занимались рассмотрением материалов по заказанному нам делу, по поводу которого мы и полетели во Владивосток. Неожиданно Крису показалась подозрительной одна девушка. Он проследил за ней, вернулся и сообщил, что, вероятно, мы все в опасности, попросил меня не мешать, но я не послушала, и…

– То есть, вы помогли ему спасти самолет, – он перебил Сашу, но сделано это было так мягко и маневренно, что девушка почти не сбилась с хода мысли.

– Да, – неуверенно сказала она. – Похоже, так.

– Всегда были с братом?

– Нет, Кристиан велел мне спрятаться в туалете. Когда я вышла, террористы были обезврежены, и оставалось разобраться с бомбами. Затем я по большей части помогала стюардессам сохранять спокойствие среди пассажиров.

Цели расспроса окончательно перестали быть Саше понятными, а мимика Фишера казалась ей абсолютно нечитаемой.

– Кристиан, вы должны понимать, вопросы – не для протокола, но я обязан сообщить вашему отцу обо всём, что мне известно, – заметил Георгий Владимирович, спустя паузу и не меняя тона голоса.

– Валяйте, – детектив торопливо печатал отчет на своем ноутбуке и, кажется, полностью игнорировал ход беседы.

«Чтобы ты не узнала сегодня обо мне, если мы выживем, помни – иногда даже я не всегда свободен в своих действиях», – до странности тяжело произнесенные Фишером слова Саша проматывала в памяти, вынужденная терпеть около себя соседство опасной девушки. У нее были детские, кукольные черты лица. Непослушные, короткие, вьющиеся локоны обрамляли их небрежными прядями. Руки маленькие, но цепкие и сильные. Просто от неумения себя контролировать, Саша читала: «Решительная, умная. Странно, не похоже, что ее воспитывали с детства также, как ту шахидку, в ней есть умение размышлять, задавать вопросы, сомневаться. И, тем не менее, она пошла на самоубийство добровольно». Саша смотрела на пойманную преступницу с опасливой украдкой и затаенным ужасом.

«Не всегда свободен?» — она перевела взор на Кристиана.

Несмотря на растущее количество вопросов, девушка, тем не менее, никак не дала об этом знать.

* * *

От аэропорта «Курумоч» Саша ехала с Кристианом на такси…

Недалеко от здания их с Фишером высадили. Сашу попросили отойти вперед, и уставшая девушка, едва переставляя ноги, вяло шла по шоссе, даже не испытывая желания обернуться.

Потом ее догнал Кристиан и, спустя сорок минут, они ехали по направлению к отелю, где им следовало отдохнуть. Точнее, отдохнуть Саше, потому что выглядела она неважно, и дело было не только в разодранном лице. Она была поглощена какими-то мыслями, задавать вопросы не стремилась. Никакие.

Оба они теперь сидели на заднем сиденье такси и молчали. Каждый о своём.

Саша – о том, что ей бы, вообще-то, хотелось работать исключительно аналитиком. Без всяких погонь и оперативно-розыскных операций. Кристиан – о том, какая сумма упала ему на банковскую карту и как он ею воспользуется. А еще о том, что он теряет время, пока во Владивостоке его ждет клиент.

Саша увидела из окна машины Волгу в снежном тумане, когда они ехали по улице Максима Горького. Река мягко выплыла с краю окна и разлилась молочным туманом перед ее взором. Саша снова вспомнила о Винсенте, и ей сделалось еще тоскливее.

«Не хочу больше о нём думать, – заявила она себе отчаянно-сердито. – Хватит! Это глупо!».

Она – девушка упорная. Сказала – сделала. И действительно мысли о странном знакомце постепенно покинули ее голову. Может, потому, что уж очень яростно она приказала им это. Мимо взора мелькнули белые буквы указателя «Самара».

– Крис, оперативная работа – это, мягко говоря, не моё, – прошептала она, закрыв глаза. – Хватит. Давай я буду только аналитиком, это логично.

Кристиан ничего на это не ответил, как и на ее сердитый взгляд.

Самара рождалась перед Сашей постепенно. Сначала появились невысокие дома и дорожные забегаловки. Потом – перелески, затем – снова небольшие дома. Саше начинало казаться, что весь город – это одна унылая деревня, она ничего не знала о Самаре.

Мимо машины важно протарахтел синий трактор с гигантскими колесами. Из кабины даже Саша услышала песню Сердючки.

«Паноптикум», – подумала она со вздохом.

И следом:

«Вот едем мы в машине. Живые и здоровые, не считая пары царапин. А могли умереть… И все пассажиры Боинга тоже. Но мир идет дальше. Трактор едет, музыка звучит. И так было бы, даже если бы мы погибли. Так и должно быть. Так и устроен мир».

– Какие тут всё-таки… домики приятные, красивые, – пробормотала она вслух.

– Хорошо, если тебе нравится. Я намерен взять номер в гостинице подальше от аэропорта.

– Из-за меня, что ли? – недоверчиво нахмурилась она.

– Самара – сравнительно чистый и красивый город. Тебе потребуется отдых. Хотя бы небольшой. Не хочу, чтобы ты свалилась с температурой от перенапряжения, едва мы прилетим во Владивосток.

– Знаешь, что мне не понятно? – сказала она, помолчав и наблюдая за тем, как мимо начинают проплывать пятиэтажки.

Фишер молчал, но вопросительно приподнял бровь, впрочем, без интереса.

– Почему и откуда во всех городах расплодились эти жуткие, одинаковые бетонные коробки?

Кристиан ответил:

– Всё произошло, как у нас всегда обычно и бывает. Одинаковые дома задумывались, как временное решение. Тогда было принято отказываться от всего, что связано с временами царской власти. Уничтожали всё, что хоть как-то намекало на Российскую Империю. Построили первые хрущевки еще в сороковых, а потом, когда выяснилось, что денег нет и не предвидится, это стало постоянным решением. Своим бесконечно практичным дизайном эти прекрасные шедевры обязаны господину Лагутенко. Дома-корабли, пришедшие на смену типовым пятиэтажкам, архитектурно отличаются только высотой, комфортом и вместительностью.

– Но почему их не только потом не снесли, а продолжили строить еще выше?! Зачем? – недоумевала Саша.

– Привычка. Дальше строили те же дома, только выше. К тому же, на государственном уровне существовало постановление «Об устранении излишеств» в архитектуре. Бедным архитекторам пришлось несладко.

– Ну, да. И теперь каждый без исключения российский город навсегда изуродован панельными коробками. Нет, чтобы их красивыми строили. Или ремонтировали.

– На это нужны деньги.

– Дороги – тоже кошмар. Просто, вот смотри, мимо какого прекрасного дома мы проехали?

– Я видел. Индивидуальный заказ. Дом дорогой.

– И он не вписывается в общий архитектурный облик. Причем, не вписывается потому, что дом слишком красивый. Самара, похоже, могла бы быть… второй Прагой. Только взгляни на эти крыши.

Саша бунтовала вяло, она выплескивала свою печаль вслух в стороннее русло, чтобы не говорить о том, что действительно интересовало ее. И Кристиан понимал это, поэтому отвечал без всякого выражения.

– Плоские крыши – это красиво только если речь идет об античном стиле. Прямая линия и острый угол должны уравновешиваться в архитектуре. Ты представляешь себе, какое гигантское значение имеет облик города? Это – культурное воспитание, воспитание вкуса, интеллекта и способности соображать, даже если под рукой нет нужных книг… Это осознание своей индивидуальности. Окружение играет огромную роль, но даже оно бывает бессильно, если город просто уродлив. Архитектура имеет психологическое влияние на массы людей. Незаметное, но важное. И если бы меня спросили, с чего начинать культурное образование, я бы предложила сделать города красивыми…

Кристиан мог попытаться объяснить наивной помощнице, что на осуществление ее бурной фантазии требуется что-то вроде гениального финансового переворота, но он не стал этого делать. Ему было лень ввязываться в ее монолог.

Машина, спустя почти час, остановилась на южной окраине города. Отель оказался сильно вытянутым в длину, опрятным, трехэтажным зданием с высокими потолками. После того, как они заказали себе два номера, Саша сразу пошла к себе.

Там она заперла дверь, бросилась на кровать в слезах, после чего уснула. Она позволила себе эмоции и слабость, оставшись в одиночестве, руководствуясь обыкновенной логикой. Если их не выплеснуть, они разорвут однажды, да и не отдохнешь толком.

Она ни о чем не спрашивала Кристиана о его задании и вечером следующего дня, когда уже стемнело. Фишер пытался ее разбудить, но вскоре бросил эти попытки, поняв, что восстановлению ее организма лучше не мешать.

Почти всё время Саша либо спала, либо прогуливалась неподалеку от отеля в одиночестве.

Перед отъездом в аэропорт к ней присоединился Фишер.

– А что, если бы кто-то придумал осуществить то, что ты задумала?

Она посмотрела на него удивленно, несколько недовольная тем, что ей решили составить компанию.

– Я про архитектурный облик города, – настойчиво пояснил он.

«С каких пор это его интересует?»

Саше показалось, что в лице Кристиана появилось что-то незнакомое, но красивое. Она растерянно пожала плечами:

– Я бы захотела помочь этому человеку, если это в моих силах.

– Почему тебе не всё равно?

– Насчет облика городов?

– Да. У тебя ведь даже специального образования нет.

– Ну и что? – возмутилась она немедленно. – Красота утешает души, облагораживает. Можно не иметь образования, но иметь чувство стиля и гармонии.

Кристиан улыбнулся.

– Почему ты спрашиваешь такие странные вещи?

– поинтересовалась Саша.

Он пожал плечами:

– Просто интересно.

Но ему не бывает «просто интересно». Саша ощутила, что в машине, когда она выговаривалась и бурно фонтанировала эмоциями в пространство, Кристиан слушал куда более внимательно, чем ей казалось. Но почему, чёрт возьми, ему это важно и интересно?

«Может, это как-то связано с нашим расследованием?», – предположила она нерешительно.

Помимо прочего, Сашу терзали вопросы иного характера. Эти вопросы касались помощи Кристиана в опасных операциях по предотвращению массовых катастроф. И она предпочитала не задавать их.

В самолете (куда Саша отважилась сесть только из боязни затянуть расследование), Кристиан дал понять, что его волнует любознательность его ассистентки. Она казалась более мрачной, молчаливой и отстраненной, нежели обычно.

– Ладно, какие у тебя вопросы?

– Ты человек вообще, или вас собирают на сверхсекретном заводе в Челябинске? – спросила она мрачно.

– Я человек.

– Ну, допустим. Та девушка… Мне кое-что о ней известно.

– О ней ничего не спрашивай.

Саша поджала губы, скептически посмотрела вверх и решилась на еще одну попытку:

– Ты выполнял задание отца. И это задание касалось вовсе не спасения людей…

Говорить такие вещи было опасно, но Фишер всё равно узнает это рано или поздно. Девушка ощутила, что ступает по очень тонкому льду.

– Еще соображения? – ни единой эмоции не отразилось на лице детектива.

– Главное было – не обезвредить террористов, а найти только одну из них. Сначала ты выискивал ее в зале ожидания, потом – в салоне самолета. Ты нашел ее, что-то ввел ей в вену, потом здесь, в Самаре ее упаковали в металлический, непроницаемый контейнер без воздуха и очень при этом торопились. А потом ее погрузили в самолет. В багажное отделение. При том, что она жива была, я слышала ее дыхание.

Саша знала, что говорит слишком много и что этими словами она может вырыть себе могилу.

Пока она говорила, я пытался найти компромисс.

С одной стороны, если приказать ей не копать дальше, она послушает, не дура. С другой, это – риск, на который я еще ни разу не шел. Но он оправдан полезными свойствами Александры, не хотел бы их терять. Вообще-то, я уже знаю, где искал бы ей замену, но… снова тратить время?

Саша осознавала, что делает. Она выложила все свои предположения, ничего не утаив и внимательно наблюдая за Кристианом. Поймет ли он?

– Ты рассказала мне всё это, чтобы показать свою честность, – разгадал Фишер. Его взгляд девушке очень не нравился, ей стало неуютно, и тошнотворная тревога в преддверии предательства стиснула ее шею.

– Бессмысленный ход, потому что я не верю в нее, – добавил Кристиан. – Если из-за тебя кто-то узнает о произошедшем, выгораживать тебя не стану. Скорее всего, тебя убьют. Я – в беспроигрышном положении, так как слишком нужен, а вот ты – нет. Еще есть вопросы?

– Почему именно Фишер? – приподняв бровь, спросила Саша, сделав вид, что пропустила мимо ушей сказанное боссом.

– «Фишер» подходит к имени, фамилия достаточно нейтральна и создает впечатление, что я не отсюда. Не люблю светить фамилией своего отца.

– Нет. Ты выбрал эту фамилию еще и по другой причине, более глубокой и символической, но наплевать, можешь не отвечать. Твоему отцу известно обо мне?

Слишком проницательна.

Как бы ей намекнуть, чтобы она при этом не была дурой?

– Да. И он в курсе, что ты – никакая не сестра. Скорее всего, копался в твоем прошлом, но я подсунул ему ложную информацию.

– Зачем?

– Скажем, между мной и родителями не слишком трепетные отношения. Иногда мне нравится портить им жизнь. В частности, мать уверена, что для этого я и послан.

Саша расспросы прекратила и снова подчеркнуто замолчала. «Всё – не так просто, он где-то лжет или не договаривает. Я уверена лишь в том, что нахожусь в безопасности, пока нужна ему, но его пытливый ум способен найти замену и незаменимой…».

Кристиан сказал не к месту и уже тише, будто продолжая алгоритм параллельно скользящего мышления у себя в голове:

– Жаль, я не пристрелил ее раньше, чем она посмела прикоснуться к твоему лицу.

Три багровые полосы диагоналями перечеркивали левую половину лица Саши от виска до середины щеки. Улыбаться, есть, разговаривать и даже спать на этой стороне Саше пока было больно.

– Ты осознаёшь, как прозвучала твоя реплика? – спросила она, словно желая насмешливо поинтересоваться, в своем ли он уме. Кристиан, не услышав, продолжил столь же тихо и рассеянно:

– Из-за этой психованной тебя нельзя использовать для раскалывания некоторых людей, шрам будет отвлекать. Косметически скрыть его сложно. Что смешного я сказал? – сердито вспыхнул он, обрывая свои размышления.

– Ты очарователен, – облачив слова в тонкую иронию, пояснила она.

– Обойдись без фривольных обращений в мою сторону, – напомнил он скороговоркой, решив не тратить время на отгадку причины веселости своей помощницы.

«Поздновато спохватился», – подумала она и промолчала, ограничившись невеселой, таинственной улыбкой, озарившей ее тусклые, серьезные глаза.

* * *

Ненависть к самой жизни плесенью прорастает в человеке, когда его любовь к миру остается жестоко безответной.

Ненависть побеждает, когда воин опускает меч.

Человек замешан в войне, о которой не имеет понятия в силу специфики ловушки социума и собственного невежественного рассудка. Книги намекают ему, образование и поддержка людей могут направить. А если всего этого нет? Или кто-то толкает его на падение? Зло веет сквозь черные щели изуродованного мира, скалится в торжестве собственного существования, выскакивает чертом из табакерки – вот я! Попробуй так драться из года в год. Попробуй драться, когда ты – ребенок, но уже способный по-взрослому думать.

Я изучал фотографию шестнадцатилетней девушки с короткими, светлыми волосами. Она носила футболку христианской рок-группы и использовала черный лак для ногтей. Умница увлекалась редкой английской поэзией и выделялась из толпы, не будучи изгоем.

Но она не испытывала к жизни неприязни.

Если учесть строчку стихотворения, которую расшифровала мне моя ассистентка, тот, кто кинул ее на место преступления, во-первых, понимал поэзию. Во-вторых, он желал не смерти Алине, а бессмертия.

Нестыковка.

– Не стыкуется, – резюмировала Саша, подытоживая собственные размышления.

Спустя час по прилету во Владивосток, она сидела в номере босса, привычно по-кошачьи уместившись на стуле и запустив тонкие пальцы в растрепанные волосы, падающие на лицо неаккуратными прядями, и усиленно размышляла, пока Фишер лежал с закрытыми глазами, раскинувшись на кровати и изображая саму неподвижность.

– Не стыкуется, – девушка сказала это еще более утвердительно и недовольно, переводя требовательный взор на Кристиана. – Если убийца оставил строчку, как подставную предсмертную записку, значит, он… сочувствовал ей. Или не желал зла.

Вот и до нее тоже дошло.

– Смерть, как утешение? Как избавление? – бормотала Саша, кусая губу.

Детектив неожиданно сел, сконцентрировав внимание на Саше:

– Думай в этом направлении. Желательно, вслух.

Она медленно покачала головой со стеклянноуглубленным в мысли взором.

– Так нельзя. Интуитивные догадки, предчувствия.

– Не ломайся.

Саша терпеливо напомнила себе, что он – не со зла, а просто очень хочет поймать убийцу девочки. «К тому же, он восхитительно сильно действовал в самолете». Она начала последовательно овеществлять смутные, неловкие предчувствия с озарениями в систему слов:

– Во-первых, он тоже любит Дикинсон – это известная английская затворница, поистине уникальная личность. Это – неспроста. Ее творчество и теперь спорно. Поклонники ее, как правило, несколько специфические люди. Полагаю, интерес к поэтессе у Алины возник от убийцы. Во-вторых, он считает, что, лишая жизни, делает добро, освобождает. Только я не понимаю… – она неожиданно в жесте самозащиты закрыла лицо руками, а потом опустила их, и растерянно посмотрела по сторонам. – Видишь ли, мне сложно представить, что он убил ее. Особенно – чужими руками.

– Но так и есть, иначе ему нет нужды в подставной предсмертной записке. Твои выводы и впрямь кажутся оторванными от вещественных подтверждений.

– Мысленно ставлю себя на место убийцы, чувствую его, ничего больше.

– Уилл Грэм – это детектив со способностью к эмпатии, – в голосе звучало легкое разочарование. – В любом случае, возьму твои размышления, если их можно так назвать, на вооружение при осмотре места преступления. Но в одном Дима оказался прав – они умственно ущербные, если сочли это самоубийством.

На едкое напоминание Саши, что первое время он также считал случай суицидом, Крис ответил:

– Я ошибался не более трех минут, а они застрянут во лжи на всю жизнь.

* * *

…And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting

On the pallid bust of Pallas jast above my chamber door;

And his eyes have all the seeming of a demons that is dreaming,

And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;

And my soul from out that shadow that lies floating on the floor

Shell be lifted – newermore!

Последнее слово, разбившись на шелестящие, легкие перья обломков эхо, разлетелось тенями по комнате и осело тяжестью на сердце.

Виноват голос, проникновенно произносивший мрачные строки из бессмертного произведения Алана По. Этот голос был Саше знаком, но в реальность не вписывался. Ведь никогда он не звучал так живо и с настолько гибкими интонациями.

В стекла громогласно колотил ледяной дождь. Вытянутый, голубоватый прямоугольник света, повторяющий контур окна, озарял большую спальню. Кристиан уже давно молчал. Он сидел, повернувшись к девушке спиной, и даже просто ощущался иначе, живее, теснее к миру.

«Что случилось?»

– В чём смысл последней строчки? Ведь ты, несомненно, понимаешь. Уж ты – точно, и тем хуже для тебя. Так расскажи мне.

Не обнаруживая больше страха, не сомневаясь и не спрашивая, Саша сказала:

– Тень ворона является ловушкой, из которой не выбраться. Это отчаяние от понимания безвозвратно ушедшего времени счастья, не оставившего и следа надежды. Потому его душа никогда не покинет эту тень, она неразлучна с ней. Она, отчасти, и есть ворон, прилетевший, чтобы заставить человека нырнуть в нутро собственной бездны. Он взглянул в нее… Только обратно после такого уже не возвращаются.

– И что это за ворон, из-под крыла которого тебе не выбраться? – когда Кристиан обернулся, Саша была вынуждена сжать одеяло руками и опустить взгляд. Жизнь не шла ему и его глазам цвета мерцающей в сумерках нефти. Жизнь делала его неуместно существующим в масштабах повседневности и заставляла Сашу снимать в ответ маски.

– Веришь ли ты в бесконечность отчаяния? – это прозвучало почти как вызов.

– Я уверена, – ответила Саша, не поднимая глаз и максимально осторожно выбирая слова с целью отвечать конкретно и ясно, не вмешивая бессмысленные эмоции, – оно именно таково в последнюю секунду до того, как человек лишает себя жизни. Это единственное, что я знаю наверняка.

– И это – твой приговор.

– Кто приговорил меня? – спросила она протестующе, но Кристиан вышел, оставив за собой приоткрытую дверь, и Саша слышала удаляющиеся, медленные шаги, видела, что в коридоре разлилась ненормальная тьма. На кровати лежала в кровавой кляксе фенечка из бисера.

Кто-то оглушительно заколотил по окну, задребезжало стекло. Нервно дернувшись, девушка увидела промокшего насквозь, непомерно огромного ворона. Он резко каркнул, требуя, чтобы его впустили.

– Нет, – у нее получилось сердито и хрипло, но не слишком уверенно. – Ты мне не нужен.

Ворон снова крикнул – громче, настойчивей, отрезая ей право на выбор, как факт. И Саша помимо своей воли медленно, с тяжелеющим сердцем, побрела к окну. Она ощущала сырой, ледяной холод, которым веяло от темносиней ночи за стеклом, видела перед собой ворона, вблизи показавшегося ей еще крупнее. Почти не дыша, она протянула руку, чтобы впустить гостя, приход которого – теперь она понимала это – всё равно неминуем.

Перестав стучать, в комнату девушки вошел Кристиан, посмотрел на Сашу, со вздохом кивнул какой-то своей мысли и бесцеремонно потряс за плечо помощницу, выговаривая:

– Александра, телефон изобретен светлыми умами человечества для того, чтобы люди могли связываться друг с другом, а не в качестве забавного музыкального сопровождения, пока ты спишь, – и растерянно добавил, когда она повернулась к нему: – Что означает этот взгляд?

– Спасибо, – пролепетала девушка, тяжело дыша и вцепившись в рукав рубашки детектива. – Ты спас меня.

– Это практически мое новое хобби, – резюмировал Кристиан, оглядываясь и, по-видимому, не находя нигде угрозы для жизни. – Просвети, от чего на этот раз я тебя спасаю?

– Мне приснился жуткий кошмарный сон.

– Вероятно, ты думаешь, что кошмары бывают другими, – саркастично предположил Кристиан и посмотрел на часы, стукнув по ним пальцем. – Не важно. Ровно через пятнадцать минут я жду тебя в кафе. Мы едем изучать улики, так что приведи себя в порядок и замаскируй как-нибудь шрам.

Саша внимала ему, успокаивая дыхание и спрятав лицо в ладони. Она послушно качала головой на его слова, а когда он вышел, неприязненно покосилась в сторону окна, по которому неторопливо сбегали вниз прозрачные дорожки из капелек – ночью и впрямь шел сильный дождь.

Раньше установленного своим боссом срока, она спустилась в почти безлюдный, а потому неуютный, большой кафетерий. Увидев на столе перед детективом бисерный браслет, она неожиданно вспомнила:

– Он был в моем сне!

Не похоже, что Фишер, вообще, внял этому сообщению. Едва Саша уселась напротив него, он монотонно заговорил, не отрывая взора от безделушки:

– Она получила его около девяти месяцев назад от человека, которым дорожила, но потом прекратила с ним общение. В день самоубийства Алина надела его.

Саша предсказуемо не устояла перед желанием поинтересоваться:

– Откуда информация? Не криви лицо, я задаю эти вопросы на правах твоей помощницы.

– До тебя никто особенно не любопытствовал. Хорошо, – в такие моменты он всегда начинал говорить быстро, словно стремясь перемотать время. – Потертостям на краске бусин с внутренней стороны украшения – не меньше полугода, если это – дешевый бисер. Она носила вещицу, не снимая. Самостоятельно бы его не сплела – работа аккуратная, отличается вкусом, а эта энергичная девушка не будет корпеть часами, сидя над рукоделием. Но, начав носить черное и одеваться более строго, она уже не вспоминала про подаренное украшение. Между бисеринками есть небольшие сгустки пыли – браслет валялся на полке не менее двух месяцев. Значит, она перестала тесно общаться с тем, кто подарил ей его. Но Алина вновь нашла и надела его в день смерти. Почему?

– Она – подросток, они – непостоянны. Сейчас ей браслет нравится, завтра – нет, а потом он вдруг снова кажется ей симпатичным.

– В картине убийства не бывает лишних вещей. Яркое бисерное украшение на фоне тела, одетого в черный – это не случайность.

Работая частным детективом, сталкиваешься с тремя неприятными правилами. Во-первых, сохранять инкогнито и никому, кроме клиентов, не говорить, кто ты. Во-вторых, даже в случае, если тебе грозит опасность, ты не имеешь права использовать боевое оружие. В-третьих, нельзя явиться в полицию, щелкнуть пальцами и потребовать, чтобы тебе показали улики по интересующему делу. Хорошо, если просто выставят за дверь. С точки зрения закона, частный сыщик – гражданский. Да, он обязательно должен окончить юридический. Да, у него за плечами есть несколько лет службы в полиции. Но он беззубый волк – рычит, а кусаться не способен. И мне приходится прятать клыки.

Меня занесло в незнакомый ареал обитания, следовало бы действовать без всяких привилегий, как положено обычному детективу. Разумеется, не оставалось выхода – придется использовать нетрадиционные методы нахождения улик. Правда, была надежда на простой исход ситуации, который сэкономил бы куклам массовки этого расследования время и силы, но я не рассчитываю на везение.

– Возникли проблемы, – сообщил Кристиан в телефонную трубку, катая во рту кофейное зернышко. – Определи меня консультантом на официальной основе для следователей в этом городе. Нужно хоть какое-то окошко доступа к уликам.

– Разленился ты, Крис, избаловался, – проворчал Дима. – Считаешь, это быстро? У меня руки не дотянутся. Больше всего наша братия не любит, когда приходится заново открывать папочку, на которой красиво выведено слово «закрыто».

– Я думал, тебе нужна моя помощь. Может, мне вернуться в Москву?

– Ты бы уже уехал, если бы произошедшее не зацепило. Извини, Фишер, но действуй, не пересекая рамок закона: никакого применения оружия, кражи улик, шантажа и прочих твоих штучек.

Кристиан положил трубку и вздохнул с таинственной и слегка зловещей улыбкой:

– Парень, ты же со мной работал. Мне противопоказано слышать такие вещи.

Саша взирала на него с интересом в округлившихся глазах.

– Выдающемуся человеку нередко приходится терпеть притеснения со стороны тех, кому он же пытается помочь, – важно изрек Кристиан, откидываясь на спинку стула, но в уголках его глаз сверкали огоньки легкого азарта.

– Не поедем в участок, да? – Саша спросила осторожно и опасливо.

– Обязательно поедем. Но не сейчас. Мне неожиданно сделалось ужасно любопытно, кто же присматривает в отсутствие матери за маленьким братиком погибшей?

* * *

Из окна автобуса Владивосток архитектурными морщинками неустроенности и сыростью в воздухе напоминал Питер, но улицы его были шире, а небо приветливо и на удивление ясное. Пестрый и витиеватый облик города граничил с небрежностью – только что они ехали мимо низеньких и неприметных домиков, и вдруг, словно по чьему-то мгновенно выполненному велению, совсем рядом с ними возник эффектный многоэтажный торговый центр. Характер у города, у жителей и у самого ветра был резкий, порывистый и непредсказуемый.

Скоро они вышли на небольшой остановке, и Кристиан, посмотрев что-то в мобильном, повел девушку в сторону пятиэтажного, крепкого здания с зеленой, мансардной крышей. О прибытии детектива домашних, видимо, предуведомили, потому что Кристиана впустили сразу. Поднимаясь по лестнице, Саша отметила:

– Похоже, за ребенком смотрит ее бывший муж. Причем ты ему уже не нравишься.

– Как всё удачно складывается, – заявил Кристиан, и по традиции, не пожелал ничего объяснять.

Дверь им открыл высокий, некогда красивый, а теперь выглядящий потасканным и прежде времени увядшим, темноволосый мужчина с фигурой пловца, но несколько сутулый. Этакий богатырь на ранней пенсии. Из комнаты в коридор робко выглянул голубоглазый, шестилетний мальчик и откровенно уставился на вошедших.

– Проходите, – это было сказано хозяином дома без малейшей тени гостеприимства.

– Как часто вы общались с дочерью после развода с женой? – сходу начал Кристиан, следуя своей обычной методике, лишь мельком взглянув на собеседника, но с интересом рассматривая обстановку.

– Довольно часто.

– Не понимаю, зачем вам понадобилось лгать. Вы с ней почти не общались.

– Ага, дедукция, – со злым прищуром в глазах хмыкнул мужчина.

– Только со мной такие штуки не прокатывают, я сам в органах служил. В небо пальцем тычете.

– Если вы сведущи в розыске, то должны понимать основу моего вывода, – заносчиво изрек Кристиан, поднимая подбородок и глядя на собеседника словно бы свысока. – Вас же вырезали из семейных фото, хотя и пытались сделать это аккуратно. Учитывая сильный характер вашей дочери, без ее согласия снимки бы не изрезали. Она, уверен, не рвалась с вами видеться. Продолжим. Выходит, вы не знаете, кто подарил ей этот браслет? – он показал мужчине украшение в пластиковом пакетике.

Саше становилось физически плохо от негатива, которым веяло от этого человека, и она предпочитала держаться за спиной сыщика, схватив его за край рукава.

Пока Кристиан раскалывал отца жертвы, она наткнулась на взгляд маленького мальчика, продолжавшегося наблюдать за ней. Саша тайком помахала ему рукой – словно, чтобы сказать, что, хотя она чужая, но зла никак желать ему не может. Ребенок робко улыбнулся в ответ. Он с сомнением огляделся, собрался с духом и аккуратно поманил к себе девушку. Саша, пока отец сконцентрировал внимание на раздражающем факторе в лице Кристиана, незаметно шагнула по коридору в сторону мальчика.

– Вы частные сыщики? От мамы? – спросил он шепотом.

Саша подтвердила кивком.

– Я хочу рассказать что-то. Пойдемте.

Девушка, недолго думая, проскользнула с ребенком в спальню, которая, скорее всего, принадлежала покойной. Сразу видно, что мать оставила здесь обстановку нетронутой, словно дочь и не погибала.

– Алина ненавидела серого волка, – выговорил мальчик, немного смущаясь самой формулировки.

– Кто он такой?

– Ну, животное…, наверное, но я думаю, она имела в виду человека. Говорила, что этот зверь похищает и ест принцесс. Он съел ее душу, а с дырой в груди никто жить не способен. Наверное, это оборотень, ведь они человеческими сердцами питаются.

Саша постаралась не думать о том, как жутко слышать подобное из уст маленького мальчика.

– Когда сестра впервые упомянула его?

Ребенок задумался и уверенно произнес:

– Давно, еще до Рождества.

– Можешь примерно описать тот день?

Он покачал головой с выражением глубокого сожаления на лице.

– Ничего, – приободрила его Саша с деловитым видом. – Мы – хорошие сыщики и узнаем, что случилось с твоей сестрой. Ты очень помог.

– И вы накажете серого волка?

– Обязательно, едва поймаем.

– Никита!

Мальчик вздрогнул и боязливо перевел взгляд в сторону двери. Когда в комнату вошел его отец, он вобрал всю силу ястребиного взора в девушку, которая словно бы невидимыми корнями вросла в пол или примерзла.

– Не помню, чтобы я позволял вам говорить с ребенком.

– Ей не требуется ваше разрешение, – заносчиво и неторопливо возразил Кристиан. – Ведь формально вы не имеете никакого отношения к этому мальчику, а его мать позволила нам осмотреть квартиру и поговорить с важным свидетелем. Спасибо за понимание, – быстро отрезал он, прежде, чем мужчина что-то возразил. – И выйдите, наконец – даже мне ясно, что вы оказываете на него психологическое давление одним своим присутствием.

«Кристиан, – с досадой подумала его напарница, наблюдая на лице мужчины рождающиеся признаки потери контроля над гневом, – ну, почему многоразовый опыт тебя не учит? Ты же умный…»

Ор, начавшийся с прозаичной предсказуемостью со стороны отца, сопровождался угрозами с оттенком нецензурного акцента и напоминал говор на незнакомом разумному существу диалекте. Как не раз указывалось, Саша боялась звонить кому-либо первой. Часто ей не удавалось себя пересилить для совершения простейшего действия, вроде заказа еды на дом. Но рядом, за ее спиной стоял напуганный ребенок, а Фишер отчего-то спасать ситуацию не собирался, становясь от слова к слову более невыносимым.

Саша, задержав дыхание, как перед прыжком в ледяную воду, позвонила Лиде, и только когда заказчица расследования поговорила с бывшим супругом по телефону, ситуацию получилось разрядить.

Бледная и встревоженная Саша, стараясь скрыть сильную дрожь в руках, взирала на детектива почти с ненавистью. Прежде, чем он что-то сказал, она требовательно отчеканила неузнаваемо холодным тоном:

– Не желаю слушать! Мы с Никитой без тебя пообщаемся. Можешь осмотреть комнату, если он позволит, не более, – и она вопросительно взглянула на ребенка.

– Только не создавайте беспорядок – мама очень расстроится, – подумав, согласился мальчик.

– Спасибо. Кристиан… ну, он в некоторых вопросах умный.

– В некоторых вопросах, – медленно передразнил Фишер сквозь зубы и демонстративно отвернулся, когда Саша с яростью бросила на его лицо взгляд тигрицы, вознамерившейся защищать свое дитя.

Из разговора с Никитой ей удалось узнать, что иногда Алина делала записи, но ему неизвестно, было ли это домашнее задание или заметки для себя. Правда, он припомнил, что у нее есть толстая тетрадь в клетку, «похожая на книгу с иероглифами». Ее исчезновение из спальни он тоже не заметил.

– Плеер, – Кристиан вертел в руках прямоугольник из пластика и стекла. – Хорошая фирма.

– Дай-ка… – Саша надела наушники и немедленно округлила глаза.

– Крис, ты должен это услышать.

Фишер надел второй наушник и переглянулся с Александрой:

– Никакой это не рок. Это совершенно особенная музыка. И её слушают люди… Особенные люди, хоть раз побывавшие на грани с окончательным отчаянием. Это – тёмный амбиент. Исполнитель даже мне неизвестен.

На слух трек напоминал звуки бросаемой на гроб земли под плач ветра и дождя. Доносились звуки приглушенно, создавая у слушателя впечатление, что в гробу лежит именно он. На заднем фоне отчетливо прослушивался густой, неровный, вибрирующий гул.

– Плеер в целости, – резюмировал Кристиан, вытащив из уха наушник.

– Но музыка, Крис… Это последнее, что она слушала, смотри, тут можно ставить закладки. Это дата и примерное время смерти Алины. Это важно. Она действительно думала о смерти. Она не из тех, кто будет слушать подобное просто так, – Саша смотрела в глаза Кристиана с изумлением.

– Один-один, – он невозмутимо приподнял бровь. – Плеер цел – значит, её убили. Но музыка говорит о самоубийстве. Как занимательно…

– Как минимум, она искренне думала о смерти, вот, что важно, – тихо сказала Саша. – У меня чувство, что мы ошиблись.

Детектив ничего ей на это не ответил.

Когда Кристиан закончил осматривать комнату, Саша с удовольствием покинула квартиру и печально подумала, что отец, наверное, отыграется на ребенке, ведь его поставили на место в присутствии мальчика. Об этом она вслух безрадостно пожаловалась Кристиану, но он покачал головой:

– Никита вне опасности, не драматизируй.

– Да, он не тронет его. Накричит только. Но фразы порой оставляют отметины глубже, чем плетка…

– Повторяю, с мальчишкой все будет хорошо, – нетерпеливо перебил ее Фишер и загадочно посмотрел в небо. – Папе скоро сделается не до того.

Не пожелав ничем подкрепить свое утверждение, Кристиан принялся рассуждать вслух:

– Черного лака среди косметики нет. Но тот, кто красил ей ногти, находился в комнате и сидел на ее кровати. Это было в районе месяца назад, – он прохаживался перед Сашей по автобусной остановке. – Тот, кто сделал из бисера этот браслет – близкий член семьи, которого не жалует мать Алины. Думаю, из ревности, но кто знает.

Саша неуверенно добавила:

– Год назад погибшая влюбилась. Этот человек – не из ее класса, но, вероятно, из школы.

Кристиан несколько секунд стоял к ней спиной, но вдруг он развернулся и качнул головой:

– Ладно, я не понимаю, почему ты так думаешь. Поясни.

Саша заговорила, копируя высокомерную манеру своего босса:

– Вспомнила, что сыщики должны обращать внимание на мелочи, – когда Кристиан тихо рассмеялся, она нахмурилась: – Там, на школьном фото, где написано «9 класс», она смотрит не в камеру, а куда-то в сторону. И притом явно влюбленными глазами.

«Впервые вижу его смех. Как странно. Он даже искренний… Гад просто смеётся над моим интеллектом и не скрывает этого», – мрачно думала девушка.

– Я заметил фото, но не разгадал взгляд. Ты же мастер обращать внимание на подобные глупости.

– Это очень важные детали, – процедила Саша с расстановкой.

– Расследование покажет.

– Ну, хорошо, а каким образом ты понял про родственника и лак?

– Не смеши меня, – пренебрежительно бросил Фишер. – Черная клякса на полу у ножки кровати и кролик из бисера в комнате ребенка. Материал тот же, из которого сплетен браслет. Кто шьет такие безделицы мальчикам? Мамы, их подруги и бабушки. Учитывая развод, предположу, что это свекровь нашей нанимательницы. У нас много информации, Александра, но пока она никуда не ведет, и меня начинает это раздражать. Пора бы в участок наведаться, – он хмуро взглянул на часы.

– Если ты намерен взламывать что-нибудь или нарушать закон, обойдешься сегодня без меня, – быстро предупредила она. – Мне нехорошо после пребывания в той квартире.

– Теперь ты детектив, Александра. Ты страж закона и порядка, спасительница и судья. Как думаешь, есть у тебя сейчас в разгар расследования право на такие слова? Соображаешь ты неплохо, физически действовать способна, в конце концов.

И Саша прекрасно понимала, что ею нагло манипулируют, причем, Кристиан этого не скрывал. Но, даже если так, он был прав. Девушка вся словно бы сжалась и опустила голову, делая шаг назад, понимая, что капитулирует:

– Я тебя ненавижу!

– Ложь, – констатировал Фишер, дернув бровью. – Мне, впрочем, надоело ждать. Поехали пока на место преступления.

«С чего ты взял, что это ложь, индюк напыщенный? То, что ты супермен, ни фига тебя не возвысило в моих глазах. Я всё так же ненавижу тебя, уясни это…».

– Стой, а кого, собственно, ждать тебе надоело?» – запоздало, рассеянно спросила себя она, устремляясь за своим боссом.

Огромный, бетонный Кощей Бессмертный с десятком пустых, черных глаз – вот что представляла собой эта недостроенная многоэтажка. Изолированная от всех, словно проклятая, она смотрела подъездным фасадом в сторону набережной. Наверное, по плану застройщиков с высоты десятого этажа жителям должен был открываться приятный вид.

Песчаная насыпь была расчерчена неаккуратными тропинками и дорожками, покрыта снегом и обледенелыми лужами. Объявление на заборе обещало, что конец стройки грядет уже этой весной, но я вне верю. Голый, бесприютный, бетонный короб может впустить в себя пока лишь одного постояльца – промозглый, порывистый сквозняк.

Порванная сигнальная лента легкими рукавами обнимает ветер, что треплет ее. Судя по стертому и уже основательно покрытому льдом следу крови, тело долго лежало, пока его не нашли. Алина рухнула почти к самому подножию здания, значит, никто не выталкивал ее. В пятне крови частично застыл силуэт – тонкий, даже слишком.

Что-то во всем этом буквально кричало. Я слышал отдаленный вопль – зовущий, манящий крик бесноватой души.

– Ловкая, быстрая, сильная – она способна отчаянно бороться за свою жизнь, но не сделала этого, – голос Кристиана вывел Сашу из мрачной задумчивости, с которой она смотрела на кровь.

– Мне не нравится ход твоих мыслей. Она прыгнула сама?

– Не доверяй поспешно сделанному выводу и пошли за мной.

Саша стала подниматься за ним по ступеням без перил. Строители завершили каркас, но он был бесприютно гол, и упасть с лестницы здесь ничего не стоило. До третьего этажа Саша добралась, но дальше уже не смогла. Фишер обернулся на нее и, вздохнув, схватил за руку. Они медленно пошли вверх вместе.

До чего же у нее нескладная, слабая, неуклюжая оболочка.

Впрочем, это поправимо.

Высота десятого этажа казалась ослепительной из-за отсутствия каких-либо ограждений. На чистом бетоне холодно играли свет и тени, у горизонта блестела на солнце неширокая река, обрамленная черной каймой вытянутого, еще юного парка. Дальше на холмах поднимались высокие дома, кажущиеся призраками в солнечной, туманной дымке.

Кристиан медленно обходил десятый этаж, что-то выискивая на полу, а Саша, позабыв про боязнь, осторожно устроилась на корточках у края и мечтательно всматривалась вдаль. Неожиданно она поняла, что Кристиан не отводит от нее напряженного взора.

– Именно отсюда она упала.

Саша немедленно отошла в сторону, а Фишер приблизился к самому проему, где, наверное, были запланированы двери выхода на балкон. Девушке сделалось жутко от того, как близко к краю стоит детектив, и она держалась совсем рядом, чтобы успеть оттащить его назад – мало ли что. Не замечая этого, он наклонился к полу, насколько возможно и осматривал бетонную, чистую поверхность. Затем вытащил телефон и сфотографировал интересующее место:

– Крошечная, почти неуловимая, но это – капелька крови.

Соскоблив ее с бетона в пакетик, он обернулся на Сашу, обнаружив, что она стоит непривычно близко к нему. Нахмурился. Девушка поспешно отодвинулась в сторону, пробормотав:

– Это значит, что она боролась, но…

– Ничего это не значит. Она могла случайно пораниться. И следов борьбы не обнаружено, их просто нет. Алина упала близко к основанию, словно шагала сама. Александра, это значит – она хотела прыгнуть. И прыгнула.

Девушка секунду смотрела на него, словно являясь его отражением – маска ее лица была напряжена, брови сдвинуты к переносице, в холодных глазах цвета серого снега металлом искрилась уверенность. Она четко сказала:

– Но это – не самоубийство.

Желая поиздеваться, Крис медлил с ответом, но, наконец, согласился:

– Разумеется. Приглядись.

– Не могу, тут высоко…

Кристиан сфотографировал что-то на свой телефон и показал Саше. Тогда она увидела, что багровая точка является частью очень слабо сохранившегося отпечатка пальца правой руки. Крохотный отпечаток. Тихий крик возмущения в тишине.

– В последнее мгновение… – прошептал Кристиан, – Алина передумала. Она уцепилась за край. Ей бы хватило сил выбраться обратно. Ты же видела гантели по пять и семь килограмм в ее комнате?

Осознание мурашками по голове пробрало девушку:

– Кто-то наступил ей на пальцы… Почему это проигнорировали в ходе следствия?

– Какого еще следствия? – презрительно спросил Кристиан, уличив свою помощницу в наивности. – Его не было! Я выясню всё подробнее в участке. И еще одна важная деталь, на которую я обратил внимание раньше – Алина пришла сюда без куртки. Среди отданных Лиде вещественных доказательств ее нет. Если бы ее дочь доехала до стройки на автобусе, то была бы в верхней одежде. На плеере у неё есть свежая трещинка. То есть в процессе борьбы, она могла выронить его на бетонный пол, хотя точно сказать этого нельзя.

– Кто-то подвез ее, – прошептала Саша. – У нее не было с собой денег, она не вызывала такси, по словам матери.

– Да, ехать пришлось долго, в салоне оказалось жарко, и она сняла куртку.

– Потрясающе.

Кристиан пробормотал в сторону, взглянув на часы:

– Нам пора в отель.

* * *

Уже в полицейской машине девушку терзали вполне четко оформленные сомнения. Сашу мутило от подступающей тошноты, ее голова кружилась от запаха бензина, чьих-то дешевых духов и курева. На горизонте неотвратимо возникал каверзный вопрос: «Как это, вообще, вышло?»

Едва они прибыли в гостиницу, в холле к Кристиану подошла невысокая, симпатичная женщина в полицейской форме, спросила документы, и сама представилась. Тогда неожиданно выяснилось, что Фишер каким-то образом исхитрился украсть небольшой семейный фотоальбом – буквально драгоценность, сделанную на заказ.

«Вот для чего нужен был весь этот спектакль в квартире! И вот, кого он ждал на остановке. Ненавижу… Ненавижу, ненавижу!»

Кристиан спокойно отдал альбом в руки служительницы правопорядка, затем с видом безукоризненно честного гражданина известил ее, мол, никакого отношения к краже не имею, ошибку совершаете, товарищ полицейский. Женщина вздохнула, ответив, что «в участке разберутся», а Кристиан вежливо попросил не забыть про Сашу, которая является его напарницей, за что сообщница по ограблению незаметно пнула детектива под коленку, пока они шли к машине.

Всё бы хорошо, абсурд происходящего даже забавлял (но не в те секунды), однако теперь девушку еще и нещадно укачивало. К счастью, водитель приоткрыл окно, и скоро ей стало легче бороться со рвотными позывами.

– Объясни, Крис, – шепнула Саша сердито своему невозмутимому боссу, – зачем непременно в участок?

– Скоро сама поймешь, не забивай голову всякими глупостями. Просто рационально сделать всё, чтобы в кратчайшие сроки получить необходимые для оперативной работы сведения.

– Признай, что Дима чем-то вывел тебя из себя! – огрызнулась она. – Другие частные детективы как-то без этих штучек обходятся.

– Ты забавная, когда сердишься. Видела картину Франца фон Штука, «Портрет медузы»? Очень похожа сейчас. Не удивительно, что санитары в психушке тебя боялись. Теперь сосредоточься. Мне нужно полезное знакомство, которое ты обеспечишь. Когда приедем, отыщи человека в форме, максимально психологически слабого, неустойчивого. Того, кому есть, что скрывать. Найди мне страх, неуверенность.

– Нет, – неожиданно очень серьезно ответила Саша, прикрыв глаза. – Ты принимаешь меня за какую-то ясновидящую. То, что ты сказал – невозможно. Я – интуитивный аналитик. Использую эмпатию и исследую результаты наблюдения за людьми. Нельзя прочитать человека сходу. Каждый – это индивидуальность…

Кристиан потер виски, небрежно перебивая ее:

– Бла-бла-бла… Просто делай, что я сказал.

Ярость в Саше кривой на диаграмме подскочила до отметки критической. Возможно, Кристиан понял это, хотя не смотрел в тот момент на девушку, а если бы и смотрел, то всё равно не прочитал бы ее эмоций. Он вздохнул и заговорил, словно объясняя малому ребенку очевидные вещи:

– Ты уже совершала невозможное на моих глазах. В самолете ты сходу из всех троих террористов вывела меня на наиболее уязвимого. Я не фанат бессмысленных поступков, и, если взял тебя с собой, значит, понимаю твой потенциал. Доверяй мне, если себе не веришь, – он не любил говорить такие вещи. Не любил даже о них думать, потому что на вкус они казались чужими, с каждым словом раздражался, и его тон звучал непререкаемо.

Тогда в самолете Саша была напугана. Ей неожиданно посчастливилось рассмотреть в чертах лиц людей то, что указывало на их эмоции, но речь шла практически о везении, о всплеске интуиции. Однако, она и сама понимала, что ей ужасно хочется выполнить указание Кристиана и испытать себя.

Наконец, ей позволили выйти на свежий воздух ненадолго – только чтобы добраться до помещения полицейского участка. Все служащие в форме стереотипно виделись ей одинаковыми, и ее охватила паника. Саша осознала, как невероятно сложно ей будет из всех людей найти необходимого. К тому же, полицейские гораздо лучше умеют держать себя в руках, и внимательны к собственным привычкам.

Ее взгляд, сканируя, прыгал с одного человека на другого. «Усталость, злость, занятость, смех, – порхали в голове не в форме слов, а в виде ощущений, понятия, – умиротворение, зажатость, вина…».

Когда ее остановили, чтобы женщина, проводившая задержание, отметилась в журнале у дежурного, Саша увидела в конце коридора человека, который что-то напряженно печатал на ходу в телефоне. Действовать следовало быстро, не сомневаясь и рассуждая. Она нервно дернула Кристиана за рукав и незаметным кивком показала в сторону выбранного человека. Детектив кинул на проходившего мимо внимательный взгляд, и на секунду Саше почудилось, что он – некое специальное оружие, автомат, срабатывающий в ее руках по четкому сигналу.

Легко потеряться в потоке информации – людей много, слабые места у всех имеются. Чтобы выбрать нужного человека, следует потянуть за одну ниточку из сотен, отыскать наиболее удобного, податливого. У моей помощницы в сердце настроен специальный радар на демонов. Она сама этого, вероятно, не знала, но жила с ним всё это время. Он заставлял ее находить худших из представителей рода человеческого, упорно искать в них свет, изучать, а иногда и вытаскивать наружу.

Неожиданно Кристиан словно запнулся на ровном месте, закачавшись, и всем своим немаленьким весом оперся на проходившего сержанта.

– Прошу прощения, голова закружилась, – нагло соврал детектив и тут же сказал, словно узнавая его: – Что за неожиданная встреча! Просто удивительно сегодня увидеть вас на работе!

Учитывая неподвижное лицо сержанта, эффект это произвело на него обескураживающий.

Молодой человек выдал свою взволнованность едва заметным мимическим движением в уголках глаз. Он пробормотал, спеша отойти от Кристиана:

– Под кайфом, что ли…

– Постойте, – протянул Крис, – ведь я видел вас вчера. Кто бы мог подумать, чем способна обернуться гулянка, правда? Заходите, обсудим, меня тут задержали, как раз.

Говорил Кристиан легко, с плохо напяленной гримасой дружелюбности, однако его голос и взгляд выдавали жесткую, почти прямую угрозу. Саша нахмурилась, она не имела ни малейшего представления, в чём дело. Подумаешь, в походке едва заметная хромота. Может, ранение при поимке преступника получил? Но сержант сказал, задержав на Кристиане внимательный взгляд:

– Там видно будет.

И поспешил уйти.

– Знакомы с ним? – спросила женщина, провожающая арестованных в комнату для дачи показаний.

– Скажем так, я его видел, – с прохладной улыбкой аллигатора произнес Фишер, и прозвучало это достаточно громко, чтобы отошедший сержант всё расслышал.

В комнате для допроса Кристиан вел себя отвратительно нагло. Он развязно заявил, что ничего не брал без разрешения, и обвиняющий, возможно, сам преступник. Саша, потупившись, молчала и на все вопросы отвечала односложно и уклончиво. Выведенная из себя, женщина сказала, что по факту кражи с наличием свидетелей может задерживать их сколько угодно. Вот тогда на девушку и надели тяжелые, тесные и неудобные наручники. Показалось, что к ней приложили клеймо.

– Представь себе, – тихонько выдал Кристиан своей раздосадованной помощнице, когда их проводили к разным клеткам «обезьянника», – ты работаешь двадцать четыре часа. Зарплата – копейки. У тебя под наблюдением участок, скажем, в восемь тысяч человек. Некоторые из этих экземпляров совершают угрозы, поджоги, убийства, насилие, кражи, и на твой стол ежедневно подаются заявления по уголовным делам. Если ты не успеваешь, за это сверху тебя ругают.

Саша смотрела на него мрачно и вызывающе.

– Я говорил тебе, что в полиции хорошие следователи, как правило, на повышение не идут. Они слишком заняты работой, – он улыбнулся, позабавленный парадоксальным построением этой фразы. – Находятся и те, кто очень стремятся сесть на стульчик помягче, и они ведут игру грязнее, чем девушки на конкурсе красоты. Таким образом, система пропускает наверх, в большей части, случае карьеристов и взяточников. Нормальные люди батрачат тут, – он огляделся, – внизу, лишенные возможности действительно раскрывать преступления. На моей памяти был один случай. Я тогда только-только вернулся из-за границы после учебы, одержимый желанием расследовать «глухари». Низкая зарплата и суточная занятость меня не пугала – я был из идейных, семьи – нет, друзей тоже, жертвовать, по сути, нечем.

И Сашины глаза округлялись, она забыла про наручники, про клетку и про всё, вообще. Кристиан рассказывал ей о себе – легко, интересно, слишком запросто, чтобы взять и демонстративно это проигнорировать.

– И вот, спустя полгода на нашем участке произошло ограбление, – негромко продолжил Фишер, кинув на девушку загадочный взгляд из соседней клетки. – Зарезали женщину и семилетнего мальчика в квартире, деньги вынесли из дома, даже брелоки с ключей сняли. Я был на том месте, улик – море, хотя кроме меня их никто не наблюдал. Но главное – продавец видеокассет через дорогу разглядел негодяя. Составить фоторобот – раз плюнуть! Я взялся, хотя меня отговаривали. Есть, мол, «лицо», но нет отпечатков. Я заручился помощью Веры, отыскали с ней волосы недалеко от трупа женщины. Генетический материал неизвестного – его не было в базе данных, промах. И мне говорят – предупреждали, повесил на себя глухарь в первое полугодие работы, вылетишь.

Саша заинтересованно и нетерпеливо прервала внезапно возникшее после этого молчание:

– Что дальше?

– Я его поймал, – но произнесено это было с медлительной похоронностью. – Оказалось, умалишенный сынок прокурора. Тоже психопат, как я, только он – бесконтрольный. Арестовать, правда, не получилось.

– Не верю, что ты отпустил его.

Кристиан улыбнулся, переведя на нее жесткий, хищный взгляд:

– Я и не отпускал.

– Что ты с ним сделал?

В угол поставил. Ну, как ты думаешь, Александра?.. Как маленькая, честное слово.

Он не пожелал ничего объяснять и просто продолжил нить своего неторопливого повествования:

– Я к тому, что полиция здесь и в Москве – вещи во многом разные. В столице всё не так однозначно. Тут же отлично видно, кто выслуживается, а кто – работает. Тип, на которого ты указала – из первых. Заняться им будет практически в радость.

«И всё потому, – думала она, стараясь не дышать носом, так как в камере пахло отвратительнее, чем в машине, – что Дима его взбесил». Саша скосила взгляд на довольного Кристиана.

Теперь в этой каменной мимике она исхитрилась читать по глазам, какие чувства испытывает Кристиан. Ей очень хотелось спросить, чем он доволен и какие сведения узнал о том сержанте, которого, судя по ощущениям девушки, напугал до состояния икоты. Но ей не хотелось давать детективу очередную возможность восхитить ее своим мастерством, поэтому она угрюмо молчала.

Перед входом в клетку девушку обыскали, забрав блокнот, ручку, телефон и складной нож.

Насчет записей она не беспокоилась. Ей пришлось приобрести новый инструмент для походных заметок, потому что старый блокнот успел закончиться за неделю. Саша писала на своем собственном языке. Будучи фантазеркой, еще в детстве она придумала алфавит, который со всего двора понимала лишь пара человек вместе с ней. Большинство детей вырастает из таких привычек, но Саше этот алфавит нравился, а теперь он ей пригодился. Она использовала его, чтобы подразнить Кристиана, часто без разрешения, хватающего ее блокнот с записями. Ее босс называл это детским садом, но, видимо, саму затею одобрил, потому что не потребовал ничего менять.

Довольно скоро к клетке Кристиана подошел сержант. Даже Саша, находившаяся в отдельном помещении от него, не услышала ни слова.

– Что ты видел? – тихо спросил он Фишера, кусая губы. Тот, молча, жестом фокусника вытащил изо рта какой-то клочок бумаги, похожий на визитную карточку.

– Интересно, что это на ней за красная жидкость. Интуиция подсказывает – не кетчуп, – медленно изрек детектив, разворачивая ее. – У тебя тонкая повязка на ноге от ранения ножом. На носке под брюками – кровь. Ботинки вычищены до блеска. Мне интересно, что будет, если я покажу визитку ночного клуба, кому нужно. И, кстати, не обольщайся – эта жвачка с кофейным вкусом на самом деле не перебивает запах перегара.

– Ты ничего не видел.

– Но я подскажу, где и кого искать, – весомо произнес Кристиан, не давая сержанту отобрать у него визитку.

– Что тебе нужно?

– В хранилище вещ доков щелкнешь парочку фото и принесешь мне.

– Если ты под кого-то копаешь, я должен знать.

– Ничего ты знать не должен, – обрубил Кристиан, отступая на шаг назад. – Слушай внимательно. Найди дело о смерти подростка по имени Алина. Ваши гениальные следопыты списали произошедшее на самоубийство. Думаю, только ради юмора. Мне нужны фото всего, что найдешь там. Тогда я испарюсь, а твое начальство никогда не узнает, какие дела тебя задержали вчера ночью в игорном клубе, где случилась неприятная поножовщина.

Саша увидела, как полицейский уходит от него в спешке, опустив голову, охваченный страхом и злостью. Кристиан же с довольным видом уселся на скамейку. В отличие от Саши, ему не повезло, и он находился с двумя заключенными. Один из них спал, съежившись, в углу, а второй – побитый на вид, и нервный – молча разминал кулаки. Кристиан в элегантной, черной рубашке, качественных джинсах и с ухоженными волосами больше напоминал проштрафившегося сынка каких-нибудь богатых родителей.

«Идеализировать Фишера легко, – рассуждала Саша, – но делать этого нельзя. Ему нравится унижать окружающих, заставлять их подчиняться – это мерзко. Он заполучил меня, как инструмент, чего не скрывает. Манипуляция Кристиана стоит на построении трендовой маски, достаточно обаятельной, чтобы притягивать к себе наивных».

Девушка, вынеся мысленно данный вердикт, уже не столько злилась, сколько с интересом наблюдала разворот ситуации.

Вскоре снова появился сержант. Конечно, это произошло не очень быстро – Саша даже успела начала нервничать, ей не хотелось проводить ночь в клетке особенно после того, как к ней привели сильно подвыпившую, буйную, но неплохо одетую женщину. Саша съежилась и поймала на себе спокойный, изучающий взгляд Кристиана.

В этот же момент к нему и явился сержант. Их разговор теперь был короче, зато ушел из обезьянника «полезный знакомец» Фишера бодрым шагом свободного человека.

– Я имею право на звонок, – неожиданно категорично заявил детектив.

Дежурный вздохнул и согласно кивнул, с большой неохотой покидая стул:

– Имеешь-имеешь… Чего раньше не воспользовался?

Он лениво подошел к клетке и выпустил Кристиана. С ним обращались совсем не так, как с бродягами, ориентируясь на внешний вид человека.

– Здравствуйте, Лида. Не сразу, к сожалению, вспомнил ваш телефон…

«Врет», – отметила его помощница без удивления.

– Произошла ошибка. Я забрал у вас альбом, чтобы на досуге посмотреть знакомых Алины, но ваш муж, похоже, счел это за кражу. Я правильно понимаю – он, вообще, не владелец имущества в квартире? Хорошо. Тогда мне нужно, чтобы вы меня спасли. Знаю, что вы только приехали, но это буквально ненадолго и, к тому же, Александра тоже в беде.

Саша округлила глаза, начиная понимать смысл изначальных ходов Кристиана, выстроивших алгоритм короткой и эффективной шахматной партии. Он подсчитал время прибытия заказчицы и теперь точно знал, когда приходить в отель для задержания.

– Думаю, нужно подождать час, и я поделюсь с тобой некоторыми мыслями, – спокойно сказал ей Кристиан, едва его вернули за решетку. Он недовольно сдвинул брови, увидев удивленное лицо Саши и заметил:

– Александра, тебе стоит быть со мной аккуратнее.

– Почему? – тихо и слегка заторможено спросила она.

А ведь должна понимать. Я потратил уйму месяцев на усмирение непомерно раздутого эго. Это необходимо, если ты – охотник. Эго порождает чувство собственной важности, а оно – главная болевая точка, на которую легко надавить. Откровенное восхищение этой девицы провоцирует меня разрушить результаты многих лет работы. Ей следует понять это самостоятельно, я не намерен разжевывать элементарные истины.

Кристиан предпочел сделать вид, что не услышал ее вопрос.

Лида приехала скоро, на основании предъявления незаконных обвинений она вернула заявление своего бывшего супруга, и Сашу с Кристианом отпустили. Перед тем, как попрощаться с уставшей клиенткой, Кристиан заявил ей:

– Теперь я окончательно убежден, что вашу дочь низко и предательски убили. Мы найдем негодяя, и он получит по заслугам!

Он не стал ее расспрашивать, а также пояснять высказанную позицию, и Лида, поблагодарив Кристиана, уехала домой.

Саша, зевнув, поежилась на сухом, холодном воздухе с немалым удовольствием и ощущением наконец обретенной свободы, спросила:

– Узнал что-нибудь интересное?

Глядя на нее, щурившуюся от пронзительного света фонаря, уставшую, но с сиянием в глазах, прискорбно напоминающий тот, что я давно привык наблюдать у собственного отражения, понял – прямо сейчас, тут эта безумная девушка находится на своем месте. Она держится возле меня дольше прочих моих помощников из числа более выносливых мужчин. Мне на руку, чтобы это существо не ощущало сильного недовольства в мою сторону. Трудность практической реализации вывода банально в моей неспособности приручать людей. Шантажировать, запугивать, давить на болевые точки – да. Но следовало признать, что Александра – сумасшедшая, и этот рычаг воздействия лишен реального смысла в отношении нее. Она выглядит спокойной и иногда растерянной, но она способна на отчаянные, решительные поступки, и в случае критической ситуации позволит себя уничтожить, но не сломается. Сложность «приручения» заключалась и в моей бездарности, как притворщика, даже если приспособлюсь. Чтобы обмануть Александру, нужно быть мастером лицедейского искусства. Дилемма. Похоже, я вынужден с ней побеседовать, попытаться расположить к себе.

Саша, моргая, отступила на шаг назад. Она нахмурилась и обернулась выяснить, какую интересующую деталь он отыскал за ее плечом, но таковой не заметила и вновь перевела взгляд на босса.

– У тебя автоматическое обновление операционной системы в голове или вроде того?

Александра считает, что ее постоянные шутки в сторону моей неспособности чувствовать – забавны, потому что уверена, как в откровении Иоанна, в невозможности психопата расстроиться. Но вообще-то, меня это злит.

– Извини, – внезапно сказала Саша, перестав улыбаться. – Глупо получилось.

Иногда я уверен, что она читает мои мысли – чувство довольно неприятное и настораживающее.

– Для тебя не впервые, – Кристиан отвел взгляд в сторону. – Пошли, перекусим.

«Нет. Впервые», – раздавалось эхом в голове.

– Куда? – фыркнула она сердито, но Фишер, как обычно, не заметил.

– Есть ли разница?

– Ни малейшей. Вопрос вежливости. Просто хочу знать, что тебе удалось выведать.

– Разве ты не устала? – ровно поинтересовался Кристиан, не глядя на нее. – Разве не хочешь спать?

– Тебе наплевать.

– Так и есть.

– И я пока не знаю, как наиболее искренне передать, что о тебе думаю. Не хотела бы тратить время на попытки, – с раздражением в голосе отчеканила девушка.

– Разумно. Пытаюсь понять, готова ли ты беспристрастно воспринимать информацию, несмотря на все эти неудобства.

Саша язвительно уведомила, что готова, но ее босс с сомнением пожал плечами:

– Ты утомительно эмоциональна. Сначала ужин.

Она с растущим чувством протеста понимала, что строить обиженный вид – глупо, Кристиан его попросту не поймет. А даже если и расшифрует, то отнесется с безразличием.

Давно уже девушка отчаялась отыскать решение проблемы собственных накопившихся эмоций. Иногда ее мучительно и болезненно ломало от обиды и негодования в ответ на его действия и слова в отношении своей помощницы.

«Нужно научиться как-нибудь безобидно выражать эмоции. Грушу, что ли, поколотить…».

– Кристиан, у тебя высокий болевой порог? – спросила Саша, поразмыслив и смерив его прикидывающим взглядом.

– Выше, чем у многих.

– А можно я тебя немножко побью?

Кристиан изобразил на лице слабую тень улыбки и удивления.

– Обычно я получаю удар неожиданно. К тому же, в прошлый раз ты меня не спрашивала, – пояснил он и сказал, задумчиво глядя в небо и останавливаясь. Затем посмотрел на злую Сашу и пожал плечами:

– Позволь себе меня ударить, если хочешь.

– Тебе не интересно, за что?

– Ты пытаешься использовать меня для выплеска эмоций. Мне интересно, как это будет выглядеть.

Она неторопливо подошла к нему, остановилась и неожиданно поняла, что поколотить его у нее не получится. Она – не ребенок, да и воспитана иначе. Посмотрев ему в глаза, она хлестко и достаточно сильно ударила его по щеке.

Светлые, распущенные волосы Фишера упали ему на лицо, когда он опустил голову.

Она неожиданно поняла, что ей это понравилось, но она удержала себя от вспышки ярости и угадала, что Кристиан очень внимательно за ней наблюдает, чувствуя не боль, а только странный, жуткий азарт.

– Мне не нравится насилие в свою сторону. Я не мазохист, – спокойно произнес Фишер.

Саша почувствовала, что краснеет, потому что, увидев огни в глазах Кристиана, угадала подтекст его последней, короткой фразы. Ей сделалось противно. Он всегда выигрывал у нее в эмоциональных шахматах, даже не стараясь в них играть.

– Но… – продолжил Кристиан вкрадчиво, – вообще-то, у тебя довольно нежные руки. И прикасайся ты ко мне иначе, я бы позволил тебе кое-что сделать со мной.

Он наказывал ее этим. Саша попятилась, а потом холодно бросила:

– Крис, не обольщайся, ты мне не интересен.

– Помнишь, я сказал, что чувствую по запаху, когда кому-то нравлюсь?

Внутри нее немедленно скрутился узел тревоги, но Саша только насмешливо посмотрела вверх:

– Довольно смешной прием. Мне понравилось давать тебе пощечины. Только и всего.

– А кто сказал, что мне требуется нечто большее, милая? Может, тебе нужна эмоциональная разрядка, Александра? Может, мне следует расценить твои выпады в мою сторону, как специфический знак внимания? Пора… перестать игнорировать тебя и обратить на тебя внимание?

«Господи, нет! Только не это!»

Она пожала плечами, отводя взгляд в сторону:

– Я хочу обратно в номер. Я устала, и мне надоело слушать этот бред.

Он смеялся. Сначала тихо, так что девушка не сразу это заметила, затем он поднял голову и в его глазах заплясало беззаботное, холодное пламя. Никогда за время общения с ним она не ощущала себя такой незначимой.

– Что ж, во всяком случае, я надеюсь, тебе лучше, – Крис покровительственно потрепал ее по голове.

Саше страшно хотелось зареветь, но она позволила своему бессилию перерасти в безразличие.

А это мысль, между прочим. Ведь никакой панической атаки перед прикосновениями нет, если она бьет людей.

– Кристиан, – сказала она глухо, – мне нужна боксерская груша, иначе у нас с тобой будут проблемы.

– У нас проблемы?

– Меня от тебя тошнит. Как ты умудряешься быть для всех героем и красавчиком, но в то же время таким мерзким для меня? – уже без злобы и абсолютно откровенно спросила девушка, а затем тише повторила: – Буду колотить грушу.

Кристиан ничего ей не ответил, похоже, он снова ее не услышал.

Именно. Я понятия не имею, как эмоционально расположить ее к себе. Ни одной зацепки. Ни-че-го.

Рано или поздно она не выдержит при всех моих стараниях. Заболеет. Заработает себе нервный срыв. Меня это раздражает. Придется поработать над моделью собственного поведения.

И еще нужно что-то делать с ее упрямством. Она постоянно бросает мне вызов, пытается доказать какую-то свою силу. Нужно дать ей понять, чем это чревато и почему делать подобное – смертельно опасная для нее ошибка, масштаб которой она недооценивает.

Может, всё-таки один раз ее проучить? Нет, ее реакция – непредсказуема, она может умереть или замкнуться на два месяца. Но как тогда? Как дать ей понять, что ее поведение, демонстрирующее вечный вызов мне, однажды подведет ее к краю пропасти? Как дать ей понять, что она играет с силой, пока намного превосходящую ее? Я должен срочно подумать над алгоритмом решения.

После сытного ужина Саша, казалось бы, должна была устало свалиться спать. Именно так расценил Фишер молчаливое поведение девушки. Но на пороге она развернулась к нему и робко заявила:

– У меня из головы не выходит тот кошмарный сон.

Фишер молчал, и Саша продолжила, предположив, что к сказанному он относится непредвзято.

– Во сне на английском ты зачитал мне концовку того самого стихотворения Алана По и настойчиво потребовал разгадать ее смысл.

Он перевел на нее заинтересованный взгляд:

– Смысл ворона?

– Ага, – медленно подтвердила Саша, неожиданно понимая, что проницательный взор Фишера будто считывает информацию у нее прямо из зрачков.

– Вечное отчаяние, – он произнес это с улыбкой.

– Да… я сказала, что оно возможно только у человека перед его самоубийством. Потом ты исчез, оставив на простыне окровавленный браслет Алины. В окно клювом резко постучал громадный ворон. Мне не хотелось открывать ему, но я почему-то пошла, словно ты убедил меня в неизбежности моего отчаяния. А потом меня разбудили. Я к тому, что случай Алины похож на прямое подстрекательство к самоубийству, но не путем травли. Этот человек, как ворон из стихотворения По, дарит отчаяние. Я думаю, он – одинок, очень похож на тебя, умеет привлекать людей, особенно девушек. Вероятно, он красив, у него светло-русые волосы, и он, возможно, самый молодой учитель в школе. Я поймала себя на том, что симпатизирую ему. И, кажется, я немедленно узнаю его, если посмотрю в глаза или заговорю с ним, но…

– Остановись, – размеренно изрек Кристиан, входя в свой номер и впуская туда Сашу. – Ты исходишь из того, что подсознание дает подсказку – хорошо, это представляется мне возможным в твоем случае. Теперь отсеем лишнее, выбрав наиболее верное. Почему, например, именно стихотворение По?

Саша нахмурилась, закрыла глаза и изобразила мысленно пирамиду памяти, которую совершенствовала в использовании. Почти пять минут она слепо наворачивала круги по помещению.

– На новогоднем фото виден книжный шкаф. На его полке лежала отдельно от всех с закладкой книга со стихотворениями этого автора.

– Отлично. Продолжай, – кивнул Кристиан. – Значит, оно и впрямь имеет отношение конкретно к нашему случаю. Ты предположила, что у него светло-русые волосы, потому что жертва упомянула волка – это нужно отмести. А вот факт ее влюбленности в возможную убийцу объясняет многое. И тогда взгляд девушки на школьном снимке предположительно указывает на него – так ты решила, что он – преподаватель. Это тоже совершенно не обязательно. Теперь видно, что портрет убийцы нарисован, основываясь на интуиции с опорой на некоторые, замеченные ранее мелочи. Ты можешь ошибаться в выводах, – добавил Кристиан флегматично, – но я приму их на заметку. Тренируйся вкладывать в свои размышления больше фактов и системы.

Передо мной тело девушки шестнадцати лет. Неестественно вывернув сильно травмированные руки, она растянулась на животе. Никто не увидел посторонних повреждений, так как их немало – раздроблены запястья, множественные переломы пальцев. Тело целый вечер, ночь и следующие полдня пролежало на морозе.

Алина покинула мир быстро, смерть бывает милостива. На ней черный, теплый свитер, классические, школьные брюки, зимние ботинки, а на запястье – не сочетающийся с ее стилем, цветной бисерный браслет. Верхней одежды не обнаружено, но расстояние от дома до стройки предполагает, что куртку она взяла.

Алина сказала: «Я пойду, прогуляюсь». Обняла на прощанье брата, чего никогда раньше не делала.

Ни телефон, ни ключи с собой не взяла, как и почти всякий самоубийца, твердо вознамерившийся свести счеты с жизнью. В маленькой сумочке лежали книжка с произведениями Дикинсон и шариковая ручка. Плеер валялся у стены, небрежно кем-то оставленный. Кровь на одежде принадлежит только ей, никаких следов борьбы обнаружить не удалось, половых сношений не имела. На ногтях уже поцарапанный черный лак, нанесенный около четырех дней назад.

Я смотрел на фото, теперь перекочевавшие в компьютер, прикладывал, словно трафарет, портрет убийцы, нарисованный Александрой. Видел, как девочка покидает дом, садится в чью-то машину. Вышла она уже прямо у недостроенной многоэтажки, ее школьные ботинки сравнительно чисты на подошвах, значит, ей почти не пришлось шагать по сугробам. Путь – долгий, в машине – жарко, и Алина снимает куртку, оставляет ее. Рассеянность? Она идет на стройку, карабкается на десятый этаж не в одиночестве. Убийца предлагает ей написать что-нибудь на прощание, но она колеблется и отказывается, стоит у самого края и смотрит вниз. Любовь к жизни победила в ее душе дьявола, но случилось это поздно, в самый последний момент. Он подводит ее к краю. Алина – ловкая, она цепляется руками за бетонную плиту пола. И тогда убийца безжалостно наступает на ее пальцы ногой. Он недоволен и в панике, всё пошло не так, особенно нервирует его отсутствие записки… Едва ли он носил с собой ее дневник. Вероятно, она сама принесла его. Сентиментальный жест – хотела отдать ему на прощание. Тогда убийца вырывает из него фрагмент и оставляет, как записку, а сам дневник, возможно, выбрасывает.

– Дался тебе этот бисерный браслет, – пробормотала Саша. Она сонно потерла глаза и зевнула, после чего, хмурясь, обратила внимание на монитор, где застыла фотография окровавленного украшения.

– Алина перестала с ней общаться из-за того, что та, кому доверилась, категорически не одобрила человека, в которого она была влюблена. Взяла с собой браслет в качестве примирения, – шептал Кристиан, будто не воспринимая ее. – Ну, конечно!

– Откровенно говоря, я не уверена, что выше озвученный поток слов не был сгенерирован случайным образом. Тебе нужно отдохнуть.

Кристиан продолжал успешно пренебрегать услышанным:

– Слишком много фактов, я запутался, будто какой-нибудь первокурсник…

Взгляд его ассистентки сделался сочувствующим и испуганным.

– Ну, кому, по-твоему, еще она могла доверить свои сердечные дела? – Кристиан, упав на кровать, раскинул руки в стороны и перевел на сонную, оторопевшую Сашу торжествующий взгляд.

– Не каждый подросток доверяет своей бабушке.

– Она плела модные, цветные безделицы из бисера, она вхожа в семью, она баловала внуков. Судя по тому, как Алина относилась к браслету, они были практически лучшими подругами. Если бы это был просто подарок от старшего родственника, убитая бы сняла украшение. Но она почти не расставалась с ним. Когда внучка полюбила черный цвет, вероятно бабушка посоветовала ей изменить круг общения – это логично. Алина рассердилась. Но в тот особенный день она надела его в знак примирения.

– Всё равно я не убеждена в осведомленности свекрови.

– Ну, если ты найдешь мне девушку-подростка, которая будет создавать игрушки младшему брату своей подруги с таким мастерством, словно она окончила школу кройки и шитья, я с тобой соглашусь. Но это менее вероятно, чем мой вариант, – саркастично отозвался Кристиан.

Саша только зевнула и устало пожала плечами. После чего заявила, что отправляется спать и очень попросила детектива больше ей не сниться. Фишер не сразу понял ее шутку и на полминуты задумался, как выполнить данную просьбу, пока девушка улыбалась, глядя на него.

Разумеется, мне понятно, почему ей снился именно я. Она вскользь упомянула, что мы с убийцей похожи. Также я увидел информацию, которую Александра не пожелала рассказывать именно мне. Я понял это настолько хорошо, что теперь, думаю ненадолго отстранить свою помощницу от расследования. Она уже достаточно помогла мне в этот раз.

Александра считает, что я слеп, но это истинно лишь отчасти. В конце концов, пусть я не способен увидеть демона, но я – отличный следопыт. Полезно, что она изображает меня этаким роботом и не рвется изучать – так выше вероятность ее продуктивности.

Александра мчится в пропасть, которую не замечает. Так бывает с охотником – он не разгадает под личиной стройного оленя лешего, безнадежно устремится за грациозным зверем, пока не попадет в медвежью берлогу, а добычи – как ни бывало, и только глухой, ночной ветер поет в кронах деревьев.

* * *

Невозможность примириться с жизнерадостным утром возникает в том случае, когда оно – раннее, внезапное, и безнадежно солнечное, светит прямо в закрытые веки того, кто ужасно устал.

Саша вздохнула во сне, поморщилась и привередливо отвернулась к стенке, машинально закрывшись от солнца подушкой. Но она была устроена так, что, начав просыпаться, делала это до конца. Поворочавшись немного, Саша зевнула, слепо повела рукой в сторону, пока ее пальцы не нащупали телефон на прикроватной тумбочке. Увидев значок сообщения на экране, она нахмурилась, попыталась одновременно открыть оба глаза, потрясла головой, неминуемо просыпаясь и мысленно подготавливая себя к любому неожиданному повороту событий.

– В смысле «не выходи из номера, пока не скажу»? – протянула она зловеще. Но прислушавшись к себе, она подумала: «Я в хорошем отеле, день – солнечный, у меня с собой есть книжки, и я могу позволить Кристиану завершить работу».

Она думала, что ее босс поговорит с загадочной бабушкой Алины, узнает имя тайного товарища девушки, потом спросит о нём в школе, разведает, где ловить свою добычу, найдет ее и устроит допрос с пристрастием. Вот и сказочке конец. Элементарно.

Саша сладко потянулась с осознанием выполненного долга. Может, и шевелился у нее беспокойный червячок сомнения внутри, но день выдался погожий почти по-весеннему – в такие дни невозможно, чтобы стряслось нечто ужасное. Расследование складывалось, как пасьянс в руках умелой гадалки, удачно и интересно, причем даже без перестрелок. Не хотелось Саше думать о мрачных вещах. Поэтому она честно последовала указанию своего босса.

Во многом ассистентка Кристиана не ошиблась. Детектив успел посетить бабушку Алины – колоритного персонажа из иллюстраций книги «Тысяча и одна ночь». Бабушка напоминала восточную волшебницу – это была почтенная дама, которая носила на голове тюрбан, одевалась в шаровары и невыносимо цветастую блузу, курила трубку и потрясающе при этом выглядела. Она пообещала Кристиану ответить на все его вопросы. От нее он узнал, что погибшая и впрямь была влюблена.

– Не выпытала я у нее имя этого мерзавца, сама бы его придушила, – невозмутимо говорила она. – Как только разгорелась вся эта страсть к поэзии да к черному цвету, я просекла, что девочка влипла по самые уши. Дело молодое, думаю, даже полезно для юного организма. Но она танцы из-за свиданий с ним прогуливала, и я решила разобраться. Наверное, я сильно надавила на нее, потому что мы крепко поругались.

Предположений, кто это мог быть, она, тем не менее, не высказала, и Кристиан отправился в школу. Там он поговорил с директором, после его оправили к классной руководительницы Алины.

Нина Александровна была человеком из учителей нового поколения. Она была активной, талантливой энтузиасткой, отлично вела свой класс, при этом преподавая у них математику.

Пересекая кабинет, заставленный тесными рядами парт, детектив заметил совместное, недавно сделанное школьное фото, где, по всей вероятности, стояли дети сразу из двух классов. На ней он увидел тонкую и стройную, как березка, девушку с внешностью печальной царевны кисти Васнецова. Но весь ее облик выглядел зловеще из-за ярко-красной помады, неприятно оттенявшей бледность лица. Она стояла, отчужденно скрестив руки на груди, так что на фото прекрасно были видны ее ногти – продолговатые, черные.

– Кто это? – спросил преподавательницу Кристиан.

– А вы не знаете? – Нина Александровна опустила голову, печально приподняв плечики и зябко кутаясь в свою шаль. – Здесь два класса – наш и соседней школы. Мы соревновались друг с другом на лыжах. Эта девочка оттуда. Тоже трагедия – она погибла спустя неделю после создания снимка, в газетах про это писали.

– И они не дружили с Алиной?

– Нет. Но девушка одевалась эксцентрично, многие внимание на нее обращали.

– В последнее время Алина могла вести себя странно. Например, она дружила с людьми, с которыми мало кто общался или, вообще, сменила круг знакомств.

– И вы про Аллу говорите, – почему-то понизив голос, ответила Нина Александровна, посмотрев в сторону. – Хорошо, вы должны понимать – с тех пор, как Алина умерла, на Аллу обрушились все шишки, – продолжила она. – Алла – девочка непростая, из тех наших подростков, которые всё черное носят, о смерти говорят. Только из-за этого ребята поверили, будто Алла толкнула подругу на суицид, но это – не так, и я не хочу, чтобы вы впутывали ее. На нее началась травля, настолько сильная, что сейчас она находится на домашнем обучении, и за ней присматривают психологи…

В итоге Кристиану удалось выжать из классной руководительницы адрес Аллы.

* * *

Когда Фишер не позвонил даже в десять часов вечера, слабой дрожью землетрясения внутри души Александры зародился протест. Еще через час воображаемые небоскребы паники в ее сердце испытывали силу колебания земли в девять баллов.

Теперь она жила их делами, расследованиями и Саше не нравилось, что от её помощи отказываются, она чувствовала себя «не в своей тарелке».

«Быстро же я привыкла к этому ритму жизни».

Девушка отложила в сторону книгу и снова посмотрела на свой мобильник. За окном не утихал в своей тоске сумасшедший ветер, разбавляющий ледяную мглу колючим снегом, и Саша представила, где сейчас может быть ее босс.

«Не то, чтобы я переживаю. Скорее, злюсь…», – она неторопливо приблизилась к подушке и с невозмутимым видом обрушила на нее град ударов худыми кулачками. Запыхавшись и изрядно устав, девушка вздохнула и пошла к комнате Кристиана.

Увидев полоску света за дверью она, секунду помедлив, с решительной яростью пересекла порог помещения. «Выходит, ты живой, здоровый и давно вернулся, а мне не сказал?!»

Перед этим напомним, что Саша временами не видела в Фишере биологически и духовно живое создание, да и злость опять же…

Оторопев, она попятилась обратно к двери, нащупывая ее сзади неверной ладонью, а второй закрывая себе глаза:

– Прости, это было грубо и невежливо. Не понимаю, о чём я думала…

– О том, что Кристиан Фишер – бездушная скотина, помешанная на преступлениях и не имеющая свободного времени на личную жизнь, – подсказал он спокойно.

– Между прочим, ты сам виноват, – жмурясь и пытаясь нащупать перед собой дверь, пробурчала она.

Фишер произнес:

– Справедливо. Открой глаза. Что ты хотела?

– Эй!

Притормозим и сконцентрируемся на этом «эй». Произнесено это было полностью обнаженной и сильно шрами-рованной, лысой девушкой, лицо которой скрывала маска.

– Ах, да, – Кристиан озадаченно посмотрел на нее. Сам он был отчасти одет. В руке его поблескивал скальпель.

– Тебе придется уйти, – добавил он с сожалением.

– Твою мать, – процедила его «жертва». – Ладно, развяжи меня. Как насчет завтра?

– Не знаю. Иди в ванную, возьми аптечку и дождись меня, я займусь твоими порезами.

Саша молчала, скрестив на груди руки.

«Это какой-то странный сон. Но я не должна осуждать, я не должна его осуждать! Он спас около двухсот человек. Рискуя собой, он выбросил бомбы. Он посадил самолет. Не осуждать его! Нет. И, к тому же, девица, похоже, ловит кайф от таких вещей… Где он только находит таких покалеченных девушек?! Мерзость какая», – все эти вещи были написаны у Саши на лице и, если бы Фишер умел распознавать мимику, то угадал бы их.

«Подождите-ка… – она подняла взгляд на Кристиана. – Какого чёрта он не запер дверь в номер?»

– Крис, ты омерзителен, – буркнула Саша негромко. – Ты знал, что я приду!

Он покачал головой.

– Это Лена. Ей нравится возможность быть застигнутой врасплох. У нее склонность подбивать людей на вуайеризм. Вылечилась от нее не до конца, так что…

Саша скривилась.

– Говори, что у тебя. Потом я провожу ее, – поторопил ее Фишер.

«А почему на тебе были брюки? Разве вы не… Почему я, вообще, думаю об этом?»

Но вместо этого она спросила требовательно:

– Хорошо. Ответь честно, я где-то сильно ошиблась в расследовании?

– Пока не критично. Вообще-то, ты уже сказала очень много.

– Ты считаешь, что мне нужен отдых?

– Нет. Ты и без того прохлаждалась в Самаре почти два дня.

– Ты считаешь меня бесполезной?

– Нет. Александра, ты помогла мне с начальным портретом твари, на которую я охочусь, – ему явно тяжело давалось это объяснение. – И тебе… тебе лучше держаться от нее подальше.

Она недоверчиво нахмурилась:

– Ты что, беспокоишься за меня? Не прикидывайся!

– Уходи, Александра, и, если я узнаю, что ты пытаешься вернуться в расследование…

– Ну? – с вызовом фыркнула она. – Снова угрозы?

Кристиан неторопливо подошел к ней, заставляя ее пятиться:

– Ты очень пожалеешь. Не в моих привычках разбрасываться такими фразами.

– Ты не угрожаешь, – поняла она, голос её был холоден. – Это предупреждение. Ты знаешь что-то, чего не знаю я.

– Перестань меня читать.

– Я права. Ладно, – она без трепета смотрела в его глаза, как смотрела бы в монитор компьютера. – Я останусь в номере. В интернет можно выходить?

– Пожалуй, можно, – с сомнением ответил Кристиан. – А теперь уходи, мне надо работать.

– Даже не скажешь, как продвинулся? – с чёрной завистью протянула Саша.

Увидев ее обиженное, злое лицо (он узнал его по морщинке между бровей), Кристиан испытал недоумение.

Выходной – это волшебное слово, которое звучало, как праздник для всех, с кем я работал. Александра начинает втягиваться в расследование не меньше меня, забывая про голод и собственные нужды.

Тем хуже для нее.

– В комнату. Уходи, пожалуйста, отдыхать, Александра, – строго отчеканил Фишер. – У меня в ванной кое-кто кровью истекает.

Саша даже сжала кулаки. Демонстративно удаляясь, она показала ему язык. Кристиан покачал головой.

Вроде, взрослая, школу жизни прошла, а ведет себя иногда, как человек с эмоциональным уровнем пятилетнего ребенка.

До чего не вовремя она зашла, всё-таки!

Хорошо, что ничего особенно страшного она не увидела. Не увидела и половины…

* * *

Ее любопытство терпело до полудня следующих суток.

Кристиан ушел, ничего не сказав своей помощнице, но его молчаливый приказ сидеть в номере и не выходить на улицу сквозил вокруг нее иглами сковывающего напряжения. Она принимала это без колебаний, не намереваясь мешать боссу.

Когда воздушный янтарь солнечных лучей лукаво нырнул брызгами в ее номер, переключилась в плеере джазовая композиция, на мгновение оставив после себя тишину, Саша с негодованием сняла наушники и запрокинула голову к потолку:

– Надоело. Я трачу своё время впустую, когда могла бы быть эффективной…

Она была из тех натур, рассудку которых требовалась работа, и это динамичное состояние сопряжения с миром было для него естественным. Когда ей велели расслабиться, внутренне она восприняла это как угрозу душевному равновесию. До знакомства с Кристианом она направляла огонь потребности в мозговом штурме на знаменитых преступников или преступления. Иногда она бегала, училась сетевому хакингу и досконально влезала во все доступные ей области способов профилирования личности человека. Теперь, будучи рядом с Кристианом, её рассудок чувствовал себя птицей, которой развязали крылья, хотя она признавала это с огромным нежеланием.

Саша поднялась, огляделась и вдруг заметила под дверью лист бумаги формата А4, сложенный вдвое.

– О, так мы бываем романтиками, – скептически произнесла она. – Фишер пытается общаться со мной тайными посланиями. Я тронута до глубины души.

Она подошла к листу, развернула его и увидела черно-белый рисунок ворона. Огромная птица из ее сна смотрела на нее белыми щелями пронзительных глаз. Внизу было напечатано две строчки. Одна из них – адрес сайта. Вторая гласила: молчание – знак согласия. Если же ты кому-то скажешь – ворон навек улетит.

Первым побуждением Саши было немедленно написать Фишеру, но она сразу уловила смысл второй строчки и взяла себя в руки.

«Так. Он знает меня и Кристиана, знает, что мы расследуем его дело. И откуда-то знает про ворона. Это подстрекатель, которого мы ищем. Едва ли он настолько глуп, чтобы давать адрес, через который на него можно выйти. Скорее всего, он следит за мной. Если я сейчас напишу или позвоню Фишеру, он может это узнать, и я никогда на него не выйду».

Слабость Александры – человеческая личность. И особенно – интересная человеческая личность. Алина была жизнерадостным, упорным, твердым в своих убеждениях человеком, но ему удалось за короткое время сделать из нее депрессивно настроенного человека и толкнуть на смерть. Для этого нужно обладать очень сильным даром убеждения.

Ей стало интересно, что такое делал и говорил подстрекатель.

Девушка медленно села на кровать, посмотрела в окно, словно ожидая, что проклятая птица там появится.

«Я просто зайду по ссылке. Сделаю скриншоты. Но сначала я начну обстоятельный психологический портрет подозреваемого. Этот лист, что он мне прислал – настоящий подарок. Изучим его».

Сохраняя сдержанное спокойствие, Саша открыла блокнот и начала писать, но чем больше она писала, тем больше видела, что в этом портрете многовато «если». Единственное, что она записала почти с уверенностью: «Интеллектуал, манипулятор, лицемер, параноик, шизоидный склад нервной системы». Потому что, если вы видите очень странное убийство, совершенное нетрадиционным способом и так, что «концы в воду», это, скорее всего, шизоид. Так гласит даже официальная статистика.

Впрочем, Саша не очень ей доверяла.

Она взволнованно посмотрела в ноутбук, ощущая себя в центре истории. Она играет ключевую роль в сложном расследовании. Ее подначивало желание максимально проявить себя.

Решительным движением она притянула к себе спящий ноутбук, положила рядом блокнот для заметок, исписанный колючим, квадратно-печатным почерком.

Девушка подключила свой переносной жесткий диск к устройству, и скоро альтернативная операционная система проснулась. В окне с поисковиком Саша набрала заветный адрес.

«А там – вирус. Кристиан меня убьет, если узнает, что я заразила его ноутбук. Ну и ладно… Очень я его боюсь, ха».

Но там оказалась черная страничка. Вверху таймер, внизу слова:

«Если ты видишь эти слова, значит, ты можешь меня спасти.

Помоги мне.

Просто напиши. Всё равно – что. Но если о нашем секрете кто-то узнает, я могу умереть».

Это могла быть манипуляция подстрекателя, а мог оказаться и его заложник. Когда таймер перестал мигать цифрами, сетевая страничка исчезла. Однако, Саша успела запомнить способ связи – существует ряд анонимных почтовых сервисов. Работают они с трудом, зато анонимность и правда обеспечивают, хотя бы базовую.

Александра ни за что не стала бы рисковать жизнью человека. Разумеется, это может быть ловушка, но пока она понимала, что находится в безопасности, в отличие от кого-то другого.

«Ладно, я поиграю с тобой».

Она была в себе уверена. Она прошла слишком многое, чтобы теперь кто-то мог попытаться психологически ее сломать. Саша видела обман, она чувствовала его. Чем больше писал ей человек, тем больше он давал ей о себе информации, даже если при этом лгал. Способ лжи – тоже почерк, по которому можно судить.

Она взяла свой мобильный, с него зарегистрировала новый е-майл адрес с полностью неверной информацией о себе. Затем Саша написала довольно лаконично:

«Здравствуй. Как мне тебя спасти?»

«Сейчас уже два часа дня, – думала она. – Если в это время в будни у него есть возможность мне обстоятельно ответить, это кое-что говорит о его работе. При этом я знаю, что он находился здесь совсем недавно. То есть, сейчас он где-то недалеко или присылал сюда кого-то подставного. Но он – параноик, так что это должен быть человек, которому он максимально доверяет».

Ответ пришел через двадцать минут, и с этого началась переписка.

У тебя есть мама?

Саша: Она у всех есть.

А вдруг у тебя ее уже нет? Она ведь может умереть.

Саша: Это угроза?

То есть, мать у тебя есть, она – жива, и ты знаешь, где она находится. У меня вот нет мамы. Она умерла, когда я был маленьким.

Саша: Покончила с собой?

У меня на глазах.

Саша: Поэтому ты подстрекаешь девушек убивать себя?

Какая в этом логика, по-твоему?:)

Саша: Ты сам как думаешь?

Я думаю, что ты – не проницательна, потому что моя мама не покончила с собой. И я не толкаю никого убивать себя.

Саша: Тебе нравится Дикинсон?

Мне больше нравится По. Как тебе ворон?

Саша: Заурядный рисунок.

Я про того, что тебе снился…

Саша почувствовала, что ей стало зябко. Ей показалось, что она услышала голос подстрекателя. Увидела его на мгновение, потому что замечала раньше и смотрела в его глаза.

Саша: Какой волк ест маленьких принцесс?

Явно озабоченный… Бедная Алина. Но ты не ответила на вопрос. Ворон коснулся твоей души? Он стучал в окно?

Саша: Подслушивать нехорошо.

Знаешь, что думаю я? Я думаю, ты понимаешь, что значил этот символ. Тебе ведь уже известно, что подсознание часто стучится к нам таким образом, маскируя под образами затаенные желания. Желания, которые мы в себе не принимаем.

Саша: Тебе ведь смешно, не так ли? Тебе забавно. Ты играешь. Я думаю, что ты – недоразвитый психопат, которому очень скучно, и он развлекается с чувствами других людей. Когда я тебя найду, то вскрою черепную коробку, возьму оттуда твой мозг и скормлю псам.

На самом деле, ты догадываешься, что я умею чувствовать. Хочешь, я докажу тебе это?

Саша: Попытайся.

Я думаю, ты устала от того, кто рядом с тобой. Вечная борьба с ним высасывает из тебя все силы. Но ты не сдаёшься. Еще ты влюблена, но безнадежно. Ты влюблена не в человека, а в идею, просто пока не знаешь этого.

Прямо сейчас тебя заставили мне писать две вещи: ты опасалась, что у меня есть заложник. И еще тебе интересно, как я устроен. Ты думаешь, что я – лжец, манипулятор и лицемер, но это всё – маски, и тебе нужно докопаться до нутра. Пытайся.

Недавно с тобой произошло нечто страшное, надломившее тебя изнутри. Оно надломило тебя так сильно, что, чувствуя это перед тем, как уснуть, ты плачешь. Но никому не можешь этого доверить. Ты очень многое пережила за столь небольшую жизнь, но последнее, что случилось, словно подкосило тебя. Ты видела то, что не укладывается в твое мировосприятие. У тебя есть странное предчувствие, ощущение, догадка того, как нужно действовать, но ты не можешь за нее ухватиться. Я настолько хорошо тебя понимаю, потому что мы с тобой кое в чём похожи. Угадай, в чём.

Саша отпихнула от себя телефон, подбежала к окнам и задернула занавески. Дрожа и обнимая себя, она обернулась на звук пришедшего сообщения:

Ты спрашиваешь себя, если я такой же, как и ты, то как я мог толкать кого-то себя убить?

Ее сердце колотилось так сильно, что она слышала его.

Никак.

Эмпаты, вроде нас, на убийства физически не способны.

Мы находимся в разных положениях. Ты бы разгадала меня, прочла бы полностью, если бы внимательнее на меня смотрела. Ты найдешь меня, если захочешь и всё прочтешь сама.

Саша: Ты сейчас в гостинице?

Я же не идиот.:) Ты найдешь меня, когда я пойму, что тебе можно верить. Пока что просто подумай немного. Я напишу тебе завтра утром. Спасибо за беседу.

Голова ее закружилась и девушка села на кровать, пытаясь думать рационально.

«Ладно, допустим, он внимателен. Он не мог узнать всю эту информацию ни от кого, да еще и за столь короткий срок. Чтобы так меня читать, нужно чувствовать, схватывать эмоции человека на лету и иметь при этом за плечами огромный опыт анализа. Он – не просто эмпат, он сильнее меня, опытнее. Но это только подтверждает тот факт, что он физически не способен никого толкать на смерть. И он узнает, если я проинформирую Кристиана…», – она даже губу прикусила от досады.

Саша заставила себя успокоиться, вернулась к ноутбуку и решила поискать случаи подозрительных самоубийств в прессе Владивостока. Скорее всего, в новостных лентах, на форумах и в группе обсуждались особенно нашумевшие случаи.

Примерно через час поиска она отыскала два события, которые, впрочем, слабо затронули интернет и сетевую общественность. Первый «Ученица вскрыла себе вены перед экзаменом», скорее всего, к делу не относился, но второй был интересным, хотя информации по нему нашлось мало. «Публичное самоубийство старшеклассницы» – гласил огромными буквами заголовок. Под ним фото худенькой, напоминающей манекен, девушки, смотревшей в камеру безучастным ко всему взглядом больших, темно-серых глаз. Последние ее слова выделены курсивом в конце статьи: «Я сгорю, а вы – истлеете». Сказав это, со злой улыбкой она перерезала себе горло. Трясущимися руками успела ударить по шее два раза. К сожалению, ни учителя, ни врачи помочь девушке не смогли. Задев сонную артерию, острое лезвие повредило связки и трахею.

«Почему они уходят?» – спокойно написанный на форуме вопрос показался ей воплем. И ответ гостя:

«Они?»

В ответ ему прислали ссылку на самоубийство, произошедшее около полутора года назад. Пятнадцатилетняя девушка отравилась лекарствами. Предварительно надела пышное, красивое платье с корсетом и ручной вышивкой. Сделала себе укладку, промыла желудок и кишечник…

«Почему они уходят?»

Словно хотела выглядеть красиво. Словно бросала в лицо миру свою молодость, таланты, мысли, саму душу. Всё время, пока ждала действия таблеток, девочка читала сборник поэм Лермонтова.

Предсмертной записки при ней не нашли. Ее рукой были жирно, с беспощадностью к старой книге, подчеркнуты строки из знаменитого произведения.

«…И проклял Демон побежденный

Мечты безумные свои,

И вновь остался он надменный,

Один, как прежде во вселенной

Без упованья и любви!»

Скользким, неприятным дежавю вспомнились строки стихотворения «Ворон». Неуловимая похожесть – обреченность, гордое самообвинение на вечные муки и бесконечная ненависть, доведенное до смертельного абсурда презрение к самой жизни. Она продолжила читать о суициде несчастной, но находила только отрывки словесных перепалок.

«Дура! Вот мерзость – с родителями так поступить!»

«Родаки сами виноваты».

«Подростковый недотрах в могилу свёл, лол».

«Предупреждение от администрации: мат на сайте запрещен».

Саша проигнорировала сообщения с выдержанным в стоицизме презрением, она не могла позволить эмоциям помешать ее рассуждениям. Точно в награду догадка блеснула ослепительной молнией, скрыв на мгновение от ее взора монитор с сальными, грубыми, глупыми комментариями, сочувствующими, изобличающими, жалующимися…

Единственное, что она нашла для себя за всё время поиска – недоумение. Саша знала, что она никогда в жизни не смогла бы толкнуть человека убить себя. Это было невозможно, потому что тогда ей бы пришлось повесить заодно камень и себе на шею, а подстрекатель, убив несколько человек, не собирался останавливаться на достигнутом.

И что значит его «Спаси меня»?

Голова ее заныла, и Саша почувствовала, как у нее поднимается температура. Кристиан бы приказал ей немедленно прекратить самодеятельность и отдохнуть, но сама она остановиться не могла. Саша размеренно зашагала по комнате.

«Может, кто-то заставляет его убивать их? Может, он вообще не убийца, а заложник, которому говорят со мной беседовать? Тогда понятно, почему он написал спасти его. И это значит, что пока я буду с ним беседовать. И сообщу Кристиану о том, что нашла еще два случая суицида».

* * *

Комната одноклассницы Алины больше напоминала склеп. Окна были зашторены, компьютер изрисован черным маркером, на системном блоке красовались черти, перевернутые кресты и скрещенные кости. Куча музыкальных дисков, диски с играми серии про «Безумную Алису» валялись по углам.

Ухоженная девочка. Родители покупают ей тематические игрушки, не вмешиваются в ее интересы, наняли ей психологов и перевели на домашнее обучение. Хорошие люди. И девочка умная растёт.

На столе стояли черный лак, черная краска для волос, черный карандаш для глаз. Косметичка лежала рядом – тоже черная. Это был не вызов, а категоричность в принятии чёрного, как символа элегантности вечности.

Кристиан проник в дом под предлогом расследования насчет смерти Алины. Он сказал, что, конечно, Аллу никто ни в чем не подозревает.

Девушка поднялась из-за компьютера и испуганно посмотрела на детектива, а потом посмотрела в пол. Ей, по всей видимости, вблизи настолько красивых людей встречать ранее не приходилось, и это её напугало. Она почти возмущённо нахмурилась и села обратно на стул, скрестив ноги – это был жест самозащиты.

Родители объяснили ей, зачем пришел Кристиан. Он оглядывался, пытаясь найти связь между Аллой и погибшей.

Она была дома, когда Алина ехала на стройку, делала домашнее задание. С погибшей временами общалась. Была дома у нее пару раз, красила ей ногти и одалживала свой черный лак.

– Мы начали общаться в прошлом году. Не то, чтобы тесно… Так и не сблизились, – начала свой рассказ Алла.

– Почему? – поинтересовался Кристиан, продолжая осматривать комнату.

– Мы всегда были разными. Алина надо мной часто смеялась. Передразнивала. Я удивилась, когда она подошла и попросила дать ей послушать музыку, которая у меня есть. Я не злопамятная. Мне стало ясно, что с ней что-то не так, захотелось помочь ей.

Кристиан кивнул, не глядя на нее и спросил без интереса:

– Что именно с ней было не так?

– Я обращала на неё внимание. Она раньше любила ярко, открыто одеваться. Она была одной из самых красивых девочек в классе. А тут вдруг стала скрывать шею и руки, перестала краситься, долгое время ходила с бардаком на голове.

– Ты была влюблена в неё?

Алла побледнела:

– Я не обязана отвечать.

Кристиан пробормотал:

– Всё в порядке, это – просто любопытство. Ты уже ответила. Скажи, пожалуйста, что ты заметила за Алиной?

– То, что не замечал никто. Но я видела. Мне так хотелось предложить помощь самой, – ответила она резко и покачала головой: – но, она резкая была, нахальная. Наверняка отшила бы меня. Всё сама старалась делать. Когда мы начали общаться, она мне рассказала, что кое-кого встретила.

Кристиан молчал.

– Сначала я решила, что услышу очередную грустную историю любви, которые мне рассказывают мои подруги, – она цинично хмыкнула, – но дело оказалось в другом. Кто-то сделал с ней очень плохое. Я знаю…

Кристиан внимательно на нее посмотрел.

– Я знаю, когда девушка начинает так закрываться, становится дерганной, зажатой, словно неживой, – холодно произнесла Алла. – Кто-то надругался над ней. Не обязательно физически, понимаете? Она, пусть и сильная, в ней был стержень. Такие люди не гнутся, они сразу ломаются… И это я увидела. Обломки на месте, где был её стержень. Это напугало меня. Страшно напугало…

– Кого она встретила? – спросил негромко Кристиан, переключив свое внимание на девушку.

– Одного парня. У них с ней, как она сказала, было много общего. Он помогал ей пережить какую-то травму. Она ничего не говорила о нём, сколько бы я не выпытывала. Только то, что он научил ее ценить и понимать поэзию.

– Ты лжешь, – спокойно прервал ее Крис. – Ты что-то о нём знаешь.

– С чего вы взяли? Я же сказала, она не доверяла мне, мы не были так близки!

– Тебе лучше сказать мне правду, – улыбнулся Кристиан.

– Я слово ей дала. Вы всё выложите её предкам, – нахмурилась она. – Они же ее типа правильной растили. Никаких отношений, бла-бла-бла, учеба, поступление, танцы… Если они узнают, что их девочка – далеко не девочка, это испортит память о ней. Словно она врала им. А ей приходилось врать, потому что мамочка у нее – та еще мегера, вообще-то. Хуже не придумаешь.

– Я ничего им не скажу, – ответил детектив мягко. – Рассказывай. Алла недоверчиво взглянула на него, но опять не сумела выдержать его взгляд.

– Ладно. Сама Алина ничего мне не говорила, я просто заметила, что она в библиотеке задерживается. Она там танцы прогуливала.

– С кем?

– Я ни разу его не видела. Они общались по сети.

– А что ты имела ввиду, когда сказала, что она – не девочка?

– Это только подозрение.

– Да. Если ты про изнасилование, то его не было. Она умерла девственницей.

– Иногда, чтобы изнасиловать, вовсе не обязательно с девушкой переспать, – резко ответила Алла, сверкнув на детектива почти злым взглядом. – Я говорила с ней. С ней что-то сделали страшное. Возможно, теперь следов не найти. Она ведь… разбилась?

Александра бы узнала гораздо больше, но ее больше привлекать к расследованию нельзя. Меня встревожил ее анализ личности преступника.

Что касается Аллы, то пока я не нашел ни одного доказательства того, что она лжет. Она рассказала мне про лак и про то, что думает о матери Алины. Та сама, небось, отжигала в юношестве, а дочери дышать не давала. Эта эгоистичная дура сделала всё, чтобы у дочери не было друзей, кроме нее. Знакомых у Алины было много, но никто не общался с ней близко из-за матери».

Это всё, конечно, интересно, но пока что это – лирика.

Нужно узнать, за каким компьютером в библиотеке сидела погибшая. И почему не воспользовалась своим.

Владивосток – это рука материка, тянущаяся в сторону сурового Тихого океана. Город притаился между двумя заливами. Когда Кристиан представлял себе в юношестве этот город, ему виделась почему-то тундра, горы на горизонте, непременно черные воды беспокойного залива, много чаек и строгая, готическая архитектура. Ему представлялся этакий сказочный город не очень доброго, но справедливого волшебника.

Реальность же не сильно отличалась от его ожиданий, потому что Владивосток и впрямь строил не очень добрый волшебник. Точнее, совсем не волшебник.

Кристиан спешил по улице Калинина в сторону дома одной из предполагаемых жертв, информацию о которых ему скинула Саша. Едва он получил ее сообщение, то понял, что, вероятно, следовало приглядывать за девушкой лучше.

«Зря я разрешил ей пользоваться сетью. Придется провести воспитательную беседу», – подумал он и спрятал телефон в карман.

Мимо него тянулся бетонный, неряшливый забор. Очередная стройка или частная территория с шиномонта-жем.

«А рядом океан. Совсем рядом. Ветер свирепый…» Небо потемнело, повалили крупные хлопья снега, начиналась самая настоящая злая пурга, из-за которой Фишеру суждено было серьезно задержаться, потому что город буквально встал. И до Светланской улицы ему позже пришлось добираться пешком более трех часов. Но пока ему пришлось навестить одну из предполагаемых жертв подстрекателя.

Первое, что бросилось в глаза, когда я попал в этот дом – старые отметины на паркетном полу. На мой вопрос, откуда здесь царапины от колес кресла-каталки, они сказали:

– И правда?!

И потом:

– Понятия не имеем. А с чего вы взяли, что это кресло-каталка? – мать погибшей посмотрела на меня с таким недоумением, словно спросила первоклассника у доски, зачем он написал такую чепуху и в порядке ли он.

Действительно, какую роль может играть кресло-каталка?

– Потому что только колеса кресла-каталки оставляют такие следы. Они прерывающиеся, словно человеку пришлось нажимать на рычаг или кнопку всякий раз, чтобы проехаться, – моя вина в том, что я ответил откровенно.

Недоумение никуда не пропало и повисло тяжелой, многозначительной паузой. У них не было друзей и знакомых или родственников на инвалидных колясках. Поэтому эти царапины их не интересовали, а мои вопросы, похоже, сильно раздражали.

Надвигающаяся ночь обещала быть неприятной. Беспокойный ветер точно не определился с направлением и силой, беспорядочно бросаясь в окна и двери, замирая и неожиданно пронзительно, по-человечески, выл в небе. Воздух пропах снегом и ментолом. Надвигается ураган.

– Мы и психолога к ней приводили, – заявила мать Алины, давая понять этой фразой, что она снимает с себя всю ответственность.

– Судя по тому, как вы живете, едва ли могли вы найти квалифицированного специалиста, – с безжалостной небрежностью процедил сквозь зубы Кристиан, стоя на пороге и делая пометки в своем блокноте. Мысленно он сказал себе, ориентируясь на возникшую паузу, что, возможно, в этот момент Саша, цокнув языком, хлопнула бы его ладошкой по плечу и извинилась перед людьми за бестактность своего начальника. Кристиан просить прощения не собирался и поэтому бесстрастно смотрел на женщину.

– Может, и так, но школьный психолог – очень хороший, мы с ним разговаривали. Душевный человек, – принялась объяснять мать погибшей. – Очень понимающий, тактичный, вежливый…

«И лично знаком с архангелом Михаилом», – саркастично подумал Кристиан. Но вслух ему было говорить это лень, конечно.

– Он советовал вашей дочери что-нибудь читать?

– Не знаю.

– О чём велись беседы?

– Он сказал – это конфиденциально…

– Где он живет?

– Знаете, а мы не спрашивали адрес.

– Номер сотового?

– Нет и уже давно, столько же времени прошло, мы не связывались. Только один раз, до похорон. Он выглядел совершенно разбитым. Наверное, винил себя…

– В инвалидном кресле был? – детектив уточнил этот момент на всякий случай и не удивился, когда услышал отрицательный ответ.

Вечернюю мглу стремительно разбавлял сильный снегопад, густым плащом накрывший город. Ни шума машин, ни голосов людей разобрать было нельзя. Даже фонарный свет и теплое сияние окон домов потускнели, сдаваясь под натиском мятежного духа бури.

Фишер, не пряча голову в капюшон, подставил лицо ветру.

– Почему они уходят? – сорвалось с его губ.

Он позвонил в такси, но ему сказали, что в ближайший час никто не приедет на вызов. МЧС передавали предупреждения о шторме, с Тихого океана на город медленно наползала снежная буря. Она продлится примерно сутки. Непогода такой силы случалась нечасто, но местные жители помнили несколько таких случаев и не слишком переживали. Кристиан не умел сидеть на одном месте. Он посмотрел на карту у себя в телефоне, проложил маршрут, а потом позвонил Саше.

– Да?

Голос в трубке Фишеру не понравился.

– Что случилось? – спросил он.

– Всё еще обижена на тебя…

– Ты лжешь.

– Крис, – пауза, – мы… можем поговорить о том, что случилось в самолете?

Незнакомый у нее был голос. Странный.

– Не по телефону, – ответил он. – Я приду, поговорим. И еще – какого дьявола ты полезла искать мне контакты? Я же отстранил тебя от этого дела!

– Прости.

– В каком смысле? – отрезал он. – Чтобы больше такого не повторилось, Александра! Я прекрасно в этот раз справлюсь без твоих бесконечно ценных наводок. Справлялся раньше, и теперь получится. Твое основное дело – сидеть в номере и читать книги. Ясно?

– Да.

Кристиан прекратил разговор, как обычно, не прощаясь.

Она не знала, почему я отстранил ее. Объяснить ей – означало подстегнуть ее любопытство.

Демон, которого я искал, звали Андрас.

Сколько в человеке путей одержимости и чувств, столько существует и демонов. Для обывателя такие понятия, как ненависть, злость, неприятие, раздор и жестокость – чуть ли не синонимы. Но это очень разные вещи.

Андраса вы уже видели в глазах женщины с поясом смертника на теле. Вы видели его, когда она посмотрела в глаза испуганной, заплаканной девочки и улыбнулась. Андрас – это ненависть некрофильского характера. Если интересно, самый знаменитый одержимец им – Адольф Гитлер. При всей своей «любви» к Германии, такая любовь ничем не отличалась от ненависти. Подсознательно он желал уничтожить собственную страну и действительно сделал это. Он желал уничтожить жизнь. Когда он орал свои проповеди с трибуны, всё больше приходя в ярость, то испытывал упоение, сходное с сексуальным возбуждением.

Это любовь к смерти, к деградации. Это ненависть ко всему живому. Андрас берет огромный меч, поднимает его над сердцем человека и делит его надвое. Отныне одна его часть ненавидит жизнь, а другая восхваляет смерть. Большинство одержимых им как бы двулики.

Я заподозрил его, когда увидел предсмертную записку. Кто может, желая бессмертия человеку, убить его? Кто наступит на пальцы девочке, которая хочет жить? Кто будет видеть в суициде поэзию, любуясь им?

Демоны бывают разными по своей величине. Александру пока нельзя подпускать к Андрасу такого уровня, она не справится с ним. Когда у ненависти есть причина, это не всегда демон, а чаще всего лишь бес. Но когда причина ненависти – сама жизнь, это говорит о величине разума и самой твари. Тот, на кого я напал сейчас – большой. Он больше, чем тот, что мы видели в самолете. Намного больше.

Подобные особи попадаются очень редко, потому что чаще всего Андрас вселяется в целое социальное движение. Если вы видите, как в деструктивной ненависти толпа пытается разорвать кого-то на части, знайте, что это – Андрас. Бессмысленная ненависть целой нации к другой нации – тоже он. То есть, он довольно масштабен. Но сейчас демон подобной конфигурации сидит в одном единственном человеке.

Я понятия не имел, какой нужен рассудок, чтобы вместить его в себя. Поистине – личность незаурядная.

Александра права – нынешний убийца на меня очень похож. Возможно, он заражен демоном от рождения.

В это самое время, пока Кристиан только выдвигался в сторону отеля на Светланской улице, Саше пришло еще одно письмо от незнакомца.

Давай сделку? – написал он. – Ты мне честно расскажешь, что тебя мучает по ночам, а взамен я завтра покажу тебе свое лицо. Клянусь. Ты ничего не теряешь, в любом случае. Наоборот, у тебя будет шанс схватить меня.

Саша: Где подвох?

Только в том, что ты должна рассказать мне правду.

Саша посмотрела в окно. Улица потемнела, вечер наступил быстро. Стояла такая мгла, что она не видела соседнего дома, который стоял через дорогу. Показалось, что снег съел мир и ничего не осталось. Ей стало зябко.

Она вспомнила заплаканные глаза девочки в салоне самолета. Она вспомнила улыбку, с которой Кристиан протыкал глаза женщине и ее крик. То, как ее сообщницу упаковали в ящик, будто это был какой-то манекен…

Саша: Мне нельзя рассказывать всего.

Хорошо, – написал он. – Мне интересны только твои чувства. Выговариваться будет трудно, но я помогу тебе.

Ощутив жуткое одиночество, она начала писать сообщение, прекрасно понимая, что ей не поверят, если она напишет неправду.

Саша: Недавно на моих глазах чуть не убили детей. Я помню, как тряслись ручки той девочки. Как она плакала и звала маму. Еще я помню, как выглядит лицо маленького мальчика, которого накачали наркотиками. Этот ужас и отчаяние на грани с возможным для понимания. Его маленькое, словно бы полумертвое личико ни на что не реагировало, а глаза были такими большими-большими и полными печального удивления. Нет ничего больнее, чем смотреть в такие глаза. Это выжигает душу в тебе самом…

И за последние месяцы я видела лики зла и смерти… И даже то, что мне удалось помочь предотвратить катастрофу, ничего не изменило, потому что одна мысль теперь не дает мне покоя. Сколько таких детей по всему миру? Детей, которым никто не помог… Я думаю об этом и не могу уснуть. Мне хочется кричать. Тогда я, сжав кулаки, кричу в подушку от бессилия и ярости.

Скажи, когда ты видела детей, тебе хотелось обнять их и утешить?

Саша: Конечно.

И ты думала, что отдашь жизнь за каждого из них?

Саша: Да, я думала об этом.

Что бы ты испытала, если бы узнала, что тебе предстоит умереть вместе с ними?

Саша: Облегчение…

* * *

Его не было больше трех часов. Улицы Владивостока, окутанные снегом, казались ему одинаковыми.

Кристиан посмотрел на красные буквы здания: «Авангард». Где-то здесь, недалеко должна находиться библиотека. В ней, кстати, можно попробовать переждать эту страшную пургу.

Фишер свернул за угол и торопливо вошел в здание библиотеки, где, кроме него от непогоды спряталось довольно много человек. Наверное, столько людей в библиотеке не было давно.

Стряхнув с капюшона снег, Кристиан вошел в читальный зал. Библиотекарша с ним сотрудничать согласилась. Она показала, где сидела обычно Алина, которая ходила сюда каждый день. Постоянных посетителей, как правило, в таких местах бывает немного, поэтому их легко запоминают. Потом Фишер узнал, что записи с камер, к сожалению, уже удалены – история с браузеров чистится часто.

Фишер сел за компьютер и незаметно подключил к нему свой переносной жесткий диск на случай, если придется скачивать много информации или переустанавливать операционную систему на ноутбуке в срочном порядке.

Он увидел значок гугл-хрома и запустил его. «Это, пожалуй, самый ненадежный из браузеров – из него удалить историю навсегда не получится» – отметил про себя Крис.

После примерно двадцати минут работы у Фишера получилось узнать адрес и пароль от стороннего е-майла Алины. Она завела его специально для общения с неким человеком под ником Prayer.

После попытки переслать тестовое письмо с нового е-майла Кристиан увидел предупреждение о том, что подобного почтового адреса и никнейма не существует. Видимо, убийца создавал каждый раз отдельный почтовый, секретный адрес для каждого, с кем общался.

Кристиану не удалось восстановить переписку. Еще до него убийца залез в почтовый ящик Алины и навел в нем полный порядок.

Еще у Кристиана появился странный электронный адрес. Даже не адрес, а набор чисел и букв. Выяснить по нему что-либо оказалось невозможным. Фишер чувствовал, что убийца – где-то рядом, но он – невидим. Он, как падальщик, ждет очередную душу, очередную жертву, наблюдая за ней с безопасного расстояния и терпеливо выжидая.

Когда он вошел в номер Саши, которая отказывалась открывать на его стук, то увидел, что девушка спит. Правда, спит в одежде и в центре кровати. Что-то показалось неправильным Кристиану в самой ее позе. Что-то беспомощное, разбитое, распятое. Как тело упавшей на землю Алины.

– Александра, – он тронул ее за плечо.

Девушка посмотрела на него и слабо улыбнулась:

– Привет.

Она не имела привычки ему улыбаться. Кому угодно, но не ему. Еще и так тепло, искренне, беззащитно. Кристиан почувствовал себя странно в ту секунду, но у него не было времени с этим разбираться. Он нахмурился:

– Ты в порядке?

– Да, – бодро кивнула она.

– Ты хотела со мной поговорить насчет того, что произошло в самолете.

– А, это… – она опустила голову: – Уже не нужно.

Когда он, пожав плечами, собрался выходить, Саша неожиданно подошла к нему и обняла.

Она обняла его крепко, искренне, и так тепло, что…

Кристиан замер, а потом, высвободился, пожалуй, слишком резко, схватил ее за плечи и потряс:

– Ты смертельно больна? Ты что-то приняла? Отвечай. Александра!

Теперь он выглядел встревоженным. В глазах его мелькнула нешуточная тревога.

– Перестань, придурок, – она снова обняла его. – Просто до меня кое-что дошло.

– Что именно? – прошептал он, рассеянно обнимая её в ответ. Но ему показалось, что он обнимает привидение – тело её было лёгким и податливым. Точно разум Саши находился совершенно в другом месте и прикосновений не чувствует.

– Я поняла, что ты имеешь полное право быть собой.

Он понял – перед ним была не Саша. Саша на физиологическом уровне не переносит его. Эта ненависть к нему всегда была чем-то вроде оси, на которой основывались их недолгие отношения. Кристиан принимал это отношение. Оно было логичным, понятным и правильным. А сейчас он неожиданно холодом в груди почувствовал, как теряет ее.

Кто бы это ни обнимал его сейчас, но это была не Саша.

Нет. Нет, нет, нет!

Как это случилось? Как это успело с тобой произойти? Я сломал тебя?

– Это всё из-за того, что случилось в самолете? – спросил он тихо.

– Не бери в голову, – беспечно произнесла она. – Всё равно тебе не интересно.

– Прямо сейчас – просто дико интересно.

Она сказала – ты имеешь право быть собой.

Лучше бы она приставила к моему лбу пистолет и выстрелила.

Кристиан не был мастером по части эмоций. Он был непроходимо и страшно слеп. Любой человек в этой гостинице, наблюдая эту сцену, заметил бы, что у Саши глаза красные от слез. Любой, включая уборщицу Нину Аркадьевну с третьего этажа, понял бы, что случилось, и немедленно принял бы меры.

Фишер же страдал не только диссоциальным расстройством личности, у него с детства была запущенная форма алекситимии, из-за чего он и выучил дедукцию, как единственный способ эмоционального мировосприятия. Он кое-как победил в себе страшный недуг, но не до конца. Алекситимию невозможно вылечить, ее можно лишь заблокировать и уравновесить незнание эмоций слепой зубрежкой психологии.

Будучи самым внимательным человеком из всех, что знала Саша, Кристиан не заметил в ней того, что она прощалась с ним.

– Я спать хочу, – внезапно сказала ему она, посмотрев в его глаза и доверчиво погладив по щеке, которая не так давно была удостоена пощечины, – слишком много читала.

Детектив дернулся в сторону от этого прикосновения. Потом отшвырнул от себя Сашу на кровать:

– Что с тобой происходит, Александра?

– Перестань… Это было грубо. Уходи, я правда спать хочу. Давай побеседуем утром, если хочешь? Знаешь, ты выглядишь испуганным.

– Это отвращение, а не испуг. Завтра я всё узнаю. Твоё поведение не приемлемо.

– Прости меня… – шепнула она ему.

Она не выглядела больной или раненой, и Фишер ушел, но сказал себе, что завтра, просто на всякий случай, будет везде брать с собой свою помощницу.

Это озарение случилось с Сашей постепенно. Даже отметив, что она не сопротивлялась ему, Александра не испугалась, а, скорее, успокоилась. Теперь ей стало ясно всё – почему она притягивает к себе, как магнит, ненормальных, почему так настойчиво ищет во всех деструктивность и выбрала работу, а не тёплое лоно семьи, почему бы предпочла умереть с детьми, если бы им угрожала опасность. Всё уравнение, состоящее из терзающих ее вопросов, сложилось к одному ответу и решению.

Она еще не собиралась умереть, но уже начала понимать тех, кто убил себя. Саша – девушка очень понимающая. И если уж она начала впитывать в себя чей-то конкретный смысл, то сделала бы это полностью. В каком-то смысле, она была идеальной жертвой и самой легкой добычей для подстрекателя.

Ответ состоял в том, что ей всегда будет больно. И так будет потому, что она сама это почему-то решила, причем, настолько давно, что уже не помнила, когда и почему. Ей это было не важно, ведь от боли можно уйти только одним способом.

Утром, когда Кристиан проснулся, Саши уже не было. Она заблаговременно обыскала всю свою одежду на предмет следящих жучков и разбила свой телефон. Чтобы наверняка. Она не беспокоилась о своей семье, потому что для них она уже была мертва. И конечно, она не переживала за Фишера, понимая, что она совсем к ней не привязан. У Саши не осталось никого. Ни единой живой души, которая бы искренне ее оплакивала или скучала по ней. Она родилась дефектной. Она изначально не должна была появляться на свет.

В четыре часа утра Саша вышла из отеля, перешла дорогу и около кофейни впервые встретила своего ангела смерти. Теперь она вспомнила, что уже видела его у гостиницы. На инвалидов обычно внимания не обращаешь, как-то машинально отводя от них взгляд.

Перед Сашей сидел безногий, худощавый молодой мужчина. Едва посмотрев ему в глаза, она поняла, что он не лгал ей. Она увидела перед собой существо, которому пришлось ужасно страдать. Он провожал на другую сторону людей и чувствовал всё за них. Лицо его искажали скорбные морщины – слишком глубокие для его возраста. Взгляд был светлый и печальный.

– Ты видела когда-нибудь океан? – сразу спросил он у нее.

– Нет…

– Ты поймешь, когда увидишь его, что нет на свете ничего прекраснее. Мы будем проезжать по дороге, которая очень тебе понравится.

* * *

У Кристиана был непонятный электронный адрес, разбитый Сашин телефон, короткая запись с камеры и многочисленные фото на компьютере. Фишер спокойно осмотрел ее комнату и поднял с пола разбитый телефон. Затем он подошел к тумбочке, на которой лежал сложенный вдвое лист бумаги.

Как он мог узнать, где она остановилась? Он был заранее подготовлен. Каким образом?

Детектив мысленно перечислил тех, кто знал, что они занимаются делом о суициде Алины и адрес отеля, где они остановились. Вышло не очень много людей.

В итоге он остановил свой выбор на бабушке погибшей. Фишеру уже приходилось бывать в ее квартире. Кристиан мысленно прокручивал в голове кадры того, как он там осматривается, для него это было просто – словно включить видеоролик.

«У Алины был дневник, похожий на книгу с иероглифами…»

Голос маленького Никиты ясно прозвучал в его голове. Затем еще:

«Это злой волк, который ест маленьких принцесс…»

Потом раздался голос Аллы:

«С ней случилось нечто страшное. Она встретила кого-то, кто дарил ей утешение…»

Снег продолжал бесшумно падать за окном, но уже гораздо медленнее, небо вот-вот должно было расчиститься. Фишер четко понимал, что Саша сейчас может быть далеко, но его это не волновало. Он продолжал смотреть на снегопад и складывать мозаику.

Наконец, он выбрал человека, которого должен был навестить.

Кристиан набросил на плечи пальто, прихватил из своей комнаты кейс с инструментами и аптечкой и отправился к бабушке Алины.

Как оказалось, она еще не спала. Женщина встретила Фишера радушно, но с удивлением.

– У вас появились новости?

Кристиан не умел играть и притворяться. Поэтому он прямо посмотрел ей в глаза и сказал:

– Первое, что я заметил – на одной из погибших было надето очень красивое платье. Та девочка, что читала Лермонтова перед смертью… Она красиво оделась. На фото в статье не особенно рассмотришь, что ее одежда расшита бисером. Мастерски. Тогда я впервые вас заподозрил. Но вы – ее родная бабушка, вы не могли склонить девочку к самоубийству. К тому же, вы под психологический портрет никак не подходите. Потом я вспомнил, что с вами Алина говорила о своём возлюбленном. Допустим, подумал я, но у вас, опять же, даже мотива нет.

Лицо женщины странно переменилось, но всего на секунду. Кристиан, в любом случае, не смог бы расшифровать эту гамму чувств.

– Вы толкнули внучку к маньяку. Нарочно? Если да, то каков мотив? Просто я не вижу его… Моя помощница бы сразу увидела, но я – слеп. Позвольте мне осмотреться у вас еще раз? – он совершенно спокойно шагнул мимо оцепеневшей женщины в комнату и огляделся. Та побежала за ним:

– Мальчик мой, вы рехнулись?

– Мне так часто задают этот вопрос, что я устал придумывать остроумные ответы. Сделайте это сами, – он продолжал осматриваться.

– Слушайте, что вы несете? – сказала она изумленно. – Немедленно уходите или я полицию вызову!

– Когда я просматривал украденный семейный альбом, то заметил, что в нём нет фото вашего сына. Это не удивительно, ведь родители Алины развелись. Тем не менее, моя нанимательница оставила своего бывшего мужа с ребенком. То есть, она доверяла ему. Выходит, Алла была права… Мать, в каком-то смысле, допустила произошедшее. Была невнимательна. Но она инстинктивно вас ненавидела. Можно я посмотрю фотоальбом? – он уже вынул с полки плотный кожаный томик.

– Да, ради бога, смотрите! Пока полиция едет, налюбуетесь, – она с уверенным видом набрала номер и приложила телефон к уху. Кристиан, не ответил – он внимательно рассматривал фотографии.

– Волк, – выговорил Фишер и улыбнулся. – Алина ни с кем не могла поделиться. Она чувствовала себя разбитой. Но она очень любила своего братика. В попытках хоть кому-то как-то излить душу, она рассказала ему страшную сказку. И Никита – умница – внимание на ней заострил. Она сказала брату, что волк съел ее сердце. Что это страшный волк, который мучает маленьких принцесс. Интересная татуировка на спине вашего сына.

Глаза женщины стали очень большими, словно она была больна последней стадией базедовой болезни. Она замерла, убрала телефон в сторону и сказала очень тихо, но внушительно:

– Послушайте меня, я ни в коем случае не толкала Алину в руки к этому негодяю! То, что я сшила платье для той несчастной погибшей девочки – совпадение. Вы правы только в одном… я защищала своего сына. Алина пришла ко мне однажды, еще до развода родителей, и рассказала, что мой сын стал странно вести себя с ней. Она жаловалась, что он вечно искал повод выпороть ее. Беда случилась, когда он взял ее с собой на рыбалку. Он порол ее и… вместе с тем, наблюдал за ее болью, по всей видимости, испытывая от этого удовольствие. Такое было лишь раз. После этого мой сын покинул семью. Позже он раскаивался, извинялся, говорил, что не знал, что нашло на него. Но Алина очень замкнулась в себе. Она чувствовала себя глубоко оскорбленной и требовала справедливости. Она сказала, что обратится в полицию. Тогда я посоветовала ей психолога. Может быть, она и пошла к нему… я не знаю.

– Что за психолог?

В голове Кристиана снова зазвучал голос родителей убитой: мы нанимали ей неплохого психолога.

– Когда я шила платье той бедной девочке, покончившей с собой, она мне рассказала про него. Я записала телефон. Меня мучали бессонницы, и я хотела узнать, в чём дело. Но он не практиковал исцеление от бессонницы. Впрочем, телефон остался у меня, и я дала его Алине.

– Дайте мне его, – потребовал Кристиан.

Женщина продиктовала номер. Потом посмотрела на Фишера печально:

– Я действительно не знала, чем всё обернётся. Как этот психолог и молодой человек Алины связаны?

Фишер не ответил. Он вытащил из сумки, переброшенной через плечо ноутбук и вставил туда свой переносной жесткий диск, запуская компьютер с теневой операционной системой. Потом достал модем, вставил в него новую сим-карту и подключил.

Кристиан узнал оператора сотовой связи и теперь собирался сделать то, чем не занимался давно – взломать сервер с базой данных, чтобы узнать имя и фамилию владельца номера. Он уже успел проверить с помощью сотового бабушки Алины, что телефонный номер был рабочим.

– Имя и адрес есть… – сказал он вслух. – Осталось проверить, насколько это достоверно.

– Слушайте, ну психолога я видела. Это обычный дядька лет пятидесяти. Мы с ним в кафе встречались. Правда, не похоже, что Алина общалась с ним толком.

– Один и тот же психолог у двух девушек, которые покончили с собой. Паршивый расклад дел для его репутации, – мрачно ответил Кристиан.

Александра, твой разум, к сожалению, устроен примерно также, как и мой. Ты не устаешь, когда делаешь нечто, щекочущее твой интеллект. Ты не можешь перестать думать, остановиться и не работать. Я не привык к таким людям, поэтому не предусмотрел этого в тебе.

Я оставил тебя с убийцей наедине. Я отдал его тебе, оставив в одиночестве, пока ты плакала по ночам. Совсем забыл, насколько ты эмоциональна…

Он далеко физически, но он остался в твоей голове. Он что-то говорил тебе, ты составляла его портрет, а потом решила поискать информацию о самоубийствах по сети. Что тебе еще оставалось, чтобы спастись?

Вот только я не могу понять ход твоих мыслей. Я не умею рассуждать и смотреть на людей, как ты.

– Едва ли он понимал, что куда-то там толкает девушек, – пробормотала женщина. – Он выглядел безобидно. Мне сложно представить, чтобы он мог хладнокровно сбросить ребенка с десятого этажа.

Кристиан закрыл ноутбук и улыбнулся. Потом медленно посмотрел на женщину, и под этим взглядом она вся сжалась.

– Я так старался её уберечь, – начал Фишер мягко и ласково, как с ним бывало в минуты ярости. – Изо всех своих сил. Я сразу понял, что она – хрупкая, понимаете? Поэтому я использовал её бережно. К сожалению, я ужасно защищаю людей. Нет никого хуже меня в этом плане. Я счел, что будет логичным оградить Александру от меня на время расследования. Понимаете, если бы она была со мной, мы бы с ней раскрыли это дело еще вчера. Она ведь чувствует, когда ей врут.

Внезапно он переменился в лице, гримаса дьявольской ярости исказила его черты, он бросился к женщине и сжал её горло, хрипло рыча:

– Ты не могла знать, что именно он сбросил ее с десятого этажа. В полиции уверены, что это – самоубийство, а родственники думают, что это – подстрекательство!

– Эта маленькая пигалица хотела посадить в тюрьму моего сына!

Когда она выкрикнула это, лицо ее сделалось красным и уродливым.

– Где убийца? – спросил Кристиан.

Она молчала. Она была готова умереть за эту информацию, ведь от нее зависела свобода и жизнь ее ребенка.

– Давненько я бабушек не пытал, – оскалился Фишер. – Но, если уж быть негативным героем в чьей-то истории, то до конца. Благо, возраст и пол никогда не удерживали меня от стремления к насилию, – и глаза его сверкнули.

Всё началось очень и очень давно. С женщины, которая любила смерть и страдания. Это она вырастила сына садистом. Она растила его без мужа и хотела подмять под себя ребенка и в то же время, сделать его сильным. У нее получилось… нечто среднее.

Вероятно, он пытался через самодисциплину и службу в органах самореабилитироваться, он сопротивлялся воспитанию, но однажды не вытерпел. На его глазах росла дочь. Полагаю, она – не единственная его жертва. Ведь волк жрал сердца многих маленьких принцесс…

Подобное притягивает подобное. Пенсионерка отыскала психолога через девочку, для которой шила платье. И, по всей видимости, он как-то свел ее с убийцей. И когда ей потребовалась его помощь, она помогла ему познакомиться с ней.

Когда я и Александра приехали сюда, она об этом узнала и немедленно предупредила убийцу, сказав ему, где мы остановились. Ему оставалось узнать номер и заинтриговать мою помощницу, сделав её своей следующей жертвой.

Место, куда я сейчас поеду, возможно, ловушка. К тому же, от Александры они должны были избавиться очень оперативно и уехать туда, где никто не станет их искать.

Она часто мне повторяла, что она – не оперативник. Такая тонкая, неуклюжая… Что она может сделать с похитителями, которые уже не в первый раз избавляются и от более выносливых, сильных жертв?

– Вашего сына я всё равно посажу, – отчеканил Кристиан. – Но вот мучительность вашей смерти зависит от меня и от того, что вы мне расскажите.

Нетренированный человек пытки долго выдержать не способен. Ей оказалось достаточным просто увидеть нагревшийся утюг, который Фишер вот-вот собирался приложить к ее коже, чтобы воскликнуть в слезах:

– Хорошо! Я скажу…

Фишер, подняв бровь, вопросительно на нее посмотрев.

– Это – семья. Официально они переехали за границу, но… всё дело в проклятом сыне-инвалиде. Вы любите страшные сказки, детектив? Я вам расскажу одну, если позволите закурить.

– Боюсь, на сказки у меня нет времени, – ответил Кристиан мрачно.

– У вас оно есть, – внезапно заявила ему она, уверенно и спокойно. – Вашу девушку похитили для того, чтобы убить. Отсюда до Лянчихинской минут тридцать, тридцать пять на машине. Там они и должны были убить ее. В центре Амурского залива, в лодке. Никто не найдет, у нас – не Америка, морской полиции нет, – она хмыкнула. – Она ушла ночью, верно? Значит, сейчас они должны быть у себя в доме всей семьей, а ваша девушка уже давно мертва. Говорю, как есть. Они никуда не денутся, детектив. Так что времени у вас много. А сказка эта злая. Семья жила тут одна, Леоновы – отец, мать, да сыночек их, Влад. Обычная семья, казалось бы. Но одиннадцатилетний мальчик заставил свою маму повеситься. Об этом никто не знал. Классифицировали, как самоубийство. Владик стал и папу доводить, но быстро понял, что в детдоме ему придется несладко, поэтому решил сделать отца своим слугой. Этот мальчик изначально был чудовищем. На улице все дети добровольно отдавали ему игрушки и дрались друг с другом по его наущению. Он мог подговорить самую трусливую девочку посильнее раскачаться на качели, прыгнуть и сломать ногу. Свою первую девушку он тоже убил, они вместе спрыгнули с крыши дома. Только Владик прыгнул на дерево, сломав себе обе ноги, но это его не сильно расстроило. Ведь теперь он производил на людей более сильное впечатление, да и ноги потом стали неправильно срастаться. С тех пор он не может ходить.

Но это дало ему повод придумать миф о том, что он улетает в Израиль лечиться. На самом деле, он поселился в глуши, недалеко от Шмидтовки, в старом семейном доме. Отец его кормит и поит, а Владик продолжает убивать. Если бы я узнала обо всём этом до того, как Алинка прибежала ко мне грозиться, что она пойдет в прокуратуру, то немедленно сама бы обратилась в полицию… Но мне потребовалась его помощь. Я этим не горжусь, но и сожалеть теперь права не имею, – она посмотрела на Кристиана совершенно спокойно. – Влад – не человек. Это дьявол в теле человека. Если кого на крючок подцепит, то уже не отпустит. Я сама с ним никогда прямо не разговариваю, боюсь. У него есть истинный дар убеждения. Он всегда в конце самого простого диалога отыщет нужные слова и правильно их скажет так, что не придерешься. Все, мысль застрянет у тебя в голове, и ты ее больше не выбросишь.

* * *

– Знаешь, что самое любопытное в войне? – спросил он Сашу. Оба они смотрели на восхитительный залив. В воздухе еще кружил сильный снег, но плавать было можно. Спутник Александры мечтательно смотрел за горизонт.

– Не думаю, что в войне есть что-то любопытное, – ответила она.

Саше было не страшно. Она понимала, что ее ждет, но не противилась. Ей нравилось, что ее могилой станет величественный простор океана. Она вечно будет слушать его песни, видеть небо под толщей воды. Океан не бывает скучным или одинаковым. И сейчас ей нравилось думать о нём. Влад выбрал лучшее место для ее смерти.

– Всё-таки есть, – аккуратно заметил он, глядя, как к берегу подплывает четырехместный катер. – Оружием в войне являются люди, которые не хотят убивать, а мишенями там служат мирные люди. Странно, не так ли? Логичнее была бы теневая война между политиками враждующих стран. Нет ненужных жертв, трагедий и трат времени… Просто вычисли, кто именно мутит воду против твоей страны и посылай во вражеский стан специально обученных агентов, – Влад пожал плечами и очаровательно улыбнулся. – И всё просто. Но почему-то в реальности все совсем не так. Почему-то люди, которые не хотят убивать, лишают жизни мирных граждан других стран. Потому что им так приказали. А те, кто действительно ответственен за войну, остается живым. Зачем всё это, не думала? Почему мы выполняем приказы? Патриотизм? Если да, значит, патриотизм – разновидность безумия, которая заставляет тебя ненавидеть разом целую нацию или касту, не зная лично имен и фактов биографии. Меня учили в школе по-другому, но, когда я попал в армию, выяснилось, что патриотизм – грязное занятие. На практике оно приносит много денег тем, кто его спонсирует.

Саша молчала. Ей нравились его мысли, словно они звучали внутри ее собственной головы.

– Знаешь, что такое государство? Это общество людей одной нации, проживающей на родовой территории. Это я, ты, Алина и даже многоэтажка, с которой она прыгнула. Настоящий патриотизм, как правило, должен быть совместим с мозгами. Как только ты их уберешь, получится фанатизм. Если ты любишь свою страну и у тебя есть мозги, ты не станешь закрывать глаза на то, как она уродлива, – он произнес это широко улыбаясь и разводя руки в стороны, пытаясь объять ими всё пространство залива. – Да, уродлива. Начиная от шрамов на наших с тобой телах и заканчивая качеством асфальта на улицах. Она мерзкая. Всё, что в ней осталось – ее душа. Бессмертная и несгибаемая. Мы ею гордимся, верно? А надо бы стыдиться за то, что мы с ней делаем. Гордость своей страной не должна быть беспочвенна и бездумна. Подчинение приказам должно быть добровольным. Однако, я отвлекся… Мы говорили о войне, и о том, какой это прибыльный бизнес. Самый прибыльный в мире. Вот, что ты должна уяснить, войны – это нормально. Они не справедливы, но и мир не справедлив. И когда ты думаешь, сколько погибает людей, в твоей голове должен звенеть кассовый аппарат с чеками.

– Это – одна из причин, по которой я всегда испытывала эту боль, – ответила ему тихо Саша. – Спасая одного, я не спасу всех. Честно говоря, мир прекрасно обойдется без меня, и я этому рада. Мы с тобой сумасшедшие.

Сперва Саша, увидев Влада, перепутала его с ангелом. Несмотря на инвалидное кресло, он казался выше других на голову. Величие, написанное в его облике, начиналось именно с выражения глаз, а затем сиянием обволакивало его самого.

Просто взглянув на него, Саша неожиданно поняла, кто он. Поняла, что он читает ее озарение в ее глазах так же просто, как если бы она воскликнула:

– Привет, давно не виделись, я скучала по тебе!

Тогда Александра медленно, изумленно подошла к нему. Она понимала, что должна обвинять его и ненавидеть, но не могла заставить себя – слишком сильна его уверенность в себе. Уверенность человека, который знает, что за ним стоит правда.

– Мы оба наказаны небесами от рождения, – тихо сказал Влад. В это время отец перенес его в катер, а затем помог туда перебраться и Саше.

– Мы отягощены сердцем, бьющимся, чтобы чувствовать не только себя, но и других. Существует ли более изощренная пытка, подумай? Учитывая окружение вокруг, ты вынуждена защищаться. И, приучившись лгать, притворяться, скрываться, ты испытываешь муку каждый день в тесной клетке своего тела. Твои чувства к миру безответны, потому что ты – аномалия. Таких, как мы, просто быть не должно – слишком уж сильно хромает механизм адаптации, а эмпатия действует во вред. Мы не нужны естественному распорядку вещей.

– Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею себя. Прямо сейчас мне впервые совсем не больно, и я чувствую, что всё происходящее – правильно. Я не хочу оправдывать себя, я не хочу, чтобы меня вспоминали или чтобы мне сочувствовали. Я хочу уйти, не оставив никакого следа. Ни единого. Чтобы ни похорон, ни слез, ни внимания. Тихо уйти. Ты выбрал прекрасное место, мне нравится, – Саша посмотрела вперед.

Перед ней, пока берег удалялся, открывалась ледяная тьма. Там океан сошелся с небом и только снег кое-как очерчивал горизонт. Вода казалась черной. Саша знала, что умрет очень мучительно, но ее это не пугало. Ее не пугало и то, как жутко будет выглядеть ее труп.

– Ты боишься не высоты и падений. Ты не подходила к краю раньше не от того, что боялась смерти…

Саша молчала. Пленник инвалидного кресла перед ней считывал легчайшие жесты ее души, ибо все сердца говорят на языке немых, и от того трагически бесшумны их попытки дозваться рассудка.

– Ты боялась не высоты, а собственной беспомощности перед ее обаянием. Ведь ты хотела сорваться, и это желание неодолимо восстает в тебе всякий раз, едва ты подходишь к пропасти. Я чувствую. Я знаю…

Когда кто-то оформляет в слова то, что бесшумно осознавалось лишь гранью рассудка, это производит впечатление. Саша молчала.

– Скажи, ты достаточно проницательна чтобы, смотря в глаза, сообщить мне, при каких обстоятельствах я вознамерился бы помогать людям уходить из жизни? – спросил он негромко.

Вспомнилась яркая и злосчастная строчка из дневника Алины: «Я снимаю пальто из глины…».

– Верно, – будто читая ее мысли, проронил он, опустив голову. – Я хранил тайны, неизвестные другим. Все они заперты на десятки замков молчания. Алину, например, растлил собственный отец. Кто знал? Кому стало не всё равно? Алина пришла ко мне. Тогда, наконец, она смогла перестать притворяться, и под ее внешней силой раскрылась чудовищное страдание. Чем плотнее была ее маска на людях, тем мучительнее ей жилось. Сражаясь с желанием умереть, она ломалась, становилась циничной, жестокой, словом, не собой. И часто твердила о жажде всё прекратить, уйти той, какой она себя еще помнит. Видишь ли, я не подталкивал этих девушек к самоубийству Они сделали свой выбор сами, сами высказывали его, а я лишь провожал их, давал советы, подготавливал к мыслям об уходе. Она предупредила, что будет бороться помимо своей воли и вырвала у меня клятву помочь ей уйти любой ценой.

– Есть люди, которые не верят в падения, после которых не поднимаются, – тихо ответила ему Саша. – Я не из них. Но у меня в жизни не было таких падений. Я могла бы вытерпеть гораздо больше. Я просто не вижу в этом смысла и не боюсь смерти. Представляешь, у меня никого нет. Но… мне никто и не нужен. Возможно, я пуста.

– Есть незаживающие шрамы – ты носишь их на своем теле, такова правда, – согласился Влад. – Можно бежать от них, стирая свою личность из пространства, или имитировать смирение, но люди не изменяют сидящим в них демонам. Есть воины, способные бороться. Я не помог бы уйти из жизни существу, твердо нацеленному пройти испытание, оставшись собой.

Саша молчала, глядя в океан. Неожиданно Влад прошептал:

– Послушай, я не могу говорить больше, – он стиснул виски пальцами. – Еще немного, и я сам покончу с собой, чтобы не чувствовать того, что… делаю с тобой.

Он почти выкрикнул это, дернувшись в кресле и пряча от девушки полный отчаяния взгляд.

А потом во тьме, в пять часов утра позади них заревел медведь.

Так сначала подумала Саша, и даже испуганно обернулась, ожидая увидеть зверя, но его не было.

Напомним, по дороге в Самару она запретила себе думать о Винсенте и сделала это в чрезвычайно жесткой манере. Но, услышав, как взревел где-то далеко чей-то двигатель, разнося эхо по всей округе, Саша вспомнила его улыбку и то, как он умолял ее остаться. Да, ей показалось, что это был медведь. Она слышала его рев в лесной чаще и испуганно посмотрела на Винсента, но тот улыбнулся ей. И сказал: «Мы не делаем ему зла, нам незачем его бояться. Спи спокойно, я буду рядом…» И Саша в тот раз действительно уснула, ничего не опасаясь.

Воспоминания о нём так ясно, чётко и с такой живостью в ней вспыхнули, что она растерянно покачнулась, схватившись за голову…

Винсент. Его загадочная и печальная улыбка. Она обещала ему… вернуться, и он сказал, что будет ждать её.

Он ждёт её! Саша осознала внезапно, что не имеет права уйти, пока кто-то её искренне ждёт…

Приходить в себя не было времени. Она была одна, Кристиан еще даже не проснулся, с ней рядом – два типа, намеревающихся убить ее. Но она не может сейчас умереть. Пока есть хотя бы одно живое создание, перед которым она в ответе, Саша не может позволить себе умереть. Если бы хоть одна душа в мире любила ее и тянулась к ней, девушка бы не допустила в себе и мысли о смерти, она бы боролась с этим дьяволом из последних сил.

Может быть, она совсем и не симпатична этому дикарю, с которым ее и по сей час связывает такая невероятная связь. Может быть, он забыл ее или собирался использовать, но, если есть хотя бы малая вероятность того, что ему не всё равно, что произойдет с Сашей, то она не может просто взять и бросить его. Она собиралась его навестить, и она это сделает. Только сначала ей нужно выжить.

Саша, как мы уже говорили, находилась в ситуации безвыходной, а соображать, как Кристиан, принимая решения на ходу, она не умела. Всё, что у нее оставалось – ее храбрость и умение совершать неожиданные для самой себя отчаянные поступки.

В февральскую ночь знаменательного побега из больницы, ее накачали таблетками, по действию напоминающими аминазин или стремительный спуск наковальни на макушку, но Саша исхитрилась вызвать у себя рвоту, что способствовало хоть и скудной, но все же ясности рассудка.

Она помнила, как неслась по обледенелому, пустому шоссе. Истерика стремительно захватывала области самоконтроля, ей каждую секунду мерещилась погоня. На энергии страха она пересекла весьма ощутимую дальность от клиники, почти не замечая ставшие ничтожными холод и разбитость…

Саша никогда не выходила из дома без электрошокера. Она так привыкла таскать его с собой, что постоянно забывала его в своей куртке. Этот подарок Кристиана на сей раз она взяла с собой совершенно случайно, по привычке.

Влад почти никогда не проигрывал, а девушка казалась ему очень легкой добычей. Он знал о ней почти всё. Она искренне сказала ему, что никто не любит ее и ее сердце свободно. Ему в голову не пришло ее обыскивать – ни разу еще существо, которое он пытался убить, не напало на него. Ни разу ему не приходилось толком проигрывать, хотя и попадались ему очень крепкие орешки.

Она развернулась к нему – решительная, злая, неузнаваемая им и, используя эффект неожиданности, всадила полный заряд шокера в отца Влада.

Инвалид смотрел на нее с ужасом, будто не понимая, что она такое. Изменилась даже ее мимика: из хрупкой, тихо говорящей девушки, на него смотрела очень злая фурия.

– Какая же я дура, – шипела она. – Он предупреждал меня… Но ничего, это будет мне хорошим уроком. Вот что, мразь, я действительно хочу умереть! И мне действительно больно! И, может быть, в этой внутренней войне я однажды проиграю… Но я сделаю это, когда вокруг меня никого не останется. Я сделаю это одна и буду драться со своими демонами, даже если не останется надежды. Я не очень сильный человек, но я буду очень… очень… очень… стараться.

Повторяя это свое «очень», Саша с силой била Влада по голове тупым концом шокера. Он относился к первому разряду, то есть, парализовывал в среднем на десять минут. Саша отыскала в пакете, который они взяли с собой, большой мешок и моток веревки. Преступники, видимо, думали связать ее, если бы у Саши возникли сомнения.

Девушка подумала, что иногда предусмотрительность убийц бывает на руку следователю. Кристиан учил ее завязывать узлы и бить по голове. А еще убегать и использовать подручные предметы не по их назначению и очень агрессивно.

Саша крепко связала вместе ноги обоих преступников. Пока старший преступник приходил в себя, она намотала петлю вокруг шеи Влада, села позади него и ждала.

– С добрым утром, – хмуро сказала она, когда он очнулся. – К берегу поворачивайте!

Мобильный телефон Фишера она наизусть не помнила просто потому, что по привычке типичного гуманитария была не способна держать в голове ряд из трех чисел дольше получаса.

Стоит заметить, что в это самое время, начиная с 2009 года через Амурский пролив начали строить мост. Рычание медведя, услышанное Александрой, было шумом просыпающейся техники, ведь был пятый час утра, работы шли плотные. К берегу подкатил огромный строительный кран с материалами и громогласно заскрипел – низко, басовито. Теперь-то это, конечно, уже построенный мост. И если ехать по нему из Владивостока в направлении полуострова Де-Фриз, то можно и впрямь увидеть по левую сторону вечность. Там воды океана смыкаются с небом. Эта фантастическая картина отныне символизировала для Саши жизнь.

Когда Кристиан позвонил на номер телефона, полученный от бабушки Алины, он услышал вкрадчивое и строгое:

– Аллё?

Этот голос определенно принадлежал Саше.

Кристиан быстро спросил, упаковывая свой ноутбук:

– Откуда тебя забрать?

– Из дома-интерната для ветеранов. Тут такие старички прикольные!

Фишер улыбнулся:

– Похоже, настал твой черед мне всё рассказывать!

– Кофе купи по дороге, – деловито ответила ему Саша. – И… не ругайся только, но я их упустила.

– Далеко не убегут, – пообещал Кристиан.

* * *

«Дорогая Лида, дело, которое вы мне поручили, раскрыто. Как вы и указали в условиях договора, сроки соблюдены, и преступники начнут отвечать за свои деяния перед законом еще до похорон вашей дочери, которая может быть погребена по дорогим вам христианским обычаям. Я прикладываю к своему письму аудиозапись с признанием одной преступницы и настоятельно рекомендую вам немедленно обратиться с этими материалами в полицию для возобновления дела. Что касается человека, который мучил вашу дочь, к сожалению, должен вам сказать, что он, согласно моим сведениям, покончил с собой. Это подтвердит его отец и сам расскажет свою историю».

Саша наблюдала за тем, как Кристиан пишет и отправляет письмо, грея руки о стаканчик с кофе.

– Крис, мы пока их не поймали. С чего ты взял, что он… покончит с собой? Кто знает, где они теперь могут быть? Я оставила их связанными в лодке, но почти уверена, что они выбрались, сели в свою машину и срочным этапом укатили за пределы Владивостока.

– Далеко не укатят, – тихо произнес Кристиан. – Найти их – дело десятое. Основные преступники будут в это время уже сидеть.

– Основные преступники?

– Алину истязал отец-извращенец, которого в своё время не слишком гуманно воспитала его мать. Я на диктофон записал все ее показания. Добрая бабушка использовала Влада, как киллера. Это самое необычное заказное убийство, что я встречал.

Саша, опешив, округлила глаза:

– Бабушка?

Кристиан кивнул:

– Я не пустил тебя с собой. Ты бы увидела червоточину в ее душе раньше. Но…

– Ты ведь не хотел, чтобы я расследовала дело, – протянула Саша и добавила: – Забавно. Ты хотел меня спасти. Как ты догадался, что он сумеет на меня воздействовать?

– Я его недооценил, иначе бы не спускал с тебя глаз, – нахмурился Кристиан. – Строчка из стихотворения Дикинсон. Мы с тобой понять не могли, каким образом человек, искренне желая кому-то бессмертия, убивает его. В преступнике было что-то… что не стыковалось. Тогда я вспомнил про твою эмпатию. Ты писала портрет убийцы, я просмотрел твои записи и убедился кое в чём. Он и правда эмпат, он – сострадателен. Но, к твоему сведению, существуют и эмпативные психопаты. Они – очень умелые актеры, психологи, манипуляторы. Они умеют лгать, будучи искренними. Это большая редкость. У Влада была врожденная патология, которая вынудила его убить собственную мать. После этого он вошел во вкус, вообразив себя исключительным. Впрочем, им он и является, – в голосе Кристиана послышалось сожаление.

– Ты понял это и знал, что я не выстою, потому что слишком чувствительная.

– Но сказать тебе это вслух означало бросить вызов, ведь ты – упряма. Тебе обязательно нужно расколоть человека самой и показать, какая ты молодец, – он фыркнул снисходительно. – Так что, я молчал. Но я недооценил его. Теперь собирайся, мы едем домой к Владу.

– Его там нет уже, наверное, – пробормотала подавленная Саша.

– Их самих там нет, а вот их следов там много, – назидательно изрек Кристиан.

* * *

Здесь царила аккуратная атмосфера доброжелательности и тепла. На окне еще стояли в вазах осенние букеты, всё выглядело опрятным, как в пряничном домике у ведьмы, питающейся ребятишками.

Саша подошла к натопленному камину и с сожалением посмотрела на уже тлеющие останки дневника Алины. Им оказалась плотная тетрадь синего цвета с золотистым иероглифом на обложке.

– Козлы, – с чувством констатировала она.

– Они не стали выбрасывать куртку. Наверное, это что-то вроде сувенира, – отметил Кристиан. Он отыскал женский, узкий пуховик с искусственным мехом на капюшоне во дворе. Точнее то, что осталось от него, когда его подожгли, торопливо облив бензином. – Их тут нет уже примерно часа три или четыре.

– Слушай, ведь кто-то подложил мне рисунок с вороном, верно? – внезапно спросила Саша. – Что, если этот человек в курсе…

– Я просматривал записи с камер, – перебил ее Кристиан. – Лист тебе подложил его отец. Во всяком случае, это был невысокий мужчина в возрасте, слегка сутулый, явно старше сорока лет, если верить его рукам.

Девушка приуныла:

– Может, они поехали в аэропорт?

– Александра, ты мне мешаешь.

– Ну, извини, – буркнула она раздраженно, разводя руками.

Времени на планирование побега у них оставалось очень мало. Они не могли учесть всего. И точно не могли поехать в место, на которое указал бы кто-то из их знакомых, они – не идиоты. Влад – параноик, и он очень изобретателен, умеет блестяще импровизировать на ходу. Будь он заурядным преступником, его поимка не составила бы труда, но он оставил после себя загадку.

Кристиан остановился у книжной полки.

Влад любил читать, он был чрезвычайно образован. Основной его страстью являлась поэзия. Сашу раздражало молчание Фишера и то, как он с видом посетителя музея рассматривает полки.

Он очень любит свои книги. Протирает корешки и книжные полки, оберегая их от пыли.

– Они поехали в Хабаровск.

Саша обернулась на Кристиана изумленно:

– Именно поехали, а не полетели?

– Да.

Она даже решила не спрашивать его лишний раз, как он догадался, ее на данный момент не могло это интересовать. С блестящими от азарта и взволнованности глазами, она спросила:

– Как мы их догоним?

– Лететь – не вариант, в городе мы их потеряем. Придется воспользоваться старым, добрым другом. Тебе это очень не понравится.

Саша опасливо сглотнула, когда Кристиан повернулся к ней с загадочной ухмылкой.

На первой полке лежат словари. Потрепанные, потому что Влад занимался переводом стихотворений с языка оригинала на русский. Надо отдать ему должное, у него получалось прекрасно. На второй полке пособия по редактированию текста в алфавитном порядке. Любовь к строгости – отличительная черта таких людей, как он. На третьей – путеводители. Точнее, собрание дорожных путеводителей. Одной небольшой книжечки не хватает в самом конце длинной полки. Это Хабаровск. И, если верить следу, оставленному книгой, вытащили ее недавно. По всей видимости, они решили выбрать первый попавшийся город, до которого долго ехать. Столько путеводителей у Влада потому, что он прикован к креслу и не может увидеть мир. Он любил листать иллюстрированное пособие и воображать себя путешественником. Что ж, он частично исполнил свою мечту.

– Где ты взял этого монстра? – изумилась Саша, увидев, что Фишер въехал во двор дома на довольно большом, черном мотоцикле.

– Тут прекрасная трасса. Я знал, что у кого-то из местных должен быть мотоцикл…

– Это воровство.

– Нет, это одолжение. Мы вернем его на место, – поправил Фишер.

– Садись сзади. Ехать будем долго, но обещаю тебе делать остановки.

– Еще раз… почему ты так уверен, что он покончит с собой? – спросила Саша.

– У тебя талант доставать меня глупыми вопросами, когда я очень занят, Александра. Садись и держись за меня покрепче.

Из окрестностей Шмидтовки по дороге на предельной скорости катил мотоцикл. На нем ехали Кристиан и Саша. Девушка не могла описать весь спектр испытываемых ею эмоций. День у нее выдался насыщенным: она не спала всю ночь, едва не погибла, стреляла электрошокером в человека, потом заблудилась в городе. Какие-то добрые старики пригласили замерзшую девушку выпить чаю, и оказалось, что Саша дошла до дома-интерната для ветеранов, где она услышала много интересных историй о правительстве, молодежи и Второй мировой войне… Потом за ней приехал Кристиан, и вот уже они вместе несутся по дороге со скоростью, напоминающей сверхзвуковую.

Страх ее перешел определенный барьер. За ним начинался пофигизм человека, которому гарантирована смерть. Она не могла сосредоточиться ни на одном элементе пейзажа, потому что он, словно размашисто нарисованный масляной краской, сливался с предыдущим в цветные пятна. Больше всего ей было интересно, зачем Фишер взял ее с собой.

Ей не хотелось снова видеть Влада. Он достал ее за сердце, схватил и едва не вынудил убить себя. Он достал из нее самого беспощадного и злого демона, заставив взглянуть ему в лицо. Она с трудом, почти чудом, победила его и теперь понимала, что не сможет противиться обаянию Влада. Стоит ему с ней заговорить, она снова будет сочувствовать ему. Но она понимала, что этот урок ей необходим. Саша узнала, что есть демоны столь высокого порядка, что пока ей лучше предоставить Кристиану разбираться с ними в одиночестве.

– Он должен был убить тебя. Не мог не убить, – вспоминала Саша то, что сказал ей Кристиан. – Как тебе удалось выжить?

«Я кое-кого вспомнила».

– Я не хочу отвечать, – пробормотала девушка.

– Это касается твоей работы, ты обязана мне ответить.

– Вспомнила кое-кого, кто мне очень понравился.

– Полагаю, это не я.

– Нет, – фыркнула Саша. – Ты – одна из причин, по которой я хотела бы умереть.

Вот как? Это предсказуемо. Мне и впрямь нужно как-то изменить ее отношение к себе. Я и не подозревал, насколько серьезен этот вопрос.

– Если так, то этот человек должен быть с тобой. Есть шанс, что вы сможете общаться? Это твоя мать или родственники?

Саша почему-то почувствовала, что говорить Кристиану правду нельзя. Она не знала, почему. В ней проснулся инстинкт самосохранения.

– Мы никак не сможем общаться, – она верила в то, что говорит, и потому Фишер, который был параллельно занят своими мыслями, поверил ей.

* * *

За восемь часов поездки они останавливались только четыре раза. Саша чувствовала себя вымотанной, опустошенной, до краев наполненной жизнью и впечатлениями.

Глубокая ночь стояла над заснеженной дорогой. Воздух был таким чистым, что казался хрустящим. Перед глазами Саши всё расплывалось. Кристиан знал номер преследуемой машины наизусть.

Девушка даже не сразу заметила, когда всё началось…

Вот Кристиан свернул с обочины, вытащил пистолет, прицелился. Хлопок выстрела буквально разбудил ее. Она увидела, как сверкнув фарами, уже знакомая ей машина замедленно-печально сделала на дороге дугу и улетела с канавы в объятия снежной, березовой рощицы у шоссе.

Кристиан остановил мотоцикл.

– Сиди тут.

Саша заторможено и дрожа от холода, обняла себя руками:

– Хорошо.

Одета она была очень тепло, но ей всё равно казалось, что окоченела каждая кость ее тела.

Кристиан черной птицей слетел к машине. Саша не различала слов, она была слишком уставшей, и у нее болели ноги от долгого сидения в одной позе. Мысль о поездке обратно казалась ей невыносимой. Ее уже даже не волновал преступник, она мечтала лишь о горячей ванне и уютной постели. Впрочем, черт с постелью, она уснет в ванной!

– Оставь, отец! Мы с ним не справимся, – тихо произнес Влад и посмотрел на Кристиана: – Что ж, ты нас поймал. Что теперь?

– Поговорим немного, – улыбнулся Кристиан. – Знаешь, такие, как ты – большая редкость. Впрочем, ты это понимаешь. Но тебе не место в системе социума. И в тюрьму ты не пойдешь. Есть демоны, которых нельзя извлечь из человека, потому что кроме него в человеке ничего нет.

Ничего из этого Саша не слышала. Но ей казалось странным, что в этот раз Кристиан не велел ей отвернуться, заткнуть уши или закрыть глаза. Поэтому она слезла с мотоцикла.

Увлекаемая хладнокровным любопытством, она стала потихоньку спускаться, чтобы еще раз увидеть Влада. Это оказалось непростым испытанием…

Паскудная, хитрая улыбка исказила черты лица убийцы, таясь огоньками в холодном, пронизывающем взоре.

– Я едва сдерживался от улыбки, когда они делали вид, что понимают меня. Им, видите ли, было больно! Видите ли, трудно им! Ах, отговорите меня покончить с собой, – он усмехнулся. – Зачем? Они не понимали того, что их влекла смерть. Они были в нее влюблены, как и я. Для чего мне помогать им жить? Ведь жизнь – это большая, злая шутка богов. Они смотрят на нас сверху и смеются. А когда мы молимся, передразнивают нас. Я это знаю. И ты тоже, – он проницательно посмотрел на Фишера. – Только тебе повезло больше. Ты ничего не чувствуешь, в тебе нет отчаяния. А я – джокер в колоде карт судьбы. Сашенька, перестань, не хмурься так! Наше с тобой отличие в том, что ты еще цепляешься за нормы морали, а я от них свободен и не боюсь знать правду. Ты умрешь однажды, покончив с собой. Это – вопрос времени. Я посеял в тебе семена, которые прорастут… Ты чувствуешь это? Ведь мы – любовники. И теперь ты носишь моего ребенка. Моего маленького Омена.

Саша почувствовала тошноту. Ей стало плохо, она потерла себе лоб, закрыла глаза.

– Они одинаковые, – теперь Саша слушала Влада, опустив голову и пытаясь размеренно дышать. – Я сразу это понял на примере своей матери, которая нытьем всех выводила из себя.

– Это странно, – ответила Саша. – Ты же… всё чувствуешь.

– А ты не очень умна, да? – печально улыбнулся Влад.

– Ему нравится то, что он чувствует. Ему нравится переживать отчаяние, смерть и самоуничтожение. Это высшая степень любви к смерти. Высшая степень эмоционального мазохизма, – ответил Кристиан.

– Ты такая же. Точь-в-точь, – добавил Влад. – Время тебе это покажет…

Саша сделала несколько шагов назад, испытывая желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, уйти. Она чувствовала свою душу изнасилованной.

– Крис… – прошептала она со слезами на глазах, – ты можешь… убить его?

Влад рассмеялся:

– Он меня не убьет. Это будет очень глупо, а он – хладнокровен и никогда не подставляет себя.

– Я увидел всё, что мне требовалось. Теперь уйди к указателю, Александра.

Я не хотел его убивать и не собирался, в этом не было никакой необходимости. Мне было жаль, что я не могу сделать из Влада кого-то вроде себя. На перевоспитание такой личности и на разъяснение идеологии уйдет очень много времени. К тому же, он совершил грубую ошибку, решив заставив умереть мою помощницу.

Кристиан спрятал свой пистолет.

– Ну, я же говорил, – улыбнулся Влад. – Ты нас не убьешь.

Помолчав, Фишер вздохнул:

– Нет, мы просто немного поговорим. Скажи своему отцу, чтобы он ненадолго ушел. Это конфиденциальная беседа.

Саша стояла у обочины, глядя в лес. Мшистая тьма покрывала горизонт, в небе проколами света искрились звезды, почти полная луна мягко озаряла улицу. Она не знала, сколько стояла так, думая и о своей чувствительности, суициде, Винсенте и о пророчестве Влада.

Мысли мешались в ее голове мрачным, рваным вальсом. Было очень холодно. А еще – космически одиноко. От такого одиночества можно навсегда превратиться в соляной столп.

Внезапно она почувствовала, что кто-то обнимает ее со спины.

Саша вяло попыталась высвободиться, но у нее не вышло.

– Терпи!

Она устало поникла у него в руках, дрожа от холода.

– У тебя никого нет, кроме меня. И никогда не будет больше, – изрек он тихо и бесцветно. – Прими это. Ты можешь влюбляться и даже выйти замуж. Ты можешь иметь кучу друзей. Но я останусь тем, кто всегда будет твоей тенью рядом. Я буду ближе, чем твой враг, лучший друг, жених или родители. Это факт, Александра.

Саша ощутила, как тоскливо и протестующе заныло ее сердце от этих слов. У нее не осталось самоконтроля, но она не позволила себе плакать, только сжала руки в кулаки и опустила голову.

– Я ненавижу тебя.

– Нет. Но ты очень хочешь ненавидеть. Не суть… Я хочу обещать тебе кое-что. Это действительно важно. Ты слышишь?

– Ты говоришь мне в ухо.

– Я не обещал этого никому. Но обещаю тебе сейчас. Это – гарантия того, что я не желаю искать тебе замену и отпускать тебя. Ты доказала уровень своей уникальности, когда выжила в схватке с тем, кого я ловил. Понимаешь?

Саша слушала его очень внимательно. Она ответила:

– Так. Допустим. И?

– Я обещаю тебе, что однажды расскажу тебе всё. Я расскажу тебе, почему ловлю их, и кто такие демоны. Я расскажу тебе, что означает татуировка на моей спине и кто заставил меня однажды родиться заново, чтобы я жил с иным смыслом, нежели раньше. Это поставит тебя под удар, потому что у меня – соглашение с отцом, из-за которого я не имею права тебя информировать.

– Значит, это что-то действительно важное, – нахмурилась Саша, что оживило выражение её потухших было глаз.

– Так и есть.

– И ты правда расскажешь? – быстро спросила она.

– Я не умею лгать. Я обучу тебя, подготовлю, а потом всё расскажу. И когда это произойдет, я клянусь, Александра, ты никогда больше не захочешь умереть и никогда не будешь одинока, – ей показалось, что его руки крепче её стиснули. – Мне трудно даже представить, что ты испытаешь, но…

– Почему ты так уверен?

– Потому что ты едва не плакала, когда говорила об архитектуре.

– Не понимаю…

– Пока и не нужно, – спокойно ответил ей Кристиан. – Не думай о смерти. И не связывай свое самоубийство со мной. Я не хочу быть одной из причин.

– Это зависит от тебя.

– От нас обоих. Но я приложу усилия. И ты тоже. Договорились?

– Договорились…

Я не лгал.

Узнав, что Александра одна с Андрасом и его мощью, я был уверен, что она не выживет в схватке. Я уже рассчитывал, где брать столь же талантливого помощника. Но она выжила.

А потом она попросила меня убить его. Она не поняла этого, но… попросила меня так, точно я был обязан ей повиноваться. Точно я оружие в её руках. Но так и есть – она инстинктивно начинает это понимать, вот что привело меня в состояние такого удовлетворения.

Я понял, что второй такой мне не найти, а на меньшее я не согласен. Она способна уже сейчас противостоять серьёзной опасности, она показывает прекрасные результаты, она не глупа, а осторожна, проницательна и вынослива. Она готова жить своей работой. Ни разу до сих пор я не встречал такого набора качеств в своих подчинённых. Я искал нечто подобное с тех пор, как вернулся в Москву и нашёл это лишь сейчас. Проще сохранить Александру, нежели потратить ещё кучу времени на поиск такой же уникальности.

Пусть ненавидит меня, пусть тявкает, пусть она хрупкая… Это всё не важно. Её отношение ко мне меня не волнует. Главное – адекватное и рабочее взаимодействие в ближайшее время.

Надеюсь, у меня получится её не убить. В этот раз она едва не погибла по моей неосторожности, но я больше не допущу подобного. О, нет… не допущу!

Это моя, моя Александра, мой фонарик, поводырь, моя шпаргалка на этом идиотском экзамене. Моя…

– Почему ты… это делаешь?

Её голос вывел Кристиана из задумчивости.

– Что делаю? – спросил он спокойно.

– Перестань меня обнимать… я хочу уехать отсюда… Ты же закончил тут, разве нет? Почему ты продолжаешь?

Я и не заметил, что она всё ещё у меня в руках, мои мысли были слишком далеко.

И почему ты не вырываешься, как бешеная? Видимо, и правда сильно устала…

– Я замёрзла, – прошептала Саша.

– Поехали отсюда. Пока едем, можешь просунуть руки мне под куртку.

– Нет уж, – содрогнулась она.

– Почему ты не вырывалась? – спросил он резко. – Потому что тебе было холодно?

Саша нахмурилась устало и сонно.

«Действительно…»

– Не знаю. Наверное, сильно устала.

Когда они шли к мотоциклу, Саша поняла, что не слышит ни звука со стороны машины внизу канавы, но она не захотела узнать причины тишины. Совершенно спокойно усевшись позади Кристиана, она вздохнула с большим облегчением, покидая это место.

Она знала, что человек у машины покончил с собой и ничего по этому поводу не была способна испытать. Причины этого ей тоже казались мало интересными.

После слов Кристиана она ощущала в душе давящую тоску.

«Он не лгал. Я приобрела ценность в его глазах. Но…»

Словно кто-то спрятал её под стеклянный колпак, где очень трудно дышать и из которого нет никакой возможности выбраться.

Я слышал этот хруст ее ломающихся крыльев – громкий, беспомощный – он дрожью прошелся по моим собственным лопаткам. Что ж, она сама виновата. Если у тебя – крылья, ты ошибся миром, где по земле ходят бескрылые, двуногие хищники. Остается только бесконечно драться за свое существование.

Увидев Андраса, Александра прикоснулась к этому демону, обняла его, потому что оружие ангела – свет. И Андрас оскалился ей в ответ.

Мне следовало еще немного подумать о том, как именно сосуществовать с Александрой, но данное ей обещание, похоже, помогло ей, и я мог некоторое время не беспокоиться относительно ее адекватности.

Она попросила меня убить Влада… Эти слова почему-то эхом звучали у меня в сознании. Довольно приятно.

* * *

– Кристиан, – глядя в окно на пустынный двор у гостиницы, Саша обратилась к детективу, – мне нужно знать кое-что прямо сейчас.

Она редко разговаривала таким тоном, и он нравился Фишеру, как и всё настоящее.

– Я не спросила у тебя там… Не смогла. Спрошу сейчас. И, сразу скажу, я осознаю, что попросила тебя лишить его жизни. Я не отказываюсь от своих слов.

– Я сделал с ним то же, что он делал с другими.

Сколько же раз я видел такой взгляд? Вера смотрела похожим образом, мама и еще бессчетное количество моих знакомых. Это взгляд испуганного существа, которое очень не хочет иметь со мной ничего общего.

В этот момент я понял, что сейчас потеряю еще одного человека.

– Влад задохнулся газом. Отец ему помог, он стал его марионеткой. Потом старик поедет с телом сына домой и позже сдастся полиции. Скорее всего, он тоже себя убьет, но всё зависит от работы психолога в тюрьме, – произнёс Кристиан, не сводя с нее ничего не выражающего взгляда.

– Ты сделал это… тем же способом, что и Влад? Нет, никто бы не совершил этого так быстро. Тогда как?

Кристиан, помолчав, сказал:

– Я научу тебя позже.

Они взяли номер в гостинице у дороги. Номер был всего один, но Саша так устала, что ее это не волновало. Она поднялась с большой кровати и подошла к окну.

Да, именно сейчас. Она посмотрит в сторону, нахмурится, махнет рукой и скажет, что, наверное, это ее последнее расследование со мной. Ей нравится детективное дело, сообщит она, но есть разница между тем, чтобы раскрывать дела и убивать людей. Она скажет, что должна ответить за пособничество в убийстве по всей строгости. Но всё равно не жалеет о нём. Жаль ей только его отца.

Она едва ли восприняла толком всерьез то, что я обещал ей. А зря.

Ощущалось нечто раздражающее в том, как разворачивалось происходящее. Снова время будто в десятки раз замедлилось. Это все уже было – взгляд в сторону, закушенная от горечи губа и трескучая, как пустая виниловая пластинка, тишина…

Он сделал к ней осторожный шаг. Затем другой, упорно сокращая расстояние между собой и девушкой. Прежде чем сжавшаяся Саша заговорила, он поднял на нее взгляд и рубанул воздух хлесткой фразой:

– Я – живое существо!

Это выражение его лица она видела впервые, но не могла понять – он дьявольски зол или просто опечален.

– Мне бывает больно, – добавил он с нажимом и все сильнее раздражаясь, переходя на скорый темп речи. – Я испытываю злость, усталость, азарт и апатию – довольно бедный диапазон эмоций, как видишь, но он – есть, и ты это знаешь. Я причиняю боль другим людям, но у меня нет совести, и я не могу испытать вину. Просто знаю с детства о понятиях «правильно» и «неправильно». Тычусь в эти черно-белые ориентиры и худо-бедно сохраняю человеческий облик. Если бы не родители, я убивал бы за деньги. И мне наплевать, что ты замерзла, но я все-таки спрошу тебя об этом и, если нужно, понесу на руках, чтобы тебя согреть. Будешь упираться, потащу силой. Я не стану извиняться за то, кто я такой. И ты не должна страдать и платить за то, что желала кому-то смерти. И оправдывать себя не должна. Тебе тяжело это понимать, но у тебя нет выбора. Так что прекрати себя казнить, подними голову и иди дальше. Потому что через несколько дней мы примемся за другое расследование.

Принято считать подобные вещи эмоциональными. Я не умею удерживать людей. Врать было бы глупо, поэтому пришлось разговаривать с ней начистоту, чего обычно никто не любит.

– Ты ничего не понял, – когда она обернулась на него, в глазах её стояли слёзы. – Я хотела сказать тебе спасибо.

Секунды три она смотрела мне в глаза, а потом тихонько, почти бесшумно, прошла мимо меня и закрыла за собой дверь.

Кристиан подошёл к кровати, упал туда и посмотрел в потолок. Он слабо, печально улыбался.

Рад, что тебе понравилось.

* * *

– Спасибо…

Кристиан отвел руку с телефоном от уха и посмотрел на экран.

– Дим, если ты продолжишь мне звонить в такую рань, я буду вынужден принять меры.

– Всё чисто, доказательства есть, повторная медицинская экспертиза показала, что на спине Алины имеются глубокие, страшные рубцы от ремня. Да и отец ее во всём признался. И ты сделал это очень быстро. Я тебе должен.

Кристиан утомленно потер лоб.

Они с Сашей вернулись в Москву ночным рейсом. Девушка спала в комнате, а Кристиан задремал в кабинете над наполовину готовым отчетом. Он зевнул, выслушав слова благодарности, задумчиво спросил себя, не бросить ли ему трубку и уточнил:

– Деньги когда переведешь на карту?

– Сейчас на работу выезжаю и по дороге закину, – ответил Дима, со вздохом поняв, что Кристиан не слушал его. – Ладно, извини, что разбудил. Пока.

Фишер положил трубку и мрачно посмотрел на сонную Сашу, возникшую на пороге.

– Уходи, – угрожающе предупредил Кристиан. – Я сплю.

– Ты всё равно не уснешь, – фыркнула она. – Можешь выполнить одну мою просьбу?

– Смотря что мне за это будет?

– Я перестану на неделю пытаться подсыпать в твой кофе сахар.

– Что за просьба?

– Пусть следующее дело ты возьмешь от максимально неинтересного и простого клиента. Какая-нибудь дамочка с Рублевки, у которой украли сумочку, допустим. Хорошо?

Фишер, подумав, что сделка неплохая, согласился:

– Идёт. А теперь сделай мне кофе.

* * *

Отрывок из оперативного отчета по делу Алины Самойловой. Записано Кристианом Фишером как примечание.

Представленная выше большая пирамида – иерархия существующих демонов. Для практика, вроде меня, это сильное упрощение поиска и работы с тварями. Каждая ступень пирамиды тоже имеет семь уровней. Охотнику надлежит знать её символизм, чтобы уметь ею пользоваться.

Итак, красная ступень, оранжевая, желтая (и так далее), – все они имеют внутри свою многоуровневую пирамиду. Подборка цветов покажется знакомой любому физику и художнику. От красного до фиолетового: каждый охотник желает знать, где сидит фазан (красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый). В физике красный цвет имеет самую низкую волновую частоту, а фиолетовый – самую высокую. В духовной жизни человека потребности делятся на низшие и высшие. Соответственно, демоны делятся от низких по уровню, до высоких. От красного спектра до фиолетового. Это придумано для удобства классификации.

Красная (первая) ступень: демоны физиологических потребностей, вроде голода, животной страсти, жажды, некоторых болезней. Основное человеческое желание – удовлетворение базовых потребностей.

Оранжевая (вторая) ступень: демоны жажды комфорта и безопасности. Это трусость, брезгливость, отвращение.

Желтая (третья) ступень: материальный успех и демоны социальных лестниц. Это жадность, стремление всегда покупать только модные новинки, унижение бедных. Основной демон – Маммон.

Зеленая (четвертая) ступень: демоны любви, точнее того, что можно сотворить с любовью, ибо она приобретает бесконечное количество оттенков. От одержимости человеком до одержимой любви к человечеству, доведенной до фанатизма.

Голубая (пятая) ступень: потребность в социальном самоутверждении через то или иное творчество. Это демоны чувства собственной важности, больное эго, стремление быть самым особенным и над всеми. Стремление вести за собой народ. Такие люди стремятся не к высокому положению в обществе, они одержимы жаждой внимания к своей персоне.

Синяя (шестая) ступень: на этой ступени живут высшие из человеческих демонов, которые зачастую неискоренимы и даже необходимы. Они растут из с стремления психологического и равновесного самосовершенствования. Демоны, встреченные человеком на этом пути: одиночество, отчаяние, гордыня.

Фиолетовая (седьмая) ступень: ступень бога, где живут изначальные и нейтральные демоны, включая Люцифера и Андраса. Они растут из страстного желания человека познать бога, любить его, понять силу его творчества и соединиться с ним. Именно демон высшей ненависти – Андрас – терзал личность Влада. Но демоны этого уровня, как можно видеть из пирамиды, не просто въелись в личность. Они являются ее частью. Их нельзя изгнать… во всяком случае, не убив никого. Есть другой способ, но о нём я в этой заметке писать не стану.

В целом, ориентируясь на пирамиду, опытный охотник может анализировать, наблюдать и искать демонов гораздо эффективнее для того, чтобы на практике применять свои навыки в наблюдении за собой и за другими.

Делается это так: для тренировки можно взять собственную личность.

Выделить главный приоритет в жизни, выяснить, на каких ступенях потребностей она находится, выделить главную ступень. Потом найти в себе Тень и выяснить, демоны каких ступеней её формируют. Зная имя и характеристику каждого демона, можно вывести его на «диалог» различными способами. Это так же работает в случае с другими людьми.

Подобная практика поможет тренироваться в использовании способов «очищения». Я придумал эту пирамиду исключительно для личного пользования, но решил, что однажды научу Александру, как владеть этим инструментом.

Систематизация знаний необходима для охотника. Бесконечное количество имен, оттенков и способов поиска попросту может не укладываться в голове. У меня ушли годы, чтобы научиться успешно использовать пирамиду памяти и каталогизацию, которая в нее вложена.

Теперь, когда я дал обещание Александре однажды посвятить ее в свою работу, я должен составлять более подробные записи о своей практике.

Демон Влада был с ним от рождения, как и мой – со мной. Я вырвал корень его личности из него, и у человека ничего не осталось, включая себя самого. Я всем не рекомендую так поступать, поскольку для взаимодействия с демонами последней ступени есть совершенно иной способ, просто о нём пока говорить рано. Именно поэтому я отнюдь не стремился приближать Александру к встрече с ним. Ее идея взять в следующий раз дело попроще мне нравится… Я так и поступлю.

Content

Эль Бруно
Бестиарий (I триада)

Пролог

Часть 1 Аластор

Часть 2 Карро

Часть 3 Андрас