Надежда Мамаева

Охота за зачетом

Охота бывает разной. Порою с самострелом в руках – на дичь, с пульсаром – на дичь полную и часто уже единожды умершую, с фатой в руках – на жениха, а я… Я охотилась на свой зачет. И поджидала свою жертву в засаде, за кустами, что росли рядом с полигоном одной из старейших академий Светлой империи.

Моя альма-матер носила гордое имя героя древности – дракона Кейгу Золотое Крыло, и ее ректор ни в какую не желал отпускать свою адептку на полевую практику. А все потому, что я была лучшей. А хорошими студиозусами начальство разбрасываться не хотело. Тем паче посылать на границы с Шумерлинскими топями. Мало ли: там и темные, и нежить, но, главное, там будет Лисинор Бокр – мой жених, которого ни в какую не хотела принимать семья.

Опять же отец был дружен с ректором Матистасом Ленирросским и, подозреваю, лично попросил старого приятеля, чтобы тот меня попридержал здесь, в столице.

А я… Я всеми силами жаждала пройти полевую практику. По уже понятным причинам, лишь отчасти связанным с этой самой практикой.

Лисинора, или Лиса, перевели в нашу академию пару месяцев назад из магистерии Южного предела. Простой маг, без имени и без судьбы, как говаривала моя мать, кривя губы. А отец ее молчаливо поддерживал. Родители единогласно считали, что он мне не пара. И брат, поганец, их в этом поддерживал.

Мне же было плевать, что у Лиса за душой ни гроша. Вот только когда боевик пришел к нам в дом, как полагается, просить у отца моей руки, то папа его принял. Правда, самого лиса, а вот на его предложение ответил категорическим отказом и припечатал: даже если совратишь, если Натиша забеременеет, так и знай – выдам ее замуж за другого.

Я, подслушивая этот разговор, лишь заскрипела зубами. И… принялась ждать своего совершеннолетия. Когда мне осенью исполнится двадцать один, я сама смогу решать, за кого мне выходить замуж, а пока… Нужно было пережить лишь летнюю практику. Вот только на нее меня не пускали. Из-за сущей формальности, к слову. У меня не стоял зачет по стационарной защите.

Вел оный предмет Аэрин Ромирэль. Он являлся героем битвы Семи Холмов, когда было подавлено восстание предгорной нечисти. Там, поговаривают, он приобрел хромоту, раннюю седину и невероятную выдержку. А вот чего не приобрел – это богатства. За исключением пурпурной ленты, от императорских щедрот ему ничего не досталось. Ни захудалой деревеньки за отвагу, ни кошеля с золотом за героизм, когда Ромирэль в одиночку целые сутки держал оборону гарнизона, полного тяжелораненных ратников, до прибытия подмоги, чуть не выгорев при этом. Ему досталась лишь слава, которую на хлеб не намажешь и в ломбард не заложишь. В общем, прославленный маг как был безземельным бессребреником, так и остался оным по сей день.

А еще этот полуэльф на несколько полетов чуял опасность, темных магов и адепток, желающих заполучить его в мужья. Последних в стенах академии имелось преизрядно. Некоторые лэриссы только ради него поступали на факультет защиты от темных сил.

И вот ныне я тоже вела охоту на этого умного, благородного, демон его за ногу, в прошлом – бывшего военного офицера, а ныне – преподавателя Ромирэля. И мне, в отличие от прочих, от него нужны были не брачные браслеты, а автограф в моей зачетке.

Я так погрузилась в свои мысли, что вздрогнула, услышав насмешливое:

– Адептка Натиша Норрилл, выползайте из кустов, вас там преотлично видно.

Я вознегодовала. Как это отлично? Да у меня маскирующие чары, полог невидимости и отвод глаз были накинуты! А сверху – еще зеленые ветви акации! Густые такие. Я специально этот куст, как самый густой, курчавый и раскидистый, выбрала. А он – преотлично видно.

Я запыхтела и, зажав зачетку в зубах, по-пластунски начала выбираться из своего укрытия. Тренировочный меч, перекинутый через спину, цеплялся за каждый сучок. Я ругалась сквозь зубы. Правда, не матом, а, как и многие лекари, перечисляя болезни, названия которых порою способны переплюнуть любую площадную брань. К слову, брат по этому поводу ерничал, что лучше бы я, как нормальные маги, материлась, ибо отучить ругаться матом несложно. Я парировала: зато перестать матом думать – практически невозможно. На что мой братец тут же отвечал, дескать, никто же не слышит…

Полагаю, со стороны картина была презабавной, когда я на четвереньках оказалась стоящей перед начищенными сапогами преподавателя. Меч, перекинутый через спину, крестовиной упирался в мою макушку.

– И? – иронично изогнув бровь, уточнил преподаватель.

Я наконец смогла распрямиться и взять зачетную книжку в руки.

– Магистр Ромирэль. – Я сдула со лба упавшую прядь. Беда с этими кучерявыми волосами: как их ни собирай, все равно что-нибудь да вылезет. – Я на вас тут охоч… жду.

– Я догадался, – он усмехнулся.

– Поставьте мне зачет… Пожалуйста.

– Но у вас же он только через две седмицы? – справедливо удивился преподаватель.

– А группу для прохождения практики рядом с Шумерлинскими топями набирают сейчас. – Я посмотрела прямо.

– Но ведь это группа боевиков? – Я удостоилась пристального взгляда полуэльфа.

– Да… Но там нужны два лекаря… И я…

– Так хотели бы поближе познакомиться с реликтовой флорой и фауной для изготовления зелий? – иронично закончил за меня магистр. Казалось, этот полуэльф видел насквозь и знал наперед каждое мое слово.

– И это тоже. – Я покраснела как маков цвет.

– Натиша, скажите честно, что вам нужно.

– Замуж, – выпалила я. И у Ромирэля дернулся глаз.

– И за кого? – вкрадчиво уточнил он.

И по тому, как спокойно произнес свой вопрос магистр, я поняла: его расслабленность обманчива. И мне стоит поторопиться, если я не хочу замереть здесь соляным столбом под действием заклинания стазиса, как адептка Солох. Пару месяцев назад она прокралась в преподавательские душевые: решила, что там самое удобное место, чтобы соблазнить полуэльфа своими прелестями, но… даже раздеться не успела, а вот стать учебным пособием для первокурсников, отрабатывавших снятие заморозки, – еще как. Ромирэль самолично принес живую статую на практикум первогодок со словами: «Дарю! Но на время».

– Не за вас. – Я даже раскрытые ладони выставила перед собой в жесте «на общественную девичью грезу не претендую».

Мне показалось, что сразу после этой фразы дышать стало легче.

– А поподробнее? – Все же Ромирэль порою был весьма въедлив, прямо как дознаватель.

И пока я не выложила все подробно, зачет принять не согласился. А уж на полигоне… Магистр не делал скидок на то, что я вообще-то лекарь, а не боевой маг. И гонял меня по полной. Под конец я так вымоталась, что мой резерв оказался абсолютно пуст.

Пульсар, который Ромирэль сорвал с пальцев играючи, устремился в одну самоуверенную адептку вместе с криком: «Защищайтесь!» А я… я была все же девушкой. Целительницей. И поступила не как стихийник, у которого отказала магия. Нет. Вместо того чтобы принять удар на тренировочный клинок, я инстинктивно кинула меч в преподавателя. Как простую орясину или булыжник, а сама ничком упала в грязь полигона.

Надо мной с шипением просвистел огненный шар, а потом послышалась сдавленная ругань. Я еще не подняла головы, но уже представляла, какую картину увижу: злого преподавателя. А если я в него еще и клинком попала…

– Только бы не порезала, только бы не порезала… – начала как заклинание шептать я.

– Адептка Натиша! – Голос, в котором мне почудился звон стали, заставил вскочить на ноги. Я чувствовала себя нашкодившим котенком, которого сейчас возьмут за шкирку и… вытурят с полигона. Я стояла зажмурившись.

Но меня никто не трогал. Зато послышался вопрос:

– Урилл, ты как? – магистр обращался явно не ко мне.

– Жить буду. К тому же шрамы украшают мужчину, – прозвучал насмешливый ответ, и я рискнула приоткрыть один глаз.

– То шрамы. А у тебя шишка от рукояти меча. Причем посреди лба, – усмехнулся Ромирэль и добавил: – Где твоя реакция, адепт? Неужели не мог уклониться?

– Как вы, магистр? – ехидно и совершенно без почтения уточнил… память услужливо подсказала имя: Урилл Мейнс. Второкурсник, успевший нажить себе уйму врагов, завистников и стать всего за полтора года первой язвой академии.

– Если можно уклониться, не применяя магию, то лучше уклониться, – со странной едкой иронией ответил Ромирэль. – Это отнимает меньше сил, которые еще понадобятся.

А у меня возникло странное чувство: Ромирэль прекрасно знал, кто стоит у него за спиной. И специально уклонился, не перехватил летящий клинок. И… устроил проверку. Только уже не мне, а этому второкурснику, который смотрел на преподавателя с вызовом во взгляде. И адепт эту проверку провалил.

– Я здесь, чтобы научить адептов быть собранными. Всегда. И рассчитывать свои силы. – Полуэльф перевёл взгляд на меня.

Я сглотнула, понимая, почему он меня ТАК гонял: если я собралась на полевую практику с боевыми магами, то и спрос с меня будет наравне. Хоть я и целитель. Но болотной льерне на это будет плевать, реши она меня сожрать в Шумерлинских топях. И ее заверения в том, что у меня другая специализация, не убедят.

– Натиша, что вы должны были сделать, когда поняли, что у вас резерв на нуле?

– Принять удар на острие клинка. Заговоренная сталь впитала бы силу пульсара, а потом – кинуться на вас… – последние свои слова я произнесла тихо. Очень.

Но полуэльф их отлично расслышал и усмехнулся. А до меня стало доходить: он знал, что я вычерпала всю энергию, и специально… А я… Идиотка!

– Когда мне прийти на пересдачу? – Я упрямо сжала губы.

– Завтра утром. – Если ответом можно убить, то сейчас это был как раз тот случай. За ночь я не восстановлюсь и вполовину. – Свободны.

– А теперь погоняю тебя… – это магистр обратился уже к тому, кого я нечаянно подбила.

Шишка на лбу Мейнса уже напоминала размером сливу и грозила вырасти еще, до почетных габаритов яблока. Вот только, судя по настрою и адепта, и преподавателя, отпускать пострадавшего в лекарское крыло никто не собирался.

Интересно, Урилл пришел на отработку или… он же вроде алхимик? Но по тому, как парень уверенно начал бинтовать запястья, точно боевой маг, я усомнилась.

А потом мне стало обидно. И за себя, и за этого Мейнса, над которым полуэльф наверняка будет так же изуверствовать, гоняя до седьмого пота.

У меня сил не осталось, но я маг жизни и… зачерпнув из неприкосновенного резерва ауры, подошла и положила на лоб опешившего парня ладонь. Заклинание было простым и требовало дара совсем чуть, но я все же пошатнулась. И плевать: до завтра все равно восстановиться не успею, так что зачет все равно завалю. А этот Урилл хоть не будет радовать магистра шишкой.

Про то, что за удар колокола адепт наставит с дюжину новых, я старалась не думать.

– Натиша, давайте вашу зачетку, – неожиданно прозвучало из-за спины.

Я ушам своим не поверила. Но все же протянула книжицу дрожащей от усталости рукой.

Ромирэль поставил росчерк в графе со словами:

– Боец вы, конечно, никакой, но целитель – истинный. И если на практике боевики уберегут вас от нечисти, то вы обязательно спасёте их от ран. Так что держите. – Он протянул мне зачетку. – А на тренировки с мечами все же поднажмите… – последнее он произнес с усмешкой.

А я зарделась и… подхватив из пыли тренировочный клинок, помчалась в сторону общежитий. Ура! Я еду вместе с Лисом!

Вот только радость моя была недолгой.

Как оказалось, группа уже успела отбыть на практику.

– А как же лекарь? С адептами должен быть целитель! – ошарашенно произнесла я, стоя в канцелярии.

– А с ними и поехала Марика Хосс, ваша одногруппница, – сверилась со списками милая грымза-секретарша. Она и вправду была симпатичной. Для своей расы. С аккуратно торчащими заостренными ушками, клычками, выступающими над верхней губой, и когтями, которыми без всяких ножниц легко вскрывала конверты даже из самой плотной бумаги.

– Но у нее нет зачета по стационарной защите! – выпалила я, памятуя, как удивился магистр Ромирэль, когда я пришла к нему. Значит, до меня никто к нему не подходил.

– Как нет? – вскинула брови секретарь, а после не поленилась поднять документы и… – Вот поганка, подделала! А я сразу и не заметила!

В итоге я убила уйму времени, пока добилась, чтобы меня включили в список для практики вместо проныры Марики. Вот только когда я пошла за подписью к декану… В общем, тот метал на меня, с ректорского благословения, громы, молнии и нелестные эпитеты. Эпитеты особенно. Но я была неумолима. Так меня тянуло… обогатиться знаниями о лекарственных растениях Шумерлинских топей!

– Вот! – с интонацией «подавись, зараза» произнес декан и поставил свою подпись под приказом.

Формально у него не было причин мне отказать, а не формально… Он пытался, честно. Но сдался. Потому как клянчить, давить на жалость, плакать и угрожать уходом – это, как оказалось, не только обязательный ритуал для женщины на пути к шубе, но и одной адептки – к полевой практике. Потому как я заявила: либо я еду на север, либо пишу заявление о переводе в Алжиррас.

И по глазам декана я видела ответ: «Ну и пиши!» – но он понимал, что в таком случае будет скандал уже с начальством: студентка, да еще четвертого курса, с девятым уровнем дара – и уйдет к конкурентам-южанам! В итоге мое угрожающее молчание перешло в беспощадное отступление декана и я смогла с легким сердцем покинуть академию. Вот только отправляться одной на ночь глядя по северному тракту вдогонку группе боевиков – идея была так себе. И в кои-то веки мой разум возобладал над девичьей дурью.

Я вылетела на метле из Йоноля, когда летнее солнце еще только-только поднималось над горизонтом, жаворонки едва просыпались, а утро еще не успело заявить о себе во всеуслышание и вылить на землю черпак молочно-розовых лучей. Мое сердце было полно рассвета и надежд. Я неслась ветром над полями, лесами, долами, озерами, то взмывая в облака, то устремляясь вниз, так что пятки однажды едва не коснулись воды в излучине реки.

Я была свободна, как никогда. И радовалась этому. А еще ждала встречи с Лисом, в красках представляя, как подлечу к нему, обниму, как он закружит меня над землёй и прошепчет ласково: «Натиша…» А мое сердце замрет, чтобы в следующий миг пуститься вскачь.

Сумка, перекинутая через плечо, от порывов ветра хлопала по бедру, плащ развевался серыми крыльями за спиной, прижатый посредине ножнами меча. Я чувствовала себя ведьмой, потому что хотелось расхохотаться. Мне все же удалось! Несмотря на все препоны ректора и волю родителей. И уже к вечеру я нагоню группу.

Этого заката я ждала. Очень. Оранжевые сумерки сменились багрянцем, тяжелым, как императорская мантия, и таким же длинным. Солнце медленно, неспешно уползало за горизонт. И лишь когда небо вызвездило, я спешилась с метлы у порога придорожной корчмы. Внутри, судя по звукам, было шумно, весело и людно.

Оставив метлу рядом с коновязью, я осторожно вошла. Гладко струганная входная дверь даже не скрипнула, без слов говоря: здешний корчмарь – человек хозяйственный, не жалеет масла для петель. Авось и места для постоя у такого приличными будут, без блох.

Меня из посетителей никто не заметил. Лишь вышибала прошелся по фигуре взглядом единственного целого глаза, меланхолично перекинул соломинку, которую жевал, из одного угла рта в другой. Но, видимо, не счел опасной. И правда, чего бояться какой-то пигалицы, когда в корчме пирует дюжина молодых магов-боевиков. Весело так пирует, с размахом.

Куратора видно не было. Не иначе как ушел уже к себе в комнату. А вот Лис оказался в центре шумной компании, заливался смехом. А на его коленях, по-хозяйски закинув руку на плечо моего жениха, сидела Марика.

Я сама не заметила, как набросила на себя полог отвода глаз. Видимо, выволочка магистра Ромирэла, раскритиковавшего накануне мою маскировку в акации, не прошла даром. Слова заклинания вспомнились сами собой.

Я замерла у входа, рядом с притолокой, и увидела, как Лис жадно, никого не стесняясь, целует Марику. Как его ладони приподнимают ее бедра, устраивая удобнее у себя на коленях, а она весенней кошкой льнет к нему.

Парочка так разошлась, что Лис задел локтем кружку с брагой, и та опрокинулась прямо на Марику. Честно, она сама опрокинулась. Я тут ни при чем. И заклинание левитации тоже.

Пассия боевика завизжала, а потом делано возмутилась, протянув:

– Ли-и-ис, ты чего? Я же мокрая теперь.

– Я щас высушу. – Боевик щелкнул пальцами. Вот только брага – не вода, испарившись, она оставила пятно и, судя по писку Марики, еще и намертво прилипла к коже.

Марика, матюгнувшись напоследок, зло потопала по лестнице на второй этаж. Судя по всему, решать проблему со штанами.

А мой жених, уже бывший, вальяжно откинулся на стену.

– Завидую я тебе, Лис, – услышала я хмельной юношеский голос. – Девки на тебя так и вешаются. Что эта, что чернявая, что кучерявая…

– Завидуешь?

– Да иди ты!

– Я-то пойду, – ухмыльнулся Лис. – На второй этаж. Там уже она штаны небось сняла… – послышалось мечтательное. – Не то что эта Натиша, которая и дать-то толком не может, – на последних словах Лис скривился.

– А что же ты тогда с ней всю весну ходил? – задал вопрос еще один боевик.

– А затем, что жена из нее неплохая получится.

– Богатая, глупая и красивая? – хохотнул кто-то с другого края стола.

– Вот! Норис меня понимает, дружище! – Лис похлопал напоказ. – Нам, бессребреникам, надо жен с умом выбирать, чтоб потом без связей и денег не куковать, – и он сам рассмеялся своей шутке.

Вот только я краем глаза заметила, как некоторые парни без слов встают из-за стола и уходят. Словно им противно слушать. А мне… мне тоже было противно. Вот только я не могла пошевелиться. Так и стояла истуканом, не видя перед собой ничего вокруг. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я отмерла.

Внутри словно что-то оборвалось. Отстраненно мелькнула мысль: не быть мне боевым магом. Те реагируют мгновенно. Боевичка на моем месте непременно устроила бы погром, ведьма – прокляла бы, а я… Я, целительница, лишь поняла: сегодня внутри меня что-то умерло. Я разочаровалась. Да, именно так. Потому как только разочарование одновременно и убивает, и рождает пустоту в душе. Обида, ревность, ненависть – после них остается что-то… Пепел, ярость. А тут абсолютно ни-че-го.

Я чувствовала себя скорлупой, внутри которой бездна. Коснись – и оболочка треснет, сомнется, проваливаясь внутрь, под давлением внешней среды. И я исчезну.

Я не помнила, как ушла из корчмы, как оседлала метлу и как летела на юг… Вроде бы даже не одни сутки провела, ухватившись за черен. Словно я боялась, что если остановлюсь хоть на миг – то все.

Как при этом я не свернула себе шею, не выгорела, не напоролась на разбойников… Для меня загадка. Вот только вывел меня из состояния оцепенения протяжный крик. Лес уже давно сменился чахлыми кустами, вот-вот норовя перейти вовсе в разнотравье.

Дорога подо мной вилась змеей. Сгущались сумерки, и на небе светила дебелая луна. А внизу, в телеге, остановившейся посреди тракта, отчаянно голосила женщина. Кричала она тем особенным криком, который может стать и началом жизни, и ее окончанием.

Вокруг суетился мужик, причитая, заламывая шапку и взывая одновременно и к богам, и к крикуше:

– Да потерпи ты чутка, Олеша, немного до колдуна осталося. Повитуха же сказала, сама не выдюжишь!

– Не могу, Микай, не могу! – схватившись за живот, вопила она. – Помираю!!!

– Да что же это, да как же ж… Олеша…. Колесо…

Только тут я заметила, что один из ободьев на телеге треснул. Теперь ясно, отчего они остановились в чистом поле.

– Ты чутка потерпи, я мигом до Животинок, щас, щас, – с этими словами он начал распрягать телегу.

Видимо, решил верхом домчать до «колдуна» – наверняка местного целителя. Я хотела уже спуститься, когда подумалось: стоит подождать, пока мужик уедет. А то с него еще станется мешать мне под руку: или в обморок хлопнется, или примет за ведьму. И я вместо того, чтобы помогать роженице, буду уклоняться от вил или дрына. Нет уж.

Выждав, пока мужик отъедет, я спустилась по спирали к земле. Олеша уже не выла, а тихонько постанывала. Весь низ ее рубахи был мокрым, деваха смотрела на мир затуманенным взглядом и уже мысленно наверняка отдала богу душу.

– Так ты рожать будешь или умирать? – деловито уточнила я, щелкая пальцами так, что по рукам пробежали всполохи дезинфицирующего заклинания.

– Ты, – вдох, чтобы набраться сил, – к-к-колдовка?! – дрожащими синими губами прошептала беременная, то ли спрашивая, то ли утверждая.

– А тебе не все ли равно?

– Дланник храмовый в проповедях не велит к колд… – начала было Олеша.

– Может, и не велит, но его тут нет. А я есть. И могу помочь.

– За-ду-шу, – шипя протянула роженица, кажется позабыв о потугах. Причем произнесла она это так, что я не поняла: то ли она мне душу в качестве товара обещает, то ли то, что придушит меня, как оклемается.

– Задушишь-задушишь, – решила заверить я, не сильно вдумываясь в смысл того, что говорю. Ибо пока беременная отвлекалась на разговор, я смогла осмотреть ее. И понять: дело дрянь.

Двойня, да еще у обоих неправильное предлежание. И, кажется, у одного еще и обвитие… Выругавшись сквозь зубы, я начала кастовать первое заклинание, чтобы освободить шею нерожденного от петли пуповины.

Повивальной практики у меня еще не случалось. Все больше были ранения, переломы, даже ассистировала при операциях, но роды… Да еще вот так – в телеге, посреди тракта, а не на кушетке, под руководством наставника.

И все же у меня получилось. Молодая мамаша была хоть и голосистой, но хотя бы брыкалась не сильно. Мимо моего уха, когда принимала первого, ее пятка только пару раз просвистела. Но я увернулась. Правда, подозреваю, не уклонись я, еще неизвестно, осталась ли бы в здравом уме, твердой памяти и без вмятины в черепе. Удар, пришедшийся в борт телеги, проломил дубовую доску.

– На вот, держи, мни, – я сунула Олеше в руку первое, что попалось, – а лягаться не смей! – сурово скомандовала я, перерезая своим мечом пуповину первого младенца. Тот горланил не хуже матушки.

Мелькнула мысль, что на такой вой наверняка вся окрестная нечисть сбежится. Но она быстро сменилась другими: надо было принимать еще одно дитя, которому уже не терпелось появиться на свет.

Второй вылетел по родовым путям пробкой из бочки. Я только руки успела подставить, как он показался. Точнее – она. Мелкая, та самая, вокруг шеи которой обвилась пуповина, попискивала не в пример слабее братца, зато на одной ноте и не переставая.

Когда же я хотела положить роженице на грудь детей, чтобы те попробовали материнского молока, а заодно помогли отделиться последу, то только тут увидела, что дала Олеше в руки… подкову. Которую та благополучно разогнула. Совсем.

Я осторожно отняла у нее железяку и приложила к груди детей. Вот только закончить с родами мне не дали. Вой – характерный, протяжный – огласил округу. Степные волкодлаки.

Они подбирались кругом. Я чуяла их приближение, как иные – дуновение ветра в тяжелом от зноя воздухе. Только этот ветер нес с собой запах смерти.

Оскаленные пасти показались из травы спустя несколько мгновений. К тому времени успела создать защитный контур, но… изрядно поистратившись на родах и так до конца и не восстановившись после сдачи зачета, я была вымотана, поэтому сомкнуть его куполом не смогла.

И все же сожгла несколько тварей, прежде чем одна, самая шустрая, перепрыгнула через марево барьера. Наука магистра Ромирэля не прошла даром. Клинок оказался в моей руке раньше, чем я успела сообразить. И кровь от перерезанной пуповины смешалась с кровью нечисти, когда я отсекла той башку.

Еще одна гадина попробовала повторить трюк товарки, но для нее барьер оказался все же высок, и она с визгом завалилась на спину, ударившись о полупрозрачную препону.

А я… я понимала, что до утра не дотяну. Да и уйдет ли стая, почуявшая кровь, на заре? Вред ли. Но дорого продать свою жизнь…

Цокот копыт, властный окрик и пульсар, рассекший тьму так, что его росчерк выжег полосу правы, а вместе с ней и парочку волкодлаков, – это последнее, что я помню перед тем, как рухнуть без сознания. Контур я держала до последнего, вычерпав себя до дна.

Пробуждение вышло не из приятных. Все тело ломило, а я сама была спелената точно младенец: одеяло, подоткнутое по периметру кровати, не давало пошевелиться.

– А… очнулась, практикантка… – протянул старческий голос. – Ну добро, добро. Ты молодец. Хоть и бестолочь, но молодец.

С этими словами он приставил к моим губам чашку с отваром. Взвар норышника. Травки своенравной и дюже вреднючей, которую не так-то просто было поймать: она так и норовила юркнуть под землю, когда до нее дотрагиваешься. А еще обладала отвратным вкусом. Зато помогала восстанавливать силы.

Я зажмурилась и сделала глоток, ожидая, что тут же вырвет. А что? Бывало. Но нет, отвар прокатился огненным комом по горлу и змеей стал угнезживаться в желудке.

Лишь на следующий день я узнала, куда я попала, а главное – к кому. Извар Бейсминский, больше известный как Извар Волна, – целитель, который чуть меньше века назад, будучи семилетним мальчишкой, сумел остановить желтый мор в городке Бейсмине. Болезнь едва не выкосила город. Целители тогда не справлялись. Улицы были полны трупов, которые не успевали закапывать. И власти приняли решение, что нужно погрузить весь город под купол по принципу: никого не впускать и не выпускать, чтобы остановить распространение заразы.

У Извара от болезни погибла вся семья. Он остался один, и тогда у юного мага не просто проснулась мета, но и сразу инициировалась. Правда, произошло это в результате магического срыва, прокатившегося по городу волной. Чистая сила буквально выжгла всю заразу окрест. А вот маг, у которого мог бы быть десятый уровень дара, почти полностью выгорел. Восстановиться до конца юный целитель так и не смог, если судить по учебникам истории целительства, то у него так и остался дар на уровне тройки. Но и с ним Извар творил чудеса, утверждая, что сила целителя не в том, каков его магический резерв, а в том, как он умеет пользоваться магией.

В общем, я угодила к великому целителю. Дюже сварливому, с ехидным характером, не терпящему возражений и не берущему практикантов. К слову, оные, практиканты, к нему ежегодно заявлялись на порог, причем пачками. От каждой академии минимум по дюжине. Ведь учиться у легендарного целителя искусству врачевания – престижно, почетно и вообще честь. А еще после такой практики выпускника оторвут с руками лучшие лекарские империи.

Вот только сам Извар, удалившийся от городской суеты в глушь, брать учеников не желал, считая всех приезжавших к нему бездарями. Разворачивал адептов на пороге. И меня бы, наверное, погнал, заявись я к нему с направным листом, увенчанным ректорской печатью. Вот только я не постучалась в его дверь, а… шла довеском к только что родившей пациентке.

– Ну и что мне с тобой делать, практикантка? – вопросил убеленный сединой чародей на исходе второго дня, когда я смогла сделать пару шагов от кровати, и даже не по стеночке – то есть почти поправилась.

Я лишь пожала плечами и предельно честно ответила:

– Может быть, ничего? А я оклемаюсь и сама, как синяк, сойду, в смысле уйду отсюда?

– «Ничего», – усмехнулся старик в бороду и огладил ее рукой. – Да чтоб ты знала, умению ничего не делать учатся всю жизнь! И многие, даже ставши привидениями, не могут постичь этой тонкой науки! Ты вот тоже, смотрю, «ничего не делала» рядом с той дурой, что с мужем-остолопом поперлась на ночь глядя через вурдалачье поле. Сразу бы за мной верхового послали. Зачем ввязалась-то? – с прищуром смотря на меня, вопросил Извар. – Тебе же за это никто не заплатил бы. Да и сейчас не заплатит. Разве что на костер предложит прогуляться. Эта Олеша, как очнулась, первое, что заявила, что ты ведьмовка. И надумала ее детей утащить. – Еще один внимательный взгляд. – Насилу тебя у животинцев отбил.

Он говорил, а сам будто чего-то ждал, искал на моем лице и… не находил.

– Животинцев? – я спросила самое глупое из всего, что могла. Но как-то мне не было особого дела, что за работу не заплатят, а из почестей могут ждать рогатины да охапки хвороста и хула.

– Ну да. А как еще звать тех, кто живет в Больших Животинках?

– А-а-а, – протянула глубокомысленно тоном «мне все ясно, но я ничего не поняла».

– Хм-м-м… Может, ты и не так безнадежна. Посредственность, конечно, та еще, ну да ладно, оставайся, пройдешь у меня свою практику, – припечатал он, даже не спрашивая, хочу ли я, собственно, у него учиться.

Извар ушел, а я… снова уснула. Лишь намного позже я поняла, что это была своеобразная проверка, которую мне устроил Учитель. Проверка на то, что для меня важно: деньги, признание или само лекарское ремесло. И я её прошла. Просто никак не отреагировав на это его «не заплатят» и «на костер».

Родителям я отписала письмо, отправив его с вестником-пустельгой. А что? Какую смогла птицу, такую и поймала, а потом еще долго втолковывала в ее птичьи мозги заклинание, куда лететь. Пернатая паршивка, привыкшая к теплым вольным степям, категорически не хотела лететь на север и норовила расцарапать мне лицо. Но все же из этой битвы я вышла победительницей.

Спустя пару дней пришел ответ родителей. А после вестники всех мастей и оперений буквально атаковали дом Извара. Преподаватели, одногруппники – всем хотелось знать, как мне удалось попасть в ученицы к известному и нелюдимому мэтру, который никого до этого не брал.

На второй дюжине посланий я психанула и написала активно любопытствующей подруге, как оно было: через постель! А что? Истинная правда! Я лежала на кровати Извара, когда он сообщил, что дозволяет мне остаться. А то, что при этом я больше напоминала зомби, с ссадинами и синяками, а магия во мне едва начала восстанавливаться, – так, мелочи, на которые не стоит обращать внимания.

После этого письма как-то резко прекратились. То ли юные адепты оказались не готовы к такому повороту, то ли их любопытство резко иссякло. И меня оставили в покое, и наконец-то можно было всецело погрузиться в практику.

У Извара действительно было чему поучиться. Небольшой уровень дара он использовал так виртуозно, как иные целители с десятым уровнем, наверное, не смогли бы. И я впитывала его знания жадно, как сфагнум – болотную воду.

Жители Больших Животинок – малой деревни, разросшейся до выселка, – звали Учителя уважительно «господин колдун». И обращались к нему не только если кто занедужит. Если расшалились волкодлаки, падеж скота случился или засуха – шли к нему, кланяясь в пояс. И даже дланник уважительно приветствовал Извара при встрече. Хотя обычно божьи служители магов на дух не переносили, считая их конкурентами.

Меня же поначалу считали ведьмой, но уже к осени в спину не плевали и даже кукишей в карманах не выворачивали. Наоборот, стали звать ученицей. Даже за глаза. Правда, прибавляя к этому эпитеты в зависимости от ситуации от «архова» до «столичная фифа».

От Лиса я получила на исходе травня гневное письмо о том, насколько я бессердечная и как могла изменить своему жениху со старым хрычом. Послание я прочитала и… сожгла.

Во мне в тот вечер, когда я увидела жениха в таверне с Марикой, что-то изменилось. Словно отрезало у меня ломоть души. А я сама начала покрываться панцирем цинизма. В этом помогал и наставник. Его ехидства и язвительности хватало на десятерых. И шпынял он меня нещадно. Я была и «криворукой», и «бестолочью», и «куда ты лезешь, дура!».

Но странное дело, я не обижалась. Хотя в столице за куда более мягкие эпитеты кого другого могла бы возненавидеть. А еще я была благодарна Учителю, что он не расспрашивал меня о личном, о том, что привело меня сюда. Словно знал все наперед.

Извар учил врачевать. Причем не только тело, но и душу, понимать причины болезни, будь она физической или магической природы. Слушать и слышать. Он ставил мне руки. Руки лекаря, а не простого адепта-целителя. Чтобы я и без магии умела чувствовать больного. Определять тремя пальцами, без сканирования утробы, как лежит плод, с первого взгляда отличать лихоманку от лихорадки и обходиться малым. И резервом, и инструментами.

Я осталась у него вместо месяца на год. Написала в деканат прошение об академическом отпуске. И мне его на удивление быстро одобрили.

Может, я осела бы в Животинках и навсегда, вдали от шумной столичной суеты. Здесь было все по-другому, и я начала понимать, почему Извар тут остался. Лекари нужны везде. Потому что и болеют люди везде. И чем та же Олеша отличается от столичной изнеженной госпожи? Лишь тем, что вокруг последней будут виться лекари, если йольская цаца решит разродиться, а простая крестьянка будет лежать в обозе одна и ждать хоть кого-нибудь, воя от боли.

Я приняла эту истину, а Животинки в ответ приняли меня. И на празднике Осеннего урожая я смеялась вместе со всеми, отхлебывая из глиняной кружки крепкого пива, хохотала над тем, как наездники, оседлав откормленных боровов, устраивают скачки, а до вестей из столицы о турнире четырех стихий, на который (неслыханное дело!) прибыли темные, мне и дела не было. Говорили что-то там про черную ведьму, которая поступила в Академию Кейгу Золотое крыло под личиной, и про дракона, умудрившегося прошляпить свою мету, но в это я и вовсе не верила.

Минула пёстрая осень, зима, за ней – шумная полноводная весна, жаркое лето, и я сообщила наставнику о своем решении остаться в Животинках. На что получила отказ!

– Ты молода, в тебе бурлит сила, Нат. Тебе суждено еще многое. Ты всегда можешь сюда вернуться. Но… Сначала закончи обучение, получи диплом и докажи, что я не зря в тебя поверил. И скажи наконец этим идиоткам из столицы, что я больше даже через постель учеников не беру! Теперь только по большой и духовной любви! – в своем напутствии наставник все же не удержался от подколки, припомнив мне «откровение» подруге, которая оказалась тем еще треплом. И теперь старика считали сластолюбцем, а меня – стервой, готовой на все.

А еще Извару стали поступать предложения пикантного толка. Но зато хоть атаковали его не массово, как ранее, когда под его дверь адепты приходили пачками, а, так сказать, разово. Самые смелые. Но я лично видела парочку отчаянных девиц на пороге. И из одежды на них были лишь сорочки столь ажурные, что показывали тела гораздо больше, чем прикрывали.

– Хорошо, – согласилась я. – А другим ученицам скажу, чтобы впредь приходили не только в неглиже, но и со своими кроватями. – Что же, за этот год я тоже научилась быть язвой.

Я вернулась в столицу, а спустя полтора года с блеском окончила академию, защитив диплом по новой, моей личной методике сращивания ран в полевых условиях. Я не только разработала ее, но и апробировала. Два года ушло на рунную составляющую манипуляции, векторы силы, само плетение и собственно заклинание. Получившиеся чары были просты, эффективны, требовали малого резерва, не сбоили при жаре, холоде, магических аномалиях, были доступны даже первокурснику, но главное – тут же были внедрены в методику хирургического лечения.

– Поздравляю, Натиша, – произнёс ректор, пожимая мне руку и вручая белый диплом с отличием, – я никогда еще не видел таких чар. В них словно каждый пасс сам в руку ложится. Тебя ждет большое будущее…

– Я просто хотела, чтобы умирало как можно меньше больных, – произнесла я, еще не зная, какое будущее мне уготовано.

5 лет спустя

– Госпожа Натиша, – целительница Вельма, всегда аккуратная и собранная, вихрем ворвалась в мой кабинет, – т-там из департамента… – Она выдохнула, схватившись за бок, который наверняка кололо от быстрого бега. – Смертника привезли. Приказ самого императора – спасти. Вас требуют.

Лишь спустя несколько мгновений из сбивчивой речи я поняла: еще один из тайной канцелярии. Их в главный императорский госпиталь привозили как по расписанию, раз в пару месяцев так точно, – агентов, скорее мертвых, чем живых, смертников, одним словом. И возвращать их с пути за грань была задачка та еще. Но никогда Вельма так не реагировала.

– Требуют, чтобы лично вы, госпожа, провели операцию.

У меня же сегодня утром был по плану обход, летучка и две назначенных операции. И тут…

– Требуют? – Я изогнула бровь.

– Д-да… там ранения, проклятья и…

Она не договорила, а я поняла: безнадёжный случай, от которого отказались целители тайного ведомства. А агент слишком ценен. Или знает то, что некромантам не выудить ни в смерть.

– Готовьте операционную, – бросила резко.

Вечером я стояла над тем, кого было проще убить, чем спасти. Операция шла весь день. Бригада целителей еле стояла на ногах. Множество ран, дюжина проклятий – пациент был все еще жив вопреки всему: логике, здравому смыслу, возможностям организма и магического резерва. Судя по всему, их все компенсировало упрямство мужчины, что лежал на операционном столе. Я впервые видела подобную силу воли.

Я же сама стояла, закусив губу и удерживая сразу и заклинания, которыми левитировала инструменты, и чары заживления, и проклятийный след, чтобы он, отделившись от тела, не утянул за собой душу за грань. А еще контролировала и работу целителя, отвечавшего за сокращения сердца, и аурника, что подпитывал оперируемого, и ассистирующих сестер, готовых в любой момент подать зажимы, тампоны, скальпели.

Операция закончилась ближе к полуночи. Лишь тогда я, завязав последний узел на шве, смогла выдохнуть.

– Перевязка. И как привезёте в палату – пять мер эликсира Уроха, две меры восстанавливающей сыворотки, три меры отвара живоглотки, смешанной с экстрактом мандрагоры, – отдала я распоряжение и вышла из операционной.

Голова кружилась, все тело ныло, но… на душе было легко. Я выиграла еще один бой в этой извечной войне целителя и смерти. Даже на миг показалось, что где-то рядом проскрежетала зубами старуха Хель.

Ан нет, не показалось, я внимательнее присмотрелась и увидела, как в углу сидит в своем черном балахоне костлявая.

Та, завидев меня, усмехнулась, перекинула косу из одной руки в другую и недовольно протянула:

– Опять ты, паразитка. А он, между прочим, моим был. У меня даже акт, подписанный, на отъём души Аэрина Ромирэля имеется. А ты, ырхова урозубка…

– И вам не хворать, госпожа Хель. – В обычном добром пожелании не было ничего крамольного, если не учитывать, кому именно я желаю здравия – Смерти.

– Ыть, зараза, знаешь толк в проклятиях, – сплюнула незваная гостья. Но мне почудилось, что в этой ее фразе скользнуло… уважение.

Впервые с Хель я столкнулась после одной из операций, когда, вычерпав резерв, едва сама не отдала богам душу. Тогда-то она ко мне и пришла. С повесткой. И несказанной радостью. Но я назло ей сумела выкарабкаться. И вот теперь мы периодически встречались с этой каргой. Иногда она уходила ни с чем. Порою, глумливо скалясь, с поживой.

Хель уже растворилась в ночи, а я все еще стояла.

– Ромирэль… – произнесла я вслух, прокатив имя на языке. Оно показалось мне горьким и сладким на вкус, как дикий мед.

А потом память услужливо подкинула мне образ преподавателя из академии. Столько лет прошло…. «Да ерунда, это не может быть он!» – подсказывал разум. Где прямолинейный бывший офицер, преподаватель академии – и где агент тайной канцелярии, да и вообще… нет, ерунда! Просто совпадение.

Любопытство, но вялое, придавленное усталостью. Лицо пациента было изувеченным, и я думала не о его красоте, а о том, как половчее срастить кости скулы, соединить сосуды и наложить швы.

Широко зевнув, поплелась к себе в кабинет. Я – аристократка, у которой было несколько особняков в столице, с бессчетным количеством спален и шикарных кроватей в оных, – опять буду спать на кушетке.

Может, и вправду, как шутила Вельма, купить спальный диван и поставить его сразу рядом с операционной?

Нет, любовники у меня были, но как-то эпизодически. И родители уже отчаялись, что я выйду замуж, ибо у меня уже есть супруг – работа. Она меня и кормит, и поит, и любит, правда – в мозг. Матушка с отцом уже согласились, и с большой охотой, на внебрачных внуков, только бы я родила. И я… я была не против. Но все некогда. Да и отца для своего ребенка нужно выбирать тщательно. Все же наследственность – великое дело.

Фыркнула своим мыслям. О чем только не начнет думать уставший мозг, когда тело вымотано до предела. Спать я легла на кушетке, прямо в халате. А вот утро началось с крика.

Я с трудом открыла глаза. И лишь спустя пару мгновений поняла: вопит одна из сестер-целительниц. А когда наконец-то проснулась, то смогла понять и по какой причине. Голосила она во всю мощь легких, чтобы мат одного из пациентов не перешел в предсмертный вздох.

А все оттого, что мой вчерашний пациент оказался очень резвым. А еще – редким. Я бы даже сказала, редкостным. Идиотом. И рвался – нет, не до утки (если бы!), зов природы еще можно оправдать, а до подвигов. Дескать, он требует какого-то Никориса Орха. А если мы не позовем, он отправится к нему сам. Вот прям в повязках.

Я, поняв, что еще немного – и все мои труды пойдут насмарку, так и рванула. Не причесавшись, не поправив помятого за ночь платья, не умывшись. Наверняка с заспанными глазами и отпечатком валика кушетки на скуле. Плевать!

Влетела в палату разъярённой фурией и застала картину: этот… недомумифицированный командовал! На моей территории! Причем ладно бы своими подчиненными. Так нет же! Сестрами-целительницами. И даже мной попытался.

– Помоги мне подняться, – прозвучало приказное из-под вороха бинтов.

У меня дернулся глаз.

– Я помогу… – многообещающе начала я и, сделав паузу, добавила: – …спуститься, – прошипела, уже наклоняясь над этим психом. Причем положила руки так, что они намертво прижали одеяло с обеих сторон от тела больного. – И с небес на землю, в Бездну, и даже за грань провожу, если жить надоело!

Пациент замер.

И не от моей гневной отповеди. Нет. Слова этому психу были что шкуре дракона снежок. Просто у меня кроме голосовых связок еще и силовые методы воздействия были.

Ведь целитель должен не только уметь рассечь скальпелем рану так, чтобы лезвие разрезало верхний слой, не потревожив нижний (хотя и расстояние между ними может быть тоньше волоса), но еще и иметь в руках силу, чтобы удержать ту же роженицу, когда она во время потуг может и кочергу узлом завязать. Нечаянно так. Или тролля, на которого не действуют обезболивающие заклинания, а ногу ампутировать нужно…

Хотя да, для тех, кто знал меня лишь вне работы, Натиша Мейрис была созданием хрупким. Внешне – так точно.

– Я, значит, почти сутки, – тут, правда, слегка преувеличила, но самую малость, – над ним в операционной стою, по кусочкам собираю, хотя было бы проще тебя Хель отдать, чем вылечить. А он, едва очнулся, задумал удрать! – Я кипела от гнева.

В ответ на меня, через щель бинтов, смотрели внимательно. Заинтересованно так. Но… ни капли, ни толики… ни зачатка раскаяния в этом взгляде не было.

– Мне сказали, что меня врачевал легендарный целитель Мейрис… – наконец раздалось из-под повязок. – Но я не думал, что лекарь столь молод и что он… женщ… то есть вы, – в голосе ненормального больного прорезалось удивление и… уважение.

– Шовинист, – отчеканила я, впрочем не убирая рук от кровати. Перепалка взбодрила меня не хуже чашки крепкого кофе. Спать не хотелось. А вот мстить… – И раз уж вам так не терпится покинуть лечебницу, то приступим, собственно, к процессу целительства. И для начала сменим повязки.

Следующий удар колокола ознаменовался тихим шипением сквозь зубы. Пациент мужественно терпел. Но ровно до того момента, пока дверь не распахнулась и с порога, без всякого приветствия, не прозвучал приказ:

– Мне нужно допросить агента. Покиньте помещение!

Я обернулась к посетителю с единственным желанием – убивать! Раскомандовались тут. А вот чего не ожидала, так это какого-то спокойного и даже ехидного комментария:

– Это вы зря… – протянул с койки мой недавно собранный пациент. – Капитан Форс, советую вам выйти, зайти и ВЕЖЛИВО попросить у магистра Мейрис разрешения.

На забинтованного с удивлением уставились все. Даже я. И он в абсолютной тишине продолжил:

– Иначе она вас сейчас размажет. Да не по стенке, а по хлебной корочке. А потом закусит. – И в довершение своей речи этот… этот – у меня даже слов приличных, да и неприличных тоже, для пациента не нашлось – закончил: – Меня вот уже размазала.

Удивительно, но вломившийся без стука агент струхнул. И действительно вышел за дверь, чтобы через миг очень осторожно в нее постучаться.

Я оставила агентов наедине. Как бы ни была зла, но дела огромной важности, срочности, секретности, и вообще гостайны, – это не то, с чем стоит шутить.

Правда, «побеседовать» затянулось у посетителя надолго. За это время я смогла совершить обход, сделать назначения и немного отдохнуть перед плановой операцией. Одной из тех двух, вчерашних, что пришлось отложить.

И только в обед вспомнила: вообще-то у меня сегодня выходной! Об оном я удачно забыла и пробыла бы в неведении до вечера, если бы вестник настойчиво не стал ломиться ко мне в окно с письмом от матушки.

Родительница в десятый раз напоминала о том, что я обещала сегодня быть на светском приеме. Причем это самое мое обещание выбивалось несколько месяцев угрозами, шантажом и одним талантливо разыгранным сердечным приступом. Правда, его я быстро раскусила, чем очень расстроила лэриссу Мейрис.

– Ты все же аристократка, а не простолюдинка! Твой статус обязывает тебя хотя бы изредка появляться в свете! – вспомнила я слова матери. Говоря это, родительница заламывала руки.

– А мой долг целителя обязывает меня появляться в лечебнице, – парировала я.

– А твой долг как дочери – подарить мне внуков, – отринув всякий этикет, в лоб заявила мать.

– Значит, тебе стоит завести еще одну дочь, – я вспылила.

И самое удивительное, что на это мать как-то сникла и, опускаясь в кресло, печально произнесла:

– Может, зря мы с отцом так противились тому адепту… Лисинору, кажется. Я бы сейчас нянчила внуков.

Я так и не сказала родителям, почему решила отказаться от помолвки. И вообще, окружающие считали, что я карьеристка, которая ради практики у легендарного магистра пошла на все. В общем, стерва. Даже сам бывший так считал. И быстренько женился на Марике. Хоть у той приданое было и поменьше, но все же не простолюдинка. Ныне семейство Бокр здравствовало, плодилось и размножалось.

Марика так и не окончила академию, забеременев на последнем курсе. За прошедшие годы она раздобрела, оплыла. Лис гулял от нее напропалую, влезал во все большие долги, прокутив ее приданое, но она, казалось, этого не замечала, растворившись в детях. А ведь это могло бы стать моей судьбой. Б-р-р.

Сейчас я не могла себя помыслить без своей профессии, без свободы, без всего того, что было моей сутью. Если ради этого придется поступиться браком – я готова. Но мать… она просто так не сдастся. Ей нужны внуки. Хотя бы внучка. Одна.

А может, и вправду найти приличного лэра и забеременеть? Эта мысль уже не первый раз приходила мне в голову, и… Признаться, я и сама хотела качать на руках своего ребенка. Уже ведь не юница… вот только где взять этого… приличного? Я сутками на работе. Да, любовники у меня были, но то для тела, а не для дела. В постели провести ночь – прекрасно. А вот чтобы ребенок получил в наследство паршивый характер отца или родовое проклятье, что передается по крови… Нет, такого счастья не хотелось.

Хотя… Усмехнулась невесело: у меня же этих кандидатов в отцы – половина больницы. И о состоянии их здоровья все известно, и о проклятиях. Вот, к примеру, сегодняшний какой живучий! Отличные физические данные. К тому же агентов проверяют не только на психическое здоровье, но и на склонность к стяжательству, авантюрам. Такой тщательной проверки жениху ни одна сваха не устроит. А что до внешности: вот заживут шрамы, можно будет и лицо оценить… Я замотала головой! Все же какая чушь порой приходит!

Притянула к себе лист бумаги, чтобы написать матушке ответ: дескать, я не могу сегодня явиться. Работа, срочный вызов… Но подумала, что с родительницы станется в таком случае лично заявиться в лечебницу и проверить, так ли у меня много всего, как я отписалась.

Рука вместо этого сама вывела: «Сегодня не могу. Работаю над твоими внуками. Просьба не мешать». Прочитала и поняла: это идеальный предлог! Хотя для лэриссы и возмутительный. Впрочем, у меня и так была сомнительная репутация для аристократки. Но зато мать точно не побеспокоит. И я с легким сердцем отправила вестника. А сама пошла на операцию.

Лишь к вечеру я освободилась. И решила проведать утреннего пациента. Что же… он оказался не только живучим, но и с отличной регенерацией. Обычно для заживления швов даже с эликсирами и чарами требовалось несколько суток. А на этом заживало лучше, чем на тролле. И даром что полуэльф.

Снимая с груди фиксаж, я с задумчивым видом разглядывала свежий рубец. Не удержалась и спросила:

– А мы нигде не встречались?

– Обычно это говорят, глядя не в район пояса, – послышалось насмешливое. Лицо больного было все еще в бинтах. – Но я тебя вспомнил. Как не вспомнить единственную адептку, которая напрочь завалила зачет, но все же его получила.

В груди отчего-то екнуло. Рука на миг замерла, сжимая бинт. Все-таки это именно тот самый Ромирэль. А я еще думала: возможно ли такое? И решила: совпадение. Все же Ромирэль – имя среди остроухих распространённое. Но это был он. Полуэльф, который, сам того не желая, изменил мою жизнь. С его легкой подписи я получила зачёт и отправилась на практику. И увидела бывшего в его истинном свете, разочаровалась, умерла, родилась заново, встретила Учителя… Как бы оно все было, не поставь он мне тот зачет.

– А вы с нашей последней встречи, – Ромирэль сбился, отчего-то пристально вглядываясь в мое лицо, – изменились. Хотя целеустремленность все та же.

– Вы тоже изменились, – справившись с мгновением растерянности, отозвалась я. – В последнюю нашу встречу были не столь продырявлены. И вообще, выглядели приличным полуэльфом, строгим преподавателем, героем войны, за которым бегала вся женская половина академии…

– Но так и не догнала, – Ромирэль произнес так, словно это была его самая большая победа.

– Именно поэтому, когда я вернулась на учебу, вас уже не было среди преподавателей? Удра… уволились? – я исправилась в последний момент, мельком взглянула на собеседника, не обиделся ли, и… провалилась в его взгляде.

Кажется, только сейчас я начала понимать тех, кто влюблялся в Ромирэля. Даже лежа в бинтах, когда из лица была видна одна щель глаз, он был притягательным. Потому что он был способен на поступки, а значит – и обречен быть любимым. Об этом я думала, меняя повязки, накладывая заклинания на свежие шрамы, и… чувствовала на себе взгляд Ромирэля.

– Приподнимитесь, обопритесь на подушки. Сейчас посмотрим, что у вас с лицом… – Я попыталсь не подать виду.

Снимала я повязки осторожно, стараясь не потревожить только-только зарубцевавшиеся раны. Шрам, что пересекал скулу полуэльфа, – он наверняка останется навсегда. Тонкой нитью. Но даже сейчас я могла сказать: он не будет его портить. А вот та гематома во всю щеку – сойдет.

Я уже хотела отнять руку от его лица, когда Ромирель поймал мою ладонь в свои пальцы. Легкое прикосновение, от которого меня словно прошило разрядом. Наши взгляды встретились. Открыто, отчаянно, чтобы больше не отпустить.

– Натиша, – прошептал Ромирэль спустя вечность мига, – спасибо.

Я уже было хотела умилиться, но следующая фраза испортила все впечатление о полуэльфе:

– Но за утро извиняться и не подумаю… Я давал клятву, присягал императору и… Это важнее любых лекарских предписаний.

Мне так и захотелось огреть этого самонадеянного остроухого по темечку. Останавливало только то, что потом самой придется его лечить еще и от шишки. Но соблазн был велик. Очень. И плевать, что он в прошлом мой преподаватель. Ныне же этот на всю голову героический тип – мой пациент. И вдохнула. Выдохнула. Успокоилась. Почти. И следующую фразу произнесла даже без жажды членовредительства:

– Я понимаю, – сквозь зубы прошипела я. – А сейчас я дам вам успокоительную настойку для глубокого восстанавливающего сна. Она действует практически мгновенно.

– Мгновенно – это хорошо, – мне показалось, что в голосе полуэльфа скользнула грусть.

– Да, буквально несколько ударов сердца – и вы отойдете в страну грез, – подтвердила я. – Я даже могу побыть с вами, если боитесь засыпать в одиночестве, – не удержалась от подколки.

А этот полуэльф возьми да и согласись!

– Побудьте.

Накапала ровно две меры настойки, напоила несносного больного и начала ждать. Правда, делать это в абсолютном молчании было странно.

Не знаю, кто первым заговорил. Он? Я? Ромирэль припомнил тот злополучный зачет, признался, что не был преподавателем, а выполнял в академии задание (правда, так и не сказал какое). Я в шутку посетовала, что везде обман и даже учителей в академии подсовывают ненастоящих… Настойка не действовала на удивление долго. Все же сопротивляемость у полуэльфа оказалась феноменальной.

Он уснул. А я так и осталась сидящей в кресле, рядом с кроватью. Побарабанила пальцами по постели.

Ночь – время раздумий. Медленных, неспешных. Ночь – привратник у двери воспоминаний. Семь лет. За это время я полностью изменилась. Все могло быть совсем иначе, не получи я тот зачет, злополучный и счастливый одновременно.

Спавший на постели даже и не подозревал, как когда-то, поставив всего одну подпись, изменил мою жизнь. И ведь Ромирэль был не императором, а простым преподавателем. И то, как выяснилось, подсадным!

Луна полноправно заглядывало в окно, озаряя палату беспокойным, давящим, тяжелым светом, вдоволь разбавленным мраком, и наводя на беспокойные мысли. Магический светляк уже давно прогорел. Пора было уходить. На сегодня выходной день, обернувшийся рабочим, закончен.

Я встала, чтоб задернуть шторы, и услышала стон. Полуэльф заметался на простынях и, шипя сквозь зубы, выгнулся дугой. Я подбежала. Тронула, пытаясь зафиксировать его, чтобы не потревожил раны. Попыталась разбудить без заклинаний. Но Ромирэль и не думал приходить в сознание.

Быстро просканировала: это было не проклятие, не наведенные чары, не последствия ранений. Кошмары. Сон, глубокий, как омут, липкий, не желающий отпускать, – Ромирэль увяз в нем.

Был вариант применить заклинание пробуждения, но оно отразится на только что стянувшихся ранах. Они могут разойтись, и… не хотелось кровотечения. Особенно внутреннего. Но и оставлять его вот так, мечущимся по постели… Моя рука легла к нему на лоб. Губы зашептали слова успокоения, и… такого исхода я не ожидала.

Ромирэль, не приходя в сознание, сгреб меня, как плюшевого медведя, прижав к себе. Причем сильно. Больной-больной, а из его объятий я вырваться так и не смогла. Пришлось смириться. А полуэльф, на удивление, затих. Но меня так и не отпустил.

Я еще пару раз попробовала отстраниться, а потом решила: полежу немного. Ромирэль успокоится, его хватка ослабнет, и я выскользну. Но… сама не заметила, как задремала. И сон у меня, после двух суток дремы урывками, вышел глубоким, как после трех мер успокаивающей настойки.

Утро мы встретили в одной постели. Причем я думала, что мне снится сон. Приятный, будоражащий и далеко не целомудренный. Грезилось, что меня целовали. Горячо, страстно, лишая воздуха, разжигая внутри пожар. И я, думая, что все это не в реальности, льнула, отвечала, растворялась в нежных руках, отдавалась требовательным губам.

Его рык. Мой стон. Тяжесть его тела и напор. Моя задранная юбка и предвкушение. Осознание того, что это не сон, пришло со звоном стекла: я махнула рукой и сшибла с прикроватного столика пузырек с лекарством.

Я распахнула глаза, чтобы встретиться с ошалелым взглядом Ромирэля. И… если я думала, что он остановится, отпрянет, то нет… Держал так же крепко, как и ночью. И тем страннее прозвучал вопрос:

– Что ты здесь делаешь?

Ну да, выкать девице, к которой у тебя самые твердые намерения и которая буквально пару мгновений назад страстно отвечала на твои поцелуи, странно.

– Стоически терплю домогательства, – ничтоже сумняшеся ответила я.

Тут же стоически терпеть стало нечего. Руки полуэльфа наконец разжались, так что я могла высвободиться.

– А до этого? – прищурившись, уточнил Ромирэль.

– А до этого у вас… тебя, – я решила тоже перейти на ты, – был кошмар, ты не просыпался, а когда я попыталась успокоить – захватил в плен. Ты вообще часто девушек, проходящих мимо твоей кровати, хватаешь и тащишь к себе?

– Вообще-то, ты первая, – кристально честно ответил пациент.

Я глянула в его светлые чистые глаза и… сильно так усомнилась. Я вспомнила толпы адепток, которые пытались подстроить все так, чтобы у преподавателя не было иного выхода, кроме как жениться. Но все потерпели поражение.

– Не больно-то и хотелось… – фыркнула я.

И именно в этот момент дверь в палату распахнулась. Утренний обход подкрался незаметно. Во всех смыслах этого слова. Я думала, что у меня есть время, чтобы встать, привести себя в порядок, и вообще, накинуть отвод глаз и незаметно уйти. Но молоденькая сестра-целительница не иначе как решила проявить рвение и навестить пациента. В весьма откровенном халатике навестить, и тут… упс в моем лице.

Нас так и застали – в одной постели. Сестра ойкнула, прикрыла дверь, но… я была уверена: уже к обеду весь целительский корпус будет знать, с кем я провела ночь.

Полуэльф помрачнел. Я же встала, одернула юбку и произнесла:

– Не стоит. Моя репутация была скомпрометирована почти семь лет назад, на полевой практике. Поверь, ее одна ночь в стенах лазарета не опорочит сильнее.

Ромирэль стал похож на грозовую тучу. Я же сочла, что лучшее – удалиться. Вот только произошедшее в палате не шло из головы. Воспоминания о «сне» будоражили, и, когда вечером я легла спать, мне снова пригрезился этот полуэльф. Чтоб его!

Вот только утром в лечебнице меня ждал сюрприз – оказалось, что этот недобитый… сбежал. Вернее, его увезли. В лечебницу при тайной канцелярии. Дескать, жизни агента ничего не угрожает, и мы его забираем. Я даже не знала, злиться мне или радоваться.

Но Ромирэль никак не шел у меня из головы. А еще эти шепотки за спиной. Раньше я не обращала на них внимания, но сейчас они стали раздражать.

А спустя седмицу это и случилось. Я вроде бы случайно столкнулась с Ромирэлем. На улице, когда возвращалась из лечебницы. Приветствие, обмен любезностями, благодарность за исцеление, и… сама не заметила, как уже иду под руку с полуэльфом, а он провожает меня до дома.

А на следующее утро – букет цветов. Скромных фиалок. Без подписи. Но я почему-то была уверена, что это Ромирэль.

И на следующий день еще одна «нечаянная» встреча. И еще.

Я не выдержала и спросила в лоб:

– Ты меня преследуешь?

– Пытаюсь понять, как за тобой ухаживать, – так же без обиняков ответил Ромирэль.

– Зачем? Вокруг же полно лэрисс, готовых броситься в объятья, стоит только тебе улыбнуться.

– Но вспоминаю я о той, которая дважды отказала. – Он так выразительно на меня посмотрел, что не осталось сомнений, о ком идет речь.

– Когда это я успела? – Вскинула бровь.

– «Не больно-то и хотелось», «замуж, но не за вас», – иронично процитировал полуэльф.

Первую фразу я помнила преотлично. И она не была отказом, а так… Маленькой ложью во имя девичьей гордости. Вот вторая…

– Не припомню, чтобы у нас хоть раз речь шла о замужестве.

– Ну как же… Кусты акации, адептка, извиваетесь на земле… – Он сделал паузу и усмехнулся: – С зачеткой в зубах, выползая из-под веток…

Мои щеки помимо воли порозовели. Потому как бархатистый голос придал, казалось, невинной ситуации пикантные ноты. И я разозлилась, в первую очередь на себя. Я уже давно не девочка-первокурсница. А игра в провокации… В нее можно играть вместе.

Я сделала шаг. Так, что мы оказались возмутительно близко.

– И это говорит тот, кто еще недавно целовал невинную… – споткнулась, вспомнив о бывших любовниках, и поправилась: – Почти невинную девушку на больничной койке? Соблазнял? Компрометировал…

– Видимо, не докомпрометировал до конца, – голос полуэльфа стал враз хриплым.

Впрочем, как и мой. Видимо, он тоже вспомнил то утро в красках. Кто первый и кого поцеловал – я не знаю. Просто в этот момент я поняла, что нужно спешить жить, любить, касаться губами губ тех, кто нравится. И главное – не лгать себе. Потому что неизвестно, сколько нам обоим осталось. Я не была наивной и понимала, что Ромирэль рискует жизнью. Постоянно. И в этот раз ему повезло. Я смогла его спасти, а в следующий?

И мне захотелось оставить о нем воспоминания. Порыв усталой души, которая встретила родную душу.

Наш роман вспыхнул ярким осенним костром. Он был с запахом вишни и корицы, кружил пестрыми кленовыми листьями пряной ночи. Порою Ромирэль исчезал по долгу службы, мог пропадать несколько седмиц, но всегда возвращался. А я… сама не заметила, как начала его ждать. Скучать по его взгляду. Только он мог смотреть на меня так. По-особенному. Даже когда мы не одни.

Раннюю осень сменили моросящие дожди, а за ними пришла и зима. И в одну из вьюжных ночей, нежась в крепких объятиях, вычерчивая пальцем узор шрамов, которые я знала как никто, вдруг услышала простое и обыденное:

– Выходи за меня замуж.

Моя рука замерла на миг. Это в двадцать лет девушки хотят выйти замуж. А в двадцать семь… тоже. Но гораздо больше – другого. Чтобы рядом был тот, кто тебя поймет, поддержит. А еще мне хотелось ребенка. Наверное, поэтому я вместо пресловутого «да» выпалила:

– Сначала ребёнок, а потом может быть и свадьба.

И в ответ я услышала обреченное:

– Я знал, что с тобой будет непросто. Но не настолько же… Нати, я хочу семью. Нормальную. Я люблю тебя и хочу быть всегда рядом.

– Я тоже и люблю, и хочу.

– Так ответь «да», – не выдержал Ромирэль.

– А без брака никак? – с надеждой уточнила я.

Для меня замужество было синонимом тюрьмы. Я видела многих талантливых чародеек, которым пришлось поступиться ради семьи любимым делом, и… не могла представить себя без работы. Без лекарского крыла…

Именно это и выпалила полуэльфу. А он… понял. Потому что сам был таким же. И больше о браке не спрашивал. До следующего дня.

А вечером, на семейном ужине, на который мать меня буквально вытребовала, я узнала, что у Ромирэля с отцом был серьезный разговор. Если вкратце, то полуэльф ничтоже сумняшеся заявил, что он меня скомпрометировал, обесчестил и теперь, как честный человек, точнее полуэльф, просто обязан на мне жениться.

Отец, мрачный как туча, узнав, что «обесчещивали» меня несколько месяцев подряд, по этому поводу ответил решительным… согласием. Матушка же радостно причитала: «Наконец-то». А я… чувствовала себя отвратно. Мне не нравилось в этом семейном вечере решительно все. Бесил яркий свет ламп, запахи, еда. Хотя… к еде у меня в последнюю пару седмиц в целом был ряд претензий. Но к Ромирэлю – этому демонову стратегу, шпиону и расчетливому паразиту, решившему заручиться в брачной операции поддержкой моих родных, – претензий было куда больше.

Высказать их хотелось немедленно. Но, увы, этого не получилось. Его вызвали по службе. Опять. И я продолжала кипеть всю седмицу. Причем злилась на Ромирэля аж до тошноты по утрам: сговориться с отцом и мамой за моей спиной! А на работе, как назло, началась масштабная проверка. И еще зимняя вспышка чахотки, из-за чего палаты оказались забиты. Я закрутилась на работе, спала урывками и, лишь когда меня в очередной раз затошнило на глазах у Вельмы, я вдруг услышала: «Натиша, а ты случаем не беременна?», – то прозрела.

Осторожно прикоснулась рукой к животу и поняла… Я, одна из лучших целительниц империи, отличный диагност… проворонила собственную беременность. Подсчитала и оказалось, что, когда ставила полуэльфу ультиматум: сначала дети, потом брак, – уже была в положении.

Ромирэль появился через седмицу. Серьезный, напряженный, с брачным браслетом в руках. И официально попросил моей руки. Я ответила согласием.

И лишь потом поняла: остроухий знал, что я беременна. Еще в ту ночь, когда сделал мне предложение. И когда я обвинительно ткнула пальцем в его в грудь, обличая коварный план, он признался:

– Нати! Я никогда, в самом кошмарном сне не мог помыслить, на что мне придётся пойти, чтобы заполучить любимую женщину в жены.

– Учти, и это только начало, – предупреждающе произнесла я в надежде: может, он все же одумается?

Ха! Наивная. Ромирэль, надев мне на руку брачный браслет и отведя к алтарю, на этом не остановился.

И спустя несколько лет у малыша Ворока появились две сестренки. А через три года – еще и братик. А я… я не возражала. Потому что брак с тем, кого любишь ты и кто любит тебя, никогда не будет тюрьмой. Ромирэль понимал, что я не мыслю себя без работы, и дал мне свободу, не пытаясь во мне ничего изменить… Ну, кроме фамилии.

Content

Надежда Мамаева
Охота за зачетом