Кэролайн Грэм

Пока смерть не разлучит нас

Просто наслаждение, оторваться невозможно.

Woman's Realm

Трудно перехвалить.

The Sunday Times

Множество превосходных зарисовок человеческих типов… диалоги живые и убедительные.

Independent

Кэролайн Грэм обладает талантом изображать своих самобытных героев как живых и вместе с тем нагнетать страх и перемежать его юмором, и все это кружится в умопомрачительной пляске смерти.

The Sunday Times

Благодаря живому и остроумному слогу повествование движется без малейшей запинки… очень впечатляющий сюжет.

Birmingham Post

Каждый найдет в этом первоклассном детективном романе что-нибудь для себя.

Sunday Telegraph

Довольно иронично, но притягательно.

Publishers Weekly

Прекрасный детективный сюжет, мастерски разработанный.

Manchester Evening News

Такое стоит отведать.

Вэл Макдермид, шотландская писательница, автор детективных романов

Книги Кэролайн Грэм не только отличные детективы, но и просто отличная литература.

Джули Бёрчилл, британская писательница

Постоянно возрастающее напряжение… множество живых сцен, колоритных персонажей и увлекательных сюжетных поворотов.

Mail on Sunday

Детектив, которым гордилась бы Агата Кристи… Превосходно написанный криминальный роман.

The Times

Динамично, напряженно и крайне захватывающе.

The Times Literary Supplement

Очень увлекательный детектив, пронизанный остроумием, словно солнечными лучами… не пропустите эту книгу.

Family Circle

ДЕТЕКТИВЫ КЭРОЛАЙН ГРЭМ

Расследования старшего инспектора Барнаби

Убийства в Бэджерс-Дрифте

Смерть лицедея

Смерть под маской

Написано кровью

Пока смерть не разлучит нас

Там, где нет места злу

Призрак из машины

Другие романы

Убийство в Мэдингли-Грэндж

Зависть незнакомца

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС

Моим друзьям Лили и Невиллу Армстронг

Драматург в этом доме есть Смерть.

Аскетичен, суров его стиль.

У. А. Фэнторп. Ридж-хаус

Глава первая

Симона Холлингсворт исчезла в четверг шестого июня. Можно сказать, что день для этого она выбрала просто восхитительный. Теплый ветерок веял с небес, столь чистых и сияющих, что они казались почти прозрачными. Пышно цвели живые изгороди. Луговые зайцы и кролики резвились и кувыркались просто от избытка жизненных сил, как и положено юным созданиям, еще не ведающим, что припас для них мир.

Первой непорядок в переулке Святого Чеда приметила престарелая миссис Молфри, семенившая мимо соседского дома с письмом по дороге к почтовому ящику. Сара Лоусон, прижимая к груди огромную картонную коробку, безуспешно пыталась ногой распахнуть изнутри калитку Холлингсвортов.

— Давайте я вам помогу, — предложила миссис Молфри.

— Я сама справлюсь, вы только придержите калитку.

— Тяжеленная, похоже, — заметила миссис Молфри, имея в виду коробку, и отодвинула фигурную, кованую и золоченую, щеколду. — Что у вас там?

— Стеклянные банки с откидной крышкой. Под домашние заготовки. Для моего прилавка на приходской ярмарке.

Дальше они двинулись вместе. Миссис Молфри была уже очень стара, и потому Сара старалась идти втрое медленнее обычного. Часы на старинной церковной башне, сложенной из дикого камня, пробили три.

— Симона пригласила меня на чай, а сама, похоже, куда-то вышла. Оставила для меня эту коробку на ступеньках в патио.

— Как странно. Это на нее не похоже.

— Не могу сказать, что я расстроена. — Сара, пыхтя, поудобнее перехватила тяжелую коробку. — К ней придешь — считай, час потеряешь.

— Наверное, бедняжке здесь очень одиноко.

— А кто в этом виноват?

Они остановились возле «Лавров», коттеджа Сары. Здесь в услугах миссис Молфри не было нужды. Калитка, едва державшаяся на одной петле, стояла нараспашку. В деревне скрепя сердце мирились с этой вопиющей неряшливостью. Сара слыла натурой художественной, а значит, заслуживала известного снисхождения.

— Далеко отлучиться Симона не могла. Она же без машины. Наверняка вот-вот появится. В пять — репетиция у звонарей.

— Так это ее последнее увлечение? — рассмеялась Сара. — Полагаю, все остальное она уже перепробовала.

— А ваши занятия она больше не посещает?

Сара опустила на землю коробку и, доставая ключ из кармана юбки, сказала:

— Нет. Пару недель походила, а потом заскучала.

Миссис Молфри опустила в почтовый ящик свое письмо и двинулась в обратный путь, размышляя о том, что Симона, кажется, и вправду перепробовала почти все, чем можно себя развлечь в здешнем захолустье.

Холлингсворты поселились в коттедже «Соловушки» немногим более года назад. Большинство новоселов спешило уразуметь, оценить и принять умом и сердцем все мелочи сельской жизни, едва только скрывался из виду привезший их мебель фургон, Алан же Холлингсворт ни разу не обнаружил ни малейшего интереса ни к здешним местам, ни к людям.

Местные видели его лишь мельком, когда он, помахав на прощанье женушке, залезал в серебристо-черную «ауди», которая, хрустя гравием, резко срывалась с места. Или же много часов спустя — у Алана был собственный бизнес, и трудиться ему приходилось с утра до ночи, когда его машина плавно подкатывала к дому и он приветствовал жену поцелуем.

Симона неизменно появлялась в дверях, стоило хлопнуть дверце автомобиля, словно день-деньской с тайного наблюдательного пункта следила за дорогой, дабы ее господину и повелителю не пришлось и секунды ждать теплого приема и привета. Готовясь принять поцелуй, Симона всегда привставала на цыпочки, кокетливо отведя назад одну ножку, как героини в фильмах сороковых годов.

Располагая уймой свободного времени, миссис Холлингсворт, в противоположность супругу, пыталась как-то вписаться в сельскую жизнь. Выбор, по правде говоря, был не ахти. «Женский институт»[1], кружок вышивания, клуб любителей игры в шары[2], общество виноделов и — для совсем уж отчаявшихся — приходской совет во главе с женой викария.

Пару раз миссис Холлингсворт посещала занятия в «Женском институте». Терпеливо высидела лекцию о «хлебных куколках», кельтских куклах-оберегах, связанных из колосьев. Даже не задремала во время показа слайдов на другой лекции, об открытиях ботаника Джона Традесканта[3]. Вместе с прочими аплодировала победительнице захватывающего конкурса передников и отведала кусочек лимонного кекса, пропитанного мадерой.

На робкие попытки хоть что-то разузнать о ее прошлом и настоящем она отвечала с готовностью, но как-то невнятно: ни слова по существу, а придраться вроде бы не к чему.

На третьем занятии (угостите друзей тюдоровским поссетом[4]) она позевывала и со вздохом деликатно отклонила предложение остаться на чай и насладиться кексами «бабочка» (макушку срезать, разделить пополам и уложить в виде крыльев на «шапочку» из лимонного заварного крема).

Затем настала очередь шаров. Секретарь клуба полковник Ваймс-Форсайт от ужаса чуть не лишился чувств, с выпученными глазами наблюдая за тем, как высоченные и тонкие, будто ножки бокалов, каблуки безжалостно пробивают атласную гладь зеленой лужайки. От вступления в клуб Симону удалось отговорить без особых усилий (там собиралось одно старье).

Общество виноделов и собиравшийся по вечерам приходской совет не удостоились посещения миссис Холлингсворт. Не дождались ее и в вышивальном кружке, хотя Кабби Доулиш собственноручно опустил в почтовую щель на дверях «Соловушек» прелестный иллюстрированный буклет с указанием времени занятий.

Что же касается самого простого и, безусловно, самого приятного способа знакомства с местной публикой, а именно посещения «Козы и свистка», то, по общему мнению, от визита в паб Симону удерживала либо робость, либо желание соблюсти некие приличия.

Большинство обосновавшихся в округе новоселов, не дожидаясь особого приглашения, первым делом заваливались именно туда. Встав у стойки и утвердив стопу на тянущейся понизу полированной перекладине, они заказывали пинту лучшего хозяйского пива и при первом удобном случае вставляли словечко в разговор, таким образом с ходу заводя друзей. Неизменно встречая самый сердечный прием, они возвращались домой в полном убеждении, что только в сельской местности люди сохраняют пока живой интерес к ближнему.

Многие из них еще долгие дни пребывали в подобном счастливом заблуждении, не подозревая, что интерес этот порожден отупляющей скукой от лицезрения изо дня в день одних и тех же давно знакомых физиономий. Они даже не замечали, что в какой-то момент им самим становилось смертельно скучно.

Последним увлечением миссис Холлингсворт, как мы имели случай упомянуть, была колокольная музыка. Она уже успела посетить целых шесть репетиций и вроде бы бросать не собиралась, хотя частенько запаздывала. Поэтому, когда она не появилась в пять тридцать, это никого особенно не удивило и не обеспокоило.

Викарий, преподобный Брим, рассеянно прислушиваясь к шагам в ожидании ее прихода, складывал аккуратной стопочкой брошюрки с духовными наставлениями, набранными на лэптопе его супругой. Цена была скромная, всего пятьдесят пенсов, и брошюрки хорошо разбирали. Полную сумму платили далеко не все, но около половины посетителей все же сколько-то оставляли в коробке для пожертвований.

Приковыляла миссис Молфри. Извинившись за опоздание, она быстро произвела подсчет голов и произнесла:

— Стало быть, она так и не вернулась? Симона?

Уяснив, с чем связан ее вопрос, викарий решил больше не ждать, и все потянулись к канатам.

На следующий день им предстояло играть во время погребальной службы. Обычно она сопровождалась гулким звоном, протяжным и торжественным, однако в данном случае скорбящие захотели, чтобы при прощании прозвучала мелодия детской песенки про лимоны-апельсины, которую так любил дорогой усопший. Звонарям-любителям из Фосетт-Грина ее переложение для колоколов не было знакомо, но викарий ее знал и расписал каждому его тему на отдельной карточке. Это была их третья репетиция.

Викарий сам заменил недостающего члена команды и принялся ритмично раскачивать колокол. Вдох-выдох, вдох-выдох; вытянутые руки напряжены до предела. Ноги в удобных башмаках с эластичными вставками по бокам переступают с носка на пятку. Синяя с белым и красным шершавая пеньковая веревка скользит между пальцами…

Стоявшая рядом с викарием крошечная миссис Молфри вдруг взмыла в воздух вместе с веревкой. Ее кудряшки разлетелись в разные стороны. Незашнурованные кеды едва не свалились с ног. К счастью, приземление на вытертые каменные плиты пола обошлось вполне благополучно.

Они тренировались минут тридцать, после чего, как обычно, перебрались в придел, чтобы подкрепиться.

Жена доктора Эвис Дженнингс поставила чайник на старенькую электрическую плитку. Викарий открыл свежую пачку печенья из аррорута[5]. Оно никому не нравилось, но миссис Брим упрямо покупала только его. Вычитала где-то, будто оно не только очень питательно, но и успокаивает нервы.

Перед Рождеством Эвис принесла коробку фундука в шоколаде, собственного изготовления. Кто-то из звонарен, наверняка перевозбужденный большой дозой белка, проболтался об этом миссис Брим. Из викариата повеяло холодом, и в результате Эвис на три месяца лишилась чести украшать церковь цветами.

Сейчас все получили по кружке сладкого чая и устроились, кто как мог, с разной степенью комфорта среди рулонов проволочной сетки и зеленой флористической губки, стихарей мальчиков-хористов, кистей и тюбиков с красками для церковноприходской воскресной школы, книжек с библейскими историями и пирамид запыленных молитвенников.

Викарий сделал глоток чая, на его вкус слишком крепкого, и вернулся к разговору об отсутствии миссис Холлингсворт:

— А вы вообще-то видели ее сегодня, Элфрида?

— В том-то и дело, что нет, — сдавленно пропищала миссис Молфри, которая, сложившись вдвое, силилась пропихнуть в дырочку на кедах какую-то тесемку вместо шнурка.

— А вы, душа моя?

Кабби Доулиш, кому адресовались последние слова, густо порозовел от смущения и нервно затеребил седую бородку, если так можно было назвать полоску легкого белого пушка, аккуратно обрамлявшую его лицо от уха до уха. Робко кашлянув, он сознался в своем неведении относительно передвижений миссис Холлингсворт.

— Правда, не думаю, что она отправилась куда-то далеко, — добавил Кабби. — Я бы обязательно заметив как подъехало такси Чарли. Почти весь день провел в саду.

Кабби тоже обитал по соседству с Аланом и Симоной, поскольку квартировал среди плодовых деревьев в садовом домике на колесах, милостиво пожалованном ему (по примеру августейших особ) миссис Молфри. В благодарность за ее доброту и в качестве ренты Кабби платил ей усердной работой по саду.

— Я не уверен, — начал викарий, мысленно перебирая скудный запас прописных истин в поисках чего-нибудь не слишком затертого, — я не уверен, что есть большой смысл в ее приходе завтра. По правде говоря, она не ознакомилась толком с этим перезвоном, и будет совсем некстати, если кто-нибудь из нас допустит… э-э… некую небрежность.

В восторге от его красноречия, миссис Молфри прыснула и ударила себя по тощим бедрам, отчего из недр ее ворсистой шерстяной юбки поднялись в воздух облачка пыли.

— Тем более что речь идет о похоронах, — строго добавил преподобный Брим, чем вызвал у миссис Молфри новый приступ кудахтанья.

В порыве веселья она с такой силой подтолкнула локотком Кабби, что тот чуть не повалился. Стараясь сохранить равновесие, он перевернул канистру с водой и пуще прежнего залился краской.

— Непременно загляну к ним, после того как запру церковь. Если она еще не вернулась, надеюсь, Алану будет что сказать по этому поводу, — изрек викарий.

— Я бы на вашем месте не стала себя утруждать, — заметила Эвис Дженнингс. — Алан — трудоголик. Симона говорит, что он возвращается не раньше восьми, а бывает, что и гораздо позднее.

— Мне нетрудно. Я все равно должен навестить старушку Картер, так что это мне по пути.

Коттедж «Соловушки» был одним из трех, что стояли чуть в стороне от переулка Святого Чеда, на участке земли, чьи недостаточно большие размеры и нечеткая конфигурация не позволяли почтовым службам Англии признать его «тупиком».

Слева от жилища Холлингсвортов находился дом постройки тридцатых годов. Зернистая штукатурка, дверные панели из стекла ядреного оттенка фруктовой жвачки, на стенах — накладки из колерованных местами деревянных планок в виде буквы «У» и перевернутого шеврона. Уроженка Севера Эвис Дженнингс не находила в этом ни пользы, ни красоты. На полированной деревянной табличке значилось: «Лиственницы», хотя возле дома ни одного представителя этой благородной древесной породы не было и в помине.

По другую сторону от владений Холлингсвортов располагались два коттеджа под одной крышей, собственность миссис Молфри. Всего тридцатью годами старше уродливого псевдотюдоровского строения[6], ее «Аркадия» излучала очарование незыблемой безмятежности. Окружающие сады были пышны, изобильны и прелестны.

В ограниченном пространстве тупичка дом Холлингсвортов выглядел особенно нелепо. Этот «просторный и хорошо оборудованный загородный особняк премиум-класса», как аттестовали его риелторские проспекты, был построен в 1989 году одним предприимчивым дельцом, чующим, где можно ухватить жирный кусок. Он скупил и снес стоявшие здесь три ветхие лачуги, а на их месте возвел здание, какие можно увидеть лишь за высокой оградой из проволочной сетки, в окружении точно таких же избранных собратьев, среди ухоженного ландшафта, неутомимо прочесываемого бдительными видеокамерами.

Как только в деревне осознали масштабы и помпезность задумки, местные бурно запротестовали, но это ни к чему не привело. Подозревали, что не обошлось без крупной взятки муниципальным чинам.

Машина Алана стояла в нескольких футах от дверей сдвоенного гаража. Судя по завихрениям на взрытом колесами гравии, Алан подлетел к дому на полной скорости, так что автомобиль едва не занесло, и резко дал по тормозам. Ворота до сих пор оставались распахнутыми настежь. Викарий подошел к входной двери, взялся за медный дверной молоток в виде русалки и несколько раз решительно постучал в дверь ее хвостом.

Никто не отозвался. Преподобный Брим замер в нерешительности, гадая, что следует предпринять. Он стоял, с наслаждением вдыхая густой аромат белых гроздьев душистого табака, цветущего в пузатых терракотовых вазонах у самого входа. Затем постучал снова.

Впоследствии викарий утверждал, будто уже тогда, в самом начале, заподозрил нечто очень плохое. На самом деле ему просто надоело ждать. И он наверняка ушел бы, если бы не машина, брошенная у всех на виду всего в нескольких футах от него.

Непонятное безмолвие затягивалось, и его одолело любопытство. Нисколько не смущаясь тем, что может подумать о его поведении случайный прохожий (смущения викарий не испытывал ни разу за всю свою жизнь), он подошел к окну и, отгородившись от заходящего солнца приставленным к стеклу ковшиком ладоней, заглянул вовнутрь.

Ух ты, какой шик! Персиковые стены и портьеры, ковер цвета взбитых сливок, пухлые, обтянутые шелком диванчики и кресла! Позолота, бронза, хрусталь… Масса цветов. Несколько настольных ламп, но ни одной зажженной. И никого.

Он насторожился. Совсем близко раздался скрип. Кто-то осторожно затворил дверь в сарайчик на соседнем участке, в «Лиственницах». Затем он услышал тихие удалявшиеся шаги. Викарию не составило труда догадаться, что это хозяин дома.

Преподобному, как и всем в деревне, были хорошо известны повадки супругов Брокли. Те жили замкнуто, ни с кем особо не общаясь. Поточить лясы с соседом возле деревенской лавки или из чистого любопытства поглазеть через забор, чем там занят сосед? Нет, это не про них! Они все время что-то вынюхивали, их страшно интересовали чужие дела, но оба притворялись, будто им все безразлично.

Выражаясь метафорически, они, будучи твердо уверенными в собственной непогрешимости, зажимали уши, закрывали глаза и держали губы плотно сомкнутыми, дабы не заразиться бациллой возбуждения. Миссис Брим говорила, что они напоминают ей трех мудрых обезьян из популярного буддийского сказания, с этим их «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Дражайшая половина викария временами позволяла себе далеко не христианские высказывания.

— Вечер добрый, мистер Брокли! — из чистого озорства выкрикнул викарий вслед удалявшимся шагам, а когда они стихли, вернулся к медной русалке и снова постучал в дверь ее хвостом.

Между тем тот, кого домогался викарий, застыл внутри дома, точнее, у кухонной двери. Стоял неподвижно, прислонясь лбом к выкрашенной в белый цвет притолоке. В момент появления преподобного Алан Холлингсворт намеревался выйти в холл, но, услышав стук, замер на месте, глядя через толстое волнистое дверное стекло. Оно позволяло видеть фигуру снаружи, но не давало возможности разобрать, кто это.

Алан закрыл глаза и чуть не застонал вслух. Проходили минуты. Тишину нарушало лишь кряхтение старинных напольных часов и учащенное биение его сердца. Он проклинал себя за то, что оставил машину на виду. Казалось, прошли недели, а то и годы, однако незваный гость от двери все не отходил.

Нелепость ситуации и невозможность ее изменить рождали чувство глубокого унижения и беспомощности. Алан понимал, что даже если стоявший сейчас за дверью сдастся и уйдет, то скорее рано, чем поздно, явится кто-нибудь другой. Такова уж деревня. Тут люди постоянно заходят: то запихивают тебе в щель для почты какие-нибудь проспекты, то донимают просьбами подписать очередную петицию.

Как бы старательно ни отгораживался Алан от будней жизни в Фосетт-Грине, избавиться от докучливости местных ему, как и остальным «переселенцам», не удалось. Вскоре наверняка усекут, что у Холлингсвортов слишком тихо, и захотят убедиться, все ли у них в порядке. Кто-то может и в полицию позвонить… При одной этой мысли лицо Алана взмокло от холодного пота, а рот наполнился едкой слюной, от которой защипало в горле.

В дверь снова постучали. Чем скорее с этим будет покончено, тем лучше, решил Алан и крикнул:

— Сейчас, иду!

Викарий придал лицу участливое выражение. Когда дверь распахнулась, преподобному не пришлось делать над собой усилие, чтобы его сохранить. На Холлингсворта было страшно смотреть. Лицо белое. Кожа блестит от пота, как после тяжелых физических упражнений. Взгляд дикий. Он напряженно хмурился, будто пытаясь вспомнить, где мог видеть стоявшего перед ним человека. Взлохмаченные волосы стояли дыбом, словно Алан пытался их выдернуть. Заговорил он чересчур громко. Казалось, у него нелады с дыханием, потому что речь звучала неестественно, если не сказать — бессвязно:

— А, это… вы… викарий.

Преподобный Брим учтиво подтвердил, что так оно и есть на самом деле. Алан непроизвольно шагнул назад. Святой отец, приняв это за приглашение войти, через секунду уже стоял на коврике в прихожей и осведомлялся у хозяина дома, как дела.

— Мы немного забеспокоились, когда Симона не пришла на репетицию, — пояснил он. — Я затем и заглянул к вам, чтобы она не переживала по поводу завтрашних похорон.

— Похорон?!

— Ну да, завтра в два. — Преподобный встревожился не на шутку. Стоявший перед ним мужчина был явно не в себе. — Вы… Надеюсь, вы не заболели, мистер Холлингсворт? У вас такой вид, будто случилось нечто ужасное.

— О нет. Нет. Все в вп… вп… — Остальная часть предложения прозвучала неразборчиво. То ли Аллан не знал, что сказать, то ли лишился дара речи. Взгляд Холлингсворта скользнул мимо. Как показалось викарию, он был устремлен на широко распахнутую входную дверь.

Однако преподобный Брим был не из тех служителей церкви, которые способны пренебречь своим долгом и оставить прихожанина в беде.

— Вы позволите? — произнес он и, не дожидаясь утвердительного ответа, вплыл в пространство пышной гостиной, напоминающей затейливые изделия венских кондитеров.

Он опустил свой объемистый зад на ворох атласных подушек в форме сердца, заскользил, но тотчас же устроился более основательно и обратил взгляд на Холлингсворта, который последовал за ним с явной неохотой.

— Послушайте-ка, Алан… Надеюсь, вы позволите обращаться к вам по имени, без лишних церемоний? — начал пастырь.

На миг его готовность сострадать была поколеблена зрелищем великолепного серебряного подноса с двумя графинами резного хрусталя и несколькими бутылками, в том числе почти полной бутылью виски «Джек Дэниелс» и ополовиненной — «Бушмиллз». Святому отцу при его весьма скромном денежном содержании не приходилось и мечтать о том, чтобы побаловать себя хотя бы одним из этих благородных напитков.

— Сдается мне, вам бы неплохо выпить, — произнес он, усаживаясь поудобнее. — Если хотите, могу составить вам компанию.

— От Симоны… Нет, я не стану. Пить. Сообщение… Симона…

— Выходит, ее нет дома?

— Да. Ее матушка… — Холлингсворт потряс головой и беспомощно развел руки.

— Как жаль, боже мой! — с чувством воскликнул преподобный, оставив всякую надежду на глоток «Джека Дэниелса». В данной ситуации подобного рода вожделение, пожалуй, выглядело не очень уместным. — Искренне надеюсь, что ничего серьезного, — сказал он.

— Инсульт! — отозвался Холлингсворт. Он ляпнул первое, что пришло в голову, и тут же нашел свою выдумку просто гениальной. В отличие от всех прочих заболеваний, когда вскоре наступает либо улучшение, либо ухудшение, при инсульте человек теряет способность передвигаться на неопределенное время, что влечет за собой необходимость в постоянном уходе. Так что, если все станет еще хуже… Если случится самое страшное…

— Боже мой! — воскликнул викарий и стал прощаться.

Впервые с того момента, как Холлингсворт распахнул дверь, мускулы у него на лице немного расслабились, хотя назвать это полным облегчением, пожалуй, было нельзя: просто настороженность и напряжение чуть ослабли.

— Далеко ли отсюда она живет? — спросил преподобный.

— Уэльс. Центральные графства.

— И то хорошо. Может, вам удастся к ней…

— Не… думаю. Бизнес.

— Ах да, разумеется.

Викарий сочувственно кивнул, тщетно пытаясь припомнить, каким именно бизнесом занят Холлингсворт. Вроде что-то связанное с компьютерами. От одной этой мысли у преподобного стало кисло во рту. Кто-то из паствы пожертвовал церкви Святого Чеда устаревший компьютер, на который перенесли всю до крошки информацию, касавшуюся приходских дел. Теперь викарий даже не мог найти телефон своего причетника. Он считал, что «темная ночь души» всего лишь метафизическое понятие, пока сам не был ввергнут в ее мрак демоном по имени «Амстард»[7].

Викарий уже поставил ногу на первую ступеньку крыльца, когда его посетила мысль: как только о случившемся узнает его Эвадна, она, наверное, попеняет ему за то, что не пригласил Алана к ним на ужин. И он промямлил нечто в том роде, не согласится ли Алан разделить с ним и его супругой скромную трапезу. Мол, где двое, там и на троих хватит. После чая пополудни викарий углядел в кладовке на льду охотничий пирог с дичью и еще тогда подумал, что пирог совсем маленький, так что теперь вздохнул с облегчением, когда Холлингсворт категорически отказался.

— Холодильник полный, — буркнул Алан и захлопнул дверь еще прежде, чем посетитель спустился на следующую ступеньку.

Сделав несколько шагов, преподобный Брим обернулся. Алан Холлингсворт стоял неподвижно, привалившись спиной к дверному стеклу. Прямо на глазах у викария он вдруг начал сползать вниз. За толстым волнистым стеклом контуры его тела утратили отчетливость, стали зыбкими, словно Холлингсворт погружался на дно водоема. Через с читаные секунды он уже оказался лежащим на полу.

— К Холлингсвортам только что заходил викарий, — заметила Айрис Брокли и удовлетворенно втянула носом густой запах средства для мытья оконных стекол. Она отогнула уголок накрахмаленной до хруста сборчатой занавески, но сама на всякий случай чуть-чуть отступила от окна. Где дело касалось слежки, она могла поспорить с лучшими агентами ФБР.

— С кружкой для пожертвований?

— Нет.

— Ну и хорошо.

Айрис протерла чашку мужа, вытерла блюдце, удалив с него оставленный ложкой след, обтерла чайную ложку, потом — надеваемый на подлокотник пластиковый поднос с изогнутым краем и поставила на место цветастые, с золотым ободком фарфоровые чашки. Затем она осторожно опустилась на пластмассовый стул возле низенького телефонного столика. Темно-зеленые металлические трубки по бокам сиденья больно впились в ее пухлый зад.

— Интересно, что ему там понадобилось?

— Представления не имею.

— Надеюсь, ничего плохого там не случилось, Редж.

— Если и случилось, нас это никак не касается. — Мистер Брокли закрыл «Дейли экспресс», разгладил газету с обеих сторон ладонью, сложил ровно пополам и опустил в бамбуковую складную газетницу.

— Дочитал? — спросила Айрис.

Муж кивнул, и она тут же метнулась к газетнице, выхватила газету и исчезла с ней на кухне.

Редж прикрыл глаза. Он выжидал. Вот откидная крышка мусорного ведра с педалью стукнулась о стену, потом звякнула, опускаясь, затем голос жены произнес: «Сию же минуту извольте отправляться в свою корзину, милочка!»

Редж вынул из нагрудного кармана ручку и развернул программу передач. Все его движения были судорожными и обрывались, едва начавшись.

Когда Айрис вернулась, он обводил в кружок передачи, которые намеревался смотреть вечером: «Вопрос — ответ», «С мая по декабрь», «Куда поехать в отпуск». Это отнюдь не значило, что Брокли собирались путешествовать, они никогда не ездили за границу. Нет уж, спасибо! Им было вполне неплохо и здесь, в зеленом Бакингемшире. Однако программы, где показывали другие страны, им очень нравились. В особенности если незадачливым туристам случалось угодить в переделку: заплутать, подхватить экзотический вирус, нарваться на побои, а еще лучше — задохнуться в номере местного отеля с плохой вентиляцией.

Положив на место программу, Редж встал и через французское, до полу, окно вышел, как всегда в это время, в сад подышать свежим воздухом. Здесь он намеревался чинно расхаживать по дорожкам, чтобы вернуться домой минута в минуту к началу шестичасового выпуска новостей и прибытию со службы (тоже с точностью до минуты, никаких опозданий) их дочери Бренды.

Вечер был замечательный. Теплый, душистый воздух ласкал пухлые щеки и короткую щеточку усов Реджа. Ему бы еще трубку из вишневого дерева да каштановой масти спаниеля, и хоть сейчас на плакат, какие выпускали когда-то железнодорожные компании, восхваляя путешествия в сельскую глубинку.

Необузданный соседский клематис, взобравшись по решетке, закинул свои обильно цветущие плети на территорию Брокли. Редж с Айрис вели долгие дискуссии на его счет, но от публичных высказываний воздерживались. Любой комментарий означал бы, что они во что-то ввязываются и впутываются, а об этом не могло быть и речи. Контакты между Брокли и Холлингсвортами строго регламентировались. Они не шли дальше замечаний про погоду, ахов и охов по поводу очередного случая местного вандализма и скупых, неискренних комплиментов, касавшихся садовых достижений соседей.

Всего в нескольких футах послышался скрип дверной ручки, затем осторожные шаги в соседском патио. По тяжести поступи Редж заключил, что по внутреннему дворику ходит Алан Холлингсворт. И хотя это нарушало намеченную программу прогулки, Брокли немедленно переключился на роль невидимого наблюдателя, застыл на месте, стараясь дышать носом и надеясь, что ему не придется сглатывать слюну.

Холлингсворт звал Нельсона, своего кота. Реджа удивил голос соседа, хриплый и скрипучий, будто тот подхватил простуду. На цыпочках Брокли вернулся в дом, дабы немедля донести эти крохи информации до Айрис. Как и он сам, жена была крайне заинтригована, потому что с момента своего появления Нельсон не занимал Алана ни в малейшей степени. Это Симона, обнаружив около года назад возле дома тигровой раскраски котенка, сжалилась над ним и взяла к себе. Это она его кормила и расчесывала ему шерстку. Это она вечерами тихим свистом или ласковым воркованием звала его домой. Брокли все еще обсуждали необычное поведение Алана, когда их дочь Бренда вернулась со службы.

Не успел темно-коричневый «мини метро», скользнув мимо кухонного окна, припарковаться под козырьком из рифленого пластика, как Айрис нацепила передник с оборочками, кинулась к холодильнику, достала оттуда коробку гренков с сыром и включила микроволновку.

Айрис и полуфабрикаты были просто созданы друг для друга. Отчетливо сознавая свой долг жены и матери регулярно выставлять на стол горячую, вкусную пищу, Айрис Брокли старалась исполнять его всю супружескую жизнь. Она намывала куски первосортного (не какие-то там обрезки, избави боже!) мяса и выпотрошенной рыбы, пока вода не становилась абсолютно прозрачной. Заставляла себя постоянно что-то печь, хотя, сколько ни оттирай потом руки, так и не избавишься от мерзкого ощущения, будто у тебя жир под ногтями и скользкие от масла ладони.

Теперь, доставая маленький алюминиевый поддон из пластикового рукава с аппетитной картинкой готового блюда, Айрис в очередной раз восхитилась абсолютной надежностью замороженного продукта. Заключенная в стерильную броню сверкающего льда, пища не растекалась, не пахла, не требовала приложения физических усилий. Словно по мановению волшебной палочки, она моментально превращалась в питательное и вкусное блюдо. Айрис украсила его тонко нарезанным помидором и поставила на газ чайник.

Бренда вошла в дом и тут же быстро поднялась к себе наверх. Раз и навсегда установленный ею порядок не менялся. Повесить пальто в гардероб, пригладить волосы, вымыть руки. Начало этой знакомой процедуры обычно сопровождалось радостным повизгиванием Шоны, белого пуделя, смирно сидящего в плетеной корзинке между стиральной машиной и холодильником. При звуках спускаемой наверху, в туалете, воды Айрис нагревала заварочный чайник, и когда дочь появлялась на пороге кухни, все уже было готово к трапезе.

Бренда принимала пищу с аристократической деликатностью, маленькими порциями, разжевывала, как была научена в детстве, не разжимая губ. Глядя на строгий коричневый костюм, жакет с юбкой, и не менее строгую белую блузку своей единственной дочери, Редж преисполнялся гордости. Просто картинка: короткие волосы гладко зачесаны назад, на левом лацкане пиджака — крупная красно-золотая булавка с гравировкой ее имени и фамилии. Редж, который не летал никогда в жизни, был убежден, что Бренда похожа на стюардессу…

Супруги нередко с уважительной серьезностью обсуждали будущее дочери. Карьера в бизнесе — это, разумеется, прекрасно. Однако они лелеяли надежду, что очень скоро их Бренда выйдет замуж за уважаемого человека со средствами, поселится где-нибудь по соседству и в положенное время одарит их, разумеется в два приема, двумя милыми, послушными внучатами.

Им хотелось видеть ее пристроенной. Между собой они говорили о том, что пора ей угомониться и осесть где-нибудь поблизости, хотя у стороннего наблюдателя могло возникнуть впечатление, будто Бренда уже давно угомонилась и осела так прочно, что ее не своротит с места даже тонна динамита.

Она сидела и, чуть отставив согнутый мизинец, маленькими (лотками пила чай, одновременно подробнейшим образом отвечая на вопросы родителей о том, как прошел ее рабочий день. Бренда знала, с каким нетерпением оба, в особенности недавно вышедший на пенсию отец, ждут ее ежедневных рассказов о том, что творится в «высших финансовых сферах».

— И в довершение всего, — рассказывала Бренда, — в разговор влезает Хейзел Грэнтли из расчетного отдела. «Только не надо говорить, будто вышла ошибка с подсчетом процента прибыли, — пискнула она, — машина не ошибается». — Бренда лизнула кончик пальца, подцепив последнюю крошку тоста. — Эту Хейзел никто не выносит.

— Ну да, ты говорила.

— Включая ее собственного мужа, — добавила Бренда не без злорадства. Подобно многим одиноким женщинам, она с удовольствием смаковала истории о чужих семейных неурядицах. — И тогда Жанин, которая к тому времени была уже на взводе, заметила: «Почему нет? Все мы люди». Понятно, все стали хохотать, а она не нашла ничего лучшего, как разрыдаться. И все это в присутствии клиента. Представляю, что сказал бы господин Марчбэнкс, если бы присутствовал!

— А его не было?

— Нет. Визит к зубному. Только все это закончилось, как у Джеки Уиллинг куда-то запропастилась ручка.

— Как всегда, — со знающим видом вставила Айрис.

— Триш Трэверс, та, что из кадров, сказала, что видела ее в туалете, а Джеки тут же огрызнулась: она, мол, не настолько стара, чтобы бегать в туалет каждые пять минут, как некоторые. — Выжав из себя до последней капли сведения о драматических коллизиях рабочего дня в Колпортской и Национальной инвестиционной компании, Бренда вышитой салфеткой аккуратно промокнула уголки тонких губ.

Редж и Айрис обменялись заговорщицкими взглядами. Они не обсуждали это заранее, однако до того ни словом не обмолвились о случившемся по соседству. Решили приберечь пикантную новость на десерт. Бренда подняла глаза на клетчатый, под льняной холст циферблат стенных часов, чтобы сверить с ними свои нарядные, в стразах дамские коктейль-часики, и тут Редж значительно кашлянул. Айрис, желая подчеркнуть важность момента, сняла передник. Оба торжественно уселись за стол. Бренда глядела на них с удивлением.

— У соседей кое-что произошло, дорогая.

— У соседей? — Бренда, которая как раз составляла на тарелку блюдце с чашкой, чтобы убрать их в раковину, выпустила из рук посуду, и та брякнулась на стол.

— Осторожнее! — воскликнула Айрис.

— Ну и что там у них? — отрывисто спросила Бренда и как-то странно кашлянула, словно у нее запершило в горле. — Когда я проезжала, все выглядело как обычно.

— Миссис Холлингсворт куда-то подевалась.

— Симона? Откуда вы знаете? — Бренда вдруг принялась оглядываться по сторонам, судорожно вертя головой, словно птица, выискивающая крошки хлеба.

К изумлению обоих родителей, дочь встала со стула, подошла к раковине и повернула кран с горячей водой. Бренда никогда не мыла за собой посуду, вообще никак не помогала по дому. От нее этого и не ждали. По негласному уговору считалось, что сумма, которую дочь дает на хозяйство («содержание», как называла это Айрис), не только покрывает расходы на ее питание, но и освобождает от всех домашних хлопот. Исключение составляла уборка комнаты дочери, куда никто попасть не мог, поскольку Бренда всегда держала ее на замке.

— Оставь, детка! Я сама все вымою.

— Ничего страшного.

— Надень хотя бы перчатки.

— Ну и что… — Бренда сунула руки в радужную пену и загрохотала посудой, после чего попыталась изменить форму вопроса: — Кто вам сказал?

— Вообще-то никто, — произнесла Айрис. Они с мужем обменялись взглядами, и миссис Брокли овладело беспокойство. Лицо дочери сделалось белым как полотно, на скулах обозначились два красных пятна. Она с такой энергией швыряла тарелки и вилки, что вода стала выплескиваться через край раковины.

— Просто твой папа сделал такой вывод.

— «Сделал вывод»?

— Ну да.

— Послушай, Бренда, — с неодобрением начал мистер Брокли, глядя на неестественно застывшую спину и яростно двигавшиеся локти Бренды, — может, ты перестанешь грохотать?

— Это не мешает мне слышать.

— Сегодня утром была репетиция у звонарей. Мелодию, кстати, выбрали довольно необычную. Но Симона на репетицию не явилась. Я сделал этот вывод потому, что как раз находился в палисаднике и не видел, чтобы она возвращалась.

— А потом викарий…

— Не перебивай, Айрис!

— Извини, дорогой.

— Так вот, вскоре после этого появился преподобный Брим. Я резонно заключил, что он пришел осведомиться о причине ее отсутствия на репетиции. Он невероятно долго стучал в дверь. И это бы еще ничего, но, когда ему наконец открыли, пробыл он внутри недолго. А затем…

— Вот это-то и есть самое интересное, — вставила Айрис.

— Затем Алан выглянул из задней двери и — можешь себе представить? — стал звать кота!

— Что тут странного? Если Симоны нет дома, кому еще его звать? — Бренда закрыла кран и принялась с особым усердием вытирать руки полотенцем. — По-моему, вы делаете из мухи слона.

Редж и Айрис разочарованно переглянулись. Бывало, совсем уж мелкая мушка вырастала у них до размеров какого-никакого слона, и Бренда сама с удовольствием принимала в этом живое участие. Сейчас же она резко отбросила полотенце, щелкнула языком, подзывая собачонку, и вышла. Вне себя от счастья, но благоразумно удерживаясь от лая. Шона выскочила из корзинки и припустила следом за хозяйкой. Звякнул колокольчик на собачьем ошейнике, когда пристегнули поводок, хлопнула входная дверь, и недоумевающие родители остались одни.

Оба тут же выскочили из кухни, припали к окну гостиной, глядя вслед удалявшейся парочке. Шона пританцовывала, подпрыгивала и самозабвенно напрягала голосовые связки. Бренда шла мелкими, размеренными шагами. Будто в нерешительности, парочка приостановилась у дома Холлингсвортов и затем свернула в переулок Святого Чеда.

Супруги вернулись на кухню. Айрис подняла кухонное полотенце с миленькой картинкой средневекового уэльского замка Поуис, взяла лиловую прищепку и прицепила полотенце рядом со своими резиновыми перчатками для мытья посуды.

— Что это нынче на нее нашло? — спросил муж.

— Нервное напряжение, Редж. Все эти заседания у высокого начальства, они изматывают. Помнишь, ты сам-то какой приходил после них?

Каждую пятницу Хизер Гиббс наводила в «Аркадии», коттедже миссис Молфри, блеск и чистоту. Двенадцать фунтов за два часа. Довольно щедро в сравнении с обычной платой, но, как говорила матушка Хизер, если котелок у тебя уже варит слабовато, будь готов заплатить за это сверх положенного.

Миссис Молфри восседала в гобеленовом кресле с подлокотниками, положив ноги на расшитую бисером скамеечку викторианских времен, и следила за Хизер с чувством глубокого удовлетворения.

Когда несколько месяцев назад эта девица, пугающе громогласная, в тяжелых, грохочущих, как деревянные колобахи, башмаках, впервые переступила порог ее гостиной, миссис Молфри легонько затрясло: она испугалась за свой хрусталь и статуэтки.

Однако Хизер, несмотря на всю лихую размашистость ее движений, с каждым из хрупких предметов обращалась нежнейшим и аккуратнейшим образом. Сейчас, вооружившись метелочкой из перьев, она трудилась над резным, с зеркальными вставками украшением над камином.

Удовлетворение миссис Молфри стало еще глубже, когда через щель в двери гостиной она окинула взглядом сверкающую чистотой кухню. Треск в висевшей на плоской груди розовой коробочке и движение губ Хизер подсказали хозяйке дома, что к ней обращаются, и миссис Молфри включила слуховой аппарат. Правда, ей пришлось подождать, пока Хизер отвернется, чтобы не обидеть ту своим невниманием.

— …а я ему говорю: «Ты хоть знаешь, сколько сейчас на часах?» А он: «Самое время для перепихона». И это при маме и детях!

— Кто это сказал?

— Папаша Кевина. Он прямо петух. Всегда наготове. Понимаете, о чем я?

— Это который из папаш? — спросила миссис Молфри, до сих пор не разобравшаяся в пестром потомстве Хизер, не говоря уже о развесистых ветвях ее обширного фамильного древа, простершихся, похоже, во все концы Бакингемшира.

— Барри. Тот, у которого «харли дэвидсон».

— A-а… Значит, музыкант.

Хизер не стала ее поправлять. Зачем? Бедная старушенция все одно уже завтра забудет. Честно говоря, Хизер молола языком просто из вежливости. Ее бы воля, лучше прихватила бы с собой плеер и диск Барри Манилоу. Но бабуле наверняка страсть как охота поболтать с кем-нибудь кроме старикана, который квартирует у нее в садовом вагончике. Он для нее готовит еду. Такой милашка…

Но вот Хизер в последний раз прошлась по люстре изумрудного стекла и спросила миссис Молфри, подавать ли уже чай. Чайная церемония являлась последней из оговоренных услуг. Хизер оставляла возле кресла на маленьком антикварном столике с круглой крышкой в виде корочки пирога чашку чая и кусочек кекса, после чего исчезала.

Миссис Молфри всегда спрашивала, не желает ли Хизер составить ей компанию, но той хватило одного раза. Чай был отвратительный. Странного цвета, не говоря уже про вкус. Всегда одного сорта. Сам вид его вызывал у Хизер тошноту, какая-то мешанина из ссохшихся черных червяков и желтоватых цветочков.

Хизер направилась в кухню, поставила чайник и тут услышала знакомое тарахтенье скутера. Выглянув в окно, она увидела, как по зеленой траве плавно подкатывает к заднему крыльцу «хонда».

— Бекки прибыла! — крикнула она, обернувшись к гостиной.

— Она привезла мне волосы, — послышалось в ответ. — Добавь еще одну ложку заварки в чайник. И достань форму для выпечки. В ней должен быть лимонный кекс.

Бекки Латимер, миловидная молодая женщина с легкой россыпью веснушек на гладком и коричневом, как яичко курочки-рябы, личике, одной рукой обнимала болванку с париком, а в другой держала чемоданчик с изображением скрещенных гребенки и щетки и надписью: «Мобильный салон Бекки».

— Все в лучшем виде, миссис Молфри, — отрапортовала она с теплой улыбкой. — Как вы сегодня?

— Выпьете со мной чайку? — спросила та, и ее костлявая морщинистая ручка с набухшими венами и старческой «гречкой» легла на гладкое запястье девушки.

— Конечно, а как же еще! — отозвалась Бекки, хотя уже на двадцать минут опаздывала к следующему клиенту. — Только быстренько.

Хизер внесла заваренный чай, а Бекки тем временем завела разговор о миссис Холлингсворт, осведомившись, не видела ли нынче миссис Молфри свою соседку:

— Вчера в три тридцать я должна была ее подстричь и завить. Приехала, а ее нет. Не позвонила, не предупредила. Это на нее не похоже.

— Я слышала, ее срочно вызвали к заболевшей родственнице, — сказала миссис Молфри. — Немудрено, что она про все забыла.

— Наверняка так и вышло, — со вздохом облегчения согласилась Бекки.

Она из кожи вон лезла, лишь бы угодить клиентам, и опасалась, не разочаровала ли миссис Холлингсворт, особу весьма требовательную. С ее мягкими, цвета платины волосами всегда было много возни. В отличие от большинства клиентов Бекки, миссис Холлингсворт каждую неделю хотелось чего-нибудь новенького, что-то добавить, что-то убрать. К приходу Бекки на столике в гостиной всегда уже был раскрыт последний номер «Вога» или «Татлера», и юное сердечко Бекки начинало учащенно биться, когда ей предлагали скопировать очередную затейливую стрижку или укладку. Тьфу-тьфу, не сглазить, до сей поры ей удавалось соответствовать требованиям взыскательной клиентки.

Покамест подобные мысли кружили и жужжали в головке Бекки, Хизер успела извлечь кекс из формы, нарезать его на кусочки и наполнить еще одну чашку чаем. Она надела пальто и уже открыла рот, чтобы попрощаться, но вместо этого вдруг спросила:

— Послушай, Бекс, ты сейчас про кого говорила? Про миссис Холлингсворт из «Соловушек»?

— Ну да.

— Она была в автобусе, который идет до рыночной площади.

— Что ты говоришь!

— Это точно, миссис Молфри.

— Она же никогда никуда не ездит.

— А теперь вот поехала. В Каустон.

— На том, что отходит в два тридцать? — спросила Бекки.

— Да нет, в двенадцать тридцать. Вышла возле Ворот. И знаете, что самое занятное? При ней не было никаких пакетов. Только одна сумочка.

— Ты думаешь, что если она спешила к заболевшей родственнице, то должна была бы сойти у железнодорожной станции?

— Вот это да! Прям тайна какая-то, — произнесла Хизер и крутанулась на каблуках, отчего ее юбка клеш описала широкий круг.

От страха за свои драгоценные безделушки миссис Молфри даже зажмурилась, подумав, что вдоль траектории объектов, подобных Хизер, возле хрупких предметов следовало бы расставлять предупредительные знаки. Что-то вроде «Не кантовать»…

— Ну ладно, — крикнула Хизер, уже благополучно достигшая порога, — я ушла. Пока-пока!

— Будь добра, проходя мимо, постучи в вагончик Кабби и скажи ему, что лимонный кекс удался на славу. Как удивительно, не правда ли, Бекки? — проговорила миссис Молфри, наслаждаясь ароматом жасминового чая. — Отправиться навещать больного с пустыми руками, с одной сумочкой! Могла бы захватить хотя бы баночку этой питательной смеси, которую разводят молоком. Или желе из мясного бульона.

— Может, мистер Холлингсворт собирается подъехать позже и привезти что нужно?

— Может быть. Чего я не могу понять, так это почему она поехала на автобусе. Он же тащится целый час. На такси Чарли домчал бы ее за пятнадцать минут.

— Наверняка не потому, что хотела сэкономить, — отозвалась Бекки, бросив взгляд на часы. — Извините, нужно бежать. Я уже немножко опаздываю.

— Конечно. Бегите, деточка. Отчего раньше не сказали, что торопитесь?

Следующие пару дней обитатели Фосетт-Грина пытались присматривать за владельцем «Соловушек». Тактично, сообразуясь с правилами приличия. Правила эти дозволяли, например, проходя мимо, замедлить шаг, а иной раз даже остановиться и заглянуть в окна. Прислушаться, не сработает ли датчик сигнализации и не раздастся ли металлический щелчок, с которым открываются и закрываются двери гаража. Иной раз, огибая владения миссис Молфри, они подбирались к задней калитке и как бы невзначай заглядывали за ограду.

Однако обитателям Фосетт-Грина не повезло. Объект любопытства так ни разу и не попался им на глаза.

Одно не подлежало ни малейшему сомнению: Симона не вернулась. Это значило, что мужчина в доме предоставлен сам себе. И поскольку на свете нет сообщества более консервативного, чем жители английской деревни, все тут же пришли к единодушному выводу, что такой мужчина нуждается в помощи, а раз так, следует создать группу поддержки, что и было немедленно предпринято.

Группа не оплошала: на ступени «Соловушек» были срочно доставлены яблочный пирог, свежие яйца и баночка с чатни из зеленых томатов. Весь провиант пролежал там довольно долго и в конце концов был не без досады взят доброхотами обратно. Кинутую в щель для почты записку с предложением отдать в стирку грязное белье Алан тоже проигнорировал, так же, впрочем, как и предложение делать необходимые покупки или подстричь живую изгородь. Когда же выяснилось, что в дом доставлена куча продуктов быстрого приготовления, заказанных по телефону в местной лавочке, досада переросла в обиду.

После этого эпизода разочарованные самаритяне вынуждены были принять как факт, что некоторым людям помочь невозможно, и свернули свою активность. Однако наблюдение за «Соловушками» не было снято, и местные с долей злорадства отметили, что вскоре после исчезновения миссис Холлингсворт дела явно приобрели дурной оборот. В пятницу занавеси на окнах были раздвинуты лишь после полудня; в субботу и воскресенье их не раздвигали вовсе. Глубоко убежденная, что на самом деле это крик о помощи, команда возобновила свои усилия. Снова стали стучать в парадную дверь, затем и в ту, что выходила на задний двор, но обе инициативы результатов не имели.

Молочник, явившись за деньгами, обнаружил три пинты на ступеньках нетронутыми и взялся за дверной молоток. После нескольких увесистых ударов и зычного выкрика в щель для почты: «Эй, молоко-о-о!» — дверь чуть-чуть приоткрыли и сунули ему в руку десятифунтовую купюру. Вместе с кислым запахом перегара до него донесся хриплый шепот: «Больше не приносите».

Естественно, об этом тут же узнала вся округа. Дальнейшее плачевное состояние хозяина «Соловушек» получило подтверждение в виде гремящего потока стеклотары, извергнутого из его мусорного ящика на колесиках во всепоглощающую утробу мусоровоза. Эвис Дженнингс сказала, что звук был такой, будто кто-то крушил застекленную оранжерею. Услышав об этом от миссис Брим, викарий вспомнил бутылку дорогого виски, поглощенную беднягой Аланом в безрадостном и тоскливом одиночестве, и подумал, не пора ли снова предложить ему христианскую поддержку и утешение.

Завсегдатаи «Козы и свистка» с азартом обсуждали исчезновение Симоны. В болезнь родственницы не верил никто. Особенно горячо принял случившееся хозяин заведения, сильно задетый тем, что ни один глоток из реки забвения, влитой в себя Холлингсвортом, не приобретен в его пабе.

— История стара как мир, — выдохнул он, нацеживая кружку ирландского темного пива «бимиш» одетому в клетчатый жилет мужчине с отечным лицом. — Она укатила, чтобы хоть немножко развлечься на стороне. И я ее не виню.

Народ одобрительно зашумел. Многие считали, что если хорошенькую женушку надолго оставлять одну, то неприятностей не минуешь. Так думали многие, но не все. Любительница коктейля «сноуболл» (ликер «адвокат» пополам с лимонадом) высказалась в том духе, что дело обстоит ровно наоборот: молодую женщину держали на коротком поводке, и она от тоски и отчаяния решила его разорвать. Подобное мнение тоже не всех устроило.

— Ты ради нее в лепешку готов разбиться. Покупаешь ей все, что пожелает, — рассуждал любитель «бимиша». — И что получаешь за это? Ничего, ровным счетом ничего.

Женщина с ручищами мультяшного Моряка Попая и рябым, искаженным от натуги лицом со свирепой точностью метала дротики в мишень. На минуту она приостановилась, чтобы высказать свое недовольство мужчинами: они теряют всякое человеческое подобие, если рядом нет женщины, готовой утирать им сопли.

— Я знаю по крайней мере одного человека, чье сердце не будет разбито, — негромко произнесла любительница «сноуболла». Многозначительно подмигнув, она постучала себя пальчиком по носу, маленькому, мягкому и пористому, как подгнившая клубника. — После всего, что с ним сделал этот Холлингсворт. Уж он-то будет плясать и прыгать до потолка от радости.

— Да уж, крепко его приложили.

— Не удивлюсь, если окажется, что именно он и увел женушку.

— Ну, нет, у того-то другая на примете.

Все дружно повернулись и уставились на мужчину, сидевшего в одиночестве с большой кружкой горького пива. Он отнюдь не походил на человека, готового прыгать до потолка. Скорее казалось, что потолок готов вот-вот обрушиться ему на голову. Со времени своего прихода Грей Паттерсон едва ли сказал больше пары слов и теперь, молча опустошив свою кружку, вышел из паба.

Эту «другую» Грей впервые приметил не где-нибудь, а опять-таки в «Козе и свистке». Тогда он не оценил, насколько редкий шанс послала ему судьба. За все пять лет жизни в деревне это был всего лишь второй ее визит в паб. У Сары Лоусон кончились спички, а в деревенской лавке их не оказалось.

Паттерсон, разумеется, знал, кто она такая, — в маленьких сообществах все друг друга знают в лицо, — но слышал о ней совсем немного. Она прирабатывала ведением занятий в местном образовательном центре для взрослых, средств не имела и жила в полуразвалившемся коттедже. Занималась лепкой, работала с цветным стеклом. Редко случалось, чтобы проходившие мимо «Лавров», ее коттеджа, не слышали несущихся оттуда мощных аккордов оперной музыки. Население Фосетт-Грина принимало это со снисходительным терпением. Всем известно, что художественные натуры нуждаются в творческой атмосфере.

Грея заинтриговала ее наружность и манера одеваться, ее серьезность и полное, искреннее равнодушие к тому, что думают о ней и ее образе жизни другие. Тогда он вышел из «Козы и свистка», проследовал за ней до переулка Святого Чеда и там представился.

— О, а я знаю, кто вы такой, — сказала Сара. — Про вас писали на первой полосе «Эха Каустона».

— Звучит не слишком лестно. По-вашему, я одиозная фигура?

— Ну, заработать подобную репутацию в местечке вроде этого ничего не стоит.

— Не следует верить всему, что пишут в газетах.

— Полезная подсказка, хотя звучит слишком назидательно.

— И шипите.

Малообещающее начало. Какое-то время они шли молча. Грей прикидывал, как исправить ситуацию. Он был достаточно умен, чтобы не прибегнуть к комплиментам личного свойства, которые, чувствовал он, сочтут неуместными и наглыми. А вот ее сад расхвалить он мог от чистого сердца, нисколько не лукавя.

— Всякий раз, как прохожу мимо, восхищаюсь вашим садом.

— Чему тут восхищаться? — Голос ее был глубок и чист. — Все вперемешку.

— Мне кажется, в этом есть некая гармония. У вас всего понемножку, и одно другому не мешает.

— Это не моя заслуга. Сад создал отец, любил его и заботился о нем. До самого последнего дня своей жизни.

— Ах да, конечно… — Он вспомнил, что коттедж достался ей от родителей. — Отец случайно не передал вам какие-нибудь важные правила садоводства? Мне бы такие очень пригодились.

— Начинай со здоровой, чистой почвы. Подкармливай ее время от времени. Покупай только самые качественные семена и саженцы. Если обнаруживаешь ростки сорняка или что-то ядовитое — безжалостно вырывай и сжигай.

— Если вдуматься, неплохой рецепт для жизни вообще.

Сара взглянула на него с явным интересом. Какие яркие у нее глаза, чистые и сияющие, как синий алмаз… Когда они остановились у коттеджа. Грей все еще исподтишка разглядывал ее строгий, благородный профиль. Сара отвела еле державшуюся на одной петле дверцу калитки.

— Можно я зайду к вам на пару минут?

— Зачем?

— Ну, затем, чтобы… — Он растерялся. Большинство женщин не стало бы задавать подобного вопроса. Они бы сразу поняли — зачем. Но Грей видел, что эта не старается казаться наивной и не хитрит. — Разве вы никогда не ощущали потребности просто поболтать, Сара? — неожиданно вырвалось у него. — Вам никогда не хотелось высказать свое мнение, выслушать чужое, в чем-то оправдаться, за что-то извиниться, обменяться шутками или рецептами?

Произнося это, Грей отступил от калитки и аккуратно закрыл ее за собой.

— Нет, пожалуй. Зачем?

— Ненавижу вопросы, на которые нет ответа.

— А мне кажется, что это единственные вопросы, которые следует задавать. Так что видите, мы с вами вряд ли сойдемся.

— Я способен измениться. Я податливый.

— Всего доброго, Грей!

Ему понравилось, как она произнесла его имя. Чуть прокатилась по «р», и это звучало не обидно и не картаво. Просто невероятно приятно.

— Хотите, я починю вам калитку? — крикнул он ей вслед.

Она обернулась и насмешливо сказала:

— Ни за что. Годы ушли на то, чтобы привести ее в подобное состояние. Если бы я хотела, давно бы сама починила.

Все это происходило почти три месяца назад. Грей на этом не успокоился. Несколько раз он, как бы случайно, сталкивался с ней на улице и завязывал разговор, по существу вполне дружелюбный. Однажды на прогулке он сознательно позволил своей собаке сорваться с поводка, чтобы иметь возможность вызволить ее из огорода Сары. К несчастью, это случилось в среду, ее рабочий день. Пару раз он заявлялся к ней с цветами из собственного сада. Дары благосклонно и с благодарностью принимали, после чего двери закрывались у него перед носом.

Он попробовал расспросить о ней кое-кого, но быстро оставил всякие попытки из опасения, что ей об этом доложат. В любом случае он узнал очень немного. Ее родители купили дом только после ухода на пенсию, так что детство она провела не в этой деревне. В принципе, здесь о ней знали не больше его самого.

Если бы она явно давала понять, что ей неприятно его внимание, Грей давно бы отступился. Однако, пусть сухо и несколько отстраненно, она, похоже, все-таки принимала его ухаживания. Грей пришел к заключению, что, вероятно, он ее забавляет.

И вот шесть недель назад все вдруг изменилось. Он принес ей небольшой контейнер с сеянцами морозника, которого у нее в саду не было. Она приняла подношение, мило улыбнулась и пригласила его войти. Он пробыл у нее минут тридцать. Грей должен был признать, что она малоразговорчива, но, главное, Сара впустила его в дом.

В тот раз и в последующие его визиты они говорили в основном о делах повседневных. Грей, который никогда не отличался особым терпением, начал падать духом. Он убеждал себя, что еще не вечер, но чувствовал, что топчется на месте. Старания разговорить ее, заставить рассказать о себе, о своей работе успеха не имели. Однажды он перешел черту, спросив, была ли она замужем. Его жестко оборвали. Затем она признала, что пару лет жила с одним человеком, но решила, что ей будет лучше одной.

Она ни за что не соглашалась появляться с ним в публичных местах. Несмотря на финансовые трудности, Грей пригласил ее на обед, и она отказалась. Предложение пойти в театр или в кино также было отвергнуто. Пару раз они заходили выпить в «Козу и свисток», но большей частью сидели и болтали у нее в саду.

Именно там они находились в первую после исчезновения Симоны субботу. Естественно, как и вся деревня, заговорили о Холлингсвортах. Грей устроился на продавленном диванчике с чашечкой горького яванского кофе. Сара непрерывно поглядывала на часы.

— У меня есть своя версия, хотя и довольно экзотическая: она решила постричься в монахини, — сказал Грей.

— Кто? Симона?!

— Ну да. Она наконец осознала, сколь преходяща вся сибаритская роскошь этого грешного мира.

— Как бы не так!

— Ты бывала у них в гостиной?

— Да.

— Ты не находишь, что обстановка там напоминает будуар содержанки?

— Что заставляет тебя думать, будто я в этом разбираюсь? — бросила Сара и, встряхнув часы, приложила их к уху.

— А я так и вижу нашу миссис Холлингсворт! Ножки в золотых сандалиях покоятся на розовом пуфике. На инкрустированном ониксом столике — бокал «малибу» со льдом, украшенный бумажным зонтиком. Она поедает шоколадные трюфели, лениво полирует ногти и почитывает Джеки Коллинз[8].

— Не помню, чтобы на моих занятиях она проявляла особую утонченность вкуса.

— Засахаренный миндаль на ножках — вот кто она такая.

— А ты что делал в «Соловушках», можно узнать? — Сара поставила его чашку с блюдцем поверх своей и направилась к кухне. — Ослиное молоко для купания поставлял, что ли?

— Мы же с ним были друзьями. В некотором роде.

— Партнерами по бизнесу, насколько мне известно. — Уже стоя в дверях, она обернулась и смерила его странным взглядом. Заинтересованным, любопытствующим, но без тени симпатии. — Так писали…

— Ну да, «Эхо Каустона»!

— Точно.

— Я доверял ему. — Он пожал плечами. — Что ж, сам виноват. Давно известно: когда деньги входят в дверь, дружба удирает через окно. Вот так-то.

— Ты действительно его побил?

— Да.

— И всего лишился? Всего-всего?

— Не совсем. При мне остался мой отрицательный капитал[9]. Примерно пятьдесят тысяч, по данным последнего аудита. Ну и мои долги. Ах да! Еще собака. Она до сих пор со мной. Так что все не так уж скверно. Нужно быть оптимистом.

— Я бы так не смогла.

— А я и не собираюсь сидеть сложа руки. Подал иск на все, что этот подонок выручил.

Сара поставила диск (это была «Di’, cor mio»[10], ария из Генеделевой «Альцины») и стала бережно снимать тонкий муслин с куска глины на мраморной подставке. Стало видно, что это удлиненная мужская голова с вислым носом и тонкими губами, уголки которых опущены. У головы еще не было глаз. Грею показалось, что человек изуродован, хотя он и знал, что работа находится в стадии созидания, а не разрушения.

Грей подхватил свой пиджак и собрался уходить. Он всегда тонко улавливал, когда отведенное ему время вышло, и не хотел рисковать. Им владело чувство, что Сара забывала о его существовании в ту самую минуту, когда за ним закрывалась дверь.

На пороге он оглянулся. Низко склонившись над подставкой, Сара вдавила большие пальцы обеих рук в глину, слегка подвигала ими и убрала руки. Хотя появились просто пустые глазницы, выражение лица внезапно стало живым и осмысленным. «Одно касание — и вот оно, полная метаморфоза! Как такое возможно?» — подумал изумленный Грей.

Пока эти двое сидели и болтали, в другом месте происходило нечто, прямого отношения к Холлингсвортам не имевшее, однако приведшее к тому, что исчезновение Симоны получило более широкую огласку.

На главной улице Фосетт-Грина, пересекавшей переулок Святого Чеда, как перекладина заглавного «Т», располагалась деревенская лавочка, которая звалась на старый лад, «Конюшней», и принадлежала Найджелу Босту.

Объявление на ее двери предписывало ребятишкам заходить туда только по одному. Суровый приказ и вправду подействовал: количество мелких краж сократилось, но, к великому недоумению мистера Боста, не сошло на нет. Он следил за юными покупателями как ястреб за неоперившимся потомством голубки. Ни самому хозяину, ни Дорин, его «дражайшей супруге», не приходило в голову, что таскать товар из лавки могут вполне себе взрослые дяди или тети.

Вся лавочка была выдержана в тюдоровском стиле. Ценники на староанглийском, как и надпись над прилавком с покорнейшей просьбой не просить о продаже товаров в долг. Первоначально, для «большей исторической достоверности», на чем безуспешно настаивал мистер Бост, все буквы «с» там заменяло «ф». Однако клиенты этого не оценили. Посмеиваясь, они просили отпустить им «фунт фофифок» или «томатный фуп», после чего хозяева неохотно переделали надпись, обратившись к орфографии более близкой к нынешним временам Елизаветинской эпохи.

Около половины одиннадцатого в лавку явился Кабби Доулиш, поддавшийся на уговоры миссис Молфри пополнить пенсию за счет продажи избытка овощей с огорода. На сей раз он принес несколько фунтов конских бобов. Передавая через прилавок мистеру Босту тяжелый деревянный поднос, он не стал торговаться, хотя точно знал, что нормальная цена на бобы должна быть по крайней мере в три раза выше предложенной.

Пока товар взвешивали, Кабби окидывал рассеянным взглядом беленые стены и лучами расходящиеся потолочные стропила, явно не натурального дерева. Но этот фальшак не шел ни в какое сравнение с фигуральным «бревном в глазу» мистера Боста, когда он предложил Кабби десять пенсов за фунт бобов, поскольку в настоящее время бобов у него якобы в избытке.

Что бы Доулиш ни приносил на продажу, именно этого товара у мистера Боста либо оказывалось в избытке, либо на него вовсе отсутствовал спрос. Кабби иногда приходило в голову, что если бы он посреди зимы принес свежую малину, то и тогда бы обнаружилось, что мистеру Босту крупную партию только что завез по дешевке кто-то другой или на нее нет спроса.

Кабби аккуратно положил монетки в карман, заметил вслух, что денек нынче выдался приятным, и уже готов был уйти, когда мистер Бост осведомился, не знает ли он, будучи ближайшим соседом, каково самочувствие матушки миссис Холлингсворт после удара.

Кабби толком не расслышал и попросил повторить вопрос, а когда понял, о чем речь, в свою очередь осведомился, точно ли заболевшая родственница приходится матерью хозяйке «Соловушек».

— Истинно так, — ответил мистер Бост, который частенько сбивался на высокий тюдоровский штиль, особенно после очередного собрания Общества Алой и Белой Розы. — Так сам Алан сказал викарию.

Отказавшись потратить выручку на ломтик имбирного кекса, Кабби направил стопы обратно в «Аркадию». Там он перво-наперво взялся приготовлять для легкого одиннадцатичасового завтрака Элфриды порцию обогащенного минералами витаминного напитка со вкусом банана. Доставая остатки лимонного кекса, Доулиш походя упомянул о своем разговоре с мистером Бостом. Элфрида уставилась на него в полном изумлении:

— Это очень меня смущает, Кабби.

— Отчего же, моя дорогая?

— У Симоны нет матери.

— Как это? — Кабби замер, и горка витаминного порошка выросла рядом с переливчатым стаканом.

— Ты сыпешь мимо.

— Извиняюсь. — Он высыпал в стакан остаток порошка. — Откуда тебе известно?

— Вся сушилка в порошке.

— Я не про это. — Он сдул остатки порошка в раковину. — Я говорю, откуда ты знаешь насчет матушки миссис Холлингсворт?

— Симона сама мне рассказала. Пару недель назад я была в теплице. Делила разросшиеся гнезда нарциссов. И тут является она. Ну, ты же знаешь, какая она, бедняжка. Всегда искала, чем бы себя занять. — Миссис Молфри произнесла это с неодобрением человека, который и к восьмидесяти трем годам не успел управиться со всем, что для себя наметил. — Больше из приличия, чем из истинного интереса она спросила, чем я занимаюсь. Я объяснила. И тут она сказала, что нарциссы были любимыми цветами ее матушки и что она, то бишь Симона, заказала к похоронам родительницы венок в виде арфы из белых нарциссов с короткой желтой коронкой, обведенной оранжевой каймой. Этот сорт еще называют «фазаний глаз».

— Как странно!

— Ну, я бы так не сказала. По-моему, в данных обстоятельствах арфа очень подходит[11].

— Я хотел сказать…

Но Элфрида уже не слушала. Она направлялась к своему любимому гобеленовому креслу, и Кабби последовал за ней с ее питьем и напитком для себя самого. Тонизирующим дневным отваром из цветков черной бузины, приправленным свежевыжатым лимонным соком и клеверным медом.

— Итак, — произнесла Элфрида, после того как пристроила свои иссохшие, трясущиеся конечности в глубинах кресла среди вышитых единорогов, драконов и роз с золотыми шипами, — Алан Холлингсворт врал. Причем намеренно. Хм-м…

Кабби вложил стакан в руку Элфриды, осторожно прижав ее пальцы к стеклу, а сам устроился в китайском плетеном кресле. Он знал, что последует за этой фразой, как и то, что любая попытка этому воспрепятствовать обречена на неудачу.

— Теперь понятно, почему она предпочла добираться долгим, кружным путем на автобусе и не взяла с собой никаких вещей. Даже если женщина намерена нанести короткий визит, она никогда не тронется в путь без саквояжа с косметикой и всякими гигиеническими принадлежностями. Так что сомнений нет, никакого визита не планировалось. Она отправилась в Каустон либо за покупками, либо для того, чтобы с кем-нибудь увидеться. Вопрос, где она теперь? — Элфрида сделала паузу, перевела дух и глотнула своего питья. — Все это очень подозрительно.

— Совсем не обязательно придавать этому какой-то зловещий смысл, дорогая. — Кабби умолк, раздумывая, как повести себя в дальнейшем.

По правде говоря, он не был особенно удивлен. С тех самых пор, как пять лет назад он убедил Элфриду купить телевизор, она сделалась страстной поклонницей всех программ, как документальных, так и художественных, которые имели хотя бы отдаленное отношение к криминалу. Самым заветным ее желанием было оказать полиции помощь в расследовании, и если до сих пор это не удавалось, то отнюдь не от недостатка усердия с ее стороны. Последний раз Кабби потребовалось немало трудов, чтобы ее не притянули к суду за нападение.

Это произошло после того, как в передаче «Криминальный час» показали фоторобот предполагаемого преступника. Она убедила себя, что человек, ворвавшийся с обрезом в банк, не кто иной, как волонтер, разносивший жителям деревни рождественские открытки. С великим трудом ее удалось отговорить пойти в полицию, и то лишь при условии, что Кабби будет неотлучно находиться в доме в то время, когда почтальон обычно посещает деревню.

Однажды Кабби чуть-чуть запоздал. Элфрида, стуча зубами от страха, вооружилась рукояткой от швабры, и когда почтальон вознамерился просунуть в щель для корреспонденции нечто утешающее и поздравительное, ткнула его палкой в живот. Выскочив из вагончика, Кабби наткнулся на беднягу, который, согнувшись пополам от боли и спотыкаясь, бежал через сад.

— Японская айва уже почти созрела, — твердо проговорил Кабби. — Хочешь, я сварю желе с лимоном?

Как он и предполагал, попытка не удалась. Проявлять строгость с Элфридой бесполезно, все одно что говорить с человеком на незнакомом тому языке. Она осознавала, что ваш голос звучит громче обычного (и то, если слуховой аппарат включен), что вы стоите перед ней с видом решительным и непреклонным. Чего она не понимала, так это по какому поводу весь гвалт.

— И вообще, при чем тут желе? Сейчас на повестке дня другое. Что нам следует предпринять в связи с исчезновением Симоны?

— Не понимаю, зачем нам лезть в это дело?

— Чепуха! Где твой здравый смысл, Доулиш?

— А что предлагаешь ты? — спросил Кабби, заранее зная ее ответ и страшась его.

— Все проще пареной репы.

— Этого я и боялся, — откликнулся Кабби и поставил чашку на стол. — Так и быть, сейчас сяду на велик и съезжу в Ферн-Бассетт…

— К черту Ферн-Бассетт! — пылко воскликнула Элфрида. — В Ферн-Бассетте мелкие сошки, а мы имеем дело с серьезным преступлением. Помяни мое слово, этот человек расправился со своей женой. И когда тебе скармливают такую наглую ложь, мало толку в том, чтобы ходить вокруг да около вместе с пешками. Нам нужны не местные парни в синих мундирах. Мы должны добраться до кое-кого повыше.

— Послушай, Элфи…

— Рысью к телефону, Доулиш, и заказывай нам экипаж!

При звуках подъехавшего такси сердце Бренды Брокли заколотилось с удвоенной силой. Игнорируя неодобрительные взгляды родителей, она метнулась к окну, чтобы увидеть, что происходит, и тут же кинулась к себе наверх, таким образом избежав нотаций и споров по поводу своего странного поведения.

Она заперла дверь и направилась прямо к эркеру, где стоял прелестный письменный столик-бюро с подъемной выпуклой крышкой из планок, скользящей по изогнутым пазам вверх и вниз. Стульчик, на который присела Бренда, был столь же прелестен. С узкой прямой спинкой — два вертикальных бруска, а между ними инкрустированная перламутром перекладина из папье-маше. На сиденье лежала янтарного цвета атласная подушечка, расшитая серебряными лилиями и привязанная к стулу узкими лентами из бархата. Прямо перед Брендой на подоконнике стояла ваза с темно-красными гвоздиками.

Два предмета мебели в эркере разительно контрастировали с остальной обстановкой. Бренда не то чтобы находила прочую мебель безвкусной или скучной (хотя таковой та и была на самом деле), просто полагала, что она абсолютно непригодна для исполнения самой ничтожной роли в той сцене, где ее Великая Иллюзия может быть воплощена наиболее полно.

Из обклеенной ракушками шкатулки она извлекла малюсенький золотой ключик, отперла бюро, откатила вверх крышку и пододвинула к себе лежавший внутри солидного размера альбом, переплетенный в шагреневую кожу, с надписью: «Дневник». Листы в нем были нелинованные, нежного кремового цвета. На обороте передней крышки красовалась прикрепленная клейкой лентой фотография. Алан Холлингсворт. Бренда заполучила ее прошлой весной.

Однажды воскресным днем, когда Редж и Айрис отъехали в ближайший садоводческий центр пополнить запас гербицидов, Бренда, хлебнув для храбрости сладкого шерри, подошла к разделявшей два участка дощатой изгороди и заговорила с четой Холлингсворт. Объяснила, что у нее остался всего один кадр, а Шона больше сниматься не желает, так нельзя ли ей сфотографировать их обоих? Они согласились, хотя были несколько удивлены.

Бренда долго искала нужный ракурс и в конце концов получила то, чего добивалась: в кадре оказались голова и плечи Алана и никакой Симоны.

Ей мечталось поместить его фото в рамку. Красивую, серебряную, какие она видела в антикварных магазинах, с растительным орнаментом из листьев аканта и лилий. Но она опасалась, что однажды забудет убрать фотографию в бюро и запереть и так случится, что, пока она моется или ест, либо отец, либо мать как бы невзначай заглянут к ней.

Дневник она вела только в выходные, когда могла отдаться этому полностью. Иногда — что было во сто раз лучше — она даже перекидывалась с Аланом парой слов. Меньшее из ее окон выходило на внешний двор «Соловушек», и перед самым возвращением Алана с работы Бренда дрожащими от волнения пальцами приподнимала раму, высовывалась и произносила: «Добрый вечер!»

Она мучительно долго раздумывала над тем, как часто может себе это позволить, и в конце концов решила, что раз в десять дней. Она не хотела рисковать. Более частые приветствия могли бы выдать их неслучайность, а делать это реже ей было не по силам.

Дни обмена приветствиями она тщательно отмечала в дневнике особой ручкой, какими надписывают свертки с подарками на Рождество. Заправленный в ручку сильно пахнущий и текучий гель, высыхая, отливал серебром, будто след улитки.

Раз в месяц они разговаривали, и эти дух захватывавшие эпизоды описывались в дневнике золотой ручкой и помечались звездочкой, увенчанной маленьким сердцем (тут в дело шел особый фломастер с печаткой).

Дабы завязать разговор, Бренде приходилось делать вид, будто она прогуливается, любуется розами в садике, выпалывает сорняки или возится с собачкой в переулке. Дождавшись, когда Алан закроет дверь гаража, Бренда, в полуобмороке от смущения, кивала ему и произносила: «Привет!»

Он, разумеется, отвечал, но последующий разговор, увы, никогда не длился долго. Много ли можно ответить на замечание, что сегодня погода была переменчивой (или ужасной), великолепной (или странной)? Или на то, что сегодняшние новости не внушают большого оптимизма. Правда, она всегда осведомлялась, все ли у них в «Соловушках» в порядке, на что Алан отвечал, что у них все прекрасно. И хотя он очень редко осведомлялся, как обстоят дела в «Лиственницах», она всегда была наготове.

Ей представлялось, что ответы должны быть не только коротки и живы, но и по возможности остроумны. Она репетировала их заранее, но полагала, что реплики должны звучать небрежно.

Ей не с кем было поговорить о своей любви. На службе, где ее робость принимали за скрытность, близких друзей у Бренды не водилось. Об откровениях с родителями не могло быть и речи. От одной мысли об этом она каменела. Родители, казалось ей, вообще не имеют понятия, что существует такая вещь, как любовь. Из их комнаты никогда не доносилось ни единого звука, который хоть отдаленно свидетельствовал бы об эротических отношениях. Единственные ритмические вибрации возникали, когда срабатывал будильник. Временами при взгляде на две аккуратно, как в больнице, заправленные родительские кровати ей приходило в голову, уж не нашли ли они ее под кустом крыжовника.

Мысли Бренды, как и всех местных жителей, крутились вокруг исчезновения Симоны. Правда, в ее случае это был не просто праздный интерес, а мучительные, драматические раздумья. Наверняка на Симону напали или заманили в ловушку под каким-нибудь предлогом, возможно при помощи поддельной записки от мужа. Женщина, которой выпало счастье стать женой Алана Холлингсворта, не могла по собственной воле покинуть дом.

Логично предположить, что обретенный Аланом статус одинокого мужчины должен был привести Бренду в восторг, внушив ей несбыточные надежды, но нет, не тут-то было! Именно полная, непроницаемая отгороженность жизни Холлингсвортов позволяла Бренде ткать полотно романтических фантазий. Теперь, когда основа была разодрана в клочья, полотно это стало расползаться. Она страшилась того, что может произойти. Больше всего ее пугало, что если Симона не вернется, то Алан решит съехать из «Соловушек», где столько выстрадал.

Впервые в жизни она пожалела, что родители ведут такой замкнутый образ жизни, пожалела о патологическом нежелании матери поддерживать дружбу с соседями. Вот если бы та была одной из хлебосольных хозяек, кто всегда готов попотчевать чем-нибудь вкусным одинокого соседа… И что было бы естественнее, чем визит соседской дочери, заглянувшей после за пустой посудой?

Бренда даже воображала, трясясь от страха при мысли об отчаянной вылазке, как одна наведывается в «Соловушки». Алан вот уже двое суток не выходил из дома, ему наверняка необходима помощь. Она представляла себе, как ставит на кухонный стол плетеную корзину, приподнимает белоснежную салфетку и достает багет, румяные яблоки, мед в баночке, имеющей форму сотов, хрустящий салат, кусочек сыра в вощеной бумаге… И, наконец, зеленую бутылку вина…

Алан будет неподвижно сидеть, печальный и одинокий, уставив в стену застывший взгляд. И ей придется несколько раз повторить его имя, прежде чем он заметит ее присутствие. Быть может, ей даже придется коснуться его руки…

Бренда вздохнула и вновь погрузилась в тревожную неопределенность настоящего. Она отвернула колпачок от авторучки с золотым пером, в корпусе под черепаховый панцирь. Ручка стоила немало и была приобретена специально для запечатления сокровенных мыслей, и ничего иного.

Рассеянно глядя в окно, Бренда обдумывала первую фразу: текст не подлежал исправлению, в нем не было места помаркам и зачеркиваниям. Она посчитала бы их дурным предзнаменованием.

Внезапно Бренда заметила в соседском саду какое-то движение. Это был он, Алан! Вышел в первый раз после того, как ему нанесли столь жестокий удар. Он стоял, повернувшись спиной к дому, с лопатой в руках. И пока Бренда пожирала его глазами, он вонзил штык лопаты в обширное влажное пятно земли возле патио.

Бренда не сводила с него взгляда и лихорадочно прокручивала сотни открывавшихся возможностей. Она была твердо убеждена: в том, что касается Алана, ее интуиция работает безошибочно. Если ему вздумается поднять глаза, она успеет отвернуться, сделав вид, будто не видит его.

Однако далее произошло нечто, опрокинувшее ее уверенность. Он с силой вонзил лопату в землю возле куста лилейников, вытащил ее и с видимым отвращением отвернулся. Именно в этот момент он поднял глаза и устремил их на Бренду. Застигнутая врасплох, она даже не успела опустить взгляд и продолжала смотреть на него.

Да, их глаза встретились, как ей сотни раз представлялось в мечтах. В реальной жизни все вышло совсем иначе. Его взгляд был мрачен и отнюдь не дружелюбен, в нем читалась злость. Ей показалось, будто ее ударили по лицу. Он резко вскинул свободную руку, и на какой-то жуткий миг Бренде почудилось, что Алан грозит ей кулаком. Затем он с силой отшвырнул на плиты мощеного патио лопату и скрылся за дверями.

Бренда пришла в полное отчаяние. Боже, что он должен подумать о ней? Что можно подумать о человеке, который шпионит за тобой, следит за каждым твоим шагом? Естественно, будешь взбешен… Бренда чувствовала себя совсем разбитой, словно только что пережила расставание с любимым человеком.

Она закрыла альбом, надела на пузатую ручку колпачок и громко высморкалась. Слезами горю не поможешь, и упрекать себя ей не за что. Ссоры на то и существуют, чтобы разобраться, в чем дело, и все исправить. Ее задача — найти путь к примирению.

— Мне стоило больших усилий добраться до вас, — произнесла миссис Молфри и кокетливо тряхнула доходившей ей до плеч гривой льняных кудряшек. От энергичного движения шляпка чуть не свалилась с ее головы. — Надеюсь, меня не ввели в заблуждение насчет вашего звания и статуса.

Старший инспектор Барнаби изо всех сил старался удержать на лице маску вежливого интереса, которую всегда надевал во время нежданных визитов представителей гражданского общества. На сей раз, однако, ему понадобилась вся сила воли, чтобы не пялиться на собеседницу.

Напротив него сидела не просто пожилая, а очень-очень старая леди. Ее иссохшее тельце тонуло в девичьем платье с пышными рукавами. По всей вероятности, оно было сшито из жесткого вощеного ситца, которым обтягивают диваны и стулья, с узором из пышных, похожих на капустные кочны роз. Еще на ней были белые кружевные перчатки и довольно грязные туфли цвета слоновой кости, в дырочку и с эластичными вставками по бокам. Лицо покрывал такой толстый слой белил и румян, что при малейшей попытке выразить сильную эмоцию пылинки грима повисали в воздухе, словно надушенная перхоть. Веки были ослепительно-синего цвета, того самого, что когда-то называли «электри́к». Барнаби подумал, что если бы Мери Пикфорд была еще жива, то именно так и выглядела бы.

— В вашей приемной мне пытались подсунуть какого-то констебля, к тому же еще и не в форме. — Миссис Молфри опустила ресницы, очень острые, закрученные вверх и как будто покрытые сажей. — Но я настояла, что буду разговаривать только с лицом самого высокого ранга.

Как раз во время ее энергичного общения с констеблем в приемную заглянул сержант Трой. Оценив всю прелесть ситуации, Трой быстренько препроводил старушку в лифт и выпустил на четвертом этаже, у самых дверей в кабинет Барнаби. Старшему инспектору еще предстояло решить, чем при этом руководствовался его верный помощник — спортивным интересом или желанием поразвлечься за чужой счет.

— В чем, собственно говоря, затруднение, миссис Молфри? — осведомился Барнаби и тут же понял, что бессознательно заговорил высокопарным и даже чуть высокомерным тоном. — Чем я могу вам помочь?

— Это не вы мне, это я вам хочу помочь, — отрезала миссис Молфри, стягивая перчатку. — Со мной по соседству исчез человек. Я подумала, вы этим заинтересуетесь.

— Его имя, фамилия?

— Это не он, а она. Как раз он-то на месте. И это, согласитесь, заслуживает пристального внимания.

Барнаби, предполагавший, что сообщение миссис Молфри будет таким же фантастически несуразным, как и ее внешний вид, приятно удивился своему заблуждению. Несмотря на многословие и вычурность речи, смысл того, что она сказала, был абсолютно ясен.

— Симона Холлингсворт, — изрекла миссис Молфри. Она какое-то время помолчала, с неодобрением глядя на плакат, объясняющий, как уберечься от кражи со взломом. Еще несколько частичек лицевой штукатурки оказались в подвешенном состоянии. — Вы разве не будете вести запись?

— Покамест нет. Продолжайте, прошу вас.

— Она пропала во вторник. Как говорится, растворилась в воздухе, хотя, сказать по правде, я никогда не понимала, почему так говорят. Ведь если речь идет о том, что она сделалась невидимой, то воздух должен быть не прозрачным, а густым, как деревенский гороховый суп.

— Не могли бы вы…

— Попрошу меня не прерывать. Когда закончу, подам вам знак. Махну платком. Или вскрикну.

Барнаби прикрыл глаза.

— Я заподозрила неладное в первый же вечер. Я точно запомнила, когда это произошло, и сейчас объясню почему. В тот день закат, который всегда так бодрит, меня абсолютно разочаровал: он был ужасно вульгарного розового оттенка. Как консервированный лосось. Кабби подкармливал мои луковичные — они, кстати, у меня великолепные, — а я потихоньку воевала с сорняками и ждала, когда выглянет Симона. В это время она всегда выходила звать домой кота, и мы обменивались новостями. Она сообщала мне последние деревенские сплетни, а я рассказывала ей, как чувствуют себя мои цветочки, жаловалась на крылатых и ползучих вредителей, как принято у садоводов, и возмущалась погодой.

Барнаби согласно кивнул. Он тоже был садоводом-любителем и тоже временами поносил погоду, да еще в таких выражениях, что его жена немедля захлопывала французские окна с такой силой, что дребезжали стекла.

— Но вместо нее появился не кто иной, как Алан, то есть мистер Холлингсворт. Он вышел из дома и стал кликать Нельсона, бренча железной баночкой с сухим кормом. И все это с таким видом, будто он и вправду любит бедное животное! — Миссис Молфри всем телом подалась вперед: — Но и это еще не все! — Последние слова она произнесла с придыханием, с явным намеком на драматическое развитие событий.

Барнаби был знаком подобный тон. Обычно он указывал на то, что, весьма вероятно, человек вполне искренне тревожится за благополучие ближнего своего, но в то же время в глубине души не верит, что тот находится в опасности.

— Я обнаружила еще три обстоятельства, имеющие отношение ко всей этой таинственной истории. В день исчезновения миссис Холлингсворт к ней на чай была приглашена наша, так сказать, местная знаменитость, художница Сара Лоусон. А полчаса спустя к дому Холлингсвортов подкатила на скутере Бекки Латимер, как ей было назначено, со всем набором парикмахерских принадлежностей, и тоже никого не застала. Оказалось, что Симона в двенадцать тридцать села на автобус, не предупредив ни ту, ни другую! Подобное поведение ей абсолютно не свойственно! — заключила миссис Молфри. Выдавая сию важную информацию, она для большей убедительности загнула один за другим два костлявых, с лакированными лиловыми ногтями пальца.

Ее рассказ о странных и не поддающихся объяснению обстоятельствах по стилю был на первый взгляд выдержан в духе дешевых криминальных сюжетов а-ля «Гран-Гиньоль»[12]. Развитие истории тоже, видимо, будет вполне предсказуемым. Барнаби старался скрыть свое нетерпение.

— Это не поддается никакому объяснению, — сказала она и, сделав драматическую паузу, взглянула на него с трогательной уверенностью в том, что сейчас убедит окончательно.

И у него не хватило духу ее прервать.

— Погодите, и я приведу вам еще один, самый что ни на есть главный довод в пользу того, что здесь дело нечисто! — Она снова подалась вперед. В своем возбуждении старая дама не обращала внимания на то, что безнадежно смяла лежавшую на коленях сумочку из соломки. — Викарий, обеспокоенный отсутствием Симоны на репетиции похорон, где она вместе с другими звонарями должна была исполнять любимую песню покойного, поинтересовался у Алана о причине ее отсутствия. И тот сказал, что жена отправилась навестить свою матушку. Каково, а?!

Не совсем уверенный, что это было — выражение недоверия или обещанный сигнал, позволяющий вставить слово. Барнаби прочистил горло. Не услышав в свой адрес упрека, он сказал:

— Разве в этом есть что-либо необычное, миссис Молфри?

— Еще бы, конечно есть! Ее мать умерла семь лет назад.

— Значит, это был просто предлог, призванный скрыть истинную причину отъезда. Люди далеко не всегда говорят правду, когда речь идет о глубоко личных делах.

— А я вот всегда говорю одну только правду, — просто, как малое дитя, ответила миссис Молфри.

На это сказать было нечего, и благоразумный Барнаби даже не пытался.

— Вам не кажется, что все это звучит как-то… — она запнулась в поисках слова, которое бы передавало зловещие и мрачные ее предчувствия, — как-то по-сицилийски?

Барнаби подумал, что сицилийского во «всем этом» не больше, чем в блэкпульском леденце[13].

— Полагаете ли вы, что миссис Холлингсворт обязательно известила бы вас, если бы вынуждена была задержаться на продолжительное время?

— Не обязательно. Она, скорее, моя хорошая знакомая, а не близкая подруга. Это совсем не значит, что я не должна тревожиться за нее.

— Конечно. Вы обсуждали это дело еще с кем-нибудь?

— Только с Кабби. Это мой innamorato[14].

Могучим усилием воли Барнаби сумел сохранить невозмутимое выражение лица.

— Он считает, что это не наше дело. Но для того, чтобы разбираться в таких сложных вещах, он немного староват. Консервирование фруктов, приготовление запеченных фрикаделек из ливера, вышивка с аппликацией — вот и все, на что он годится. Типичная мужская особь. У вас нехороший кашель, инспектор.

— Пустяки, не обращайте внимания. Я в полном порядке, — выдавил Барнаби, утирая глаза.

Он встал. Поднялась, опираясь на круглые стальные ручки кресла, и она.

— Благодарю, что пришли, миссис…

— А разве мне не нужно что-нибудь заполнить или подписать? — спросила она, деловито осматриваясь.

— Просто оставьте ваш адрес внизу, у сержанта.

— А в сериале «Счет» они требуют этого от свидетелей.

— Смею заверить вас, что мы обязательно займемся этим делом.

Он решил, что прикажет созвониться с местным патрульным офицером. Пускай осторожно наведет там справки. Посетительница показалась ему вполне вменяемой, но она, возможно, просто не в курсе дела. Жалоба по поводу несправедливого преследования — последнее, в чем нуждается его отдел.

Барнаби обошел вокруг стола, чтобы открыть ей дверь. Миссис Молфри протянула ему руку, и ее крошечная морщинистая лапка исчезла в его мощной длани. Она и сама была крошечной, поля ее летней шляпки находились на одном уровне с кончиком его галстука. Ее малиновые губы полуоткрылись в чарующей улыбке. Из-под своих невероятных ресниц она посмотрела на него и негромко произнесла:

— Полагаю, мы с вами сработаемся.

После ее ухода он еще немного посидел в легком изумлении, покачивая головой, затем включил телефон, который немедленно затрезвонил, и поток неотложных дел заставил его забыть обо всем прочем.

Глава вторая

Вот уже семь лет, как констебль Перро выполнял обязанности патрульного полицейского на участке, включавшем три деревни: Ферн-Бассетт, Мартир-Лонгстафф и Фосетт-Грин. Последняя пользовалась особым ею расположением.

В Ферн-Бассетте было чересчур мною коттеджей, куда хозяева наезжают лишь на выходные, а также пансионатов и жителей, ежедневно мотающихся в Лондон на работу. В Мартир-Лонгстаффе издавна шла неутихающая война между торговцем металлоломом, вопреки всем правилам занимавшимся своим громким бизнесом на дому, и его соседом, который жаждал положить этому конец. Стычки были шумными, яростными, изнуряюще регулярными и нередко кончались дракой, частенько посреди ночи.

То ли дело Фосетт-Грин! Оглядевшись по сторонам, констебль Перро умиротворенно вздохнул. Дремавшая на солнышке деревня выглядела так, будто ее и не тронула цивилизация. Бо́льшая часть земли здесь относилась к старинному поместью, приобретенному крупным концерном. На средства последнего здесь высадили множество редких деревьев и вырыли большой искусственный водоем. Все прочее осталось как было. За незначительными исключениями, местные фермеры стойко сопротивлялись соблазнительным предложениям застройщиков разбогатеть за счет продажи земельных участков. Поэтому за последние пятнадцать лет здесь, по сути дела, ничего не изменилось.

Констебль Перро оставил свою «хонду» на самом краю деревни, хотя до места, куда он направлялся, оставалось еще минут десять ходьбы. Местные жители справедливо полагали, что «их собственный» коп должен неспешно прогуливаться по улицам, время от времени останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов, выслушивать жалобы и вообще показывать, что закон не дремлет. Собственно, чтобы добраться до «Соловушек», ему потребовалось почти полчаса.

Полученная констеблем краткая вводная оставляла за ним полную свободу действий. Побеседовать с Аланом Холлингсвортом, более или менее подробно вдаваясь в детали — по обстоятельствам. Лично сам Перро считал, что у кого-то из соседей от безделья чересчур разыгралось воображение. Ему не сообщили имени заявителя, да он и не особенно стремился это имя узнать, не видя в том особой необходимости.

Перро намеренно выбрал для визита середину воскресного утра. Было почти одиннадцать — время, когда завтрак уже закончен, а для того, чтобы джентльмен отлучился из дому на ланч, еще слишком рано.

Появление Перро у главных ворот было замечено и отмечено. Старая миссис Молфри, подрезавшая у себя в саду цветущие ветки апельсина, улыбнулась ему и в знак приветствия помахала секатором. В соседнем доме белый пудель с лаем забарабанил лапками по стеклу и был немедленно отозван.

Подступы к гаражу и парадной двери явно требовали прополки. В бордюре из голенастых анютиных глазок и стелющейся ковриком обриеты показались ростки чертополоха. Душистый табак в вазонах на крыльце засыхал.

Не обнаружив звонка, констебль деликатно постучал в дверь медным хвостом русалки. Заметив, что шторы пока не раздвинуты, Перро подождал минуту-другую на случай, если Холлингсворт еще спит, и постучал снова.

По переулку женщина тащила за собой орущего и упирающегося малыша. Указав на констебля, она пригрозила отпрыску, что, если тот сию минуту не закроет свою пасть, этот вот здоровенный полисмен сейчас же заберет его, запрет в кутузке, а ключ спустит в сортир. Констебль горестно вздохнул. Много ли толку от его визитов в начальную школу, если существуют подобные родители? Неудивительно, что при виде него ребята удирают со всех ног.

Перро, которому было жарко даже в летней, хлопчатобумажной синей форме, закатал рукава и вытер платком потный лоб. Затем пригнулся к щели для почты, приподнял козырек и заглянул внутрь. Он смог увидеть лестницу и пол, на котором валялись несколько писем и газета. В дальнем конце холла виднелась дверь, кухонная, как решил Перро. Еще одна дверь была полуоткрыта. Наклонив голову вбок и плотно прижавшись щекой к прохладному металлу, полицейский различил кусок ковра, часть стола, ручку кресла и парочку шлепанцев — явно надетых на чьи-то ноги.

— Мистер Холлингсворт! — крикнул он в прорезь. Затем, чувствуя себя полным идиотом, все же добавил: — Простите, сэр, но я вроде как вас вижу. Не могли бы вы подойти к двери? Будьте так добры. Это констебль Перро, полиция долины Темзы.

Перро распрямился и стал ждать. Пронзительный вой где-то совсем рядом заставил его оглянуться. Возле калитки, опираясь на руль самоката, стоял мальчишка лет восьми. Он держал на длинном поводке собаку. Полисмен улыбнулся и поднял в знак приветствия руку. Собака снова завыла, а мальчик смотрел на него без всякого выражения.

Перро опять постучал в дверь хвостом русалки. С каждой минутой он чувствовал себя все более неловко и уже подумывал, не стоит ли ему рискнуть и взломать дверь. Он лихорадочно стал вспоминать, в каких случаях подобные действия считаются оправданными: преследование спасающегося бегством преступника; противодействие нарушению спокойствия или причинению вреда человеку; предположение, что человек внутри помещения находится в бессознательном состоянии или нуждается в медицинской помощи. Перро решил, что последнее как раз и есть его случай.

Он сделал последнюю попытку — воззвал к ногам, которые, как заключил констебль, принадлежали владельцу дома. Осознавая, что служит бесплатным развлечением для соседей, Перро распрямился и, обращаясь к матовому стеклу входной двери, громко произнес:

— Предупреждаю: сейчас я буду вынужден взломать входную дверь, чтобы проникнуть в дом. Если вы в силах ее открыть…

В доме что-то грохнуло, и за стеклом смутно обозначился темный силуэт. Дверная цепочка рискованно натянулась, беспорядочно задергалась. Рывки ее сопровождались руганью и кряхтеньем. Отодвинулся один засов, потом — другой, язычок французского замка оттянули, и дверь распахнулась настежь. С порога прямо в лицо Перро рявкнули:

— Боже, мне только этого не хватало! — Затем мужская рука втянула полицейского в дом, и он услышал звук захлопнувшейся за его спиной двери.

Воздух внутри был таким тяжелым и спертым, что Перро почувствовал удушье и его слегка затошнило. Он покрепче прижал к боку шлем и постарался глубоко не вдыхать.

— Какого черта вы здесь делаете? — крикнули ему прямо в ухо.

— Мистер Холлингсворт?

Мужчина еще раз воззвал к Господу нашему Иисусу Христу и, спотыкаясь, побрел в глубину дома. Констебль опасался, что он вот-вот врежется в одну из декоративных колонн архитрава, окаймлявшего вход в гостиную, но нет, мужчина неуверенно продолжал движение к креслу. Наблюдая за ним со своего места у входной двери, Перро предположил, что это то самое, в котором и находился владелец шлепанцев, когда констебль узрел их в прорези для почты. Подушка кресла низко просела, словно на ней долгое время лежало какое-то свернувшееся клубком огромное животное. Подойдя вплотную к креслу, Холлингсворт несколько раз растерянно огляделся, будто не понимая, как и куда садиться, а затем рухнул на продавленное сиденье.

В нерешительности Перро стал осматриваться. Задернутые бархатные шторы почти не пропускали дневной свет, однако лампа на ножке в виде золоченого ананаса под гладким кремовым полотняным абажуром была включена. От вазы с завядшими розами, листья которых давно высохли и почернели, исходил отвратительный запах гнили. К нему примешивались и другие: алкоголя, сигарет, чеснока и чего-то еще. Перро он показался знакомым, но в тот момент определить его констебль не смог; на самом деле это был запах пресловутого глутамата натрия. На непокрытом скатертью дорогом столе с инкрустацией в беспорядке громоздилась грязная посуда и контейнеры из-под полуфабрикатов. В некоторых были остатки пищи и косточки. Над ними кружил рой мух.

Рассудив, что приглашения ждать придется долго, Перро придвинул к себе стул с прямой узкой спинкой и уселся на почтительном расстоянии от стола. Шлем он положил на пол и переместил на поясе впившуюся ему в живот рацию. Беседу Перро начал издалека. Кивнув на пищевые контейнеры из фольги, констебль сочувственно сказал:

— Вижу, вам приходится самому заботиться о себе.

Алан Холлингсворт не отвечал. Взгляд его не отрывался от стенных часов с фонтаном расходящихся хрустальных лучей и позолоченными знаками на циферблате. Он выглядел ужасно. Волосы спутались и сальными прядями падали на лицо. Он не брился несколько дней, судя по виду, а судя по запаху — даже и не мылся. На рубашке под мышками темнели пятна пота, в уголках глаз и губ скопилась спекшаяся желтоватая масса.

Подумав, что с охотой отдал бы половину будущей пенсии за открытое окно, Перро набрался смелости высказать это вслух. В ответ Холлингсворт заорал: пусть, мол, полисмен говорит, какого черта ему надо, и убирается из дома к чертовой матери.

— Тут вот какое дело, сэр, — продолжал Перро, отмахиваясь от особо крупной навозной мухи, — до нас дошло несколько тревожных… э-э… — он хотел сказать «слухов», но подумал, что это будет похоже на распространение сплетен, — несколько тревожных запросов относительно местонахождения вашей супруги. Надеюсь, вы понимаете, что мой визит к вам не вызван какими-то подозрениями, обвинениями в ваш адрес или опасениями по поводу благополучия вашей супруги. Это не более чем рутинная полицейская процедура.

Алан внезапно обхватил голову руками. Он съежился, плечи его судорожно задергались, из глотки вылетели странные, истерические звуки. Хриплые рыдания, а быть может, нервозный смех. Внезапно Холлингсворт откинул голову назад так резко, как будто хотел сломать себе шею, и Перро увидел его лицо. Оно было мокрым от слез, но констебль так и не понял, слезы ли это горя или безумной радости.

— Вам что-нибудь дать, мистер Холлингсворт? Может быть, чашечку чая?

— Нет. — Грязные манжеты его рубашки были не застегнуты и свисали, прикрывая тыльную сторону рук. Алан вытер одним из них лицо, а потом — нос.

— Вам явно нездоровится, сэр.

— Я по уши в дерьме, идиот паршивый!

Как ни парадоксально, это прямое оскорбление не только не возмутило констебля, а напротив того, вернуло ему самообладание. Поведя себя как последний бродяга, завсегдатай ночлежек, владелец всего окружающего великолепия в социальном и психологическом плане уравнял чаши весов, сыграв на руку полицейскому. Констебль расстегнул нагрудный карман, достал рабочий блокнот и ручку.

Холлингсворт потянулся к ближайшей початой бутылке, плеснул, не глядя, в грязный бокал и проглотил. Запах пота и кислый дух набрали силу, из чего Перро заключил, что Холлингсворт не только в отчаянии, но еще и напуган.

— Правильно ли я понял, будто миссис Холлингсворт навещает свою матушку?

Ему не ответили.

Он повторил вопрос, но с тем же результатом.

— Если вы отказываетесь мне помочь здесь и сейчас, вам придется проследовать со мной…

— Я никуда не поеду! — крикнул Холлингсворт. Он вскочил и выставил перед собой стул, будто подозревая, что его потащат силой. — Я не могу оставить дом!

— Успокойтесь, пожалуйста, мистер Холлингсворт. Я же сказал, что это рутинная процедура. Незачем так волноваться. — Но даже Перро, чей недостаток воображения граничил с тупостью, даже он понимал, что не все так просто. Процедура, может, и вполне рутинная, но сама ситуация выглядит далеко не ординарной. Он открыл блокнот, щелкнул шариковой ручкой и ободряюще улыбнулся: — Я прав, предполагая, что ваша жена навещает мать?

— Да.

— Адрес назовите, пожалуйста.

— Зачем это?

— Просто для того, чтобы мы точно представляли, где она находится в данный момент.

— Уверяю вас, в этом нет необходимости.

Констебль замер, держа наготове ручку и являя собой образец терпения.

Убедившись, что дело не сдвинется с места, пока он не даст удовлетворительный ответ, Холлингсворт наклонился к самому лицу Перро, так близко, что тот невольно откинулся назад.

— Послушайте, это останется между нами?

— Разумеется, сэр. Даже если я решу включить это в свой рапорт, — ответил Перро, надеясь, что собеседник не сознает всей неизбежности подобного развития событий, — то информация не пойдет дальше полиции. Конечно, при условии, что новые обстоятельства не вынудят нас дать делу ход.

— У моей жены нет матери. На самом деле ко мне зашел викарий и пристал с расспросами. Ну, вы и сами знаете этих настырных доброхотов.

Констебль Перро, по роду занятий имевший куда более обширный опыт общения с доброхотами, так же как и с недоброжелателями, понимающе кивнул.

— Чтобы поскорее отделаться от него, я сказал первое, что пришло на ум. Правда же в том, — и его голос дрогнул, казалось, что Алан вот-вот разрыдается, — что она меня бросила.

— Сочувствую, мистер Холлингсворт, — ответил констебль.

Он сказал это совершенно искренне. Сам Колин Перро был вполне доволен своей семейной жизнью (покладистая, хорошенькая жена, прелестная дочка-подросток и двое непоседливых сыновей). На краткий миг ему невольно передалось то состояние агонии, в котором пребывал сидящий напротив него человек. Ничего удивительного, что Холлингсворт пьет, ругается последними словами и мечется как сумасшедший. Незаметно для него самого пальцы констебля судорожно вцепились в твердое дерево тяжелого стула.

— И адреса ее у меня нет.

— Давно она отсутствует?

— Точно сказать не могу. — Почувствовав недоверие Перро, он добавил: — Дни и ночи у меня как-то перемешались. Дня три, наверное. Или четыре.

— Постарайтесь все же вспомнить, мистер Холлингсворт.

— Вспомнить?! Я-то как раз хочу все это позабыть.

— Она с вами не связывалась?

— Нет.

— Значит, вы понятия не имеете, где она?

— Конечно не имею, а вы как думали?

— Она оставила какое-то сообщение, записку?

— На автоответчике. Но вы его не найдете, я стер запись.

«Ловко придумано», — отметил про себя Перро и сам поразился тому, как быстро его сочувствие сменилось недоверием. Что спровоцировало перемену в его отношении к Холлингсворту? Возможно, мысль о том, что если тот и вправду безумно любил жену, то, вероятно, захотел бы сохранить хотя бы звук ее голоса на автоответчике.

— В каком она была состоянии, когда вы видели ее в последний раз?

— В самом обычном.

— И вы не догадываетесь, почему она вдруг решила вас оставить?

Холлингсворт отрицательно покачал головой, по-прежнему поддерживая ее обеими руками.

— Может, в ее жизни появился другой мужчина? Завязался роман?

— Мне трудно в это поверить, и не только из тщеславия. Где они могли встречаться? Если она где-то бывала, то только со мной. Ну а шансы на тайные встречи в такой маленькой деревушке практически равны нулю.

— Тут вы правы, сэр, — отозвался констебль и счел слишком жестоким говорить о том, что в этом случае бедняга сам бы узнал об интрижке первым. — Помните, что было на автоответчике?

— Что она уходит и не собирается возвращаться.

— Она уехала на машине?

— Нет, она не умеет водить.

— Может, остановилась у кого-то из своих друзей?

— Сомневаюсь. После того как мы поженились, она перестала с ними общаться.

— А как насчет общих знакомых? Такие у вас есть?

— Мы редко куда выбирались и здесь ни у кого не бывали. Я много работал, пропадал в офисе до поздней ночи. Для Симоны деньги были важны до чрезвычайности. Не хочу сказать, что она была эгоистичной или алчной, нет. Просто до встречи со мной жизнь обходилась с ней неласково. И это еще мягко сказано. И в детстве, и в юности жилось ей трудно. Мне временами казалось, что, сколько бы я ни откладывал в банк, она не чувствовала себя надежно обеспеченной.

По мере того как Холлингсворт говорил, он как будто бы все больше трезвел. Казалось, он сосредоточился наконец на том, чего от него добивались, и собрался с силами. Перро не был уверен, получает ли теперь более правдивую информацию, или же собеседник стал контролировать каждое свое слово. Это снова его насторожило, и он спросил себя, нет ли у Холлингсворта на это серьезных оснований.

— Вы упомянули банк, сэр. Ваша супруга в этом же банке держит свои деньги?

— Нет.

— А где?

Возникла короткая пауза, а когда Холлингсворт ответил, сразу стало ясно, что это импровизация:

— У «Ллойда».

Констебль был уверен, что Холлингсворт выдал первое пришедшее в голову название. Зачем так глупо врать, отвечая на невинный вопрос? Тем более что это как раз проверить несложно. Почему не сказать правду?

— Вы уверены, сэр?

Взгляд Холлингсворта заскользил поверх головы констебля и снова остановился на стрелках часов. Только потом, поняв, что к нему обратились, он произнес:

— Вы что-то сказали?

Констебль пропустил это мимо ушей, но в рапорте отметил, что Холлингсворт намеренно избегает прямых ответов. Рапорты Перро отличались скрупулезной точностью, хотя обычно бывали очень длинными и запутанными. В полицейском участке их называли мини-сериалами. О чем бы ни шла речь, особое место отводилось описаниям и размышлениям, а не тому, что на самом деле важно.

— Ну что ж, мистер Холлингсворт, я полагаю…

— Слушайте, меня не интересует, что вы там полагаете. Как мог, я ответил на ваши вопросы, и мне нечего к этому добавить. — Одним движением он поднялся с кресла, распрямился и, казалось, почувствовал себя вполне нормально.

И снова Перро засомневался, не был ли запой Холлингсворта заранее обдуманной уловкой, предлогом, извиняющим невразумительные ответы. Правда, в конце концов тот ответил на все вопросы, хотя и довольно нечетко.

У констебля возникло ощущение некоторой неловкости. Разумеется, как и любой полисмен, Перро привык подвергать сомнению все слова допрашиваемых, но обычно ему приходилось заниматься делами немудреными, без глубокой психологической подоплеки. Он заключил, что вряд ли добьется еще чего-нибудь от Холлингсворта в его теперешнем состоянии, и решил, что на сегодня хватит. Констебль захлопнул блокнот, вытащил из-под стула шлем и тоже поднялся на ноги.

— Благодарю за содействие, сэр.

— Ладно, ладно.

Холлингсворт явно не мог дождаться, когда его оставят в покое. В холле Перро сделал вид, будто собирается надеть шлем, но вдруг смущенным тоном, который самый бесталанный актер-любитель посчитал бы фальшивым, сказал:

— Ой, извините, сэр, не разрешите ли вы мне воспользоваться вашим туалетом?

— Там не очень чисто, знаете ли.

— Не имеет значения. — Перро уже поставил ногу на ступеньку лестницы. — Это сюда, верно?

— Один есть в холле.

— Тысячу благодарностей. — И Перро взлетел по ступенькам на второй этаж.

Ванная комната примыкала к хозяйской спальне. Перро нарочито громко опустил сиденье унитаза, а сам стал поспешно осматривать шкафчик с косметикой, аптечку, баночки и бутылочки, стоявшие на бортике ванны. Он был очень доволен собой. Право же, это здорово, что в последний момент его осенила такая замечательная идея — попроситься в туалет. Он громко прокашлялся и, чтобы обозначить свое местонахождение, открыл даже кран с водой.

Тут в холле зазвонил телефон. Трубку тотчас подняли, и Перро воспользовался выпавшим ему шансом. Он проскользнул в спальню. Проверил содержимое ящиков, затем все, что висело в громадном бело-золотом стенном шкафу, после чего вернулся в ванную, дернул ручку унитаза и закрыл воду.

Спускаясь по лестнице, он замер на середине и попытался услышать, что отвечал звонившему Холлингсворт. К несчастью, гудение в трубах и звук наполнявшей бачок унитаза воды заглушали голос. Правда, хотя Холлингсворт старался говорить негромко, в какой-то момент он, видимо, забыл об опасности быть услышанным:

— В чем проблема? Какие тут могут быть вопросы, черт возьми, Блейкли?! Так не пойдет. Мне нужно все и сразу! — яростно захрипел он в трубку. Дальше слова стали неразборчивы, но тон свидетельствовал, что говоривший в полном отчаянии. Однако затем трубку положили на рычаг с завидной осторожностью.

Перро заключил, что осторожность эта вызвана запоздалым опасением: в доме посторонний. Возможно, как это ни глупо, Холлингсворт рассчитывал, что звонок вообще не будет услышан. Полицейский, громко топая, одолел последние шесть ступенек.

— Спасибо вам большое, сэр. Вы меня просто спасли, — произнес он с оживлением человека, который счастливо избежал конфуза, — так что теперь ухожу.

Холлингсворт невидящим взглядом уставился прямо перед собой. На него было страшно смотреть: глаза выпучены, острые скулы туго обтянуты кожей, рот, как на газетных фото жертв трагедий, растянут в безмолвном крике то ли ужаса, то ли сумасшедшей радости.

У выхода Перро приостановился в нерешительности.

— Могу ли я чем-то вам помочь? — спросил он.

Ему не ответили, и полицейский вздохнул с облегчением. Он знал, что следовало бы продолжить допрос, но Холлингсворт находится в отчаянно плохом состоянии, и констебль ушел, решив не испытывать судьбу.

Его рапорт, как всегда, ничего не оставлял за рамками. Уйма фактов. Подробнейшие, детальные описания почти в стиле Пруста: сплошной поток сознания. Оценки того, насколько правдивыми ему показались ответы Холлингсворта. Время начала и прекращения допроса он указал с точностью до минуты. Перро был убежден, что его рапорт повлечет за собой дальнейший, более пристрастный допрос Холлингсворта. К несчастью, прошло целых сорок восемь часов, прежде чем обстоятельный доклад констебля дошел до высших инстанций, а к тому времени владелец «Соловушек» уже ничем не мог посодействовать следствию.

Наутро, часов в одиннадцать, Сара Лоусон зашла, как обычно, к Эвис Дженнингс, жене местного доктора, за очередной порцией яиц. Кузен Эвис держал по соседству, в Бэджерс-Дрифте, небольшое хозяйство, где разводил куриц и уток.

Сара приняла приглашение выпить чашечку кофе. Это был редкий случай, хотя Эвис не скупилась на приглашения. Она считала Сару самой примечательной личностью в деревне и жаждала познакомиться с ней поближе. Однако почти всегда Сара просто платила за яйца, точную сумму без сдачи, словно даже минутный разговор в ожидании мелочи казался ей неуместной тратой времени.

И вот сегодня она осталась на кофе! Наверняка, предположила Эвис, ее заинтриговал вводный гамбит, брошенная ею первая фраза: «Никогда не догадаешься, что я сегодня увидела!» В итоге Сара сидела, тихонько покачиваясь в кресле-качалке у холодной печи посреди докторской кухни. Как обычно, весь наряд ее был сине-голубым: безрукавка, вышитая шелком в тонах павлиньего хвоста, и длинная, широкая юбка оттенка блеклого индиго. На шее ожерелье из цветков василька, соединенных в гирлянду, какие дети плетут из маргариток или ромашек.

— Нетрудно догадаться, какой цвет у тебя самый любимый, — сказала Эвис. Ей подумалось, что тут будут кстати несколько поэтических строчек, застрявших в памяти еще со школьных времен. Очень даже уместно. Она прочистила горло и произнесла нараспев: — «Да, не знавал я, кто вперял бы так пристально глаза в клочок лазури, заменявший в тюрьме нам небеса…»[15]

— Только не это! — воскликнула Сара и, упершись ногами в каменный пол, остановила качалку. — Ненавижу эти стихи.

— Я… Извини, пожалуйста. — Вместо радости оттого, что наконец-то удалось добиться хоть какого-то отклика от всегда отстраненной Сары, Эвис испытала неловкость, как будто бы поступила бестактно. Она уже приготовилась переменить тему, когда Сара вдруг сказала:

— У Ван Гога есть одна картина. Тюремный двор, окруженный высокими стенами. Он круглый, как нутро башни. И люди: они ходят по кругу, сгорбившись, с опущенными головами. Все вокруг серо и уныло. Но где-то в верхнем углу картины, почти незаметное, есть нечто — малюсенькая бабочка.

— Кажется, я знаю, о какой картине ты говоришь, — соврала Эвис. — Она в Национальной галерее, да?

— Я бы определенно сошла с ума, если бы не могла видеть небо.

— Ну, надо думать, никому из нас это не грозит, — с принужденным смешком сказала Эвис, — небо от нас никуда не денется. Да и куда оно может деться? Это же пустота на самом-то деле… Хотя, спору нет, оно… красивое, — с запинкой закончила она.

— Да. Можно понять тех, кто верит в его существование.

Эвис, радуясь, что есть чем себя занять, взялась готовить кофе. Для особых случаев у нее был припасен кофе в зернах. Обычно его заваривали по воскресеньям с утра, когда «доктор Джим», как звали его все, включая жену, мог в свое удовольствие потягивать ароматный напиток, а не опрокидывать в себя содержимое чашки, чтобы сломя голову нестись по вызовам. Банку с растворимым порошком Эвис, сама не зная отчего, поспешила задвинуть подальше, пока доставала кофемолку.

— Боюсь, эта штука слишком шумит! — словно себе в оправдание крикнула она, перекрывая вой и скрежет кофемолки. Наверное, Эвис несколько запоздала с репликой, но отчего-то этот шуточный разговор — буря в стакане воды, если честно, — выбил ее из равновесия.

По правде говоря, Сара была не из тех, кто склонен осуждать ближнего. Более того, она ни разу не обронила дурного слова о ком бы то ни было. И отнюдь не из равнодушия. Наоборот, никто не обнаруживал столько интереса к собеседнику, как она. Мера и степень ее внимания, если она кого-то своим вниманием удостаивала, были достойны похвалы. Оно было благожелательным, однако в нем чувствовалась какая-то отстраненность.

Муж Эвис, отнюдь не склонный фантазировать, утверждал, что общаться с Сарой — все равно что разглядывать в зеркале свое отражение, беспощадно ясное и отчетливое. Эвис это больше напоминало киносъемку, когда за каждым твоим шагом наблюдают с камерой в руках.

Выключив кофемолку, она спросила:

— С молоком или со сливками?

— С молоком, пожалуйста.

— Сахар?

— Нет, спасибо.

Эвис достала свои лучшие чашки. Сара подошла к старинному дубовому столу у окна и принялась перекладывать яйца из серых картонных ячеек в бело-голубую крапчатую миску. На мгновение она остановилась, любуясь бледно-коричневым пестреньким яичком, которое держала на ладони. На нем еще уцелело крошечное перышко, маленькие крапинки слегка царапали кожу.

— Посмотри, разве не прелесть? — спросила Сара, осторожно перемещая его на горку остальных. — Я так люблю глядеть на них. Не понимаю, как кто-то может запихивать их в холодильник.

— Абсолютно с тобой согласна, — сказала Эвис, мысленно дав себе слово, что больше никогда не будет этого делать.

— Помимо всего прочего, они там замерзают, и когда их варишь, трескается скорлупа.

— Разве? — Эвис разлила кофе. Не из дорогих, куплен в сетевом супермаркете, но пенка чудесная, масляная, и аромат просто божественный. — Хочешь чего-нибудь еще? Печенье или кусочек бисквита?

— Спасибо, не стоит, — слегка улыбнулась Сара. Не кинулась развивать тему или распространяться по поводу причины отказа, как поступили бы прочие знакомые Эвис. Но что еще удивительнее, не стала она и расспрашивать, что за непостижимую вещь Эвис видела как раз перед ее приходом. Это производило впечатление. Она восхитилась самообладанием Сары, как, впрочем, и своим собственным, хотя оно носило гораздо более приземленный характер: Эвис страсть как хотелось съесть кусочек ромового бисквита. На миг она, правда, предположила, что Сара и не думает сдерживать любопытство, поскольку виденное женой доктора ей ни капельки не любопытно. Но нет, такого не может быть. Просто Сара хочет показать, что она выше всяких сплетен. Это можно понять.

И тут будто бы для того, чтобы опровергнуть это заключение, Сара сказала с веселой иронией:

— Ну так что ты там видела? Давай выкладывай!

— Час назад к «Соловушкам» подъехала машина. Черный «мерседес».

— Симона вернулась?

— Нет. Из машины вышел мужчина с портфелем. Алан его впустил. А через несколько минут приехавший вышел, и уже без портфеля!

Сара расхохоталась:

— Хотела бы я посмотреть на того, кто вознамерится хоть что-то утаить в деревне вроде нашей!

Эвис залилась румянцем:

— Просто совпадение, я как раз проходила мимо. Относила миссис Перкинс рецепт лекарства от артрита. Чтобы избавить ее от визита сюда.

— А номер ты записала?

— Ладно, оставим это. — В досаде на то, что ее заставили чувствовать себя глупо, Эвис забыла про самоконтроль, достала форму с хорошо пропитанным бисквитом и отрезала себе добрый кусок. — Но ты же не станешь отрицать, что все это выглядит таинственно? К примеру, Алан, который сидит в четырех стенах и ни с кем не общается с момента исчезновения Симоны. Ему бы полагалось отправиться на ее поиски.

— Возможно, он не знает, с чего начать.

— А как же его работа?

— А что не так с его работой? — парировала Сара, выделив спокойным голосом последнее слово.

— Все говорят, что он сам не свой.

— Откуда это известно, если он из дома не выходит?

— О-ох! — возмущенно выдохнула Эвис, проглотила кусочек бисквита и с досадой бросила на блюдце десертную вилочку. — Отчего ты всегда такая… — она хотела сказать «педантичная», но побоялась обидеть гостью и закончила: — Такая рациональная?

— Оттого, что все иррациональное меня тревожит.

Их взгляды встретились. Эвис снова сглотнула, но на сей раз от радостного предвкушения. Никогда прежде Сара не позволяла себе никаких, даже самых незначительных высказываний личного порядка, а тут за один визит — сразу два! Эвис расценила это как первый шаг к дружбе, и тут перед ее мысленным взором предстали картины развития их отношений. Они расскажут друг дружке все о себе, начиная с самого рождения. Станут все обсуждать, от мелочей до серьезных проблем. Сара будет рассказывать ей о своей работе, обогатив познания Эвис по части живописи, музыки и литературы. Она вообразила, как расширятся горизонты ее будничного мира, какой захватывающей станет жизнь, как она раскроется, словно цветок навстречу солнцу…

Сара допила кофе, встала и собралась уходить, такая же неторопливая и отстраненная. Она подхватила на ходу свою прелестную бело-голубую мисочку с яйцами и направилась к дверям.

— Увидимся на следующей неделе? — оживленно спросила Эвис.

— Навряд ли. Этих яиц мне хватит надолго.

— Эта ненормальная старуха, живущая по соседству, ездила в полицию.

— Ты откуда знаешь?

— Тедди Гримшоу ее видел. Он рассказывал об этом на почте, пока стоял в очереди за пенсией.

Сам Редж не стоял в очереди. Пенсию Брокли сразу зачисляли на общий банковский счет супругов. Однако через почту шла продажа газет и журналов, и Редж Брокли зашел туда, чтобы внести ежемесячную плату за «Дейли экспресс» и ее воскресный выпуск, «Санди экспресс», а также «Радио таймс» для себя и «Леди» для Айрис. От выписываемого много лет журнала по садоводству они отказались, когда одна его корреспондентка посмела утверждать, будто бы стремление к чересчур строгому планированию посадок не только вредит растениям, но и выдает серьезные психологические проблемы садовода.

— Бог мой, а что самому Гримшоу занадобилось в полиции?

— Подавал письменное заявление по поводу брошенного дорожного конуса.

— Того, что нашли за телефонной будкой?

— Ты же не хочешь сказать, что был еще один?

— Чего удивляться после этого, что цены на жилье резко падают!

Брокли пили чай в патио. Поднявшись с зеленого пластикового стула, Редж спустился в сад. Он окинул придирчивым взглядом газон, выстриженный почти под ноль чуть не по линейке, ровнее прутьев тюремной решетки, и его тонкие губы сложились в подобие довольной ухмылки. Брокли двинулся по дорожке, выискивая сорняки и своевольные садовые растения, вылезшие за установленные им пределы. Приметив бабочку на роскошной кисти оранжевых роз, он сорвал лист, ухватил им трепыхающееся насекомое, смял и выкинул трупик в урну.

Брокли не держали в своем саду ящиков для приготовления компоста и не понимали тех, кто ими обзаводится. Для них сад был местом, которое должно держать в рамках: ничего лишнего и чрезмерного. Поощрение растений к необузданной пышности они считали делом вредоносным.

— Хочешь еще вкусненького, дорогой? — произнесла Айрис.

Ответа не последовало. Тогда она взяла горстку «солдатиков», продолговатых гренок, которые супруги обмакивали в пасту из копченой сельди, и двинулась вслед за мужем, осторожно переступая, — следя за тем, чтобы крошечные ступни ее толстых ног не застряли между камнями. Еще не хватало споткнуться на собственной дорожке!

Редж протиснулся сквозь ароматные кущи цеанотуса и окинул критическим взором разросшийся неухоженный бордюр из многолетников в саду Холлингсвортов. В тиши раннего вечера было слышно, как в крошечный соседский пруд шумно плюхаются лягушки. То, что удалось разглядеть, встревожило его до чрезвычайности. Он вылез из кустов, выпрямился и услышал за спиной неодобрительный возглас Айрис:

— Аккуратнее! Ты зацепил и вытянул петлю из кардигана!

— Айрис!..

— Это же твой лучший «фэр-айл»!

Этот самый кардиган с традиционным узором, которым славится шотландский остров Фэр-Айл, был единственной уступкой возрасту, которую позволил себе Редж после выхода на пенсию. Под вязаным жакетом он всегда носил накрахмаленную рубашку с отложным воротничком и манжетами, туго повязывал простой галстук и надевал черные брюки, отутюженные так, что их «стрелками» можно было бы вскрывать раковины устриц.

— Он копает, Айрис.

— Копает?

— Яму.

— Но он никогда ничего не делал в саду. Он это ненавидит.

— И тем не менее…

— Там же у дома земля как камень.

— Он полил ее из шланга.

После того как Айрис заглянула за куст цеанотуса и полюбовалась на земляные работы, озабоченные супруги вернулись в дом, как раз к выпуску шестичасовых новостей, которым Редж впервые, сколько себя помнил, не уделил должного внимания.

Айрис увиденное потрясло до такой степени, что Шоне удалось вылезти из корзинки и постоять посреди комнаты, не понеся за это наказания. В знак благодарности она завиляла хвостом.

— Похоже, он что-то закапывает, — предположил Редж.

Его супруга, вторично ополаскивающая посуду чистой водой, издала подобие протяжного стона.

— Ты же не думаешь…

— О чем?

— Может, это Нельсон?

Дело в том, что кот больше не появлялся, и не было слышно, чтобы Алан его звал.

— А яма? Она большая? — спросила Айрис дрожащим голосом.

— Отсюда не определишь. Нужно взглянуть сверху, из окошка Бренды.

— Возможно, тебе повезет.

Айрис разгладила ладонью скатерть и уселась напротив мужа. Если яму обнаружат, это неизвестно чем еще может обернуться, и Брокли разрывались между предвкушением волнующего скандала и тревогой, что за этим последует хаос. Хаос, который грозит нарушить тщательно выверенное равновесие их мирка и заставить их вплотную соприкоснуться с чем-то более опасным, чем то, что Айрис называла «шурум-бурум».

— Мне все не дает покоя это ужасное происшествие в Глочестере в прошлом году.

— О-ох! — вырвалось у Айрис. Ее пухлые руки, похожие на два розовых комка теста, взметнулись к щекам, слившись в одну большую лепешку. На ее обычно невыразительном лице, сменяя друг друга, отразилась целая буря эмоций: ожидание, страх, неуверенность, тревога…

— Но со времени ее исчезновения прошло уже целых четверо суток. Наверняка он уже успел бы… — Она запнулась, не осмеливаясь выговорить слово «похоронить». «Избавиться от нее» звучало бы уничижительно, словно Симона не была человеческим существом. «Скрыть»? Но это означало бы, что Алан не сумел справиться с задачей. «Упрятать»? Слишком легковесно, можно сказать, что это слово низводило ужасное происшествие до уровня мрачноватой салонной игры. Айрис предпочла вообще опустить это сомнительное место и произнесла: — …К сегодняшнему дню.

И тут вернулась с работы Бренда. Пока она производила обычные манипуляции (раздевалась, мыла руки, сидела на кухне за столом над остывающей чашкой чая), Редж крадучись поднялся наверх. Дверь дочкиной комнаты была полуоткрыта. Осторожно (не скрипнула бы!) Редж приоткрыл ее чуть шире — ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. На цыпочках он подошел к большему из окон, тому, что выходило на сад позади дома Холлингсвортов. Отсюда яма была видна гораздо лучше. Насколько Редж мог судить, она имела всего фута четыре в окружности и два в глубину, что абсолютно недостаточно для захоронения тела, даже если сложить его пополам. Правда, Холлингсворт еще не закончил копать, потому что лопата лежала рядом.

Редж, который все свои инструменты после употребления обязательно протирал газетами, прежде чем развесить по крюкам с бирками, неодобрительно хмыкнул. На самом деле эта вопиющая небрежность возмутила его больше, чем предполагаемая расправа Холлингсворта с супругой, хотя мистер Брокли пришел бы в негодование, посмей кто-нибудь уличить его в этом.

А вот и Алан, собственной персоной. Внезапно появился на террасе. Редж отпрянул от окошка. Через минуту-другую послышался звук, какой издает, встречаясь с преградой, штык лопаты, затем глухие удары, словно землю прихлопывали, чтобы выровнять. Брокли рискнул чуть-чуть высунуть голову и увидел, что яма заполнена землей.

Редж поспешил выбраться из комнаты и при этом постарался оставить в двери точно такую же щель, какая была, когда он вошел.

Он снова уселся за стол. Айрис вскинула аккуратно нарисованные, тонкие ниточки бровей и кивнула в сторону почти нетронутой тарелки с едой:

— Она почти ничего не съела.

И миссис Брокли соскребла остатки ужина Бренды в миску с надписью: «Собака».

— Послушай, Айрис, я осмотрел все сверху…

— Я просто сообщила ей, что он копается в саду, чего раньше никогда не делал. А она ледяным тоном, который усвоила в последнее время, отвечает: «Человек может измениться, мама». Я подумала, что изменился не только он, но и еще кое-кто.

— Ты что, не слышишь меня?

— Конечно, слышу. Если я разговариваю, это еще не значит, что я ничего не слышу.

— Полагаю, в такую яму могла поместиться средних размеров коробка с папками для бумаг.

— Ну и хорошо.

— Ситуация, правда, наконец-то стала меняться…

Бренда сидела на диване в гостиной. С виду увлеченная коллизиями журналистского расследования (шла популярная программа «Сторожевой пес»), на самом деле она целиком погрузилась в пучину собственных переживаний. Издалека, как сквозь шум волн, до нее доносились голоса родителей. Она вся ушла в мысли об Алане Холлингсворте и тупо смотрела на экран, никак не реагируя на слагаемую повседневностью сагу о простаках потребителях, заглотивших жирную наживку, и поймавших их на крючок изобретательных жуликах.

С того ужасного мгновения, когда их взгляды встретились сквозь оконное стекло ее спальни, Алан не покидал мыслей Бренды ни на миг. Это сказывалось на работе. Сегодня утром, удостоенная сомнительной чести разобраться с одним из кассовых депозитов, она была настолько поглощена взвешиванием аргументов «за» и «против», что даже осталась равнодушной к сочувственным — или презрительным? — взглядам, которые всегда привлекала ее наружность.

Все ее лихорадочные мысли начинались сокрушенным «ах, если бы». Ах, если бы она не выглянула из окна в тот злополучный миг! Ах, если бы он не поднял глаза на окно ее спальни… И теперь, спустя два дня, это коротенькое «ах, если бы», благодаря непрестанному повторению, разрослось до масштабов и накала трагедий Софокла.

Груз вины измотал ее. Она перестала спать. Вот и сейчас у нее слипались глаза, но она знала, что и эту ночь проведет беспокойно, а то и вообще не заснет.

Она понимала, что ведет себя глупо, и пыталась взглянуть на происшедшее со стороны, представить себе, насколько банально, по сути, все это выглядит. Но упорные усилия только усугубили ситуацию. Как пловец, в панике борющийся с сильным течением, она погружалась все глубже. Бренда поняла, что ей не избавиться от мучений, если она немедленно, прямо сейчас, не объяснится с ним напрямую. Она чувствовала, что просто физически не способна дальше сносить эту пытку.

Прежде чем страх успел парализовать ее, она поднялась, стремительно кинулась в холл, схватила ключи, набросила плащ. Слов матери: «Куда это ты?» — Бренда не слышала. К тому времени она была уже за дверью.

По гравийной дорожке она быстро дошла до черных с золотом ворот «Соловушек», толкнула их и двинулась дальше. Только не думать… Не раздумывать, не колебаться… Тогда все получится. В голове мелькали варианты вступления: «Нет слов, чтобы выразить, как я сожалею», «Не представляю, что вы обо мне могли подумать». Фразы всплывали в ее сознании, потом лопались, как пузыри на воде, а на их месте возникали другие.

На этой волне импровизаций она достигла парадной двери. Уже готовая захлебнуться слезами, Бренда громко постучала.

Дверь открылась мгновенно, и ей навстречу пробкой вылетел Алан Холлингсворт. Перескочил порог и метнулся вперед. На одно ужасное мгновение Бренде померещилось, что сейчас он попросту спихнет ее с крыльца, собьет с ног. Однако Алан захлопнул дверь и, минуя растерянную соседку, устремился к гаражу.

Это казалось невероятным, но Бренда пришла к убеждению, что он ее просто не заметил. Его взгляд как будто приковала к себе какая-то далекая точка или предмет. Он словно был в трансе. Лицо Алана выглядело ужасно, серовато-белое, пепельное, с крошечными порезами на щеках и подбородке. К некоторым прилеплены кусочки ваты со следами крови. Двигался он механически, но на удивление целеустремленно.

С ужасом Бренда наблюдала, как Холлингсворт вывел из гаража машину. Не может же он на самом деле сесть за руль в таком состоянии?! Наверняка угодит в аварию и кого-нибудь собьет! Либо, что во сто крат хуже, разобьется сам!

— Постойте! — крикнула она и кинулась к гаражу, но машина уже отъехала.

Тогда Бренда выбежала на середину дорожки и, подобно механику на взлетной полосе, стала сигналить, крест-накрест размахивая руками над головой.

Он шел на поворот. Бренда увидела, как склонилось его плечо, когда он переключал передачу. Бренда кинулась к «Лиственницам» и заскочила в свой «мини метро», благо ключи от машины были при ней. Завела двигатель с первого оборота и крутанула руль. Последним, что Бренда успела заметить, были встревоженные лица родителей в окне дома. Царапнув крылом по стойке ворот, она выехала в переулок.

У Т-образного пересечения переулка с главной улицей деревни она притормозила и завертела головой. Справа на выезде из Фосетт-Грина укатывали асфальт. Здесь горели красные сигнальные огни, и две машины послушно стояли в ожидании. Серебристо-черной «ауди» среди них не было.

Сообразив, что Алан никак не мог их опередить, и молясь, чтобы так оно и было, Бренда свернула налево и нажала на педаль. Обычно аккуратный, даже несколько робкий водитель, она уже по деревне ехала со скоростью пятьдесят миль в час, а когда оказалась на магистрали, прибавила до шестидесяти. Всего через несколько минут она увидела впереди «ауди».

Холлингсворт ехал вроде бы не торопясь, и Бренда тоже сбавила скорость, оставив между собой и ним фургон электрика. Тот вскоре свернул, но Бренда решила, что если Алан не заметил ее на пороге собственного дома, то вряд ли обнаружит теперь.

Он проехал Каустон и Аксбридж, затем свернул на шоссе, ведущее в Вест-Дрейтон. Миновали скрытое за высокими деревьями величественное здание школы Монтессори и менее импозантную гостиницу «Краун плаза» сети «Холидей инн». В этот момент Бренду с шумом обогнала фура, огромный бело-голубой рефрижератор. Водитель перестроился в крайний ряд, скрыв из виду машину Алана. Бренда вцепилась в руль, чтобы унять дрожь в руках. Обогнать фуру она не могла; оставалось только молиться, чтобы «ауди» не прибавила скорость, перескочив на среднюю полосу. Бренда понимала, что тогда ее уже не нагонит: не хватит ни смелости, ни умения.

Так они достигли кошмарного четырехрядного перекрестка с указателями на Хитроу, Центральный Лондон и Слау. Бренда увидела Алана во втором ряду. Сцепив зубы, она ухитрилась обогнать рефрижератор, мельком заметив на колпаках огромных колес два пересекающихся синих круга. Сразу несколько водителей гневно просигналили, и она поняла, что сделала что-то неправильно.

Алан ехал по направлению к Хитроу. Снова сев ему на хвост, Бренда немного расслабилась. Ею вдруг завладела некая эйфория или, по крайней мере, радостное возбуждение; она осознала, что это первое в ее жизни приключение. Бренда выпрямила спину, задорно вскинула подбородок и некоторое время ехала, небрежно крутя баранку одной рукой. Справа сверху пронесся стреловидный силуэт идущего на взлет «конкорда», и она въехала в тоннель аэропорта.

Стон и вой оглушили ее: мимо промчались две полицейские машины и скорая. Огромный автобус с пассажирами из отеля «Шератон» заслонил от нее «ауди». Когда она снова выехала на свет, то увидела, что Алан свернул на боковую полосу и направляется к временной парковке. В отчаянии, плохо понимая, что делает, но полная решимости не потерять его из виду, Бренда просигналила и повернула туда же прямо перед носом у черного такси. Таксист бешено забибикал и, не успокоившись на этом, выплеснул свою злость потоком красочных ругательств, когда проезжал мимо.

Алан высунул руку из окошка, чтобы пробить талон на стоянку. Бренда сделала то же самое, хотя у нее не было с собой кошелька и она понятия не имела, хватит ли у нее денег расплатиться. Хорошо еще, что по пути с работы она залила полный бак. Алан заехал на стоянку уровнем выше, и она последовала за ним. Он вылез из автомобиля с небольшим чемоданчиком и направился к лифтам.

Бренда в интересах конспирации выбралась из машины через заднюю дверцу. Между нею и машиной Алана припарковалась по крайней мере дюжина автомобилей. Она пригнулась и крадучись миновала несколько машин, готовая в любой момент спрятаться за бампером, если Алан вздумает вернуться. Нажав кнопку лифта, он оглянулся. Бренда скорчилась и застыла на месте, не догадываясь, сколько искреннего веселья доставила парочке в стоящем неподалеку «саабе».

Едва двери лифта закрылись, она рванула вперед и нетерпеливо надавила кнопку со стрелкой, указывающей вниз. Она никогда не бывала в аэропорту, но горячечное воображение тут же нарисовало ей драматическую картину: толпа поглотила Алана, и он исчезает, не оставив следа.

Лифт наконец пришел, и когда Бренда вышла из него внизу, самые худшие опасения ее оправдались: Алана нигде не было видно. Слезы отчаяния жгли ей глаза, пока, ныряя между машинами и микроавтобусами, она пересекала бегом дорожные полосы, чтобы успеть к вращающимся дверям в терминал.

Оказавшись внутри, она тут же поняла, что потерпела сокрушительное поражение. Перед растерянным взглядом Бренды, остановившейся между стойками ирландской авиакомпании «Аэр Лингус» и английской «Бритиш Мидленд», открылся огромный зал, где тысячи людей томились в очередях, катили тележки, ругались, пыхтели, взвешивали багаж, орали на детей или просто устало сидели, заталкивая в рот пищу.

Таиться уже не имело смысла, и она в полной безнадежности стала бродить по залу, глазея на разноцветные табло и экраны над головой, на ярко освещенные витрины бутиков. Здесь были магазины, знакомые ей по аксбриджской Хай-стрит: «Остин Рид», «Тай Рэк», «Боди шоп».

Если бы она только знала, зачем Алан приехал в Хитроу, то догадалась бы, где его искать. При нем был чемоданчик, но совсем небольшой. Скорее даже, не чемоданчик, а портфель. Такой нельзя считать за багаж. Бренда заключила, что Алан вряд ли намеревался куда-то лететь. Правда, она могла и ошибаться. Если так, все пропало: не зная, куда собрался Алан, не определишь, у какого выхода он будет ждать посадки.

А может, он кого-то встречает? Бренда застыла на месте. Чувствуя, как холодеют щеки, она прижала руку к сердцу. Какой же дурой она была! Ничего удивительного, что он выскочил из дома как ошпаренный, прыгнул в машину и понесся в аэропорт. Симона возвращается! Бог мой, только бы не столкнуться с ними!

Будут идти рука об руку, целуясь на ходу и весело смеясь. Наверстывая упущенное в разлуке! Конечно, они ни за что не догадаются, зачем здесь Бренда, но она знала, что встречи ей не перенести. Она вышла из потока людей, направлявшихся к центральному выходу. Миновала закусочную, какие-то магазинчики. Ничего не видя, она искала, куда бы спрятаться.

И чуть не пропустила его.

Алан стоял на эскалаторе среди вереницы людей, спускавшихся уровнем ниже. Бренда отпрянула и, оглянувшись на яркую оранжево-черную надпись над головой, прочла: «Прием багажа».

Ступеньки раскладывались и уходили вниз, так что, едва голова Алана скрылась из виду, Бренда встала на эскалатор, не опасаясь обнаружить себя: их разделяло семь человек.

В багажном отделении Бренда пристроилась у стенки, будто ожидая кого-то. Отсюда хорошо просматривалось все помещение. Алан стоял в очереди к стойке, где с помощью рентгеновского аппарата просвечивали содержимое багажа. И первым делом Бренде бросилось в глаза, что выглядит он еще хуже, хотя раньше казалось — хуже некуда.

Он неотрывно смотрел на женщину в ярком сомбреро. Ее попросили открыть чемодан и тщательно осматривали багаж. Не подозревая, что обычно проверяют каждого десятого, Бренда поразилась выбору контролеров. Женщина выглядела обычной туристкой, она даже додумалась прихватить с собой в путешествие двух малышей.

Алан поставил кейс на движущуюся ленту, и на экране компьютера проплыл темный силуэт, заключающий в себе серую массу испещренной какими-то значками бумаги.

Углядев в стоявшей рядом урне «Ивнинг стэндард», Бренда поспешно выхватила оттуда газету и, когда Алан, сдав чемоданчик и получив желтую багажную квитанцию, направился к эскалатору, спряталась за газетным разворотом. Скрывалась за ним, пока грязные, давно не чищенные ботинки не пропали из виду у нее над головой.

Бренда поспешила следом, полная решимости больше не терять его из поля зрения. Он не успел уйти далеко. Всего в нескольких ярдах, высоко над толпой, располагался ресторанный дворик — несколько закусочных и паб. Проследив за тем, как Алан взошел туда по лестнице, и смекнув, что хотя бы на несколько следующих минут надзор за ним можно ослабить, она вздохнула с облегчением, впервые с тех пор, как уехала из дому.

Тотчас же ей вспомнились родители, наверняка обеспокоенные необъяснимым, поспешным отъездом дочери. У нее в кармане завалялось несколько монет, а под боком тянулся целый ряд телефонов-автоматов. Бренда опустила в прорезь десять пенсов, позвонила домой и едва успела пролепетать нечто невразумительное по поводу своего внезапного отбытия, как связь прервалась.

Затем, очень осторожно, она достигла основания лестницы, ведущей к закусочным. Рядом у автомата азартно дергал рычаги тощий темнокожий паренек в мешковатой футболке. Восторженно восклицая: «Есть!» и «Вот оно!», он лупил по автомату кулаком, каждые несколько секунд прихлебывая воду из бутылки, оттягивал футболку от мосластого тела и тряс ею, чтобы остыть — жар воображаемой битвы вгонял его в пот.

Медленно, ступенька за ступенькой, Бренда стала продвигаться вверх. Она не слишком опасалась столкнуться со спускающимся Аланом. Если он надумал тут перекусить, то теперь, скорее всего, что-то жует или, по меньшей мере, пьет. Она осторожно заглянула за парапет.

Перегородок между закусочными не было. Сразу за пабом тянулась стойка кафе «Гарфанкелс», дальше — «Хаген Дас», за ним — ресторан фиш-энд-чипс[16] «Гарри Рамсденс».

Бренда оглядела зону, где сидели клиенты кафе-мороженого. Столики здесь были либо черными, со стульями такого же цвета, либо малахитовыми в крапинку, на одной ноге, в окружении стульев из коричневого пластика. И кругом — пальмы в кадках. Алан у стойки расплачивался за кофе.

Укрывшись за щитом, указывавшим, какие столики обслуживаются официантами «Хаген Дас», она увидела, что Алан направляется в обеденную зону. Он уселся возле огромной черно-белой фотографии похотливой парочки обжор. Даже издали Бренда видела, что они буквально впились друг дружке в губы, едва не откусывая один другому языки. Бренда продвинулась чуть дальше, ко входу в ресторан «Гарри Рамсденс» и сделала вид, будто изучает список всего вкусного, что предлагает заведение. Когда спустя несколько секунд она оглянулась через плечо, Алана на месте не было! Он исчез.

Дико озираясь и не заботясь уже о том, чтобы остаться незамеченной, Бренда кинулась вдогонку по ступеням. Внизу ей вдруг перегородили дорогу. Это был паренек, фанат военных игр.

— Извини, радость моя, мелочи не найдется? — спросил он.

— Что? — Сбитая с толку, она уставилась на него в смятении. — Нет. Нет у меня ничего.

Отпихнув парня, Бренда завертела головой, потом снова взбежала по ступеням наверх, откуда открывался обзор получше. Но все было напрасно. Она видела лишь сплошную, колышущуюся массу неразличимых людей.

— Господи, что же делать, что мне делать? — Она не осознавала, что говорит это вслух.

Фанат военных игр взглянул на нее и покатился со смеху, но Бренда его не слышала.

Может, Алан решил вернуться домой? Так что, бежать к парковке и попытаться перехватить его там?

Хотя нет, он же сдал на хранение чемодан, значит, должен его востребовать. А следовательно, он где-то в здании терминала. Если только…

Бледное, напряженное лицо Бренды мучительно исказилось в попытке принять решение.

Позади, за ее спиной, возле слюнявивших друг дружку черно-белых любовников, теперь стоял кое-кто другой. Кое-кто, чей взгляд сделался острым от проблеска узнавания. И нешуточной тревоги.

Глава третья

Безжалостно вырванный из привычной среды обитания, констебль Перро ерзал на стуле в приемной каустонского полицейского участка. Перебирая все слышанное о старшем инспекторе Томе Барнаби, Перро не чувствовал себя особенно счастливым.

Справедлив, говорили про Барнаби, но в словах стесняться не привык, язык как бритва. За подчиненных стоит горой, но не дай бог зазеваться — налетит как коршун. Никогда не упустит случая доказать свою правоту, но ответственности не боится и свою вину на другого валить не будет. Может держаться с тобой на короткой ноге, но под горячую руку ему лучше не попадаться… Далее следовала страшная гримаса и выразительное движение большим пальцем поперек горла — намек на усекновение главы.

Конечно, убеждал себя констебль Перро, крутясь на жестком деревянном стуле, большая часть сказанного — обычные слухи. Люди склонны в избытке наделять фигуру начальника чертами супергероя. Склонность к почитанию суровых, мужественных вождей неискоренима.

Констебль мысленно прошелся еще раз по деталям рапорта об Алане Холлингсворте. Он счел свой отчет максимально подробным, но в то же время лаконичным, — насколько можно быть лаконичным, не упуская ничего существенного. Самое главное — без шелухи. Его немного тревожило, не вышел ли он за рамки допустимого, заметив под конец, что, по всей вероятности, расследование стоит продолжить. Да-а, кто мог предполагать, что его рапорт удостоится внимания важных шишек в полиции Каустона.

Констебль Перро вынул белоснежный платок, отер пот со лба и положил платок обратно в карман. В этот самый момент в приемную заглянула хорошенькая блондинка в форме сержанта. Один беглый взгляд — и она одарила ожидающего аудиенции улыбкой, какую ассистентки зубного врача обычно адресуют особо нервным пациентам:

— Констебль Перро?

И он покорно двинулся следом за ней по длинному-предлинному коридору, мимо бесконечных металлических дверей с железными рамочками, куда вставляют таблички с фамилией и рангом занимающей кабинет персоны. Спустившись по голым (никаких тебе ковровых дорожек) каменным ступеням, они попали в другой бесконечный коридор, делающий последовательно два поворота. «Самому отсюда в жизни не выбраться», — успел подумать констебль, когда рядом раздался звонкий голосок:

— Обратно вас кто-нибудь проводит.

— Вот как? Ну, спасибо большое.

Перро уже казалось, что они как минимум дважды обошли здание по кругу, когда, свернув в сравнительно короткий аппендикс, сержант Брирли остановилась у нужной двери. Брирли постучала и, еще раз ободрив коллегу той же профессионально-сестринской улыбкой, утешила:

— Не волнуйтесь, все будет в порядке. Он у нас просто котик.

Перро это не успокоило. Котики бывают разные. Тигры тоже из семейства кошачьих. И львы…

Из-за двери раздался хриплое ворчание. Скорее лай, чем рев. Но констеблю стало не по себе. Сержант Брирли открыла дверь и доложила:

— Констебль Перро прибыл, сэр.

Большой босс (большой в самом буквальном смысле) за внушительным столом просматривал документ, в котором Перро опознал свой рапорт. Шелестел страницами (теперь казалось, что их чертовски много) и хмурился.

В углу кабинета на широком подоконнике пристроился другой тип. Намного моложе, бледный, тощий, с мелкими, хищными чертами хорька или куницы. Волосы рыжие, противные тонкие губы…

Воздух в кабинете напоминал теплую похлебку. Вентилятор лениво его перемешивал, гоняя туда-сюда. Перро не пригласили сесть. Не поднимая головы, старший инспектор вдруг спросил:

— Романы писать не думали, констебль?

— Простите, сэр?

— С вашим вниманием к деталям и драматической жилкой вы могли бы сколотить состояние.

Неуверенный, как это расценить: как оскорбление, похвалу или просто шутку, Перро промолчал. Он смотрел прямо перед собой, но чуть вниз, чтобы не встречаться взглядом с тем, кто помоложе. Этот, сразу решил про себя констебль, извратит и охает все, что бы ты ни сказал или сделал.

Рядом с лотками исходящих и входящих бумаг на столе старшего инспектора Перро заметил фотографию в серебряной рамке: привлекательная женщина с кудрявыми волосами держит на коленях малышку, хорошенькую как куколка. Раньше таких херувимского вида детей изображали на рекламных картинках. Немного успокоенный этим явным доказательством того, что простые человеческие чувства, видимо, не чужды большому боссу, Перро остановил на фотографии свой взгляд и терпеливо ждал, когда один из двух полицейских чинов соблаговолит нарушить молчание.

— Почему на рапорте не было пометки «срочно»?

— Ну… я…

— Что мы с вами имеем, констебль? Человек, у которого внезапно исчезла жена, сидит молчком и не отзывается, пока вы не пригрозили взломать дверь. Вы обнаруживаете, что он пьян и совершенно не владеет собой. Он лжет вам, когда вы интересуетесь причиной отсутствия жены. Сам себе противоречит. Отказывается назвать хоть одного из друзей или родственников, которые могли бы знать о ее местопребывании. Он не готов предоставить ни оставленной ею прощальной записки, ни чего-либо еще в этом роде. Затем вы поднимаетесь наверх, чтобы проверить ее гардероб. Кстати сказать, это единственный раз, когда вы проявили хоть каплю если не сообразительности, то по крайней мере инициативы. И что же? Вы обнаруживаете, что миссис Холлингсворт уехала, не взяв с собой ни одежды, ни личных вещей. — Тут Барнаби умолк и кинул пачку листков в лоток для корреспонденции. — Как по-вашему, я правильно резюмировал суть того, что вы тут понаписали?

— Да, сэр.

— В подобных случаях в доме у подозреваемых, бывало, в подвалах полы вскрывали, имея на то гораздо меньше оснований. Да любой из моих парней при таком раскладе, — старший инспектор свирепо прихлопнул пачку листов тяжелой начальственной дланью, — представил бы отчет немедленно. Рапорт был бы у меня на столе через полчаса! А многие из них за это время уже приволокли бы Холлингсворта в участок для допроса…

Пунцовый от стыда и унижения, Перро крепче прижал к себе шлем и устремил взгляд на ковер. Он жаждал одного: чтобы ковер откинулся и в полу открылась щель, в которую можно заползти и тихо умереть. Ужасное молчание продолжалось.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Теперь скажите, что вы обнаружили с тех пор?

— Простите, не понял, сэр.

— Рапорт составлен в воскресенье. Я так полагаю, вы успели опросить жителей деревни? Делилась ли миссис Холлингсворт с кем-нибудь намерениями уехать? Что думают о ее браке? Знает ли кто-нибудь этого Блейкли, с которым, как вам удалось подслушать, мистер Холлингсворт говорил по телефону? Как относятся в деревне к этой чете? Ну, все как обычно.

Барнаби замолчал в ожидании ответа. Он смотрел на констебля, но тот не отрывал глаз от пола. Лицо Перро из пунцового сделалось лиловым. По щекам бежали струйки пота. Он перехватил шлем, и на синем ворсе касторового головного убора остались влажные следы.

— Ну и последнее. Не томите меня, скажите, сделали ли вы вообще хоть что-нибудь после разговора с Холлингсвортом?

— Да, сэр.

— Ну-ну, выкладывайте!

— И покороче, — добавил тот, у окошка. — У нас в следующем месяце отпуск.

— Физическое состояние мистера Холлингсворта меня обеспокоило, — констебль говорил словно против воли, — поэтому я позвонил местному врачу, доктору Дженнингсу, с просьбой навестить его.

— Холлингсворт был одним из его пациентов?

— Да, — подтвердил Перро, решив, что с него довольно. Он выпрямил спину, поднял голову и храбро глянул в самое пекло — в лицо старшего инспектора. Неулыбчивое. Брови густые, лохматые, как коврики из конского волоса. Багровые щеки, глаза карие. Перро всегда считал, что карие глаза — признак доброго нрава, ан нет, ошибочка вышла. Что ж, век живи, век учись. — Холлингсворты оба числились его пациентами, но, сдается мне, доктор Джим был знаком только с Симоной.

— Вы сказали «доктор Джим»? Как мило, — хихикнул рыжий.

— Больше вам нечего добавить?

— Нечего, сэр.

— Вы напрочь отстали от жизни там, в своей глуши. Ладно. Где-то через час я буду в Фосетт-Грине. Надеюсь вас там увидеть. Не вздумайте опоздать.

— Слушаюсь, сэр, — отозвался Перро, моля Господа Бога, чтобы страданиям его как можно скорее пришел конец. Он тут же дал себе слово, что заставит всех позабыть о совершенных им ошибках, станет краток, точен и наблюдателен. Он всем им еще докажет, что деревенский полицейский не обязательно круглый дурак.

— Ничего не скажешь, уставно-процедурную сторону вы знаете досконально, — заметил Барнаби, кивая на его пространный рапорт и поднимаясь.

Перро нервно сглотнул. Он только теперь вполне осознал, насколько могучего телосложения старший инспектор.

— Однако если хочешь чего-то добиться в нашем деле, иногда нужно действовать по обстоятельствам, а не по инструкции.

Перро, вполне удовлетворенный своим теперешним местом службы, не имел особых амбиций. Он не претендовал на чин сержанта, в особенности потому, что это предполагало постоянное общение с личностями вроде того типа помоложе, с тонкими губами и глазами-ледышками.

— Большое спасибо, сэр, — пробормотал Перро.

— Это замечание, констебль, а не комплимент.

Малый, сидевший на подоконнике, позволил себе хихикнуть, но сделал вид, будто кашляет.

— Давно служите?

— Тринадцать лет, сэр.

— Сколько времени на данном участке?

— Семь, сэр.

«Слишком долго, — подумал Барнаби. — В этой своей глуши они пускают корни и преуютно устраиваются. Время от времени их выдергивают из-под пуховой перины на курсы или на лекции, чтобы познакомить с изменениями в законодательстве или новым подходом к этническим проблемам. Затем они возвращаются в привычное, родное захолустье. Их трудно винить. В принципе, их с самого начала призывали врастать в местную среду. Очень часто они и вправду срастаются с нею, причем настолько, что, когда их все же переводят в другое место, расплачиваться за это приходится самой полиции. Особенно опасно, когда и местные привязываются к „своему копу“. Этого Перро определенно нужно переводить на другой участок».

Барнаби прекрасно представлял себе, как тот ведет себя на службе. По-отечески доброжелательно, но строго. С неизменной заботой — какой бы смысл ни вкладывали ныне в это обесцененное слово. Все это, конечно, очень мило… Если не идет во вред компетентности. Если коп остается хоть на что-то способен, кроме как разнимать драки и улаживать домашние скандалы. От таких, как Перро, пользы — как от врезной дверцы для отлучающегося на прогулку кота в борту субмарины.

Констебль догадывался, о чем думает Барнаби, и у него упало сердце.

— Ладно, Перро, можете идти.

— Есть, сэр.

Перро не помнил, как добрался до двери. Ручка скользила в его потной ладони и не поддавалась. Чем крепче он пытался за нее ухватиться, тем больше она скользила. Пришлось воспользоваться носовым платком. Казалось, прошло сто лет, прежде чем он снова очутился в коридоре. Он постоял немного, ожидая услышать поту сторону издевательский смех, но в кабинете царило полное молчание.

Тяжелый «ровер-400», принадлежавший Барнаби, плавно катил по шоссе А4020 в направлении Чалфонт-Сент-Питера. За рулем сидел Трой, все еще смаковавший разнос, который шеф устроил недотепе Перро. В открытые окна машины врывался тугой, теплый воздух. Ничто не доставляло Трою большего удовольствия, чем чужие промахи. Да, ловко шеф приложил этого констебля, пошутив насчет сочинения романов. Самому Трою остроумные ответы и колкие комментарии приходили в голову с большим запозданием. Спустя часы, а то и дни.

— Этот малый — реальный атавизм, если хотите, — провозгласил Трой. — Готов побиться об заклад, тот парень, которого черт знает когда показывали по телику, был вылитый Перро. Гладил злодеев по головке, вразумлял суровым словом и в утешение совал карамельку. Моя бабуля его просто обожала.

— «Диксон из Док-Грина»[17].

— Точно. Реальный атавизм. — Трой, которому постоянно попадались непонятные слова, иногда делал над собой усилие и отыскивал их в словаре своей дочки. Затвердив значение, он вставлял заковыристое словечко к месту и не к месту, пока не надоест или не всплывет новая загадка. В прошлом месяце Трой налегал на «компетенцию», а до того повсюду вворачивал совсем уж диковинного «пахидерма»[18].

Чтобы хоть как-то остудить лицо, Барнаби покатал по щеке ледяную банку с апельсиновой «фантой», выданной ему автоматом при выходе из участка, и осведомился подозрительно:

— Надеюсь, ты знаешь, куда рулишь?

— Приблизительно. Это недалеко от Комптон-Дондо.

— Никогда о таком не слышал.

— Да ладно, шеф, конечно слышали. Вспомните: целое поместье чудиков, тронутых на религиозной почве. Новомодные течения и всякая прочая муть[19]. Там еще закололи чокнутого старикана в ночной рубашке до пят.

— A-а, точно…

— У меня бы тоже крыша поехала, если бы мне пришлось жить здесь. — Трой высунулся из окна и брезгливо сморщил нос, бледный и тонкий, с небольшой горбинкой, плавно переходящей в элегантную прямую линию, как узкая пластина, прикрывающая нос на шлемах римлян. — Вы только взгляните на это!

«Это» являло собой крытый соломой коттедж поистине сказочного совершенства. Казалось немыслимым, что в нем могут жить человеческие существа, пользующиеся кредитными картами, знакомые с телевидением и штрихкодами. Он, скорее, подошел бы семейству пряничных человечков. Или нарисованному телесиноптику с женой, то выкатывающимся наружу, то закатывающимся обратно через равные промежутки времени, столь же невыразительным в своем совершенстве, как декорации, их окружающие.

— Кому понравится жить в доме с париком вместо крыши? — воскликнул Трой, в чьем голосе сквозило брюзгливое осуждение. Он терпеть не мог баловней судьбы, у которых денег немерено, особенно если эти самые деньги вышвыривают на всякую чушь, вроде кукольного домишки.

Дитя города, сержант был взращен на выхлопных газах, обожал многоэтажные парковки и огромные, усыпанные попкорном кинотеатры-мультиплексы, зиккураты торговых моллов, пронзенных стеклянными шахтами лифтов и содрогающихся от ритмов тяжелого рока, наводненные толпами пабы.

— Я бы скорее умер, чем согласился жить тут, — добавил Трой, который не упускал случая лишний раз вдарить по шляпке уже забитого гвоздя, вколачивая в собеседника давно усвоенные истины.

Они въезжали в Фосетт-Грин, и Барнаби не преминул указать сержанту, что переулок Святого Чеда — это узкий проезд слева. Трой еле удержался от иронического вопроса: куда еще можно свернуть в богом забытом месте, где всего две узкие улочки и хорошо, если одна лошадь на всю округу?

Он был немедля наказан за высокомерие, и самым восхитительным образом. Навстречу им выехала лошадь, безмятежно цокающая копытами. В широком кожаном седле сидела очаровательная девчушка, экипированная как полагается: на голове — бархатное жокейское кепи, на ногах — высокие шнурованные ботинки-джодпуры. Трой, сам отец такой же крошки, к тому же ежедневно сталкивающийся со злом в многочисленных его проявлениях, стал с тревогой оглядываться по сторонам в поисках матери.

Что касается юной наездницы, то при виде автомобиля она спокойно направила лошадь с асфальта на травянистую обочину и жестом дала знать, что они могут спокойно проехать. Трой, который предпочел бы суетливый, заполошный испуг, позволяющий ему выступить в роли авторитетного утешителя, лишь пробормотал:

— Ну и детки пошли…

— Остановись вон там, — велел старший инспектор, — возле мотоцикла.

«Хонда» констебля Перро была прислонена к изгороди «Соловушек» с внутренней стороны у распахнутых настежь ворот. На сиденье лежали желтый защитный жилет и синий шлем с надписью «Полиция». Самого констебля поблизости не было видно.

Трой въехал во двор и выбрался из машины вслед за старшим инспектором. Несмотря на жару, сержант тут же надел безупречно отглаженный, с серебристой искоркой легкий пиджак из хлопка, предварительно проверив воротник и стряхнув с него рыжий волос.

Барнаби решительно постучал в дверь. Никакого ответа. У дома был заброшенный, даже нежилой вид, хотя на подоконнике между стеклом и полузадернутыми шторами по-прежнему стояли вазы и статуэтки.

— Дешевый шик! — поморщился Трой, разглядывая обстановку за окном.

Узкая гравиевая дорожка, огибая гараж, вела за дом. С громким хрустом прошагав по ней, Барнаби и Трой оказались в небольшом, довольно запущенном саду. Зеленые побеги уже наползали на патио, замощенное довольно симпатично, хотя и без особого полета фантазии разноцветными каменными плитами. В замысловатых китайских горшках скукожились засохшие бегонии, никто не потрудился убрать из жаровни прогоревшие угли, а большой гамак (веселые белые маргаритки по синему полю) выглядел сиротливо.

Барнаби, страстный садовод-любитель, сойдя по ступенькам патио, взирал с неодобрением на прелестные лилейники, осаждаемые ползучим пыреем, недавно посаженный, но не политый рододендрон сорта «Джордж Рейнолдс» и явно мучимую жаждой старушку хебе. Впрочем, кое-что здесь куда больше бросалось в глаза.

Небольшой клочок земли неподалеку выглядел более рыхлым и недавно увлажненным. Возможно, Холлингсворт надумал привести сад в порядок, но дальше не продвинулся. Правда, в это верилось с трудом, учитывая, в каком он был состоянии, по словам Перро.

— Сэр! Сюда! Скорей!

Барнаби услышал, как его сержант яростно дергает и трясет раму большого, до полу французского окна. Не дожидаясь помощи шефа. Трой кинулся во дворик к жаровне, схватил большие металлические щипцы и разбил стекло. Просунул руку в отверстие, открыл замок и, чтобы отодвинуть засовы, разнес еще два стекла. К тому времени, когда подоспел Барнаби, обе створки были широко распахнуты.

У пустого камина на ярком узорчатом коврике лежал мужчина. Барнаби стремительно пересек комнату и опустился возле него на колени. Трой замер на пороге. Его брезгливая натура чистюли-аккуратиста была глубоко оскорблена смесью затхлых, отвратительных запахов, к которым помимо всего прочего примешивалась вонь от лужицы мочи возле лежавшего неподвижно человека. На полу, рядом с его правой рукой Трой сразу заметил опрокинутый стакан.

— Ну что, не дышит?

— Нет. Вызывай судмедэксперта.

— Сей минут! — отозвался Трой и двинулся было к вычурному золоченому столику, на котором стоял телефон, сработанный под аппараты эдвардианской эпохи.

— Не трогай! — резко остановил его Барнаби. — Вызови по рации из машины. И попроси прислать фотографа. Организуй круглосуточную охрану.

— Ладно-ладно. Будет сделано. — «Не стоит выпрыгивать из штанов», — хотел добавить Трой, но благоразумно промолчал. У выхода в патио он задержался и нерешительно спросил: — Вы не думаете, что этот Холлингсворт просто… не выдержал, что ли…

— Мы еще не знаем, Холлингсворт ли это. Выясни, что там стало с нашим Нюхачом из Скотленд-Ярда. Если он больше ни на что не годен, пусть хоть тело идентифицирует.

После ухода сержанта Барнаби поднялся на ноги и осмотрелся. Благодаря Перро с его любовью и умением описывать детали старший инспектор в любом случае понял бы, где что находится. Какая утрата для книжных прилавков в аэропорту[20]! Впрочем, не все еще потеряно. Если Перро и дальше будет действовать с тем же вопиющим отсутствием практической сметки и проницательности, которое обнаруживал до сих пор, перемена карьеры для него, похоже, не за горами. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

Барнаби обошел комнату по кругу, стараясь держаться возле стен и оберегая сцену преступления с такой старательностью, как будто труп был обнаружен с проломленной головой. Почему, собственно, он так осторожничал, партий инспектор и сам затруднялся сказать. Хотя налицо была скоропостижная кончина, ничто пока не внушало явных подозрений на насильственную смерть. Возможно, тридцать лет грязной работы развили у Барнаби особый нюх на криминал.

Старший инспектор разглядывал горки с фарфором, книжные полки, картины и фотографии. Его руки свободно висели вдоль туловища. Годы и годы ушли на то, чтобы приучить себя держать их слегка на отлете, зависшими в воздухе, чтобы невзначай до чего-нибудь не дотронуться.

Когда-то его, совсем еще зеленого констебля, приставили помощником к старшему инспектору, который буквально изрыгал пламя, как дракон, и нещадно муштровал молокососа. Однажды, прибыв на место преступления и обнаружив тело полураздетой молодой женщины, лежавшее лицом вниз в грязной канаве, Барнаби, не подумав, прыгнул в канаву и одернул на ней платье. Он получил такой нагоняй, такую словесную порку, что чуть не расплакался. («Чего ей надо, как ты думаешь?! Чтобы у нее задница была прикрыта или чтобы мы закрыли гада, который с ней эдакое сотворил?!») После этого он в течение нескольких месяцев заставлял себя держать руки в карманах, отчего в команде даже получил издевательское прозвище «карманного бильярдиста». Это было унизительно, но пошло Барнаби на пользу: больше он своей ошибки не повторял.

Его собственный помощник, закончив переговоры по рации, вылезал из автомобиля. Открыв дверцу, Трой заметил, как по переулку, пыхтя и отдуваясь, трусит местный «гений сыска». Трой подождал, пока тот приблизится на расстояние нескольких ярдов, затем быстро вышел и решительно зашагал к дому. Запыхавшийся Перро, весь в поту, нагнал его уже в патио.

— Уф-ф, доброго утра, сержант.

— А вот и Полли. Мы-то решили, что ты взял себе выходной.

— Отлучился по естественной надобности, сержант. — Тут Перро заметил разбитые стекла и с ужасом воскликнул: — Что случилось?

В действительности, простояв на страже у дома пару часов, он зверски проголодался и решил заскочить в лавочку, где купил двойной «твикс» и холодное питье. Теперь шоколад плавился у него в кармане, а алюминиевая банка валялась где-то в кустах: Перро выбросил ее, когда приметил возле дома «ровер».

— Как думаешь, зачем тут это? — невинно спросил Трой, указывая на крохотный прудик, где плавали рыбки. И уже другим тоном заявил: — Ты в полном дерьме, Полли. И не только оттого, что оставил дом без присмотра.

Неуверенный, как следует реагировать, но заранее примирившийся с издевательскими шутками, Перро смолчал. Трой переступил через порог, и едва его тень упала на кремовый ковер, Барнаби поднял голову.

— Они изволили вернуться, сэр, — сказал Трой и сделал знак Перро, чтобы тот входил.

Констебль шагнул вперед и замер. Взгляд его словно бы прилип к телу на коврике возле камина. Наблюдавший за ним Барнаби заметил, как кровь отхлынула от лица констебля. Комментировать серьезность ситуации необходимости не было.

— Это человек, известный вам под именем Алан Холлингсворт? — спросил инспектор.

Констебль отошел чуть влево, а потом шагнул вперед, так чтобы профиль умершего оказался в поле его зрения.

— Так точно, сэр.

Перро не падал в обморок с двенадцати лет. В такой же жаркий день, как нынешний, он ободрал ногу о ржавую проволоку ограды, и ему должны были сделать укол от столбняка. Он стоял, в ужасе обливаясь потом, страшась иглы, и вдруг потерял сознание… Нельзя допустить, чтобы такое случилось еще раз, хотя сейчас ему гораздо хуже. Не в присутствии злорадного сержанта, стоящего у него за спиной, не под осуждающим, ледяным взглядом старшего инспектора.

Как же ему выбраться из этого ужасного положения, как его пережить? «Каким нужно быть глупцом, — повторял себе и вправду глуповатый Перро, — чтобы часами торчать у дверей просто потому, что на стук никто не отзывался?! Ведь всего-то и требовалось, что осмотреться вокруг. Это же очевидно. Тогда мертвец был бы обнаружен. А возможно, — и эта мысль была совсем нестерпимой, — и не мертвец, а еще живой человек. Умирающий, которого еще можно было спасти…»

Тут в порыве самобичевания Перро вспомнился его рапорт, не помеченный им как срочный и не доставленный немедля высокому начальству. Развернулись бы тогда события иначе или нет? Он вынудил себя ответить честно: да, все могло быть иначе. Ведь тяжелая артиллерия в лице старшего инспектора выдвинулась в Фосетт-Грин тотчас же.

Вина его была поистине чудовищна. Перро сжал челюсти, чтобы не выдать, как у него трясутся губы, и низко опустил голову. В ушах звенело. Казалось, зловонный воздух пропитан осуждением.

В тот самый момент, когда он понял, что дольше не продержится, старший инспектор приказал:

— Выйдите отсюда. Чем меньше тут топчутся, тем лучше.

К воротам подкатила еще одна машина. Обе дверцы хлопнули одновременно, и две пары ног захрустели гравием на подъездной дорожке. Кто-то заколотил в дверь, и Трой крикнул:

— Сюда! Обогните дом!

Доктор Джордж Буллард, который много лет именовался просто полицейским врачом, с недавних пор стал зваться судмедэкспертом. Извещенный об этом, он кисло заметил, что независимо от названия материал, с которым ему приходится иметь дело, остается, как и прежде, неаппетитным. Его сопровождал молодой человек в футболке, джинсах и заношенных туфлях. Одна камера висела у него на шее, другая болталась под мышкой вместе с набором сменной оптики и экспонометром.

Пока фотограф работал, снимая тело во всех возможных ракурсах, в том числе балансируя на цыпочках вплотную к камину с риском свалиться в него, Перро, как и было велено, ретировался в патио, дабы уже там ожидать дальнейших гонений. Барнаби и Буллард, не просто коллеги, но давние друзья, отойдя в сторонку, обменивались служебными сплетнями, сокрушались о язвах общества и делились семейными новостями.

У дока Булларда недавно родился первый внук. Супруги Барнаби горячо желали того же, но больших надежд не питали. Совсем недавно их дочь Калли мимоходом заметила, что ее кумир, актриса Джулиет Стивенсон, родила только в тридцать восемь. Ничего, нам осталось подождать всего каких-нибудь тринадцать лет, с печалью констатировали ее родители после отъезда Калли с мужем Николасом. «Мы к тому времени уже не удержим малыша на руках», — заметила Джойс. И она была не слишком далека от истины.

— Снимаем только жмурика? — спросил фотограф, давая понять, что закончил.

— Пока — да, — подтвердил старший инспектор.

И если это «пока» прозвучало уверенно, то потому, что в глубине души он был уверен в обратном. Может быть, оттого, что «Соловушки» оказались в самом центре загадочных событий, Барнаби не сомневался, что Алана Холлингсворта прикончил не инсульт и не инфаркт. И не алкогольное отравление, пусть даже, согласно рапорту Перро, хозяин коттеджа вливал в себя спиртное галлонами вот уже несколько дней.

При всем том Барнаби решил повременить с вызовом бригады криминалистов в ожидании результатов вскрытия. Сокращать и сокращать расходы — вот что стояло на повестке дня, а даже самое элементарное расследование с участием скромной команды требует денег. Пусть затраты эти окажутся каплей в океане бюджета полицейского управления долины Темзы, старший инспектор знал, что в случае напрасной траты средств получит головомойку.

С другой стороны, если бы в конце концов выяснилось, что смерть была насильственной, а улики оказались утрачены или повреждены, например при чистке и уборке дома, старшего инспектора ожидали бы гораздо более серьезные неприятности. И что хуже всего, подобная ошибка, возможно, позволила бы убийце замести следы.

Внезапно Барнаби понял, что с ним говорят.

— Прости, Джордж.

Доктор Буллард, утвердив колени на каминном коврике, распаковывал сумку. Одно за другим он извлек оттуда орудия своего ремесла, натянул латексные перчатки и любезно повторил фразу, пропущенную старшим инспектором мимо ушей:

— Я бы сказал, судя по зрачкам, что он принял огромную дозу какой-то отравы.

Доктор расстегнул на мертвом пояс и ширинку. Когда он вынул ректальный градусник, Барнаби из деликатности отвернулся.

И тут он увидел своего сержанта. Покачиваясь в гамаке с цветочками, тот курил и блаженно щурился, повернув лицо к солнцу. Барнаби знал, что пенять ему бесполезно: Троя с его позиции не собьешь. Почтение к мертвым ставило сержанта в тупик своей очевидной для него бессмысленностью. Барнаби нередко гадал, в чем тут дело: это поколение такое или особенности характера и темперамента? Он склонялся к последнему.

Видимо, полагал старший инспектор, есть два разряда людей: субъекты с воображением, способные поставить себя на место другого, и те, для кого такое попросту невозможно. Это обстоятельство всегда поражало его как самая непреодолимая пропасть между человеческими существами. Все остальные противоречия, если на то есть воля ума и сердца, можно примирить между собой. Но как наделить человека даром, которым его, к несчастью (или, напротив, к счастью?) обделила сама природа?

— Я бы сказал, он мертв уже пару дней или, возможно, чуть меньше.

Доктор стал расстегивать на мертвеце рубашку. Внезапно почувствовав, что с него хватит (в самом деле, ритуал этот не назовешь приятным), старший инспектор вышел на воздух. У него мелькнула мысль, что надо бы сообщить утешительную новость Перро (ведь получается, что Холлингсворт умер задолго до дежурства констебля у дома), но незадачливый служака опять куда-то исчез.

Сержант Трой перестал раскачиваться и постарался принять подобающий, серьезно-озабоченный вид, но чувствовалось, что ему хорошо там, где он есть. Иначе говоря, в гамаке и на солнышке.

— Что поделаешь, такова жизнь, а, босс?

Барнаби подивился его отстраненности (или равнодушию?). Ведь только что было обнаружено человеческое существо, которое больше никогда не увидит, как встает это самое солнце. Да, жизнь, очевидно, такова. Иногда (очень редко и мимолетно) старший инспектор даже завидовал своему сержанту. Но сейчас явно был не тот случай.

Джордж Буллард присоединился к ним минут через десять. Он не стал вслед за Троем говорить, что такова жизнь, но огромное облегчение угадывалось в том, с какой жадностью, с каким невыразимым удовольствием он вдыхал благоуханный летний воздух. Барнаби подумал, что с ним самим что-то не так.

— Перевозка вот-вот прибудет, Том.

— Есть ли шанс, что мы быстро получим результаты вскрытия?

— Тебе повезло. Остаток дня у меня свободен.

— Приятно слышать. — Старший инспектор огляделся. — Куда опять подевался наш тугодум, Гевин?

— Я поставил его возле дороги, чтобы он не допускал скопления людей. Последний раз, когда я его видел, он восхищался рисунком какого-то малыша.

Барнаби издал то ли смех, то ли стон.

— Он славный парень, этот Колин Перро, — заметил доктор Буллард. — Было дело, я как-то жил на его участке. У него всегда находилось время для каждого.

— Охотно верю, что он очень сердечный человек и все его любят, — поморщился Барнаби, — но я начинаю думать, что он никудышный коп.

Поскольку расследование смерти Алана Холлингсворта было приостановлено до получения результатов вскрытия, Барнаби переключился на исчезновение Симоны.

Полчаса назад труп погрузили в фургон. Полицейские в форме заняли посты вокруг дома.

Была уже половина второго, и Барнаби решил, что лучшее место, где можно перекусить и заодно разжиться информацией, это местный паб. По пути туда их обогнал констебль Перро. Притормозив у перекрестка, он нырнул в кусты и выудил оттуда банку «фанты».

— Маленькая мисс Опрятность, — съязвил Трой.

В преддверии своего стопятидесятилетнего юбилея паб «Коза и свисток» подвергся полной реконструкции с подачи и на средства пивоваренной компании. Потолок, за долгие годы прокопченный табачным дымом до сочного коричнево-золотистого оттенка, отскребли и заново покрыли темным коричнево-желтым лаком. Изрезанный старинный прилавок, изношенные плиты каменного пола и старую каминную решетку выдрали с мясом и заменили искусственно состаренной стойкой, прихотливо колотым плитняком, посыпанным искусственными опилками, и псевдоелизаветинской прикаминной нишей-ингленуком из древесно-стружечной плиты. Старинная доска для метания дротиков тоже исчезла, зато вместо нее появился игральный автомат «Астарот против Черных Псов Эревона, пришельцев из космоса».

Эти вдохновенные преобразования, непрошенные и нежеланные как для владельца паба, так и для его посетителей, обошлись в тридцать тысяч фунтов. Хозяина уверили, что, едва весть о волшебных переменах разнесется по округе, его выручка взлетит до небес, но пока ничего подобного не наблюдалось. Более того, за новую мишень для метания дротиков содержатель «Козы и свистка» заплатил из собственного кармана.

Стоило Барнаби и Трою переступить порог, как полдюжины голов повернулось в их сторону. Разговоры смолкли. Барнаби заказал салат из латука с ветчиной и «Гиннесс». Трой — солонину, сэндвич из целого багета с сыром и острым овощным соусом, а к нему — полпинты горького охмеленного пива. Он присел с подносом у игрового автомата и стал азартно жать на кнопки.

В ожидании своего заказа Барнаби был вовлечен в разговор, который начал хозяин заведения, Дэниел Картер.

— Это ваш «ровер» там, в переулке?

Барнаби подтвердил, что так и есть.

— Что-нибудь случилось? — вопрос задала пожилая женщина, решившая повторить порцию джина с мятой.

Хотя никто не сдвинулся с места, Барнаби почувствовал, что общее внимание сфокусировалось в ожидании его ответа.

— По правде говоря, мы несколько обеспокоены исчезновением миссис Симоны Холлингсворт.

— Что я тебе говорила, Элси? — кинула через плечо потребительница джина.

— Спасибо, Бет. Закажи мне чуточку «белого атласа»[21].

— Глуха, как церковный сторож, — заметила Бет, повернувшись к Барнаби. — Поздновато вы спохватились.

— Вы хорошо знали Холлингсвортов? — спросил старший инспектор. Обращался он к пожилой леди, но при этом обвел приглашающим взглядом весь паб.

И шлюзы открылись. К тому времени, когда Барнаби покончил с привядшим, не сдобренным соусом латуком и почти прозрачными стружками ветчины, он узнал, что мистер X. работал как вол весь божий день, а миссис X. всегда ходила расфуфыренная. Он ни с кем не водился, она водилась, но минут через пять начинала дохнуть со скуки. Этим двоим случалось раскошелиться на местные нужды, но не слишком щедро, если принять во внимание, сколько стоит их особняк. Последний раз бедняжку Симону видели в автобусе, отправляющемся в Каустон.

— Только не рассказывайте мне, — подвела итог все та же Элси, — что женщина, решившая бросить мужа, сбежит от него с одной сумочкой и в легкой куртяшке. Особенно если у благоверного денег куры не клюют.

Говорили всё, что говорят всегда в подобных случаях, и Барнаби решил было, что ничего толкового больше не услышит, но тут к нему нагнулся через стойку Дэниел Картер. Он поглядел направо, затем налево, точно собирался перейти дорогу, и даже сделал предупреждающий знак, приложив палец к кончику своего красного блестящего носа.

— Вот если бы исчез Алан Холлингсворт, далеко искать виновника вам не пришлось бы.

— Да? А почему? — оживился старший инспектор.

— Вам это должно быть лучше известно, — встряла Элси. — Вы же коп.

— Он что, пострадал по чьей-то вине?

— Перепало ему от Грея Паттерсона.

— Причинение тяжкого вреда здоровью? Нападение?

— Все из-за какой-то кражи или растраты, — объяснил хозяин заведения. — Они с Холлингсвортом работали на пару. Партнерами были в каком-то компьютерном бизнесе. Фирма «Пен…»… чего-то там.

— «Пенстемон»! — крикнула глухая Элси.

— Точно. Ну вот, как говорили на слушаниях в суде, Паттерсон составил какую-то новую программу — или как это у них называется? Что-то особенное, сулящее ему многие тысячи. Тут Алан его и обвел вокруг пальца.

— Спер, значит, программу, — вклинился в беседу до сих пор молчавший толстяк, который умял наконец свой пирог с говядиной и почками.

— Я всех ходов не знаю, — продолжал Дэниел Картер, — но шуму было много. Кончилось тем, что у Паттерсона крышу сорвало.

— В самом деле?! — вставил Барнаби.

— Он таки вытряс всю душу из мистера X., — внесла свой вклад старая леди, манерно припадая к стакану.

— И теперь он на мели, Грей. За дом задолжал, продать не может, уехать — тоже. Положение, как говорится, тупиковое.

— Я слышала, он пытается сдать дом в аренду.

Барнаби прикончил свою пинту. Он бы мог назвать здешнее пиво великолепным, если бы ему не довелось ощутить бархатный, сладковато-горький вкус ирландского «Гиннесса». Год назад они с Джойс ездили на музыкальный фестиваль в Слайго, и он открыл для себя этот божественный нектар. Как ему объяснили, вся разница в воде.

Трой, который закончил лупить, молотить и проклинать Асторота и его космическую компанию, теперь, привалясь к автомату, болтал с парнем, который в свою очередь лупил, молотил и сыпал проклятиями. Поймав взгляд Барнаби, сержант пробормотал: «Пока, приятель» — и поспешил к выходу.

— Нарыл что-нибудь? — спросил старший инспектор, пока они шли назад по переулку.

— Только то, что миссис Холлингсворт была красоткой, но все свои прелести берегла для мужа. Парень, с которым я трепался, брат той птички, что убирается у нашей старушенции.

— Какой еще старушенции? Тут их пруд пруди.

— Той, со сдвигом, которая к вам приходила.

— Не с таким уж и сдвигом, как выясняется.

Со дня появления на его столе рапорта Перро Барнаби часто вспоминал о визите миссис Молфри, обладательницы улетного парика и эксцентричного наряда. В его воспоминаниях эта встреча приобрела оттенок очаровательной пикантности, которого, приходилось сознаться, была лишена в реальности. Откровенно говоря, ему не хотелось еще раз говорить с ней. Старший инспектор страшился разочарования: вдруг окажется, что она просто полубезумная, ворчливая карга?

— А у вас какой улов, шеф? — поинтересовался Трой. — Что-нибудь стоящее есть?

— Если выяснится, что мы действительно имеем дело с убийством, то у меня наготове аппетитный подозреваемый. Субъект, который избил Холлингсворта, после того как тот обжулил его на кругленькую сумму.

Трой присвистнул:

— Выходит, он уже не мистер Хороший Парень, наш Алан?

— Это если он вообще когда-то таковым являлся.

Они подошли к «Соловушкам». У дома собралась горстка зевак, но поскольку ворота были закрыты, а незнакомый местным констебль у парадной двери не изъявлял готовности к праздной болтовне, никто не задерживался тут надолго.

— Для вас сообщение, сэр, — уведомил констебль. — Соседка слева хотела бы переговорить с тем, кто здесь главный.

Констебль Рэмзи узнал об этом от сослуживца, дежурившего возле заднего входа. Услышав шорох по ту сторону изгороди, патрульный подошел к кустам и разглядел маячившее среди зелени лицо. Человек шепотом передал свою просьбу и мгновенно исчез, как будто его оттащили прочь.

Барнаби, ошибочно решив, что просьба вызвана чистым любопытством к тому, что происходит у Холлингсвортов, тем не менее направился к «Лиственницам». Трой постучал в стеклянную панель ядовитого цвета фруктовой жвачки, и дверь как по волшебству тут же отворилась.

— Есть кто дома? — громко спросил Барнаби.

— Входите, — еле слышно ответили ему тотчас же.

И полицейские вошли.

Прошло десять минут, а Барнаби все еще не знал точно, зачем их сюда позвали. В комнате стояла звенящая тишина. Инспектор сидел на диване и ел предложенный сэндвич, такой тонкий, что хлеб моментально растворялся во рту, словно облатка в момент причастия. Сыр, незрелый и безвкусный, в нем почти не ощущался, но с боков выглядывали листики кресс-салата. Он был ледяным. Миссис Брокли явно держала хлеб в холодильнике. От него сводило зубы, и чтобы унять ноющую боль, Барнаби стал прихлебывать чай.

Брокли переглядывались. Эта была не та молчаливая добродушная перепалка, которая случается между супругами: «Давай ты!» — «Нет, ты». Взгляды этой пары как будто уклонялись от встречи. Его глаза говорили: «Даже не думай». Прочесть выражение ее глаз оказалось сложнее. Она была расстроена и взвинчена, но, похоже, еще и очень рассержена. Ее глаза блестели.

— Вы просили нас зайти, миссис Брокли? — уже который раз повторил инспектор.

— Да, — ответила она, и Барнаби понял, что глаза ее блестят не от гнева, а от слез. — Случилось нечто…

— Айрис, замолчи!

— Рано или поздно нам все равно придется с ними поговорить.

— Не следовало звать их сюда. Теперь все узнают…

Барнаби надоели недомолвки, и он попытался успокоить хозяина дома:

— Мистер Брокли, в связи с исчезновением миссис Холлингсворт мы будем заходить в каждый дом.

— Как так? В каждый дом?

— Мы должны будем опросить всех жителей деревни. Уверен, когда это произойдет, люди решат, что мы просто начали отсюда.

— Что я тебе говорила? — всхлипнула Айрис.

Реджа это, похоже, не убедило. При взгляде на них обоих Барнаби пришло в голову, что они словно затянуты в корсеты. Этот предмет туалета, вышедший из употребления в современную эпоху женских боди, скромно-глухих и пикантных тедди, лайкры и спандекса, обретал живую плоть при виде этой пары, беспощадно заточившей себя в непроницаемую оболочку. Туго зашнурованные, впихнутые и затянутые, подпертые до бездыханности китовым усом, дабы жизнь их приобрела безукоризненную, респектабельную форму. Жизнь, не дающая свободно вздохнуть.

— Наша дочь пропала, — выговорила Айрис, а Редж закрыл лицо руками, словно его публично опозорили. — Бренда уехала на машине в понедельник вечером. Совершенно неожиданно. К десяти ее все еще не было…

— Она позвонила, инспектор, — прервал жену Редж.

— С тех пор прошло двое суток! — выкрикнула Айрис.

Сержант Трой, решивший, что обречен на участие в самом нудном, не отмеченном событиями действе, какое знала история человечества, прикончил четвертую ячменную лепешку, сцапал парочку шоколадных печений и полностью отключился от происходящего. Его внимание привлекли настенные часы.

Не заметить этот шедевр часового искусства было решительно невозможно. Где бы вы ни находились в комнате, бег часов неизбежно привлекал ваш взгляд. Выложенные стразами цифры на черном бархатном фоне, золоченые стрелки. На кончике минутной сидела большая розово-желтая бабочка с крылышками в блестках и длинными дрожащими усиками. Она подпрыгивала каждые шестьдесят секунд, и завороженный Трой почувствовал, что вместе с ней у него подпрыгивает сердце.

— Она что, всегда возвращается к десяти, миссис Брокли? — спросил старший инспектор.

— Нет, — вмешался Редж. — Видите ли, она вообще никуда не ходит.

— Простите?

— Ну, ходит на службу, конечно. И иногда — за покупками.

— Но не по вечерам, — добавила Айрис.

— Сколько лет Бренде?

— Двадцать девять. — Хотя Барнаби постарался скрыть удивление, Айрис уловила его скепсис и добавила: — Я понимаю, она достаточно взрослая, но прежде Бренда никогда так не поступала.

— Никогда в жизни, — подтвердил Редж.

— И в котором часу она позвонила?

— Около девяти. Сказала, что у знакомого.

— Не «у», — поправил ее муж, — а «с». В смысле, разговаривает со знакомым.

— А мы даже не догадывались, что у нее кто-то есть, — произнесла Айрис с бессознательной гордостью.

Смерив взглядом студийное фото в изящной рамочке на буфете, Трой подумал, что не стал бы ухлестывать за таким чучелом ни за какие коврижки. Даже будь она гораздо моложе своих двадцати девяти. Если взять для сравнения собак, это худший на всей выставке экземпляр, не в обиду четвероногим будет сказано. На такую никто не польстится.

— Хорошо ей было говорить, чтобы мы не беспокоились, — продолжала Айрис. — Мы все равно волновались.

— Всю ночь.

— И все утро.

Два часа они спорили, звонить или нет дочери в офис. Айрис, у которой черные круги залегли вокруг глаз, была обеими руками за. Редж — поначалу — категорически против, но потом он, видя плачевное состояние жены, заколебался. Они сидели друг против друга за ненакрытым кухонным столом (о завтраке не могло быть и речи, он встал бы у них поперек горла), разрываясь между тем, что представлялось приемлемым и правильным в глазах общества, и желанием избавиться от мучительной тревоги.

«Что, черт побери, они могут подумать?!»

«Пускай думают что хотят».

«Это противоречит служебной этике, недопустимо».

«Мне все равно».

«Неслужебные звонки начальство не одобряет. И Бренда всегда это осуждала».

«Необязательно говорить с начальством».

«У нее возникнут неприятности».

«Просто спроси, на месте ли она. Прикинься, что звонишь по делу. Что ты клиент».

«Вот увидишь, в половине седьмого она будет дома».

«Я не в силах ждать еще девять часов!» — крикнула Айрис.

В конце концов под аккомпанемент стонов жены и собачьего лая Редж позвонил в Колпортскую и Национальную инвестиционную компанию. Его заставили ждать, бесконечно прослушивая исполняемую волынкой и электрическим органом песню на стихи Бёрнса «Берега Дуна». Песню, которую он уже до смертного своего часа не сможет слушать без леденящего кровь, тошнотворного воспоминания о пережитом ужасе.

В конце концов его соединили с отделом кадров, и он узнал, что мисс Брокли не вышла на работу утром без всякого предупреждения. Редж опустил трубку, и супруги долго сидели, не произнося ни слова. Даже Шона тихо убралась в свою корзинку, хотя никто ее туда не загонял.

Так прошли еще одни долгие сутки. Есть Брокли не могли. Бесконечно приготовляемые чашки чая стыли в разных местах, но к ним так никто и не притрагивался.

Именно Айрис, которая к утру среды почти обезумела от тревоги, увидев полицейского на заднем дворе Холлингсвортов, под влиянием мгновенного порыва решилась с ним заговорить. Редж кинулся останавливать ее, но на секунду опоздал.

— Думаете, — спрашивал теперь Барнаби, — она имела в виду своего бойфренда?

Брокли отвергли это предположение с категоричностью, которая ему показалось странной. В конце концов, их дочери было почти тридцать, и хотя она не могла похвастать широким кругом общения, ей определенно приходилось иметь дело со многими людьми по роду своей работы. Фотографию Бренды он видел краем глаза, воспринимая ее всего лишь как часть обстановки.

— Ничего подобного! — поспешно сказал Брокли.

— Бренда очень разборчива в знакомствах.

— Мы воспитали ее в строгих правилах.

— Расскажите-ка мне, пожалуйста, о ее телефонном звонке, — попросил Барнаби. — И как можно точнее, если помните. Слово в слово.

Помнят ли они?! Эти несколько торопливых фраз навеки врезались в их сердца. «Папочка! Боюсь, мне придется задержаться. Я тут неожиданно встретила приятеля. Мы собираемся перекусить. Не волнуйся, если я немного задержусь. Скоро приеду. Пока».

— Самое странное…

— Помимо самих слов… было похоже на то, что она звонила с вокзала.

— Неужели? — насторожился Барнаби.

— Да-да.

Трой украдкой глянул на свои часы и зевнул, не разжимая губ. Он воровато покосился на остатки шоколадных печеньиц. Поразительно, в каком бы состоянии люди ни пребывали, без чая с печеньем они не могли обойтись никак.

— Было много постороннего шума в трубке, — пояснил Редж.

— Все время слышались какие-то объявления по трансляции.

— Что ж, мистер Брокли, — Барнаби поднялся, и его крупная фигура едва ли не заслонила весь дневной свет, — я полагаю, если к завтрашнему утру Бренда не даст о себе знать, самым лучшим будет обратиться в полицию и подать письменное заявление о ее пропаже.

— Прямо в полицию?!

— Совершенно верно.

— Не могли бы вы сделать это вместо нас, мистер Барнаби? — спросила Айрис.

— Боюсь, что нет. Существуют определенные процедуры. Вам лично будет необходимо заполнить кое-какие формы. — В отличие от многих своих коллег, которые делали это с бездумной легкостью, он не стал произносить обнадеживающее: «Уверен, все у вас будет в порядке». Слишком часто ему приходилось стучаться в чужие двери, чтобы сообщить несчастным родителям, что с их ребенком далеко не все в порядке.

Их проводили до выхода. Трой остановился у корзиночки с пуделем, нагнулся и потрепал уныло повисшие ушки.

— Не грусти, — весело сказал он, — держи хвост пистолетом. Она скоро вернется.

Предварительные результаты вскрытия поступили к шести часам. Полный рапорт должен был лечь на стол Барнаби ближе к полудню назавтра, но Джордж Буллард по телефону изложил ему все подробности.

Алан Холлингсворт умер от передозировки, отравился транквилизатором галоперидолом, растворенным в виски. Остатков пищи в желудке не обнаружено. Препарат, продаваемый только по рецепту, выпускают под разными торговыми названиями, как правило — в форме капсул по полмиллиграмма. Можно предположить с большой вероятностью, что принята доза около шести-семи миллиграммов. Сами желатиновые капсулы, вероятно, не были проглочены. Никаких внешних повреждений на теле не выявлено. Как и сердечных патологий, болезней легких или других внутренних органов.

— Мог бы вполне прожить еще лет сорок, — заключил Буллард.

— А что насчет времени смерти?

— Я бы сказал, поздняя ночь понедельника или утро вторника. Трудно сказать точнее спустя сорок восемь часов.

— Ну же, Джордж, напрягись. — Барнаби снова проклял Перро за его нерасторопность.

— Извини.

Старший инспектор тяжело вздохнул и задал следующий вопрос:

— Это смертельная доза?

— Думаю, да. Особенно при таком количестве выпитого. Если судить по положению тела, я бы сказал, что он проглотил транквилизатор с виски, сидя на кушетке, затем, когда потерял сознание, скатился на пол. Коврик у камина очень толстый и мягкий, так что, честно говоря, умирал он в полном комфорте. Поэтому на теле ни ушибов, ни царапин.

— А что значит «капсулы не были проглочены»? Может ли быть, что он принял таблетки?

— Нет, не может. Этот препарат продается только в капсулах.

— Погоди-ка… — Барнаби вдруг замолчал. К нему снова вернулось то странное, ничем не обоснованное чувство уверенности, которое его посетило при первом осмотре тела. — Эти транквилизаторы… они, должно быть, горькие?

— Некоторые — да. Но не этот. Галоперидол не имеет выраженного вкуса.

— А капсулы? Они не могли раствориться?

— Возможно. Но тогда в желудке должны были бы оставаться следы желатина.

— Ну да. Спасибо, Джордж.

Итак, вроде бы совсем простая история. Человека бросает жена. Он пытается утопить горе в вине. Но вскоре алкоголь перестает действовать. Он выпивает еще. И еще. Тогда приходит решение покончить со всеми страданиями раз и навсегда.

И как же ведет себя, придя к такому решению, пьяный Холлингсворт? Закидывает в рот капсулы, запивает их спиртным — и брык? Ничего подобного. Он садится на кушетку, аккуратно потрошит шестнадцать — или около того — капсул, высыпает содержимое в бокал с виски и размешивает, пока порошок до конца не растворится, а затем избавляется от капсул.

Возможно, так оно и было на самом деле. Некоторые даже в экстремальных ситуациях способны действовать с поразительной четкостью и аккуратностью. Взять, к примеру, ту же чету Брокли. Однако это противоречит предшествующему поведению покойного. Ничего, кроме истеричных попыток справиться с отчаянием.

Все еще колеблясь относительно того, начинать или нет полномасштабное расследование, Барнаби признал-таки неизбежность следующего шага. И назавтра ранним утром в переулок Святого Чеда прибыл фургончик передвижной лаборатории. Сразу вслед за тем, к великому волнению и удовольствию местных жителей, бригада криминалистов стала выгружать свою аппаратуру, приведя в движение безлично-неумолимый механизм расследования.

Глава четвертая

Извещенный, что внизу его ждет машина, Барнаби, пренебрегая лифтом, стал спускаться. Последнее время одышливый подъем с парковки наверх в кабинет и спуск оттуда, сопровождаемый натужным дыханием, составляли практически единственную его ежедневную физическую нагрузку. Работа в саду в счет не шла: во-первых, она была нерегулярной; а во-вторых, его старый, ухоженный сад не требовал приложения больших физических усилий вроде надобности вскапывать землю.

Пыхтя и отдуваясь, он покрывал приличную дистанцию. Так уж повелось, что в полиции, как и в других государственных учреждениях, начальственный кабинет располагался тем выше, чем выше рангом была облеченная властью персона. Поговаривали, что Самый Главный вершил делами с верхушки радиомачты, в ящике из стали и пластика, снабженном громоотводом.

Проходя через приемную, Барнаби увидел супругов Брокли и сразу заметил, как еще больше ослабли и расшатались несущие конструкции их жизни. Они сидели бок о бок на неудобных пластиковых стульях. Очевидно, их дочь так и не вернулась домой. В самой их наружности совершился печальный переворот. Редж выглядел таким же больным и несчастным, как накануне его жена. Айрис сидела будто каменная. Напряженные руки тесно прижимали к груди портрет в рамке. Лицо, совершенно бесстрастное, было безжалостно смято, искажено и словно бы выпятилось вперед, напоминая старую рекламу лимонада с изображением давленого желтого цитруса и надписью: «Идрис. Когда я выжат до капли».

Они и вправду выждали, как посоветовал Барнаби, почти сутки, прежде чем прийти и заявить о том, что дочь пропала. Такая покорность представителю власти в подобных обстоятельствах показалась ему немыслимой. В чем-то даже нелепой. Он уже собрался заговорить с ними, когда из-за стойки вышла женщина-полицейский и направилась к супругам.

Жара, которую уже несколько дней предрекали синоптики, явно набирала силу. Машина напоминала духовку. Все окна открыты, а горячая кожа сиденья прямо-таки обжигает сквозь брюки. Рубашка сразу прилипла к спине. Трой, в свежайшей яблочно-зеленой футболке (от «Лакоста», с фирменным логотипом в виде крокодила, три фунта на распродаже с машины), выглядел так, словно только что выпрыгнул из холодильника: нигде ни струйки пота. Он, как всегда, ныл, на сей раз — по поводу своей интимной жизни:

— Если бы я хотел трахаться с мраморной статуей, пошел бы работать в Британский музей…

Барнаби попытался еще больше раскрыть окна.

— В конце концов я сказал: «Если тебе так трудно, можешь вообще не просыпаться».

— И что? Она так и не проснулась?

— Трудно сказать. Морин, она такая — не сразу и разберешь.

Барнаби не стал утешать своего оруженосца, вскользь подумав, что вряд ли его главное оружие так и осталось без применения, и сосредоточился на единственной дочери четы Брокли.

До сих пор о Бренде он почти не думал. С него вполне хватало одного трупа и одного исчезновения. Ее звонок родителям тоже, казалось бы, отвращал от активных розысков. Однако прошло уже сорок восемь часов, а она все еще не вернулась. И как бы решительно оба родителя ни отрицали причастности Бренды к делу Холлингсвортов, нельзя забывать, что они жили буквально дверь в дверь. Могла ли Бренда видеть или слышать нечто, поставившее ее жизнь под угрозу? Чем больше Барнаби раздумывал об этом, тем неспокойнее становилось на душе.

Трой продолжал нудить. Они уже въезжали в Фосетт-Грин, и Барнаби встряхнулся, вернувшись в настоящее. На сей раз под молот критики угодила теща Троя, миссис Милберн:

— …Не женщина, а гадюка. На ее донорской карточке есть пометка, запрещающая использовать после смерти внутренние органы в медицинских целях. Они все токсичны.

— Чепуха полная.

— Я сам видел эту ее карту: на ней знак — череп и кости.

Без десяти одиннадцать Трой припарковался перед пабом. У Барнаби на одиннадцать была назначена встреча с доктором Дженнингсом. Трой получил задание добыть адрес и телефон разъездной парикмахерши Бетти Латимер, а также Сары Лоусон, упомянутой миссис Молфри во время визита в полицию Каустона. Мужчины договорились встретиться в «Соловушках».

Переулок Святого Чеда, а также небольшая площадка позади домов были заполнены людьми. Замученный Перро, красный от раздражения, чувства вины и недобрых предчувствий по поводу того, как теперешняя неспособность держать ситуацию под контролем скажется на его дальнейшей судьбе, пытался очистить дорогу для заляпанного грязью «лендровера». Водитель без толка и смысла жал на гудок, перекрывавший истерический лай двух его золотистых ретриверов. Едва машина проехала, толпа за ней сомкнулась снова.

Барнаби почти ничего этого не видел, вынужденный пересечь церковный двор по дороге к дому доктора. А вот Трой, перед тем как двинуться к почте, решил еще немного развлечься за счет бедняги Перро. Он протолкался сквозь толпу, главным образом — благодаря острым локтям и свирепой решимости.

— Надо бы разогнать это сборище, Полли, — начал он.

— Да, сержант.

— А где оцепление?

— Сейчас прибудет.

— Подойди-ка, — Трой мотнул головой, призывая к доверительной беседе.

Перро, у которого душа ушла в пятки и свело живот, придвинулся ближе.

— Подумал, тебе будет интересно узнать результаты вскрытия. Так вот, смерть наступила минуты за две до нашего с шефом приезда. Печально, не правда ли? — сказал он и упругой походкой двинулся прочь.

Перро с побелевшим лицом смотрел ему вслед в полном отчаянии.

Между тем на церковном дворе не стесненный пространством и временем Барнаби праздно помедлил, читая надписи на могильных плитах деревенского кладбища, обросших зеленым и желтым лишайником, и одинаково восхищаясь как скромными надгробиями с краткими эпитафиями, так и величественными усыпальницами за изящной чугунной оградой. Здесь на глаза ему попадались вкопанные в землю стеклянные банки с букетами полевых цветов, там — крошка изумрудного гранита и пустые металлические вазы.

Пышный памятник или вручную сбитый деревянный крест — так ли уж важно в итоге? Все преходяще. И важно лишь для утешения и покоя тех, кто понес утрату. Одиноким костям от этого в земле ни жарко ни холодно…

Наверху и совсем рядом в зелени вязов надрывно хрипели и оглашенно каркали грачи.

Появился преподобный Брим. Прикрыл за собой дверь ризницы и двинулся по дорожке, сопровождаемый шелестом облачения из шелковой тафты. Хотя шел он, благочестиво сложив руки на округлом брюшке и смиренно опустив очи долу, Барнаби почувствовал, что викарий не чужд мирским радостям. Румяное лицо обрамляли каштановые кудри, доходившие почти до плеч. Он как будто сошел с игривой картины девятнадцатого века, изображающей двух весельчаков кардиналов.

— Добрый день, — поздоровался викарий и обнажил в улыбке два ряда блестящих зубов поразительной белизны. — Вы состоите в рядах нашей доблестной полиции?

— Совершенно верно, сэр. Старший инспектор Барнаби.

— Вас привело сюда случившееся в «Соловушках», не так ли?

Барнаби кивнул, а викарий добавил:

— Печально все это. Бедный Алан.

— Вы знали Холлингсвортов, святой отец?

— Симону немного знал. Она состояла в моей команде звонарей. С Аланом я говорил всего раз, в тот день, когда она исчезла. Она не пришла на репетицию, и я заглянул узнать, все ли в порядке.

— Послушайте, может, мы присядем? — предложил Барнаби, указывая на скромную скамью.

— Дайте сообразить. Вообще-то мне нужно в Хеллионс-Вичвуд на крестины.

— Это не займет много времени. Или вам удобнее встретиться позже?

— Да нет, пожалуй, я успею. — Викарий взглянул на часы. — Обычно я приезжаю минут на пятнадцать раньше, а другая сторона — позже. На крестины и свадьбы люди склонны опаздывать, не то что на похороны — тут все стремятся побыстрее покончить с этим и поскорее залить горе вином.

— Вы хорошо знали Симону Холлингсворт? — спросил Барнаби, когда они устроились на скамейке.

— Скорее нет, чем да. Она посещала репетиции, но нерегулярно. Пару пропустила, затем вернулась, но словно бы нехотя. По-моему, она попросту не знала, чем себя занять.

— А по каким-то другим поводам вы с ней не виделись и не разговаривали?

— Святые Небеса! О чем? — Викарий беззаботно рассмеялся и тут же взглянул вверх, словно испрашивал запоздалого прощения за упоминание всуе. — Ни он, ни она не принадлежали к числу постоянных прихожан. Да и много ли их теперь вообще? Для большинства церковь — подходящий фон для свадебного видео, и не более того.

В голосе преподобного Брима не чувствовалось желчи. Похоже, он вполне благодушно относился к подобному пренебрежению верой. Судя по комплекции, святой отец находил утешение в опрокидываемой между делом рюмке кларета. Для пищеварения. Барнаби он нравился все больше.

— Какая она, по-вашему?

— Симона-то? Пожалуй, глуповатая. Нет, это будет как-то не по-доброму. Наверное, в данном случае больше подойдет слово «недалекая». И в то же время сметливая, я бы сказал даже — хитрая. Создавалось впечатление, что она готова поверить всему, что ей говорят. Насколько я могу судить, очень приятная в общении. Хрупкая, тоненькая, думаю, не более пяти футов ростом и очень стройная. Маленькие ручки и маленькие ножки. Блондинка, чудесная, гладкая кожа… Удивительно привлекательная.

Еще один художник слова. Они теперь повсюду. Барнаби спросил, помнит ли викарий, когда точно заходил к Холлингсворту.

— Около шести, сразу после репетиции. Я стучал несколько раз, настойчиво, потому что машина Алана стояла у дома. В конце концов он открыл, но вид у него был ужасный.

— Вы хотите сказать — больной? — Барнаби вспомнил, что в рапорте Перро говорилось о прощальном послании, оставленном Симоной на автоответчике. Выходит, что к моменту прихода викария Холлингсворт уже успел его прослушать.

— Нет. Я бы сказал, что он был в угнетенном состоянии. Едва способен внятно говорить. Я вошел без приглашения. Это был как раз тот случай, когда приходится забыть о хороших манерах. Спросил, могу ли чем-то помочь, справился про миссис Холлингсворт. Он сказал, что супруга уехала к матери, потому что у той случился удар. Я оказался на ступеньках за дверью раньше, чем он успел договорить.

— И больше вы его не навещали?

— В этом не было смысла. Он же ясно дал понять, что не хочет меня видеть. Я сообщил все Эвадне, и она привлекла к делу деревенский комитет поддержки. Боюсь, без особого успеха. Сейчас я вспоминаю обо всем этом со стыдом. Возможно, прояви я больше настойчивости…

— Сомневаюсь, что это дало бы какой-то результат.

Преподобный Брим поднялся и разгладил поношенную сутану. На ярком солнечном свете стало видно, что местами она выцвела и отливает зеленым.

— Полагаю, вы не можете сообщить мне, как именно… — Из деликатности викарий не стал продолжать.

— Боюсь, что нет, не смогу. Мы еще не выяснили всех обстоятельств.

Преподобный Брим отправился смачивать святой водой головку младенца, а Барнаби продолжил свой путь к жилищу Дженнингса. Дом доктора оказался небольшим, но очень красивым двухэтажным строением из золотистого камня с довольно безобразной пристройкой из шлакобетонных блоков, где помещалась приемная.

Миссис Дженнингс провела старшего инспектора в уютную гостиную и удалилась заваривать кофе. Время ожидания Барнаби коротал, бродя по комнате и с удовольствием рассматривая книги на полках и семейные фотографии. Просто удачные кадры и школьные снимки в золоченых овалах на тяжелых коричневых подставках. Два мальчика и девочка. Люди средних лет и старики. Девушка лет восемнадцати с пухлым младенцем на руках, оба хохочут. Отец семейства с бакенбардами, напоминающими бараньи отбивные…

— Большое у вас семейство, миссис Дженнингс, — заметил Барнаби, направляясь к ней, чтобы помочь. Поднос выглядел довольно тяжелым.

— Иногда мне хочется, чтобы они все от меня отстали, — созналась Эвис. — Конечно, не насовсем. И не надолго. Хотя бы на какое-то время.

— От меня вот отстали, — проговорил старший инспектор. — И я бы этого не пожелал никому.

— У мужчин все иначе, — сказала она, препарируя бисквитный пирог устрашающим ножом с длинным волнообразным лезвием, как у малайского криса.

— Пожалуйста, не трудитесь, это не для меня…

— Я только хотела сказать, что их присутствие так стесняет. — Она разлила кофе из пузатого кофейника, предварительно раздвинув набор кофейных столиков, совершенно одинаковых, но различающихся размерами и задвигаемых друг в друга для экономии пространства. — Взять хотя бы вас, — увлеченно развивая тему, продолжала она, — что бы вы почувствовали, если бы гнались за преступником по шоссе и упустили его, потому что вам пришлось выпутывать своего отпрыска из футбольной сетки?

— Такое случается нечасто, — ответил Барнаби и, поблагодарив за кофе, сознался: — Вообще-то, никогда.

— Вот именно! — Она поставила перед ним тарелку с пирогом, рядом положила серебряную вилочку и прелестную крахмальную салфетку. — Я славлюсь своими бисквитами с заварным кремом шифон. Этот бисквит — кофейный. Попробуйте!.. Ну как?

Барнаби решил, что один кусочек ему не повредит. В конце концов, этого требует элементарная учтивость. Не обязательно же съедать все до конца.

Он крупно просчитался. Это была пища богов. Подцепив на вилку второй, солидный кусок, он проглотил его и расплылся в блаженной улыбке. Он улыбался этой женщине, вовлекшей его в разговор с какой-то бесхитростной, почти бесцеремонной откровенностью. Ведь есть же люди, которым не приходит в голову, что искренность кого-то может шокировать. Эвис Дженнингс и миссис Молфри явно принадлежали к их числу. Возможно, они были местной разновидностью, уникальной принадлежностью Фосетт-Грин, весьма удобной для детектива, ведущего следствие.

— Итак, — сказала миссис Дженнингс, делая большой глоток кофе, — это все из-за Алана?

— Мы также расследуем исчезновение миссис Холлингсворт.

— Да?

— Вы хорошо ее знали?

— Можно сказать, не знала вообще. Одно время она посещала «Женский институт», затем училась колокольному звону. Иногда мы болтали.

— О чем?

— Да ни о чем, в сущности.

Барнаби события не торопил. Это было несложно, ибо кремовая прослойка таяла во рту. Смесь горького шоколада, миндаля, жженого сахара и чуть-чуть апельсиновой воды. Изумительно!

— Она рассказывала о своей жизни до замужества? — спросил инспектор, спохватываясь и доставая блокнот с ручкой.

— Очень немного. Похоже, она нигде не задерживалась надолго. Знаете, как это бывает: берешься за одно, потом за другое, а перспективы — ноль.

— Где же все-таки она работала?

— В цветочном магазине, например. После окончила курсы косметологов, была демонстратором миксеров… — Эвис нахмурила брови, припоминая. — Еще работала какое-то время на телевидении и кассиром в клубе. Насчет последнего она особо не распространялась. Подозреваю, что клуб был не очень-то престижный. Где-нибудь в Сохо. Знаете, блестки, перья и грустные старички в жилетах.

— Так это было где-то в Лондоне?

— Я так поняла, что да.

Эвис попыталась вспомнить еще что-нибудь, но без успеха. Старший инспектор спросил, не знает ли она, с кем из местных Симона была особенно дружна.

В ответ Эвис покачала головой:

— Симона не из тех, кто любит обмениваться женскими секретами. В прежние времена таких, как она, называли мужепоклонницами. — Последнее слово было произнесено с явной иронией. — Возможно, Саре Лоусон она рассказывала больше, Симона какое-то время посещала ее занятия.

«Это может оказаться полезным», — подумал Барнаби, и тут звякнул звонок.

— Последний пациент ушел, — объяснила Эвис. — Пойдемте, инспектор, я вас провожу.

Доктор Дженнингс, мывший руки, приветливо улыбнулся через плечо. В комнате стоял запах мыла и антисептика. Доктор сделал жест, приглашая Барнаби сесть на стул сбоку от широкого, заваленного бумагами стола.

— Не люблю, когда между мной и пациентом много дерева, — сказал, садясь, доктор. — Это привносит некоторое отчуждение. Превращает меня в сверхавторитетную фигуру.

Старший инспектор (по примеру, как он подозревал, большинства людей) хотел бы видеть в своем лечащем враче человека сверхавторитетного. В медицине, во всяком случае.

Дженнингс крутанул свое мягкое, обитое кожей кресло, и мужчины оказались друг против друга, колени их едва не соприкасались. Барнаби чуть-чуть изменил положение, с тем чтобы перед глазами не маячил плакат «Здоровая женщина», на котором расписывались хворости, свойственные сугубо женскому полу.

— Кажется, в списке ваших пациентов числились оба Холлингсворта, он и она.

— Совершенно верно.

— Должен вам сообщить, что Холлингсворт умер от передозировки наркотического препарата.

— Вот оно что. Значит, слухи были не пустыми. А они, скажу я вам, звучали дико.

— Как я понял, вы совсем недавно наведались к Холлингсворту по просьбе констебля Перро.

— Да, в понедельник, после часа. Колотил в дверь, но безрезультатно. Что он принял?

— Галоперидол. Вы когда-нибудь выписывали одному из супругов лекарство, его содержащее?

— Да, выписывал. — Дженнингс подтащил к себе большую коричневую папку со словами: — Я специально ее достал, когда вы позвонили. — Он вытащил толстую пачку листков: — Так вот, миссис Холлингсворт — ее мужа я не встречал вообще — пришла ко мне пару месяцев назад.

— А точнее?

— Могу и точнее, если это важно. Девятого марта. Жаловалась на бессонницу. Я не из тех, кто снабжает таблетками по первому требованию, инспектор. За сравнительно невинными симптомами, которые описывает пациент, может скрываться серьезное заболевание. Поэтому я задал ей пару вопросов. И тут вдруг — хотя я отнюдь не давил на нее — она пришла в сильное волнение. Призналась, что чувствует себя одинокой, несчастной, скучает по Лондону.

Тогда я спросил, все ли хорошо у нее дома. Она молчала так долго, что я усомнился, слышала ли она меня вообще и намерена ли отвечать. Затем, словно набравшись храбрости, она быстро скинула жакет. Ее руки были все в уродливых синяках. Когда я захотел осмотреть их ближе, она отшатнулась от меня и расплакалась. Мне сразу стало ясно, что она пожалела о своем порыве. Она не захотела объяснять свое поведение, а я не стал настаивать, побоявшись, что больше она не захочет прийти, даже если в этом будет крайняя необходимость.

— И что, она пришла опять, доктор Дженнингс? — спросил Барнаби, стараясь записывать все как можно подробнее и моля судьбу, чтобы не кончились чернила.

— Я выписал ей месячный курс.

— Когда это было? Какой была дозировка?

— Тридцать капсул по полмиллиграмма.

— А когда она появилась опять?

— Семнадцатого апреля. Сказала, что лекарство ей очень помогло. Ее слова меня удивили, потому что выглядела она совсем неважно и казалась еще более несчастной. Я дал ей новый рецепт.

— На такое же количество?

— Да. Однако предупредил, что так не может продолжаться, поскольку это навредит ей. И потому, когда она явилась неделю спустя…

— Всего через неделю?!

— Да. И сочинила историю, будто лекарство просто исчезло из аптечки неизвестно куда. Я ей не поверил.

— Что же произошло на самом деле, как думаете?

— Если честно, я опасался, что она задумала нечто весьма глупое и захотела приобрести еще один пузырек, чтобы уж наверняка…

— И вы ей отказали?

— Совершенно верно. Она ломала руки и рыдала. Честно говоря, у меня мелькнула тогда мысль, не прикидывается ли она. Исходя из этого, я дал ей всего полдюжины таблеток с низким содержанием успокоительного для того, чтобы она пришла в себя. Снабдил телефонным номером общества самаритян. Ну еще и «Рилейта».

— Что это такое?

— Так теперь называется Национальный совет по вопросам брака. Я хотел, чтобы она обсудила свои проблемы с кем-то, кому может доверять. Ну и, разумеется, уверил в том, что она может рассчитывать на меня. Я всегда готов ее выслушать.

Барнаби про себя удивился тому, что, оказывается, есть еще такие врачи, которые приглашают пациента просто поговорить, и спросил, что было дальше.

— Ничего. Она ушла. Больше я ее не видел.

— Удивило ли вас, что она оставила мужа?

— Должен признаться, да, удивило. Не люблю прибегать к жаргону социологов, но с самого начала я без колебаний причислил ее к типу прирожденных жертв. И не только из-за того, что она хрупкая и невысокого роста. В ней была какая-то покорность, готовность подчиниться любому. Она напоминала ребенка в его первый школьный день. Понимаете, что я имею в виду? Ребенка, который оглядывается по сторонам и ждет, когда ему укажут, что нужно делать, куда идти.

— А что вы скажете о ее физическом состоянии?

— Прекрасное, по-моему. Она и была-то у меня всего два раза, о которых я вам сообщил.

— Спасибо за то, что уделили мне время, доктор Дженнингс. — Барнаби встал, и доктор убрал бумаги в папку. — Еще один, последний вопрос: какого цвета были эти капсулы?

— Те, которые по полмиллиграмма? — с недоумением спросил доктор. — Бирюзовые с желтым. А почему вы спрашиваете?

— Для общего развития.

— Не понимаю, если он совершил самоубийство, не все ли равно?

Но Барнаби его уже не слышал. Еще раз поблагодарив врача, он скрылся за дверью.

Тем временем в переулке установился некоторый порядок. Эксперты работали главным образом внутри коттеджа, и что они там делали, любопытным оставалось только гадать. Народ стал расходиться, да и те, кто остался, склонялись к тому же.

Перро, с застывшим, серым лицом, лишь невероятным усилием сохранял подобие спокойствия. Он сторожил внутри ограды, сразу возле кованых ворот, и при появлении старшего инспектора кинулся их открывать. Тот взглянул на констебля и был удивлен гримасой беспредельного страдания на лице Перро. Если легкая выволочка начальства привела того в подобное состояние, можно ли будет на него полагаться в серьезных испытаниях?

— Что это с вами?

— Ничего, сэр. Благодарю.

— У вас вид мокрой курицы.

— Да, сэр.

— Ну-ка, давайте выкладывайте!

Молчание.

— Я не могу здесь с вами торчать весь божий день!

— Никак нет, старший инспектор. — И констебль излил душу. О том, что Холлингсворта удалось бы спасти, если бы не он, Перро, со своей глупостью, хуже того — со своей преступной халатностью, он, топтавшийся перед закрытой дверью. Жизнь человека не оборвалась бы, если бы не…

— Вас неверно информировали, констебль. — Можно было не спрашивать, кто скормил бедняге «добрую» новость. — Он умер в понедельник ночью.

— О-ох… — выдохнул Перро. — Но… — И глубокое изумление смыло отчаянную мину с его физиономии. Причем изумление это, понял Барнаби, вызвала отнюдь не новость о времени смерти Холлингсворта, но осознание того, что с ним, Перро, так подло поступил один из своих, коллега.

«Что тут скажешь, жизнь есть жизнь. Иногда она бывает очень жестокой», — подумал Барнаби.

Трой курил в патио возле заново застекленного французского окна. Внутри двое экспертов в прозрачных пластиковых накидках и таких же сапогах занимались своим делом. Сапоги напоминали старорежимные резиновые боты с отгибающимся вбок передним клапаном, застегиваемым на кнопки. В спертом воздухе ощущался запах металла.

Одного из экспертов, женщину, Барнаби раньше не видел. Когда он вошел, она что-то состригала с каминного коврика, на котором предположительно испустил последний вздох Холлингсворт. Пока Барнаби наблюдал, она упаковала изъятый для исследования образец в чистый пластиковый пакетик с уже прикрепленной биркой.

Обри Марин, профессионал с двадцатилетним стажем, только что прошелся ручным пылесосом по всем складкам бархатных абрикосовых портьер и собирался переходить к подкладке. Увидев Барнаби, он сказал:

— Привет, Том. Давно не виделись.

— И как идут дела?

— Ничего особо сенсационного. Во всяком случае, пока. Должны ли мы искать что-нибудь конкретное?

— Один-два пузырька, скорее всего пустых, выписанных Симоне Холлингсворт. И около тридцати бирюзово-желтых капсул, тоже пустых.

— Откуда известно… — начал было Обри, но запнулся. — Дошло! Такие похожие на торпеду капсулы, которые можно раскрыть?

— Точно.

— Звать нас на вечеринку с суицидом?.. Это на тебя не похоже.

— Я совсем не уверен, что это суицид.

— Судя по прощальному посланию, ты ошибаешься.

— Что?!

— Прощай, жестокий мир! Иди уж, первая комната слева после площадки, на втором этаже.

— Шут гороховый.

Барнаби поманил Троя, и оба стали подниматься по ступеням, избегая касаться перил, густо припудренных алюминиевым дактилоскопическим порошком. Трой, который патологически не выносил пыли и пятен на своей одежде или теле, был особенно этим озабочен.

Нужная им комната оказалась небольшой и была залита ослепительным светом и забита электронным оборудованием. Включенная в сеть техника тихо курлыкала о чем-то известном ей одной. Все экраны были пусты. Кроме одного. На нем даже сквозь серебристый налет алюминиевой пудры ярко светились изумрудные буквы. Над клавиатурой склонился вчерашний фотограф, только сейчас на нем была другая майка и клетчатые шорты, хотя истоптанные туфли остались прежними. Женщина средних лет, достававшая из стального чемоданчика мягкие кисточки, обратилась к Барнаби со словами:

— Мы собираемся фотографировать отпечатки, как видите. Потом снимки увеличим. Думаю, результат будет отличным. — Она проговорила это бодрым голосом, видимо предполагая порадовать старшего инспектора приятным сюрпризом.

— Суд не примет это как вещественное доказательство, — сердито буркнул Барнаби.

— Это лучшее, что мы можем сделать. Клавиши слишком глубоко утоплены, мы не сможем снять с них четкие отпечатки при помощи клейкой ленты.

— Мне случалось и раньше бывать на месте преступления, благодарю вас, — саркастически отозвался Барнаби.

Женщина вспыхнула, защелкнула кейс и быстро пошла к выходу.

— Зайду позже, Барри. Когда здесь не будет посторонних, — бросила она через плечо.

Барри подмигнул обоим полицейским и чуть переместил свой штатив и себя самого, чтобы они могли прочесть прощальное послание.

Всем, кому есть до этого дело.

Я не в силах жить дальше и намерен покончить с собой. Принял это решение в здравом уме, отдавая себе полный отчет в том, что делаю.

Алан Холлингсворт

Уставившись в сомнении на экран, Барнаби произнес про себя все известные ему крепкие выражения и ругательства, а затем присовокупил еще несколько, придуманных им самим.

Трой, хорошо знакомый с нравом шефа, смекнул, что дело повисло и может «качнуться в любую сторону», как сказал один субъект, когда осведомились о его взгляде на казнь через повешение.

— Чем вдруг стали плохи перо и бумага?!

— Эти компьютерные фрики, они бумагу не признают, — брезгливо произнес Трой.

Его кузен Колин, смеявшийся над всем, что дорого сердцу копа, с головой ушел в пресловутый «серфинг по Сети, троллинг и спаминг». Обезоруженный сетевым жаргоном, Трой притворно сокрушался, бормотал себе под нос: «Ах ты, боже мой…», демонстративно зевал, смотрел на часы и призывал братца Кола «жить нормальной жизнью».

Барнаби тоже не дружил с компьютерами. Как и многие люди среднего возраста, встреченное в газете или журнале слово «модем» он принимал за опечатку — переврали «модерн». Он владел компьютером ровно настолько, насколько требуется, чтобы сохранять, искать или перепроверять информацию. Все более сложное старший инспектор передоверял кому-нибудь другому.

Однако не надо быть компьютерным гением, чтобы догадаться: набить на клавиатуре предсмертную записку, завершив ее тем, что с некоторой натяжкой можно назвать подписью, — пара пустяков в сравнении с подделкой почерка. И даже если его сержант прав и киберфрики презирают бумагу, в подобных обстоятельствах Холлингсворт, наверное, все же не поленился бы вывести свое послание на принтер и подмахнуть его вручную, хотя бы для того, чтобы у душеприказчиков не было с этим никаких хлопот.

Чем больше Барнаби размышлял, тем больше укреплялся в уверенности. Слова на экране теперь воспринимались им не как свидетельство мрачной неизбежности, а как результат поспешной импровизации. Правда, радоваться рановато, нужно подождать, пока проявят снимки с отпечатками пальцев. Они покажут, что Холлингсворт никак не смог бы этого напечатать.

— Мою дочурку с помощью таких вот штуковин обучают чтению. В детсадовской группе, — заметил Трой.

— Боже, у них что, книг не хватает?

— Еще как хватает. Но детишкам так больше нравится.

Перед уходом Барнаби оглянулся. Огромный монитор господствовал здесь, пассивный, самоуверенный и, как подсказывала раздраженная фантазия, словно бы наделенный собственной волей. Находясь под этим впечатлением, Барнаби опасливо подумал о том, как скоро всякие там… киборги перестанут ощущать нужду в людях. Представить только: одна машина сговаривается с другой, преисполнясь механической вражды. Организует — или, скорее, дезорганизует — жизнь своих хозяев.

— Ну нет, ты меня не перехитришь, — прошептал он, закрывая за собой дверь. — Ты, маленький циклоп с начальственным оком.

Висевшая на одной петле калитка «Лавров» была притворена, оставляя щель. Сержант Трой, тонкий, будто акулий плавник, но не столь кровожадный, как это милое создание, с легкостью проскользнул в нее.

Он приподнял калитку, распахнул ее, чтобы шеф мог свободно войти, и постучал во входную дверь.

— Пора бы и покрасить заново, — заметил он мимоходом, досчитал до пяти и постучал энергичнее, так что с дверной рамы посыпались хлопья лазурной краски.

Барнаби подошел к ближайшему окну с частым свинцовым переплетом, выкрашенным в белый цвет, и заглянул внутрь: никаких признаков чьего-либо присутствия.

Гаража не было, но на клочке земли с примятой, жухлой травой сохранились следы шин и лужица масла. Предположительно, Сара Лоусон парковалась здесь.

Грохот усилился.

— Бога ради, Гевин! Можно подумать, мы штурмуем логово наркоторговцев!

Наблюдая за тем, как его сержант с неохотой опускает кулаки, Барнаби подумал, что Трой — и в этом его беда — не умеет оценивать и принимать ситуацию, какой она есть. При отсутствии драматизма Трой стремился его привнести, чтобы показать, какой он крутой. Иногда это утомляло.

— Ну что, тогда по коням и обратно на ранчо, да, шериф?

— Нет. Сейчас полпервого, у меня в горле пересохло. Давай перекусим.

На сей раз они расположились в садике возле «Козы и свистка». В оконных ящиках рдели пеларгонии. Тут также имелась песочница, с ведерками и лопатками, и заводной жираф, готовый за пять пенсов целых пять минут раскачиваться под кантри-рок, старый добрый рокабилли. По счастью, сейчас желающих его оседлать для сеанса родео не было.

С ветвей старого ореха свисала на цепях старая шина. На ней устроился Трой. Он лениво покачивался, хрустя свиными шкварками. Рядом с ним на траве стояла кружка «лагера с черным», светлого пива, смешанного с черносмородиновым сиропом.

Барнаби трудился над слоеным рулетом с сосиской. Слойка была черствой, а начинка, мало похожая на сосиску, отдавала мылом. Он решил больше не рисковать, оставил в покое зеленовато-коричневое маринованное яйцо[22] и храбро пригубил заказанный напиток.

В прошлом году дочь с зятем отправились в турне по Восточной Европе со спектаклем «Много шума из ничего», организованное британским Советом по искусству. Оттуда Калли прислала родителям копию меню польского ресторана, переведенного на убогий английский. Джойс особенно понравилось заверение: «Наше вино не оставляет никаких надежд». До сих пор Барнаби считал, что это лишь переводческий казус, но сейчас, попробовав «молоко Мадонны» фосетт-гринского розлива, резко изменил свое мнение.

— Если нам придется ездить сюда часто, нужно будет подыскать другое место для перекуса, — заметил он.

— Вы так считаете? — удивился Трой. Чипсы, они везде чипсы, какая разница? — Послушайте, вы что, не собираетесь приканчивать этот ролл, шеф? — Он встал и подошел поближе.

— Нет, боже упаси!

— А пойло как?

— Нет слов. — И Барнаби пододвинул к Трою почти полный стакан вместе с яйцом и остатками ролла.

— Ну и чудесно. — Трой присел рядом и приступил к ликвидации. — Спасибо, — произнес он с набитым ртом.

— У тебя, должно быть, луженый желудок.

— Надо отдать должное хозяину, тесто у него вкусное.

Трой энергично работал челюстями, не забывая поглядывать на шефа, чтобы вовремя среагировать на вопрос, но шеф хранил молчание. Целиком ушел в себя. Выражение лица непроницаемое, словно у одного из восточных мудрецов, который во всяких историях про космос наставляет ученика, как стать Властелином Вселенной. Но вот старший инспектор достал блистер с таблетками от изжоги и закинул в рот сразу две.

— Что-то вы притихли, босс, — наконец не выдержал Трой.

— Я думаю.

Ясный перец. Трой в два приема проглотил яйцо. Противная работа, но должен же кто-то ею заниматься.

— Этот визит парикмахерши… — заговорил вдруг старший инспектор. — Миссис Холлингсворт назначила его на день своего исчезновения.

— Точно.

— Она собиралась стричься примерно в то же время, когда пригласила Сару Лоусон на чай. Тебе это не кажется странным?

— Нисколько. — Трой торопливо прожевал, проглотил и изрек с апломбом: — Такие уж они, эти женщины.

Женщины — наряду с иностранцами, цветными и вообще «другими», не попадающими в категорию агрессивно-гетеросексуального мужского братства людей белой расы и не принадлежащими к рабочему классу или нижней страте среднего, — в глазах Троя немногого стоили, и потому, говоря о ком-то подобном, он употреблял безличное «они».

— На прошлой неделе возвращаюсь домой, — пояснил Трой свою мысль. — И что вижу? Подруга делает Морин перманент. Здесь же сидят все ее сестренки. Расселись вокруг стола на кухне, задрав ноги, хрустят чипсами, по очереди прихлебывают колу. Визжат, хохочут, травят похабные анекдоты. Вся кухня воняет уксусом и сигаретным дымом. Как вам такое?

Барнаби отчего-то сильно сомневался, что встречи Симоны Холлингсворт с девушкой-парикмахером, легкокрылым эльфом в описании миссис Молфри, проходила в том же ключе, но ему не хотелось показаться снобом.

— Когда будешь беседовать с парикмахершей, спроси, бывало ли такое раньше. Я имею в виду, чтобы кто-то еще присутствовал, пока она колдовала над прической миссис Холлингсворт.

— Оки-доки.

— Не понимаю, — размышлял вслух Барнаби, — почему она ничего не отменила, когда выяснилось, что ей куда-то нужно ехать?

— А плевать они на это хотели, богатеи, — рассудил Трой. — Неудобства других их не колышут.

Барнаби почувствовал, что здесь Трой в целом, возможно, и прав. Может быть, тут действительно все просто. С другой стороны, слышанное до сих пор о Симоне никак не вязалось с подобным бездумным высокомерием. Совсем напротив.

— Сейчас куда? Обратно в коттедж? — спросил Трой.

— Нет, Обри сообщил, что им понадобится еще пару часов, чтобы закончить осмотр. Мне бы хотелось побывать у Холлингсворта в конторе или на фабрике, как бы там ни называлось это его индустриальное предприятие. И выяснить, что стоит за скандалом с Греем Паттерсоном.

— Вам не кажется, шеф, что он у нас подозреваемый номер один? Холлингсворта ненавидит, нанес ему телесные повреждения. — Трой помедлил, прежде чем добавить: — Может, нам стоит заглянуть к нему, пока не удрал?

— Хотел бы — давно уж удрал, — брюзгливо парировал старший инспектор.

— Пожалуй.

— И пока нам известна лишь версия одной стороны. Мне бы хотелось знать другую, для сравнения.

Барнаби тяжело поднялся с испачканной деревянной скамьи. Оказалось, что она, как и противоположная, привинчена к основанию стола, так что инспектор не смог ее отодвинуть и был вынужден самым неуклюжим образом выбираться из этой ловушки. Прилипший к штанам кусок жвачки его настроения не улучшил.

Сев на место водителя, сержант первым делом открыл все окна.

— Сейчас поедем, и сразу станет прохладнее.

— Уф-ф! Хорошо бы.

Барнаби достал мобильник, выяснил номер «Пенстемона» и, дозвонившись, объяснил, что хочет заехать и поговорить с кем-нибудь об Алане Холлингсворте.

— Боюсь, в настоящий момент мистера Холлингсворта нет на месте, — ответил молодой, чуть визгливый голос и добавил проникновенно: — Он не очень хорошо себя чувствует.

Хотя полиция еще не делала официального заявления о трагедии в «Соловушках», Барнаби удивило, что никто из Фосетт-Грина не поспешил известить офис Холлингсворта. Стараясь проявить максимум деликатности, инспектор объяснил, насколько нехорошо себя чувствует Аллан Холлингсворт на самом деле. Последовала долгая пауза, вскрик и звук падения чего-то тяжелого на что-то мягкое.

Барнаби все еще не давал отбоя. До него донесся неясный гул голосов. Кто-то о чем-то вопрошал, кто-то захохотал истерически, и связь прервалась.

Оказалось, что компания Холлингсворта базируется в одной из обширных промышленных зон, какие с недавних пор стали возникать и расползаться на окраинах небольших провинциальных городов. Нужная им зона находилась в семи милях от Амершема.

Хотя полицейским удалось получить подробные объяснения, как найти фирму, и Трой все аккуратно записал, но вот уже третий раз они проезжали мимо магазина для домашних умельцев «Тексас хоумкеа» и торгующего напольными покрытиями заведения «Элайд капетс». До этого они застряли в тупике у склада строительных пиломатериалов. Шеф пока терпел молча, но барабанил по краю опущенного стекла и сверкал глазами.

Трой ехал с черепашьей скоростью, чуть не вплотную наклоняясь к ветровому стеклу и вертя головой по сторонам. Это вам не мебельный гигант Эм-эф-ай или еще одна мекка мастеров на все руки «Ду ит олл», чьи торговые комплексы мало того что отчетливо видимы благодаря гигантским размерам, но даже имеют собственные флаги с логотипами фирмы. Этот самый «Пенстемон» наверняка квартирует в каком-нибудь арендованном ангаре на задворках промзоны. Жар раскаленного ветрового стекла жег Трою лоб.

— Стоп!

— В чем дело, сэр?

— Указатель!

Трой, который и сам успел его заметить, бормоча себе под нос: «Да я никогда…», подъехал так близко, как только смог. Оказалось, «Пенстемон» они давно миновали. Старший инспектор тяжко вздохнул и забарабанил по стеклу еще досадливее. Трой развернулся, и минут через пять они подкатили к длинному низкому зданию. Оказалось, что логотип и тут имеется: лазоревый цветок[23] на желтом фоне. Полуприспущенный фирменный флаг реял на мачте.

Зона приемной выглядела уныло-традиционной, скучной до зевоты. Мебель с каркасом из гнутых стальных трубок, аккуратные стопки технических журналов на низких столиках и масса искусственных растений в вазонах с имитацией грунта. На стенах, отделанных под дерюгу, ослепительно яркая компьютерная графика в матовых рамках из полированного алюминия.

Трой едва успел закрыть за собой стеклянную дверь, как перед ним возник молодой человек в светлом, стильно мятом льняном костюме.

— Полиция? — Он лишь мельком взглянул на их удостоверения. — Какой ужас, какой кошмар… Верити так и не оправилась, — сообщил он, как будто они знали, о ком речь. — Обычно она сидит на ресепшене. Я — Клайв Мерримен.

— Сожалею, что вынужден быть вестником несчастья. — Барнаби поспешил расстегнуть пиджак, чтобы насладиться прохладой от кондиционера. — Как думаете, могли бы мы переговорить с кем-то, кто замещает Алана Холлингсворта?

— Вам нужен наш бухгалтер Тед Бёрбейдж. Я предупредил его, что вы приедете.

Офис мистера Бёрбейджа располагался неподалеку. Как и все здесь, вообще говоря. Они миновали всего три помещения. В первом несколько человек сидели за компьютерами. Во втором, с именем Алана Холлингсворта, отпечатанном на табличке золочеными буквами, стояла пара-тройка мониторов. Надпись на двери третьего гласила: «loos.mail@femail»[24].

— Полиция Каустона? — Мистер Бёрбейдж, мужчина не то чтобы загорелый, а словно бы облитой карамелью, удостоверение Барнаби изучил весьма придирчиво. — Что, черт возьми, происходит? Это имеет какое-то отношение к Алану?

— Совершенно верно, мистер Бёрбейдж.

— Извините. Присядьте, пожалуйста.

Они сели, и бухгалтер тут же спросил:

— Это много времени займет?

— Трудно сказать, сэр.

— Тогда организуй нам чай, Клайв. — Тут он вопросительно взглянул на посетителей через стол: — Или, может, чего-нибудь холодненького? У нас свой автомат с «колой».

— Это как раз то, что требуется. Спасибо большое.

После того как было доставлено холодное питье и Клайв получил инструкцию не звать мистера Бёрбейджа пока к телефону, бухгалтер поднялся со стула и встал лицом к полицейским. В этом его движении угадывалось нечто оборонительное. Читалось оно и в том, как он подался вперед, упершись кончиками пальцев в край стола. Сейчас он напоминал вратаря, готовящегося отразить неожиданный удар левого нападающего.

— Итак… — Тяжкий вздох. — Найден мертвым… Это все, чего мы добились от Верити. Естественно, после того, как привели ее в чувство.

— Тело мистера Холлингсворта было обнаружено вчера поздним утром, но мы полагаем, что он умер в понедельник, ближе к ночи.

— Боже правый…

— Передозировка.

— Самоубийство? — Он выдохнул это со стоном и обхватил голову руками, умерив тем самым блеск словно бы полированной лысины. — Значит, страховку не выплатят. Господи, вот мы влипли!

— Предварительное расследование еще в самом начале, за ним последует судебное разбирательство. Я бы на вашем месте не торопился с выводами до вердикта коронера.

— Вы поймите, у нас в штате довольно много сотрудников, — торопливо заговорил Бёрбейдж. — Это живые люди, и у всех ипотека, семьи, иждивенцы. Что со всеми нами станет, если бизнес придется сворачивать?

Особой скорби по поводу безвременной кончины нанимателя не выказал никто, с кем позднее полицейские беседовали в «Пенстемоне». Нельзя сказать, что Алана Холлингсворта здесь терпеть не могли, но и особо теплых чувств, похоже, он у своих служащих не вызывал.

Теперь же, секундой позже, мистер Бёрбейдж, до которого дошла суть слов Барнаби о вердикте коронера, забросал инспектора вопросами. Потребовалось время, чтобы вернуть разговор в нужное полицейским русло.

— Как я понимаю, мистер Холлингсворт поддерживал связь с офисом, когда его здесь не бывало?

— Разумеется.

— Он назвал причину своего отсутствия?

— Летняя простуда.

— Часто с ним такое случалось?

— Никогда. Пока я здесь работаю — ни разу.

— Вы сами с ним разговаривали?

— Естественно. Нам много чего требовалось обсудить. В связи с возникающими проблемами.

— Денежными?

Светлые холодные глаза Бёрбейджа стали непроницаемыми:

— На эту тему я говорить не готов.

— Какой у него был голос?

— Ужасный. К тому же он был очень… взвинчен. Когда я сразу не понимал, чего он хочет, принимался на меня орать, чего никогда раньше себе не позволял. Обычно он был исключительно вежлив.

— Не случилось ли чего неожиданного в тот день, когда он в последний раз был в офисе?

— Нет. Разве что он ушел раньше обычного. Где-то в пять пятнадцать.

— Назвал причину?

— Возможно, это было как-то связано со звонком. Верити сказала, что ему звонила жена.

— Ясно. У вас, как я вижу, довольно небольшая фирма, — заметил старший инспектор, оглядываясь. — Или это просто один из филиалов?

— Нет, WYSIWYG[25], — ответил бухгалтер и, заметив на лице Барнаби полное недоумение, пояснил: — Это такой компьютерный термин. Проще говоря, мы владеем лишь тем, что вы видите. Но если подробнее… — Тед Бёрбейдж заколебался. Барнаби понял, что желание быть полезным борется в нем с привычкой финансиста по возможности держать язык за зубами. — Фирма у нас действительно небольшая, но очень надежная. Сейчас компьютерный бизнес на подъеме. Не все же могут подняться до уровня Билла Гейтса, но когда большие мальчики преуспевают, то и маленьким перепадают крохи с их стола. — Это был замечательный пример того, как, говоря пространно, можно не сообщить ровно ничего.

Старший инспектор кивнул, о Билле Гейтсе слышал даже он.

Трой покивал тоже, хотя Бёрбейдж этого заметить не мог. Сержант устроился в глубоком кожаном кресле чуть позади и левее бухгалтера. Эту позицию он выбрал вполне сознательно. Хотя фиксировать показания Трой умел быстро и точно (частенько он исписывал по несколько страниц, как будто и не глядя в блокнот), он знал, что, увидев, как его слова заносят на бумагу, человек начинает нервничать, и ручеек его речи мелеет, а иногда и вовсе пересыхает. Поэтому сержант всегда по возможности старался изображать невидимку.

Между тем шеф его спросил, насколько хорошо мистер Бёрбейдж знал покойного начальника.

— Трудный вопрос. Я знал его очень мало, но вот отчего — сказать не могу. Потому ли, что он был скрытным по натуре, или оттого, что скрывать было, собственно, нечего? Он все время говорил только о работе, но все мужчины такие. А компьютерщики хуже всех прочих. Мне всегда было жалко его жену.

— Вы когда-нибудь с ней встречались?

— Нет. Она сюда не наведывалась, а Алан ни с кем не поддерживал дружеских отношений. По крайней мере — здесь.

— Тогда вы, похоже, не знаете, что несколько дней назад жена от него ушла.

— Ушла? Нет, понятия не имел.

— Он когда-нибудь давал понять…

— Послушайте, вам лучше всего обратиться с расспросами об Алане к… — Он вдруг осекся и устремил встревоженный взгляд в широкое, без переплетов окно на сверкающую под лучами солнца фризовую панель здания через дорогу.

Барнаби не мог бы даже мечтать о таком удачном повороте беседы.

— С Греем Паттерсоном мы поговорим позднее, мистер Бёрбейдж.

— Простите? — Бухгалтер нахмурился, будто припоминая, где слышал это имя.

Барнаби не стал ему помогать.

— A-а, Грей, ну, разумеется, да. Он, возможно, знает об этом больше.

— А вы, возможно, могли бы просветить меня относительно подоплеки разлада между этими двумя людьми.

— Ах, вы про это… — Долгая пауза. — Боюсь, это слишком специфично для восприятия, все эти технические детали… Мистер Бёрбейдж заговорил с сухой, уклончивой краткостью, явно сожалея о том, что проболтался.

Теперь, понял Барнаби, из разговора будут исключены все слухи, личные оценки и соображения об обоих обсуждаемых коллегах. Неважно. Если повезет, кучу дополнительной информации можно будет подсобрать за стенами этого кабинета, у рядовых сотрудников. Сохраняя на лице выжидательно-заинтересованное выражение, Барнаби попытался поймать уклончивый взгляд Бёрбейджа. Что-что, а это старший инспектор умел.

— Это как-то связано с новым языком программирования, — произнес мистер Бёрбейдж нехотя, как будто выдавая некий позорный секрет. — Языком, пригодным для написания прикладных программ, которые можно запустить на любом компьютере и закачивать в него что угодно непосредственно из интернета.

— Понял, — солгал старший инспектор. — Они что, вместе создали ваш «Пенстемон» — Холлингсворт и Паттерсон?

— Не уверен. Но Грей точно в этом участвовал с самого начала.

— В каких они были отношениях?

— О чем вы?

— Они дружили?

— Понятия не имею.

— Бросьте, мистер Бёрбейдж. — Барнаби позволил себе изобразить вспышку раздражения. — Вас здесь полдюжины, офис невелик, работаете буквально в тесном контакте. Не может такого быть…

— Насколько я знаю, их связывал только общий бизнес.

— Тогда как возник скандал?

— Вам лучше спросить Паттерсона.

— Конфликт подразумевает участие двух сторон. Холлингсворта мне уже не выслушать.

— Что правда, то правда. — Профессиональная привычка сводить баланс, поддерживать равновесие подтолкнула его продолжить: — Как я уже объяснил, они налаживали эту новую микросистему. Уже около года. И вот достигли стадии, когда, по мнению Грея, ее можно было выставить на рынок. Алан считал, что пакет нужно доработать до более высокой версии, и тогда появится шанс прорваться с ним в высшую лигу. «На мировой уровень», как он выражался. Грей уперся и, естественно, спрашивал, в каком направлении Алан собирается вести работу дальше. Алан избегал прямого ответа, говорил, что нужно время, чтобы доделать все окончательно. Так тянулось примерно месяц.

— А если конкретнее?

— До начала марта, я полагаю. Так или иначе, Грей снова стал наседать. Вы должны понимать, инспектор, что в мире бизнеса все решает конкуренция. Когда каждый отчаянно ищет способ хоть в чем-то обойти других, время имеет решающее значение. Счет идет на дни, а иногда — на часы. Хотя Грей и доверял партнеру, поскольку прежде не имел оснований ему не верить, уклончивость Алана стала беспокоить его все больше и больше. Он решил получить доступ к файлу. Вы понимаете, о чем идет речь, инспектор?

— Смутно, — признался Барнаби. Он знал лишь, что это не имеет никакого отношения к железным файловым шкафам для хранения папок с документами, без которых не обходится ни один офис.

— Но найти файл не удалось. Грей дважды пытался, а затем стал искать резервные копии, и тоже безрезультатно. Гибкие диски с ними исчезли. Алан разыграл полное недоумение. Вроде бы забеспокоился, но далеко не так, как Грей, который был в полном смятении. Как-никак речь шла о месяцах тяжелой, творческой работы всей команды. Возможно, плоды ее не были грандиозным прорывом — новое в нашей сфере всегда вырастает из старого, — но, как им представлялось, мы вырвались далеко вперед в этой гонке.

Последовал период взаимных обвинений, но ничего так и не разрешилось. Затем на какое-то время все вроде бы стихло. Мы думали, Грей смирился с тем, что «Целандайн», как именовался наш проект, просто случайно стерли из-за чьей-то злосчастной небрежности. Но мы заблуждались. Вялая реакция Алана на ее исчезновение укрепила подозрения Грея. Под каким-то предлогом он заполучил ключи от «Соловушек» и снял с них копии. И вот однажды днем, когда было точно известно, что миссис Холлингсворт отлучится из дому, он проник в коттедж, залез в личный компьютер Алана и обнаружил, что «Целандайн» продана некоей компании «Пателлус» за двести тысяч фунтов.

Барнаби прикинулся, что удивлен, — это не потребовало больших усилий:

— А что, этот «Пателлус» из числа «больших мальчиков», о которых вы упоминали?

— Ну, может, он не такой большой, как «Лотус» или «Новелл», но все идет к тому. Грей прямо из коттеджа прикатил сюда, ворвался к Алану, запер дверь и стал его метелить. Это было ужасно, такой грохот… — Мистера Бёрбейджа передернуло от омерзения. — Я вызвал полицию, другого выхода не было. Думал, они друг дружку там поубивают. Грей был осужден условно, как вам наверняка уже известно.

— Естественно. Но ведь он не отступился?

— Нет, конечно. Он подал на нас в суд за потерю заработка. Хотя… — Бухгалтер внезапно умолк с удрученным видом. Очевидно, за рассказом он как-то успел позабыть, что владельца «Пенстемона» уже нет в живых. — Что будет теперь, даже не знаю.

— Как я понимаю, формально компанию все еще можно притянуть к суду?

— Собственно, Алан и был ею. «Пенстемон» не открытая публичная компания с ограниченной ответственностью. Акционеров нет. И должен вам сказать, нам неоткуда взять эти двести тысяч, не говоря уж о судебных издержках. Это я вам сообщил строго конфиденциально, — торопливо добавил Бёрбейдж.

— Можно ли сделать вывод, что смерть Холлингсворта была крайне невыгодна Паттерсону?

— Пожалуй, так.

— Имеете ли вы представление о том, каков был вклад каждого из этих двоих в «Целандайн»?

— Нет, пожалуй. Сомневаюсь, что и сами они это в точности знали. Подобным вещам очень трудно дать количественную оценку.

— А о том, почему Холлингсворту вдруг понадобилась такая куча денег?

— Без понятия.

— Вам что-нибудь говорит фамилия Блейкли?

— Фредди Блейкли? Это наш менеджер из Национального Вестминстерского банка.

— Спасибо. И вот я думаю, не знаете ли вы, случайно, имени поверенного, ведущего дела семьи?

— Джилл Гэмбл из конторы «Феншоу и Клей». Они также защищают интересы «Пенстемона».

— И последний вопрос. Необходимо известить семью Холлингсворта о его смерти. И в отсутствие жены, ближайшей его родственницы, кого, как вы думаете, следует осведомить о его кончине?

— У него есть брат в Шотландии. Алан как-то сказал, что это чрезвычайно набожный, высоконравственный человек, опора местной религиозной общины. Не уверен, но, может, он принял сан священника. — Тут мистер Бёрбейдж позволил себе улыбку холодного удовлетворения. — Они не были близки.

— Что ж, еще раз благодарю вас, мистер Бёрбейдж. — Барнаби поднялся, и бухгалтер со вздохом облегчения тоже встал.

— Могу я теперь перекинуться парой слов с вашим персоналом?

Возражений не последовало. Более того, Бёрбейдж лично проводил старшего инспектора к сотрудникам и во время опроса стоял рядом, словно услужливый переводчик. Не дожидаясь просьб, бухгалтер сам вручил Барнаби ключи от кабинета Алана и подождал, пока его отопрут. Когда он затем распрощался с полицейскими и отбыл восвояси, вид у него был не слишком счастливый.

Глава пятая

— Мне бы курево купить, — сказал Трой. Они шли по переулку к «Соловушкам» и как раз проходили мимо «Конюшни». — Вам что-нибудь нужно, шеф?

Барнаби был голоден как волк. Почти четыре. Семь часов без еды! Ибо те привлекательные с виду, но сомнительные на вкус яства, что подали им в «Козе и свистке», любой здравомыслящий человек едой называть бы поостерегся.

Вслед за Троем он пригнулся, чтобы не стукнуться головой о дверную балку, зашел в прохладное, с белеными стенами помещение и стал приглядываться, что бы съесть. Ему хотелось чего-нибудь сытного и вкусного, что не нужно облучать, чтобы сделать безопасным для употребления внутрь[26].

Выбор, однако, не вдохновлял: фрукты, шоколадки, дешевое печенье неизвестных марок. На подносе, застланном промасленной бумагой, лежало несколько унылого вида булочек и странных «корзиночек» с куполообразным навершием, посыпанным кокосовой стружкой. Рядом с ними покоился мучительно знакомый ролл с сосиской.

— Эй, — поманил начальника Трой. — Взгляните-ка на это!

Поверх холодильной витрины с мороженым на деревянной доске выстроилось несколько маленьких сывороточных сыров[27], каждый — на подложке из прессованной соломы, в обрамлении лавровых листьев. Один из них заключался в викторианской разъемной форме из олова, изображавшей премилого ежика.

— Клево, правда?

Посреди спинки ежа имелось колечко. Трой продел в него мизинец и слегка приподнял форму.

— Моей маме это наверняка понравилось бы.

Оставшись без опоры, нежная сырная масса поколебалась и растеклась в густую кремовую лужицу.

В этот момент разноцветные полоски пластика на дверном проеме, ведущем в недра лавки, заколыхались, затрепетали, и из-за них появилось удивительное создание. Это была крупная особа в коричневато-сером балахоне. Куски мягкой кожи, обернутые вокруг ее стоп, крепились на щиколотках продернутыми сквозь отверстия ремешками. Загорелые волосатые голени были обнажены. Добавьте сюда накрахмаленный белый чепец, который обычно носят молочницы в музыкальных комедиях, и широкий белый плоеный воротник, как у аристократов на полотнах Гольбейна. Двигалась она плавно, прямо-таки скользила, будто актеры в телеверсиях викторианских драм. Плыла, как на роликах.

«Придурочная», — решил про себя Трой. Чудаков он не выносил.

— Итак, джентльмены. — Она села за кассу с величественным видом, будто посетителям выпала редкая честь. — Чем могу вам помочь?

— Сороковуху «Ротманс», пожалуйста, — сказал Трой, встав таким образом, чтобы прикрыть собой растекшийся сыр.

— Тех, что предпочитал сэр Уолтер[28]? Вот, лучший виргинский табачок.

— Спасибо. — Трой не мог не глазеть. Заслоняя собой испорченный сыр, он не осмеливался поменять позу, чтобы было удобно расплатиться, а потому таращился по сторонам, изображая интерес. — Занятно тут у вас.

— Вам нравится эпоха Тюдоров?

— О да, — с горячностью подтвердил сержант. Он лихорадочно старался вспомнить хоть что-то имеющее отношение к этой династии, но не придумал ничего лучше, как ляпнуть: — Доводилось бывать в Виндзорском замке.

— Но это же гораздо древнее. Едва ли шестнадцатый век.

— Да что вы говорите? — И Трой поспешил сменить тему: — Славный денек.

— Может статься. С вас два девяносто пять, если позволите.

Сержант беспомощно огляделся. Шеф обтирал об рукав яблоко, разглядывая витрину охлажденных напитков.

— Вы, несомненно, заинтригованы моей наружностью?

— Не то слово! — согласился сержант Трой.

— Я должна делать доклад в Городской гильдии женщин о сыроварении в Елизаветинскую эпоху, поэтому так нарядилась. Оглянитесь, и вы увидите образцы моей продукции.

Она произнесла это с гордостью. «Как трогательно», — подумал Трой, оглядываясь через плечо на витрину позади себя. Нежный сыр уже успел впитаться в соломенную подложку. Трой повернулся спиной к прилавку, от всей души надеясь таким образом скрыть свои неприглядные маневры, и вернул ежика в изначальное состояние.

— Ой-ой! — вскричала миссис Бост. — Только не дотрагивайтесь! Возможно, они еще не совсем схватились.

— Простите. — Теперь, испытывая облегчение оттого, что никто уже не схватит его за руку, Трой с улыбкой перегнулся через прилавок, чтобы отдать деньги за сигареты. — И часто вы с этим выступаете?

— Очень часто. В школах, клубах, институтах разных. Рецепты домашней косметики, выпечки и молочных продуктов — вот мой конек. Муженек, тот читает лекции о системе оповещения с помощью флагов и средневековых доспехах. Сейчас людям нравится бряцать оружием.

— Невероятно!

— Бои у нас по субботам.

«Кому вы это рассказываете», — подумал Трой.

— Их устраивает Общество Алой и Белой Розы. Могу ввести вас в курс.

Троя спас шеф. Он подошел и выложил на прилавок запаянный в целлофан ломтик генуэзского кекса с вишней, яблоко, шоколадный батончик и осведомился, не найдется ли здесь банки «севенапа».

— Мы тут, в «Конюшне», говорим «жестянка», — наставительно заметила миссис Бост. — Это самое меньшее, что мы можем сделать. Немного самодисциплины. Ради сохранения классического английского языка.

— Так у вас есть «севенап» в жестянках? — послушно переспросил Барнаби.

— Такого не держим.

Барнаби прибавил к своей кучке покупок баночку диетической «колы» и протянул десятифунтовую купюру. Миссис Бост, которая вошла в роль и, похоже, счет вела уже на дублоны, озадачилась:

— А меньше достоинством у вас не найдется?

— У меня есть мелочь, шеф, — сказал Трой.

Позволив сержанту расплатиться, Барнаби извлек служебное удостоверение и объяснил, какая надобность привела их в деревню. Затем он осведомился, что хозяйка лавки знает о Холлингсвортах.

Шея миссис Бост вытянулась, как у петуха, затем снова спряталась в плоеный воротник. Шею покалывало в накрахмаленной плойке, и лавочнице приходилось это проделывать время от времени. Эта голова на воротнике, к которой сходились лучами острые складки, напомнила Барнаби картину на библейский сюжет, ту, где в конце пиршества вносят большое блюдо с отсеченной головой инакомыслящего обличителя власти.

— Алана я вообще не встречала. Сразу после ее ухода он заказал замороженные полуфабрикаты по телефону. Оплатил картой, а муженек мой доставил. Раньше Симона иногда заглядывала. А еще я видела ее, когда она говорила с кем-то из будки напротив, — миссис Бост кивнула в сторону окошка, откуда прекрасно просматривалась телефонная кабина.

— Но ведь у них дома есть телефон? — удивился Трой.

— Частые перебои на линии. Во всяком случае, она так говорила.

— Эта миссис Холлингсворт, какой она вам казалась?

— Изнеженная негодница, — отозвалась миссис Бост, снова соскальзывая куда-то в эпоху Шекспира.

К тому времени в лавочку уже зашло несколько посетителей, и один из них ждал возможности расплатиться. Барнаби решил тут не задерживаться, зная, что, если начнется полномасштабное расследование, в деревне будет опрошена каждая семья.

Возле «Соловушек» сверкал и переливался под жаркими лучами фургон криминалистов. Добропорядочные обыватели Фосетт-Грина, хоть и оттесненные теперь полицейским ограждением, не выражали ни малейшего недовольства. Напротив, у коттеджа царила благостная атмосфера вылазки на природу. Люди стояли вокруг или присаживались на травянистую обочину, переговариваясь между собой и смакуя с бессознательным оживлением близкое присутствие смерти.

Одна семья, явившаяся в полном составе, включая собачку, даже подкреплялась неподалеку сэндвичами и потягивала через трубочку прохладительные напитки. Мать семейства, вероятно в надежде на приезд телевизионщиков, была при полном параде, в боевой раскраске и со свежей завивкой.

Ворота открыл Перро. Он только что вернулся с короткого перерыва на ланч, и во рту его еще оставался вкус аппетитной домашней еды. Барнаби и Трой протиснулись мимо него, причем последний в виде исключения ограничился лишь ироническим хмыканьем. Перро отчужденно молчал и холодно смотрел мимо, пока к нему не обратился старший инспектор:

— Ступайте в дом, Перро. Скажите тому, кто стоит у входной двери, чтобы заменил вас здесь.

— Слушаюсь, сэр.

Обри Марина они застали у кухонного стола в окружении грязных чашек и тарелок, переполненного мусорного ведра и коробки из-под консервированных бобов, тоже доверху набитой объедками. На грязной керамической подставке стояла сковородка, пропахшая затхлым жиром, и кастрюля с остатками подгоревшей еды. Повсюду кружили мухи. Барнаби невольно вспомнились декорации к «Сторожу»[29], недавно поставленному с большим успехом на сцене каустонского любительского театра его женой Джойс.

— Откуда, бога ради, этот дух?

— Виски. Вся раковина провоняла.

— Пузырьки от пилюль нашлись?

— Нет.

— А капсулы?

— Тоже ноль. Мы тут всё прошерстили, включая мусорный контейнер. Мог забросить в высокую траву.

— Не думаю.

— А если спустил в туалет? — предположил Трой, картинно зажимая двумя пальцами нос.

— Возможно, — согласился Обри. — Только они ничего не весят. Одна-две обязательно болтались бы на поверхности.

— Я пошел наверх. Осмотрите здесь все хорошенько, сержант. Проверьте это бюро со стеклянной дверцей и стол. Постарайтесь найти счета за телефонные переговоры.

— Слушаюсь, босс.

Барнаби вышел в холл, где томился Перро, неловкий, неуверенный, полный решимости заслужить одобрение. Вместе они стали подниматься наверх. У поворота лестницы Барнаби приостановился, чтобы полюбоваться репродукцией «Тополей на берегах Эпта» Клода Моне. Оправленная в прозрачную рамку из оргстекла, она радовала глаз безмятежной красотой и грела душу.

На площадке Барнаби велел констеблю осмотреть три гостевые спальни.

— Что мне искать, сэр?

— Все, что может пролить свет на исчезновение миссис Холлингсворт либо на смерть ее мужа. Полагаю, мне не нужно вам все разжевывать?

— Нет, сэр. Не нужно.

Сам Барнаби стоял напротив хозяйской спальни. Открыв дверь, он словно бы опять очутился перед театральными декорациями, только на этот раз куда более презентабельными и даже игривыми, идеально подходящими для легаровской оперетты «Веселая вдова», например.

От позолоченной короны на потолке к широченному супружескому ложу ниспадали облаками тюлевые драпировки. Изголовье под слоновую кость было украшено пасторальными сценками в пастельных тонах. Нимфы и пастушки́ предавались любви посреди цветущих лужаек прямо на глазах у олимпийских небожителей. В бурлящих потоках плескались кентавры.

На прикроватном столике Барнаби увидел свадебную фотографию и взял ее, чтобы рассмотреть получше. Выражение на лице жениха было ему знакомо. Подобную смесь разных эмоций он подметил у зятя в день свадьбы дочери. Гордость, глубокое удовлетворение, даже упоение… Что-то от взгляда охотника-собирателя, которому выпало счастье не только встретить представителя вымершего вроде бы вида, но и приобщить его к своей коллекции, на обозрение и зависть всему миру. Однако проступала и опаска. Восторженное изумление (подумать только, именно он стал счастливым избранником!) отравлялось тревогой (но почему, ведь наверняка многие мечтали завладеть этим чудом?). Бедный Нико… Он еще владел своим призом, но иногда Барнаби спрашивал себя, долго ли это продлится…

Теперь старший инспектор переключил внимание на невесту Холлингсворта, которая выглядела традиционно лучезарной, и решил, что викарий ничуть не преувеличивал. Симона Холлингсворт и вправду была обворожительна, хотя, на вкус инспектора, ей не хватало естественности. Ослепительно улыбаясь из-под облака вуали, она напоминала тех умело отлакированных красоток, что лебедями скользят между косметических витрин супермаркетов, брызгая парфюмами из атомайзеров на зазевавшихся женщин, да и мужчин тоже, если те потеряют бдительность.

В поисках лучшего освещения Барнаби подошел к окну и стал с особым пристрастием изучать розовый блестящий рот. Обычно половинки верхней губы не бывают полностью симметричными, но только не эти, образующие совершенный «лук купидона». Нижняя губа, более полная, чем он ожидал, говорила о щедрой чувственности. Серо-зеленые, широко расставленные глаза, длинные загнутые кверху ресницы, нежная, как абрикос, словно светящаяся изнутри кожа щек… Приглядевшись, он понял, впрочем, что контур рта подправлен косметическим карандашом, и готов был поручиться, что под роскошными линиями скрывается не столь обольстительный абрис узких и жестких губ. Волосы, изгибающиеся завитками возле изящных, прозрачных, словно раковины, ушек, были светлые, почти белые.

Она прижимала к груди букет едва распустившихся кремовых роз, перевязанных серебряными ленточками. И кроме обручального кольца на руке ее было другое, кольцо-солитер с огромным бриллиантом. То-то новобрачная так сияет… Еще бы ей не сиять… Но, придя к подобному заключению, инспектор тут же устыдился собственного шовинистического цинизма. Хорошо, что его не слышат жена и дочь. Калли вцепилась бы ему в глотку за такие слова.

Старший инспектор не очень верил в физиогномику и не стал делать каких-то заключений о характере миссис Холлингсворт исходя из ее внешности. Уж слишком часто ему доводилось сталкиваться с порочностью существ, которые могли бы позировать Боттичелли. Впрочем, как и с великой добротой и человечностью тех, кого, казалось, извергла преисподняя Иеронима Босха.

Вернув фотографию на место, Барнаби прошел в ванную комнату. И здесь царило то же дурновкусие. Полы из фальшивого мрамора, потолок в звездах, зеркальные, с медным отливом стены — все здесь словно источало бронзовое свечение. Большая треугольная ванна цвета незабудки, выгнутые арками золоченые краны, рукоятки в виде махровых хризантем.

Каждая плоскость была сплошь уставлена бутылочками, баночками, флаконами, аэрозолями. Как справедливо заключил констебль Перро, миссис Холлингсворт не взяла с собой даже баночки крема, иначе осталось бы пустое место, а такового не было.

Барнаби открыл «ларец тщеславия» — ящичек, где обычно держат декоративную косметику. Его глазам предстали аккуратно выстроившиеся тюбики губной помады. Досадуя на себя за пустую трату времени, инспектор принялся их считать. Семьдесят три. Господь всемогущий, семьдесят три! Он вспомнил скромный набор помады у Джойс и перестал задаваться вопросом, чем целыми днями занималась Симона Холлингсворт. Только на опробование такого количества тюбиков могла уйти целая жизнь.

Коробок с духами он насчитал около дюжины. Одна была открыта, и флакон стоял на краю раковины. Барнаби предположил, что именно этими духами, «Джой», надушилась Симона, перед тем как уйти из дома. Он взял бумажную салфетку и сбрызнул ее. Запах был необычайно приятный. Богатый, цветочный. Старший инспектор подумал, что хорошо бы подарить такие на день рождения Джойс, который будет недели через три, и сунул салфетку в карман.

Барнаби неторопливо вышел и по пути раскрыл одну из секций бело-золотого встроенного шкафа, занимавшего всю противоположную стену. Вошел Трой и потянул носом воздух:

— Ручаюсь, в супермаркете такого не купишь.

— Что с телефонными счетами?

— Ничего, сэр. К сожалению.

— Неважно. Свяжемся с телефонной компанией.

— Зачем?

— Пошевели мозгами.

Трой попытался это сделать, но сдался. Его мыслительный процесс не подкреплялся ни развитой интуицией, ни конструктивным подходом. Он состоял в том, чтобы надергать несколько старых, расхожих версий, энергично их перемешать, как салат в миске, и дать этой смеси отстояться.

Поскольку на сей раз ничего не складывалось, он просто присоединился к шефу, который открыл еще одну секцию гардеробной. Вечерние платья отозвались вкрадчивым шелестом. Мягкие складки бархата и кружев, струи искрящегося жоржета, строгие линии изделий из полотна и шерсти были ощупаны, осмотрены и вернулись на место. Барнаби методично проверил карманы. Одежды было столько, что, казалось, между платьями не всунешь не то что золотую карту шикарного магазина «Харви Николс», но даже кошачий волосок.

— Я бы не отказался от такого лакомого кусочка к кружке какао на ночь, — мечтательно изрек сержант Трой, который в свою очередь пристально разглядывал свадебную фотографию. Не дождавшись отклика на скабрезную шутку, он осведомился: — А что, у нее на пальце был этот вот блескучий чупа-чупс, когда она покинула дом?

— Кто ж его знает. Будем выяснять.

— Если был, ясно, почему она не взяла больше ничего. Камешек позволит существовать без забот до скончания века.

— Проверь ее сумочки, будь добр. И туфли тоже. Возможно, в одной из них что-то спрятано.

— Будет сделано. Один момент! — Трой исчез в ванной комнате, воспользовался туалетом, и сквозь шум спускаемой воды послышался его голос: — Всегда мечтал заняться этим в джакузи.

Барнаби занялся первым из двух комодов. Кашемировые свитера мягких тонов, воздушное нижнее белье, шарфы, шаль с узором «пейсли». Дюжина нераспечатанных пакетов с дорогими леггинсами веселых расцветок, светлыми колготками и чулками с полоской черного или телесного кружева наверху. И нигде чистого ношеного белья. Возможно, она ни одной вещи не надевала дважды. Инспектор нашел и кожаный футляр для драгоценностей, полный прямо-таки великолепной бижутерией, за вычетом камня века.

— Морин говорит, — снова зазвучал голос Троя, — что можно завести себя на полную катушку в этой штуке. Нужно только подольше посидеть в правильном месте. — Это было сказано с недоверчивым раздражением. Все больше и больше становилось вещей, которые женщины могли проделывать без мужской помощи. Очень скоро, решил он, мужчин придется защищать как вид, вымирающий по причине пренебрежения им.

К обуви миссис Холлингсворт питала ту же страсть, что Имельда Маркос[30]. Пальцы Троя скользили по ремешкам легких туфелек на каблуках-гвоздиках, шарили в ярких, облегающих ногу мокасинах из телячьей кожи, в лодочках, в замшевых туфлях на низком каблуке с позолоченной цепочкой, пропущенной перед язычком, в перламутровых вечерних сандалетах, усыпанных стразами. Здесь, конечно, присутствовали кроссовки, но ни одной пары сапог или ботиков. Поселившись в самом сердце сельской Англии, миссис Холлингсворт, похоже, отнюдь не наслаждалась близостью к природе.

Трой занялся сумочками.

Между тем Барнаби смотрел на несмятую, аккуратно застланную постель и размышлял о том, почему Холлингсворт в ней не спал. Может, и не из суеверия вовсе, а из страха, что, поступив так, он тем самым склонит голову перед судьбой. Признает не только тот факт, что брошен, но и тот, что жена больше к нему не вернется. А может, он просто боялся отойти от телефона. Или был слишком пьян, чтобы подняться по ступеням.

— Ну-с, — заключил Трой, застегивая последнюю пряжку, — никто не посмеет сказать, что он ей хоть в чем-то отказывал.

Барнаби внутренне с ним не согласился. Восстанавливая в памяти все слышанное о Симоне: ее бесцельные метания по деревне; тщетные и недолгие попытки примкнуть то к одному кружку, то к другому в поисках занятия; пустые разговоры, чтобы убить время, вместо настоящей дружбы с кем-то из соседей; наконец, следы жестокого обращения, синяки, полученные, видимо, за попытки удалиться от дома за предписанные пределы, — припоминая все это, старший инспектор склонялся к мысли, что ей не хватало самого главного. Того, без чего жизнь не имеет смысла. А именно свободы.

— Думаю, она объявится с минуты на минуту. Как только узнает, что муженек загнулся.

— Почему ты так считаешь?

— Ну как же? Теперь она богатая вдова. Захочет все заграбастать.

— Надеюсь, ты окажешься прав.

— Конечно, я прав. Это же логично. — У сержанта Троя самые нелогичные вещи становились логичными, если поддерживали его предубеждения.

Снаружи стоявший на площадке Перро, кашлянув, постучал в дверь, будто они находились не в частном доме, а в полицейском участке.

— Что-нибудь нашли, констебль?

— Ничего существенного, сэр. Я просмотрел все вещи мистера Холлингсворта, его верхнюю одежду, рубашки и прочее. Проверил карманы и обшлага. Пролистал две пачки журналов мод. Никаких заметок и записок не нашел, хотя из одного журнала вырвана страница. Еще — чемоданы, несколько легких спортивных сумок. Пусто. Перетряс простыни, пододеяльники, одеяла, полотенца, наволочки…

— Хорошо, Перро, довольно. Вы же не анонсируете открытие распродажи в универмаге «Хэрродс».

— Нет, сэр.

К этому времени все трое стояли на площадке. Первым стал спускаться сержант. Он сбежал легко, на одних носках, красуясь своей стройностью и спортивным видом, выгодно отличавшими Троя от флегматичного Перро, с его бочкообразной грудью и дубовой тяжеловесностью. Что уж говорить уже о замыкавшем шествие пахидерме, чья слоновье-носорожья стать была поистине монументальна.

По дороге к жилищу Грея Паттерсона старший инспектор восстановил в памяти свой разговор с бухгалтером «Пенстемона», а также отчет о слушаниях в суде магистратов[31], опубликованный в «Эхе Каустона» (вырезку из газеты ему прислали в офис).

Человек, не столько согрешивший, сколько павший жертвой чужих прегрешений, по всем сведениям. В недавнем прошлом коллега Холлингсворта. Преданный им, ограбленный на крупную сумму и выгнанный с работы. Похоже ли, что короткая потасовка погасила его вполне справедливый гнев? И каковы на самом деле были отношения, завязавшиеся давным-давно?

Барнаби надеялся поскорее получить ответы и не сомневался, что встреча с этим человеком породит необходимость новых расспросов. Он потратил несколько минут, прикидывая, как еще это можно назвать. Чем, собственно, он занимается? Выведывает? Выпытывает? Докапывается? Домысливает? Вынюхивает? Поджаривает?

Дом номер 17 по главной улице находился на окраине деревни, в нескольких ярдах от ближайшего соседа, скрытый от любопытных взглядов плотной полосой из голубых елей. «Сдается в аренду» — оповещала надпись на окрашенной в зеленоватый цвет табличке. Сам дом, низкий, с двумя фронтонами, побеленный, принадлежал к тем строениям, которые риелторами и людьми, далекими от деревенской жизни, обычно именуются «фермерскими».

Стоило Барнаби распахнуть калитку, как навстречу незваным гостям ринулась черно-белая бордер-колли[32]. Не слишком уверенная, в чем заключаются ее обязанности сторожа, она не только громко лаяла, но и виляла хвостом.

Колли наскочила на Троя, и тот, разрываясь между любовью к собакам и манией безукоризненности, продемонстрировал и то и другое: зацокал языком и стал выспрашивать, как девочку зовут, после чего достал платок и принялся отряхивать колени от песьей шерсти.

Собака между тем уже грациозными скачками мчалась по небрежно подстриженной, заросшей сорняками лужайке к дому, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что гости следуют за ней.

У дальней изгороди мужчина забрасывал вилами в старую бочку из-под горючего отходы от обрезки живой изгороди. Барнаби понадеялся, что хозяин не собирается жечь ветки в такую жару: одна искра — и от деревни ничего не останется.

Паттерсон воткнул вилы в землю и пошел им навстречу. Брешливая колли, благополучно исполнив свою миссию, теперь поглядывала то на гостей, то на хозяина, привлекая его внимание к тому, как хорошо она несет сторожевую службу.

— Заткнись, Бесс, — сказал Паттерсон.

Барнаби протянул ему служебное удостоверение, а Трой наклонился, погладил острую умную морду со словами:

— Хорошая девочка!

— Я вас ждал. Верити позвонила. Из офиса.

Воображение Барнаби, отталкиваясь от предложенного сценария, готовило его к встрече с атлетически сложенным, воинственным субъектом. Реальный Грей Паттерсон был очень высок и худ, чуть-чуть горбился. Сутулость книжного червя, решил Барнаби, прежде чем вспомнил, что последние лет двадцать Паттерсон провел, склонившись над компьютерной клавиатурой. Золотисто-рыжая шевелюра хоть и вилась, но пышностью не отличалась, глаза были серо-зелеными, а кожа — едва тронутой загаром, несмотря на занятия садоводством.

— Давайте отойдем от этого безобразия.

Пролагая себе путь через груду еловых ветвей и отшвыривая их ногой на ходу, он поманил гостей к двум потертым шезлонгам. Барнаби, заранее представив долгую и неуклюжую борьбу с собственным телом и низким креслом, которую сулит ему необходимость из кресла подняться, отклонил любезное приглашение. Трой же одним изящным движением растянулся на полосатом полотне шезлонга.

Сурово зыркнув на подчиненного, Барнаби протопал к древнему деревянному стулу, валявшемуся на боку под яблоней, поставил его как полагается и устроился в тени. Паттерсон присел на приступке возле старого водяного колеса, а Бесс немедленно подбежала к нему и, тяжело дыша от жары, растянулась сбоку от хозяина на земле, наполовину скрытая куртиной рослых садовых ромашек.

— Я смотрю, вы не торопитесь открывать свои карты, старший инспектор.

— Вы так считаете, мистер Паттерсон?

— Никто вокруг толком не знает, сам ли Алан себя порешил, проглотил ли что-то по неосторожности или был убит.

— Пока что мы просто задаем вопросы, — невозмутимо ответил Барнаби, уклоняясь от прямого ответа. — Как я понимаю, вы хорошо знали Алана Холлингсворта.

— Очевидно, не так хорошо, как думал.

— Вы имеете в виду неприятность с «Пенстемоном»?

— А что еще?

— Не хотите поделиться своей версией случившегося, сэр? — осведомился старший инспектор.

— Не думаю, что она будет сильно отличаться от того, что вы уже слышали.

Тут Паттерсон был не совсем прав. Хотя последовательность событий и сами они почти не расходились с рассказом Бёрбейджа, вся история заиграла новым блеском, когда был подсвечен фон. Для начала обратило на себя внимание изобилие употребленных Греем местоимений «я» и «мое».

— Должен ли я понимать так, что проект не был плодом общих усилий, ваших и мистера Холлингсворта?

— Именно. Идея была моя, и основную работу выполнил я один. Вклад Алана был минимален. Разумеется, работа финансировалась его компанией, и я получал достойную зарплату. С другой стороны, если бы «Целандайн» пошла, фирма выиграла бы очень многое. И мне была обещана половина всех прибылей от программы.

— Это зафиксировано на бумаге, сэр?

— То-то и оно! — вскричал в отчаянии Грей, так что обеспокоенная Бесс подняла черно-белые треугольнички ушей. — Я знал его десять лет и почти столько же с ним работал. Мне в голову не приходило, что когда-нибудь понадобится такое.

— Иначе говоря, вы считаете себя вправе — с моральной точки зрения — претендовать по крайней мере на половину от этих двухсот тысяч?

— Да, черт возьми, я так считаю! — Длинные, узкие кисти Грея были зажаты между колен. Он резко выдернул их, щелкнув суставами, и тяжело сглотнул, как будто сдерживал подступающую тошноту. Прошло какое-то время, прежде чем он овладел собой. — Я советовался с юристами. Известно ли вам, что, если остаешься без гроша в кармане, можно получить бесплатный совет в Бюро консультации населения[33]?

— Так вы банкрот, мистер Паттерсон? — спросил сержант Трой.

— Хуже. Я превысил свой кредит еще до того, как все произошло. Теперь я по уши в долгах. Добавьте отрицательный баланс.

— И что вам посоветовали в бюро? — спросил Барнаби.

— Судиться. Тем более что мне гарантирована бесплатная юридическая защита, а потому я не рискую потерять кучу денег на уплате судебных издержек. Правда, теперь, когда он мертв, не знаю, как все обернется.

— Есть какие-либо предположения, зачем ему вдруг понадобилась такая крупная сумма?

— Никаких.

— Когда вы видели его в последний раз?

— На слушаниях в суде магистратов.

— Но с тех пор прошли недели, — усомнился сержант Трой. — Конечно же, в таком маленьком местечке, как это…

— Не обязательно. Он нигде не бывал. Даже в пабе.

— А миссис Холлингсворт? Ее вы видели?

— О да, ее я видел. За день или два до того, как она сбежала.

Он сорвал ромашку и стал щекотать цветком собаку. Бесс перекатилась на спину и от счастья дрыгала лапами.

— Я шел навестить Сару Лоусон. Вы еще с ней не виделись?

Барнаби отрицательно повел головой.

— Так вот Симона звонила по телефону из будки напротив «Лавров».

— Вы, случайно, не слышали чего-то из разговора?

— Боюсь, что нет. Да и какое это имеет значение? Я хочу сказать… Ничего таинственного в ее уходе, по-моему, нет. Разве не так?

— Когда это было, мистер Паттерсон?

— Погодите-ка. — Припоминая, Грей прикрыл глаза. — Сара в тот день не преподавала, значит, это была не среда. В понедельник я весь день пробыл дома… Значит, во вторник.

— Миссис Холлингсворт уже не было в будке, когда вы уходили, сэр?

— Нет, хотя я очень недолго пробыл. Сара работала и не захотела прерываться. Могу добавить еще, — произнес Паттерсон едко, — поскольку вам об этом все равно скоро доложит кто-нибудь из деревенских хлопотунов, что у меня самые серьезные намерения относительно этой женщины. Но пока мы не очень-то далеко продвинулись. Правда, Бесс?

Услышав свое имя, собака пришла в неописуемый восторг. Она возбужденно вскочила и принялась озираться по сторонам, будто в ожидании волнующих приключений, потом попробовала положить голову на колени хозяина, но Грей отстранил ее, назвав глупой псиной.

— Значит, вы разведены, сэр? — уточнил старший инспектор.

А когда Грей помедлил с ответом, сержант Трой с понимающей ухмылкой (все мы тут мужчины) предположил, что Паттерсону чертовски повезло и все эти годы он двумя руками держался за свою удачу.

— Простите, не понял?

— Повезло, что остались холостяком.

— Вам не кажется, что это мое сугубо личное дело? — В голосе Грея слышалась некая мучительная интонация, как будто что-то вынуждало его говорить не всю правду.

— Насколько хорошо вы знали миссис Холлингсворт? — спросил Барнаби после паузы, в которую он сумел вложить мягкое недоумение по поводу того, что Паттерсон затруднился с ответом на вполне невинный вопрос.

— Можно сказать, вообще не знал. Мы с Аланом не общались вне работы. Честно говоря, она казалась мне глуповатой. Такая, знаете ли, финтифлюшка.

— Но хорошенькая?

— О да. Просто прелесть.

— Ее уход вас удивил?

— Он всех удивил. Теперь деревне долго будет о чем посудачить.

— Алан когда-нибудь говорил с вами о своей женитьбе?

— Нет. Я знал его первую жену. Был шафером у них на свадьбе и все такое. Может, он решил, что я приношу неудачу?

— Я и не знал, что это его второй брак, — встрепенулся инспектор на своем замшелом насесте.

— Не только у него. У нее тоже. Мириам, первая миссис Холлингсворт, потрясающая женщина. Умная, открытая, энергичная. Абсолютно ему не подходила. У Алана были свои представления о том, как надо обходиться с женой. Ветхозаветные. Подошли бы человеку вдвое старше. Посели жену в хорошеньком маленьком домике, одевай как куколку, обвешивай украшениями, снабжай дорогими безделушками — и она будет счастлива и благодарна тебе всю оставшуюся жизнь.

«А что не так? — удивился про себя Трой. — Найди я богатую нимфоманку, которая надарила бы мне дорогих игрушек, я бы тоже был счастлив вполне».

— Когда они встретились, Мириам только-только получила диплом врача и, естественно, хотела практиковать. Они из-за этого ссорились, и он уступил лишь после того, как Мириам пригрозила, что уйдет. Она начала работать, и стало еще хуже. Иногда Алан возвращался из офиса, а ее еще не было. Само собой, ей приходилось уезжать на вызовы.

Однажды ей позвонили в три ночи. Она собиралась выйти, но он устроил ей скандал, обвинил в том, что она ему изменяет. Хотя откуда бы у бедняжки взялись силы для романа? Он поехал за ней, вломился в дом и застал ее у постели умирающего пациента. Тут она не выдержала. На следующее же утро собрала вещи и уехала.

Через год они развелись. К тому времени Мириам уже работала в медицинском центре в Биркенхеде. И до сих пор там, насколько я знаю.

— Как думаете, она снова взяла девичью фамилию? — спросил Трой, торопливо записывающий все, слово в слово.

— Не удивлюсь, если так.

— И какая фамилия была у нее?

— Кентон.

— Похоже, на этот раз он сделал выбор более обдуманно, — предположил Барнаби.

— Вам следует понять одну вещь: Алан был дико не уверен в себе. Ему всегда казалось, что кто-то хочет его надуть. Именно поэтому он проводил в офисе все дни напролет. В этом не было необходимости. Положение фирмы вполне стабильно, насколько вообще возможна стабильность в наши дни. И именно поэтому он постоянно звонил с работы домой, чтобы убедиться, что Симона сидит на привязи.

— Выходит, первый опыт его ничему не научил? — спросил Трой, который с любопытством следил за Бесс. Снова улегшись на брюхо, она не отводила глаз от бамбуковых зарослей и принюхивалась, будто там передвигалось нечто маленькое и аппетитное.

— Одержимый навязчивой идеей не может учиться на опыте. Не больше, чем психически ненормальный способен владеть собой.

— Вы сказали, что это был второй брак и у нее тоже, — продолжал старший инспектор. — А о первом муже Симоны вам что-нибудь известно?

— Почти ничего. Алан сказал только, что брак был недолгим и что муж оказался плохим парнем.

— А как его звали?

— Извините, не в курсе.

Неважно. Это легко выяснить. Барнаби был вполне удовлетворен, разговор с Греем оказался очень плодотворным. Если бы еще не пекло так… Все липло к нему, и сам он прилип к стулу. Крупные капли пота стекали по лбу и заливали глаза.

Он неловко потянулся за платком, и тут же в траву к его ногам с глухим стуком упало яблоко. Колли прыгнула за ним, но Паттерсон прикрикнул на нее: «Оставь это, Бесс!» — поднялся и отбросил ногой подгнивший и облепленный осами плод.

Затянувшаяся пауза подвигла Паттерсона не садиться обратно, и он с надеждой спросил:

— Это все?

— Почти, сэр. Нам хотелось лишь узнать, где вы находились вечером в понедельник и во вторник утром.

— Значит, именно тогда…

Густые, лохматые брови Барнаби угрожающе приподнялись. «Замечательная вещь эти его брови, — подумал Трой. — Толще конского волоса, и такая их пропасть, что хватило бы для набивки небольшого дивана».

— Отвечайте, пожалуйста, на вопрос, мистер Паттерсон.

— А… Здесь я был.

— Один?

— Как это ни горько, да, один. Где-то около восьми я заглянул к Саре, но ее не было дома.

— И никто вас не навещал?

— Посреди ночи?

— Телефонные звонки?

Паттерсон покачал головой.

— У вас остался ключ от дома Холлингсвортов, который вы себе сделали?

— Нет. Я его выбросил.

— Куда?

— Господи, не помню. Наверное, в мусорный бак.

— На вас были перчатки, когда вы находились в его доме?

— Нет, конечно. Я не собирался скрывать того, что был у него, просто не стал оповещать об этом заранее.

— Нам потребуются ваши отпечатки, мистер Паттерсон. Хотя бы для того, чтобы исключить вас из числа подозреваемых. Сможете заехать к нам в Каустон? Скажем, завтра утром?

— Могу и сегодня. Я все равно собирался в Каустон за кормом для Бесс.

— Не назовете ли ваш полный адрес и телефон, сэр? — попросил Трой и уточнил: — Грей — это уменьшительное от Грэхем?

— Нет. Это девичья фамилия моей матери.

Вот, значит, как… Трой скрепил блокнот звучно щелкнувшей резинкой и сунул его в карман пиджака, но остался недоволен тем, как некрасиво тот оттопырился, испортив силуэт, и снова достал. Девичья фамилия его матери была Титчбут, и Трой порадовался, что ей не пришла в голову та же светлая идея.

Они направились к передней стороне дома. Бесс трусила рядом. К шерсти ее прицепились репьи и семена, а брюхо стало желтым от цветочной пыльцы. Инспектору вспомнился пудель семейства Брокли, и он вскользь подумал, не объявилась ли наконец их дочь.

Когда Паттерсон открыл калитку, старший инспектор указал ему на объявление о сдаче дома:

— Если соберетесь выезжать, мистер Паттерсон, дайте нам знать, хорошо?

— Может, мне повезет. Всего-то шесть сотен в месяц прошу. Столько запрашивает агент. Мой план — сдать дом, а самому перебраться в какую-нибудь каморку. Это на данный момент неплохой выход. Я бы смог продержаться, пока цены на недвижимость не начнут расти. Если начнут.

— Нашлись желающие?

— Какие могут быть желающие? Сейчас почти все мы в одной лодке. На прошлой неделе приезжала тут одна. По телефону сказала, что устала от Лондона. Дом ей понравился. Не понравился вид.

Все трое обернулись и посмотрели на темно-золотое, колышущееся в знойном мареве поле пшеницы с краснеющими тут и там маками. Оно простиралось почти до самого горизонта. В густом воздухе пахло сеном, хотя его еще не косили. Где-то над головами, высоко-высоко, так что не разглядишь, изливал душу жаворонок…

— Чем же ей не понравился вид? — удивился старший инспектор.

— Сказала, скучный.

Барнаби до смерти хотелось чего-нибудь холодненького, но, не желая снова вовлекаться во всю эту глупую канитель с «чего изволите» и «премного благодарны», он направил свои тяжеловесные стопы мимо «Конюшни», к «Соловушкам», где надеялся выпить галлон воды из-под крана, добавив туда несколько кусочков льда, если повезет. Накаленная солнцем мостовая в переулке источала густой запах асфальта, напомнивший Барнаби пору детства, когда, сидя на поребрике, он выдувал через соломинку мыльные пузыри.

К этому времени толпа зевак притихла в почтительном ожидании. Команда криминалистов, работавшая внутри дома, теперь переместилась на участок и пядь за пядью обследовала сад перед коттеджем и позади него. Когда Барнаби и Трой перебирались через ограждение, какая-то женщина в соломенной шляпе ухватила инспектора за рукав:

— Это вы тут главный?

— Что такое? — спросил Барнаби резко. Он умел быть действительно резким, когда требовалось.

— И нечего так вскипать, — огрызнулась женщина. — Мне всего лишь поручено передать вам просьбу.

— Да им на нас наплевать, не видишь, что ли? — добавила ее приятельница.

— Он вас разыскивал. — И первая женщина указала в сторону «Аркадии».

В самом конце сада человек, отчетливо видимый в слепящих лучах утреннего солнца, рыхлил землю мотыгой. Заметив, что они смотрят в его сторону, он помахал большим и не слишком чистым красно-белым платком. Барнаби поблагодарил женщину, выпалившую в него саркастическим: «Лучше поздно, чем никогда», и поспешил к «Аркадии».

Душа старшего инспектора возрадовалась, когда он шагнул на садовую дорожку из выложенного елочкой старого кирпича. Она бежала между цветочными бордюрами, двумя плотными рядами лилий, гвоздик, желтофиоли, ибериса, люпина и всего того, что только может расти в садике возле коттеджа. Задник составляли долговязые просвирник, мальвы, подсолнухи и пышные кусты благоуханных роз. Над этим великолепием кружил целый рой пчел и бабочек. Все это до такой степени напоминало романтически приукрашенные книжные иллюстрации, что Барнаби уже готов был узреть бордюр из раковин по краям дорожки.

Бодро шагая в конец сада, он гадал, уж не Кабби ли, «обожатель» миссис Молфри, движется ему навстречу. Мастер вышивать на пяльцах и готовить фрикадельки из ливера, слишком старый для сложных дел. Возможно, он и был стар, но теперь, когда распрямился и широко улыбнулся, выглядел вполне крепким. Невысокого росточка, плотный, со свежим, румяным лицом и очень яркими, ясными глазами, он идеально вписался бы в антураж «Белоснежки и семи гномов». Вполне сошел бы за Весельчака, по мнению Барнаби.

Они встретились на границе огорода, отмеченной опорами-вигвамами с вьющейся фасолью и решетчатой призмой садового обелиска, почти полностью скрытой под буйными плетями кремово-лилового душистого горошка. Барнаби отрекомендовал себя и Троя, не в силах оторвать взгляд от рядов самого бесподобного из когда-либо виденного им репчатого лука. Луковки напоминали плотно обернутые в полосатую коричневую бумагу купола Брайтонского павильона[34].

Садовод, прежде чем поздороваться, вытер руки о рабочие штаны из грубой синей ткани, представился как мистер Доулиш и извинился за беспокойство. Барнаби похвалил его лук, и Кабби, признав в нем родственную душу, немедленно пустился в разглагольствования, сравнивая разные удобрения и средства для борьбы с вредителями.

Заскучавший сержант закурил сигарету и проскользнул в оранжерею, чтобы насладиться дымом на полную катушку. В горячем, пропитанном испарениями влажной почвы воздухе витал какой-то терпкий запах. Привыкший к твердым, безвкусным кругляшам, раскисающим под пищевой пленкой в супермаркетах, Трой не узнал аромата зреющих на кусте помидоров.

Осмотревшись, сержант затосковал еще больше. Трой не был энтузиастом всяких там уединенных тенистых гротов, затерявшихся среди зарослей папоротника. На что вообще годятся эти сады-садочки? Развешивать белье? Выволочь из дому жаровню, врубить маг на полную катушку и выдуть пару-тройку банок холодного пивца на уик-энд? Или носиться и вопить, если тебе три годочка и к тебе заявились соседские ребята? Для этого достаточно двора, и всех хлопот с ним — хорошенько окатить водой из шланга.

Через зеленоватое стекло он увидел, что шеф и коротышка направляются к дому, и припустил следом.

У заднего входа он не глядя выбросил горящий окурок. Тот угодил прямо в кусты гвоздики. Кабби непроизвольно вскрикнул, как будто от острой боли.

— Вы в порядке, сэр? — ахнул Трой.

Его участие было вполне искренним. Совсем недавно его дедуля, примерно таких же лет, как этот почтенный реликт, внезапно откинул коньки. Только что стоял себе в очереди за жареной рыбой, устойчивый, как садовый треножник, гадал, не перепадет ли ему задарма пара-тройка кусочков хрустящего зажаренного теста[35], и вдруг упал замертво под плакатом с мастерами рукопашного боя… Такое заставляет задуматься.

— Да… о да… Благодарю вас, — пролепетал бедный Кабби, косясь на беззащитную сердцевинку белоснежной «Миссис Синкинс», выжигаемую сигаретой. — Проходите, прошу вас.

Хозяйка дремала в своем любимом глубоком кресле, но, мгновенно проснувшись, тут же стала приподниматься.

— Ради бога, миссис Молфри, — поторопился остановить ее старший инспектор. — Не вставайте!

— А я и не встаю, — ответствовала почтенная дама. — Я поправляю свои панталоны.

Панталоны на ней были великолепные — то ли штаны гаучо, то ли кюлоты (называйте как хотите) из пунцового панбархата. К ним в дополнение шли черные ажурные чулки и замшевые туфельки с высокими узорчатыми язычками и серебряными пряжками, какие обычно носят исполнители главных ролей в пантомимах. Плечи тонкой паутиной окутывала шаль цвета морской волны, взблескивающая стразами.

— Добро пожаловать, инспектор, рада вас видеть. Присаживайтесь. И ваш помощник пускай тоже сядет. — Миссис Молфри постучала по коробочке, покоящейся на ее плоской груди, и коробочка свистнула в ответ. — Как продвигаются дела?

Трой пристроился на старый шезлонг, который покалывал его бедра. Барнаби присел в продавленное, но вполне удобное кресло. Кабби переминался с ноги на ногу.

— Я так понял, мистер Доулиш хотел нам что-то рассказать?

— Мы оба хотели, — уточнила миссис Молфри. — Проблема в том, что я свою часть забыла, так что начинай ты, пончик.

Что ж… — Кабби зарделся, смущенный тем, что к нему так обращаются при посторонних. Мялся и жался, явно мечтая оказаться где-нибудь подальше. Он робел, как ребенок, прячущий за спиной подарок и неуверенный, будет ли тот оценен по достоинству.

— Воссоздать последние часы жизни жертвы — дело чрезвычайно важное, Кабс. Они все делают это. — Миссис Молфри указала большим пальцем за спину в сторону книжных полок. Одна из них целиком была забита белыми и зелеными томами. — И Далглиш, и Уэксфорд[36]. Тот самый, что много пьет. Он…

— Это имеет какое-то отношение к Алану Холлингсворту, мистер Доулиш?

— Да. — Кабби глубоко вдохнул. — Я как раз отворил дверь из кухни в огород, чтобы сорвать немного мяты к отварному картофелю, и тут услышал, как он открывает гараж.

— Когда это было, сэр? — спросил Трой, приготовившись записывать.

— Где-то около семи тридцати. Вечером в понедельник.

— Вы сказали «услышал», мистер Доулиш, — вступил Барнаби. — Значит ли это, что самого мистера Холлингсворта вы не видели?

— Да, не видел. Из-за живой изгороди. Но не могу себе представить, кто бы еще это мог быть.

— И он уехал?

— Точно не скажу. Я сразу вернулся в дом. А Элфрида смотрела телевизор без слухового аппарата и включила его на полную громкость.

— Ясно. Может, вы слышали, как кто-то возвратился?

— Что ж, знаете, думаю, слышал. Клясться не стану, потому что ночью звуки имеют странное свойство как бы перемещаться в пространстве. Никогда не угадаешь, откуда они исходят. Я уже почти заснул, когда услышал шум подъезжающего авто. Почти уверен, что оно остановилось у соседнего дома. И потом до меня донесся хлопок.

— Дверца машины хлопнула?

Кабби заколебался:

— Наверняка не скажу. Звук был… глухой. Думаю, машина уже стояла в гараже. Гараж оставался открытым, потому что он уехал в спешке.

— А не была ли это передняя дверь?

— Не думаю. Впрочем, я, как говорил, уже задремывал, так что не поручусь. А вот кухонная дверь открывается прямо к гаражу, так что, скорее, звук шел оттуда.

— Голосов не слышали?

— Нет.

— А слышали, как закрывались гаражные ворота?

— Это да, точно.

— Почему вы так уверены?

— Потому что они специфически жужжат, как все эти устройства с радарным дистанционным управлением.

— Можете уточнить, когда это происходило, мистер Доулиш? — поинтересовался сержант Трой.

— Попробую. Значит, так. В десять тридцать я обычно моюсь, готовлю себе какао и, пока пью его, некоторое время читаю, затем, помолившись, ложусь в постель. Стало быть, это происходило где-то между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью. Как правило, я быстро засыпаю.

«Оно и понятно», — заключил старший инспектор, обдумывая благостный, безгрешный склад жизни этого милого старика и сравнивая ее с той беспощадной круговертью, которая вот уже много лет, и не упомнишь сколько, увлекает его самого, швыряя безжалостно из стороны в сторону. Стоит ли удивляться, что сам он засыпает с трудом, да и то с помощью парочки таблеток или глотка чего-нибудь сорокаградусного.

— И больше вы не слышали никакого шума возле «Соловушек»? У входной двери?

Последнее было бы слишком большой удачей, и, разумеется, этого не произошло. И все же полученные сведения имели немалую важность. Холлингсворт, который, по всем данным, не покидал дома после исчезновения жены, отлучался на целых три часа, как минимум, в ночь своей смерти.

Это позволяло сузить интервал, в течение которого хозяин «Соловушек» распростился с жизнью, поскольку и речи быть не могло о том, что он подвергся нападению и был убит сразу по возвращении. Он явно беседовал с кем-то, кто предложил и налил ему выпить. Никто не вливал в него виски силой. Вероятно, он сидел и разговаривал с кем-то, кому доверял или кого, по меньшей мере, не имел причин бояться.

Правда, служить доказательством в суде показания мистера Доулиша не могли. Мало ли кто приезжал, уезжал и закрывал ворота гаража? Но пока, за неимением чего-то иного, Барнаби решил верить очевидному. В конце концов, очевидное очень часто оказывается истинным.

Сержант Трой спросил миссис Молфри, готова ли она подтвердить слова мистера Доулиша.

— Увы, нет. Я смотрела по телевизору «Таггерта». У меня, знаете ли, не хватает терпения ждать следующей серии, поэтому Кабби скачивает мне сразу три, чтобы я отвела душу.

Теперь, когда Кабби исполнил свою партию, он был отправлен на кухню. Барнаби целиком переключил свое внимание на миссис Молфри, которая смотрела на него с живейшим интересом. Сегодня ее щеки цветом напоминали розовый рахат-лукум под названием «Турецкий восторг», темные глаза сверкали. У старшего инспектора возникло не слишком комфортное чувство, как будто он вышел на арену в лучах прожекторов, и он решил напомнить ей о беседе в участке:

— Чуть позже сегодня мы собираемся поговорить с вашей парикмахершей. О ее несостоявшемся визите к миссис Холлингсворт. А также с молодой особой, которая у вас убирает.

— С Хизер? Вы найдете ее в муниципальном бунгало позади пивной, — подсказала миссис Молфри. — Вместе с кучей малышей от разных отцов и бойфрендом. Он играет на «харли дэвидсоне».

Трой перестал писать и от изумления раскрыл рот.

— Это такая гитара! — встрял Кабби, выглядывая из кухни.

— Сержант наверняка знает, — осадила его миссис Молфри. — У самого, небось, кровь еще кипит в жилах.

Чайник свистнул и заплевался, и Кабби поспешил скрыться в недрах кухни.

— Пустой он парень, этот ее гитарист, — продолжила миссис Молфри. — Я очень рада, старший инспектор, что вы серьезно отнеслись к исчезновению Симоны. Мои ближайшие соседи считают, что своим визитом в полицию я перешла все границы. Хотя чего от них ждать? Даже если начнется пожар, они скорее сгорят вместе с домом, чем осмелятся привлечь к себе внимание…

Она не упомянула Бренду. Значило ли это, что дочь Брокли вернулась? Или миссис Молфри вообще не знала о ее отсутствии? В любом случае, помня отчаянную просьбу супругов сохранить все в секрете, Барнаби от комментария воздержался.

— Я не могу не думать, что смерть Алана каким-то образом связана с исчезновением его жены. Вы не пробовали двигаться в этом направлении, старший инспектор? Или вы ждете результатов вскрытия?

«Ох уж эти любители детективов, смех да и только!» — подумал Трой, подхватывая блокнот, чуть не слетевший с колена. Он был в полном восторге от чудаковатой старой клячи и смотрел на нее во все глаза. Она казалась ему волшебным персонажем из сказки или забавной пьесы, представляемой для детей на Рождество. Недостает только черного кота и помела на длинной ручке. Трой уже воображал, как будет описывать Элфриду Молфри своей дочке перед сном. Он даже придумал зачин: «Давным-давно в чаще темного леса стоял не пойми какой домишко…»

— Не забудь орехи пекан и тот вкусный мармелад! — крикнула миссис Молфри.

— Один момент, — откликнулся Кабби.

Миссис Молфри протянула руку и пододвинула к себе двухъярусный столик на колесах. Внизу лежало несколько лорнетов с черепаховой и золоченой рукояткой, сигарная коробка с ручками и карандашами, тюбик с клеем, ножницы, писчая бумага, конверты, бутылочка с минеральной водой, чистый стакан и свежий выпуск «Таймс». Там же имелась белая карточка, свернутая на манер бронзовой трехгранной призмы с обозначением должности и фамилии, какие обычно лежат на боку с краешка стола банковских менеджеров. На одной из граней значилось ее полное имя.

— Она напоминает мне, кто я есть, — объяснила миссис Молфри, поймав удивленный взгляд инспектора. — Это так легко забыть, вы не находите?

Появился с тяжелым подносом Кабби. В первую очередь он занялся Элфридой. Откинул закрепленную на петлях верхнюю часть столика, так чтобы та оказалась над ее коленями, накрыл вышитой скатертью-дорожкой, положил рядом парную к дорожке салфетку, поставил чашку с чаем, тарелочку с куском кекса и маленькую серебряную вилку. Затем водрузил хрустальную вазочку, не больше подставки под яйцо, с веточкой аспарагуса и тремя бледно-желтыми бутонами розы.

Следующую четверть часа Трой был озабочен тем, как бы не сломать зубы об исключительно твердые цельные орехи, когда пробовал восхитительную халву. Что касается чая, то после первого же глотка сержант незаметно задвинул свою чашку под шезлонг. Барнаби потихоньку наводил Элфриду и Кабби на разговор о хозяевах «Соловушек», их образе жизни и поведении. Доводилось ли им слышать громкие пререкания, споры?

— Скандалы? — изумилась Элфрида. — Что за бред? Никогда! А ты что скажешь, солнце мое?

— Никогда, — подтвердил Кабби.

— Она когда-нибудь жаловалась, что несчастлива, в разговоре с вами?

— Ни разу. Только на скуку, чего и следовало ожидать. Запертая в этом унылом, безвкусном доме.

— Звучит так, как будто он не мог ей доверять. — Это было сказано вскользь, но с большой долей симпатии и понимания.

Трой еще не встречал женщину, доверие к которой распространялось бы у него дальше ближайшего фонаря. Как, впрочем, и мужчину, если на то пошло. Он не особенно обольщался насчет человеческой породы. И люди, что неудивительно, платили ему той же монетой.

— У меня такое чувство, — сказал Кабби, — что Алану не хватало уверенности. В конце концов, большинство состоящих в браке людей общаются с представителями противоположного пола, но не убегают с ними. — Говоря это, Кабби посмотрел на Элфриду открытым, полным доверия взглядом. Взгляд этот подразумевал, что, появись на садовой дорожке целый выводок галантных кавалеров, сплошь записных красавцев, никто не завоевал бы ее расположения.

К изумлению Барнаби, вместо того чтобы воспринять его слова как хорошую шутку, Элфрида приподняла свою правую лапку, сверкнув потрясающими кольцами, опустила морщинистые, синеватые веки и с непередаваемой грацией чуть-чуть склонила голову в знак полного согласия. Полицейские переглянулись. Трой подмигнул, ему было забавно. Барнаби, весь под впечатлением трогательной сцены, немного помолчал, прежде чем вернуть разговор в нужное ему русло:

— Не говорила ли вам когда-нибудь миссис Холлингсворт, что муж жестоко с ней обращается?

— Кто? Алан? Глупость какая!

— Это невероятно, — подхватил Кабби. — Он ее обожал.

Барнаби отнесся к их уверениям крайне скептически. Слишком часто ему приходилось сталкиваться с тем, что обожающий муж избивал жену до бесчувствия, иногда постоянно. Он перевел разговор на чисто бытовую проблему: не жаловались ли Холлингсворты на перебои с телефонной связью?

— Симона при нас об этом никогда не упоминала.

Некоторое время оба служителя закона с аппетитом поглощали предложенные лакомства. Взгляд Барнаби случайно упал на ноги Кабби в простых кожаных сандалиях. Носки его во многих местах были искусно заштопаны, и старший инспектор не удивился бы, узнав, что это работа Кабби.

Допив свой чай, Барнаби произнес:

— Миссис Молфри, когда мы только пришли, вы сказали, что и вам есть что нам сообщить, но это выскользнуло у вас из памяти. Может, теперь вы вспомнили?

— Боюсь, что нет, старший инспектор. Мне кажется, дело было в каком-то звуке. Неожиданном или неуместном. Или, напротив, ожидаемом, но не возникшем. Я бы на вашем месте не придавала этому особого значения, однако это точно было в день исчезновения Симоны.

— Если вдруг вспомните, позвоните мне, пожалуйста, — попросил Барнаби и, протягивая ей свою карточку, добавил: — Это мой личный номер, вас сразу же соединят.

— Спасибо огромное! — просияла миссис Молфри. — Смею вас уверить, что не стану злоупотреблять вашей любезностью, — добавила она и принялась разглядывать визитку через лорнет.

Трой недоумевал. Зачем создавать себе лишние проблемы? Старая черепаха будет теперь названивать шефу каждые пять минут.

Кабби уже встал, чтобы проводить их, когда послышался подозрительный хруст. Барнаби решил было, что это шалят старческие суставы, но потом обнаружил, что его сержант, сморщившись от боли, потирает челюсть.

Перед уходом старший инспектор обернулся и только теперь заметил висевшую на стене за его спиной большую фотографию, тонированную сепией. За всю свою жизнь подобных созданий он видел мало. Это была девушка лет восемнадцати. Нежная улыбка, совершенные черты. Облако темных кудрей, перехваченных ниткой жемчуга. Огромные мечтательные глаза. Стройная шейка поднималась из тюлевых волн, сколотых тут и там цветками гардении. Маленькие точеные ручки сложены на груди… Портрет окружало несколько театральных афиш.

Между небесным созданием и сморщенной старой леди в глубоком кресле уже не угадывалось никакого, даже отдаленного сходства. И тем не менее Барнаби сразу понял, что это одно лицо. И он задумался, как может миссис Молфри каждый день испытывать себя таким нелестным сравнением.

— Вы, конечно, знаете, кто она? — робко спросил Кабби, когда они снова оказались на дорожке из старого кирпича.

— Боюсь, что нет.

— Элси Романо. — Заметив, что Барнаби по-прежнему в недоумении, объяснил: — Звезда эдвардианского[37] театра. Одна из красивейших женщин своей эпохи…

Замыкавший шествие Трой подмигнул сам себе и покрутил пальцем у виска.

— Любимица «Иви» и «Трокадеро»[38]. И кафе «Англетер». Когда они с Джеком танцевали там после представления, люди забирались на банкетки и даже на столы, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее.

— В самом деле, мистер Доулиш? — только и мог сказать Барнаби, рожденный в 1941 году, через три года после того, как разбомбили кафе «Англетер»[39].

— Теперь вы понимаете, насколько мне повезло. Я простой человек, никогда нигде не был, ничего особенного в жизни не совершил. И вот, практически в конце жизненного пути, я удостоен чести быть рядом… Имею возможность заботиться об этой прелестной… этой восхитительной… — Кабби, вконец растрогавшись, прижал красно-белый платок к мокрым от слез глазам.

Трой, отвернув лицо, проскользнул мимо, чтобы открыть калитку. Плечи его тряслись от смеха.

— Уверен, в более подходящее время Элфрида обязательно показала бы вам свою фотографию с Джеком на ступенях театра «Гейети».

— А этот Джек — он ее муж?

— Господи боже, нет, конечно! — воскликнул Кабби, из вежливости пытаясь скрыть изумление от подобного невежества. — Это Джек Бьюкенен[40].

Следующим у Барнаби был намечен визит к Брокли. И не столько ради того, чтобы узнать, вернулась ли Бренда, сколько потому, что они были другими ближайшими соседями Холлингсвортов в переулке Святого Чеда и благодаря расположению своего дома могли засвидетельствовать правдивость слов Кабби Доулиша. Брокли, которые не спали той ночью и, вне всякого сомнения, высматривали сигнальные огни дочкиной машины, могли даже что-то добавить к его свидетельству.

Барнаби с Троем уже подошли к «Лиственницам», когда к ним опрометью кинулся Перро.

— Сэр, подождите! — крикнул констебль.

— Что такое? Что случилось?

— Мистер Марин велел передать, что она нашлась!

— Кто?

— Как это кто? Миссис Холлингсворт, сэр.

— Я и забыл, какой ты шутник, Обри!

Сердце Барнаби, бешено заколотившееся после марш-броска по переулку вдоль дома и по двору до задней двери, постепенно возвращалось к обычному ритму.

— Прости, — повинился Обри Марин. — Я обожаю драматизировать. Это сильнее меня.

Барнаби рухнул в кресло посреди патио в нескольких футах от недавно перекопанного пятачка земли. Он промокал платком багровое лицо и издавал странные звуки — то ли вздохи, то ли рыдания.

— Ты в порядке, Том?

— Нет, не в порядке. И все по твоей милости.

— Мне следовало бы сказать, что нашлось вполне приемлемое факсимиле миссис X. Ее воспроизведение, так сказать. Хотя «приемлемое» не совсем то слово, как ты увидишь. — Он двинулся к распахнутому настежь французскому окну. — Взгляни на это!

Вся собравшаяся в гостиной команда экспертов и Трой обступили стол, на котором лежал испачканный в земле полиэтиленовый пакет с логотипом супермаркета «Асда» и маленькая полупрозрачная файловая папка-конверт. Не снимая перчаток, Обри отогнул клапан конверта, вынул пинцетом полароидный снимок, размером примерно пять на пять дюймов, и положил на стол. Барнаби наклонился, чтобы лучше рассмотреть.

Та же женщина, что и на свадебной фотографии. Сомнений быть не могло, несмотря на отсутствие косметики. Лицо искажено гримасой отчаяния, губы сжаты так сильно, что от соблазнительного «купидонова лука» не осталось и следа. Кожа сероватая, хотя, подумал Барнаби, в этом, возможно, следует винить слишком яркую вспышку. Обеими руками женщина прижимала к груди выпуск газеты «Ивнинг стэндард» за четверг шестого июня.

Старший инспектор хотел заговорить, но Обри жестом остановил его, сказав:

— Подожди, это еще не все.

Похоже, проникшая под пластик влага все же не лучшим образом сказалась на содержимом папки. Опять-таки пользуясь пинцетом, Обри отогнул левый уголок фотографии. Под нею оказалась еще одна.

На втором снимке потемневшие расширенные глаза выглядели распухшими от слез. На лбу и сразу под челюстью темнели пятна, похожие на синяки. Пальцы, сжимавшие газету, были грязны и тоже с какими-то пятнами. Газета была от седьмого июня.

Самым скверным оказалось последнее, третье фото. На прелестный ротик миссис Холлингсворт невозможно было смотреть без содрогания. Нижняя губа разбита, на подбородке и шее запеклись струйки крови. На правой скуле след сильного удара, правого глаза почти не видно, так он опух. Она больше не казалась испуганной. Просто безучастно сидела, повесив голову. Сдавшаяся, избитая, неспособная сопротивляться. Волосы кое-как обрезаны, местами вроде бы просвечивает кожа, как будто выдран клок. Во рту — комок газеты, блузка на груди разорвана, к бюстгальтеру пришпилена страница «Сан» за субботу от восьмого июня.

— Иисусе… — выдохнул Трой.

Барнаби молча созерцал эту эскалацию страдания, лежавшую перед ним. За долгие годы службы ему, понятное дело, приходилось видеть и кое-что похуже, намного хуже, так что шок, который он испытывал, лишь отчасти был естественным следствием жалости и отвращения. К этим чувствам примешивалось возбуждение, вызванное тем, какой драматический поворот вдруг наметился в деле. Он уже давно принял тот факт, что такого рода возбуждение перед лицом чужих страданий — особенность его натуры, усугубляемая (если не требуемая) его профессией. Старший инспектор давно перестал корить себя за бесчувствие.

— Прямо целая куча дерьма подвалила, босс! — воскликнул сержант Трой, как всегда не лезущий за словом в карман.

Барнаби, в мозгу которого роилось множество новых предположений и догадок, не ответил. Переворачивая снимки пинцетом, он осмотрел обратные стороны, но не обнаружил ничего, кроме влажных пятен.

— А конверты? — спросил инспектор.

— Не помню, чтобы они нам попадались, но мы посмотрим еще.

— Поищите как следует. — Если на клейкой полосе конвертов остались следы слюны, это бы очень помогло следствию. — Выбор обоев не впечатляет.

Обои были полосатые, с умильными изображениями щенков, занятых своим естественным делом. Пускаемые ими струйки изгибались дугами в разных направлениях.

— Такие встречались чуть не повсюду, — согласился Обри. — Несколько лет назад.

— Сможешь заняться моим делом в первую очередь?

— Ладно. — Обри уложил пакет из супермаркета в прозрачный мешок с биркой. — Зачем, как думаешь, он их закопал?

— Может, не вынес их присутствия в доме, — пожал плечами Барнаби.

— Почему же тогда не сжег, не разорвал, не выбросил?

— Возможно, потому, что, если бы после выполнения всех требований его обманули, эти фото стали бы единственным, что он мог бы предъявить полиции.

— Выходит, это похищение с целью вымогательства?

— Похоже на то.

— Как-то подозрительно быстро они всё успели провернуть, — вмешался Трой. — Я не имею в виду сами фотографии. Если ее схватили во вторник, во второй половине дня, то вполне могли сделать первый снимок вечером. Но ведь доставка по почте требовала времени.

— Пожалуй, ты прав.

— Получается, все три фотографии уже были здесь, самое позднее, в понедельник вечером. Могли не поспеть, даже при отправке с пометой «срочно».

— Почтовое ведомство предоставляет в качестве дополнительной услуги доставку в течение суток, — сказал Обри. — Стоит недорого, но нужно заполнить бланк, а я сильно сомневаюсь, чтобы это понравилось нашим ребятам. Хотя ведь всегда можно самолично кинуть письмо в почтовый ящик.

— Рискованно, черт побери, — усомнился сержант Трой.

— Не особенно. Если делать это посреди ночи, когда все спят, — возразил Обри. И, осведомившись, нужны ли еще Барнаби снимки, Марин бережно убрал их обратно в пластиковый конверт.

— Должен признать, это проливает новый свет на рапорт Перро, — произнес Барнаби, покидая дом через то же французское окно. — Неудивительно, что Холлингсворт хотел от него избавиться поскорее.

— И объясняет, почему он так поспешно втащил констебля в дом, а не держал на пороге, — добавил Трой. — Эти ублюдки первым делом грозят убить жертву, если близкие обратятся в полицию. — И он продолжил: — Сказать, что я думаю?

Барнаби издал низкий, хриплый звук. Не тот, каким побуждают к откровенности.

— Я тут поразмыслил, это доказывает, что Холлингсворт сам себя порешил. Заплатил денежки, — видать, за тем он и мотался ночью в понедельник, — а когда вернулся, они связались с ним и известили, что она того, не выдержала. Без нее жить незачем, и он кончает с собой. Что думаете?

Барнаби думал, что пока это в корне противоречит его внутреннему убеждению, но вполне правдоподобно. Не желая принимать во внимание это малоприятное обстоятельство, он успокоил себя мыслью, что, если речь идет о похищении и предстоит поиск бренных останков, удастся получить под это больше людей и денег.

Перро, который снова дежурил возле ворот в переулке, при виде начальства подобрался. Однако на сей раз Трой удовольствовался грубым жестом, соединив большой и указательный пальцы, и брошенным вскользь: «Тупая задница».

Барнаби взглянул на жилище Брокли. Поставив на стекло передние лапки, в окно снова выглядывал пудель. Позади собаки маячила Айрис, бледная и неподвижная. Хотя лицо ее обращено было вовне, взгляд, настороженный и непонимающий, как будто принадлежал незрячей. Она выглядела растерянной и словно бы съежившейся.

Было почти семь, и старший инспектор почувствовал сильное отторжение при мысли, что должен добавить еще толику горя в копилку без того богатого несчастьями дня. Пусть кто-нибудь другой пойдет и поговорит с Брокли. С него на сегодня довольно.

— Констебль!

— Сэр? — Перро, стоявший по стойке смирно, подтянулся еще больше.

— Любую почту, адресованную в «Соловушки», — мне на стол. Немедленно.

— Лично доставлю, старший инспектор. У меня мотоцикл.

— Не переусердствуйте, Перро.

— Слушаюсь, сэр!

Колин Перро смотрел вслед двум удаляющимся полицейским, и плечи его слегка расслабились. Сначала он прогуливался взад-вперед перед домом, затем позволил себе войти в черные с позолотой ворота и расхаживать по гравийной дорожке. Постоял немного на ступенях перед входом. Чтобы люди знали, что полиция бдит.

Правда, зрителей почти не осталось, и мало кто провожал взглядами отъезжающий микроавтобус экспертов. Перро взглянул на часы: семь тридцать. Тогда все понятно. Экспертам трудно конкурировать с очередной серией «Жителей Ист-Энда».

Перро вздохнул и подумал, не принести ли ему из патио к парадному входу стул и не присесть ли, раз уж за ним не надзирает никто из начальства. Он был на ногах уже девять часов, ноги и поясница болели нещадно.

Тем не менее переработка его устраивала. Через месяц у сына день рождения, Робби давно хотел горный велосипед. Мальчик уже смирился с мыслью, что байк будет не новый, как и многое из подаренного детям. Папа приведет велик в порядок, и тот будет выглядеть не хуже. Но как приятно было бы удивить паренька, купив ему новый велосипед…

Перро обогнул дом, направляясь на задворки. В конце концов, и за ними нужно приглядывать. Может, даже еще внимательнее, поскольку те не на виду.

Сад был неподвижен и тих. Деревья и кустарники купались в лимонных лучах закатного солнца. Слышалось лишь жужжание пчел, копошащихся в дремотно полураскрытых цветах, плеск лягушек в пруду да ленивая перебранка собаки с лисом где-то на краю поля.

Перро присел на синий, в ромашках гамак и смаковал тишину. Дышал он медленно и глубоко, наслаждаясь пряными, мускусными ароматами. Казалось невероятным, что совсем недавно здесь копошилась тьма людей, мужчин и женщин, извлекающих из сладко пахнущей земли безобразные свидетельства человеческой жестокости.

В этом теплом и мягком воздухе раны, нанесенные самолюбию Перро, потихоньку затягивались. Он очень близко к сердцу принял неприкрытое пренебрежение, с которым старший инспектор разговаривал с ним в Каустоне. Но сильнее обиды и стыда, что не смог действовать оперативно и смело, было чувство страха. Констебля теперь постоянно преследовали слова о том, что он «напрочь отстал от жизни там, в своей глуши».

Перро был человек деревенский. Вырви его из здешней почвы — и он зачахнет, умрет. Не взаправду, конечно. Трикси наверняка назвала бы его дурачком за подобные мысли. Когда он делился с ней своими тревогами, она уверяла его, что все будет хорошо, пока они вместе.

На самом деле все не так просто. Место меняет человека. Бывая на курсах переподготовки, он многое повидал. И эти копы из небольших городков, они… Эта их манера говорить между собой, их отношение к людям… Этот цинизм. Они разговаривали так, будто только и делали, что воевали. Постоянно толковали о «зачистках». Перро в их компании чувствовал себя совсем чужим.

Он даже не пытался рассказывать им о своей работе, заранее чувствуя презрение, с которым будут восприняты его слова. Никого не интересовали три деревушки, находившиеся на его попечении. Плевать они хотели на задиристых мальчишек, включая его собственного, которые гурьбой вырывались в три тридцать из дверей новенькой начальной школы с пластилиновыми и бумажными моделями самолетиков или еще не просохшими от красок рисунками. Или на то, с каким нетерпением ждали его стука в дверь одинокие старики. Какой смысл было там рассказывать, как в свободное от дежурства время он судил местные футбольные матчи или соревнования в клубе юных велосипедистов?

Нет слов, в его работе было много неприятного. Кражи со взломом, случаи избиения детей (о них становилось известно быстро, и деревенское сообщество разбиралось с ними безотлагательно), пьяные драки, нездоровые отношения в семье. Но не было ничего такого, что требовало бы зачисток.

Однако Перро категорически не согласился бы с тем, кто назвал бы его будничную работу бесполезной. Тем более этот зловредный сквернослов и подхалим, рыжий сержант из городского полицейского участка.

Когда Перро рассказал своей Трикси о том, как подставил его этот ублюдок, она сначала даже не поверила. Пыталась убедить мужа, что тот просто неправильно понял сержанта Троя. Говорила, что ни один коллега не способен на подобную низость. Тут-то Перро и объявил ей, что, если его переведут в Каустон, он уйдет из полиции.

Он откинулся в гамаке, закрыл глаза и постарался выкинуть все эти мысли из головы. Зачем пугаться заранее? Очень может быть, что старший инспектор и забыл уже о своих словах. А если он, Перро, отныне проявит себя как энергичный и решительный помощник, то начальство и не вспомнит о его промахах. Именно на это и нужно себя настроить.

Перро вытянулся в полный рост, подложил под голову подушечку и следующие четверть часа провел в созерцании тихо раскачивающегося клематиса, китайских ваз и жаровни для барбекю. По небу пролегли лиловые и золотые полосы. Близились сумерки.

«Вот было бы здорово, — сонно подумал Перро, уже почти не слыша плюхавшихся в прудик лягушек, — исключительно хорошо… обнаружить верный для раскрытия дела ключ… а еще лучше — застичь кого-то… кого-то совершенно неожиданного… поймать за руку… и чтобы это привело к успеху… к выводу… мы поражены… все мы… прекрасная работа, констебль… теперь и речи нет…»

И Перро заснул крепким сном.

Глава шестая

Одно дело — исчезновение женщины, которая, похоже, сбежала от мужа, и последовавшая за этим кончина ее супруга, возможно в порыве отчаяния наложившего на себя руки. И совершенно иное — похищение с целью выкупа и жестокое обращение с похищенным. К двум часам следующего дня расследование по делу Симоны Холлингсворт уже шло полным ходом.

Правда, людей под него старшему инспектору выделили меньше, чем хотелось бы, но в этом ничего нового не было. Каждый получил конкретное задание и приступил к его выполнению. Полицейским предстояло опросить каждого жителя Фосетт-Грина о покойном и его пропавшей жене в надежде составить картину их супружеских отношений и семейного уклада.

Полиция надеялась найти кого-нибудь, кто вместе с Симоной ехал в тот день до рыночной площади и, может статься, видел, что она делала, сойдя с автобуса, а еще лучше — того, кто, возможно, говорил с ней по дороге.

Кроме того, Барнаби разослал факс риелторским агентствам в радиусе десяти миль от Каустона с целью выявить все объекты недвижимости, сданные внаем за последние два месяца, включая лавки, офисы и склады. Он также затребовал адреса всех пустующих помещений. Ему представлялось маловероятным, что похититель явился в агентство, назвал свое настоящее имя, поставил его под контрактом и выписал чек, но нельзя было упускать из виду ни одной возможности. В конце концов, Симону куда-то ведь должны были увезти.

В команду включили и сержанта Брирли, выбранную Барнаби специально для контактов с четой Брокли. Она была умна, тактична и способна подметить такое, что ускользнуло бы от более прямолинейного дознавателя.

Три человека оставались в полицейском участке для сбора сведений о прошлом Алана и Симоны, и для начала они должны были выйти на след предыдущих супругов их обоих. Некоторую надежду внушала скверная репутация первого мужа Симоны. Уж не был ли он как-то связан с малопочтенным, как показалось Эвис, клубом в Сохо, где работала Симона?

Первым побуждением инспектора было немедленно приказать, чтобы в участок доставили для допроса Паттерсона. Похищение с целью выкупа миссис Холлингсворт, несомненно, сулило Грею сладкую месть. Оно не только в известной степени возместило бы финансовые потери, вызванные кражей его трудов, но и доставило бы моральное удовлетворение: человек, так нагло обманувший его, несколько дней обливался холодным потом от ужаса, пытаясь забыться в пьяном угаре. Месть, как известно, блюдо, которое лучше подавать холодным.

Однако по зрелом размышлении Барнаби решил отложить допрос бывшего коллеги Холлингсворта до того момента, когда получит из лаборатории заключение по отпечаткам пальцев. Экспертизу обещали представить во второй половине дня, а пока старший инспектор намеревался переговорить с банковским менеджером «Пенстемона» Фредди Блейкли. Барнаби надеялся прояснить для себя финансовое положение фирмы и узнать, как были изысканы деньги для выкупа.

В ходе предварительного слушания дела о смерти Алана Холлингсворта суд признал необходимым расследовать ее обстоятельства. Тело было опознано Тедом Бёрбейджем. Адвокат и поверенный в делах Джилл Гэмбл дала телефон и адрес брата покойного, и полиция Абердина уже направила к нему своего человека.

Отчет о вскрытии мало что добавил к телефонному разговору старшего инспектора с Джорджем Буллардом. Просматривая заключение, Барнаби почувствовал, что ему трудно сосредоточиться, и отрядил своего миньона за дозой кофеина:

— Только не то выдохшееся пойло, которым нас здесь потчуют со времен… — Барнаби отвлекся. Стоя у окна, он заметил посыльного из отдела судебно-медицинской экспертизы, который пересекал двор, направляясь к зданию участка.

— Со времен непорочного зачатия?

— Что?

— «Я влюбился в первый раз», — прокаркал строчку из популярной песни сержант Трой. Музыкальности в нем не было ни на грош.

— Свежезаваренный!

К тому времени, когда Трой появился с двумя стаканчиками бархатно мягкого бразильского напитка, Барнаби уже с головой ушел в изучение результатов осмотра места преступления, вышелушивая данные, которые могли иметь хоть какое-то отношение к делу. Отчеты касались дома со всем его содержимым и зарытых в землю фотографий. Заключений относительно того, что эксперты обнаружили в саду, гараже, машине, на одежде, следовало ожидать в ближайшие несколько дней, по мере готовности.

Среди отпечатков пальцев, найденных в доме, естественно, оказались неизвестные. Многие, надо думать, принадлежали Симоне. Какие-то — Перро и викарию. На клавиатуре компьютера, дисплей которого зафиксировал последнее «прости» Алана, сохранились лишь его «пальчики».

Барнаби это не слишком обескуражило, потому что вывести послание на экран можно было и другими способами. Например, загрузить с гибкого диска. Набрать на другой клавиатуре — их в комнате имелась еще пара. Или затянуть клавиатуру тонкой пленкой, какие используют в магазинах, чтобы не пачкались клавиши кассы.

Исследование пластиковой папки-конверта и фотографий Симоны выявило крохотные вмятины в правых уголках полароидных снимков. А значит, пинцетом пользовались не только эксперты. Единственные отпечатки на фото принадлежали Алану. Как и на стакане, который валялся на коврике у камина.

Как и предполагал Барнаби, на стенках емкости эксперты обнаружили следы галоперидола. Кто-то всыпал лекарство прямо в стакан (в бутылке препарата не содержалось), плеснул туда виски и дал выпить жертве. И все это — не оставив ни единого отпечатка.

Но как убийца ухитрился всыпать порошок незаметно для жертвы? Одним ловким движением руки, попросту отвернувшись или улучив момент, когда отвернется Холлингсворт? Либо все было проделано без спешки и суеты в соседней комнате, а уже затем поднос со стаканом подсунули убитому?

Или так: убийца мог стереть все отпечатки, когда Холлингсворт потерял сознание, а затем прижать к стеклу его пальцы. Но это совсем не так просто, как может показаться. Почти всегда одержимый желанием проделать все наилучшим образом, злоумышленник с излишней силой прижимает пальцы жертвы, и отпечатки в итоге получаются неестественно четкими.

Барнаби прикрыл глаза и попробовал представить, будто находится в гостиной «Соловушек» поздним вечером понедельника. Он нередко проделывал подобные эксперименты, и почти всегда успешно. Живое, но не слишком оригинальное воображение уберегало его от невероятных сценариев, какие вообразил бы человек более творческий.

Вот она, эта комната. Здесь очень душно, воздух затхлый и спертый. Шторы задернуты. Приехал Алан. (Барнаби явственно услышал, как хлопнула дверца машины.) Холлингсворт только что заплатил выкуп. Что ему сказали? Скормили самую старую из всех бородатых баек, должно быть. Когда вернешься, она уже будет ждать тебя дома. Если так, он, вероятно, заметался по всем комнатам, взбегая наверх и чуть не кубарем скатываясь вниз, рывком отворяя двери и выкликая: «Симона! Ты где? Симона!»

Да уж, бедняге не позавидуешь…

Но что, если дом уже не был пуст? Что, если убийца уже прибыл на место? Или он (а может, она?) проник в коттедж тайком, без ведома Холлингсворта? Последнее предположение Барнаби отмел как крайне сомнительное. Если это был некто, кого Холлингсворт знал и с кем был готов вместе выпить, тайное проникновение не имело смысла.

Соблазнительно было связать похищение и смерть Холлингсворта, как бы парадоксально это ни выглядело на первый взгляд. В конце концов, зачем убивать курицу, которая только что снесла довольно-таки весомое, попросту говоря, золотое яйцо? И от которой можно было бы добиться еще.

Одна из наиболее явных причин состояла в том, что Холлингсворт стал опасен. Вдруг, вместо того чтобы сразу уехать, оставив деньги в указанном месте, он слонялся поблизости в надежде выследить того, кто их заберет? Возможно, даже пытался следовать за вымогателем. При таком раскладе жизнь его и гроша ломаного не стоила. В особенности если, как подсказывал Барнаби инстинкт, с Симоной к тому времени было покончено.

Толстые пальцы инспектора проворно перелистывали страницы отчета. Барнаби отметил, что дверной замок никто не ломал. Тело Холлингсворта обнаружено в запертом доме, а следовательно, либо у кого-то был ключ от коттеджа, либо этот кто-то постучал и его впустили.

Ключ имелся у Грея Паттерсона. Однако он его выбросил, если ему верить, но это он так говорит, не правда ли? Хотя, если так оно и было, разве Холлингсворт не мог под давлением обстоятельств впустить человека, которого жестоко обманул? Положим, Паттерсон объявился на пороге с байкой о том, что случайно видел Симону, в автобусе, например, или в кафе? В другой ситуации подобная выдумка не выдержала бы никакой критики, но Алан был явно не в состоянии мыслить критически. Люди в отчаянии хватаются за соломинку.

Нельзя забывать и о ключе Симоны. Предположительно, он находился в ее сумочке, когда она садилась на каустонский автобус, а после вполне мог оказаться в руках у темных людишек.

Барнаби поддернул влажную от пота манжету рубашки. Час дня. Все эти размышления, скорее прочищающие мозги, чем по-настоящему плодотворные, прилично затянулись. Барнаби прихватил с собой помятый пиджак из коричневого хлопка и направился в столовую полицейского участка, чтобы перекусить перед визитом в Национальный Вестминстерский банк.

Угрюмо памятуя о проблемах с лишним весом, старший инспектор ограничился салатом из тертой моркови, изюма и миндаля с ломтиком лимона и двумя кусочками копченой индейки. «Если жара чем и хороша, — подумал он, выжимая на салат сок из лимона, — так это тем, что отбивает аппетит».

Тут и объявился полицейский кот по имени Крейг. Его, можно сказать, навязал участку сменивший место жительства телефонист, выдав за великого ловца мышей. Однако Крейг ловко уклонялся от обременительных обязанностей, а все внимание свое сосредоточил на столовой. Здесь, несмотря на постоянные подачки легковерных едоков и увеличение веса вдвое за первую же неделю, ему до сих пор удавалось поддерживать иллюзию, будто он еле жив и зверски голоден. Актер из него получился бы замечательный.

— Уходи, — проворчал старший инспектор, — ты, гнусный маленький попрошайка.

Крейг прищурился и смерил его настырным, требовательным взглядом, каким коты смотрят, когда мгновенно не получают желаемого. Вся его приплюснутая мордашка выражала недоверие. Он подождал немного, но, видя, что еду не подносят, мяукнул. Собственно, это было не мяуканье, а жалкий писк существа, вконец измученного голодом и жаждой.

Понимая, что его дурачат, Барнаби стал мрачно отрезать для кота кусочек индейки, но тут появился его подручный с тяжело нагруженным подносом и стал устраиваться напротив.

— По понедельникам здесь меню всегда скудное, так ведь, шеф? — произнес Трой, втыкая вилку в толстую, аппетитную сосиску, брызнувшую соком. — Там, на кухне, они, похоже, еще не раскачались.

Кроме сосисок на его тарелке уместилась горка картошки фри (высокая, того и гляди свалится), два поджаренных яйца, оранжевое озерцо тушенных в томате бобов, грибы и несколько кусков кровяной колбасы.

— Ты не мог бы пересесть куда-нибудь со всем этим?

— Не понял? — Трой всегда очень остро реагировал на пренебрежение, реальное или воображаемое. Но сейчас, когда его действительно задели, он словно не мог поверить своим ушам. Выражение лица его стало точь-в-точь как у оскорбленного кота Крейга. И вправду обиженный, он взял свой поднос и завертел головой, топчась на месте.

— Тут садись, — буркнул Барнаби, указывая на стул за своей спиной.

— Как скажете, сэр. — По тону его было понятно, что Трой дистанцировался от шефа не только в физическом смысле.

Барнаби едва не улыбнулся, хотя может ли улыбаться человек, у которого под носом наструганные овощи, а у ног — кот с выкрутасами?

За его спиной звяканье металла о металл достигло крещендо. Казалось, там разыгрывается завершающая сцена из «Гамлета». Далее последовала сытая пауза, финальная дробь складываемых ножей и вилок, затем тихий скрип — свидетельство того, что тарелку подчистили корочкой хлеба.

— Все, — проскрежетал Барнаби, — пошли.

— Я еще не съел кровяную колбасу.

— Кровяная колбаса для слабаков, сержант.

Национальный Вестминстерский банк находился на Хай-стрит, в двух шагах от участка. Потихоньку приходя в себя от последнего, самого немилосердного из всех укола, Трой последовал за начальником через пышущую жаром парковку и за главные ворота. Тут же они погрузились в смрад выхлопных газов, приправленный вонью пережаренного лука и горелого жира, которые распространяла стоящая неподалеку тележка с хот-догами.

Трой печатал шаг, красуясь и всем видом отстаивая свою брутальность. «Это я-то слабак?! Ну и наглец! Удар под дых, вот это что такое!» Если бы не оскорбительный тон, это было бы просто смешно. Обозвать слабаком его, такого мужественного и неотразимого, что любая смазливая мордашка в радиусе двадцати шагов тает при виде него. Мускулистый, симпатичный, такой умелец по женской части, что в участке ребята прозвали его Макси. Даже десятой кружке «лагера с черным» не свалить его с ног. И он счастливый отец. Правда, отец девочки, но у него еще куча времени, чтобы это исправить. Зависть гложет старого секача, вот и все!..

Они остановились у пешеходного перехода. Раскаленные плиты мостовой прожигали насквозь синтетические подошвы зеркально сверкавших мокасин Троя, черных с кисточками. К ним направился пожилой человек, сэндвичем зажатый между картонок с библейскими цитатами. Трой неодобрительно следил за его приближением. Мужчина, без сомнения одержимый докучливым желанием всем и каждому рассказывать, как осознал свою греховность и пришел к Господу, что нередко свойственно чересчур религиозным людям, сказал ему со слащавой улыбкой:

— Иисус любит тебя.

— Иисус любит всех, братец, — отбрил Трой, отлично подкованный в том, как распознать субъектов с неустойчивой психикой. — Не воображай, будто ты какой-то особенный.

В банке работал кондиционер, и это было блаженство. Барнаби, обливавшийся потом при каждом шаге, почувствовал, как рубашка постепенно высыхает и отлепляется от кожи.

Фредди Блейкли не заставил их ждать. Гостям были предложены два чрезвычайно неудобных на вид стула. Каркас их состоял из гнутых хромированных трубок, а спинки и сиденья — из хитроумно переплетенных полосок кожи. Казалось, они предназначены для каких-то особенно неприятных медицинских процедур или для воплощения в жизнь дерзких сексуальных фантазий.

Барнаби передал банковскому менеджеру судебное предписание. Блейкли не стал отмахиваться от документа или проглядывать его вскользь, как обычно делают. С видом величайшей серьезности он уселся за огромный, сработанный из тика стол и явно приготовился уделить изучению бумаги столько времени, сколько потребуется, чтобы уловить каждый оттенок смысла и высмотреть любую попытку надувательства.

Барнаби с любопытством наблюдал за этим представлением, в то же время пытаясь ухватить все особенности внешности и поведения сидевшего перед ним человека. После тридцати лет службы он проделывал это почти бессознательно и без малейших усилий. Сегодня его наблюдения оказались особенно результативными. Контраст между идеальным порядком на столе, подчеркнуто церемонной манерой общения и наружностью был просто разительным. Если коротко, Фредди Блейкли выглядел как гангстер.

Невысокий, квадратный, с крутыми, мускулистыми плечами. Губы мясистые, но красивой формы, чувственные. Кожа грубая, бледная, как у человека, мало бывающего на воздухе. Несмотря на тщательное бритье, его припудренный тальком подбородок отливал стальной синевой. Костюм черный, в широкую бледно-белую, как снятое молоко, полоску. Атласный галстук расшит золотыми павлинами, а из нагрудного кармана выглядывает изумрудный шелковый платочек с узором «пейсли».

В надежде разделить удовольствие от столь примечательного зрелища Барнаби оглянулся на Троя, но тот немедленно отвел взгляд и уставился в окно.

Блейкли аккуратно сложил пополам предписание, придавил его девственно чистым пресс-папье и, кажется, собрался заговорить. Барнаби уже приготовился услышать гремучие неаполитанские раскаты голоса, каким делают предложение, от которого нельзя отказаться. Но его ожидало разочарование.

— Жуткое дело! — Благословенный выговор «ближних графств»[41], словно просеянный сквозь теннисную ракетку. Улыбка исполнена пустой, дипломатической учтивости. — Жуткое, — повторил мистер Блейкли и взглянул на полицейских с отвращением, словно, вторгшись под освященные традицией своды его почтенного учреждения, они принесли с собой пренеприятный запах. В каком-то смысле он был прав, ибо что может быть неприятнее смрада смерти? — Так чем я могу вам помочь? — И мистер Блейкли поднес к широкой, с пучками волос ноздре свой вызывающе яркий mouchoir[42].

Барнаби счел разумным подбираться к ужасной сути дела обходными путями и для начала осведомился о состоянии дел компании Алана Холлингсворта.

Мистер Блейкли ответил в самых общих чертах. Перед ним лежала аккуратная стопочка листов формата А4 с ровными колонками цифр, с которыми, впрочем, он почти не сверялся. С его слов выходило, что «Пенстемон», хоть и не располагал большими резервами, вполне уверенно держался на плаву. В отличие от большинства деловых клиентов банка, компания имела положительный баланс. На личном счете Алана Холлингсворта средства также водились, хотя и не всегда. Выдав эти крохи информации, мистер Блейкли замкнул уста. Видимо, на этом поток добровольно выданных сведений иссяк.

Первый же конкретный вопрос, про ссору Холлингсворта и Паттерсона, был встречен в штыки:

— Вы действительно хотите, чтобы я комментировал историю, о которой почти ничего не знаю?!

— Полагаю, причиной всему была срочная необходимость получить крупную сумму наличными. Холлингсворт просил ссуду у банка?

— Да.

— И вы отказали?

— Отказал. Бизнес у него небольшой. Я не посчитал его надежным обеспечением для такой суммы.

— Известно ли вам, обращался ли он за деньгами куда-то еще?

— Понятия не имею. — Надменный изгиб пухлых губ подсказывал, что это «куда-то еще» для него могло означать лишь учреждения несравненно более низкого статуса.

— Можете ли вы назвать дату, когда он тем не менее получил желаемую сумму?

Барнаби вручили два скрепленных листка. Он сразу увидел платеж, произведенный «Пателлусом». Двести тысяч фунтов, переведенных восемнадцатого марта.

— Странно, что сумма такого размера не была помещена на депозитный счет. Ведь у Холлингсворта он имеется?

— Имеется. Обычно так и делают. Но как вы сейчас убедитесь, деньги у нас надолго не задержались, — с этими словами мистер Блейкли передал Барнаби третий листок.

— Да, действительно. — Деньги пролежали в банке всего четыре дня — минимальный срок, полагающийся для подтверждения всех документов. — Он и в самом деле испытывал неотложную нужду в деньгах. Вы случайно не знаете, на чье имя был выписан чек?

— Я так и думал, что вам понадобится эта информация. — И мистер Блейкли отдал должное собственной проницательности, самодовольно выпятив губы. Он заглянул в блокнот. — Это некто Ф. Л. Комински.

— Полагаю, я не смею даже надеяться… — Барнаби не сомневался, что название банка получателя тоже отыщется в блокноте, но ради дела всегда был готов подыграть чужим странностям и тщеславию. Этим он существенно отличался от Троя, готового без конца потакать собственным иллюзиям и самообольщению, но не прощавшего чужих слабостей.

— Их перевели в «Куттс», в их кенсингтонский филиал.

— Благодарю, мистер Блейкли. — Теперь Барнаби пробегал глазами колонку вложений под высокий процент. Для владельца процветающей фирмы сумма на счете оказалась весьма скромной. Он указал на это менеджеру.

— Верно, — согласился мистер Блейкли. — Он очень много тратил.

Вспоминая обстановку в доме Холлингсвортов и гардероб Симоны, Барнаби не мог с ним не согласиться и объявил:

— Теперь я вынужден перейти к безрадостному настоящему.

Банковский менеджер тут же признал серьезность момента, затолкав поглубже в карман игривый зеленый платочек.

— Нам известно, — продолжал старший инспектор, — что незадолго перед смертью Холлингсворт снова пытался раздобыть солидную сумму денег.

— В самом деле?

— Фактически я убежден, что в воскресенье девятого июня, в первой половине дня, он обсуждал это с вами по телефону.

— Боже правый… — Блейкли явно был обескуражен. Он определенно предпочитал, чтобы вся информация находилась в его руках. — Не иначе как вы волшебник. Или по каким-то причинам его телефон стоял на прослушке?

— Нет, но ваш разговор слышали.

— Понимаю. Знаете, объяснение вышло довольно неловким… — Маниакальный аккуратист, мистер Блейкли стал выравнивать ручки у себя на столе, после чего неловко замолк.

— Как я понимаю, мистер Холлингсворт был сам не свой.

— Не то слово. Он звонил и за несколько дней до этого.

— Точную дату назвать можете, мистер Блейкли?

— Да, могу. — Менеджер придвинул к себе большой настольный календарь, раскрыл и разгладил и без того гладкую страницу. — Я это запомнил, поскольку клиент, который явился просить о предоставлении ссуды, пожаловался, что его заставили ждать.

Сержант Трой восхитился строгим порядком на рабочем столе мистера Блейкли и торопливо перевернул страницу собственного блокнота.

— Ну вот: девять тридцать в пятницу седьмого июня. Он сказал, что ему нужно пятьдесят тысяч фунтов, причем очень срочно. Хотя выдачу такой суммы, в отличие от предыдущей, вполне можно было обсуждать, мне все равно требовалось время, чтобы заново оценить положение дел «Пенстемона». Я сказал, что это займет пару дней и ему придется лично приехать для переговоров.

— И как он отреагировал?

— Вспылил. Дело дошло чуть ли не до оскорблений. — Матово-бледные щеки мистера Блейкли тронул легкий румянец. — Он стал спрашивать, сколько времени может занять вся процедура, и впал в отчаяние, когда я объяснил, что в таких вещах нельзя спешить. Должен признаться, его реакция очень меня насторожила, хотя, возможно, вам, старший инспектор, покажется, что я попросту бессердечен.

Барнаби изобразил слабый жест несогласия с подобной интерпретацией.

— Вы же понимаете, когда речь идет о деньгах, следует полагаться не на сердце, а на ум. Но чем спокойнее я держался, тем сильнее он вскипал. В тот день он звонил еще несколько раз, в таком же возбуждении. Наконец я поневоле велел секретарю отвечать, будто меня нет на месте. Я сделал все, что полагалось в тот день, и, поскольку на выходные собирался уехать, из офиса ушел раньше обычного. Мы с женой отправились на свадьбу в Суррей и там заночевали. Когда в воскресенье около одиннадцати утра мы вернулись домой, на автоответчике была чуть не дюжина сообщений от Холлингсворта. Я ему сразу же перезвонил.

— Вероятно, именно об этом звонке мы и слышали.

— Да. Я уверил его, что делаю все возможное для того, чтобы ускорить получение денег. Судя по всему, он был в бешенстве оттого, что я посмел покинуть банк, прежде чем все закончу. — Мистер Блейкли фыркнул с таким возмущением, что на миг его волосатые ноздри сжались. — Он был в истерике, и я, нажав на все кнопки, добился оформления суммы к раннему утру следующего дня. И тогда, вы не поверите, он отказался приехать за деньгами! Сказал, что слишком болен и не может вести машину. Судя по голосу, так оно и было.

— Как вы поступили тогда, мистер Блейкли?

— Сложил в чемоданчик деньги — сплошь мелкие купюры, как он просил, что мне особенно не понравилось, — и покатил к нему в Фосетт-Грин. Все против правил.

— Как выглядел мистер Холлингсворт?

— Очень плохо. Я с трудом его узнал. — Мистер Блейкли приметил, что листки в стопке чуть разошлись, старательно выровнял их края и добавил: — К тому же он был нетрезв, хотя это я понял, еще беседуя с ним по телефону.

— За все время вашего общения сказал ли он вам хоть раз, зачем ему нужны деньги?

— Нет.

— И вы не спрашивали?

— С нашей точки зрения, это не было важно. Если бы нам потребовалось вернуть свои деньги, его бизнес с лихвой перекрыл бы выданный заем.

— Но, возможно, вам самому стало любопытно. Возникли у вас какие-то идеи по этому поводу?

— Не хотелось бы показаться мелодраматичным, — изрек мистер Блейкли, живое воплощение мелодрамы в этом своем наряде а-ля Джим Кэгни[43], — но я действительно задался вопросом, уж не шантажируют ли его. Сложно, разумеется, допустить такое о человеке своего крута.

— О чем шел разговор во время вашего последнего визита?

— Не было никакого разговора. Он буквально вырвал чемоданчик у меня из рук и выставил за дверь.

— Связывался ли он с вами после этого?

Мистер Блейкли покачал головой:

— Нет. Следующий звонок был уже из «Пенстемона». С известием о его кончине.

— Имеете ли вы представление о том, что теперь станется с компанией?

— Ни малейшего. Но я надеюсь на следующей неделе встретиться с мистером Бёрбейджем.

— А миссис Холлингсворт, сэр? Она имела счет в вашем банке? Или, может, счет был у них общий?

— Ничего подобного. Тем не менее я написал ей, чтобы принести свои соболезнования и предложить любую поддержку и помощь, если возникнет необходимость.

«Какая уж тут поддержка, — думал Трой, лихорадочно терзая ручку, в которой кончились чернила, и пытаясь выдернуть из кармана запасную. — Все, что бедной телке теперь может потребоваться, это хорошо вооруженный отряд быстрого реагирования, вышибающий двери погреба, где она сейчас сидит, если еще жива».

— Боюсь, этой леди сейчас нет в «Соловушках», — осведомил Барнаби. — Она исчезла из дома неделю назад.

— Да… Еще одна драма, — вздохнул мистер Блейкли, всем своим видом показывая, что умывает руки. — Вы полагаете, эти два события как-то связаны?

— Расследование в самой начальной стадии. Сейчас трудно сказать.

— Боже мой, я спросил просто так. В принципе, мне это знать ни к чему. — Мистер Блейкли с обиженным видом приподнял край острой, как самурайский меч, манжеты и взглянул на претенциозно дорогие наручные часы: — У меня назначена встреча на…

— Буквально еще пару вопросов, — взмолился Барнаби, противясь перемещению из комфортной прохлады в невыносимую уличную жару и заранее жалея себя. — У мистера Холлингсворта есть депозитарная ячейка в вашем банке?

— Нет.

— Может, вы в курсе, есть ли у него где-то другие счета? В офшорной зоне или за границей?

— Лично мне ничего о подобных его счетах не известно. А даже если бы и было известно, то, как вам следовало бы знать, инспектор, предоставление подобной информации не предусматривается Законом о доказательственной системе банковских учетных книг.

Старший инспектор отомстил за этот маленький укол вполне достойно, предупредив, что, поскольку мистер Блейкли наведывался в коттедж «Соловушки», ему придется оставить полиции отпечатки своих пальцев, дабы его могли исключить из списка подозреваемых. Когда он это произнес, ему показалось, что мистер Блейкли вот-вот лишится чувств.

— Законченный квир это тип, — резюмировал Барнаби, когда расплавленный асфальт снова стал липнуть к подошвам туфель. Убежденный, что простенькое «гей» в современном языке прочно утвердило себя как синоним понятия «гомосексуалист», Барнаби употребил слово «квир» в его изначальном, традиционном смысле — «чудак».

— Вы думаете? — живо откликнулся Трой. Он не забыл обиды, но перестал дуться, потому что не выносил одиночества. — То-то я подумал, что эта его тряпица для вытирания соплей чуток того…

Некоторое время они шли молча, Трой припоминал весь ход беседы, а Барнаби мечтал о глотке чего-нибудь холодненького.

— Считаете, Паттерсон в этом как-то замешан?

— Не удивлюсь.

— Хотите его потрясти?

— Очень.

На них снова надвигался спаситель человеческих душ в латах из картона.

— Они никогда не сдаются, верно? — сказал Трой.

— Не отталкивай его, — посоветовал Барнаби. — Возможно, ты упускаешь свой единственный шанс постричься в монахи.

— Да где уж! Я обречен. Сегодня мне суждено поджариваться за грехи до самой ночи.

Когда Барнаби вернулся в участок, его сотрудник как раз беседовал с шофером каустонского автобуса. Старший инспектор сел в сторонке и, не пытаясь вмешаться, сделал знак продолжать.

— Да, я ее помню, — сказал шофер, посмотрев на фото.

— Вы уверены, мистер Като? Прошла неделя, и у вас за это время сменилась чертова пропасть пассажиров.

— Это верно. Но круговые маршруты в рыночные дни, они ведь особые. Видишь одни и те же лица из недели в неделю. Старики и молодые пары с детишками. Эту я запомнил, потому что она в первый раз ко мне села. Плюс к тому — конфетка.

— Как была одета?

— Платье в цветочек и жакетка под цвет платья.

— Она была одна, как вам показалось?

— Точно не скажу. Я ее приметил в очереди при посадке.

— Не видели, с кем рядом она сидела?

— Не могу сказать, приятель.

— Куда она направлялась?

— В Каустон. Взяла билет в одну сторону, и это было необычно. Люди всегда берут обратный, так гораздо выгоднее.

— И вышла?

— За Большими Воротами. Там всего две остановки, вторая — на площади у почты.

— Заметили, в какую сторону пошла?

— Извините, нет. Я как раз помогал спустить инвалидное кресло.

Барнаби не задал никаких вопросов. Шофер подписал показания и был отпущен. Несмотря на скудость информации, Барнаби остался доволен. Принимая во внимание обилие пассажиров в автобусе, он вообще ни на что не надеялся. Теперь он, по крайней мере, знал, что возвращаться в Фосетт-Грин, во всяком случае автобусом, миссис Холлингсворт не планировала, и выяснил, где она вышла. Неплохо для начала. Может, после опроса всех пассажиров всплывут еще какие-нибудь подробности.

Потихоньку-полегоньку поступали сведения из других источников. Выяснилось, что Симона не имела счета у «Ллойда», как ее супруг уверял Перро. Это никого не удивило, как и то, что «Бритиш телеком» отрицала поступление жалоб на неисправность телефонной линии от Холлингсвортов. Все счета были просмотрены и классифицированы.

Реакция сержанта Троя на этот клочок информации оказалась предсказуемо циничной:

— Теперь ясно, зачем она звонила из кабинки. Чтобы пообщаться с дружком.

Выдав этот шедевр дедукции. Трой исчез для дозаправки никотином, а Барнаби остался размышлять над его лежащим на поверхности, но не обязательно верным выводом. Учитывая вспыльчивость Холлингсворта и его ревнивый нрав, Симона могла просто беседовать с подругой. Если допустить, что таковые у нее имелись. Не исключено, что в ходе расследования обнаружится пара-тройка бывших коллег. При частой смене места работы, о которой поведала им Эвис Дженнингс, Симона Холлингсворт должна была обзавестись обширными знакомствами.

Полицейский пресс-центр уже направил в газеты увеличенный снимок лица Симоны со свадебной фотографии. Вместе с заметкой о похищении этот снимок должен появиться через несколько часов (если не произойдет чего-либо чрезвычайного) на первой полосе следующего номера «Ивнинг стэндард». Завтра, надо надеяться, желтая пресса и одно-два солидных издания также поместят соответствующий материал, хорошо бы — в самом начале.

Вообще, обращение к гражданам за помощью через печать, сделавшееся стандартной процедурой в случае серьезных преступлений, было медалью о двух сторонах. Порой оно оборачивалось даром Небес, однако гораздо чаще — бесполезной тратой времени и сил. Самые разные люди стремились поучаствовать в официальном расследовании. В большинстве это были простые, добропорядочные граждане, которые верили, будто видели или слышали нечто, способное оказать помощь полиции. Но остальные…

Со временем ты учишься распознавать их довольно быстро. Как правило, это смахивающие друг на друга старые кошелки обоего пола, твердо верящие, будто по-прежнему играют важную роль в драме, именуемой жизнью. Тщеславие побуждает их преувеличивать, позировать и выдумывать. В страстном желании сказать то, что, по их мнению, заинтересует полицейских, они сочиняют запутанные истории, которые оценили бы в Голливуде. Что угодно, лишь бы оказаться в центре внимания. Есть еще анонимные доносчики, готовые откровенно лгать из беспричинной злости или возводить напраслину на реальных и мнимых врагов. Ни тех, ни других невозможно просто игнорировать без неприятных последствий.

Барнаби перешел к следующему пункту своего мысленного списка — господам из банка «Куттс». Банкиры людей с положением и средствами должны быть, понятное дело, весьма щепетильны в обращении с информацией о личности получателя солидного чека от Холлингсворта. Они даже отказались объяснить, человек это или организация. Единственное, на что они согласились, это поставить получателя в известность об интересе полиции и передать ему телефон старшего инспектора.

И вот около четырех, вскоре после того, как Барнаби распорядился послать машину за Греем Паттерсоном, на его прямую линию поступил звонок от некоего Курта Милрича. Мягкий, вежливый голос с легким (как показалось Барнаби, польским) акцентом объяснил, что с ним беседует управляющий ювелирной компанией «Ф. Л. Комински» с Бонд-стрит. Барнаби изложил суть дела.

Мистер Милрич вспомнил и чек, и все, что с ним связано. Речь шла о колье, изумительном колье с изумрудами и бриллиантами, имеющем необычную магнитную застежку в виде пары серебряных лебедей. Покупатель спросил именно это украшение, ни на что другое даже не взглянул. Удостоверившись в поступлении всей суммы, колье уложили в футляр и передали новому владельцу.

— Я спросил покупателя, не желает ли он застраховать колье на время следования до дома, но он отказался, — продолжал господин Милрич. — Мы предложили ему чашечку чая, поскольку я полагал, что он подождет машину. Но он и от этого отказался. Просто сунул футляр в портфель и вышел. Я даже смотрел из окна, как он голосует, останавливая такси. Должен признаться, у меня душа была не на месте, пока он не уехал. Двести тысяч фунтов — слишком большая сумма, чтобы таскать вещь в портфеле, который так легко выхватить из рук в лондонской толчее.

— Вы совершенно правы. Помните, как выглядел мистер Холлингсворт?

— Да, сэр.

— Я перешлю вам фотографию. Окажите нам любезность и позвоните, чтобы сказать, тот ли это человек, которого вы видели. — Продолжая говорить, Барнаби записал номер факса. — Он до этого бывал в вашей лавке?

На другом конце провода раздалось сдавленное шипение, которое возвещало, как оказалось, что царившее между собеседниками сердечное согласие подернулось толстой коркой льда. Барнаби не знал, что и подумать, но недоумение его вскоре разрешилось:

— Разумеется, я ни разу не видел этого человека в наших салонах. — «Лавка? Ну да, лавка! Вот что его оскорбило». — Но я готов показать фото коллегам, если это вам поможет.

Барнаби уверил, что так оно и есть.

— Я спросил только потому, что это очень необычно, когда человек приобретает дорогую вещь почти не глядя.

— Что вы, что вы, у нас полно таких импульсивных клиентов! — ответил Милрич небрежно. Как будто речь шла о коробке спичек. — В любом случае это совсем не значит, будто особа, для которой покупается вещь, никогда ее не видела. Она могла зайти к нам ранее, со всем внимательно ознакомиться, исключить ненужное. У подобных леди, знаете ли, масса свободного времени.

Барнаби решил отправить факсом и фото Симоны, но больших надежд на это не возлагал. Он нисколько не сомневался, что время ей девать было некуда. Другое дело, что, сидя на коротком поводке, она не могла своим временем распоряжаться. Он уже собирался поблагодарить мистера Милрича за помощь и повесить трубку, когда управляющий заговорил снова:

— И разумеется, она могла видеть фотографию ожерелья. В «Харперс».

— Где?

— В журнале «Харперс энд Куин». Фотография на целый разворот. В февральском номере. Оно выглядело сногсшибательно. Нас завалили запросами. Ничто больше, — завершил мистер Милрич назидательно, — так не распаляет женщину, как мастерски ограненный бриллиант!

— Все еще «лучший друг девушек», да? — усмехнулся Барнаби, вспомнив фильм с Мерилин Монро, и был наказан за легкомыслие ледяным холодом, снова дохнувшим на него из телефонной трубки. Поблагодарив мистера Милрича, он отсоединился.

Пока Барнаби все еще раздумывал над разговором, из уборной, единственного места, где теперь разрешали курить, возвратился Трой, принеся с собой запах богатого смолами табака. Лучшего виргинского.

— Ну вот, так-то лучше, — изрек он, валясь в потрепанное кресло. — Это поможет мне продержаться еще малость.

— Как раз наоборот, по-моему.

— Можно жить монахом долгие годы, а потом вжик — и угодить под автобус.

— В монастыре?

— Итак? — спросил Трой, который никогда не поддерживал разговоров, если они не выставляли его в самом выгодном свете. — Есть что-нибудь новенькое?

— Я выяснил, кто такой этот Ф. Л. Комински. — И Барнаби пересказал разговор с торговцем драгоценностями, или, как это, несомненно, именуется в злачных местах респектабельного Мэйфера, «консультантом-геммологом».

Трой выслушал с любопытством и возмущением. С любопытством — поскольку речь шла о громадных деньжищах, возмущало же его то, на что потрачена такая куча бабок.

— Невероятно! — воскликнул он, когда Барнаби закончил. — Да за эти деньги можно купить «феррари» последней модели!

Барнаби между тем записал дату покупки колье. С того дня прошло почти три месяца. Число и месяц показались ему знаменательными. Что-то еще случилось тогда помимо приобретения драгоценности. Он хмурился, но память упрямо молчала.

— Вот бы знать, где оно теперь, а, шеф?!

— Верно. Одно ясно: либо Симона взяла его с собой вместе с обручальным кольцом, либо к тому времени, как она пропала, колье в доме уже не было.

— Вы так думаете? Почему?

— Холлингсворт навряд ли стал бы так унижаться перед Блейкли, если бы мог просто явиться в ювелирный магазин и продать ожерелье.

— Всякий, кто попытается его сбыть, сразу столкнется с трудностями. Любой ювелир средней руки, торгующий в центре, мигом насторожится. У крупных торговцев сразу возникнут вопросы. Тот, кто попробует толкнуть колье, получит лишь жалкие крохи от его реальной стоимости. И то при условии, что обладает достаточной сметкой и связями, чтобы найти посредника.

— Что ж, у нас есть кое-какие осведомители. Проверь, не слыхал ли кто-то из них о чем-то подобном.

— Не удивлюсь, шеф, если окажется, что мы имеем дело с преступным сговором.

— То есть?

— Я считаю, что парень, который ждал ее в Каустоне, попросил прихватить с собой колье.

— Нужно быть полной идиоткой, чтобы не заподозрить неладного.

— Она же думала, что они сбегут и начнут новую счастливую жизнь.

— М-м-м…

Трой пружиной взметнулся из кресла и устремился к окну, поскольку терпеть не мог долго оставаться в неподвижности на одном месте. Забыв о жаре, он приложил ладонь к стеклу и сразу ее отдернул.

— Когда вы сказали про журнал, мне вспомнилось, что о чем-то таком говорили во время обыска.

— Кто говорил? Один из экспертов?

— Кто-то из них либо Перро. Погодите секунду. — Трой нахмурился. Теперь и он скользил по волнам вдоль берега своей памяти, хотя, конечно, больше изображал напряженный мыслительный процесс.

Барнаби наблюдал за сержантом. Трой искренне хотел выдать нечто умное и полезное. И если ничего такого на ум не приходило, тут же придумывал что-нибудь, лишь бы не выглядеть беспомощным.

Сержант вздохнул и нахмурился пуще прежнего. По правде говоря, связь между журналом и теперешней ситуацией все еще ускользала от него, и он уже жалел, что вообще о ней заикнулся. Следовало сначала припомнить, а потом высовываться. Тогда он смог бы упомянуть об этом походя, невзначай, выдав за внезапное озарение. А если бы его похвалили за светлую идею, прикинулся бы, что она не стоила ему ни малейших усилий.

Барнаби прекрасно все это понимал и даже до какой-то степени ему сочувствовал. Что самое трогательное, Трой даже не подозревал, насколько прозрачен. Если бы догадался, был бы страшно уязвлен.

— Есть! — Облегчение и удовольствие тут же расслабили мышцы его плотно сжатых губ. Даже кончики ушей порозовели. — Это сказал старина Полли. На площадке лестницы. Упомянул, что в гостевой комнате была стопка журналов и в одном из них вырвана страница. Спорим, что там как раз напечатали фотку того самого колье!

— Это легко проверить. Займешься? — Затем, предвкушая, как через пару часов вернется в Арбери-Кресент к Джойс и дома будет спаржа, форель и салат «нисуаз», а также потому, что сегодня на него просто нашел добрый стих, Барнаби добавил: — Это ты здорово сообразил, Гевин.

Трой зарделся от удовольствия. И тут же стал переиначивать весь эпизод в целях собственного возвеличивания: «Котелок у старикана, конечно, варит. Однако память уже не та. Сказал, что не представляет себе, как бы без меня обходился. Прямо так и сказал. Он теперь во всем на меня полагается».

Проблема в том, кому об этом рассказать. Естественно, не парням в участке. При всей самоуверенности кретином Трой не был. Морин просто свалится со стула от смеха. Мама? Тоже отпадает — она всю дорогу пыталась ему внушить, что бахвальство до добра не доведет. Остается дочурка, Талиса Лин. Ей всего три, но ужас до чего понятливая. И всегда слушает, когда отец с ней говорит. Чего обо всех остальных не скажешь.

В Фосетт-Грине теперь не говорили ни о чем другом, кроме как о необъяснимой смерти Алана Холлингсворта и возможной судьбе его жены. Новость о похищении Симоны, объявленная проводящими опрос населения копами, распространилась со скоростью лесного пожара. Люди созванивались сразу после того, как наступал их «черед», как назвала это супруга викария. Бекки Латимер сравнивала полицейский опрос с поголовной вакцинацией.

«О чем они спрашивали?» — «Слышала, делом займется Скотленд-Ярд». — «Лично я никогда не верил в эту байку про больную мать». — «Оказывается, ее кот нашелся!» — «А я думала, то была мать Алана». — «Бедное животное, его бросили в канаву и оставили умирать». — «Люди, которые швыряются деньгами, сами напрашиваются на неприятности». — «Ну, уж главного подозреваемого мы все знаем». — «Слышала, его подобрали в канаве на Джерард-Кросс». — «Паттерсон решил рассчитаться с ним». — «Да-да, вместе с котятами!» — «Это же его деньги, по сути…»

В «Аркадии» был день генеральной уборки. К этому времени Хизер сделалась, во всяком случае в собственных глазах, ключевым свидетелем. О своей судьбоносной поездке на «том самом автобусе» она дважды рассказывала полицейским и теперь повторяла всякому, кто готов слушать.

— Я высказалась насчет ее сумки: какой, мол, приятный бисерный узорчик. Потом сказала, что чистить такую — уделаться можно. Пардон за словцо, миссис М. А она только улыбнулась и всю дорогу смотрела в окно, хотя я продолжала с ней общаться. После я сказала Биллу, кабы знать, что все так худо обернется, я бы постаралась ее разговорить.

Миссис Молфри, давно выключившая свой слуховой аппарат, просто покивала, а сосредоточенно лущивший на кухне бобы Кабби вообще не включался.

— Кому больше всего досталось, так это Колину Перро. Я тут столкнулась с его женой, когда забирала из детсадовской группы своего Дуэйна. Эти задаваки из Каустона Колина ужас до чего довели!

В дверь постучали. Стук услышала одна Хизер, она же и впустила Эвис Дженнингс. Та принесла песочный тарт с заварным кремом и вишнями, собранными в собственном саду, а еще — немножко засахаренных стеблей дягиля, до которых миссис Молфри была большой охотницей.

— Нам срочно понадобится чай. Это же мой любимый! — воскликнула миссис Молфри, разворачивая пакетик с дягилем.

Кабби расслышал лишь последние слова и принял на свой счет:

— Любовь моя, я здесь, что тут у нас?

— Сласти, которым нет равных, Кабс. Срочно ставь чайник, и мы все ими полакомимся!

Хизер, которая и так с трудом запихивала объемистую задницу в треники двадцатого размера, решила, что ей стоит отклонить предложение. Ее мамаша иногда приносила домой кондитерские изыски от Эвис после занятий «Женского института», так что Хизер знала о них не понаслышке.

— Всем пока! — протрубила Хизер и потопала прочь.

Отвечая на вступительный вопрос Эвис, миссис Молфри признала, что их еще не опрашивали, и добавила:

— Думаю, этот милый мистер Барнаби нанесет нам визит собственной персоной.

Хотя Эвис мало что смыслила в полицейской субординации и распределении обязанностей, подобная возможность все-таки показалась ей сомнительной, и она робко высказалась в этом духе.

— Ничего подобного. — И миссис Молфри твердо подкрепила полет своей фантазии: — Он оставил мне номер своей прямой линии. На случай, если я вспомню, что позабыла.

— А что такое вы позабыли, Элфи? — рассеянно спросила Эвис, направляясь на кухню за тарелками и вилочками.

— Я могу сказать только, что это имело отношение к какому-то звуку! — выкрикнула миссис Молфри. Подобно многим глухим, она не умела согласовывать громкость голоса с расстоянием до собеседника. — Он был либо неожиданный, либо не тот, либо его вообще не было.

— Вот оно что, — откликнулась Эвис.

Она слишком хорошо знала Кабби, чтобы адресовать ему насмешливо-понимающий взгляд при этом странном перечислении. Годы прошли с тех пор, как она усвоила: даже слабый намек на шутливую снисходительность встретит крайне холодный прием. Эвис догадывалась, что принимаемое другими за старческое слабоумие в его любящих глазах предстает милой эксцентричностью. Эвис смотрела, как он наполняет ароматным чаем расписную, глубокую, с золотым ободком любимую чашку Элфриды, а после кидает в нее лепестки ноготка.

— Это было в тот день, когда пропала Симона, — добавила миссис Молфри.

Она явно еще не слышала о похищении, и Эвис, не желая ее расстраивать, решила ничего ей не сообщать. Они все еще пили чай, когда жена доктора, обдумывая последнюю реплику миссис Молфри, спросила:

— А может, это как-то связано с нашим колокольным звоном?

— В каком смысле?

— Если помните, нас просили на похоронах мистера Роуза исполнить мелодию детской песенки про лимоны и апельсины, которую любил покойный. В каком-то смысле это были не те звуки. Слишком веселые для такого печального события.

— Нет, не думаю, что я это имела в виду. Хотя слово «звон» вызывает во мне какой-то неясный отклик. — Миссис Молфри наморщила лоб, наколола вишенку на зеленый стебель дягиля в блестящей сахарной глазури и положила в рот. — Вероятно, меня осенит темной ночью. Или в ванне, как Архимеда.

— Обязательно тогда запишите, — посоветовала Эвис. — Чтобы не забыть.

— Сначала я воскликну: «Эврика»! — прокричала миссис Молфри. — А потом уже запишу.

— Еще чашечку, милая? — предложил Кабби.

— Вчера мне пришло в голову, — сообщила миссис Молфри, передавая ему свою тарелку, — что, возможно, Симона пока не знает о смерти Алана. Все так таинственно и драматично. Особенно когда думаешь о том, как они были счастливы.

Эвис, знавшая о синяках Симоны и ее потребности в транквилизаторах, промолчала. Все, чем делился с ней муж, разглашению не подлежало. Заметив, что приятельница расстроена, Эвис решила сменить тему, но сделала это не слишком удачно:

— Я все гадаю, что дочка Брокли, уехала в отпуск?

— Бренда? Понятия не имею, — отозвалась миссис Молфри, касаясь воздушным кружевным платочком цикламеновых губ. — А почему вы спрашиваете?

— Последние день-два я не вижу, чтобы она гуляла с Шоной.

— А я заметил, — нерешительно произнес Кабби, опасаясь прослыть сплетником, — что и машины ее нет.

— И Айрис не выходит. Обычно в начале недели по утрам я встречаю ее на почте.

— Я видела, как она неподвижно стоит у окна спальни, — задумчиво заметила миссис Молфри. — Несколько раз, на самом деле.

Все трое хорошо знали общую страсть Брокли к самоизоляции, их упорные попытки избегать чужого внимания и сейчас, бог знает почему, разом смолкли.

— Я тоже видел. Вчера утром, в половине шестого, — добавил затем Кабби.

— Надеюсь, ничего плохого у них не случилось, — сказала Эвис вполне искренне, ибо то количество бед и несчастий, с которыми доктор Дженнингс имел дело по роду занятий, более чем утоляло естественное человеческое побуждение находить удовольствие в неудачах ближнего.

— Может, их нужно проведать?

— Им это не понравится, Элфи, — возразила Эвис.

— Но что, если нам подстроить как бы случайную встречу? Когда он в следующий раз выйдет в сад, например. Не хотелось бы навязываться, но бывает, что люди, которые более всего нуждаются в помощи и поддержке, менее всех готовы о них попросить.

Кабби, чувствуя неловкость и замешательство, издал некий невнятный звук. Он вспомнил одинокую фигуру в окне, и теперь ему казалось, что на лице Айрис были написаны безнадежность и тоска. Отчего-то он понял, что она стоит так очень давно. Чуть позже, идя с молоком по дорожке из выложенного елочкой кирпича, Кабби глянул в ту сторону. Теперь рядом с женой стоял Редж и держал в руке то ли чашку, то ли кружку. Айрис, похоже, не обращала на него ни малейшего внимания.

— Хорошо. Если ты и вправду этого хочешь, Элфрида.

Миссис Молфри тотчас просияла, словно задуманное было уже осуществлено и все прошло успешно. А когда Эвис попрощалась и подхватила принесенную с собой вторую коробку, Элфрида уже требовала еще один кусочек тарта и дягиля.

Второй тарт с вишнями предназначался Саре Лоусон. Эвис не делала привычки из подобных щедрых подношений. В «Лавры» она впервые направлялась с подарком. По правде говоря, Эвис было неловко являться к Саре незваной, без особого повода. Ей вдруг пришло в голову, что это, пожалуй, единственный дом в деревне, где стоит помнить о подобных условностях.

Что в ней такого есть, в этой Саре? Эвис поставила картонку с тартом на выжженную траву, чтобы открыть висевшую на одной петле калитку. Наверное, некая отстраненность. Не злая и не добрая, не приветливая и не враждебная, Сара была из той категории людей, про которых говорят, что, общаясь с ними, никогда не знаешь, чего ожидать. Эвис, подобно большинству, чувствовала себя с такими скованно.

И дело не в том, что Сара держалась высокомерно или важничала. Безразличная? Да, но никто не мог пожаловаться, что она разговаривает свысока. Возможно, это и есть свойство людей, которые умнее и выше окружающих? К тому же она всегда была погружена в себя, и чувствовалось, что ей просто неинтересно говорить о происходящем за стенами ее дома, а потому обсуждать с ней деревенскую жизнь казалось даже бестактным.

Разумеется, истинной причиной визита Эвис было желание узнать мнение Сары по поводу похищения Симоны. Вкупе со смертью Алана это выглядело слишком серьезно, чтобы болтать на улице. Эвис жаждала обсудить события с человеком, чье мнение не было бы предсказуемым.

Она подобрала с земли коробку, помедлила в нерешительности, потом велела себе не глупить. Ведь не укусит же ее Сара, право слово! Ну а если после пары тонких дебютных ходов она поймет, что Сара скучает или раздражена, всегда можно сменить тему. Или уйти.

И миссис Дженнингс постучала. В то же мгновение из дома донесся крик. Позже Эвис сообразила, что оба звука раздались почти одновременно и второй никак не мог быть откликом на первый. Теперь же она подумала, будто Сара крикнула: «Войдите», и вошла, неловко прижимая к боку коробку с тартом.

Сара стояла у запыленного окна. В углу его дохлая муха висела в обрывках паутины. Сара яростно комкала завязанный вокруг пояса шарф, полосатый, яркий, оливково-аквамариновый. Сворачивала концы петлями, пропускала сквозь тонкие, длинные пальцы, терзая тонкий шелк. В середине комнаты застыл Грей Паттерсон. «Атмосфера прямо-таки сгустилась, хоть ножом режь», — сказала позднее Эвис мужу.

Уверенная, что вторглась посреди ссоры влюбленных, она проговорила с запинкой:

— Извините… Я только оставлю это и уйду… Я не знала…

Однако это была не ссора. По крайней мере, не ссора в обычном ее понимании.

Грей заявился к Саре, как делал это теперь почти каждый день в тот или иной час, легонько постучал и вошел. Последнее время Сара неизменно приглашала его войти, так что он не видел большой беды в том, чтобы не дожидаться приглашения.

Сара стояла возле старого каменного очага. Руки ее вцепились в края каминной полки, лоб был прижат к камню. Она застыла, неподвижная, как статуя.

Полагая, что она, возможно, не услышала, как он вошел. Грей тихонько кашлянул. Сара вихрем развернулась и резко выдохнула, будто ее ударили. Хотя Грей и не делал попытки приблизиться, она выставила вперед ладони, словно обороняясь.

— Господи, что с тобой?

— Уходи!

— Сара, в чем дело?

— Как ты смеешь входить без стука?!

— Я этого не делал. Постучал, ты просто не расслышала.

Он увидел перед собой белое, измученное лицо, опухшие и покрасневшие глаза. Она закусила губы, с трудом сохраняя самообладание. Широкий рубец, ярко-красный, как сырое мясо, совсем свежий, пересекал ее лоб.

— Ты плакала?

— Нет.

— Но твои глаза…

— Это пыльца. Доволен?!

— Не сердись.

Вероятно, она сильно ударилась, если просто не билась лбом о торец каменной плиты.

— Что стряслось?

— Уходи, я сказала!

— Как я могу…

— Это просто. Вот она — дверь.

— У тебя ужасный вид, я не…

— Убирайся!

— Я за тебя волнуюсь.

— Не твое чертово дело!

«Полный от ворот поворот, да еще и с такой злобой», — сокрушенно подумал Грей. Будто и не было никогда ни дружеских бесед в запущенном домишке, ни посиделок в одичавшем, но таком чудесном саду. Он никогда не обольщался насчет того, будто во всем этом было что-то романтическое. Просто ему казалось, что постепенно они становятся друзьями. Он по глупости вообразил, будто их что-то связывает.

Что ж, друзья или нет, сейчас он не намерен оставлять ее в таком состоянии. И Грей отправился на кухню ставить чайник.

— Ты что там делаешь? — сердито крикнула Сара.

— Воду кипячу. Вот напою тебя чаем и уйду, если так надо. — Он понял, что Сара пошла за ним, и, когда тень ее упала на древний дубовый стол, добавил мягко: — Может, тебе лучше поговорить со мной о том, что случилось?

— Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — Как будто лишившись последних сил, она тяжело, всем телом привалилась к косяку кухонной двери. Ее волосы, золото вперемешку с серебром, спутались и свисали вдоль лица влажными прядями. — Пожалуйста, перестань тут мельтешить.

— Извини. — Грей помедлил в сомнении и выключил чайник. Он заметил, что ее синяя рубашка спереди вся во влажных пятнах. Видимо, она плакала много часов подряд. Он нерешительно протянул руку и коснулся ее руки, тяжелой и холодной, как камень. — Послушай, Сара, с тобой явно случилось нечто ужасное. Почему ты не хочешь, чтобы я попытался тебе помочь?

Не слушая его, она двинулась в направлении гостиной медленной, шаркающий походкой, так не похожей на ее обычную, упругую и уверенную поступь. Захваченный в равной степени жалостью и недоумением, Грей последовал за ней. Проходя мимо мраморной плиты, служившей ей подставкой при лепке, он заметил, что голова воина исчезла. На ее месте высилась куча мокрой глины, вся во вмятинах, словно по ней молотили кулаком.

— Пожалуйста, скажи, что тебя беспокоит?

Слезы ярости и отчаяния брызнули у нее из глаз. Из ее груди вырвался хриплый звук, похожий на стон.

— Ты смешон. Ничем не лучше прочих в этой зловонной яме. В этой деревне, будь она проклята! Все вы здесь только и вынюхиваете, чего бы такого вкусненького пожевать!

Ее безмерное горе примирило Грея с несправедливостью последних слов. Он был уверен, что, выкрикивая их, Сара знала — это неправда. Она пробормотала еще несколько сердито-сбивчивых фраз и затихла.

Грей наблюдал, как она успокаивается, вернее сказать, впадает в апатию, куда более пугающую, чем ярость. Рот Сары горестно сжался.

«Да, — подумал Грей, — это именно горе. Она кого-то оплакивает. Друга? Возлюбленного? Только не родителей — оба давно мертвы».

И внезапно, без всякой разумной причины, разве что из-за близости во времени, ему на ум пришло имя Алана Холлингсворта. И хотя предположение его выглядело безосновательным, даже нелепым, оно не оставляло Грея. Он говорил себе, что все это чепуха. Сара никогда не упоминала имени Алана, едва знала его. И все же Грей никак не мог отделаться от навязчивой мысли.

— Ты оплакиваешь кого-то, да, Сара?

— Да! О да! — выкрикнула она и тут же, словно испугавшись собственного взрыва эмоций, зажала рот ладонями.

Грей знал, что переломил ситуацию. Сейчас ей, такой хрупкой, сраженной утратой, не хватит ни сил, ни собранности, чтобы солгать. Поговорка «куй железо, пока горячо», как это ни цинично, была точно к месту.

Стыдясь самого себя, но находя оправдание в том, что действует ради ее же блага, он спросил:

— Это Алан?

Она стояла у окна спиной к нему. Пару мгновений он думал, что Сара притворится, будто ничего не слышала. Тогда он задал бы свой вопрос снова. И тут она повернулась к нему лицом. Сара было по-прежнему бледна, но изо всех сил пыталась овладеть собой. Лишь пальцы по-прежнему яростно терзали шелк. Низким голосом, охрипшим от плача, она тихо проговорила:

— Зачем он это сделал, Грей? Зачем лишил себя жизни из-за подобной женщины? Вульгарной, дешевой, алчной? Зачем?

Наступила пауза. Грей вдруг понял, что зубы его судорожно стиснуты, аж челюстям стало больно.

— Извини, я не понимаю, почему ты так переживаешь, — наконец выдавил он, упирая на «ты».

— А обычное человеческое участие? — выговорила она, немного поколебавшись. Грею показалось, что она искала правдоподобного объяснения, исключавшего намек на всякую близость к покойному. — Он, должно быть, прятался от всех, наглухо задернув шторы. Накачивал себя виски, может, плакал. Если бы к нему в то время кто-то зашел, поговорил с ним…

— Пытались. Он не открывал.

— Я не пыталась. Я. Лично я!

— Почему ты?

И тут она закричала. Ни один из них не услышал стука. Но внезапно, к удивлению и разочарованию Грея, в комнате их стало трое.

Он следил за тем, как Сара пытается вернуть себе утраченное равновесие. Похоже, она почти обрадовалась вторжению и уговаривала присесть миссис Дженнингс, смущенную и порывающуюся сбежать.

Сообразив, что делается это, лишь бы избавиться от него, Грей решил уйти. Нет смысла торчать здесь. Момент откровений упущен, и в качестве наказания за минутную жестокость он не добился ничего несущего душевный покой.

«И поделом», — сказал он себе по дороге домой. Но как теперь быть? Изображать доброго друга, готового подставить плечо? Положа руку на сердце, он не был расположен ей сочувствовать. Как возможно, чтобы такая прелестная, такая тонкая и умная женщина, как Сара, из всех людей выбрала не кого-нибудь, а Холлингсворта? Этого зануду, невротика, алчное ничтожество? Мешок с дерьмом — вот он кто!

Подойдя к дому, Грей в просвете между голубыми елями увидел на подъездной дорожке полицейскую машину. Он не стал протестовать, когда ему предложили проехать в участок, чтобы оказать помощь в расследовании. На самом деле он даже обрадовался, что может переключиться на что-то другое.

И все действительно сложилось по-другому на этот раз. Может, дело было в чуждой, враждебной обстановке: неприветливая комната с холодными, голубыми стенами, черный линолеум на полу весь в щербинах, деревянные стулья с узкими прямыми спинками… Единственное яркое пятно — плакат с детальным и очень красочным изображением колорадского жука и наставлениями для тех, кому случилось с ним встретиться.

Чаем Грея поили те же самые копы, что уже беседовали с ним в саду. Но и они здесь держались иначе, более официально и отчужденно. Возможно, потому, что теперь находились на своей территории. Старший включил диктофон, обозначил время и имена присутствующих. Коп помоложе, тот самый, что гладил Бесс, кружил по комнате и был неулыбчив.

— Спасибо, что согласились нас посетить, мистер Паттерсон.

— Мне почему-то кажется, что выбор был невелик, инспектор… Простите, я запамятовал ваше…

— Старший инспектор Барнаби.

— Давненько я не ездил с шофером, — смущенно хмыкнул Грей. Хотя держался он несколько скованно, казалось, ему невдомек, для чего его вдруг доставили в полицейский участок.

Барнаби улыбнулся в ответ. Почему бы для начала не проявить дружелюбие?

— Эту штуку разве обязательно включать?

— Боюсь, что да, сэр. И не столько для нашей, сколько для вашей же пользы. Никто этому не верит, но так и есть на самом деле.

— Зачем вы хотели меня видеть?

— У нас есть пара вопросов.

— Но я рассказал вам все, что знал.

— День, когда исчезла миссис Холлингсворт. Вторник, шестое июня. Вспомните, как вы провели его. Где были? Чем занимались?

— Зачем это вам?

— Отвечайте на вопрос, мистер Паттерсон, — сказал сержант Трой.

— По вторникам я согласно решению суда должен обозначать свое местонахождение. Немного унизительно, но я уже привыкаю потихоньку: нищие не выбирают…

— Где это происходило?

— Офис министерства социального обеспечения в Каустоне. Я зашел туда около двенадцати. Отметился. Настроение было мерзкое, как всегда после этого. Заглянул на всякий случай в центр занятости, как обычно — с нулевым результатом. Потом отправился в кино.

— Что смотрели?

— «Золотой глаз». С новым Джеймсом Бондом. Решил, что будет полезно отвлечься. Тем более что днем билеты дешевые.

— Когда это было?

— Примерно в два тридцать. Это, я полагаю, легко установить в кинотеатре.

— Когда вышли оттуда?

— Где-то после пяти.

— Куда направились потом?

— Поехал прямо домой.

— В тот вечер еще выходили?

— Нет.

— Встречали кого-либо из знакомых, пусть даже не очень близких, за то время, что провели вне дома?

— Нет, пожалуй. Но это не значит, что никто не видел меня. Послушайте, я не понимаю, какой смысл в этих вопросах. Для чего все это?

— Мы полагаем, мистер Паттерсон, что этого требует наше расследование.

— С чего это, хотелось бы знать?

Барнаби не видел причин секретничать. Он достал из ящика стола последний выпуск «Ивнинг стэндард» и положил газету перед Паттерсоном.

Тот взял ее в руки, равнодушно взглянул, затем начал читать. Раза два покачал головой, потом поднял глаза и в полном изумлении, почти в ступоре поглядел на полицейских, сначала — на одного, потом — на другого.

Барнаби ответил таким же пристальным взглядом. Оцепенелым изумлением его было не пронять. Впрочем, как и глубоким скепсисом или же потрясенным недоверием. Последний раз такую же убедительную мину он видел на лице серийного насильника, которого удалось схватить лично ему. Виновность этого типа была доказана без тени сомнения, но, выходя из зала суда, он воздел руки к небесам, как будто не мог поверить, что столько разумных людей способны прийти к такому невероятному, ошибочному заключению.

— Похищена? Симона?

— Совершенно верно, — подтвердил сержант Трой. — Вы что-нибудь знаете об этом, сэр?

— Что?

— Запросили выкуп. Пятьдесят тысяч фунтов, — пояснил Барнаби. — Чудная такая, кругленькая сумма, не правда ли?

Казалось, Паттерсон не в состоянии произнести хоть слово. Из его горла вырвалось какой-то хриплый клекот.

— Прибавьте брюлики, — вступил Трой, — и вы сполна получаете всё вам причитающееся. Плюс пятьдесят тысяч за моральный ущерб, так сказать.

— Или, может быть, вы рассматриваете это как выходное пособие при увольнении?

— Извините… я… — Паттерсон смотрел на них во все глаза, словно перед ним клубился густой туман. — Брюлики?

— Из коттеджа «Соловушки» исчезло бриллиантовое колье стоимостью свыше двухсот тысяч фунтов. А также, как мы полагаем, чрезвычайно дорогое кольцо.

— Я его не брал…

— Но вы же не отрицаете, что были в доме?

— Я же сказал, я только в кабинет заходил.

— Это точно?

После посещения Паттерсона в доме убирали столько раз, что его отпечатки вряд ли где сохранились. Это могло приободрить подозреваемого, однако Барнаби не стал делиться с ним информацией.

— Двести тысяч…

Барнаби увидел, что совпадение сумм наконец-то дошло до Грея. Глаза его расширились почти так же, как рот, уподобившийся букве «О».

— А вам известно, когда Холлингсворт его купил?

— Три месяца назад.

— Значит, сразу после…

— Вот именно: сразу после вашего увольнения, — печально подтвердил втайне злорадствующий Трой.

— Вы хотите сказать, что моя жизнь была разрушена, — вскакивая на ноги, воскликнул Паттерсон и пошатнулся, — ради чертовой побрякушки?

Трой перестал прохаживаться и сел рядом с боссом. Оба хранили молчание. Они ждали и вели наблюдение. Шипела впустую магнитофонная лента.

— Я считаю… Дерьмо… Вот ублюдок… ублюдок… Дьявольщина… — С минуту Грей изрыгал бессвязные ругательства, выпуская наружу свой гнев, но в конце концов выдохся и тяжело опустился на стул. — Я полагаю, это все ради нее, — произнес он усталым, невыразительным голосом. — Его жены.

— Если только он не спал с кем-то еще. Это возможно, как вы думаете?

— Нет. Как я уже говорил, Алан всегда зацикливался на одной женщине. Изматывал ее. Потом находил себе новый объект. И все повторялось сначала.

Памятуя о безумном отчаянии Холлингсворта после исчезновения жены, столь красноречиво описанном сначала констеблем Перро, а потом викарием, старший инспектор другого ответа и не ожидал. В голову ему пришла иная мысль:

— Вы не помните, шиковал ли мистер Холлингсворт в пору своего первого брака?

— Что значит «шиковал»?

— Швырялся деньгами?

— А… — Грей немного подумал и произнес: — Думаю, мог. Однажды, чувствуя себя виноватым после крупного скандала, он преподнес Мириам меховую шубку. — Паттерсон хохотнул. — Только она на это не купилась.

— Насколько близко вы были знакомы со второй миссис Холлингсворт?

— Вы меня об этом уже спрашивали.

— А теперь спрашиваем еще раз, — отрубил сержант Трой.

— Ничего не изменилось, — сухо ответил Паттерсон. — Я едва знал ее, едва знаю и теперь.

— Она бывала у вас?

— Нет.

— Может, звонила?

— Да нет же!

— Встречались ли вы случайно за пределами деревни?

— Нет!

— Знали ли вы миссис Холлингсворт до ее второго замужества?

— Откуда? Нет, конечно. — В голосе Паттерсона не слышалось ни малейшего беспокойства, только раздражение, нараставшее с каждой минутой.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— М-м-м… Пожалуй, тогда, в телефонной будке. Об этом я тоже говорил. В прошлый раз.

— Ну да.

— Не понимаю, почему…

— Вы знали, что Холлингсворт оставил посмертное послание?

— Нет, откуда?

— В компьютере. Беда в том, что на клавишах мы не обнаружили чьих-либо отпечатков.

— Неужели? — Грей Паттерсон озадаченно нахмурился. Не озабоченно, а с таким видом, словно его вниманию предложили занятную головоломку. — Зачем бы ему это делать? Убирать отпечатки? Зачем?

— И правда, зачем?

— Он распечатал записку?

— Нет.

— Очень странно.

— Мы рассматриваем возможность того, что мистер Холлингсворт ее не набирал.

Пристально глядя на подозреваемого, Барнаби понял, что тот уловил намек. Заметил, как у Паттерсона вдруг перехватило дыхание. Увидел ладони, вжатые в металлическую поверхность стола. Кожу, вдруг туго обтянувшую скулы. Даже волнистые волосы, казалось, стали прямыми, словно услышанное обрушилось на голову Грея яростным шквалом и он мучительно искал утешения и убежища.

— Вы полагаете, это был несчастный случай?

— Люди, погибающие в результате несчастного случая, как правило, не восстают из мертвых, чтобы черкнуть предсмертную записку, — съязвил сержант Трой.

— Ну да, конечно. — Лицо Паттерсона стало непроницаемым. — Таким образом, получается, что…

— Вижу, вы быстро соображаете, мистер Паттерсон.

— И тут вы, естественно, вспомнили обо мне.

— Совершенно верно. — Барнаби отметил для себя затянувшийся ступор, который нашел на подозреваемого, и гадал, что это: проявление величайшей осмотрительности или же следствие шока. — Теперь вы понимаете, что мы должны снова допросить вас по поводу ваших передвижений в ночь смерти Алана Холлингсворта. И я хочу, чтобы вы очень хорошо подумали, прежде чем будете отвечать.

— Ни к чему мне об этом думать. Как уже говорил, весь вечер понедельника я провел дома. До девяти работал в саду, затем был в доме.

— Посещали ли вы в тот вечер или наутро следующего дня коттедж «Соловушки»?

— Нет, не посещал.

— Когда вы видели Алана Холлингсворта в последний раз?

— Не могу сказать. Точно не помню.

Барнаби выждал еще пару минут, затем, отметив время, закончил допрос и выключил магнитофон.

— У нас есть ордер на обыск вашего дома, мистер Паттерсон. Также эксперты осмотрят вашу машину на предмет поиска отпечатков. Им потребуются ключи от нее.

— Понимаю. Можно мне… — Грей привстал и тут же снова сел. — Вы разрешите?

— Да, вы можете вернуться к себе, сэр. Только держите нас в курсе относительно своего местопребывания.

— Воздержитесь пока от поездки в отпуск на Карибы, — сострил Трой, но Паттерсон пропустил его замечание мимо ушей.

— И еще нам понадобится ваша недавняя фотография. Любой снимок. Будьте добры передать офицеру, который отвезет вас обратно.

Когда прибыл сопровождающий, Паттерсон тяжело поднялся и вышел, избегая встречаться глазами с обоими полицейскими.

— Ну как считаете, шеф? — спросил Трой, когда они вернулись в кабинет. — Это он?

— Не знаю, — отозвался старший инспектор. — Мне нужно подумать.

Трой кивнул и приготовился ждать. Можно расслабиться. Он не станет кусать ногти от нетерпения и не побежит срочно за никотиновой дозой. Время тикало. Трою вспомнилась та пора, девять лет назад, когда его только назначили помощником к Барнаби.

Тогда нежелание босса немедленно высказываться по любому поводу вызывало у него серьезную тревогу. Не нравилась ему и привычка Барнаби не торопиться с выводами по делу. Но больше всего бесила Троя готовность Барнаби — вразрез с неписаными полицейскими правилами — признавать свой провал или неудачу.

Бывали случаи, когда шеф делал это публично, чем сильно раздражал коллег. Особенно офицеров старой закалки. Задетые его честностью и бесстрашием, они, себе в оправдание, называли это глупостью (беседуя с глазу на глаз в столовой), а еще объясняли желанием покрасоваться перед молодежью. Но ни один не смел сказать подобное прямо ему в лицо.

А старому хрычу на это было ровным счетом наплевать. Да, нужно отдать ему должное. Он вызывает уважение, этот старый пень. И Трой покосился на грузную фигуру босса. Погруженный в размышления, тот тихо обмахивался коричневым крафтовым конвертом.

Было почти семь. Барнаби встал и принялся быстро запихивать в портфель бумаги.

— Черт, нам давно пора уходить, — буркнул он.

— Слушаюсь, шеф.

Еще каких-нибудь десять минут — и можно было бы записать себе переработку. Ну, конечно, кто-то у нас пусть теряет сверхурочные, а кое-кому и без них хорошо…

Короткое «пока!», дверь хлопнула, и шефа как ветром сдуло.

Трой надел пиджак из шелкового твида, поправил галстук, как всегда, безукоризненно чистыми руками и коротко полюбовался на свое отражение в зеркале. Пригладил волосы, ощерился, проверяя, не застряли ли между зубов кусочки пищи. Воспитания, может, ему и не хватает, зато никто не скажет, что он не заботится о гигиене…

Трой кинул в рот подушечку мятного «орбита» и отправился в полицейский бар. Пиво там, конечно, дрянное, но можно перекинуться с какой-нибудь милашкой парой вольных шуточек, а там, глядишь, если карты лягут, покувыркаться…

Глава седьмая

Задумайте число. Умножьте на два. Прибавьте свой вес в килограммах, номер страховки и сумму национального долга. Вычтите задуманное число. Но и в этом случае вам не светит получить то количество градусов по Цельсию, которое в тот день зафиксировал термометр в здании полицейского участка. Самым прохладным помещением здесь давно была неработающая котельная в подвале.

Волна зноя держалась уже неделю. Старший инспектор Барнаби, мало-помалу плавившийся в своем кабинете на четвертом этаже, считал этот термин неточным. Волна, какова бы ни была ее температура, движется. Он же сидел в неподвижном воздухе, консистенцией напоминающем густую похлебку. И стоявший на его столе большой вентилятор просто перегонял горячие воздушные массы туда и обратно.

Барнаби плохо спал ночью и потому пребывал в дурном настроении. Ему удалось задремать только к половине четвертого. До этого он час за часом так и сяк ворочал в уме тайну четы Холлингсворт.

Незадолго до пробуждения ему привиделся очень неприятный и яркий сон. Он стоял в оранжерее и следил за тем, как по стеклу ползет малюсенькое насекомое. Потянувшись, он раздавил букашку ногтем. Из-под ногтя брызнула красно-коричневая влага. Маленькое поначалу пятнышко быстро разрасталось. Вот по стеклу уже заструился ручеек, обернулся обильным потоком, а дальше потекла гораздо более яркая пена. И Барнаби, у которого намокли ладони и обшлага, в ужасе отпрянул от стеклянной панели.

Прогнав неприятное воспоминание, старший инспектор начал перебирать свежие выпуски газет. Желтая пресса поместила фотографию Симоны на первых полосах, сопроводив потрясающими по изобретательности комментариями. Алан посмертно вознесся до высот уолл-стритского Гордона Гекко. «Очаровательная блондинка, супруга магната, таинственно исчезает». «Похищена женщина с лицом Мадонны». «Не доводилось ли вам видеть обольстительную Симону, вдову финансового воротилы?»

«Во всяком случае, — подумал старший инспектор, отодвигая в сторону таблоид „Сан“, — они воздержались от совсем уж пошлых банальностей».

Инспектор пролистал жидкую стопку отчетов об опросе населения, которые сочли достойными его внимания, но все они лишь подтверждали уже известные ему факты. Для себя он отметил, что полицейским ни разу не удалось побеседовать с Сарой Лоусон, которая неизменно отсутствовала, и решил, что попробует навестить ее лично. Была суббота, а значит, больше шансов застать человека дома.

Ничего примечательного не отыскалось и в заключении экспертов, которые осматривали сад и гараж «Соловушек». Никаких любопытных отпечатков пальцев. Ни следов ног на сухой земле. Ни характерно примятых или сломанных растений. Вдоль задней границы сада тянулась плотная живая изгородь из колючего барбариса — не перелезть, не проломиться, не оставив заметных повреждений.

Все «пальчики» из гаража принадлежали Алану. Ничего примечательного там тоже не нашли. Садовые инструменты, газонокосилка. Коробки с полупустыми жестянками краски и несколько рулонов с обоями, но ни кистей, ни валиков, ни тряпок. Скорее всего, когда Холлингсвортам требовалось что-либо подновить, они пользовались услугами декораторов.

Барнаби больше всего интересовала машина. Он позвонил экспертам и осведомился, скоро ли будут результаты.

— Теперь уже скоро.

— Что это значит? На следующей неделе?

— Знаете, в чем ваша беда, старший инспектор? — ехидно спросил Обри. — Вы не верите в Систему. С чего бы это, а?

Стоило Барнаби положить трубку, как появился сержант Трой и молча поставил перед ним дымящуюся чашку. Барнаби сам не мог понять, что заставило его потребовать кофе в такую жару. Привычка, должно быть. Хотя нет, первый глоток оказался очень приятным.

— Сержант Брирли в дежурке, шеф, — натянуто произнес Трой. Чувствовалось, что он еле сдерживает раздражение. — Вы просили меня доложить, когда она вернется.

— Спасибо.

Прошлым вечером не все из занятых опросом населения сотрудников успели вернуться до ухода Барнаби, а его очень интересовало положение дел в семействе Брокли.

— Что ты такой кислый, Гевин? Тебя что, наша Одри обидела?

— Вообще-то я не собирался распространяться на эту тему, но раз вы спросили… — Трой несколько раз судорожно сглотнул. — С чего это мне нельзя назвать ее «мисс Дынька года», а ей позволено называть меня «говорящим членом»?

— Это называется восстановлением баланса, — отозвался Барнаби и, поскольку разговор грозил неизбежно скатиться к бесконечному подсчету выигрышей и потерь, спросил: — Что-нибудь новенькое появилось за последние полчаса?

— И как я понимаю, ей не грозит за это вызов в комитет по этике?

— Я задал тебе вопрос.

Трой поджал губы. Предполагалось, будто ты можешь поговорить о том, что тебя волнует, в этой полицейской лавочке, где каждый готов делиться с товарищем. Обратиться за советом, если ты бесхребетный слюнтяй.

— Звонил этот скользкий ювелир с Бонд-стрит. Он опознал Холлингсворта по фотографии. Покупал колье точно Алан. Симону там не видели. Все это готов изложить письменно.

— Превосходно.

— Получил по факсу из «Харперс» статью с картинкой. Выглядит — очуметь не встать! Думаю, ей не один час пришлось отрабатывать камешки на спине в постели.

— Побойся Бога, парень!

— А что я такого сказал?

— Женщина прошла через ад. Может, ее и в живых уже нет.

«Если так, ей и подавно все равно, что я тут говорю», — сказал себе Трой, наблюдая, как бразильский напиток перекочевывает в глотку шефа.

Занятный он все-таки, его старикан. Если бы Трой собственными глазами не видел, как, загнанный в угол, Барнаби борется до последнего… Как производит арест напичканного амфетаминами вооруженного бандита… Как, цепляясь за край скалы, пытается уговорить не прыгать и сдаться женщину, только что утопившую свое дитя… Если бы Трой не видел этого всего и многого другого, он считал бы, что шеф у него малость блаженный.

Они спустились в дежурное помещение. Оба молчали, сержант косился куда-то в угол. У Барнаби вид был суровый. «Непоколебимый», сказали бы вы, если бы вам посчастливилось заглянуть в словарь, купленный заботливым отцом для Талисы Лин. Сержант решил, что шеф недоволен отсутствием кого-либо, кто годится на роль подозреваемого, и не мог заблуждаться сильнее.

Это его оруженосец предпочитал, чтобы все мигом обретало четкие и ясные очертания, насколько подобное в человеческой власти. Сам же Барнаби блаженно дрейфовал (какое-то время, по крайней мере) в «облаке неведения», по выражению раннего средневекового мистика. Он также тихо радовался про себя недавнему отбытию своего bête noire[44], инспектора Йена Мередита, всезнайки оксфордско-кембриджского розлива, недавнего выпускника Брэмшилла, полицейского колледжа для элиты. Вообразивший себя, по примеру Александра Македонского, богом в тридцать два года, он и вознесся при жизни — был переведен в летучий отряд. Весь полицейский участок вздохнул с облегчением. Кому захочется, чтобы под носом крутился племянник главного констебля графства, высматривая, где и что не так?!

Дежурную комнату никто бы не назвал особенно приятным местом. Здесь без конца надрывались телефоны. Сотрудники изучали материалы, вывешенные на доски, где фиксировался ход расследования. Вновь открывшиеся обстоятельства следовало упорядочить, связать, сопоставить, перепроверить, и потому в дежурке стоял бесконечный гул голосов — полицейские, подключенные к расследованию, обменивались информацией. Но сейчас тут не наблюдалось той лихорадочно-сосредоточенной активности, какую вызывает известие об особо драматическом происшествии.

Поскольку сержанта Брирли в зоне видимости не обнаружилось, Барнаби подошел к информационной доске, чтобы ознакомиться с текущим положением дел. Как он и ожидал, ничего, кроме домыслов и непроверенных фактов. Дюжина человек якобы видела Симону. На пароме, направлявшемся во Францию. Спящей в подворотне в Глазго. В бистро на Олд-Комптон-стрит, явно под кайфом. Танцующей на столе паба «Старая буренка» в Милтон-Кейнсе.

Гораздо интереснее оказались свидетельства пассажиров автобуса. Две дамочки с малышом в коляске проследовали вместе с Симоной до «Боббис», единственного на весь Каустон универмага, и с ней же завернули в женский туалет. Но вот, когда дамочки оттуда выходили, Симона еще оставалась внутри. Теперь, крепкие задним умом, они уверяли, будто «бедная миссис Холлингсворт» спряталась в туалете «от тех ужасных людей, что ее преследовали».

Допросили первую жену Алана Холлингсворта. Она все еще жила в Биркенхеде, где занималась врачебной практикой. Барнаби взял несколько факсимильных листков и присел за стол, чтобы с ними ознакомиться.

Мириам Андерсон (такова была теперь ее фамилия) последний раз имела известия от первого мужа перед его повторной женитьбой. Он прислал ей с супругом приглашение на свадьбу, а вместе с ним — письмо, которое доктор Андерсон назвала жалким и ребяческим. Алан в выспренных выражениях сообщал, сколь безмерно он счастлив. А еще долго распространялся о том, как молода и хороша его невеста. Как горячо она любит своего избранника.

«Полагаю, — читал Барнаби, — идея заключалась в том, чтобы я осознала наконец, от какого счастья отказалась, и кусала себе локти. Если честно, он заставил меня расхохотаться. Никогда в жизни я не была так счастлива избавиться от кого-то, как от Алана Холлингсворта. Надо сказать, это было совсем не просто. Недели спустя после того, как я поселилась здесь, он донимал меня телефонными звонками, умоляя вернуться, или приезжал и закатывал сцены. Отстал только после того, как я пригрозила обратиться в полицию. Но и тогда еще несколько месяцев закидывал письмами. В конце концов я стала просто выкидывать их, не распечатывая».

В ответ на более подробные вопросы о первом браке она повторила все то же, что он уже слышал от Грея Паттерсона. Узнав о смерти Холлингсворта, предположила, что он сам лишил себя жизни. Ей он ни разу не угрожал, но не единожды клялся наложить на себя руки, когда она пыталась от него уйти.

Относительно похищения Симоны доктору Андерсон сказать было решительно нечего. В оба интересующих следствие дня она, как подтвердила проверка, была занята в других местах.

Барнаби отложил листки. Да-а, здесь поживиться нечем. Существенно лишь то, что допрос хотя бы частично подтверждает показания Паттерсона.

— Доброе утро, сэр.

— А, это ты, Одри… — Старший инспектор поглядел на нее с улыбкой. Блестящая копна светлых волос, персиковая кожа, спокойные, ясные глаза — как тут не улыбнуться?

Она тоже слегка улыбнулась в ответ. Но сдержанно.

— Я хотела подождать до совещания, но Гевин сказал, вы хотите получить отчет об опросе соседей как можно скорее.

Не командир, не сержант — просто Гевин!.. После ее повышения в чине все официальные обращения к Трою остались в прошлом. И до чего же он это переживал… Годы Трой козырял своим высоким рангом. Ведь никто так его не выпячивает, как люди хронически неуверенные в себе. И вот в одно мгновение всему пришел конец.

Барнаби с приятным удивлением наблюдал за метаморфозой. Одри держалась как ни в чем не бывало, уверенно и естественно.

— Совершенно верно. Как там дела у Брокли?

— Они сами не свои, сэр. Дочь так и не вернулась.

— И больше никаких сообщений от нее?

— Никаких. Они думают, что мы активно занимаемся ее поисками. Тяжело на них смотреть, сэр.

— Представляло.

— Я не решилась им сказать, что мы не можем тратить время и средства на поиски пропавшего, если на то нет особых причин.

— Будем надеяться, что таковые не возникнут.

— По вашему указанию я спросила, не заметили ли они каких-либо необычных передвижений возле соседнего дома, и получила интересную информацию.

— Прекрасно. Выкладывай!

— Они оба почти не спали. Как я поняла, большую часть времени они провели у окна, ожидая возвращения дочери. В отличие от мистера Доулиша, они слышали не только, как Холлингсворт уехал, но и как он вернулся. Около одиннадцати вечера. Более того, они его видели.

— Так-так, — произнес Барнаби, чувствуя, что у него перехватывает дыхание. — Отчетливо видели?

— Абсолютно. На гараже «Соловушек» установлена мощная галогеновая лампа. Она загорается при появлении любого движущегося объекта. Холлингсворт не выходил из машины — гараж открывается дистанционно, но Айрис абсолютно уверена, что это был Алан. Оба супруга разглядывали его крайне внимательно. Видите ли, они очень нервничали и сильно взволновались, когда в переулок свернула машина.

— Бедняги, их можно понять. Он был один?

— Да. Редж сказал, что салон «ауди» хорошо просматривался. Кроме Алана, в машине никого не было.

— Ну а после того? — Мускулы его живота напряглись, внутренности сжались в комок, словно в ожидании удара.

— Мне жаль, сэр. Нет, никто не появился.

— Пощади, Одри!

— В дом никто не входил, старший инспектор. Айрис простояла у окна до часу ночи. Потом ее сменил Редж и ждал до рассвета.

— Это которое окно?

— В спальне Бренды. Из него видна подъездная дорожка соседнего коттеджа.

— Кто-то из двоих мог задремать.

— Они утверждают, что не спали.

— Ну, может, чай ставили? Или в уборную бегали? Они ведь живые люди, черт возьми!

— Конечно, сэр.

— Ему и требовалась-то всего минута. Даже секунда. Все, что нам нужно, это отыскать момент, когда Брокли отвлеклись, а убийца проскочил через двор к передней двери и постучал.

— То есть вы считаете, что он прятался где-то и улучил момент?

— Да. Иначе и быть не могло.

Конечно не могло. Потому что альтернатива — в доме никого не было, и Холлингсворт наложил на себя руки — не выдерживала никакой критики. Барнаби отверг ее с самого начала, едва нашли тело, и не имел намерения к ней возвращаться.

— И они не видели, чтобы кто-то выходил?

— Не видели, старший инспектор.

— Что-нибудь еще?

— Ничего существенного. Они по-прежнему следили за происходившим, но видели лишь то же, что и все остальные: как прибыла полиция, как поставили оцепление вокруг дома и тому подобное.

— Чтоб им провалиться!

Где-то в то же время, чуть ли не с точностью до секунды, миссис Молфри воскликнула: «Эврика!» Правда, это случилось не в ванне, а в саду, когда она рыхлила землю возле наперстянки и дельфиниумов.

«Вот всегда так бывает, — сокрушалась она, бросив тяпку и семеня по дорожке со всем проворством, на какое еще были способны слабые старческие ноги, — ломаешь голову, прикидываешь, ночей не спишь. И где оказываешься? Все там же: в полном тупике… Но стоит махнуть на разгадку рукой, даже показать ей нос — она тут как тут, ясная как божий день!»

Визитную карточку Барнаби миссис Молфри положила под тяжелый бакелитовый телефон, чтобы в нужный момент не разыскивать по всему дому. Выудив ее, она дрожащими пальцами стала набирать номер. Пока ждала ответа, губы у нее тоже тряслись, а мысли скакали и путались от осознания важности того, что она наконец вспомнила.

Ей на память пришло «Дело о шоколадном скорпионе». В этом детективе тридцатых годов (ух, и забористый был сюжет!) пожилая дама, отчасти похожая на нее (только слишком уж эксцентричная), во время игры в баккара уловила обрывок чужого разговора через слуховую трубку. Сам по себе он казался незначительным, но у старой леди хватило смекалки связать его с целым клубком преступлений, который не могла распутать полиция пяти континентов. В финале ее наградили орденом Британской империи. «Теперь уже никто не пишет таких захватывающих романов», — вздохнула с сожалением миссис Молфри.

Она попала на автоответчик и с перепугу тотчас опустила трубку, поскольку испытывала неподдельный ужас перед современными техническими новшествами. Она-то рассчитывала, что старший инспектор Барнаби сидит в кабинете и ждет ее звонка. Как было глупо с ее стороны на это полагаться! Наверняка он сейчас на месте преступления — измеряет следы, изучает сигарный пепел или соскребает в высшей степени любопытную грязь со зловещей пары галош.

Миссис Молфри приостановилась, пытаясь сообразить, как это будет во множественном числе: «галош» или «галошей», и заторопилась обратно в сад. Она не могла и минуты держать при себе столь волнующее открытие. Кабби понес на продажу в «Конюшню» немного брокколи и должен был вот-вот вернуться. Достигнув калитки, миссис Молфри облокотилась на нее, чтобы перевести дух, и тут — о радость! — увидела — кого бы вы думали? — констебля Перро собственной персоной.

Хотя по рангу он вряд ли годился в конфиденты, но в силу профессии мог послужить вполне надежным курьером.

— Эй! Ау! — окрикнула его миссис Молфри и замахала пелериной в тигровых полосках.

Констебль Перро как раз выводил со двора «Соловушек» свою «хонду». Чтобы забирать письма, он взял за правило подкатывать к коттеджу минут на тридцать раньше почтальона. Он даже не забывал прихватить перчатки для работы в саду, чтобы не оставить своих следов на корреспонденции, если такая появится. Сегодня пришло три письма, и Перро бережно убрал их в свой планшет.

— Доброе утро, миссис Молфри!

— Меня всю просто колотит! — сказала она, впервые употребляя любимую фразочку бабушки Хизер.

— Могу ли я вам чем-то помочь?

— Можете, вне всякого сомнения. Требуется доставить «добрую весть из Гента в Ахен»[45]. Вы мой человек, констебль Перро?

— Простите?

— Могу я на вас положиться?

— Конечно, — ответил Перро опрометчиво. Может, он и не имел понятия, где находятся эти самые Гент и Ахен, но в собственной надежности не сомневался ни минуты.

— Ваш шеф ждет от меня вестей. Он даже дал мне свой личный телефон, но, судя по всему, его нет на месте. Срочное дело, надо полагать.

— Более чем вероятно.

«Будет что за ужином рассказать Трикси», — мысленно сказал себе Перро.

— Вы намереваетесь с ним увидеться?

— Направляюсь в участок прямо сейчас.

— Тогда передайте ему следующую информацию, — распорядилась миссис Молфри и объяснила, в чем дело.

Констеблю ее депеша показалась бессмыслицей. Он решил, что это какой-то код. Вот это вот слово — юври… Или эри…

— Эврика? — И миссис Молфри велела ему не беспокоиться. — Это можете опустить, как несущественное.

Перро, гадающий, сколько еще всего несущественного можно опустить, оседлал свою «хонду» и крутанул стартер.

— Запомните только: это был не звон и не звяканье!

— Понял, миссис Молфри!

— И почему ни того, ни другого, а, констебль? Почему? Вот вопрос, который мы должны себе задать.

Перро поднял руку, прощаясь, обнаружил на ней до сих пор не снятую желто-зеленую перчатку и стащил ее. Пока он выруливал из переулка, ему навстречу попался Доулиш, и Перро, исполненный глубокого сочувствия, помахал Кабби с особой теплотой.

Барнаби все еще находился в дежурке, когда в участок гордым письмоносцем прибыл Перро. Выложив свою добычу на стол перед старшим инспектором, он почтительно отступил на шаг и застыл в ожидании.

— Похоже, на всех конвертах мы обнаружим ваши пальчики, констебль?

— Проклятье! — смешался Перро и ударился в объяснения: — Да я… Всего лишь… На минуту снял перчатки… Помнил все время… Специально ждал почт…

— Избавьте меня от прискорбных подробностей, — оборвал его Барнаби и кисло посмотрел на конверты: журнал Автомобильной ассоциации, счет за электричество и каталог интернет-магазина, торгующего одеждой. — Есть о чем еще доложить?

— Что ж, не думаю, что… Уверен, на самом деле это не особенно…

И тут вихляющей походкой вошел сержант Трой, остановился позади стола, за которым сидел старший инспектор, и растянул тонкие, сухие губы в подобие улыбки.

— Здорово, Полли!

— Доброе утро, сержант.

— Кряк-кряк!

Оказавшись под прицелом насмешек Троя, констебль живо представил себе, что будет, если он сейчас начнет, запинаясь, передавать сообщение миссис Молфри. Даже там, в тиши деревенского переулка, ее слова звучали странно. Какими же странными они покажутся здесь…

Перро огляделся. Вокруг все занимались делом. Важным, неотложным делом. Занимались слаженно, профессионально. «Не подставляйся, Колин», — сказал он себе.

— Ну что там у вас?

— Простите, сэр?

— Вы сказали «это не особенно».

— Боюсь, я запамятовал, сэр, что имел в виду.

Трой громко расхохотался. Хотя больше это напоминало злорадный, хриплый лай.

— Тогда на вашем месте я бы поскорее вернулся обратно в деревню, констебль, — посоветовал Барнаби. — И когда прибудете туда, я попрошу вас сделать кое-что для меня.

— Слушаюсь, сэр. — Перро вытянулся в струнку.

— Это довольно сложно, но, уверен, при должном усердии вы справитесь. По дороге возьмите в адвокатской конторе «Феншоу и Клей» ключи от дома Холлингсворта и проверьте галогеновую лампу на гараже. Стоит ли переключатель в положении «включено»?

— Будет исполнено, сэр.

— Эй, Полли!

Перро, пройдя полпути до двери, со вздохом обернулся. Его щеки все еще пылали от ироничного тона Барнаби.

— Что, сержант?

— Если желаете покушать, в цокольном этаже столовая. По средам у нас кекс с тмином и омлет с каракатицей.

— Тебе не надоело изображать одноногого Джона Сильвера? — поморщился Барнаби, когда дверь за несчастным констеблем захлопнулась.

— Кто это?

— Пират.

— А он был не дурак, верно?

В этот момент в дежурку вошел посыльный криминалистов с заключением относительно «ауди» Холлингсворта. Сюрпризов отчет не содержал. Багажник пустой, за исключением запаски и домкрата. Кроме единственного неопознанного набора отпечатков на ручке задней дверцы, все остальные принадлежали Алану, как и волосы на подголовнике водительского кресла. Пассажирское сиденье, как и вся внутренность автомобиля, было девственно чистым. Кто-то даже не поленился сделать заметку на полях насчет того, что «машину обслужили по первому разряду».

«Обслужили!» Барнаби, не терпевший штампов, негодующе цыкнул. Можно подумать, будто эту чертову машину отпарили, прошлись по ней жесткой щеткой и заново простегали обивку. «Обслужили», это надо же! Может, еще во время всех этих лакейских процедур у «ауди» угодливо осведомлялись, хорошо ли она провела свой отпуск?

Над деревней стояло марево. Из-за яркого солнца на белый крашеный поребрик было больно смотреть. На живых изгородях толстым слоем лежала пыль. Трава вдоль дороги превратилась в солому, которая шуршала и даже скрипела.

В саду «Аркадии» Кабби Доулиш взял старое цинковое ведро с длинной деревянной ручкой, погрузил его до самого дна в древнюю бочку, а потом полил мягкой дождевой водой свою сортовую малину.

Занятым этим, он размышлял над новой информацией Элфриды. Он был рад, что она доверила ее местному копу, а не старшему инспектору, который к ним заходил. Нельзя не признать, что как человек этот Барнаби довольно симпатичный, но, находясь на самой верхушке древа власти, он наверняка чрезвычайно загружен работой. Кабби была невыносима сама мысль о том, что к словам Элфриды отнесутся без должного внимания. Или, еще хуже, поручат дело сопляку, который понятия не имеет, какого уважительного обращения она заслуживает. Который может, господи упаси, позабавиться за ее счет.

Что касается сути осенившего Элфриду открытия, Кабби не мог похвастать, что оценил его значимость. В глубине души он подозревал, что смысла в ее истории просто нет, хотя не признался бы в этом Элфриде ни за что на свете. А она уже с жадным нетерпением ожидала реакции старшего инспектора. За живой изгородью Доулиш увидел Колина Перро и подумал, не стоит ли окликнуть его, чтобы проконтролировать ситуацию. Однако, прежде чем он пришел к какому-то решению, полицейский исчез в гараже.

По пути в Фосетт-Грин констебль Перро завернул домой за фотоаппаратом. Он был исполнен решимости не просто добыть информацию, о которой его просили, но и представить зафиксированные на пленке доказательства. С этой целью он сфотографировал и сам сенсорный переключатель, и то, что находилось возле него.

Затем Перро вкратце описал свои действия на бумаге. Получилась целая новелла. Колин критически перечитал написанное. После промаха с отпечатками он старался проявлять максимум исполнительности, точности и смекалки. Констебль ни на минуту не забывал о намеке Барнаби, грозившем ему переводом на другое место службы.

Убедившись, что в рапорте нечего исправлять, он запер гараж и укатил прочь, довольный тем, что избежал встречи с обитателями «Аркадии». Правда, рано или поздно кто-нибудь из них двоих непременно поинтересуется реакцией инспектора на «новейший, первостепеннейший ключ ко всему кроссворду», как назвала свое известие миссис Молфри. И тогда ему несдобровать.

К счастью, крайне маловероятно, чтобы миссис Молфри в ближайшее время где-то столкнулась со старшим инспектором. Слабо представляя, как функционируют высшие эшелоны власти, Перро знал все-таки, что офицер, возглавляющий расследование, почти все свое время проводит там, куда стекается вся информация.

Считаные минуты спустя после отбытия констебля в переулок Святого Чеда свернул «ровер» Барнаби и остановился у коттеджа Сары Лоусон. На сей раз на иссохшем пятачке пропитанной машинным маслом земли был припаркован старенький красно-белый «ситроен». Тонкие губы Троя искривила усмешка:

— В игрушечном магазине — вот где их подцепляют. Одной левой, надо думать.

Изнемогая от зноя и отирая платком мокрый лоб, Барнаби выбрался наружу.

— Детские машинки, — гнул свою линию сержант. — К тому же иностранные. Если бы большинство британцев покупали отечественные, мы бы сейчас не сидели в луже.

— Похоже, ты уже успел избавиться от своего «ниссана», а, Гевин?

«Все-то ты знаешь, ехидный старый пройдоха». И Трой велел себе впредь быть осторожнее. Того и гляди от босса, вконец измученного жарой, огребешь так, что мало не покажется. Он и сам недалеко ушел от этого, как его там… Джона Сильвера.

Тучи крошечных мотыльков клочками палевого шелка кружили над купами желтофиоли и маттиолы, к вечеру набирающей аромат. Стоя в тени лавра, видимо давшего имя коттеджу, Барнаби любовался ими.

Трой постучал в переднюю дверь. Никто ему не ответил.

— Она должна быть дома, если эта собранная из конструктора штуковина тут стоит.

— Не обязательно.

Барнаби направился к ближайшему окну с выкрашенными в белый цвет частыми свинцовыми переплетами и заглянул внутрь.

На софе, застеленной чем-то вроде яркого, пестрого покрывала, лежала женщина. Длинные волосы разметались светлым веером по подушкам, на которых покоилась ее голова. Одна ее рука бессильно свисала с дивана, другая лежала на груди. Барнаби невольно вспомнились иллюстрации Берн-Джонса. И еще картина Милле, изображающая Офелию в ее водяной могиле[46].

Барнаби встревожился. Она непременно должна была слышать стук Троя, если только не перебрала наркотиков или алкоголя. Старший инспектор постучал сам, на этот раз — в окно, и тоже без видимого результата. Он уже подумывал, не взломать ли дверь, и тут она села. Затем медленно, едва передвигая ноги, направилась к окну.

Ее больной вид — вот что поразило Барнаби в первую очередь. Во вторую — то, что, невзирая на это, она казалась чрезвычайно привлекательной. Сара словно бы нехотя, через силу приоткрыла окно, и он услышал музыку. Это была ария «Мое сердце открывается звуку твоего голоса» из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила». Пели на французском. Джесси Норман? — гадал он. Или Мэрилин Хорн?

— Чего вы хотите? — спросила Сара. Дыхание у нее было нервное, голос хриплый.

Барнаби, стоя на жаре, поежился.

— Мисс Лоусон?

— Да.

— Мы из полиции. Нам бы хотелось поговорить о ваших соседях, мистере и миссис Холлингсворт.

— Почему со мной? Я их едва знала.

— Мы не выбирали именно вас, мисс Лоусон, — объяснил Трой, который тоже подошел к окну. — Мы опрашиваем всех жителей деревни подряд. Собираем информацию.

— Понятно.

— Полагаю, наши люди уже наведывались к вам пару раз, — сказал Барнаби.

— В самом деле? Вероятно, я была в постели. Болею, знаете ли. — Она замолчала и неопределенно махнула рукой в сторону передней двери.

Полицейские, справедливо приняв это за приглашение войти, направились ко входу в дом.

Оказавшись внутри, оба предъявили служебные удостоверения и стали осматриваться. Они вступили в комнату, полную солнца. Лучи его золотили пушистые скопления пыли и высвечивали затянутые паутиной углы. Это было средоточие ярких красок, способное очаровать своей непритязательной запущенностью.

Кроме софы здесь имелась пара продавленных кресел, скрывающихся под яркими ткаными накидками-дхурри индийской работы, полосатыми или орнаментированными еще затейливее. На стенах — картины, в большинстве своем — абстрактные. За исключением одной акварели: белый песок, уснувшее, почти бесцветное море и небо, словно туго натянутый кусок янтарного шелка.

А еще повсюду книги — стопками на полу, кое-как засунутые на полки, наваленные на предметы мебели. Не новые. В большинстве — труды по искусству, путевые заметки и сборники эссе. Старший инспектор узнал также потертые черные корешки классики, выпускаемой популярным издательством «Пингвин».

И бархатцы, вспышка оранжевого цвета, в винтажной керамической банке, белой с черной надписью в венке из листьев: «Мармелад Данди».

— Можно…

— Да, конечно. Извините, пожалуйста.

Она выключила музыку.

Трой сел на стул со спинкой-лесенкой, разрисованный птицами и цветами. Барнаби отодвинул в сторону увесистый альбом с репродукциями полотен Гойи издательства «Тэмз и Хадсон» и деликатно разместил свой немалый вес на краешке софы.

Сара Лоусон осталась стоять. У нее был вид человека, готового вот-вот сорваться с места и убежать, в то время как незваные гости чувствовали себя вполне вольготно.

— Как я понял, — начал старший инспектор, — вы собирались нанести визит миссис Холлингсворт в день ее исчезновения?

— Совершенно верно.

— Может, скажете зачем? — задал он следующий вопрос, когда повисшее молчание затянулось на целую минуту.

— У нее было кое-что для моего лотка винтажных вещиц, которые я собиралась выставить на продажу во время церковного праздника. Я пришла их забрать… Постучала, никто не ответил. Я обошла дом и нашла коробку с ними в патио.

— Но вас к тому же пригласили на чай, я полагаю?

— Да.

— Это бывало часто?

— Совсем нет. Прежде — никогда.

Трой сделал краткую запись и стал исподволь осматриваться. Как всегда, когда его окружали свидетельства творческого или интеллектуального бытия, он усматривал в них укор собственному образу жизни. Вот и теперь он принялся, так сказать, восстанавливать баланс.

Все эти заумные книженции, унылая музыка для снобов… Взгляд его упал на мраморную подставку и ком глины на ней. В ее-то возрасте глупо возиться с липкой дрянью… Прямо как дитя, которое забавляется с пластилином. Лучше бы грязь из дома вымела. Или погладила свою одежду. С чувством превосходства он отметил, что дощатый пол под вытертыми, но все еще красивыми ковриками грязен. Как женщина, заключил сержант, она абсолютный атавизм, но чтобы это уразуметь, надо обладать его, Троя, компетенцией.

Удовлетворенный этим удачным заключением, Трой снова сосредоточился на разговоре. Его босс спрашивал мисс Лоусон, когда она видела миссис Холлингсворт в последний раз.

— Знаете, я не помню точно.

Барнаби, сама любезность и понимание, услужливо подсказал:

— Может, когда она приглашала вас на чай?

— Ах да. — Было видно, что она благодарна за подсказку. — Правда, я не помню, какого числа это было.

— Известие о похищении, вероятно, повергло вас в шок?

— Не только меня. Всех нас. До сих пор не могу прийти в себя. Понимаете, это не то, что обычно случается с твоими знакомыми.

Сколько раз старший инспектор слышал эту или похожие фразы. Ежедневно тысячи несчастных становятся жертвами грабежа, избиения, изнасилования, убийства, и тем не менее люди сохраняют наивное убеждение, будто им самим, их любимым и близким Господь гарантирует полную неприкосновенность.

— Как я понимаю, вы преподаете в общеобразовательном центре для взрослых, мисс Лоусон?

— Верно. В Блэкторн-колледже, в Хай-Уикоме.

— И миссис Холлингсворт какое-то время посещала ваш курс?

— Да, это так.

— Каким образом это получилось?

— Я расписывала стеклянные панели для оранжереи. Только что закончила осенний сюжет: плоды, ягоды шиповника и боярышника, дымки костров… Панель я прислонила к машине и искала тряпицу или мешковину, чтобы ее обернуть. Подошла Симона и заявила, что это «абсолютно дивная» вещица, что она «буквально обожает» подобные штуки и была бы «положительно счастлива», если бы сумела сделать что-нибудь подобное.

Я решила, что все это сказано в надежде завязать разговор, но все равно пригласила ее как-нибудь посетить мои занятия. Она тут же заверила, что была бы «абсолютно счастлива» это сделать, имейся у нее машина. Мне ничего не оставалось, как вызваться подвозить ее туда и обратно, хотя мне это было неудобно, потому что после занятий я не всегда еду прямо домой.

— А вон та панель из той же серии? — спросил Барнаби. Он заметил ее сразу, как вошел: панель была прислонена к сложенному из камня очагу. Выгравированные на стекле сверкающие снежинки, сочные пятна темно-зеленого и малинового… Наверняка зима.

Сара кивнула. Медленно протянув руку, оно бережно смахнула соринку с сиявших рубином плодов падуба. Потом протерла рукавом колючую ветку. Для этого ей потребовалось повернуться к ним спиной, и Барнаби почувствовал, что ей это принесло облегчение.

— Очень красиво.

— Спасибо.

— У вас должно быть больше заказов, чем вы в силах выполнить.

— Не совсем так. В этих местах немало людей занимаются тем же ремеслом. И среди них есть очень талантливые.

— А кукол или котят вы делаете, мисс Лоусон? — поинтересовался сержант Трой. У Морин скоро день рождения, а она любит всякие красивые штучки. Это наверняка будет дешевле, если покупать напрямую, без посредников. Особенно у любителя.

— Боюсь, что нет. — Впервые в ее бесцветном голосе появился некий оттенок, совсем слабый оттенок (пожалуй, негодования).

— Как я полагаю, миссис Холлингсворт посещала дневные занятия? — уточнил Барнаби.

— О да. Не думаю, что ей было позволено отлучаться одной по вечерам.

— Похоже, муж держал ее на очень коротком поводке.

— В строгом ошейнике, — я бы так это назвала. — Теперь и голос ее, и лицо явственно оживились. Она чуть отвернулась, но от Барнаби не укрылся вспыхнувший на высоких скулах бледно-розовый румянец. Сара тряхнула головой, как показалось Барнаби — негодующе. Собранные в небрежный узел волосы рассыпались по худощавым плечам и скрыли под собой длинные серьги из серебра и сердоликов. В их жестковатой, необычайно густой массе цвета бледного золота светились на солнце несколько серебряных прядей.

Старший инспектор прикинул, сколько ей лет. Где-то между тридцатью и сорока, ближе к последнему, решил он. С видом человека, желающего размять ноги, Барнаби поднялся и стал прохаживаться по комнате, исподволь ища возможности рассмотреть ее профиль, который выглядел напряженным. Заметив его маневр, Сара нервно кашлянула и опять отвернулась.

— Вы не могли бы назвать даты, когда миссис Холлингсворт посещала ваши занятия?

— Приблизительно со второй половины февраля до начала марта. Точные числа можно узнать в колледже.

— Вам известно, почему она перестала их посещать?

— Она явно не поставила в известность своего супруга с самого начала. Позднее я узнала, что он взял за правило звонить ей в течение дня. Как будто бы для того, чтобы узнать, все ли в порядке. Хотя скажите мне, что с ней могло случиться в этой полусонной деревушке? Так или иначе в первый раз, когда он не застал ее, она сказала, что была у Элфриды, на следующей неделе — у Эвис Дженнингс. В третий раз сослалась на то, что выбегала в лавку. Следующий вторник он решил быть настойчивым и за четыре часа нашего отсутствия звонил несколько раз. Когда приехал домой — потребовал объяснений. Она рассказала. Бог мой, что дурного она сделала? Ничего. Он сказал, что, разумеется, не может запретить ей посещать курсы. Однако если это продолжится, он не будет знать ни минуты покоя. Так неужели она хочет создать ему дополнительные сложности в жизни? И еще спросил: «А как же насчет вредных испарений?» В красках же присутствуют химикаты. Симона в тот же вечер позвонила мне и сказала, что не будет больше ходить на занятия. По-моему, она плакала. Голос у нее был совсем несчастный. Мне даже показалось, что он стоял с ней рядом.

— Вы не пытались ее переубедить?

— Нет, что вы. Это было бессмысленно.

«Она права, — подумал Барнаби, подобное вмешательство все только усугубило бы».

— До Хай-Уикома довольно долго добираться, мисс Лоусон.

— Около сорока минут.

— Значит, если добавить время занятий, вы проводили в обществе миссис Холлингсворт немало часов.

— Вероятно. Хотя, когда ведешь машину, все твое внимание приковано к дороге.

— Она рассказывала вам что-нибудь о своей прежней жизни, до брака? Или, возможно, обсуждала с вами свой брак?

— Нет — по поводу вашего первого вопроса. О ее браке мне известно только то, что он ей наскучил. Правда, я подозреваю, что Симоне было скучно везде, кроме роскошных магазинов, вроде «Хэрродса».

— О чем она говорила, пока вы ехали?

— О чем? Главным образом об идиотских журнальных статьях. О гороскопах. О том, что произошло в очередной серии «Бруксайда» или «Жителей Ист-Энда». Я во всем этом ничего не смыслю — у меня нет телевизора.

— Нету телика? — изумленно выдохнул Трой. Он заметил уже, что в гостиной телевизора нет, но решил, что тот стоит в спальне наверху. Он еще ни разу не встречал человека, у которого бы не было телика.

Уловив выражение его лица, она добавила, впервые с легким намеком на улыбку:

— Не удивляйтесь. Я действительно принадлежу к одному проценту тех, кто им не пользуется.

— Итак, если подвести итоги, вы не очень расстроились, когда она перестала появляться на занятиях?

— В общем-то, да. Я не возражала. Желающих больше чем достаточно.

Старший инспектор увидел, что Сара как будто вздохнула с облегчением. Плечи расслабились, и контуры лица сделались мягче. У Барнаби создалось впечатление, что она благополучно проскочила какой-то нежелательный поворот в разговоре. Или решила, что минное поле уже позади. А может, у него просто разыгралось воображение? Возможно, она постепенно свыклась с их присутствием.

— А не была ли миссис Холлингсворт особенно дружна с кем-то в вашей группе?

— У меня в основном занимаются люди немолодые, — отозвалась она и сухо добавила: — Не те, с кем можно поболтать за чашкой чая. Симона была мила со всеми, но близкие друзья? Нет, ничего подобного.

Она присела на стул, уронив на колени тонкие смуглые руки со множеством бирюзовых колец.

Барнаби не нравилось ее вновь обретенное самообладание, хотя он не мог сказать — отчего. В конце концов, если у нее нет причин чувствовать себя виноватой, почему бы ей не успокоиться? Возможно, его неудовольствие вызвано тем, что никаких разоблачений, похоже, ожидать не приходится. Необходимо каким-то образом ее встряхнуть. Подбросить вопрос или замечание, которые выведут ее из равновесия. Когда почти ничего не знаешь о допрашиваемом, это очень сложно. Что ж, выстрелим наугад…

— Вы знали о том, что Холлингсворт давал волю рукам?

— Что?! В отношении нее?

— Да, в отношении нее.

— Нет, не знала.

Она прижала к груди ладони, будто стремясь успокоить заколотившееся сердце. У нее задрожали губы, когда она произнесла:

— Ненавижу такие вещи. Как могут женщины это терпеть? Боже мой, как он посмел?..

Сержант Трой, которому отнюдь не претило зрелище того, как дергаются от боли другие, особенно глядящие на него сверху вниз, прикусил губу, сдерживая усмешку. Лично он ни разу не ударил женщину, хотя они, нельзя отрицать, только и делают, что на это напрашиваются. В особенности его Морин. Он считал, что за терпение вполне заслуживает медали.

Барнаби, продолжая наступление, спросил, когда Сара в последний раз видела Алана Холлингсворта.

— Самого Алана? Его никто не видит. Видят лишь его машину — как она въезжает и выезжает.

— Как насчет прошлого понедельника?

— Нет. Это тот самый день, когда он…

— Умер. Да. Вы были дома?

Сара покачала головой:

— Не весь день. Вечером я была в кино. Смотрела «Фаринелли-кастрата».

— Понравилось? — спросил Трой, подумав: «Черт возьми, да она законченная дура».

— Музыка изумительная. Собственно, из-за нее я и пошла.

— Одна?

— Представьте, да.

— Где это показывали, мисс Лоусон?

В тишине было слышно, как зашелестела перевернутая страница блокнота.

— В Керзон-молле, в Слау. Столько вопросов сразу… — произнесла Сара, переводя взгляд с Троя на Барнаби. — Неужели все так серьезно?

— Внезапная и подозрительная смерть всегда дело серьезное, — сказал Барнаби.

Тогда-то это и произошло. Значит, на поле все-таки оставалась одна неразряженная мина. И Сара наступила на растяжку у них на глазах. С протяжным стоном она вцепилась пальцами в щеки и рухнула сначала на колени, а затем лицом вниз на деревянный пол.

— Воды! Скорее!

Пока Трой бегал на кухню, Барнаби опустился рядом с распростертой на коврике женщиной, но прежде чем он успел нащупать пульс, Сара Лоусон стала подавать признаки жизни.

— Простите, — пробормотала она, пытаясь подняться. На ее скулах остались красные полукружия от ногтей.

— Все в порядке, мисс Лоусон. Не торопитесь вставать.

Одной рукой Барнаби поддержал Сару за левой локоть, другой обхватил за талию и помог добраться до стула. Она показалась ему совсем худенькой и легкой.

— Выпейте немного воды, — предложил Барнаби, беря из рук Троя стакан сомнительной чистоты.

Сара оттолкнула его, и вода пролилась на выцветшую голубую юбку. Прозрачные капельки горошинами раскатились по бархатистой ткани.

— Не понимаю, как это случилось. Со мной такого не бывало.

— Когда вы в последний раз ели?

— Не помню. Кажется, во вторник.

Три дня назад.

— Неудивительно, что вы упали в обморок.

Трой молча наблюдал, как его старикан в прямом и переносном смысле ведет женщину. У Барнаби был целый набор обличий, которыми он свободно пользовался во время допросов, но эту его роль доброго дядюшки Трой любил больше всего. Этот участливый, внимательный тон, предложение, если нужно, вызвать доктора или кого-то из друзей… Трой смотрел на шефа с искренним восхищением.

Сержант понимал, что ему самому никогда не достичь таких высот мастерства. Он не в силах был допустить, чтобы кто-то подумал, будто он доверчив. Или уступает собеседнику умом, каким бы простофилей тот ни оказался. Это был вопрос самолюбия. Шеф не придавал этому ни малейшего значения. Он был готов играть любую роль, лишь бы она помогла выманить допрашиваемого из раковины.

Старший инспектор умолк, и в комнате воцарилась побуждающая к откровениям тишина. И в этой безмятежно разлившейся тишине Сара Лоусон, как и рассчитывал Барнаби, озвучила причину своего внезапного обморока.

— Я… Меня потрясло то, что вы сказали насчет Алана. Все в деревне… все мы считали, что он покончил с собой. А как же посмертная записка? Разве ее не было?

— Фактически не было, — проинформировал старший инспектор.

— Вот, значит, как. — Сара глубоко вздохнула. Видно было, что она собирается с духом, словно перед схваткой. — Выходит, это был несчастный случай?

— Мы в середине расследования, мисс Лоусон. Боюсь, я не имею права обсуждать с вами все детали.

Барнаби гадал, найдет ли она в себе силы для следующего шага, сможет ли произнести то, что не идет с языка. Запретное слово на букву «у». Гораздо более отталкивающее, на вкус старшего инспектора, чем то, что стыдливо называют словом на букву «т», и тем не менее частенько употребляемое в приличном обществе. Оно ежедневно звучит в передачах благопристойной четвертой программы Би-би-си, не вызывая ни малейших протестов у стражей морали из провинциальной глубинки, вроде какого-нибудь Танбридж-Уэллса. Вы можете прочесть его на корешках книг в самых респектабельных библиотеках.

Мисс Лоусон пошла на попятный:

— Конечно. Я все понимаю.

Барнаби решил не дожимать ее. Пока… Пусть пару дней приходит в себя, успокаивается и думает, будто от нее отстали. Потом ее привезут на допрос в участок и тут уж доподлинно выяснят, почему она упала в обморок при известии о том, что смерть Алана Холлингсворта не была естественной.

— У этой женщины явно с мозгами непорядок, — изрек сержант Трой, когда они направлялись к машине.

— Да? Почему ты так решил?

— Ехать в незнамо какую даль, чтобы смотреть кино о том, как мужчинам обрезают пенис.

— Не пенис, а яйца.

— Вот оно что! Это, конечно, сильно меняет дело, — позволил себе съязвить Трой.

Несколькими часами позже Барнаби, серый от усталости, но с каждой минутой светлеющий лицом, на своей кухне в Арбери-Кресент скребком для чистки картофеля состругивал прозрачные лепестки пармезана с сырной головки, которую держал другой рукой.

У него имелась специальная терка, «самый писк изящной итальянской работы», по выражению его дочери. Сувенир из Падуи. Матово-черная, хромированная, она действительно была весьма изящна, но у нее, увы, постоянно отваливалась крышка, и Барнаби вскоре вернулся к старому, испытанному средству.

В квадратную деревянную миску он уложил несколько сердцевинок артишока, черные оливки, полоски сладкого красного перца и крупно нарезанные помидоры сорта «Эйлса Крейг», выращенные соседом. Порвал руками листья салата романо, добавил половинки анчоусов и кружочки обжаренного до румяной корочки чесночного круассана, горячие, прямо со сковородки.

Он чувствовал, как напряжение отпускает его, как возвращают себе гибкость суставы, как расслабляются сведенные до боли плечевые мышцы. Мало-помалу он вытеснял из своих мыслей Фосетт-Грин, Холлингсвортов, «Пенстемон» и прочее. С годами это получалось у него все лучше. Как-то надо же выживать…

Джойс тем временем приготовила салатную заправку с пряными травами из своего сада, лимонным соком и оливковым маслом. Соус для салата, тосты и чай — вот и все, что она готовила. И то в отсутствие посторонних, когда потрафлять надо только собственному вкусу, и ничьему больше.

Жена Барнаби была никудышной кулинаркой. И дело не в том, что ей не хватало воображения или смелости. Скорее наоборот. С ножом и венчиком для взбивания яиц она обращалась, можно сказать, отважно. Просто у нее не было к этому ни малейших способностей.

В принципе это не имеет большого значения. Многие обделенные кулинарным талантом люди умудряются не только готовить вполне съедобные блюда, но даже зарабатывать этим на жизнь. Однако кулинарная неполноценность Джойс заходила еще дальше, как будто ее вкусовые рецепторы уже в самом начале своей карьеры страдали тяжелой инвалидностью.

Подобно тому как некоторые люди напрочь лишены музыкального слуха, у Джойс как будто изначально отсутствовал кулинарный вкус. Однажды кто-то (не подумайте, только не муж!) даже окрестил ее Флоренс Фостер Дженкинс[47] от кулинарии.

Том достал из холодильника пару охлажденных бокалов, наполнил их новозеландским «шардоне» с виноградников Монтана-Макдональд и направился в оранжерею. Там, в окружении папоротников, трав, лимонных и апельсиновых деревцев и светящихся бутонов размером с тарелку, устроилась Джойс, подобно шекспировской Титании на цветочном ложе.

— Замечательно! — воскликнула она, выпуская из рук газету.

— Тогда приподнимись, пожалуйста.

Барнаби вручил ей бокал, опустился рядом на бамбуковую кушетку и пригубил вино. Оно оказалось и вправду замечательным, мягким как шелк, с ароматом дыни и груши.

— Неплохо вроде бы, — произнесла Джойс.

Барнаби поставил бокал, взял в руки смуглую стройную ногу жены и стал ее нежно поглаживать. Она заглянула ему в глаза и со вздохом сказала:

— Ноги… Пожалуй, последнее, что еще не пропало.

— Перестань говорить глупости. Ничего еще не пропало, как ты выражаешься.

Он был прав лишь отчасти. Ее щиколотки оставались по-прежнему тонкими, и кожа на загорелых икрах и округлых плечах не сделалась дряблой, и шапку кудряшек почти не тронула седина. Однако линия подбородка грозила в недалеком будущем провиснуть. Носогубные складки, еще пару лет назад едва заметные, теперь обозначились резко, отяжелели веки… Через две недели ей стукнет пятьдесят. Бог мой, куда уходит время?

— А ты будешь любить меня, когда я стану старая и седая?

— Боже правый, конечно нет. Я уже сейчас планирую, как заживу новой жизнью вместе с Одри.

— Так, значит, это ради нее ты прикупил боксерские трусы в горошек?

— Мы подумываем об Австралии, о Новом Южном Уэльсе.

— Говорят, там красотища.

— Сплошные пастбища. Прекрасное место для воспитания детей.

— О Том, милый Том! — Она схватила его руку, прижала ее к щеке, к губам. — Скажи, я все еще выгляжу на сорок?

— Ты никогда не выглядела на сорок, дорогая.

Барнаби вполне понимал тревожные настроения жены. Было время, когда дни рождения подчинялись нормальному распорядку вещей, наступая через более-менее регулярные (по твоему ощущению) годичные интервалы. Теперь же они словно бы настигали тебя чуть не каждый вторник. Назойливые, самоуверенные, фамильярно похлопывающие тебя по плечу. Лучше не оглядываться.

— Пойдем. Я умираю с голоду. Давай поедим.

Барнаби вдруг засомневался, так ли уж хороша была идея купить Джойс новые духи. Он понимал, что, выбирая вот уже тридцать лет подарки человеку, которого знал лучше всех на свете, не всегда попадает в точку. Всему виной вечная нехватка времени и, сколь ни досадно в этом признаваться, ущербное эстетическое чутье.

Калли, та совсем другая. Вот уж кому художническое видение отпущено сполна. Даже ребенком, которому неоткуда взять денег, она обладала этим завидным даром. Обходя лавки, торгующие разным старьем, блошиные рынки, а позднее — аукционы и магазины ношеного платья, она всегда выискивала нечто такое, без чего осчастливленный получатель дара просто не мог обойтись.

Однажды на Рождество восьмилетняя Калли вместе с отцом наткнулись на коробку «старой рухляди», как назвал это ее родитель. В ней Калли откопала темно-синюю сумочку мягкой кожи в форме лотоса. У сумки была сломана молния и ремень едва держался. Не сумевший удержать ребенка от опрометчивой траты карманных денег (двадцати пяти пенсов, если быть точным), отец стал свидетелем того, как вся сумма, казалось, была выброшена на ветер. Калли приобрела трех ярких птичек из перьев и рулон пунцовой бумаги, который позднее превратила в бумажные розы. В них она усадила пернатое трио и все это красиво разместила в сумке-лотосе.

Нужно было слышать восторженные возгласы Джойс, когда она увидела подарок. Птички до сих пор гнездились на ветвях комнатного растения в гостевой спальне. Лотос, правда, успел развалиться — в нем Джойс долгие годы хранила прищепки для белья. А вот подарок Тома — дорогой свитер со снежинками — так и остался лежать в шкафу.

По дороге в гостиную Джойс спросила, будет ли Том дома во вторник вечером.

— Калли собиралась заехать за фильмом, который мы для нее записали.

— Я считал, что она раздумала его смотреть.

— Она еще не решила окончательно.

Дочери вскоре предстояли репетиции возобновляемой постановки мюзикла «Голубой ангел» Пэм Джемс. Положенный в его основу фильм тридцатых годов недавно показывали по телевизору[48]. А поскольку видик супругов Брэдли был на последнем издыхании, Джойс оказала им любезность.

— Так будешь ты дома или нет?

— Я бы на это не рассчитывал.

— Но ты постараешься?

И они сели за стол, продолжая говорить о своем единственном ребенке. О карьере, вполне успешной. О браке, пока еще не расторгнутом, но, по опасениям отца, висящем на волоске.

Джойс была более оптимистична. Она считала, что посторонним — в особенности родителям — никогда не понять, что происходит между супругами. Правда, трений возникало предостаточно.

Последнее «показательное выступление» состоялось в ресторане «Ля Каприс», когда отвергнутый десерт «купе жак» (замечательный фруктовый салат, поданный с лимонным и клубничным сорбетом) проехался по всей поверхности стола. Дело тогда кончилось временным разрывом на целый месяц.

Примирение, такое же мелодраматичное и словесно-изобретательное, как и разрыв, состоялось в садике на крыше возле их квартиры на Лэдброк-Гроув-роуд. Оно собрало половину обитателей района Оксфорд-Гарденс, и когда в финале была откупорена бутылка шампанского, публика в едином порыве разразилась бурными аплодисментами.

— Актеры… — вздохнула Джойс и переключила внимание на еду.

Холодный цыпленок под лимонно-эстрагоновым соусом, а к нему — молодой джерсийский картофель (самого мелкого калибра), отваренный «в мундире». Затем салат, аппетитные кусочки лилльского сыра «мимолетт», блюдо золотисто-медовой сливы «мирабель»…

Барнаби потянулся за добавкой картофеля.

— Тебе нельзя столько, Том. Картошка, багет, да еще сыр.

— Я начинаю сомневаться в необходимости этой вашей диеты.

— Забудь о сомнениях, Том. Доктор сказал…

— Я начинаю гадать, так ли уж в самом деле опасен лишний вес. Сдается мне, это утка, запущенная производителями продуктов для похудания и всеми вашими отвратительными журналами.

— Ты прекрасно знаешь…

— Слово «низкокалорийный» надлежит изгнать из английского языка. — Он набил рот картошкой. — Я больше не намерен заморачиваться насчет пищи. Сколько можно оглядываться на чужое мнение?

— Сержанту Брирли это не понравится.

— А Жерару Депардье сходит с рук.

— Жерар Депардье — француз.

Оборвав эту безобидную перепалку, не первую в таком роде, чета Барнаби завершила трапезу в благодушном молчании. Кофе пили в саду на скамье под аркой, увитой плетистыми розами. Вечерний воздух был густым от ароматов. Гималайская мускусная роза склонялась над их головами.

В сумерках деревья и кусты приобретали странный свинцовый оттенок, отличающийся от чисто-синего, зеленого и серого. Наблюдаемые на небе, подобные краски обычно предвещают бурю. Силуэты растений теряли четкость по мере того, как они обращались в неясные темные купы. Небо полнилось россыпями бледных пока звезд.

Птицы стихли, но неподалеку, дома через три-четыре, кто-то играл на пианино. Третью «Гимнопедию» Эрика Сати. Одна и та же музыкальная фраза повторялась снова и снова. Впрочем, это спотыкание скорее подчеркивало, чем нарушало тишину.

Барнаби поставил чашку на траву, притянул к себе Джойс и стал целовать в щеки, в губы… Она прижалась к нему, ее ладонь скользнула в руку Тома.

В доме зазвонил телефон, и Барнаби выругался.

— Не отвечай.

— Джойси, детка…

— Ну, извини.

— Может, это не из участка.

— В такое-то время?!

— По крайней мере, мы успели поесть, — бросил Барнаби через плечо, шагая к дому через лужайку.

Джойс подобрала чашки и не спеша последовала за ним. Когда она вошла в гостиную, он уже надевал пиджак. Ему не становилось легче оттого, что подобных моментов накопилось больше чем на полжизни.

— Хорошо хотя бы, что не суббота. В это время мы уже могли бы петь «С днем рожденья тебя».

Он отвернулся, но Джойс успела разглядеть выражение его лица и мгновенно изменила тон.

— Что-то страшное случилось, да Том?

— Боюсь, что так.

— Что там?

— Нашли тело женщины.

— Боже мой, думаешь, это…

— Откуда, к черту, я знаю, кто это? — резко отозвался он. Так лучше, потому что быстрее. Однако он еще больше рассердился, поскольку соврал. Вышел в холл, нащупал в кармане ключи от машины и крикнул: — Ложись, меня не дожидайся!

Глава восьмая

Ее обнаружил охранник, обходивший парковку. Она лежала на цементном полу, почти скрытая огромным «бьюиком». Он сразу увидел, что женщина без сознания, серьезно ранена, и немедленно известил об этом полицейский участок Хитроу, с которым каждая парковка в аэропорту имела прямую связь.

Приехал дежурный офицер, и сразу за ним — врач медицинского центра при терминале, который констатировал смерть. Следом появилась команда местного полицейского участка и скорая. Сразу же пришли к выводу, что смерть подозрительная, что тело, возможно, пытались скрыть, о чем известили коронера и опечатали весь этаж парковки. Личность погибшей пока не идентифицировали.

Пробили по полицейским компьютерам номера всех машин с данного уровня парковки и попытались отследить их владельцев. Многие объявились в первую пару часов с начала расследования и были неприятно удивлены тем, что не могут просто-напросто сесть в собственное авто и укатить.

Прибывший судмедэксперт в чине сержанта тщательно обследовал тело, а затем — спустя пять часов после обнаружения — труп доставили в морг Хиллингдонской больницы. Здесь у погибшей сняли отпечатки пальцев и всю ее одежду отослали экспертам для дальнейшего анализа, если это сочтут необходимым. Начался поиск улик на месте происшествия.

К девяти вечера следующего дня полиция Хитроу уверилась, что личность мертвой женщины установлена. К этому времени сотрудники участка успели либо по телефону, либо лично опросить водителей всех машин. Кроме одной. Темно-коричневый «мини метро» был зарегистрирован на имя Бренды Брокли, проживавшей в окрестностях Каустона, о чем тамошнюю полицию известили немедленно. Результатом стал звонок старшему инспектору Барнаби, столь беспардонно нарушивший его семейную идиллию.

Полицейский участок Хитроу расположен среди паутины крупных автомобильных артерий, примерно в миле от аэропорта, в окружении неприглядного скопища отелей, автозаправок и промышленных зданий. В кабинете инспектора Феннимора старшему инспектору Барнаби и сержанту Трою поведали историю обнаружения тела. Они в свою очередь поделились всем, что знали об исчезновении Бренды.

Вскрытие было назначено на одиннадцать часов следующего утра. До заключения патологоанатома причина смерти официально считалась неустановленной, однако врач, осмотревший труп, считал, что она последовала в результате черепно-мозговой травмы.

— Множество других повреждений, — пояснил инспектор Феннимор, — свидетельствуют, что девушку сбил автомобиль. Я полагаю, что тело, скорее, было в момент столкновения отброшено к стене, где его обнаружили, чем укрыто там уже после смерти.

— Вы хотите сказать, что мы имеем дело с непреднамеренным наездом и последующим бегством водителя с места происшествия?

— Подобное объяснение напрашивается само собой. И его подтверждают фотографии с парковки. На юбке погибшей остались следы автомобильных шин. А что, у вас есть основания подозревать преднамеренное убийство?

— Возможно. — И Барнаби кратко обрисовал случившееся в Фосетт-Грине. — Не могли бы вы снабдить нас номерами машин, которые были припаркованы здесь десятого числа, около восьми вечера?

— Сделаем. Вы надеетесь отыскать какой-то конкретный номер?

Трой продиктовал номера машин Алана Холлингсворта и Грея Паттерсона. Инспектор Феннимор записал их в свой блокнот.

— После первоначального осмотра судмедэксперт сообщил примерное время смерти? — осведомился Барнаби.

— Доктор Хэттон считает, что это произошло дня три назад, то есть где-то в понедельник вечером.

— Непонятно, как ее не обнаружили раньше, — сказал Барнаби. — Разве парковки не патрулируются?

— Боже правый, патрулируются, конечно. Каждый час, как утверждает охрана. Только у них нет времени обшарить каждый угол и обойти кругом каждого автомобиля. Они главным образом высматривают поврежденные машины или подозрительных людей. Занятых незаконной торговлей или сбытом наркотиков.

— И все же, сэр, — прервал сержант Трой. — Тело…

— Когда побываете на месте, поймете, почему это могло произойти. Она лежала в углу, где сходятся две стены, скрытая большим американским драндулетом. Наши эксперты считают, что ее, возможно, ударом перекинуло через машину. Такой он был силы.

— Господи Иисусе… — вырвалось у Барнаби.

— И еще: хотя официально парковка считается краткосрочной, водители, в силу разных причин, нередко оставляют свои машины на долгий срок. «Бьюик» простоял там пять дней. Его владелец отправился в Базель на уикэнд и несколько там подзадержался.

Поскольку запас информации у инспектора Феннимора на этом, похоже, иссяк, Барнаби кивнул своему сержанту, и Трой протянул Феннимору конверт. Инспектор вытащил оттуда три фотографии.

— Мне бы хотелось, чтобы их показали всем работающим в комплексе первого терминала, — пояснил Барнаби. — В бутиках, в кафе, на контроле при посадке, в пунктах обмена валют. И также, если возможно, персоналу службы парковок.

— Без проблем. — Инспектор изучил фото. — Вот это, определенно, погибшая. А кто это? Человек, которого убили, по вашим предположениям?

— Совершенно верно. Вторая женщина — его жена. Предположительно жертва похищения.

— Значит, ее тут видеть никак не могли, — заключил инспектор.

— И все же я не хотел бы ее исключать.

— Не возражаю. В дневные часы на самом верху обычно толкутся любители поглазеть на взлеты и посадки. Некоторые из них приходят сюда постоянно. Им мы тоже покажем фотографии.

— Спасибо. Я очень это ценю. — Старший инспектор был вполне искренним. Доброжелательный и щедрый обмен информацией — вещь довольно редкая среди сотрудников разных полицейских служб.

— И я позабочусь о том, чтобы копии заключений о вскрытии и обследовании места преступления были направлены к вам напрямую.

— Тогда уж заодно перешлите в нашу лабораторию и отпечатки пальцев погибшей.

Барнаби поднялся. Феннимор позвонил в аэропорт и распорядился, чтобы коллег из Каустона встретили и проводили к тому месту, где было обнаружено тело.

Полицейское ограждение уже убрали. «Бьюик-купе», полностью обследованный, покоился здесь во всей своей двухтонной изумрудно-яблочной красе. Хромированные «плавники», крылья и выхлопные трубы, чей блеск несколько приглушил налет дактилоскопического порошка, бросали дерзкий вызов своими изгибами.

Сержант Трой замер от восторга и тут же представил себе, что едет в этой машине — с откинутым, натурально, верхом, — как в кино «Американские граффити». Правая рука едва касается податливого руля в оплетке цвета слоновой кости, левая небрежно закинута на спинку пассажирского сиденья. Рядом — фигуристая красотка с роскошной гривой пшеничных волос и алыми, глянцево блестящими губами. Ее коротенькие шортики вполне поместились бы в отделении для перчаток, да еще осталось бы место для ее бюстгальтера. И музыка включена на полную катушку: «Ангел мой, ангел земной, стань моей, будь со мной…»[49]

— Эй, очнись! Ты что, опять в трансе?

— Нет, сэр, нет. Я весь внимание. — Трой прямо-таки вскипел от ярости: так подставить его в присутствии полицейского сопровождающего!

Он подошел ближе к машине, окинул ее изучающим взглядом и несколько раз покивал, стараясь думать о леденящих кровь вещах в надежде, что они охладят его пылающие щеки.

— Где именно ее нашли?

— Вот тут, старший инспектор.

Констебль прошел вдоль машины, и Барнаби двинулся следом. Теперь ему стало ясно, что имел в виду Феннимор. «Бьюик» стоял последним в ряду машин, параллельном белой линии выезда, боком к стене. Лежавшее позади него тело вполне могло оставаться незамеченным несколько дней.

На цементной стене, примерно в двух футах от пола, виднелись мазки крови, вероятно брызнувшей из ран на голове. Получила ли она эти повреждения во время наезда или от удара о стену, разумеется, будет ясно лишь после детального обследования.

Очень важно установить, где стояла совершившая наезд машина. Она должна была двигаться очень быстро. Если автомобиль подкатил издалека, быстро набрать нужную скорость особого труда не составляло. Чем ближе к углу, где нашли тело, он сорвался с места, тем сложнее было бы этого добиться. Коль скоро дистанция была совсем невелика, речь следовало вести о том, что кто-то резко надавил на газ и совершил намеренный наезд.

Барнаби вздохнул. Он вышел и встал посередине белой линии на выезд, смотря на пустующий сейчас съезд и пытаясь представить себе Бренду Брокли в последние минуты ее жизни. Бежала ли она за кем-то? Или от кого-то убегала? Ее явно сбила движущаяся машина, но этот ли толчок забросил тело за вульгарный «бьюик»? Может, в этот уродливый серый бетонный угол ее вдавил водитель, пытавшийся получить отсрочку во времени и проложить некоторую дистанцию между собой и результатом своего в лучшем случае неосторожного вождения?

Два автомобиля благонравно вкатились на парковку со скоростью пять миль в час. Барнаби отступил в сторону и, наблюдая за ними, подумал, каким надо быть старым, прожженным циником, чтобы приписать их черепашью скорость единственно присутствию полицейского в форме.

Следующей целью была Хиллингдонская больница. Трой ехал туда без особого энтузиазма. После чашки чая и довольно долгого ожидания в офисе охраны их провели в морг. Хотя для обоих печальный опыт посещения подобных мест был не внове, реагировали они на это по-разному.

Барнаби, не сделавшись совсем уж безразличным, за многие годы привык воспринимать все с этим связанное как печальную данность.

Трой, который лет до двадцати пяти чувствовал себя бессмертным, даже теперь на все сто процентов не верил, будто и с его плотью произойдет то же самое, что и с телом любого другого. Он знал, что так и будет, но не мог до конца в это поверить. Как не поверил бы, что рок-группа «Терминал чизкейк» вошла в первую десятку хит-парада.

В любом случае при теперешнем ходе вещей ученые наверняка изобретут какое-нибудь магическое средство продления жизни еще до того, как настанет его черед. Возможно, его заморозят. Как богачей в Штатах. Одному типу так голову наладили — засунули в цилиндр с искусственным льдом. Трой сам видел по телевизору. В настоящее время он раздумывал, какой свой орган хотел бы сохранить в первую очередь, какая часть его тела дороже и для него, и для людей, его окружающих.

— Вернитесь на землю, сержант.

— Слушаюсь, босс.

Ассистент уже откинул чистую, без пятен, простыню. И Барнаби увидел лицо женщины, молодой, но на редкость непривлекательной. Ее голова была вывернута под неестественным углом относительного изломанного плеча. Горбатый, клювообразный нос, скошенный подбородок, маленький, узкогубый рот. Глаза были закрыты, но это не мешало заметить, что они словно бы выпучены, как у рыбы. Каштановые волосы, испачканные в пыли и гравии, подстрижены коротко и без особых затей.

Перед мысленным взором Барнаби на мгновение возникло лицо его собственной дочери. Лицо, перед очарованием которого невозможно устоять. Никто не претендует на то, чтобы жизнь была справедлива, но несправедливость такого масштаба лишний раз демонстрирует, насколько капризна и зла бывает Судьба. И до каких же глубин отчаяния подобная внешность доводила бедняжку?

Подозвав сержанта Троя и услышав его приближающиеся шаги, Барнаби вдруг ощутил нестерпимую потребность защитить мертвую от любых комментариев на ее счет. И он прикрыл простыней ее лицо, как когда-то одернул юбку на теле женщины в грязной канаве.

— Извините, Одри, но я подумал, раз вы с ними уже общались…

— Ничего, старший инспектор, я справлюсь.

Уже не в первый раз сержанту Брирли пришлось сопровождать коллег-мужчин, которым выпала малоприятная миссия известить близких погибшего о самой страшной потере. Не в первый и, увы, не в последний.

Иногда ей казалось, что само ее появление на пороге дома уже воспринимается как знак беды. Телевидение приучило людей, что, если мужчину-полицейского сопровождает женщина в форме, произошло непоправимое. Помочь и поддержать — такова была ее задача. Приготовить чай. Выслушать и быть рядом, когда пораженный известием начнет осыпать проклятиями всех подряд или кидаться показывать фотографии ушедшего. Иногда они просто сидят молча, и горе, как молот от камня, откалывает от них кусок за куском.

Старший инспектор Барнаби позвонил в дверь коттеджа «Лиственницы». Было половина третьего ночи, но внизу горел свет. Как и Одри, эту часть своей работы Барнаби ненавидел больше всего на свете. Тяжелая в моральном плане, она порой заключала в себе нешуточную опасность. Как и в Древней Греции, вестник горя мог подвергнуться скорой и свирепой расправе. Барнаби слышал о сержанте полиции, которому было поручено сообщить мужу о гибели беременной жены по вине пьяного водителя. В припадке необузданного гнева муж схватил первое, что попалось под руку, — кованые каминные щипцы — и нанес страшный удар. Сержант едва не лишился глаза.

Как только Барнаби позвонил, в окне показалась Шона. Упершись передними лапками в стекло, она не лаяла, только глядела на него молча. Белая, круглая, как алебастровый шар, луна заливала округу холодным серебряным светом. Было полнолуние…

Дверь открыл Редж. Взглянул на обоих. Затем на каждого по отдельности. Лицо его, и без того бледное, приняло сероватый оттенок, и он отошел в сторону, пропуская их в дом.

Айрис, в стеганом нейлоновом халате поверх ночной рубашки, сидела на кушетке, вытянувшись в струнку и устремив пустой взгляд в темный экран телевизора. При появлении Барнаби она быстро встала. В отличие от мужа, который все понял без слов, женщина нетерпеливо спросила:

— У вас есть новости?

— Новости есть, но, боюсь, очень печальные, миссис Брокли. Вечером в аэропорту Хитроу было обнаружено тело…

— Нет!

— Мне очень жаль, но мы уверены, что это ваша дочь.

Повисло молчание. Айрис сложилась вдвое и завыла. Леденящие душу вопли прерывались всхлипами и стонами. Одри попыталась успокоить женщину, но Айрис с силой оттолкнула ее.

Редж остался стоять. Он растерянно оглядывался по сторонам, как будто в комнате должен был отыскаться еще кто-то. Возможно, он искал глазами того, кто сообщит новую информацию, которая полностью опровергнет предыдущую.

— Мне очень жаль, — повторил Барнаби.

— Что… Как это случилось?

— Ее сбила машина.

— Вы уверены? — с трудом выговорил Редж онемевшими губами. — Хочу сказать, это точно Бренда?

— Официальное опознание еще не производили, как вы понимаете.

— Ну вот! — рявкнул Редж. Со своими вытаращенными глазами и тонкими усиками он являл собой злую карикатуру на сержанта, стоящего по стойке смирно перед вверенным ему взводом. — Вы не знаете наверняка, а говорите! Они не знают, Айрис. Это не точно.

— Не знают?!

Это было жутко. Барнаби увидел проблеск надежды на измученном лице женщины и торопливо, чтобы не дать надежде окрепнуть, сказал:

— Это женщина с фотографии, которую вы нам оставили, мистер Брокли. Никакого сомнения.

Айрис стала задыхаться, ее рот раскрывался и закрывался, а губы растянулись в дикой гримасе.

— Думаю, вам стоит вызвать лечащего врача, — посоветовал Барнаби. — Это доктор Дженнингс?

— Нельзя. Он может кому-нибудь рассказать.

— Вашей жене требуется успокоительное. — Старший инспектор не верил своим ушам. — Думаю, и вам оно не помешало бы.

Редж молчал, и тогда Барнаби сам взял телефонную книгу в матерчатом переплете и со второй попытки отыскал нужный номер. Пока он звонил, сержант Брирли предложила приготовить чай, и Айрис нашла в себе силы сделать то, чего требовали правила приличия, и побрела на кухню. Правда, там она остановилась, растерянно оглядываясь по сторонам, не в силах сообразить, где чайник, не говоря уж про заварку.

Шона, за последнее время успевшая привыкнуть, что все запреты и ограничения сняты, вольготно расположилась в кресле среди подушек, но когда женщины отправились на кухню, понуро потрусила следом за ними.

Едва Барнаби вернул трубку на рычаги, Редж снова принялся спорить:

— Фотографии — дело ненадежное. Для настоящей идентификации вы должны найти человека, который ее хорошо знает. Попытайтесь связаться с мистером Марчбэнксом из ее офиса или с мисс Трэверс из отдела кадров. Они очень ценили Бренду.

К стыду своему, Барнаби почувствовал потихоньку вскипающее внутри раздражение, словно в реакции человека, который отказывается принять гибель собственного ребенка, есть что-то неестественное. Шок по-разному действует на людей, но все они не могут поверить, что случившееся произошло на самом деле. И кто бы не попытался из последних сил спасти свой рушащийся мир? «Что делал бы я сам, случись такое с Калли?» — подумал старший инспектор. И понимал, что он бы этого не перенес.

— Почему бы вам не присесть, мистер Брокли?

— Да, пожалуй.

Редж неуверенными шагами подошел к ближайшему стулу и, прежде чем опуститься на сиденье, как слепой поводил кончиками пальцев по подлокотнику.

— С чего бы это Бренда оказалась в Хитроу? — пробормотал он.

Не в силах ответить, Барнаби осведомился, не хочет ли Редж, чтобы полиция связалась с кем-нибудь из его знакомых.

— Что?

— Может, пригласить к вам кого-нибудь из соседей? Или родственника?

— Зачем?

— Вам и вашей супруге нужна поддержка, сэр.

Молчание.

— И помощь. Практического свойства.

— Мы привыкли жить сами по себе.

Было бы слишком жестоко объяснять ему, что с привычкой к приватности им придется скоро распроститься. Тот факт, что их погибшая дочь жила по соседству с супружеской парой, уже попавшей на первые полосы газет, не ускользнет от внимания желтой прессы. И теперь в любой момент можно ждать появления на узенькой гравиевой дорожке целой толпы репортеров и фотографов. Барнаби задумался, не предупредить ли ему Брокли о неизбежности подобного нашествия. Как-то поделикатнее, что ли… И он вслух предположил, что супруги могли бы денек-другой погостить у друзей. Редж уныло ответил, что никаких друзей у них нет.

Одри привела из кухни Айрис и начала разливать чай, когда в дверь позвонили.

По телефону Барнаби не стал вдаваться в детали, просто сказал доктору, что в семействе Брокли несчастье и необходимо его присутствие. Одри, впустившая доктора Дженнингса, в холле обрисовала ему ситуацию. Глубоко потрясенный, врач сразу же подошел к Айрис и стал ей что-то тихо говорить. В конце концов он убедил женщину подняться в спальню, и затем они с Одри, почти на руках, доставили ее наверх.

Едва они вышли, Барнаби заговорил. Он сделал это из прискорбной необходимости, хотя и знал по опыту, что резкий переход от личной драмы к трезвым, практическим шагам не может не выглядеть жестоким, если не бессердечным.

— Я тут подумал, мистер Брокли…

Редж не реагировал. Он сидел неподвижно, облокотившись на колено и обхватив лоб ладонью, словно пряча глаза от беспощадной реальности.

— …не могли бы вы собраться с силами и ответить на пару вопросов?

— О чем?

— О Бренде. В подобных ситуациях очень важно время. Ваша дочь мертва уже около пяти дней. Чем раньше мы приступим к сбору информации, тем больше шансов схватить того, кто виноват в постигшем вас горе.

В нормальных обстоятельствах при подобной уловке в мозгу собеседника тут же взревела бы сирена. Ибо каким образом подробности из жизни жертвы случайного наезда способны помочь в розыске бежавшего с места происшествия водителя? Барнаби рассчитывал, что Редж этого не заметит в нынешнем своем, угнетенном состоянии. А еще делал ставку на его чинопочитание.

— Поэтому, если вы в состоянии помочь нам хоть чем-то…

— Все ее очень ценили и уважали…

— Уверен в этом.

— Вы не найдете человека, который сказал бы о ней хоть одно дурное слово.

— Простите, если я снова коснусь того, о чем вас уже спрашивали в участке, — продолжал Барнаби, мысленно давая себе слово, вернувшись, освежить в памяти записи тогдашней беседы. — Сейчас важна любая деталь. Помнится, вы сказали, что она выбежала из дома где-то около семи тридцати.

— Да. Шла передача «Сторожевой пес».

— Бренда что-нибудь сказала, прежде чем уйти?

— Нет, просто убежала.

— Не говорила, что у нее с кем-то встреча?

— Нет.

— Плащ взяла?

— Да нет же! — начиная раздражаться, выкрикнул Редж. — Я же все это уже говорил!

— Понимаю. Простите, мистер Брокли. Вы говорили, что друзей у нее не было. Но может быть, на службе она с кем-нибудь откровенничала?

— Ни с кем особенно. Она со всеми ладила.

Барнаби отнесся к этому с долей недоверия. Никто не бывает хорош со всеми, а особо непривлекательные люди обычно выстраивают линию защиты, целые стратегии, чтобы их не отталкивали. Может, Бренда вечно ворчала или, наоборот, заискивала? Скоро он это выяснит.

— Коллеги преподнесли ей красивую булавку, — сказал Редж. — С ее именем.

— Кто-нибудь звонил ей домой? Письма она получала?

— Вы имеете в виду мужчин?

— Не обязательно, сэр.

— Бренда не встречалась с кем попало.

Барнаби сузил круг, ограничив его знакомыми из Фосетт-Грина, но и это никуда не привело. Бренда Брокли вставала с постели, уезжала на работу, возвращалась, пила чай, гуляла с собакой и укладывалась спать. И все. Такой вот распорядок.

— И еще…

— Да-да, я вас слушаю.

— В общем-то, ничего особенного…

— И все-таки?

— Просто последние несколько дней она была сама не своя.

— В каком смысле?

— Резкая. Нетерпеливая. Прежде она никогда не забывала о вежливости. Мы с матерью всегда на этом настаивали. Вежливость ничего не стоит. И потом… Она стала очень необщительной. Не участвовала в разговорах. Перестала рассказывать, как прошел день. Все в таком роде…

Барнаби, который, к неудовольствию жены, вел себя таким же точно образом почти половину жизни, не знал, что на это ответить. Хотя ему показалось любопытным, что перемены в поведении Бренды по времени совпали с исчезновением Симоны Холлингсворт.

— И теперь нам уж не узнать, что ее тревожило, — упавшим голосом сказал Редж.

На данном этапе продолжать разговор в более жестком тоне, выпытывая конкретные подробности, Барнаби счел нецелесообразным. Возможно, даже непродуктивным. Не исключено, что Айрис окажется более полезной, когда придет в себя.

Барнаби лишь предупредил Реджа, что в самое ближайшее время комнату Бренды придется осмотреть. Так нельзя ли ему заглянуть туда прямо теперь?

— В обычном случае я бы вам точно отказал. — И Редж вскочил, словно радуясь тому, что у него появилась определенная цель. Вышагивая взад-вперед по ковру, он продолжал: — Понимаете, она всегда держит дверь запертой.

— Неужели? — Барнаби был заинтригован. Зачем бы так поступать старой деве с безупречной репутацией, давно вышедшей из возраста, когда на двери вешают записку: «Эй, вы! Не входить!»

— Однако она выбежала в такой спешке, что забыла свою сумочку. — Пока они поднимались по лестнице, Редж горестно признался: — Последние несколько дней мы провели здесь немало времени.

Он боязливо замешкался на пороге, а Барнаби, который предпочел бы остаться в одиночестве, оглядел молчаливую, опустевшую комнату.

Розовый махровый халат на спинке стула. Занавеси и покрывало на постели с одним и тем же убогим узором из лиственных гирлянд и цветов. Радио-будильник. На стенах в рамках картинки из деревенской жизни, до того банально однотипные, что могли бы висеть где угодно. И над кроватью изображение двух бродяжек, мальчика и девочки. Держатся за руки и плачут. Прозрачные стеклянные бусины, изображающие слезы, приклеены к щекам.

Барнаби, который много повидал чего-то подобного, все-таки озадачился. Кем надо быть, чтобы постоянно держать перед глазами рисунок с двумя несчастными детьми?

Он заглянул в шкаф и бегло осмотрел его содержимое. Темных тонов костюмы. Одно-единственное узорчатое платье, оливково-зеленый орнамент на коричневом фоне. Несколько пар начищенных до блеска лодочек, черных и темно-синих, сплошь аккуратно надетых на колодки. Поношенное пальто.

В ящиках туалетного столика — простое хлопковое нижнее белье, плотные колготки телесного цвета. И ни помады, ни духов. Вероятно, Бренда давно осознала всю тщетность попыток с помощью косметики хотя бы приукрасить себя, не говоря уже о том, чтобы преобразить.

Возле узкой односпальной кровати — стеклянная полка на фигурных, выкрашенных в белый цвет металлических консолях. На ней — несколько мягких игрушек и стопка женских романов.

Барнаби бросился в глаза изящный старинный столик-бюро в эрекере. Он приподнял скользящую в пазах выпуклую крышку. Внутри не было ничего, кроме темно-зеленого альбома. Барнаби тут же взял его в руки и раскрыл, вызвав громкий протест Реджа:

— Инспектор, если не возражаете, я думаю, это сугубо личное…

— Именно личное и способно помочь нам больше всего, мистер Брокли.

Барнаби включил небольшую, изогнутую в виде лебединой шеи настольную лампу, повернул розовый абажур, открыл альбом наугад и стал читать.

3 апреля. Сегодня знаменательный день. А. узнал, где я работаю. Я буквально столкнулась с ним, когда выходила. У него было такое выражение лица, чуть виноватое и в то же время взволнованное, что я сразу поняла: наша встреча не простое совпадение.

В общем-то, после этой «случайной» встречи ничего особенного не произошло, за исключением одного: А. настоял на том, чтобы мы непременно пошли вместе на ланч. Мы отправились в «Лотосовый сад» и там очень много смеялись из-за моего неумения есть деревянными палочками. Он стал меня учить, как ими пользоваться. Естественно, «обучение» свелось к тому, что А. держал меня за руки. У него тонкие, но сильные пальцы. Он сжимал мои руки с особой нежностью. Или мне это лишь показалось? А глаза… Глаза его сияли радостью. Думаю, мы оба поняли, что между нами произошло нечто чрезвычайно важное для обоих.

С миной недоверчивого изумления старший инспектор пролистал еще несколько страниц, убористо исписанных ядовито-зелеными чернилами (пожалуй, тут уместнее были бы кроваво-красные), и снова ухватил конец нити:

7 мая. Вопреки моим просьбам А. взял привычку звонить мне на работу в Колпорт. Нужно ли говорить, как все зашептались! Триш Трэверс провозгласила, что у него сексуальный голос, и меня засыпали вопросами. Я хранила молчание, сказала, что нечего обсуждать. Пока.

Я полна решимости не поддаваться его чарам, но до чего же он красив! Опять зазвал меня на ланч, на этот раз в «Звезду Индии». И там наконец признался в том, о чем я сама догадывалась. Сказал, что его брак всего лишь фикция, что он отчаянно страдает. Откуда ему знать, что я тоже одинока, что и мне не дано испытать самого главного в жизни? Во всяком случае, не было дано до сей поры. Вопреки подсказкам здравого смысла, из чистого сочувствия я накрыла его руку своей. Его смеющиеся глаза вдруг посерьезнели, и он словно заглянул мне прямо в душу. И тут я поняла, что пути назад нет.

Еще трижды или четырежды Барнаби погружался в эту сагу. Пафос, слог и содержание оставались прежними. Он уже приготовился захлопнуть дневник, когда заметил фотографию, приклеенную к передней крышке с обратной стороны. Старший инспектор передал Реджу дневник со словами:

— А это вы видели, сэр?

Протянутая Реджем рука выдавала мучительную неуверенность. Желавший при жизни своего ребенка быть посвященным во все его самые сокровенные помыслы, теперь он испытывал жестокое неудобство от подобного вторжения.

— Мне кажется, в этом нет нужды.

— Просто взгляните на фото, если можете.

Редж уставился на снимок, в изумлении округлив глаза и раскрыв рот, затем вернул дневник Барнаби.

— Это Алан. — Потом, словно всматриваясь в непроглядный мрак, пробормотал: — Из соседнего дома. — На негнущихся ногах он дошаркал до хорошенького, отделанного перламутром стульчика Бренды и тяжело привалился к нему. — Что все это значит? О чем она тут пишет? Не понимаю.

— Здесь описано несколько романтических свиданий, мистер Брокли. По сути дела, ухаживание.

— С Холлингсвортом?!

— Полное имя здесь не упоминается. — Впрочем, старший инспектор не терял надежды обнаружить его при внимательном чтении. — Однако время от времени встречается инициал «А». Вкупе с фотографией…

— Но мы почти их не знали. Я об этом вам уже говорил.

— Вы с женой — возможно, однако…

— Господи боже! Вы же не думаете, что это Алан… — Лицо Реджа исказила страдальческая гримаса. — Может, он потому и решил покончить счеты с жизнью?

Вошла Одри. Она сообщила, что Айрис наконец уснула и доктор Дженнингс ушел, пообещав непременно заглянуть пораньше утром.

— Моя маленькая девочка… Бренда, о Бренда… — простонал Редж.

Одри помогла ему спуститься вниз, а Барнаби задумался над отчаянным предположением Реджа. Пока не будет задержан водитель, сбивший Бренду, нет ни малейшего шанса выяснить точное время ее смерти. Элемент неопределенности останется даже после вскрытия. Однако если предположить, что она была убита в прошлый понедельник, скажем до десяти, то Холлингсворт вполне мог это сделать. Он куда-то выезжал на машине и при отсутствии пробок на дорогах успел бы за три часа доехать до Хитроу и вернуться.

Таким образом, со средством и возможностью, можно считать, все в порядке, но что делать с мотивом? Барнаби с трудом верилось, что Бренда могла внушить хоть какой-то сексуальный интерес Алану Холлингсворту. Он догадывался, что эти ее тайные писания сродни романам на стеклянной полке. И дело даже не в том, что уродливые женщины не способны завоевать мужчину, история знает много примеров обратного. Взять хотя бы ту византийскую правительницу, которой легенда приписывает несметное число любовников, хотя у нее были бородавки на носу, одно плечо выше другого, а вонь изо рта долетала через Босфор.

И тем не менее пока что Барнаби не сомневался, что мыслит правильно. Возможно, потому, что одержимость Холлингсворта Симоной была поистине всепоглощающей, делающей весьма сомнительным интерес ко всем прочим женщинам. Но каким брак соседей виделся Бренде? Имела ли она, предоставленная самой себе в этой унылой келье, хоть какое-то представление об их семейной жизни?

Всегда открытый любой, самой невероятной идее, Барнаби на один краткий миг взвесил возможность того, что это дочь Брокли похитила Симону. Она могла ревновать Алана к жене, даже могла желать той зла. Нельзя даже исключать, что она намеренно заставляла терзаться Алана, доводя его до потери рассудка. Отвергнутая любовь порой толкает человека на жестокие, даже безумные шаги. Но откуда бы у нее взялось время для этого? Если в Колпортской компании не подтвердят иного, каждая минута ее безупречного, жестко упорядоченного бытия была так или иначе зафиксирована. Что подразумевает существование сообщника.

Быстро загнав самого себя в угол фантастическими предположениями, Барнаби выкинул из головы весь этот бред и снова занялся дневником.

Ядовито-зеленый убористый текст резал глаза. Он полистал дневник наугад, и вдруг перед ним оказалась почти пустая кремовая страница. Ее рассекали пополам две строчки, четко написанные простым карандашом. Он стал читать, и каждое слово пронзило его как стрела:

Люди говорят: чего не имеешь, о том не плачешь. Неправда! Все ночи напролет ты мечтаешь о том, чего лишен. И все дни ты корчишься от боли.

К восьми утра следующего понедельника дежурка гудела, как пчелиный улей. Новая информация по делу Холлингсвортов продолжала поступать. В том числе сообщения бдительных граждан, кое-что видевших. Сотрудники, посаженные на телефоны (гражданские служащие и полицейские чины), всех внимательно выслушивали и всё записывали.

На лондонской Брик-лейн Симону видели в алом с золотой каймой сари, с колокольчиками на щиколотках. В Телфорде она была одета монахиней, в Девайзесе — постовым сержантом. Когда же ее заметили на борту баржи близ Стратфорда-на-Эйвоне, на ней не было ничего, кроме цыганских серег.

Более правдоподобным и логичным выглядело сообщение о том, что в день исчезновения на станции подземки Аксбридж миссис Холлингсворт, обвешанная пакетами из магазина «Маркс энд Спенсер», постоянно сверялась с ручными часами, будто ждала кого-то.

Пассажирка следующего в Эйлсбери пригородного автобуса оказалась рядом с женщиной в немыслимом, ярко-розовом жакете поверх платья с цветочным, как у Симоны, узором. Правда, волосы у женщины были каштановые, а глаза скрыты под темными очками, но она удивительно походила на жертву похищения. Поскольку информантка вышла из автобуса в Флэкуэлл-Хите, она не могла сказать, куда ехала соседка по автобусу.

Согласно третьему, самому многообещающему сообщению, Симона села в обшарпанный белый фургон, припаркованный всего в нескольких ярдах от универмага «Боббис», где ее действительно видели в последний раз. Номера машины свидетель не запомнил, отметил только, что на ней не было никаких надписей. Значит, фургон не имел отношения к торгово-транспортной сети.

Барнаби неплохо отдохнул в воскресенье, которое провел за милыми сердцу садовыми хлопотами и полеживанием в шезлонге. А потому он быстро разобрался с неотложными бумагами и распорядился разместить обращение к публике: просьба откликнуться всех, кто что-либо знает о водителе белого фургона.

Также старший инспектор велел опросить персонал всех каустонских магазинов и лавок, включая благотворительные, на предмет продажи парика цвета опавшей листвы и розового жакета. Ведь на миссис Холлингсворт, когда она садилась на автобус в Фосетт-Грине, не было ни того, ни другого.

Наконец, он распорядился расклеить на станции подземки в Аксбридже, в вестибюле и на платформах, плакаты с фотографией Симоны и указанием даты и времени, когда ее там предположительно видели. Никогда не знаешь, где тебе повезет.

Разделавшись со всем этим, Барнаби забился в самый тихий угол, который только смог отыскать в дежурке. Через двадцать минут должно было начаться совещание, назначенное им на восемь тридцать. С собой старший инспектор взял крепкий кофе и дневник Бренды Брокли, который продолжал листать с раннего утра.

Внимательное чтение не открыло ему тайного смысла золотых и серебряных звездочек, равно как и алых сердечек. И Барнаби сомневался, что когда-нибудь уразумеет их значение. Но если они оставались загадкой, то «похождения» Бренды оказались удручающе банальными. Ни тебе банка, сорванного в казино Монте-Карло, ни катания на лыжах в швейцарском Гштаде. Никаких прогулок на яхте по винно-пурпурным волнам под бронзовыми предзакатными небесами Эгейского моря. Или хотя бы поездок на скачки в Аскот или морскую регату в Коуз.

Бедняжка, ее желания были так скромны… Всего-то обед в пабе на берегу реки в Марлоу, где «белые лебеди так грациозно склонялись к воде, всматриваясь в свое отражение, и прямо из моих рук брали птифуры». Концерт в Хай-Уикоме и неспешный путь домой при луне, когда Алан будет молить и желать, чтобы путешествие «продлилось вечно». И снова всего лишь китайский ресторан, на этот раз «Инь и ян»…

Дежурная комната постепенно заполнялась сотрудниками. Они собирались у доски, к которой были прикреплены фотографии: студийный портрет Бренды, мертвый Алан на коврике у камина, свадебный снимок и поляроидные фото Симоны. Другие знакомились с поступающей информацией.

Барнаби закрыл дневник и занял место во главе стола.

— Начинаем, господа.

Шум голосов сделался чуть-чуть тише, но не прекратился, и тогда Барнаби прихлопнул ладонью по столу и в наступившей тишине обронил ледяное «спасибо».

— Теперь о том немногом, что мы пока имеем. В последний раз Бренду Брокли видели ее отец и мать. Это было в семь тридцать в прошлый понедельник. Она покинула дом в той же одежде, в которой была обнаружена мертвой. О том, куда направляется, родителям не сообщила. Села в машину и умчалась «как сумасшедшая», по выражению ее отца. Она не взяла с собой даже сумочки и, отъезжая, поцарапала столбик ворот.

В девять вечера позвонила домой, сказала, что встретила знакомого, что они собираются перекусить, так что пусть родители не ждут ее возвращения и ложатся спать. Ее отец, который подходил к телефону, сказал, что, судя по шуму на заднем плане, она звонила с вокзала. Теперь мы знаем почти наверняка, что звонок был из Хитроу. Вся эта информация зафиксирована, и распечатки с минуты на минуту будут здесь, чтобы все могли ознакомиться с ней лично.

Тело найдено на самом верхнем уровне временной парковки, которая обслуживает первый терминал. Там же, где стояла ее машина. Повреждения на теле свидетельствуют, что она была сбита автомобилем, двигавшимся на большой скорости. Вскрытие произведено сегодня утром, так что, самое позднее, к завтрашнему утру мы будем располагать более полной информацией. Фотография Бренды, так же как снимки Холлингсворта и его жены, будут показаны служащим аэропорта. Возможно, она перекусывала, как утверждала по телефону, в одном из открытых кафе. В этом случае ее могли увидеть и запомнить многие. У нее была несколько необычная внешность…

Кто-то отпустил замечание в дальнем конце комнаты, вызвав ответный смешок.

— Это еще что такое?! — Голос Барнаби обрушился на подчиненных ударом хлыста.

— Извините, шеф. — Провинившийся кашлем очистил горло. — Небольшая простуда.

— Все, как одна, не могут походить на Аву Гарднер[50], констебль.

— Да, сэр.

— Полиция Хитроу оказывает нам полное содействие. По мере поступления новых материалов будем решать, чем займемся в ближайшее время. Теперь о деле Холлингсвортов. Есть для меня что-нибудь новое? Берилл?

Сержант Берилл, почитавший собственную фамилию кошмаром всей своей жизни[51], сказал:

— Я разговаривал вчера в переулке Святого Чеда с неким мистером Харрисом. Он копался в палисаднике и своими глазами видел, что Алан Холлингсворт отъезжал от дома в то самое время, которое указал слышавший шум отъезда мистер Доулиш.

— Отлично. Свяжитесь с этим мистером Харрисом еще раз. Узнайте, не видел ли он, как выезжала Бренда Брокли. Двумя-тремя минутами позже, как мне представляется. Не забывайте, что в тот самый день Холлингсворт получил на руки деньги. Думаю, можно предположить без особой натяжки, что он отправился передать выкуп. Так что, если Бренда ехала следом…

Послышался оживленный шум разговоров, сотрудники обменивались догадками. Инспектор в штатском, который стоял, прислонясь к кулеру, спросил:

— А что ее родители? Что-нибудь полезное о ней сообщили? Я хочу сказать, они-то знают, почему их дочь преследовала Холлингсворта?

— Она убедила себя, будто влюблена в него. — Барнаби с вызовом оглядел собравшихся, словно проверяя, не посмеет ли кто-нибудь над этим посмеяться, но все молчали. — Насколько мы знаем, она даже ни разу не была у него дома. Хотя с полной уверенностью будем судить, когда получим ее отпечатки.

На этой стадии я не склонен начинать полномасштабное расследование, поскольку может оказаться, что это был просто несчастный случай. Однако я хотел бы, чтобы ее фотографии вместе с фото Холлингсворта были предъявлены персоналу всех кафе и ресторанов Каустона. Посмотрим, не видел ли их кто-нибудь вместе. — Хотя Барнаби и был убежден, что все записи в дневнике — сплошной вымысел, он не хотел сбрасывать со счетов иной вариант. — Через тридцать минут я рассчитываю опросить ее коллег. Возможно, мы узнаем что-нибудь новое. Следующее совещание — в шесть. Приступайте к работе. Гевин?

Сержант Трой подобрал пиджак и вышел следом за шефом. Когда дверь за ними закрылась, констебль, который хихикал, спросил: «Кто, черт возьми, такая эта Ава Гарднер?»

Направляясь к «роверу», где уже сидел его шеф, сержант Трой посмеивался про себя. Руки ею были заняты двумя упаковками фруктовою льда, только-только из фризера. Он все покачивал головой в веселом недоумении, пока усаживался на водительское сиденье.

— Благодарю, — сказал Барнаби, потянувшись за упаковкой. — Это как раз то, что мне сейчас требуется.

— А? Ну да… — Трой, который обе порции купил для себя, поневоле одну отдал шефу. Ту, что ему нравилась меньше. — Говорят, этот лед самый вкусный.

— Надеюсь, я тебя не очень ограбил, Гевин? Над чем потешаться изволишь?

И Трой стал объяснять:

— Внизу торчит старый бродяга. Хочет подать жалобу. Сидел он себе на тротуаре, рядом лежал драный полиэтиленовый пакет со всем его барахлом. И тут подходит к нему один шутник и говорит: «Я представляю супермаркет „Сэйнсберис“. Хотите пенни за свой мешок?»[52] Кидает монету и уносит с собой все, что старый пень имел в жизни. В приемной все просто уписались от смеха!

— Вот как… И теперь ты будешь считать, что день удался?

— Еще бы! — откликнулся Трой и с наслаждением отхватил большой кусок замороженной вишневой газировки.

— Ладно. Ты здесь не для того, чтобы прохлаждаться. Быстренько доедай, и поехали.

— Есть, шеф. — Трой доел, смял упаковку, засунул ее за коробку передач и включил зажигание.

Их попросили заранее, чтобы в офис Колпортской компании, где трудилась Бренда, они вошли с заднего входа, но задняя дверь оказалась заперта. Заглянув поверх кружевной занавески, Барнаби увидел помещение, которое, вероятно, служило одновременно кухней и комнатой отдыха для сотрудников. Их впустила девушка, вытирающая полотенцем только что вымытые руки.

— Простите. Мне было поручено вас встретить, но…

Она проскользнула мимо них и открыла дверь в следующую комнату с высоким потолком. Там размещалось несколько столов и — в самом конце — кассовый аппарат, возле которого стоял человек.

— Сейчас предупрежу управляющего, что вы уже пришли.

Отпустив посетителя, мистер Марчбэнкс, похожий на человека-спичку кисти Лаури[53], с гривой лимонных кудряшек, мутно-зелеными, как ошпаренный крыжовник, глазами и трепетно-влажным, словно камбала, рукопожатием, принял их в главном офисе.

— Я был уверен, что вы захотите обсудить ситуацию там, где нас не потревожат, — провозгласил он, привлекая внимание к табличке на стеклянной двери. С их стороны на ней значилось: «Открыто». — Правда, надеюсь, что…

— Мы постараемся не отнимать у вас много времени, — прервал его Барнаби. — Начнем?

Он сел за пустующий стол, и в этот момент из-за двери с табличкой «Кадры» вплыла монументальная особа. Не женщина, а надгробный памятник. Огромного роста, широкоплечая, с усиками над верхней губой, густотой способными посрамить зубную щетку «Орал би». Управляющий представил ее полицейским как Триш Трэверс.

Оба выглядели подобающе удрученными, но не ввергнутыми в бездны печали. Даже мистер Марчбэнкс, который предположительно души в Бренде не чаял.

— Сокрушительное известие! — произнес он, устремив пристальный взгляд на вялые руки, как будто собирался «обрезать ногти свои» в знак скорби, подобно пленницам из Второзакония. — Все у нас пребывают в шоковом состоянии.

— Понимаю, — кивнул Барнаби. — И очень ценю вашу готовность помочь.

Трой взобрался на высокий табурет у кассовой стойки, положил на нее блокнот рядом с ежедневником и взглядом знатока произвел смотр местных дарований. Их было четверо (Адольфа в юбке в расчет не берем), разной степени аппетитности.

Во-первых, малышка, которая их впустила. Настоящий пончик, кругленькая, с длинными ресницами и морковного колера челочкой. Очень ничего. «Челочка, — подумал сержант Трой, — всегда добавляет женщине сексуальности».

Еще одна так себе: светло-каштановые, уныло обвисшие крылья волос, цвет лица — как у пола из телерекламы, пока не испытавшего на себе волшебной силы патентованного моющего средства, и длинный острый нос. Сойдет, если вам нравятся афганские борзые.

Что у нас дальше? Недовольное, измученное лицо. Неухоженные руки. Масса бижутерии. Плюс привычка постоянно кривить рот и часто моргать.

Зато последняя — чистое очарование. Высокая, с медной, как у него, шевелюрой. На вздернутом хорошеньком носике — большие модные очки в черепаховой оправе. Стройные длинные ноги (одна закинута на другую) убраны под сиденье стула. Одно слово, лакомый кусочек. Такая только взглянет, а у тебя уже тесно в штанах.

Он дождался, когда затемненные стекла блеснут в его направлении, и послал ей сверкающую, откровенную улыбку. Она явно оценила это, потому что чуть приоткрыла губки, свежие и влажные, как только что помытые вишни.

— Для нас было бы очень полезно, — объяснил старший инспектор, — побольше узнать о прошлом и личной жизни мисс Брокли. Мне известно, что девушки очень часто…

— Вы имеете в виду женщин вообще, я полагаю? — прервала его особа с неухоженными руками.

— Совершенно верно, — подтвердил Барнаби. — Прошу прощения. Так вот, женщины нередко склонны делиться с коллегами тем, что никогда не станут обсуждать с членами семьи. И я подумал, может, Бренда…

Наступило тягостное молчание. Барнаби на глазок оценил температуру в комнате. Она не обнадеживала. Старший инспектор и раньше подозревал, что стерильный образ жизни Бренды, каким он виделся ее родителям, указывает на крайне замкнутую личность, не склонную к общению с окружающими.

— Ее здесь, кажется, все любили?

— Сказать, что все, будет, пожалуй, слишком сильно, — с заминкой произнес мистер Марчбэнкс.

— Но сказать, что не любили, тоже нельзя, — торопливо возразила пышечка из счетного отдела, которую, как оказалось, звали Хэзел Грэнтли.

Все дружно и громогласно ее поддержали, после чего снова возникла томительная пауза.

Барнаби понимал их коллективную дилемму, не то чтобы вовсе ему незнакомую. Многие из тех, кто не боится злословием ранить самолюбие живых, опасаются говорить дурно об умерших, которым, по сути, уже все равно.

— Должен ли я понять так, что никто из вас не был близок с Брендой?

Невнятные отрицательные возгласы подтвердили его опасения. Никто не смотрел ему в лицо, люди прятали глаза. Нет, среди них у Бренды не было друзей.

— А как насчет свободного времени? Упоминала ли она кого-либо, с кем проводит время?

— При нас такого не было.

— Может, говорила про парня, с которым встречается?

Сначала все они были удивлены, затем устыдились своего удивления, а после не могли скрыть досады на собственный стыд.

— Не думаю, что у нее был бойфренд, — сказал мистер Марчбэнкс.

— Такие вещи ее не интересовали.

— Она была типичной старой девой, — припечатала девица с ногами олененка Бэмби.

Барнаби поморщился: его покоробило равнодушие и это выражение, беспощадное, как приговор.

— Что насчет телефонных звонков частного характера? Звонили ей? Или, может, она кому-нибудь звонила?

— Им это не разрешается.

— Официально, — добавила остроносая девица, а прочие захихикали, пока не вспомнили о печальном поводе визита.

— Один раз ее спрашивали, — сообщила женщина, позвякивающая украшениями, — как раз в то утро, когда она не пришла. Звонил мужчина. Это было в девять тридцать.

Видимо, это звонил отец. Барнаби спросил, давно ли мисс Бренда работала в этой компании.

— С тех пор, как окончила школу, — проинформировал мистер Марчбэнкс. — Вот уже тринадцать лет.

«То-то им счастье привалило», — подумал сержант Трой. Оценив по достоинству стоявший рядом с календарем вентилятор, он повернул его так, чтобы направить на себя воздушную струю, расстегнул воротник спортивной рубашки в клеточку и перевернул страницу в блокноте.

— А когда она обслуживала клиентов за кассой? — не отступал старший инспектор. — Может, с кем-то из них она долго разговаривала? Или не единожды беседовала с одним и тем же?

— Понимаете, — смущенно кашлянул мистер Марчбэнкс, — она нечасто оставалась, так сказать…

— Один на один с клиентами, — пришла ему на помощь «афганская борзая».

— Совершенно верно. Она предпочитала более спокойную работу.

— Сама по себе, — добавила кадровичка.

Барнаби мгновенно ощутил всю пропасть одиночества, на краю которого находилась Бренда в компании. Являясь утром на службу, что могла она привнести ко всем этим разговорам о парнях, школьных проблемах детей, семейных неурядицах? Просто кивать и улыбаться, когда речь заходила о вещах, лежащих за пределами ее жизненного опыта?

Возможно, осознавая, что любая попытка участия в подобных обсуждениях будет воспринята как фальшь или снисходительность, она притворялась, будто ничего не слышит, а это, должно быть, приписывали высокомерию или неодобрению.

Наверное, она просто сидела, тихая как мышка, в своем углу, надеясь, что ее не заметят. В том самом углу в конце зала, где теперь лежит букетик в целлофановой обертке. И старший инспектор подумал, что вряд ли кто-то здесь покупал ей цветы, пока она была жива.

Барнаби справился насчет обеденного перерыва:

— Звонил ли ей кто-нибудь с приглашением на ланч?

— Нет. Никогда.

— Может, она проводила это время с кем-нибудь из сослуживцев?

— Вообще-то нет. У каждого находились свои дела, как понимаете.

— Значит, она оставалась здесь? Пила кофе и ела сэндвичи?

— Иногда уходила в библиотеку. Мы возвращались, измотанные беготней по магазинам, а она сидела тут, задрав ноги, и читала свои глупые книжки про любовь.

— Наверное, и дома мать все за нее делала.

— Удобно устроилась. Любой позавидует.

— Я бы на такое ни за что не согласилась. Почти тридцать лет — и жить с родителями. С ума сойти…

Эта колкая фраза была пропитана завистью, именно что тайной завистью. Трой с восхищенной улыбкой взглянул на ту, что с первого взгляда покорила его сердце. А она слегка переменила позу, снова закинув одну длинную, ломкую ногу на другую и улыбнулась сама себе. «Джекки Уиллинг», — прочел сержант на ее именной броши и понадеялся, что заключенное в фамилии обещание (мисс На-Все-Готовая?) его не обманет.

К этому времени мистер Марчбэнкс начал беспокойно теребить лимонные кудри. Триш Трэверс выразительно посматривала на свои часы. Неухоженные руки с кольцами на каждом усталом пальце незаметно подобрались к компьютерной клавиатуре. Кто-то постучал в стекло входной двери.

Сообразив, что вряд ли чего еще тут добьется, Барнаби поблагодарил управляющего, вручил ему свою карточку — на случай если кто-нибудь из коллег вспомнит что-то полезное — и поднялся.

«Бэмби» было велено проводить их к выходу. Открывая заднюю дверь — при усердном и абсолютно ненужном содействии Троя, — она изрекла:

— Бедняжка Бренда почему-то ужасно переживала из-за своей внешности. Я много раз пыталась ее ободрить. «Брен, — говорила я ей, — ну что такое красота? Просто яркий фантик». Но есть ведь люди, которым ничем не поможешь, правда?

Барнаби был почти готов ее оттолкнуть.

К тому времени, как старший инспектор окончил опрашивать сотрудников Бренды, в дневном выпуске «Ивнинг стэндард» уже появилась статья под заголовком «Соседку похищенной женщины настигает загадочная смерть».

На этот раз жители деревни, искренне потрясенные до глубины души, нашествие прессы встретили неприветливо. Репортеры, пытавшиеся выспросить у посетителей «Козы и свистка», где искать Брокли, ничего от них не добились. Пусть супруги и не пользовалось особой любовью соседей, значения это не имело.

Однако прессу не зря называют четвертой властью. Довольно быстро газетчикам удалось выяснить местоположение дома, и вскоре кнопка дверного звонка в «Лиственницах» подверглась серьезным испытаниям на прочность.

Шона с лаем кинулась к окну и тут же была сфотографирована. На следующий же день снимок напечатали с подписью: «Собака погибшей тоскует по хозяйке». Несколько человек позвонили в редакцию «Миррор» с предложением приютить пуделя.

Редкий человек способен выдержать такой натиск. А убитые горем родители Бренды оказались к нему абсолютно не готовы. Они ежились в страхе за своими крахмальными сборчатыми занавесками. Айрис рыдала, Редж ломал руки и молотил кулаками по стенам и мебели. Шона, которой требовалось погулять, полтора часа скреблась в дверь, подвывала и в конце концов напустила лужу в холле. Когда же чье-то бородатое лицо прижалось к кухонному окну, Айрис зашлась в крике.

В это время к дому как раз подходили констебль Перро и викарий. Частично путем убеждений, частично угрозами наказать за вторжение на частную территорию Перро удалось вытеснить толпу журналистов за калитку в переулок. Затем, справедливо полагая, что звонки в дверь напрочь истощили и без того скудные запасы гостеприимства, он исполнил на бис «звездный номер», который принес ему успех в «Соловушках». Наклонившись к щели для почты, полисмен медленно и раздельно произнес:

— Мистер Брокли, вы меня слышите? Я констебль Перро, местный полицейский. — Он счел необходимым представиться, поскольку никогда еще не беседовал с родителями Бренды. — Со мной викарий. Мы беспокоимся о вас и хотим помочь. Всем, чем сможем. Откройте нам, будьте добры!

Айрис и ее супруг испуганно переглянулись. Когда Редж услышал, что шум, поднятый репортерской братией, стал ослабевать, он сквозь просвет между занавесками видел, как Перро выпроваживает журналистов из сада. Хотя бы из благодарности констебля следовало впустить.

То же самое подсказывал здравый смысл. В конце концов, им с Айрис придется рано или поздно отворить перед кем-то дверь. Или, сколь ни жутко, выйти самим. К тому же можно надеяться, что интерес этих двоих, как лиц официальных, не будет слишком уж мучителен.

Для викария посещение дома, где поселилась скорбь, было делом привычным. Многолетний опыт научил его отыскивать нужные слова. Надо отдать ему должное: в каждом отдельном случае он искренне старался сочувствовать и обходиться без пошлых, затертых штампов.

Однако, переступив порог этого дома страданий, викарий понял, что абсолютно бессилен. Сам бездетный, он знал тем не менее, что все им сказанное будет звучать чудовищно перед лицом такого горя. Поэтому он топтался посреди холла, одной ногой в луже, оставленной пуделем. Сама Шона, всеми забытая, свернулась на ступеньках лестницы, уткнув между лапками нос.

Обстоятельно и спокойно за дело взялся Перро. Айрис, распрямив толстые ноги и вытянув руки вдоль тела, неподвижно лежала на диване, словно на катафалке. Редж застыл посреди комнаты, совершенно потерянный, как будто ожидал чьих-то указаний.

Перро поставил чай и, пока готовил бутерброды, как бы между делом, тихим, ровным голосом ненавязчиво расспрашивал Реджа о самых будничных вещах: заходил ли доктор, выписал ли какие-нибудь лекарства, которые следует купить? Может, Перро стоит по поручению Реджа позвонить кому-либо?

— Мы не подходим к телефону, — сказал Редж.

Наблюдая за грамотными действиями констебля, викарий почувствовал себя не просто бесполезным, а еще и лишним. Он неловко опустился на пуфик возле дивана и взял Айрис за руку. Несмотря на духоту в комнате, рука ее была холодна как лед. Она не открыла глаз и никак не отреагировала на его присутствие.

Он вспомнил, как схожие обстоятельства привели его десять дней назад в соседний дом. Тогда от него тоже не было толку. И результатом его ежедневных молитв о восстановлении мира и благоденствия для всех и каждого в Фосетт-Грине явились две насильственные смерти, одна за другой. Если преподобный Брим и сомневался, что пути Господни неисповедимы, то теперь последние сомнения рассеялись.

— Моя супруга… — начал он, нервно кашлянув. — Еда… Если что-нибудь надо, я принесу. С радостью. Хотите — побудьте у нас пару дней… То есть вообще сколько захотите…

Ему никто не ответил.

Перро, вложив чашку с чаем в руки Реджа и убедившись, что тот ее не выпустит, присел, не переставая говорить. Время от времени он замолкал, ожидая отклика, и Редж иногда отзывался. Перро объяснил, что полиция, очень возможно, захочет еще раз побеседовать с ним и Айрис, но давить и приставать к ним никто не будет. Он лично готов присутствовать при этих беседах, если им так спокойнее. И наконец, попросил известить его, если они предпочтут какое-то время пожить у друзей или родственников.

Викарий, зачарованно следивший за бабочкой на стрелке часов, оживился, когда собачонка снова заскулила и стала скрестись в дверь. Он понял, что для него нашлось-таки конкретное дело.

По совету Перро преподобный Брим вывел Шону на участок позади дома. Уже чувствуя себя виноватой за лужу в доме и опасаясь опозориться серьезнее, Шона с радостным лаем кинулась вперед и облегчилась посреди безупречной лужайки Реджа, поерзала задом по траве и выжидающе воззрилась на викария, который в свою очередь нерешительно посмотрел на нее. Ни он, ни миссис Брим не были особыми любителями живности, хотя в случае необходимости брали на себя заботу о хомячке, квартирующем в воскресной школе.

Неожиданно отца Брима ослепила вспышка. Вместе с пониманием, что его выследил фотограф, ему тут же представился сопроводительный текст: «Викарий похищает единственное утешение убитых горем родителей». И он поспешил вернуться в дом.

Барнаби в столовой расправлялся с двумя помидорами, ломтиком цельнозернового пшеничного хлеба, кусочком сыра «глостер» и большой грушей, когда пришла новость из Хитроу. Нашелся свидетель, вернее, свидетельница, которая не только встретила Бренду в ночь ее гибели, но и видела Алана Холлингсворта. Двойной приз, так сказать. Девушка обслуживала клиентов за кассой кафе-мороженого в первом терминале. Ее смена закончилась в три тридцать.

Первая половина их второй поездки в аэропорт проходила в молчании. Барнаби с головой ушел в раздумья о том, что уже известно по делу, пребывая в надежде, что вскоре в руки ему свалится нечто стоящее. Трой искал повода для недовольства, чтобы скоротать нудную дорогу.

Перебрав несколько, он остановился на самом близком его сердцу — на несправедливости выплат за использование на службе личных машин. И в мозгу его словно бы вспыхнул газетный заголовок: «Почему они всегда ездят на „ровере“?»

С каждой милей сорок две целых и одна десятая пенса отправляются в карман старого пня. За двадцать восемь дней набегает неплохая сумма, даже если вычесть плату за бензин.

И можно подумать, что старик в них нуждается! Только не он, с его нехилым жалованьем и гарантированной пенсией, в отсутствие малых детей и невыплаченной ипотеки. Но разве он согласится ездить на «косуорте» Троя? Ни за что на свете, черт его подери!

Ладно-ладно, положим, он порядочный кабан и в «косси» ему было бы тесновато. Но разве что-нибудь изменилось бы, владей сержант более просторной машиной?

Ко всему прочему, старина Том — большой меломан. А «ровер» — тут не поспоришь — в этом отношении оснащен как надо. Но все это пустая трата места, если посмотреть, какие записи он слушает. Эти его так называемые певцы и певицы воркуют и щебечут, будто канарейки в брачный сезон… А музыканты? Тоже мне музыканты — пиликанье, звяканье и скрип.

Словно прочитав его мысли, старший инспектор протянул начальственную длань, выбрал диск и включил звук на полную мощность. Грудной, необычайно глубокий и чистый голос заполнил собой пространство машины и, вырвавшись из окна, всколыхнул неподвижный воздух летнего дня.

Пение продолжалось до тех пор, пока они не встроились в очередь на временную парковку терминала номер один. Трой вынужден был признать, что это еще куда ни шло. По крайней мере, пение было мелодичным, что случается не всегда.

— За душу берет, правда, шеф? — небрежно заметил Трой, пока они подыскивали место для парковки. — Это, похоже, та самая Сесилия Берторелли[54]? Верно? — Он очень старался запомнить чудно́е имя, чтобы сделать приятное шефу.

— Нет, — ответил старший инспектор Барнаби. — Это моя жена.

Барнаби решил, что лучше будет не тащить свидетельницу в полицию, а поговорить с ней прямо на рабочем месте, где она будет чувствовать себя свободнее. Кроме того, в какой-то момент ему, возможно, понадобится взглянуть на место действия с ее точки зрения.

На безукоризненно чистой кухне кафе «Хаген Дас» их угостили изумительным холодным кофе. Хорошенькая китаянка Иден Ло как раз снимала вишневый фирменный комбинезон и фуражку с желтой лентой. На крапчатой пластиковой столешнице лежали три фотографии, распространенные полицией Каустона, в том числе снимки Алана Холлингсворта и Бренды Брокли.

— Вот этих людей я видела, — сказала девушка, указывая на них.

— Здесь, в кафе?

— Здесь, но не вместе. В кафе был вот он. А она вроде бы пряталась. Так мне показалось.

— Как же вы ее смогли увидеть, мисс Ло, если она пряталась?

— Я вышла убрать столик сразу после того, как налила кофе этому джентльмену. Она стояла за доской с объявлением у рыбного ресторана рядом с нами. Я обратила на нее внимание, потому что… — Девушка запнулась. В отличие от красотки Бэмби, она была доброй. — Потому что она не такая, как все.

— Верно.

— И потом, она все время поглядывала сюда, в эту сторону, будто следила за кем-то.

— А что насчет мужчины, которого вы обслуживали? Расскажите нам про него.

— Он тоже вел себя как-то странно. Сначала взял кофе и сел за столик в середине ряда. Круглый такой стол…

— Покажите нам, пожалуйста.

Выйдя из кухни, они остановились позади витрины-холодильника, и Иден Ло указала на круглый столик под колоссальным изображением полуодетой пары обжор, излучающей похоть. У сержанта Троя дрогнули колени (а по правде, и не колени вовсе), и он торопливо перекинул пиджак на другую руку, чтобы не привлекать посторонние взгляды.

— И потом, — продолжала китаянка, — он так и не выпил кофе.

— Хотите сказать, он кого-то ждал?

— Нет. Просто секунду постоял, прислонившись к высокому табурету, поставил чашку на столик и ушел.

— В каком направлении?

— Пошел вон к той лестнице. И когда девушка заметила, что он ушел, она кинулась следом. Я видела, как она стояла на ступеньках и оглядывала зал. Она очень расстроилась. Я слышала, как она вскрикнула: «Что мне делать? Что делать?»

— Больше вы ее не видели?

— Нет. Ни ее, ни его.

— А что стало с чашкой кофе? — спросил Барнаби, направляясь обратно на кухоньку.

Сержант Трой поднял брови, комически удивляясь пустому вопросу. Вздумай он спросить нечто подобное, нарвался бы на чертову лекцию о необходимости беречь чужое время.

— А знаете, это самое странное, — отозвалась мисс Ло. — Когда я вернулась к столику, там сидела старая женщина и допивала его кофе. Я еще подумала: «Ну и нахалка!»

— Как она выглядела? — Барнаби даже подался в ее сторону, весь напряженное внимание.

— Неопрятная. Грязная. Бездомная нищенка. Из тех, что ходят по улицам с бумажными пакетами.

— Раньше вы ее видели?

— Нет. Насчет таких, как она, здесь строго. Полиция аэропорта старается их выдворять.

— Я имел в виду другое. Видели ли вы ее в ресторане раньше, в тот же вечер?

— Не могу сказать. Она появилась вдруг, как бы ниоткуда. Честно говоря, я гадала, не болталась ли она вокруг «Гарфанкелса». Или, может, по соседству, возле паба. Приглядывалась к недопитым кружкам. Здесь же всё как на ладони, сами видите. Она вполне могла высмотреть нетронутый кофе и шмыгнула сюда.

— Вы с ней не говорили?

— Я собиралась, но едва она засекла, что я к ней направляюсь, подхватила свою безобразную сетку-авоську и быстро смылась.

— Послушайте, мисс Ло. Это может оказаться чрезвычайно важным. Вы не заметили, был ли при себе у мужчины, который брал кофе, какой-либо сверток или сумка?

— Когда расплачивался, точно не было. Он держал поднос обеими руками.

— Но мог же он оставить что-то на полу или на стуле у столика, за который собирался сесть?

— Мог, но я этого не заметила. Извините.

— Значит, сетку вы видели у женщины, когда она уходила?

— Да.

— Вы не заметили, что там было, в этой ее сетке? — поинтересовался Барнаби без особой надежды. Весь эпизод произошел, видимо, очень быстро.

— Постойте-ка… По-моему, газеты какие-то. Или газетные свертки.

— Свертки маленькие?

— Не скажу, простите. — И девушка беспомощно развела руками.

— И затем вы унесли чашку.

— Ну да.

— Вы уверены насчет дня недели?

— Абсолютно. Подруга из «Эйр Индонезия» уже сто лет пыталась мне выправить дешевый билет до Гонконга, и наконец-то удалось. Так что это, без сомнения, был понедельник.

— Можете назвать точное время, когда все случилось? — спросил старший инспектор.

— Точное — вряд ли. Я пришла в восемь вечера, после этого прошло не меньше часа. Или чуть больше.

Бренда позвонила родителям в девять. Барнаби попытался состыковать сей факт с только что полученной информацией в надежде выстроить из фрагментов определенный рисунок.

Это оказалось довольно трудно. Если Бренда следила за Холлингсвортом, она вряд ли рискнула бы прерваться на телефонный звонок. Значит, звонила она позднее, уже после того, как, вконец расстроенная, закончила осматривать зал со ступенек, ведущих наверх, к кафе. Выследила ли она Алана в людском водовороте? Вряд ли. Но тогда кто тот друг, о котором она сказала родителям?

— Кроме вас, мисс Ло, присутствовали в кафе другие работники?

— Да, но все они были заняты внутри. Столики обслуживала я одна.

— Ну хорошо. Я попрошу вас зайти в полицию Хитроу и подписать показания. Вас, кроме того, возможно, попросят составить фоторобот нищенки, которую вы видели.

— Но я и видела-то ее мельком, всего несколько секунд.

— Это неважно. Сделайте, что можете.

Девушка прихватила с собой белый кружевной жакет, и они вместе спустились по тем самым ступеням, по которым сошел Алан, а вслед за ним — растерянная Бренда.

Барнаби так и не узнал ничего про парнишку в мокрой от пота футболке. Парнишку, который терзал игровой автомат, просил у Бренды мелочь, смеялся над ее взволнованным видом и мог бы сообщить им гораздо больше. Не узнал, потому что тот уже давно летел в Египет.

Глава девятая

Следующим утром число звонков от людей, якобы видевших Симону, заметно пошло на убыль. Ее похищение стало вчерашней новостью. А гибель Бренды, несмотря на все спекуляции таблоидов, драматические восклицания и намеки на возможную связь, не завладела воображением публики с такой же силой.

Лихорадка в дежурной комнате спала, что, однако, порадовало далеко не всех. Сержант Трой, например, прямо-таки расцветал от дозы адреналина.

Информация, как подтверждающая уже известные факты, так и опровергающая их, продолжала поступать и приносила какую-то пользу, но отнюдь не ошеломительные открытия. Скорее, позволяла отбрасывать ненужное, чем высвечивала темные углы.

Позвонил владелец белого фургона. Сказал, что знать не знает ни про какую «пропажу миссис Хайч». Блондинка, которая садилась к нему в фургон возле универмага «Боббис» в день «пропажи миссис Хайч», никуда не пропадала и не имеет к той — другой — никакого отношения.

Звонил он анонимно, по телефону 999, не подозревая о том, что номер абонента автоматически высвечивается на дисплее в дежурном отделении. Так что он был в ярости, когда к нему домой явился полицейский. Правда, ярость анонима не шла ни в какое сравнение с гневом его жены: в ту пятницу ее благоверный вроде как был занят неотложной работой в Непхилле.

Ничего не дала и попытка выяснить, не покупал ли кто в Каустоне розовый жакет и парик цвета опавших листьев. Единственной добычей копов оказался блейзер двадцатого размера, в тонах незрелой вишни, со стразами на пуговицах и пайетками на лацканах, купленный в благотворительной лавке Британского кардиологического фонда. Один вид этого шедевра мог вызвать сердечный приступ.

К середине дня Барнаби сообщили из офиса коронера, что готово свидетельство о смерти Алана Холлингсворта и тело его можно предать земле. Ввиду отсутствия супруги умершего об этом известили его брата.

Появились кое-какие новости о первом муже Симоны, хотя отследить его во плоти пока не удалось. Джимми Этертон, рожденный и дурно воспитанный в Кьюббит-тауне[55], не был в полном смысле «плохим парнем», каким Алан отрекомендовал его Грею Паттерсону. И все же обретался он на самом дне социальной бочки. Исполнитель щекотливых поручений. Доставщик пакетов с неизвестным содержимым. Коммивояжер, занимающийся разъездной торговлей в Вест-Энде. Подручный букмекера. Подставное лицо в казино на Голден-сквер. Уличный торговец на подозрительно мобильном грузовичке. Любитель подделывать чеки. Кем он только не успел побывать за свою бурную жизнь!

По слухам, жена Джимми была без ума от него, а он — от нее. И оба помешаны на деньгах, только он — больше. И потому, когда нарисовался новый прожект, суливший возможности быстрого роста с богатым потенциалом в перспективе, Джимми схватился за него обеими руками. Жена пролила столько слез, что хватило бы для спуска на воду океанского лайнера, но муженек смылся.

Сколь невероятным это ни покажется, при его-то послужном списке, удачливому жулику удалось убедить австралийскую дипломатическую миссию, что он будет прекрасным приобретением для ее страны. И через каких-то шесть месяцев Этертон на самолете авиакомпании «Кантас» отбыл к антиподам по давно проложенному каторжниками маршруту.

Если бы не последнее обстоятельство, старший инспектор всенепременно объявил бы его в розыск. Джимми по всем статьям подходил на роль человека, готового замутить темную историю вокруг своей бывшей, чтобы по-быстрому поднять кучу бабла.

Размышляя в этом направлении, Барнаби вдруг набрел на любопытное совпадение, которое привело его назад в приемную доктора Дженнингса. Он поднял ту часть показаний, которая касалась синяков на руках Симоны и ее удрученного состояния. Нашел дату первого посещения — десятое марта.

Пододвинувшись к компьютеру, отыскал запись беседы с Сарой Лоусон и прочел: «Симона в тот же вечер позвонила мне и сказала, что не будет больше ходить на занятия. По-моему, она плакала. Голос у нее был совсем несчастный. Мне даже показалось, что он стоял с ней рядом».

Этот эпизод, по словам Сары, тоже имел место в начале марта. И оба они произошли примерно за неделю с лишком до того, как Алан подарил Симоне колье.

С подобной схемой поведения Барнаби сталкивался не раз. Один из партнеров, желая настоять на своем, применяет силу. Добившись цели ценой чужого унижения, он становится необычайно нежен и обещает, что больше такое не повторится никогда. При этом победитель швыряется деньгами и осыпает жертву насилия подарками — в данном случае, как представляется, явно несоразмерными по ценности с масштабами победы…

Эта мысль повлекла за собой еще одно соображение относительно исчезновения и возможной кражи бриллиантов. Фотографию из журнала полицейские показывали ювелирам, как вполне почтенным, так и тем, кто обделывал сомнительные делишки. Без результата. А если колье украли, то Холлингсворт наверняка сообщил бы об этом, хотя бы ради получения страховки.

Инспектор склонялся к тому, что Симона взяла колье с собой. Она не без оснований считала, что заслужила его. И украшение вполне уместилось бы в сумочке или просто в кармане. Это предположение вполне согласовывалось с гипотезой, что Симона собиралась начать новую жизнь с новым партнером и покинула дом налегке.

Но тут возникает другой вопрос: почему, заграбастав в потную ручонку горсть брюликов на двести тысяч фунтов, а возможно, еще и кольцо, человек идет на такой риск, как похищение с требованием выкупа? Если только, как это часто случается, за первым требованием не должны были последовать другие.

В этот момент раздумья старшего инспектора были прерваны поступлением новой информации из Хитроу. Из двух номеров, названных Феннимору, на один, что называется, выпал выигрыш. «Ауди» Холлингсворта действительно была зарегистрирована на краткосрочной парковке. Судя по талону, обнаруженному в «мини метро» Бренды, она появилась вскоре после Алана, между ними проехало лишь несколько машин. Номер автомобиля Грея Паттерсона в списке зарегистрированных не значился.

Барнаби также переслали по факсу фоторобот, составленный со слов мисс Ло. Распечатки распространили среди сотрудников аэропорта всего часа три-четыре назад, так что ожидать ответного отклика было нелепо. Барнаби пододвинул поближе изображение, включил мощную настольную лампу и стал его изучать.

Лицо приятным не назовешь. Ему вспомнилась заключительная картинка из серии, нередко сопровождающей рекламные объявления, которые сурово вопрошают: «А вы о своей пенсии подумали?» На первой картинке — задорная улыбка до ушей. На второй обозначилась пара тревожных морщинок. На третьей отчетливо проступили следы беспокойства, которое исподволь снедает легкомысленного героя, заигрывающего пока со средним возрастом. А вот на заключительной картинке к лицу его как будто приклеилась густая паучья сеть.

Лицо с фоторобота, несомненно, принадлежало женщине. Сморщенное, изрезанное бороздами, как ядро грецкого ореха, заключенное в рамку цветастого платка, который небрежно завязан под подбородком. Портрет сопровождался описанием одежды: темная, в пятнах юбка, свалявшийся трикотажный кардиган с орнаментом (шотландским; по мнению мисс Ло, такие вывязывают на острове Фэр-Айл), заношенная толстовка (цвет не припоминается), грязные теннисные туфли.

«Совсем неплохо, учитывая, что зрительный контакт длился всего пару секунд», — с одобрением подумал Барнаби, горячо надеясь, что кому-нибудь удастся опознать старуху и полиция ее задержит. Он откинулся назад, закрыл глаза и представил себе сцену в кафе «Хаген Дас».

Холлингсворт входит, покупает кофе, ставит его на столик, удаляется. Неизвестно откуда взявшаяся старуха моментально хватает чашку и начинает пить кофе. Заметив приближающуюся мисс Ло, она быстро скрывается с сеткой, где лежат какие-то газетные свертки. Была ли при ней сетка, когда она пришла, неясно.

Барнаби нашел три возможных объяснения этому эпизоду. Старуха — самая настоящая бродяжка, которая поджидала случая чего-нибудь съесть или выпить. Либо старуха — нищенка, которой заплатили, чтобы она зашла в кафе, взяла сетку и отнесла тому, кто ее нанял. И наконец, она непосредственный участник похищения Симоны Холлингсворт, явившийся за выкупом.

Последний вариант казался Барнаби самым маловероятным. Он больше склонялся ко второму. Но зачем, спрашивается, вообще понадобился посредник? Наиболее логичная причина — она заменяла кого-то, кто мог быть узнан, — представлялась далеко не единственной. Возможно, тот человек хотел обеспечить себе алиби, держась подальше от места передачи выкупа.

Чем дольше Барнаби размышлял, тем крепче становилась его уверенность, что старая ворона — ключ ко всему делу. Отыскав ее, можно — чем черт не шутит? — получить описание человека, который им нужен. Что ж, скрестим пальцы на удачу…

Он вскрыл следующий конверт и извлек оттуда рапорт Перро насчет положения выключателя в гараже. Рапорт сопровождался парой снимков. Барнаби не знал, посмеяться ему или выкинуть к чертям бумажки, а вместе с ними — пунктуального зануду. От констебля всего-то требовалось написать пару слов: была или не была выключена галогеновая лампа.

Переключатель и окружающие его предметы Перро снял в двух ракурсах. Эстетически они были равноценны: и на первом, и на втором газонокосилка и садовое оборудование, по мнению Барнаби, выглядели одинаково. Самое интересное, можно сказать — поразительное, заключалось в том, что галогеновая лампа, которая, по словам Реджа Брокли, автоматически загоралась при подъезде машины к гаражу, была выключена!

Барнаби замер, разгоряченный этой крохой информации сильнее, чем летним солнцем, лучи которого проникали в дежурку сквозь щелки пластиковых жалюзи.

Если лампу выключил не Холлингсворт, значит, это сделал кто-то другой! Тот, кому требовалось незаметно выскользнуть из коттеджа «Соловушки». И следовательно, кроме Холлингсворта, в доме был еще один человек, несмотря на все уверения супругов Брокли, будто никто туда не входил и никто оттуда не выходил.

Барнаби огляделся в поисках Троя и хоть не без труда, но высмотрел его в дальнем конце комнаты среди хлопотливой толчеи входящих и выходящих людей. Старший инспектор поднялся, собираясь подозвать сержанта.

Между тем Трой, не подозревавший, что за ним наблюдает начальник, собирался приступить к самому приятному из всех возможных занятий — завести беседу с предметом вожделения всей мужской части участка, сержантом Одри Брирли.

— Чтоб мне провалиться! — начал он, пристраиваясь на краешек ее стола. — Вот настоящий коп-трудяга.

Одри сердито свела к переносице красивые брови и отодвинула от него подальше кружку с надписью: «Я ♥ Нью-Йорк».

— Иногда мне кажется, — продолжил Трой, пожирая глазами безупречный профиль, — что ты не осознаёшь, как я одинок.

— И кто в этом виноват?

— Не понял?

— Если бы ты не был таким…

— Каким «таким»? — Трой был неподдельно заинтригован. Он и вправду не находил логического объяснения тому, что она его постоянно отвергает. Да, у него есть недостатки, но такого греха, как несовершенство, он за собой не числил.

Одри, сердитая оттого, что поддалась на провокацию и позволила втянуть себя в личный разговор, решила быть откровенной до конца:

— Я просто считаю, что тебе жилось бы гораздо легче, не будь ты таким зловредным.

Трой сморгнул от удивления. Самому ему ничего подобного не приходило в голову. Он, скорее, придерживался обратного принципа: жизнь, если ее время от времени не пинать, пройдется по тебе коваными сапогами. Жесткий пинок ставит человека на место, прежде чем он прижмет к стене тебя самого.

В памяти возникла картина из детства: малыш, гуляющий с отцом (трезвым, в виде исключения), забирается на качели в парке. Подходит мальчик постарше и хватается за цепь. Не проявляет враждебности, просто хочет поиграть. Отец велит малышу оттолкнуть того, кто им мешает. Малыш плачет. Тогда отец берет ручку сына, наносит удар, и непрошеный помощник падает… Трой подумал, что это, наверное, был первый случай, когда он насладился местью.

— О чем это я говорил, Од?

— О своем одиночестве, Гэв.

— Ах да. Беда в том, — тут в голосе Троя сгустилась печаль, потемнели, расширившись, зрачки, — беда в том, что жена меня не понимает.

— Брось! Спорим, она тебя понимает, дорогуша. Спорим, она понимает тебя и сыта этим пониманием по горло.

— Иногда мне думается, что я…

— Господи, что бы говорили мужчины, если бы вдруг из оборота исчезло слово «я»?

— Ты это о чем?

— Да о том, что все вы лишились бы дара речи.

— Бог мой, коллега, — Трой соскользнул на пол, — тебе трудно угодить.

— На твоем месте я бы и не пыталась.

— Тысячи других были бы только рады.

— Тысячи других балдеют от телевизионных хохмачей.

Трой замешкался с ответом. Что это, насмешка? Или неожиданно щедрый комплимент?

— Спроси у кого-нибудь из взрослых, малыш. Они тебе все объяснят, — снисходительно посоветовала Одри и наполовину развернулась в своем вращающемся кресле. — А что это там за рык, не знаешь?

Трой, который уловил затылком вибрации негодующего рева, но не дал себе труда определить источник, чуть не подпрыгнул и поспешил к столу своего «старикана».

— Я здесь, сэр.

— Тебе что, нечем больше заняться?

— Развивал товарищеские отношения с коллегами. Разве не этого ждут от нас наверху? На городских улицах, в сельских районах…

— Ты что, за дурака меня держишь?

— Никак нет, сэр!

— Мне срочно требуется что-нибудь жидкое и холодное из автомата. — Барнаби полез в карман, побренчал мелочью, выловил фунтовую монету и вручил ее Трою со словами: — Давай шевелись, парень!

— «Танго»?

— Нет уж, спасибо. Вы не в моем вкусе.

Трою редко удавалось удержаться от смеха, когда шеф изволил шутить. Барнаби острил редко, но метко. Сейчас, однако, сержант не без злорадства поджал губы, стойко сохраняя серьезную мину.

— Возьми две! — крикнул ему вдогонку Барнаби. — Я праздную!

— Что отмечаете? — спросил Трой, когда вернулся.

— Совершенно потрясающее… — начал Барнаби, выписывая круги на столешнице банками «фанты» с лимоном и лаймом, но был прерван:

— С вас еще двадцать монет, между прочим.

Барнаби покопался в кармане и выложил мелочь.

— После возвращения Холлингсворта в тот вечер кто-то выключил галогеновую лампу.

— Ну надо же… — откликнулся Трой с прохладцей и застыл в ожидании того самого «потрясающего». У шефа был такой самодовольный вид, что сержант подумал, будто — ни больше ни меньше — объявился убийца, пока сам Трой отвлекся ненадолго. Взял и преподнес себя шефу на блюде, с веточкой петрушки в зубах и печеными яблоками по бокам.

— Это значит, что Холлингсворт в тот вечер был не один!

— Совсем не обязательно.

— Почему это? — недовольно буркнул шеф, открывая первую банку.

— Это мог сделать сам Алан.

— С чего бы?

— Привычка, конечно, вторая натура, но человек иногда сбивается: вместо кота выставляет на улицу будильник, а коту накручивает хвост — типа, будильник заводит.

— Но эти лампы предназначены для темного времени суток.

— Может, он знал, что за ним следят, и хотел спрятаться.

— В этом случае он, напротив, оставил бы гореть свет, чтобы видеть, кто подходит к дому.

— Не обяз…

— Что с тобой, черт возьми? — Барнаби хлопнул банкой по столу так, что из нее вырвался пенистый фонтанчик газировки. — На чьей ты стороне, хотелось бы знать?

Трой, поджав губы, достал белоснежный носовой платок и принялся бережно отирать влагу с безукоризненных манжет. «Как это типично для полиции, такие вот штуки. Тебя просят проявлять инициативу, высказывать собственное мнение — ты его высказываешь. И что? Тебя обливают „фантой“. Так устроен мир. Жалобы не помогут».

— Извини, Гевин.

«Вот они, нынешние старики, — продолжал свой внутренний монолог Трой, убирая платок и одергивая рукав. — Им всё по барабану».

— Хотите чем-нибудь закусить, шеф? Может, сэндвич? Или крекеры?

— Нет, спасибо, хочу сегодня пораньше… Да, в чем дело? — повернулся он к подошедшей сотруднице.

— Вы затребовали информацию насчет кинотеатра в Керзон-молле, старший инспектор? — спросила девушка, одна из гражданских телефонисток. — Расписание на июнь?..

Почти так же, как жаргон, Барнаби не терпел, когда в форме вопросов ему преподносили констатацию фактов. Он утвердительно хмыкнул и взял распечатку, не удостоив телефонистку вежливым «спасибо».

И тут же пожалел о своей грубости, потому что девушка снабдила его самой интригующей новостью дня. Можно сказать, хорошим куском крепкой веревки, с помощью которого кое-кого можно если не повесить, то уж наверняка хорошенько выпороть.

— Взгляни-ка, — предложил Барнаби Трою, протягивая ему распечатку.

Трой прочел и тихо присвистнул:

— Каждый понедельник — новая программа! С десятого июня — «Оливер, Оливер!» Кто такой, почему не знаю? Показ «Фаринелли», кто бы он там у них ни был, закончился в субботу. Ну и дела!

— Выходит, запуталась наша Сара, — констатировал шеф.

— Творческая натура. Витает в облаках. Что с нее возьмешь?

— Вранье есть вранье. Давай-ка вези ее к нам.

— Будет сделано! — отозвался Трой, размышляя, как бы не выставить напоказ все свидетельства своих желаний, и, наверное, впервые пожалев, что под рукой нет кованого «пояса целомудрия».

— Доставь ее в комнату для допросов внизу. И еще, пока не ушел, приколи это к доске, — распорядился Барнаби, передавая ему фоторобот.

— Фу! — воскликнул Трой с отвращением и недоверием. — Прямо-таки «тварь из Черной лагуны»[56]!

С первой жестянкой Барнаби покончил, так что Трой ее подобрал и аккуратно отправил в корзину для мусора. Влажные круги на столе он твердо решил игнорировать, во всяком случае, не вытирать их собственным носовым платком. Сержант напомнил себе принести из дома и положить в шкафчик рулон бумажных полотенец. Старина Том довольно неряшлив.

— Одного не могу понять насчет случая в кафе «Хаген Дас», — говорил Трой, доставая из жестяной коробочки булавки для фоторобота, — а именно странности с кофе.

— Почему же?

— Ну, посудите сами. Холлингсворт входит и покупает кофе. Девушка утверждает, что он обеими руками держал поднос. Значит, принесенное с собой, то есть выкуп, он оставил без присмотра. Но это же чистый идиотизм! Кто в своем уме оставит без присмотра, хоть на долю секунды, что-то ценное в терминале аэропорта? Там же воров тьма-тьмущая.

— Можно предположить, что место передачи выкупа было заранее оговорено.

— Но старуха появилась уже после того, как он поставил на стол кофе, а не пока он стоял у кассы.

— В этот момент ее заметили, но, возможно, это было не первое ее появление в кафе.

— Тогда зачем покупать кофе, если не собираешься его пить?

Сей факт больше всего зацепил Троя. Чего он не выносил, так это пустой траты денег. В подобных кафе никто не стоит у тебя над душой, вынуждая поторопиться с заказом.

— Холлингсворта больше нет, и теперь мы не узнаем — зачем.

— Ненавижу тайны…

Сержант Трой не усматривал ничего странного в том, что детектив делает подобные заявления. Мечтая о спокойном и мирном обществе, где каждый бы занимал свое место и делал свое дело, миссию полиции он видел в том, чтобы снова и снова производить уборку. Выметать мусор с улиц сначала в суд, а затем — в исправительные учреждения Ее Величества.

Не сказать, что это всегда работало. В доброй половине случаев не успевал ты покинуть свидетельскую трибуну в суде, как очередной мешок с дерьмом снова выкатывался на улицу, показывая тебе средний палец, хихикая, а то и плюя в лицо…

— Что такое с тобой?

Трой не заметил, как начал высказывать свои чувства вслух.

— Восстанавливаю порядок, сэр. Равновесие. В этом и заключается суть нашей работы, разве не так, шеф?

— Порядок и симметрия — дело богов, Гевин. Нам не стоит туда вмешиваться. — И, снимая пиджак со спинки стула, Барнаби добавил: — Они этого не любят.

Сержант Трой остановил свою обожаемую «косси» возле «Лавров», вылез из нее и, жмурясь на слепящее солнце, встал там, где полагалось быть калитке. Поднял лицо к солнцу и просто с наслаждением его впитывал.

«Ситроена» возле дома не было. Трой прошагал через двор к окну, облокотился на выгоревший подоконник, который из-за зноя казался совсем уж выцветшим, и заглянул внутрь. Гостиная оказалась пустой.

Тогда он зашел за дом и без всякого удовольствия обозрел путаницу многолетников и лиан, которую сразу окрестил про себя «настоящей свалкой». Посредине был устроен маленький «колодец исполнения желаний»[57], украшенный небольшой, но затейливой кованой аркой, по которой взбирались плети настурции.

Трой приподнял старинную дубовую крышку и посмотрел вниз. Покрытые влажным мхом стены уходили, как казалось, очень далеко. Снизу пахнуло свежестью и прохладой. «Добрый знак, — подумал сержант. — Знак того, что никто не использовал его для временного хранения чего-то неаппетитного».

Разочарованный все-таки тем, что ему не суждено поспешить обратно в участок с известием, что он, и никто другой, обнаружил тело миссис Холлингсворт, Трой вернул крышку на место.

На заднем дворе, который язык не поворачивался назвать «патио», стоял исцарапанный и побитый стол, заваленный всяким хламом: камешками, выловленными из воды кусками дерева и ракушками. Тут же располагались глиняные горшки самых разнообразных форм и размеров с укореняемыми черенками, кюветы с голенастыми сеянцами и помидорной рассадой. Хотя рядом валялся подсоединенный к крану шланг, вид у всех растений был такой, как будто им не помешал бы обильный полив.

Трой отодвинул стол и подобрался к кухонному окну. В раковине — грязная посуда. Будь перед ним нормальный дом, он бы усмотрел тут залог скорого возвращения хозяйки, но от такой неряхи, как эта Сара Лоусон, можно было ожидать чего угодно. Сержант не удивился бы, если бы она отправилась в кругосветку, даже не вытряхнув мусорное ведро.

Он вернулся к входной двери и, приподняв козырек над прорезью для корреспонденции, заглянул внутрь: вдруг на коврике лежит почта? Это позволило бы прикинуть, долго ли отсутствует хозяйка. Но, увы…

Сержант ретировался назад, к тротуару, гадая, что делать дальше. Он вовсе не собирался возвращаться в участок с пустыми руками. Пусть он не может представить шефу саму мисс Лоусон, зато способен выудить хоть какую-нибудь информацию о ее местопребывании. С чего бы начать?

Он стоял почти напротив «Конюшни», откуда прекрасно просматривалось, кто и когда приходит в «Лавры» и уходит оттуда. В мгновение ока Трой оказался внутри. За кассой восседала краснолицая тетка в платье-переднике с цветочным рисунком, в «колбасках» туго завитых волос и с жемчужными пусетами в ушах. Трой не узнал ее, но миссис Бост помнила его отлично.

— А, так это вы?!

— Простите?

— И как у вас хватает наглости появляться здесь снова?

— У меня?

— Забыли про случай с творожным сыром?

— A-а… ну да, — осклабился Трой.

Миссис Бост почти вплотную приблизила красное, разъяренное лицо к его нахальной физиономии, так что они чуть не стукнулись носами, и рявкнула. Это, скажем честно, очень впечатляло. От нее несло свечами и воском с лавандой для полировки мебели.

— Он должен был стать вершиной моего выступления. Я не могла достичь кульминации без этого сыра!

Сержант испытал некоторое облегчение:

— Да-да. Конечно. Неважно, что заводит аудиторию, лишь бы срабатывало.

— Я близка к пику, я держу публику в руках, я поднимаю крышку своего ежика — и что я вижу?!

Трой решил, что с него довольно этой ерунды, и достал удостоверение:

— Каустонскому уголовному розыску требуется ваша помощь, миссис Бост. В очень деликатном деле. Мы можем на вас рассчитывать?

— Смотря какое дело, — сбавила тон миссис Бост, изучая его фотографию с большим недоверием.

— Как это понимать?

— Ни я, ни мой муж не готовы впутываться во всякие противозаконные действия.

Это был тот редкий случай, когда Трой опешил. В конце концов он нашелся:

— Ни о чем таком не может быть и речи. Дело совсем простое: нужно просто кое за кем понаблюдать.

— Ясно. — Миссис Бост сузила глаза. Не шевельнув ни единым мускулом, она ухитрилась мгновенно войти в образ. Образ женщины, от которой страна в любой момент может потребовать великих свершений, и не просчитается. Она расправила плечи и произнесла: — Задачу поняла. Будет сделано. Конец связи.

— Мы намереваемся побеседовать с мисс Сарой Лоусон.

— О чем?

— Это как раз и есть деликатный момент.

— Я думала, вы имеете в виду…

— В настоящее время ее нет дома. Вы не заметили, когда она уехала?

— Ее машины не видно уже дня два. Вообще-то, она укатила почти сразу после того, как вы и тот, другой полицейский, с приятными манерами, к ней заходили.

— И не возвращалась?

— Нет.

Ну и дела! Шефу это должно понравиться.

— И вы не видели никого, кто бы приходил к ней за это время?

— Я такого не припомню.

— Послушайте, миссис Бост, вам отсюда все видно как на ладони. Не могли бы вы с мужем оказать нам услугу? Позвоните сразу, как она появится, а? — вкрадчиво сказал Трой и положил на стойку карточку с личным телефоном шефа.

Явно разочарованная, миссис Бост, вертя в руках карточку, спросила:

— И это все?

— Может показаться, будто это не так уж важно, хотя на самом деле вы бы нам серьезно помогли.

— Это как в «Свидетелях преступления»[58]?

— Совершенно верно.

— Может, мне стоит прислушаться к тому, что о ней говорят люди? К нам сюда стекаются все деревенские сплетни.

Трой в этом нисколько не сомневался, но испытывал колебания. Возможно, шеф не захочет, чтобы всем в деревне стало известно об интересе полиции к Саре Лоусон.

— Конечно, прислушайтесь, миссис Бост. Но помните: чрезвычайно важно, чтобы этот разговор остался между нами.

— За это я ручаюсь.

— Это относится и к вашему мужу.

— Насчет Найджела можете не волноваться. В нашей последней исторической реконструкции эпохи Тюдоров он исполнял роль сэра Фрэнсиса Уолсингема[59]. Так что о методах слежки знает не меньше вашего.

Трой сумел ускользнуть, но не раньше, чем купил пачку «Ротманс» на семь пенсов дороже, чем возле дома.

Пока происходил этот разговор, Элфрида Молфри в своем прелестном саду возлежала на дощатом раскладном кресле. Шезлонг этот вместе с той, что его занимала, представлял собой явление по-своему уникальное. Он был предоставлен ей в единоличное пользование в 1933 году на прогулочной палубе лайнера «Шербур Орион», когда она, тогда еще незамужняя, отправилась на гастроли в Нью-Йорк.

После того как судно пришвартовалось, капитан, за чьим столом она ежевечерне ужинала, искрясь и блистая, как подобает великой звезде, подарил ей кресло. Шезлонг упаковали и доставили в «Музыкальную шкатулку», где ей предстояло триумфальное выступление в восстановленном мюзикле «О леди, леди!»[60].

Сейчас Элфрида предавалась воспоминаниям о целых пагодах из цветов, красных роз, лилий и душистых гвоздик «сувенир де Мальмезон», которые поднимались до самого потолка ее артистической уборной, о длинных рядах цветочных корзин, тянувшихся вдоль каменных стен коридора.

А еще об обеде в облюбованном богемой ресторане «Сарди», где все встали и подняли бокалы при ее появлении. О том, как в белом атласном платье от Уорта она танцевала на Мэдисон-авеню. О нитке розово-золотого жемчуга с Окинавы, которую продюсер Джед Харрис, один из самых подлых бродвейских дельцов, повесил на шею прелестной крошечной мартышки и приказал доставить ей в «Асторию».

Элфрида вздохнула, но коротко. В отличие от многих людей, когда-то познавших ослепительный успех, она была вполне довольна своим настоящим, которое многие посчитали бы скучным и однообразным.

Сделав безуспешную попытку подняться, она поискала глазами Кабби. А когда не увидела его сразу, зажмурила глаза и сосредоточилась: она твердо верила, что тайные мысли ее наделены великой побудительной силой.

И вот вам, пожалуйста: всего через минуту Кабби вывернул из-за угла с букетиком незабудок и стефанотиса.

— Это для твоей спальни, милая! — крикнул он через цветочный бордюр. — В какую вазочку поставить?

— Мне нужны письменные принадлежности, Кабби. Не будешь ли ты столь любезен их принести?

— Конечно.

На сервировочном столике в гостиной Кабби отыскал коробку из-под сигар, бумагу, конверты и лорнеты в золотой и черепаховой оправах. Возвращаясь в сад, он подумал, что самое восхитительное в Элфриде — ее манеры. Они несколько церемонны, но не фальшивы.

— Нам просто необходимо хоть что-нибудь сделать для этих бедняг соседей, — произнесла Элфрида, подтверждая справедливость его мнения. Она достала из коробки авторучку. — Хотя бы выразить им наше сочувствие и предложить помощь.

— Вряд ли они ее примут.

— Сейчас не время оберегать свое самолюбие, друг мой.

— Я не об этом. Просто не в силах представить, чем мы можем помочь.

— Иногда одного лишь сознания, что кто-то проявляет участие, — я говорю не о жадном желании повсюду совать свой нос и ковыряться в чужих ранах, а об искреннем участии, — так вот, лишь это одно способно посеять в душе зерно облегчения.

На лице Кабби все еще читались сомнения. Все существо его съеживалось от мысли, что он приблизится вплотную к чьей-то мучительной агонии. Он хотел лишь, чтобы его оставили в покое, позволив мирно возделывать свой сад.

— Тебе не обязательно в этом участвовать, дорогуша, — будто угадав его настрой, сказала Элфрида.

И, конечно же, Кабби тотчас захотел участвовать — из опасения, как бы Брокли не подумали, будто ему все равно.

— Я напишу коротенькую записочку от нас обоих и опущу им в почтовый ящик.

Элфрида выбрала лист плотной бумаги цвета слоновой кости с муаровыми водяными знаками, длинный узкий конверт и сняла колпачок с ручки.

Так уж совпало, что в это время Редж Брокли в сопровождении Шоны поворачивал в переулок Святого Чеда там, где самый последний в деревне дом граничил с ячменными полями.

После официального сообщения о смерти Бренды Редж не видел никого, кроме викария и констебля Перро, и ни с кем не разговаривал. Он страшился того мгновения, когда вынужден будет с кем-то столкнуться, и по этой самой причине выводил собаку на прогулку в половине первого. В то самое время, когда все в Фосетт-Грине либо еще готовили, либо уже сидели за ланчем.

Снова выпущенная в сад на задворках, Шона в боязливом отчаянии опять осквернила безупречный бархатный ковер, предмет хозяйской гордости. Назад в дом она прокралась с глубочайшим сознанием своей вины, пугливо озираясь на дверь кухни и съеживаясь при появлении Реджа.

Именно собака и заставила его в конце концов выйти на улицу. Сад и лужайка сделались ему безразличны, но собака принадлежала дочери. Растерянную, сбитую с толку и предоставленную самой себе собачонку не выгуливали с того дня, как пропала хозяйка, не говоря уж о ласке или добром слове.

И Редж заставил себя снять с крючка поводок, как это каждый вечер делала Бренда. Убедившись, что Айрис спит, а переулок безлюден, он вывел Шону за калитку.

Они обошли по периметру прямоугольник ближайшего поля. Шона скулила и жалась к его ногам, а не прыгала и не резвилась, как прежде. Редж попытался с ней поговорить, но почувствовал себя глупо и не мог придумать, что бы такого ему сказать. Бренда болтала с ней обо всем и ни о чем, щебетала как с ребенком, называя всякими ласкательными именами. Сейчас трудно поверить, но его и Айрис это иногда раздражало.

На обратном пути, всего в нескольких ярдах от дома, он увидел впереди женщину на велосипеде. Редж не был с ней знаком, знал только, что она тоже живет в деревне. Она ехала навстречу. Они неминуемо должны были встретиться.

У Реджа предательски сжался желудок. И хотя от жары пересохло во рту, на лбу и верхней губе выступил холодный пот. Убежденный, что она сразу поймет, кто перед ней, Редж уставился на движущиеся носки своих начищенных до блеска ботинок.

Но когда они еще больше сблизились, произошла небывалая вещь. Его взгляд сам собой оторвался от ботинок, и глаза заметались. Сильнейшая потребность в нормальном человеческом общении внезапно овладела им. И к тому моменту, когда между ними оставалось всего несколько футов, он глянул ей прямо в лицо, твердо и решительно.

Женщина вдруг озабоченно нахмурилась, взглянула на часы, встряхнула кистью, снова кинула взгляд на часы, что-то пробормотала про себя и досадливо вздохнула. Все это выглядело в высшей степени ненатурально. Когда она закончила свое маленькое представление, они уже разминулись, и женщина быстро укатила.

Редж стоял как вкопанный, глядя вслед исчезавшей велосипедистке, потрясенный болью, которую испытал от явного нежелания с ним общаться. У него возникло чувство, что он стал невидимкой, даже хуже — неприкасаемым.

Тяжело передвигая ноги, он добрел до калитки «Лиственниц». В этот момент из соседнего дома показалась фигура в развевающейся накидке из органзы. Не узнать ее было сложно.

На этот раз Редж уже был готов. Он отступил в сторону, давая ей пройти. Шона прижалась к его ногам.

— Мистер Брокли, — услышал он.

— Добрый… э… — выговорил Редж пересохшими губами, — добрый день, миссис Молфри.

— Я только хотела сказать, как безумно больно и мне, и Кабби было услышать эту ужасную весть о Бренде. Мы тут совсем рядом, и если хоть чем-нибудь можем быть вам полезны, очень вас прошу, не стесняйтесь, только дайте знать, — произнесла с чувством миссис Молфри и тихонько коснулась его руки.

Именно этот жест, как думал впоследствии Редж, сломил его окончательно. До той поры он не пролил ни слезинки. Сейчас ледяной панцирь, сковавший его сердце, треснул и раскололся. Стоя посреди улицы, он плакал. Горячее пламя боли поглотило его целиком.

Сержант Трой не поехал прямиком в Каустон. Покуда в его кошельке не было ничего, кроме плохих новостей, а он хотел, чтобы там звенело что-нибудь стоящее. Хотя бы пара монет.

Трой подумал о Паттерсоне. В конце концов, Грей жил в одной деревне с Сарой. Пусть даже попытки узнать ее ближе, по его словам, ни к чему не привели. Во время их долгих бесед Грей наверняка успел хоть что-то выяснить о ее прошлом, семье и друзьях. Возможно, ему известно, куда она ускакала.

Всего-то и требовалось — завернуть за угол и идти минут пять. В этом заключалось, по мнению сержанта, единственное достоинство деревенской жизни. Тут все рядом: паб, лавка, почта. Только больше ничего, на мили и мили вокруг.

Первое, что бросилось ему в глаза, — отсутствие объявления о сдаче в наем. Табличка валялась на земле возле живой изгороди из голубых елей. К нему тотчас же кинулась Бесс со своими обычными фокусами. Трою нравилось думать, что она его узнала, потому и ластится.

— Добрый день, мистер Паттерсон.

— Добрый, — сдержанно откликнулся тот. Он явно не забыл их последнюю встречу.

И, словно учуяв некий подвох, Бесс крутила хвостом уже не с таким размахом.

— Вы сдали дом, сэр?

— Совершенно верно. Съезжаю в конце месяца. Непременно сообщу свой новый адрес.

— Далече собрались?

— Нет. Сегодня вечером поеду смотреть квартиру в Аксбридже.

Он расчищал подъездную дорожку, когда появился Трой, и теперь снова взялся за грабли, осторожными широкими движениями водя зубцами по гравию и вытаскивая сорняки.

— От такой работы жажда разбирает, — предположил сержант Трой, облизывая пересохшие губы.

— Что вам нужно?

— Поговорить. Насчет Сары Лоусон.

— Я не собираюсь обсуждать Сару за ее спиной.

— Послушайте, мистер Паттерсон, отказ полиции в помощи при расследовании…

— Кончайте пороть эту чушь собачью.

Сержант Трой немедленно оскорбился. Обычно бледное лицо его залилось краской. Щеки втянулись от напряжения, с такой силой он поджал губы. Пытаясь скрыть раздражение, он наклонился и стал гладить собаку:

— Хорошая ты моя.

Эти несколько минут он использовал, чтобы задать самому себе пару-тройку резонных вопросов. Например, следующий: способен ли он разобраться с этим высокомерным типом так, как это сделал бы его шеф? В состоянии ли сдержать свои эмоции? И решил попробовать.

— Дело в том, — начал он, тяжело вздохнув и постепенно распрямляясь, — что мы очень за нее тревожимся. Известно ли вам, что она уже два дня как пропала?

— Я бы не употреблял на вашем месте столь эмоциональное слово, как «пропала».

— Могу я поинтересоваться, когда вы видели ее в последний раз? — Бог мой, эти фальшивые любезности застревали у Троя в горле! Ему казалось, что на лбу его полыхает фраза: «Этот человек подлый лгун».

— Вообще-то четыре дня назад. — Грей не собирался докладывать о том, сколько раз за эти четыре дня наведывался к ее дому. Или о том, что без всяких разумных причин тревога за Сару росла и росла в нем, пока не сделалась настолько сильной, что прошлой ночью он не сомкнул глаз.

— И какой она вам показалась тогда?

Грей заколебался. Он представлял себе, что подумают полицейские, если он расскажет, насколько — сверх всякой разумной меры. — Сару потрясла смерть Алана. И все-таки Паттерсон чувствовал, что попытки увиливать от ответа будут выглядеть странно.

— Пожалуй, несколько расстроенной.

— Она объяснила почему?

— Послушайте, вы! Исчезла женщина, и двое других людей умерли при невыясненных обстоятельствах. Даже если их не особенно знали и не слишком любили, в такой небольшой общине подобные вещи словно бы просачиваются сквозь стены. Думаю, в той или иной степени это повлияло на каждого.

— А она особенно чуткая. Как все творческие натуры…

— «До какой-то степени вы правы, лорд Коппер», — сухо ответил Грей. Сара точно не проявляла особой чуткости, когда речь заходила о его собственных чувствах.

Трой не отвечал. И, только снова обратив взгляд в его сторону, Грей заметил, что у сержанта пылают щеки и вид очень сердитый. Он решил, что, возможно, Трой не понял смысла произнесенной им фразы, и пояснил:

— Это была цитата, сержант[61].

— Спасибо большое. Я догадался, — привычно соврал Трой и сразу взял себя в руки. — Значит, мисс Лоусон не говорила, что собирается уезжать?

— Если и собиралась, ей совсем не обязательно было извещать об этом меня.

Трой вспомнил грязные тарелки в раковине и свое ощущение, что хозяйка просто вышла из дома, в чем была. Совсем как миссис Холлингсворт.

— Кажется, завтра у нее рабочий день?

— Совершенно верно.

— Вы не подскажете, где именно она преподает? — Трой достал записную книжку и, повторяя вслух каждое слово, занес туда адрес. — Вообще-то мы беседовали с мисс Лоусон в субботу вечером.

— Правда? — насторожился Грей.

— Да. Оказывается, она была не в курсе того, что смерть мистера Холлингсворта рассматривается как насильственная. Должен признаться, когда мы ей это сообщили, это вызвало сильную реакцию с ее стороны.

— В каком смысле?

— Она потеряла сознание.

— Бог мой!

— Это, пожалуй, заставляет задуматься. Вам так не кажется?

— Вы же не считаете всерьез, что она может иметь к этому хоть малейшее отношение?

— Кто знает…

— Я! Я знаю Сару. Вы глубоко ошибаетесь.

— Значит, вы с ней это обсуждали?

Грей притих. Он понял, что если будет все отрицать, то ему не поверят, а потому сказал:

— Да, но недолго. И ни к какому заключению не пришли, могу вас уверить.

— Она упоминала при вас каких-нибудь родственников или друзей? Я имею в виду, к кому бы она могла поехать?

— То есть знаю ли я место, где вы могли бы ее сцапать?

— Я бы не употреблял на вашем месте такое эмоциональное слово, как «сцапать», — отплатил Грею той же монетой сержант и, крайне собой довольный, захлопнул блокнот. — Спасибо, что уделили мне время, мистер Паттерсон. Ах да! Вот еще что.

— Что еще? — буркнул Грей, уже взявшись за грабли.

— Ваше алиби на шестое июня подтверждено. Вас вспомнил кассир, продававший билеты.

Это всего лишь значило, что Паттерсон в означенное время вошел в кинотеатр «Одеон», но не подтверждало времени его ухода. Он вполне мог посидеть в зале минут пять, а потом вылезти в туалете через окно. Но это пока упоминать не стоило. Пускай думает, что его сняли с крючка.

Светясь от самодовольства, Трой зашел в телефонную кабинку, набрал номер Колпортской и Национальной инвестиционной компании, назвал себя и оставил сообщение для мисс Уиллинг. В деле Брокли, мол, появились новые детали, которые он желает с ней обсудить. Однако ему не хотелось бы беспокоить ее в рабочее время. Так не согласится ли она увидеться после работы?

Второй звонок он сделал в колледж, где работала Сара. Ему сказали, что с этой недели курс по работе с цветным стеклом будет вести другой преподаватель. Мисс Лоусон известила по телефону, что с ней произошел несчастный случай, временно лишивший ее работоспособности, так что к занятиям она приступит, самое раннее, в следующем семестре.

Из дежурного помещения Барнаби перебрался к себе в кабинет тремя этажами выше, но уже подумывал о возвращении. Если в дежурке воздух имел густоту супа, то в кабинете он явно напоминал желе.

Темные пятна пота проступили под мышками на его полосатой бело-синей рубашке. Барнаби расстегнул пару пуговиц и ослабил узел галстука, чтобы отлепить воротник сзади от горячей шеи. Ворочавшие воздух лопасти вентилятора, казалось, вот-вот заскрипят от натуги.

Он-то надеялся, что здесь, в тишине, будет лучше думаться. Когда же старший инспектор попробовал претворить эту идею на практике, мозги у него тоже будто расплавились в жидкую массу. Он тяжело поднялся и побрел к стене, на которой у окна висела большая карта долины Темзы.

Барнаби взирал на карту без особого энтузиазма. Где-то в пределах этого пространства земли и воды существовала — а возможно, уже прекратила свое существование — миссис Холлингсворт. Но ни объявления в газетах, ни плакаты, ни листовки с фотографиями не помогли установить, где именно.

Глубоко разочарованный, Барнаби не был особенно удивлен. Если так легко скрыться по собственной воле, о чем безжалостно свидетельствует картотека пропавших без вести, то еще легче исчезнуть из поля зрения, когда ты кем-то надежно упрятан.

Именно исчезнуть. Как исчезает без следа хорошенькая ассистентка фокусника. Входит в волшебную кабинку (в данном случае — женский туалет в торговом центре) и, по-видимому, не выходит оттуда вообще. Пропадает.

Ключевое слово здесь «по-видимому». В выходной день в магазинах полно народу, именно поэтому ни покупатели, ни продавцы и не заметили, как она вышла. И ведь наверняка на выходе она миновала охранника. Дамская комната на втором этаже, так что через окно не вылезешь.

Барнаби прикрыл глаза и представил себе шумные, забитые толпами улицы. Прилавки под яркими полосатыми навесами и хозяйничающих за ними крикливых торговцев, тележки с хот-догами, фургончики со свежей рыбой и грузовики с откинутыми бортами, где «с колес» торгуют одеждой и посудой… Симона — или тот, кто все это устроил, — прекрасно выбрали время.

В стеклянную дверь постучали, из-за нее показалась голова Троя.

— Наконец-то, — проворчал Барнаби, сдергивая измятый пиджак со старомодной шляпной вешалки. — Ну что, готово?

— Нет, шеф. — Трой шагнул в комнату. — Жаль, конечно, но она сбежала.

— Что?!

— Покинула дом почти сразу после нашего визита. С тех пор глаз не казала. Позвонила в колледж известить, что в этом семестре больше не появится.

— Черт! — Старший инспектор отпихнул назад вертящееся кресло, рухнул на его потертое кожаное сиденье и простонал: — Черт, черт, черт!!!

— Да уж, ничего не скажешь, тут мы и вправду облажались. — Трой прикрыл за собой дверь, уперся в нее спиной и объявил: — Знаете, я на всякий случай заглянул к Паттерсону. Как-никак он ее обхаживал или что-то вроде. Но он тоже абсолютно не представляет, куда она подевалась. Во всяком случае, так сказал.

— Из всех глупейших глупостей эта… Тупица! — с горькой досадой на самого себя проскрежетал Барнаби.

Когда он говорил с этой Лоусон, сразу стало ясно, что она каким-то образом связана с расследуемой им историей. Знал он и о приятельских отношениях Сары с Греем Паттерсоном, одним из главных фигурантов дела. От него не укрылось, что ее буквально трясло на протяжении всего разговора. При нем она хлопнулась в обморок, когда услышала, что Холлингсворт не сам себя порешил. Он видел, как она рыдала, когда пришла в себя…

Видел — и не задержал. Только теперь обозначилась вся серьезность допущенной им ошибки. Дать ей два дня передышки, чтобы расслабилась. Вообразила, будто больше их никогда не увидит… Какой просчет! Какая убийственная халатность!

Она переиграла своих мучителей, перевернула ситуацию. Оставила их с носом, предложив им, в свою очередь, задуматься над тем, как быть, если они ее больше не увидят.

Барнаби вернулся за свой стол в дежурной комнате, чтобы просмотреть информацию, поступившую за последние часы, и убить время до совещания в пять часов. Он обнаружил заключение экспертов, которые получили из Хитроу отпечатки пальцев Бренды Брокли. Ничего подобного в коттедже «Соловушки» найдено не было. Старший инспектор предполагал, что так оно и будет.

Результаты вскрытия тоже оказались предсказуемы: Бренда умерла от внутреннего кровоизлияния, вызванного черепно-мозговой травмой. Кроме того, у нее была сломана большая берцовая кость левой ноги, раздроблен таз и три ребра. Следы на ее ногах и одежде, по заключению специалистов, оставлены шинами марки «Пирелли», которые годятся для «ауди». Команда из Хитроу уже связалась с коллегами в Каустоне и собиралась в ближайшие два дня заехать, чтобы осмотреть машину Холлингсворта.

Проверка предоставляемой в наем недвижимости ничего не дала в плане поиска места, где могли бы держать жертву похищения, хотя и выявила весьма неприглядные факты. Квартира с двумя спальнями в Принцес-Рисборо использовалась вразрез с нормами морали. А поблизости в душном подвале с мокрыми стенами была обнаружена подпольная мастерская, где два десятка незаконных мигрантах из Азии, старых и молодых, набивали мягкие игрушки волокном хлопкового дерева, вдыхая вредную пыль, поскольку никакой вентиляции там, естественно, не было.

Барнаби пил чай, потом холодную газировку и снова чай, стараясь не думать о том, что прошло уже двенадцать дней с тех пор, как Симона села на автобус до Каустона и не вернулась. И почти восемь минуло со дня смерти Алана Холлингсворта, а также Бренды. Он напоминал себе, что у каждого расследования — свои темпы. Некоторые из-за отсутствия свидетелей или недостатка улик прекращаются, едва начавшись. Другие, вроде этого, порождают такой поток самой разношерстной информации, что продвигаются почти незаметно для окружающих.

Он припомнил, как совсем недавно, в лифте, спокойно позволил себе погрузиться в «облако неведения». И старался подавить тревожное ощущение, что облако это превратилось в море слепого невежества, где он беспомощно барахтается, приближая свой конец в водяной могиле куда стремительнее, чем ему бы хотелось.

В дежурной комнате собирался народ. Ровно в пять старший инспектор был готов начать свою речь.

— Боюсь, что события развиваются не лучшим образом, — объявил он и поведал об исчезновении Сары Лоусон. — Теперь я твердо убежден, что Лоусон серьезно замешана в нашем деле. Она солгала о том, где находилась в вечер гибели Алана Холлингсворта. В то же время она была вне себя, когда узнала, что его смерть вызывает подозрения.

— Может, они были любовниками? — предположил сержант Берилл. — Тайными?

— Скорее, она испугалась за Грея Паттерсона, — парировал Трой. — Сдается мне, она знает о его передвижениях в ту ночь нечто такое, что делает его подозреваемым номер один.

— Столь бурная реакция предполагает наличие сильного чувства, а он дал нам понять, что его ухаживания ни к чему не привели.

— Мужчины часто врут, — раздался голосок рыженькой девушки, быстро спрятавшейся за монитором.

— Сейчас самое главное — отыскать Лоусон, — сказал Барнаби, резко оборвав смешки. — Колледж откроется завтра в восемь тридцать. Поговорите с персоналом и администрацией, добудьте ее фотографию, если таковая у них имеется. Завтра по расписанию у нее занятия, поэтому поговорите с ее группой. Накопайте все, что можно, о ее прошлом, особенно о друзьях или родственниках, которых она упоминала в разговорах. Возможно, она сейчас у кого-нибудь из них. Поинтересуйтесь мнением о Симоне Холлингсворт. Она посещала занятия совсем недолго, но интересно узнать, что о ней думают.

— Предполагается ли обыск в доме Сары Лоусон, сэр? — спросил молоденький розовощекий констебль с неправдоподобно кудрявыми и пышными усами. — Вдруг там найдется какой-то ключ к ее теперешнему месту пребывания?

— Возможно, через день-два, Беллинг, — отозвался Барнаби с легкой улыбкой. Да, мальчики теперь задают вопросы. Их этому учат, и правильно делают. Тридцать лет назад он бы не посмел подать голос. — К сожалению, у нас недостаточно людей, чтобы установить за ее коттеджем круглосуточное наблюдение на случай, если она вернется. Но наш констебль будет за ним присматривать. Описание ее автомобиля уже разослано. Это красно-белый «ситроен кватре». Машина нельзя сказать чтобы уникальная, но и не рядовая, так что, возможно, кто-то ее и запомнил.

— Скорее всего, ее уже успели припрятать, сэр. Стоит себе где-нибудь в гараже, — заметила Одри Брирли.

— Не обязательно. Лоусон, может статься, еще не знает, что мы ее ищем. Возможно и другое: исчезновение Сары никак не связано с нашим визитом, и мы напрасно суетимся.

Старший инспектор сделал паузу и оглядел собравшихся. Знаменитые кустистые брови приподнялись, предлагая высказаться. По выражению лиц было ясно, что в подобную возможность не верит никто. Барнаби их не винил. Он сам в это не верил.

— Что ж, тогда до завтра, — объявил он, поднимаясь и разминая ноги. — Завтра в восемь. Прошу не опаздывать.

— Да, сэр. Да, непременно. Я буду на месте через полчаса, сэр.

— Скажи ему, что у тебя выходной! — крикнула из соседней комнаты Трикси Перро, одновременно следя за тем, как младшенький управляется с ложкой, вытирая мокрые волосы старшему и стараясь не допустить, чтобы пес растерзал мужнины тапки. — Скажи…

— Простите, старший инспектор? Нет-нет, все в порядке. Это телевизор включен на полную громкость.

Перро этот день проводили прекрасно. Родители Трикси привезли ярко-синий пластиковый надувной бассейн. Колин отнес его в сад, надул и напустил воду из шланга. Дети, вернувшись домой из школы, с восторгом плескались в бассейне, в то время как взрослые в тенечке поглощали булочки со свежей малиной и топлеными девонширскими сливками.

Предполагалось через полчаса уложить детей и побаловать себя салатом с курицей, холодным пивом и шоу знаменитого кулинара и ресторатора Кита Флойда, которое очень нравилось Колину и Трикси.

— Папочка!

— Что там у них стряслось? — недовольно спросила Трикси.

— Па-па-а-а!

— Сара Лоусон пропала. Они просили меня приглядывать за домом.

— Но у тебя выходной!

— Это мой участок. Кроме меня, некому.

Чистая правда, но от этого настроение Трикси ничуть не улучшилось.

— И что ты намерен делать? Сидеть на пороге и ждать ее возвращения?

— Ну да. Можно вернуться, а после опять наведаться.

— Полное безобразие! Надеюсь, ты не собираешься бежать туда прямо сейчас?

— Па-апочка-а! Ну-у погляди-и!

— Мама родная, Джейми! Что ты с собой сделал! — воскликнул Колин, вынимая носовой платок. Лицо сынишки, впрочем, как и волосы, покрывала маска из мороженого. Оно было даже у него на носу. — В тебя-то хоть что-нибудь попало?

— Я все слизал! — гордо ответил Джейми.

— Побудь хотя бы, пока я их не уложу.

Трикси старалась не выдать своего раздражения, но ее выводил из себя этот покорный вид, это старание угодить. Он готов кругами носиться, как собачонка, по свистку наглых каустонских задавак.

— Можно пойти смотреть телик?

— Не можно. Ты еще весь мокрый, — отозвалась Трикси, перебирая пальцами волосы ребенка, сидевшего у нее на коленях. — Думаешь, они это оценят? Да ни за что на свете!

— Трикси, пойми: я наделал ошибок. Они уже грозили перевести меня куда-нибудь в другое место.

— А чего они ждали? Что ты станешь исполнять работу детектива? Так для этого нужна специальная подготовка. Ты — деревенский коп! Лучший в своем деле.

— Не волнуйся ты так.

— Посмотрела бы я на то, как бы они здесь управлялись с твоей работой!

Констебль дождался, пока улягутся сыновья, вывел свою «хонду» и покатил в Фосетт-Грин. Остановившись возле калитки «Лавров», он слез, походил взад-вперед по дорожке, ведущей к дверям, сбегал в «Козу и свисток» промочить горло. Вернувшись, устроился на солнышке в садике позади дома. Время текло ужасно медленно. «В следующий раз, — решил он, — надо будет захватить с собой какую-нибудь книжку».

Пока Перро одиноко нес свою вахту, Барнаби наслаждался обществом жены и бокалом охлажденного «сантара шардоне», терпя при этом довольно чувствительные уколы в области колен.

— Твои брюки можно уже выбрасывать.

— Оставь его в покое. Ничего он не испортил.

Восемнадцать месяцев назад дочь Барнаби с мужем подписали контракт на трехмесячное европейское турне. Уезжая, они оставили на попечение родителей свое последнее приобретение — котенка породы русская голубая по кличке Килмовски.

Тогда Барнаби заметил мрачно, что обычно к пятнадцати годам дети уже не умоляют тебя купить им какого-нибудь питомца, чтобы после клятвенных обещаний кормить его, обхаживать и выгуливать перевалить все хлопоты на мать с отцом.

Джойс, очарованная голубым плутишкой, обозвала супруга старым ворчуном. Барнаби, избежавший его чар, вскоре утвердился в худших своих опасениях. Стоило отвернуться, как с тарелки исчезала еда, а свежая газета оказывалась не только разодранной в клочья, но и описанной. Барнаби считал тогда дни до возвращения детей.

Однако к тому времени, как те вернулись, котенок успел покорить и его. И теперь не одна только Джойс с тяжелым сердцем ожидала неизбежного расставания.

Переживали они зря. Не успев еще распаковать вещи, Калли улетела в Манчестер, где ее ожидала роль в «Гедде Габлер», которую ставил театр «Королевская биржа». Николасу же выпал счастливый шанс сыграть в Стратфорде. Там ведущий актер разорвал контракт с театром ради роли в кино. Супруги решили сдать свою квартиру на полгода в аренду.

Когда они завершили странствия и вернулись в Лондон, Килмовски, все такой же красивый, элегантный и игриво-победительный, вырос в кота. Он, как с грустной иронией констатировала Калли, магическим образом «трансмогрифировал».

И она, и Нико пришли к единому мнению, что с их стороны было бы не просто эгоистично, но и жестоко взять и запереть его в тесной квартирке, когда здесь в его распоряжении зеленые просторы Арбери-Кресент. И кота оставили в покое.

— Во сколько они обещали заехать?

— Не они, а только одна Калли.

— Надеюсь, это не повторение пройденного?

— Нет, что ты. Нико в половине восьмого утра нужно быть в Пайнвуде, так что он предпочел лечь пораньше. Я же тебе рассказывала.

— Ты всегда это говоришь.

— И это всегда так и бывает.

— Да, я позабыл сказать, — сменил тему Барнаби, — вчера в машине включил диск с твоей пробной записью для «Амадея»[62].

— Как мило с твоей стороны!

— А Трой решил, что поет Чечилия Бартоли.

— Надо же! Возможно, я недооценивала твоего парня.

— Вот и нет.

— Вот и да! — рассмеялась Джойс.

В дверь позвонили, и Джойс пошла открывать, а Барнаби отправился на кухню. Он вынул из холодильника суп гаспачо из перетертых овощей и стал колоть лед.

Настал черед выхода Калли, иначе это не назовешь. Она пересекла сцену, то бишь кухню, справа налево и поцеловала отца.

Коротенькое льняное белое платьице. Черные тапочки-эспадрильи с длинными ремешками, крест-накрест оплетающими загорелые ноги чуть не до самого бронзового колена. Никакой косметики. Волосы свободно рассыпаны по плечам. Сама естественность и красота.

— Привет, па!

— Привет, дорогая. Все-таки собираешься посмотреть этот фильм?

— Наверное. Скорее да, чем нет. Просто хотела увидеть тебя и маму.

Барнаби, растроганный до нелепости, просто сказал:

— Мы тоже очень рады тебя видеть.

Она обмакнула пальчик в гаспачо и облизала:

— Ой, до чего вкусно! А что еще у нас сегодня?

— Рисовый салат с крабами и крыжовник… Перестань, ради бога, ты что делаешь?

— Мы все одна семья.

— Тычешь пальцами в еду и их облизываешь. Мы тебя этому не учили.

— И что, поставишь меня в угол, папочка? — хихикнула Калли.

— Можешь помочь матери накрыть на стол и налить себе вина.

— А ты точно уверен, что я уже достаточно взрослая?

Барнаби достал три белые суповые миски с голубой рыбкой на донышке, сувениры из испанской Галисии. Каждую поставил в миску побольше, с наколотым льдом. Разлил по мискам суп, поместил на поднос багет и вазочку со светлым несоленым маслом из Бретани.

— Открыть еще одну бутылку? — крикнула Джойс.

— Я бы воздержался, — ответил Барнаби, заметив ключ от машины на мизинце Калли.

Ужин накрыли на низеньком кофейном столике перед телевизором. Поставили на перемотку кассету с «Голубым ангелом». Когда жужжание и свист стихли, Джойс взяла пульт и выжидающе взглянула на дочь:

— Ну как, я нажимаю?

— Валяй, запускай! — воскликнула Калли и кончиком большого пальца залихватски сдвинула на затылок воображаемую шляпу «трильби». — Давайте послушаем, что нам имеют предложить Марлен и господин профессор.

Барнаби не помнил, чтобы когда-нибудь видел эту картину. Калли — тоже. Одной лишь Джойс довелось посмотреть ее «сто лет назад», как она выразилась. Скорее всего, фильм был недавно отреставрирован, хотя черно-белое изображение оставалось зернистым. Но даже это не могло испортить безупречные черты. Лицо, чье мистическое совершенство не описать словами. Сказать, что она была красива, не сказать ничего. И куда от этого деться?

Калли глубоко вздохнула:

— Никогда больше не поверю, будто скулы — это просто парные кости черепа, депо кальция в организме, — с глубоким вздохом произнесла Калли.

А Барнаби, следя за тем, как профессор в исполнении Эмиля Яннингса бьется и мечется в роковых, хитро расставленных сетях, думал о том, насколько бесполезен интеллект в борьбе с непостижимым и всепоглощающим натиском сексуального влечения. У него на глазах человек пытался сражаться за свою честь, свой брак, саму жизнь, не имея иного оружия, кроме рассудка. Но когда одержимость взяла верх, он словно бы утратил не только здравый смысл, но и способность мыслить как таковую.

Барнаби поставил фильм на паузу и пошел заправить крабовый салат, а когда вернулся, мать с дочерью обсуждали Марлен Дитрих, какой она представлялась раньше и видится сегодня.

— Мы не можем сейчас, — говорила Калли, — воспринимать и ее саму, и фильм так же, как зрители тридцатых годов.

— Не понимаю, почему нет?

— Потому что для них она была просто соблазнительной красавицей в самом начале актерской карьеры. Сейчас она икона. А икона, она что угодно, но только не секс-символ. Я права, пап?

— Погоди минутку. — Барнаби подцепил немного риса, попробовал и сказал: — Маловато мускатного ореха.

— Калли, не смей класть вилку обратно в салат после того, как она побывала у тебя во рту! — прикрикнула Джойс.

Калли захихикала было, но надулась, когда Барнаби не захотел подлить ей вина. За этим последовал короткий, но колкий обмен репликами между ней и отцом, после чего младшая Барнаби решила, что с нее, пожалуй, достаточно кино, еды, родительских нотаций, и пропала в ночи почти так же внезапно, как появилась.

Глава десятая

На следующее утро Барнаби проснулся со смутным ощущением недовольства собой, которое никак не мог стряхнуть. Оно нипочем не желало отвязаться от него во время завтрака, богатого фруктозой, растительной клетчаткой и сдобренного витамином В_3, вся польза которого была утрачена во время убийственно долгой езды по шоссе А4020 в сплошном облаке выхлопных газов. Он думал, что гораздо быстрее добрался бы до работы вплавь, нырнув в канал Гранд-Юнион[63], который тянулся вдоль магистрали.

Частично виной всему была вчерашняя стычка. Он нисколько не сожалел, что отказался налить Калли еще вина. Как не раскаивался и в том, что не ответил на попытки его задирать. Просто любая, даже самая маленькая размолвка с дочерью всегда выбивала его из равновесия. К счастью, дочь, великая спорщица, не любила дуться. Вчера же перед сном она позвонила, сказала, что он был прав, а она нет, что она любит их обоих, и напомнила, что у мамы скоро день рождения.

Подумав о жене, Барнаби тут же вспомнил, что вчера опрометчиво пообещал ей обязательно послушать диск, который она недавно ему буквально навязала. «Четыре последние песни» Рихарда Штрауса.

Он отнекивался, говоря, что любит только популярную классику. Джойс уверяла, что это и есть популярная классика и что пора бы ему расширить свои горизонты. Зная, что возможность спокойно посидеть и что-либо прослушать от начала до конца мужу выпадает только в машине, Джойс вложила диск в проигрыватель, а поверх прикрепила чистую почтовую открытку с изображением большого уха.

Любовь Барнаби к тому, что он полагал «мелодичной музыкой», имела давние корни. Мальчиком он мог часами слушать вместе с отцом грампластинки на заводном граммофоне в ящике из темного дуба.

Когда звук начинал плыть и голоса уже звучали фальшиво, он кидался вертеть ручку граммофона, чтобы восстановить нормальное звучание. Иногда ему даже позволяли заменить сносившуюся иглу, из-за которой в мембране слышались хрипы.

В основном это были записи оперной труппы Карла Розы[64]. Арии из «Веселой вдовы», «Летучей мыши», «Цыганского барона». Это было потрясающе… Мелодии, под которые вальсирует сердце…

Барнаби со вздохом нажал кнопку «Пуск».

Ученики Джойси всегда хотели исполнять что-нибудь эдакое. Случалось, что Барнаби находился дома, когда Джойс занималась с ними пением, и, выходя из кабинета, он не верил своим ушам. Не мог взять в толк, как это люди согласны платить неслабые деньги, чтобы их научили издавать фальшивое кваканье. Неудивительно, что кот при этом всякий раз забивался под диван.

Восхитительный голос Кири Те Канава лился из окна его машины. Водитель автомобиля, ползшего по соседней полосе, остолбенело уставился на Барнаби. Тот поспешно прикрутил звук и поднял окно.

С тех пор как в одном из детективных телесериалов миру был явлен коп — поклонник оперы, Барнаби иногда чувствовал себя очень неловко. Рассеянно слушая музыку в пробке или при остановке на светофоре, он смущенно думал, что его могут заподозрить в подражании знаменитому инспектору Морсу.

Барнаби понимал, что это полная ерунда. В конце концов, никто вокруг не знает, что он — старший инспектор полиции. А если и знает, то что с того? Если бы жизнь временами не подражала искусству, что сталось бы с этим миром?

Подъехав к участку, он припарковал машину в специально отведенном ему месте и выключил запись. Неплохо, даже очень неплохо, но не сравнится с пасхальным хором из «Сельской чести» Масканьи.

В дежурном помещении стояла угнетающая тишина. Конечно, можно было сказать себе в утешение, что еще нет и восьми; что позади долгое ночное дежурство; что простые граждане только протирают глаза и не спешат поделиться с местными копами полезной информацией. И все же… И все же никуда не спрятаться от чувства, что жернова Господни мелют хоть и верно, но очень уж медленно, того и гляди застопорятся.

Старший инспектор налил себе кофе из стоявшего на подогреве кофейника. Напиток уже несколько раз кипятили, и потому он сильно горчил.

День кое-как тянулся. За неимением новостей Барнаби снова пересмотрел все, что было найдено им и сотрудниками. Перечитал протоколы опроса жителей Фосетт-Грина, записи бесед в фирме «Пенстемон», Колпортской и Национальной компании, разговор с Фредди Блейкли.

Ему стало казаться, будто у него не голова, а миска супа, заправленного макаронным алфавитом. Зачерпнешь — и какие-то буквы из теста всплывают сразу. К ним присоединяется еще несколько. Кажется, вот-вот можно будет прочесть что-то осмысленное, но они опять уходят на самое дно миски. Черпнешь еще раз — и вообще ничего путного не выловишь.

Трой, давно научившийся с ходу распознавать настроения шефа, кроме того, овладел искусством быть под рукой, не мозоля глаза. Окопавшись в соседнем кабинете, он готов был явиться по первому зову старого ворчуна, но выдерживал между собой и шефом безопасную дистанцию, чтобы не угодить под горячую руку, если тот даст волю гневу.

Сержант понимал, почему шеф впал в мрачность. Ему и самому было тошно. Случается, что тебя так и подмывает схватить это самое дело, как короб, и трясти, пока что-нибудь внутри не выдаст себя подозрительным бряканьем. Трясти, пока не изменится весь расклад, пока кто-либо из участников дела не запоет по-новому.

Взять хотя бы Сару Лоусон. На месте шефа он повел бы допрос иначе. Давить на допрашиваемого надо, когда он раскис и потек, считал Трой. А теперь, даже если эту дамочку выловят в ближайшие двадцать четыре часа, она будет готова к отпору. Небось, успела за трое-то суток привести в порядок и себя, и свои мысли. Снова и снова прошлась по своей истории. Отшлифовала до зеркальной гладкости, не оставив зацепок для вопросов.

Так-то оно так, но следует помнить, что неплохо проявлять осмотрительность, когда имеешь дело с представителями пресловутого среднего класса. Тут себе не позволишь того, что прошло бы с дымящейся кучкой отбросов из какой-нибудь занюханной многоэтажки. Особы вроде этой Лоусон будут втюхивать тебе, будто у них и на ночной горшок денег нет, а тем временем трахаться с местным членом парламента. Умный человек не станет поворачиваться к ним спиной.

В настоящий момент сержант Трой вообще не слишком благоволил к слабому полу. Все бабы — прирожденные обманщицы. Хотя бы та же Джеки с обманчивой фамилией, как оказалось — отнюдь не на все готовая. Рыжая стерва просто дразнила его.

Горячая штучка, кто станет спорить. Если бы Троя спросили, на сколько жгучих перцев тянет ее распаляющий экстерьер, он бы, не колеблясь, сказал — не меньше чем на четыре. Но когда придет время для дегустации, каждая порция встанет вам не меньше чем в три сотни калорий.

А что на деле? Скоренько опрокинула кружку лагера с лимонадом в «Голове турка» и умчалась готовить ужин своему муженьку. Объяснила, что если перед благоверным не поставить тарелку с горячей едой, когда он придет с работы, то после с ним будет не совладать. Трой лишь мрачно обронил ей вслед, что вполне понимает чувства ее супруга.

Тут в невеселые размышления сержанта вторгся оживший факс. Трой встал, прочел вылезшую из аппарата распечатку и оторвал ее с некоторым удовлетворением. Это должно взбодрить шефа.

— Кое-что из Хитроу, сэр. — Он положил факс поверх блокнота Барнаби. — Хоть и маленький, но все же прорыв, я думаю.

Служащий камеры хранения, увидев в офисе на доске объявлений фото Алана Холлингсворта и Бренды, опознал девушку. Этот Гордон Коллинз видел мисс Брокли в день ее гибели. Она стояла под эскалатором в секции, где сдают на хранение чемоданы. К очереди не приближалась. Какое-то время вроде как читала газету. Подобно Иден Ло, клерк решил, что она от кого-то прячется.

Инспектор Феннимор задал ему все вопросы, которые пришли бы в голову Барнаби. Старший инспектор читал стенограмму с удовольствием, благодарный коллеге, который избавил его от поездки в Хитроу.

Несмотря на все настоятельные просьбы Феннимора взглянуть еще, присмотреться и подумать, служащий не припомнил, чтобы принимал багаж у Алана Холлингсворта или выдавал ему что-то. Он сообщил, что в тот день в камере хранения кроме него дежурили еще двое и, возможно, багаж принимал и выдавал квитанцию кто-то из двух других.

Обоих опросили с тем же, отрицательным, результатом. Каждый день через камеру хранения проходит несколько сотен человек, и надо обладать исключительной внешностью или необычно себя вести, чтобы тебя запомнили.

Замечательный инспектор Феннимор умудрился пополнить еще одним фрагментом сложный пазл с чашкой кофе. Холлингсворт отправился в «Хаген Дас», купил кофе, который не стал пить, и сразу же ушел. «Зачем? — спросил себя умница инспектор. — Зачем покупать чашку кофе, если ты не собираешься его пить?» Ответ: ему велели положить под блюдце багажный талон.

Феннимор предъявил служащим камеры хранения фоторобот старухи: не видели ли старую каргу в тот день? Ответы были однозначно отрицательными. Тогда инспектор поинтересовался, какова была бы реакция служащих, если бы такая, как она, предъявила им багажную квитанцию. Все трое сошлись на том, что это привлекло бы внимание и вызвало вопросы. В принципе ничего противозаконного нет в том, что багаж сдан одним человеком, а получен другим. Но грязная попрошайка?! Из чего, писал Феннимор, он сделал вывод, что старуха, взяв квитанцию, отдала ее третьему лицу. Что квитанцию взяла именно она, сомнений не было, потому что мисс Иден Ло убрала чашку со столика сразу же после того, как спугнула старуху.

В том же факсе были указаны день и место предварительного слушания по делу Бренды Брокли (вторник, Хаунслоу-центр), а также выражалась искренняя готовность оказать любую помощь каустонской полиции.

Барнаби отложил листок. Вспыхнувший было интерес, ощущение, будто что-то сдвинулось наконец с места или в деле открылся новый аспект, быстро гасло. Что они узнали такого, о чем не догадывались раньше? Только то, что выкуп находился не в авоське старой карги, а в отсеке камеры хранения.

— Сообщи, что мы всё получили. И не забудь выразить нашу особую признательность.

— Да, сэр, немедленно. — И, не желая смиряться с быстрым возвращением Барнаби в состояние угрюмой замкнутости, Трой предложил: — Лично я после этого думаю устроить перерыв. Перекусить с столовой. Вы тоже идете?

Последняя реплика прозвучала при виде того, как шеф снимает с вешалки свой пиджак.

— Нет. Я в бар.

Трой моргнул и незаметно, как ему показалось, взглянул на часы. Всего лишь двенадцать тридцать.

— Вас что-то беспокоит, сержант?

— Нет, что вы, сэр.

Причины для беспокойства, собственно, не было никакой. Хотя, надо признать, Трой еще ни разу не замечал, чтобы старикан выпивал посреди рабочего дня. Что ж, все когда-нибудь бывает впервые…

Тем не менее составлением и отправкой ответного факса в Хитроу сержант занялся с чувством некоторой неловкости.

На самом деле Барнаби взял всего-то полпинты мягкого пива[65], сыр и фермерскую булочку с томатом. Фермерская булочка ничем не отличалась от городской булочки, разве что была обильно посыпана мукой и стоила на пенни дороже.

Он терзал зубами неаппетитный кусок сыроватого теста, когда в голову пришла блестящая идея, на что убить во всех отношениях непродуктивный перерыв: нужно пойти и купить духи для Джойс.

Листок с адресом ближайшего стокового центра лежал у него в бумажнике, как и кредитные карточки. Барнаби доехал до Аксбриджа, наполнил бак, выехал на магистраль А407 и через тридцать минут уже добрался до центра города.

Служащая полиции Титеридж, которая по его просьбе наводила справки, очень подробно проинструктировала старшего инспектора о местонахождении магазина. Это пришлось очень кстати, потому что магазинчик «Ле Парфюмери» притаился на крошечной булыжной улочке позади норманнской церкви. Барнаби мог бы кружить часами, но так его и не обнаружить.

Парфюмерная лавка представляла собой восьмиугольную бонбоньерку с зеркальными стенами, где вновь и вновь множились хрустальные флаконы и перевязанные ленточками футляры, которыми были уставлены все полки.

Миловидная женщина с облаком темных волос, одетая в розовый рабочий халатик, улыбнулась и спросила, требуется ли Барнаби ее совет. Он сказал, что ищет «Джой».

— Духи или туалетную воду, сэр?

— Хотелось бы духи. По случаю знаменательной даты.

— Флаконы по одной унции[66] у нас закончились. Но есть упаковка по две унции. — Она сняла с полки сверкающую бело-золотую коробочку, перевязанную красной лентой. — Или вот эта, по пятнадцать миллилитров.

Вторая была очень маленькой. Прямо-таки крошечной, на взгляд Барнаби. Как-то неловко дарить подобную малость госпоже своего сердца по случаю круглой даты. Пятьдесят как-никак.

— Пожалуй, я возьму первую.

— Спасибо за выбор, — улыбнулась ему женщина и стала упаковывать коробочку с флаконом в папиросную бумагу цвета фуксии, а затем в отливающий золотом станиоль. Она обвязала все шелковой лентой, сделала несколько затейливых бантов и, достав из-под прилавка бархатную розу, чуть более густого тона, чем ее халатик, закрепила стебель на ленте.

— Очень мило, — похвалил Барнаби. К этому времени он уже открыл чековую книжку и снял колпачок с ручки. — Ну и какова сумма ущерба?

Она назвала цифру и тут же вскрикнула:

— Ой, вы, кажется, уронили…

— Ах да, действительно. — Он наклонился и поднял колпачок. От быстрого движения ему сделалось дурно. Впрочем, не так дурно, как несколькими секундами ранее. — Четыре… — произнес он хрипло и прочистил горло, — четыре…

— Четыреста семнадцать фунтов одиннадцать пенсов, сэр, — услужливо повторила продавщица и, наблюдая за тем, как перо, царапая бумагу, словно против его воли, выводит сумму цифрами и прописью, пропела: — Какой-то девушке крупно повезло!

Она подумал, сообразил Барнаби, что это подарок любовнице. Подношение, призванное искупить вину за тайное прозябание в наемной квартире.

— Это подарок жене. Скоро ей пятьдесят. Я хотел преподнести что-нибудь запоминающееся.

— О господи боже! — Девушка моргнула, явно ошеломленная. — И давно вы женаты?

— Тридцать лет.

— Тридцать… Ах вот оно как!.. — Получается, духи даже не благодарность за искру, разворошенную в пепле. — Могу сказать лишь, что, наверное, она сумела дать вам много счастья.

— Счастье даже не то слово, — ответствовал старший инспектор, забирая коробочку, и направился к выходу.

— Выглядит очень даже ничего, — заметил Трой, когда Барнаби стал запихивать неуместно выглядевшую здесь коробочку в боковое отделение своего стола.

Старший инспектор лишь крякнул. Он спокойно мог оставить подарок в машине. В конце концов, она была заперта и оставлена на полицейской парковке. Однако стоимость покупки заставляла проявлять предельную осторожность. Закрывая дверцу, он кинул последний взгляд на свое приобретение, и ему показалось, что его дар выглядит вульгарно и безвкусно.

— A у моих на следующей неделе сразу два дня рождения, — заметил Трой. — У Морин и у мамы.

— И что собираешься дарить?

— Мор хочет эту книжку Джоан Коллинз про то, как поддерживать красоту[67]. Я ей говорю: «Морин, если бы каждая женщина выглядела как Коллинз, просто прочитав книжку, грош цена была бы самой Джоан».

— Представляю, что она на это ответила.

— А с моей старушенцией все вообще проще простого.

Так оно и было на самом деле. Миссис Трой как дитя радовалась малейшему знаку внимания своих отпрысков. Да и вообще кого угодно. Самоуважение никогда не было сильной стороной ее характера.

На сей раз Гевин решил подарить ей видеокассету с экранизацией диккенсовского «Мартина Чезлвита». Он пропустил половину сериала и теперь надеялся наверстать упущенное. Сержанту нравились костюмные драмы. Высокие ботиночки на шнуровке, чепчики с оборками, напудренные парики…

Трой ожидал услышать одобрительный смех, но так и не дождался. Шеф был рассеян, задумчив и оставался таким до пяти тридцати.

К этому времени вернулись все, кто опрашивал свидетелей в Блэкторн-колледже. Они принесли хорошую новость: все преподаватели и студенты должны были иметь удостоверение с фотографией. И в канцелярии отыскались целых три одинаковых фотографии Сары Лоусон, одну из которых охотно передали в распоряжение полиции. Плохая новость состояла в отсутствии других новостей.

Беседы с классом Сары показали только то, человек она замкнутый. Во время перерывов на чай предпочитала оставаться в студии. Она радовалась успехам учеников и проявляла неподдельный интерес к их работам, но держалась особняком.

Относительно Симоны мнение класса оказалось единодушным: очень хорошенькая, нравилась всем. Держалась просто, была не прочь поболтать, но о себе рассказывать не любила. Частенько позволяла себе хихикать или шептаться во время занятий, что временами мешало остальным. Иногда миссис Лоусон ее за это отчитывала. Все сожалели, что Симона перестала посещать занятия.

Никакого толку не удалось добиться от других преподавателей и администрации. Проводя занятия раз в неделю во второй половине дня, Сара Лоусон ни разу не посетила общую комнату отдыха. Когда попросили подробно рассказать о ее последнем звонке, принявшая его женщина ответила, что, по словам мисс Лоусон, та упала со стремянки, вывихнула плечо, растянула руку и потому в этом семестре работать не будет. Сара не казалась особенно расстроенной. Говорила сухо, как всегда с легкой самоиронией.

— Замечательно, — подвел итог старший инспектор, когда все отчитались. — Ноль минус ноль. И что в остатке?

Сотрудники, зараженные его пессимизмом, восприняли вопрос как чисто риторический и молчали. Только сержант Брирли позволила себе утешительное замечание:

— По крайней мере, у нас есть фотография Лоусон. Мы ее размножим, и кто-нибудь где-нибудь ее непременно опознает.

— Как миссис Холлингсворт?

— Позвольте заметить, сэр, что миссис Холлингсворт прячут.

Лицо Барнаби не просветлело. Уже почти шесть, и нет никакой причины задерживать здесь людей. Более того, следующей смене, собственно, нечем заняться: некого проверять, не за кем следить, не у кого проводить обыск.

Все стали собирать свои вещи. Зазвонил телефон. Личный телефон Барнаби. Он ждал звонка из полиции Хитроу. Там обследовали машину Холлингсворта с целью подтвердить, что именно его автомобиль сбил Бренду Брокли. Но звонили не из Хитроу.

Барнаби повернулся спиной к присутствующим, что-то пробормотал в трубку и стремительно вышел. Очутившись возле лифта, он нажал кнопку «Наверх». Трой, который следовал за ним на почтительном расстоянии, понял, что это значит, и потому не ушел вместе с другими, а задержался у лифтов, якобы читая объявления. А ну как шеф сейчас появится и ему потребуется выпустить пар? Или о чем-то посоветоваться? Может, они даже зайдут куда-нибудь выпить.

Однако его поддержка шефу не понадобилась. Минут через пятнадцать Барнаби выскочил из лифта, темный как туча, кинулся в дежурную комнату, схватил свой портфель и стал торопливо спускаться, даже не заметив преданного помощника.

Сержанту Трою никогда не приходилось слышать пословицу про тьму, которая сгущается перед рассветом, иначе он обязательно добавил бы ее к своему затрепанному набору афоризмов. Подобно многим фразам с длинной бородой, она бывает справедлива не для всех и не всегда. Однако в ту ночь Барнаби спалось бы куда спокойнее, знай он, что скоро эта избитая истина окажется верной лично для него.

Вот как все начиналось. Когда Трой вернулся к семейному очагу, нелюбимый им кузен Колин со своей девушкой Мирандой и Морин сидели в садике позади дома под зонтом для барбекю и пили шампанское. Талиса Лин брызгалась на всех апельсиновым соком с капелькой игристого из кружки с Микки-Маусом.

Раздираемый противоречивыми чувствами — удовольствием от перспективы выпить у себя дома за чужой счет и неприязнью к Колу, объявившему о помолвке с Мирандой (тоже мне, большой сюрприз), Трой присоединился к ним с твердым намерением накатить как следует невинтажного[68] шампанского из супермаркета «Асда».

Разговор не очень клеился. У этих четверых было мало общего. К тому же Трой устал, Морин отвлекалась на ребенка, а Колин с Мирандой просто объезжали всех родных и знакомых, чтобы поделиться радостью, как это свойственно всем влюбленным и счастливым.

— Как работается, Гев? — шутя спросил Колин. — Все еще пытаетесь сделать улицы безопасными для бандитов и толкачей?

Морин рассмеялась, а Миранда одернула:

— Перестань, Кол!

— Разыскиваем кое-кого из твоего заведения, — сказал Трой, обращаясь к Миранде. — Она там преподавала по средам, на кафедре прикладного искусства.

— Я там никого не знаю. Я же учусь на дневном, на кафедре бизнеса.

— Сара Лоусон. Может, слышала?

Миранда покачала головой:

— Это та, что пропала?

— Совершенно верно. Три… нет, уже четыре дня назад.

— И что вы будете делать теперь? Я хочу сказать, как вы будете ее разыскивать?

— Не заводи его, милая, — вмешался Колин.

— Но это же действительно интересно.

— Ну да. Так же интересно, как ждать, пока высохнет краска на заборе.

— Талиса Лин, перестань сейчас же! — прикрикнула на дочку Морин.

— А-а-а-и!

— Передай мне салфетку, Гев.

— Ну что тебе сказать, — вяло ответил Трой, передавая затребованное. — Мы распространяем повсюду фотографию, если таковая имеется. Обращаемся к прессе и к гражданам с просьбой помочь. Опрашиваем знакомых. Шерстим риелторские агентства — на случай, если у нее есть где-то съемная норка. Когда сети закидываются на крупную рыбу, скажем проворовавшегося финансиста, мы оповещаем морские порты и аэровокзалы. Звучит довольно интересно, когда описываешь. Но между этой благостной картинкой и каждодневной рутиной, когда ты ноги сбиваешь в кровь, огромная разница.

Миранда что-то сказала, но за протестующими воплями Талисы Лин этого никто не расслышал.

— Отдай ты ей эту несчастную кружку, — посоветовал Трой.

— Да? Чтобы она снова начала всех обливать?

— Ей же всего три.

Поджав губы, Морин вернула кружку ребенку и промокнула на юбке пятно апельсинового сока. Всегда одно и то же: ей всего-то годик, ей всего два… Морин уже сейчас живо представляла, как толпы юных красавцев гарцуют у порога их дома в ожидании Талисы Лин, а Трой говорит им, что она не выйдет, потому что ей всего-то двадцать один…

— Извини, не расслышал, что ты сказала, — обратился Трой к Миранде.

— Я спросила, наводили ли вы справки в жилищном бюро колледжа.

— Мы не знали, что такое существует.

— Они находят спальные места и помещения для учащихся, а иногда даже квартиры для тех, кто готов снимать их на паях.

— Это самостоятельный отдел?

— Нет, они работают при деканате.

Вот почему следующим утром Трой выехал из дома на час раньше (ему нетрудно, если для дела) и во весь опор помчался по магистрали М40 в направлении Хай-Уикома.

Особых надежд на успех Трой, правда, не возлагал. Ожидая в деканате, где он предъявил свое удостоверение и изложил суть проблемы, сержант уже опасался, что его приезд сюда грозит обернуться пустой тратой времени. Вряд ли Сара Лоусон заранее озаботилась поисками убежища и имела наготове комнату, ведь из дому она скрылась под влиянием импульса, из-за визита двух полицейских.

Сержант машинально окинул оценивающим взглядом двух секретарш. Обе среднего возраста, с бедрами как у гиппопотамов. Одна, по виду мать семейства, ласково ему улыбнулась. Сержант кисло улыбнулся в ответ, давая знать, что все понял, но мальчиком-игрушкой стать не собирается.

Женщина, которая просто сочувствовала тощему, явно недоедающему молодому человеку, сказала что-то своей коллеге, и обе прыснули со смеху.

Трой этого не заметил. Взгляд сержанта был прикован к третьей, которая проверяла картотеку по его просьбе. Она направлялась к нему. И у нее в руке была карточка!

Он велел себе не волноваться. Возможно, это просто карта регистрации и сейчас она скажет: «Вам нужна вот эта Сара Лоусон? Что живет в коттедже „Лавры“, в Фосетт-Грине? Боюсь, это у нас единственный ее адрес…» И всему придет конец.

— Да, нам поступало заявление от мисс Сары Лоусон. Около месяца назад. Она ожидала кузена из Америки. Ей требовалась студия.

— Вы для нее что-нибудь подыскали? — Трой не узнал своего голоса — глубокий, ровный. Он словно бы не говорил, а пел. Кажется, у него дрожь пошла по телу, и пульс скакал как сумасшедший, волоски на затылке вздыбились, будто иглы совокупляющегося дикообраза, но голос… Голос был на высоте.

— Да, подыскали. Небольшая, с одной спальней, квартира на Флевелл-стрит, здесь, в Хай-Уикоме. Без телефона, но для нее это не имело значения.

— Разрешите, я запишу адрес?

— Да ради бога.

И девушка, самая красивая из всех, что ему встречались, понял Трой, снабдила сержанта чистой карточкой и ручкой. Он списал адрес и, будучи не в силах предложить ей все, чего она заслуживала: луну со звездами в придачу, всю вселенную, просто сказал «спасибо» и вышел.

Вскоре после этого под окнами деканата грянул боевой клич. Бросившаяся к окнам публика узрела тощего, ярко-рыжего, симпатичного парня, который только что наводил справки об аренде жилья. Пока они смотрели, он подпрыгнул на месте, сцепив над головой воздетые к небесам руки, и издал еще один протяжный вопль.

Номер тринадцатый по Флевелл-стрит находился в оживленном, но довольно грязном районе, прямо над прачечной самообслуживания «Солнечный луч», замыкавшей небольшой ряд из четырех заведений. Кроме нее, здесь находилась лавка, где торговали овощами и халяльным мясом, отделение букмекерской конторы «Джо Корал» и лавка благотворительного общества помощи бездомным.

Можно подумать, будто человеку, желающему кого-то спрятать или спрятаться самому, лучше всего выбрать укромное место вдали от того, что принято называть цивилизацией. Барнаби, однако, думал иначе. Подобно тому, кто советовал прятать книги в библиотеке, лучшим укрытием для человеческого существа он считал скопление ему подобных, то есть толпу.

Припарковать машину им было негде, и, не желая останавливаться на двойной желтой линии и тем самым привлекать внимание, Трой завернул за угол и ехал до тех пор, пока не нашел свободное место, зарезервированное для клиентов некоего Фенна Баркера, специально уполномоченного комиссара по приведению к присяге.

Погода резко изменилась. Пока они шли назад к Флевелл-стрит, небо потемнело и погромыхивало. Над головами сталкивались и урчали тучи. Они прошли парикмахерскую с массажным кабинетом, салон «Стригись и приходи снова», когда упали первые капли. Такие тяжелые, что от их падения над тротуаром вздымались фонтанчики пыли.

К квартире над прачечной вел единственный путь — грязная железная лестница. Отшвырнув в сторону коробки из-под апельсинов, гниющие капустные кочерыжки и фрукты, Трой начал подниматься.

Он постучал в дверь, затем приблизил лицо вплотную к единственному окну и попытался заглянуть внутрь. Но желтовато-серый, заскорузлый от древности и грязи тюль оказался непроницаемым для взгляда. Ожидая отклика, Трой заново упивался своим недавним триумфом, переживал его остро, почти до боли.

Утром по дороге в участок Трой, естественно, вновь и вновь предвкушал тот миг, когда вручит шефу карточку с информацией, добытой исключительно по собственной инициативе (Миранда была уже начисто забыта). Информацией, которая изменит весь ход расследования.

Поначалу он планировал затаиться и, словно бы невзначай, скромно внести свой вклад в общее дело во время девятичасового совещания. Затем подумал, не вывесить ли сведения на доску и подождать, пока заметят. Или этак небрежно положить карточку на стол шефа: «Взгляните, сэр. Это может пригодиться».

В результате он не использовал ни одну из заготовок. Почти бегом преодолел расстояние от парковки до приемной отдела уголовного розыска, на всех парах пронесся по коридору и ворвался в дежурку с криком:

— Эгей! Смотрите, что я нарыл!

Не вышло из сержанта Крутого Джо. Но для него, больше всего на свете желавшего похвал и всеобщего восхищения, достаточно было эффекта, который он произвел. Успех до сих пор кружил ему голову.

Он снова забарабанил в облезлую дверь. Барнаби тем временем прошелся по общему балкону, заглядывая в окна оставшихся трех квартирок. Из них только одна, самая дальняя, имела вид нормального человеческого жилища. Та, что находилась над букмекерской конторой, была забита пачками писчей бумаги, коробками с растворимым кофе и чаем, башнями вложенных один в другой и запаянных в полиэтилен одноразовых стаканов. Третья пустовала.

Трой наклонился, приподнял исцарапанный алюминиевый козырек над щелью для писем и заглянул внутрь. Никаких признаков человеческой жизни.

— Там никого, шеф.

Сержант был разочарован. Он уже сочинил другой сюжет: появляется Сара Лоусон, она растеряна, испугана, пытается сбежать. Или захлопнуть дверь у них перед носом. В обоих случаях сержант Трой станет тем человеком, который ее задержит.

— Не о чем беспокоиться. — Барнаби стоял, положив локти на кирпичную балюстраду, и наслаждался ощущением дождевой свежести на лице. — Она вернется.

Этим утром он не стал терять время, добиваясь ордера на обыск. Главное — как можно скорее задержать женщину. Эту ее нору и «Лавры» они успеют обыскать хоть сегодня, хоть завтра, в любое время.

— Тут напротив кебаб-хаус. Давай-ка выпьем кофе. Мы вполне можем наблюдать за квартирой оттуда.

Но попить кофе не получилось. Едва они присели и сделали заказ, как увидели свою добычу на другой стороне улицы, Сара брела словно через силу, тяжело переставляя ноги.

— Подгоняй машину, — приказал Барнаби.

Комната для допросов на цокольном этаже не имела окон, но ярко освещалась двумя рядами флуоресцентных ламп. Белые стены, обшитые перфорированными панелями из гипрока, стулья с плюшевыми сиденьями и удобными подлокотниками, светло-серый стол. По-казенному функционально, но едва ли пугает. Ничто здесь, можно сказать, не внушало страха, не ввергало в отчаяние, кроме разве что местоположения комнаты.

Однако едва Сара Лоусон оказалась в этом помещении, на ее лице появилось испуганное выражение. Барнаби понял, что именно комната, а не сами обстоятельства вызвала подобную реакцию, потому что раньше задержанная вела себя иначе.

Когда он преградил ей дорогу возле букмекерской конторы, назвал по имени и сказал, что им нужно поговорить, Сара уставилась на него, как на абсолютного незнакомца, и лишь спустя минуту равнодушно обронила:

— А, это вы…

Старший инспектор понял, что заблуждался: что бы ни побудило ее в спешке оставить «Лавры», это был не визит полиции. Открытие смутило его, и он до сих пор пребывал в некоторой растерянности.

Нельзя сказать, что Сара Лоусон была счастлива отправиться с ними в участок. Она спросила, много ли времени займет их беседа, почему нельзя поговорить прямо здесь и сейчас. Неохотно забираясь в автомобиль, блуждала взглядом по улице и продолжала посматривать то в одно окно, то в другое, пока они не удалились на приличное расстояние от центра города.

Она так явно кого-то высматривала, что Барнаби предложил подождать, пока она оставит в квартире записку. Правда, умолчал, что ей придется ознакомить их с ее содержанием. В любом случае предложение она отклонила.

Сара поблагодарила за чай, который принесли ей в комнату для допросов, но к нему не прикоснулась. Допрос продолжался уже тридцать минут. Понурая, ко всему безразличная, она выказывала такое глубокое, абсолютное равнодушие к происходившему, что с тем же успехом, подумал Трой, они могли адресовать свои вопросы глубинам колодца в садике позади «Лавров».

Вид ее, несколько неухоженный в их последнюю встречу, решительно изменился к худшему. На ней было все то же серовато-синее платье, теперь уже не очень чистое и успевшее вымокнуть, пока они стояли на дожде. Она исхудала. Тусклые волосы слиплись и тяжело ложились на плечи свалявшимися прядями. Кожа выглядела дряблой и шершавой, и хотя в комнате работал небольшой, но энергичный вентилятор, у нее на лбу выступили крупные капли пота. Пальцы теребили воротник платья, словно ей не хватало воздуха. Заговорила она всего в третий раз с тех пор, как оказалась в допросной:

— Не могли бы мы поговорить где-нибудь в другом месте? Здесь… здесь я задыхаюсь. Пожалуйста, очень прошу!

— Боюсь, все другие помещения заняты, — отозвался старший инспектор. То была ложь. Но Барнаби, обнаружив слабое место в глухой обороне допрашиваемой, решил обратить это в свое преимущество, а потому прибавил: — Как только мы завершим формальную часть нашей беседы, мисс Лоусон, мы можем продолжить ее в кабинете. — И добавил: — На четвертом этаже.

Она ничего не сказала, но ее лицо немного просветлело.

«Уж не страдает ли она, чего доброго, клаустрофобией?» — встревожился старший инспектор. Если так, следовало поостеречься. Умелому защитнику это позволит поставить под сомнение все результаты допроса, сославшись на недопустимое давление.

— Как я уже говорил вам, мисс Лоусон, вы можете вызвать своего адвоката.

— У меня нет никаких адвокатов.

— Дежурный защитник предоставляется судом.

— Зачем это мне? — И, не дожидаясь ответа, Сара попросила: — Давайте покончим со всем этим поскорее.

— Давайте. Сначала я хотел бы вернуться к нашей предыдущей беседе. У нас там не все сходится с датами. Вы сообщили, что смотрели «Фаринелли-кастрата» вечером в понедельник десятого июня. На самом деле этот фильм последний раз показывали в субботу.

— Да? Ну, значит, тогда я его и видела. Или еще раньше, на неделе. Разве это так уж важно? — В последней фразе звучало не столько наивное неведение, сколько глухое безразличие.

— Так чем вы на самом деле занимались десятого?

— Копалась в саду, полагаю.

Барнаби, избравший осторожную тактику, не стал педалировать ситуацию. Не стал упирать на то, что Паттерсон, по его словам, заглядывал к ней около восьми, но не нашел ни ее, ни машины. Это он прибережет для второго раунда. Старший инспектор поменял тему, заговорив о смерти Алана Холлингсворта: насколько близко она знала этого человека?

— Вы уже меня спрашивали.

— Освежите мою память, мисс Лоусон.

— Я вообще его не знала.

— В таком случае я бы счел вашу реакцию на его гибель несколько чрезмерной.

— Вы сказали, что она вызывает подозрения, и это был шок для меня. Когда речь вдруг заходит о насилии, это всегда шокирует. Наверное, я слишком впечатлительна.

Вероятно, тут она права. Барнаби вспомнил ее потрясение при известии, что Холлингсворт, похоже, избивал жену.

— Когда миссис Холлингсворт пригласила вас на чай, она не объяснила, почему выбрала именно этот день?

— По-моему, нет.

— Не потому ли, что у вас это был единственный свободный от занятий день?

— Нет. Днем я всегда свободна, кроме среды.

— Как думаете, почему она пригласила вас почти на то же время, что и парикмахера?

— Наверное, просто забыла. Симона была довольно рассеянной.

— А в тот самый вечер, мисс Лоусон, — продолжал Барнаби, — что вы делали?

— Что и всегда. Немного почитала, послушала музыку, повозилась в саду.

— Получается, в кино вы тем вечером не ходили? — предположил сержант Трой.

— Может, и ходила. Честно говоря, я…

— Не помните?

— Слушайте, сколько еще это будет продолжаться?

За последние несколько минут у нее изменилось дыхание. Оно стало таким частым и прерывистым, будто она бежала. Барнаби предложил воды, но она отказалась:

— Выйду отсюда, и мне сразу полегчает.

— Я хотел бы задать вопрос относительно квартиры в Хай-Уикоме. Я так понял, в колледже вы объяснили, что она нужна для кузена, который приезжает из Штатов.

— Да, я так сказала.

— И это правда?

Ее взгляд непрестанно скользил, обшаривая бетонный куб допросной, все ее углы, пол, потолок. Тело съежилось, словно бы она искала в нем укрытия от этой комнаты. Как будто неодушевленное пространство таило в себе живую, физическую угрозу.

— Мисс Лоусон, я спросил, правда ли это?

— С чего бы мне выдумывать?

— Тогда будьте добры, изложите все в подробностях.

— Каких подробностях?

— Мы имеем в виду, — вмешался Трой, — имя, адрес и телефон вашего кузена.

— Он… он путешествует. Переезжает с места на место. Обычно я жду, когда он даст о себе знать.

Барнаби сделал паузу. Достаточно длинную, чтобы она поняла: ей не верят. По правде говоря, он поразился примитивности ее жалкой выдумки. У нее было достаточно времени, чтобы сочинить что-то более убедительное, чем мифический кузен из Америки.

Трой догадался о замысле шефа и подыграл ему. Он прислонился к стене и укоризненно покачал головой. Сержант получал удовольствие, но, как и Барнаби, ему хотелось услышать что-нибудь более интересное. В конце-то концов, что ты за творческий человек, если не в состоянии состряпать грамотной истории?

— То есть вы хотите сказать, что держите квартиру наготове, пока он не соизволит дать знать о себе?

— Да. — По неясной причине этот короткий, произнесенный шепотом ответ вызвал у Сары на глазах слезы.

Барнаби продолжал молчать, но не потому, что хотел дать ей передышку, а оттого, что, обнаружив слабину, не мог сообразить, где и как надавить, чтобы вызвать острую реакцию. Сам факт, что ее удалось поймать на лжи, ничем не помогал. В конце концов он произнес:

— Вы кого-то искали глазами, когда мы сегодня встретились, не так ли?

— Неправда.

— Значит, ждали кого-то?

— Вы ошибаетесь.

— Хорошо. — Не было смысла доказывать недоказуемое. — Тогда, мисс Лоусон, может, поговорим о несчастном случае, который с вами произошел?

— Каком несчаст… — Она осеклась, но было поздно.

— Вот-вот, — проговорил Барнаби и замолчал.

— Мне нужен был перерыв в занятиях. Честно говоря, я просто устала, но сомневаюсь, что администрацию удовлетворила бы такая причина.

— У вас, значит, слабое здоровье? — уточнил старший инспектор.

— С чего вы это взяли?

— Я бы не сказал, что три часа в неделю способны изнурить.

— Возможно, вы переутомились, занимаясь чем-либо помимо занятий в колледже? — Вежливый тон Троя не вуалировал оскорбительного смысла этих слов. — Скажем, давая частные уроки?

— Послушайте… — Теперь Сара перенесла свое внимание на поверхность стола и мизинцем гоняла скопившийся там налет пыли с места на место. — Что вы… Вы…

Барнаби, не без сочувствия, подался вперед. Сара ловила ртом воздух, как выкинутая из воды рыба. Он уже собрался снова предложить ей воды, но тут она сказала:

— Вы обещали. Обещали, что мы можем пойти наверх, на четвертый этаж.

— После допроса.

— Здесь мне нечем дышать.

— Откройте дверь, сержант.

Трой с неохотой повиновался. Он не был склонен потакать прихотям задержанных. Достаточно и того, что на их защиту встают всякие социальные институты и добрая половина юристов.

— Вы не понимаете, это у меня не от недостатка воздуха.

Трой тотчас снова прикрыл дверь.

— Здесь нет дневного света. В этом все дело.

— Осталась всего пара вопросов.

— Извините! Мне срочно нужно выйти!

— Это недолго.

— Мне нужно в туалет.

— Хорошо.

Хотя это была явная импровизация, Барнаби не мог отказать.

— Найдешь кого-нибудь для сопровождения, Гевин? — спросил Барнаби и, отметив время, отключил магнитофон.

Когда пришла женщина-полицейский, старший инспектор подозвал ее и сказал:

— Лучше, если с вами все время будет еще кто-то из наших.

— Вы же не опасаетесь, что она удерет? — спросил Трой.

— Я опасаюсь другого.

Хотя туалеты находились рядом, прошло не менее десяти минут, прежде чем из коридора до них донеслись громкие голоса, возгласы протеста и понуждения. Сару Лоусон наполовину втащили, наполовину внесли обратно.

— Извините, что мы так долго, сэр, но у нас возникли проблемы.

— Я стараюсь быть терпеливым, мисс Лоусон, — сказал Барнаби, когда Сару наконец водворили на прежнее место, — но вы сами осложняете свое положение.

— Я извиня…

— Чем охотнее вы будете с нами сотрудничать, тем скорее мы покончим со всем этим. Полагаю, здесь наши желания совпадают, я прав?

Сара кивнула. Передышка явно не пошла ей на пользу, скорее наоборот. У нее тряслись губы, дрожало все тело.

— Мой следующий вопрос касается ваших отношений с Греем Паттерсоном. Вы были друзьями или любовниками?

— Друзьями.

— Близкими друзьями?

— Совсем нет. Скорее, просто знакомыми.

— Сговаривались ли вы похитить Симону Холлингсворт, чтобы затем потребовать выкуп?

— Нет, нет и нет!

— Обсуждал ли он с вами подобную комбинацию?

— Никогда.

— Говорил ли он о желании отомстить или вернуть себе то, чего обманом лишил его Холлингсворт?

— Нет.

— О чем вы говорили во время встреч?

— Ни о чем особенном. Просто болтали о событиях дня.

— Насколько близко вы знали Алана Холлингсворта?

— Что-о? — Словно против воли она подняла на него глаза. В них была растерянность и искреннее недоумение.

— Повторяю вопрос, — резко сказал Трой. — Насколько близко…

Она вскочила на ноги. Ее впалые щеки вспыхнули ярким румянцем. Она яростно тряхнула головой, и влажные пряди волос упали на лицо.

— Вы уже меня спрашивали об этом! Чего вы добиваетесь? К чему вы клоните? — выкрикивала Сара.

— Успокойтесь, мисс Лоусон. Еще один вопрос, и на этом закончим. Пока закончим. Что вы делали в тот вечер, когда умер Холлингсворт?

— Я уже сказала! Я была дома.

— Грей Паттерсон приходил вас навестить около восьми. Ни машины, ни вас он не увидел.

Это ее остановило. Сразило на месте, заставив оцепенеть. Неспособная собраться с мыслями, она не нашла в себе сил хоть как-то отреагировать.

— Я буду вынужден в самое ближайшее время затребовать ордер на обыск квартиры на Флевелл-стрит, а также вашего дома в Фосетт-Грине. Вы бы облегчили нашу задачу, если бы добровольно передали нам ключи. Иначе придется взламывать двери, а это, боюсь, нанесет значительно больший ущерб вашей собственности.

Вместо ответа она пододвинула к нему лежащую на столе сумку. Это был просто мешочек без подкладки, с продернутым по краю шнурком, из ткани с орнаментом из павлиньих перьев, одной из тех, что прославили некогда лондонский магазин модных новинок «Либерти».

Трой наговорил на магнитофон стандартную фразу о том, что подозреваемая добровольно передала полиции свою сумку со всем содержимым, зафиксировал время окончания допроса и отключил запись.

Затем Саре Лоусон, невзирая на ее громкие протесты и угнетенное состояние, было объявлено, что ее задерживают до получения результатов обыска.

Это означало заключение в камеру. Та единственная, где имелось зарешеченное окно, сейчас была занята. Барнаби поговорил с женщиной-сержантом. Объяснил, что у подозреваемой сильный стресс и в помещении без окон ее психологическое состояние может резко ухудшиться. Поэтому задержанному из камеры с окном пришлось уступить свое место Саре.

Дежурная, правда, тут же задала вопрос, не стоит ли на всякий случай изъять у нее пояс и шнурки от туфель. А поскольку недавно одна задержанная умудрилась повеситься на бретельке от бюстгальтера, не следует ли…

Старший инспектор взвесил теоретическую возможность нанесения себе физического вреда и дополнительный шок из-за насильственного облачения в тюремную одежду и высказался против. Однако распорядился, чтобы вместо обычных десяти минут к ней в камеру заглядывали каждые пять. Также, игнорируя возмущенные взгляды задерганных и замученных хронической переработкой нижних чинов, он распорядился, чтобы к задержанной вызвали врача.

Пока Барнаби ждал ордера на обыск и пока подгоняли его машину, он заглянул в изолятор временного содержания и приподнял заслонку глазка третьей камеры.

Окошко находилось довольно высоко даже для такой рослой женщины, как Сара Лоусон. Она вскарабкалась на край унитаза и подтянулась к окну, уцепившись пальцами за прутья решетки. Стояла на цыпочках на белом фаянсовом ободке. Ее лицо было обращено к небу. На глазах золотистой повязкой лежала полоска солнечного света.

Вот уже второй раз Барнаби и Трой поднимались по железной лестнице, но никто не обращал на них ни малейшего внимания. Ухом не повел, даже когда они надели перчатки из латекса, своим ключом открыли дверь квартиры и вошли внутрь, прихватив с собой с балкона пустую емкость для мусора.

Тотчас же им в ноздри ударил запах прогорклого жира. Он шел отовсюду: от занавесок, от ковров, даже от мебели. Копившийся десятилетиями дух жирной «поджарки»[69]. Трой ощупал стену в поисках выключателя.

Вспыхнувший свет представил их взглядам узкую прихожую с тремя распахнутыми настежь дверьми, дешевыми, набитыми мягким наполнителем и выкрашенными в светло-коричневый цвет. Одна открывалась в ванную комнату — потрескавшийся зелено-черный кафель и облезлая, некогда белая ванна. За второй обнаружилась неопрятная кухня, где несколько разномастных посудных шкафов соседствовали с пластиковым, в пятнах столом и двумя пластиковыми же стульями (сиденье одного было располосовано ножом), а также невероятно грязным холодильником.

Барнаби брезгливо поворошил оставленные в раковине немытые сковородки и кастрюли и отпер заднюю дверь. За ней начинался ряд железных ступенек. Эта лестница выходила в безлюдный проулок позади домов, вдоль которого стояли гаражи. Он повернулся, собираясь присоединиться к Трою, когда услышал его крик:

— Сюда, шеф!

Барнаби вбежал в гостиную (она же спальня). Трой стоял посредине ужасающего черно-желтого ковра, устремив взгляд на стену.

Старший инспектор ахнул.

— Джеронимо![70] А, шеф?!

— Ты прав, — признал Барнаби. Переполнявшее его чувство горячего удовлетворения требовало выхода, но, слишком грузный для чего-либо, кроме пробежки по комнате, он только с силой ударил кулаком правой руки по ладони левой и произнес уже громче: — Ты чертовски прав!

Несмотря на всю невзрачность грязных обоев, оба они созерцали узкие вертикальные полоски и умилительных щенков с таким видом, словно это был шедевр кисти Микеланджело.

— Ладно, хватит пялиться. Интересно, где фотокамера?

— Думаю, быстро отыщем, — оптимистично изрек сержант Трой, податель удачи и повелитель приливов. — Все это место не больше блошиной норы.

И оба приступили к поискам, которые и впрямь оказались недолгими. Трой передвинул мебель: одно неразборное кресло, покрытое куском ржаво-красного нейлона, и другое, раскладное, с изношенной твидовой обивкой горчичных тонов. Пока Трой перевертывал подушки и валики, перетряхивал односпальную кровать, Барнаби проверял ящики туалетного столика и шкафа для одежды, что вообще не потребовало времени. В них не было ничего, кроме двух простыней, подушки и пары одеял.

Уже без прежнего подъема старший инспектор обратился к осмотру кухонных шкафов. Там оказалось несколько пустых банок для хранения бакалеи, чайные пакетики и картонка с молоком.

— Одна зубная щетка, одно полотенце, один кусок мыла, — доложил Трой, выходя из ванной. — На «Ритц» точно не тянет.

— А ты чего ждал? — спросил Барнаби. — Эта дыра была нужна лишь для того, чтобы спрятать миссис Холлингсворт.

— И использовать ее как боксерскую грушу.

— Вот именно, — подтвердил Барнаби, угрюмо взирая на озорных песиков.

Он вспомнил, как об этих обоях отозвался Обри Марин, когда они рассматривали фотографии, присланные шантажистом: «Такие встречались чуть не повсюду. Несколько лет назад». Умелый адвокат не преминет обратить этот факт в пользу своего клиента.

— Не расстраивайтесь, босс. Мы наверняка найдем фотокамеру в ее коттедже.

Барнаби не отвечал. Стоял не двигаясь, разглядывал простое, без рамки зеркало со скошенной кромкой на стене напротив окна и думал, подтаскивали ли к нему Симону, чтобы показать, что сотворили с ее лицом? Прикидывал, каким образом ее удерживали в одном положении на одном и том же месте. Привязывали к кухонному стулу? Или опаивали чем-то? Или просто угрожали повторить экзекуцию, если она вздумает позвать на помощь? Он припомнил, как изувечено было ее лицо, как кровоточил рот. Кто бы не успокоился, пообещай ему новую порцию колотушек?

Но вот странность, комната не сохранила даже отзвука чего-то подобного. Он вспомнил, как, будучи в Венеции, прошел по мосту Вздохов. Ему тогда казалось, что каждый камень стонет от воспоминаний о страданиях узников.

— Их было двое, да, босс?

— О да.

— Паттерсон?

— Очень сомневаюсь. Думаю, Сара Лоусон действовала в паре с кем-то абсолютно нам неизвестным. И потому нас ждут серьезные неприятности, если она продолжит игру в молчанку.

— А что насчет Симоны? Считаете, она еще жива?

— Сомневаюсь. Холлингсворт мертв. Значит, денег больше не выкачать. Живая, она представляла бы для них постоянную угрозу. Думаю, от нее уже избавились.

— Господи боже!

— Довольно. — Барнаби резко развернулся в сторону тесной прихожей. — Больше здесь нам делать нечего. Запустим сюда команду Обри. Посмотрим, что им удастся накопать.

— Если повезет, может, найдутся пальчики Паттерсона?

— На твоем месте я бы на это не особенно надеялся.

Перед тем как отъехать, они пообщались с зеленщиком-индийцем, который разочаровал их сообщением, что съемщик единственной обитаемой квартиры на втором этаже (за номером десять), его дядя Раджни Патель, месяц назад отбыл в Бангладеш, чтобы отпраздновать рождение первого внука.

На вопрос, не видел ли он кого-нибудь, кто бы входил или выходил из квартиры за номером тринадцать, единственно доступный мистер Патель описал лишь Сару Лоусон, как женщину тощую и нецивилизованную.

Итак, полицейским предстояло снова снашивать подметки, показывая фотографии всем и каждому на Флевелл-стрит и в окрестностях и донимая аборигенов расспросами. А значит, прозвучавшая вчера по телефону начальственная угроза вдвое урезать численность команды не будет выполнена. И хотя бы в этом отношении перспективы не казались совсем уж безнадежными.

Дождь прошел и в Фосетт-Грине. Дорога, как и газоны, в переулке Святого Чеда еще хранила следы влаги. В воздухе сладко пахло цветами и омытой листвой. Трой свернул и припарковался у коттеджа на травянистом пятачке, где прежде стояла игрушечная машинка Сары Лоусон.

— Я полагал, что местный страж порядка должен был присматривать за домом, — едко заметил Трой.

Бедняга Перро… Он был стоек и честен, но ведь любой человек должен когда-то отдыхать, а иногда и питаться. Почти двое суток, за исключением какой-нибудь пары часов, констебль слонялся возле «Лавров». Ему просто не повезло, что, проторчав у коттеджа с самого рассвета, он именно теперь метнулся домой принять душ и проглотить миску воздушного риса с какао.

Барнаби и Трой уже надели перчатки и собирались открыть дверь, когда чахоточный кашель тормозящей «хонды» возвестил о его прибытии. Растерянный и обескураженный, Перро оставил мотоцикл и трусцой устремился к сломанной калитке.

— Старший инспектор… — начал он.

— А, это вы, констебль! Спасибо, что заскочили.

Но для Перро это стало последней каплей. Как он после объяснил Трикси, в нем «что-то щелкнуло», «будто помрачение какое-то нашло». Задетый несправедливостью замечания и убежденный, что терять ему уже нечего, он пропел свою лебединую песнь:

— Я не заскочил, сэр. Я всего лишь вернулся. Согласно вашим указаниям, сэр, я наблюдаю за домом и окрестностями последние сорок восемь часов. Я почти не смыкал глаз, сэр. Я ел на ходу. Я не смог присутствовать на вчерашних соревнованиях маленьких велосипедистов, что делал всякий раз, с тех пор как вступил здесь в должность. Я также пропустил турнир по игре в шары. Жена и дети почти не видят меня с тех пор, как началось расследование. Я стремился выполнять свои обязанности наилучшим образом, сэр, а в ответ меня осыпали язвительными замечаниями и жестокими насмешками. Это… Это неправильно, сэр!

Вязкая, как патока, тишина и разинутые рты — вот чего он добился своей бурной вспышкой. Затем Трой медленно двинулся к Перро, выпятил грудь, выставил вперед подбородок и раздельно произнес:

— Еще раз посмеешь что-то вякнуть старшему инспектору, Полли, я тебе так яйца скручу, что глаза лопнут, понял?!

— Не смейте называть меня Полли! — храбро огрызнулся Перро, хотя от страха и обиды у него пересохло во рту. — Мне это не нравится!

— Какого хрена ты себе по…

— Перестань, Гевин, хватит.

Стоя на ступеньках, Барнаби глядел сверху вниз на констебля Перро. Сделав свой последний и единственный выстрел, патрульный сразу обмяк. Внутри у нею все дрожало, лицо, и без того бледное, приняло землистый оттенок, под глазами от недосыпания обозначились темные круги. Если бы Барнаби стал искать сравнения в мире животных, то, скорее всего, сказал бы, что Перро напоминает панду на грани нервного срыва.

— Больше нет нужды продолжать наблюдение, Пeppo. Сара Лоусон задержана и находится у нас. Отправляйтесь-ка домой и выспитесь.

— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас.

— Но на будущее я бы на вашем месте хорошенько подумал, прежде чем высказывать старшему офицеру свое частное мнение.

— Да, я понял. Большое вам спасибо, сэр.

— Вы слишком мягко с ним обошлись, босс.

— Бедный малый, — отозвался Барнаби, поворачивая ключ в замке. — Не слишком ловкий, не очень умный, из кожи вон лезет, чтобы угодить. Ему всего-то и нужно что доброе слово.

— Тогда он выбрал себе чертовски неподходящую работу, — буркнул Трой.

Вспоминая о том, какой одинокой, подавленной и обессиленной выглядела Сара Лоусон во время их первой беседы тут, в коттедже, Барнаби был поражен тем, насколько явно ее отсутствие сказалось на жилище. Дом как будто съежился. Все здесь застыло, замерло, тишина казалась мертвой и какой-то стерильной. Появилось ощущение, будто попал в редко посещаемый музей.

Даже Трой это почувствовал. Он нерешительно топтался на ярких потрепанных ковриках, затем спросил:

— Как думаете, откуда начнем?

— Я посмотрю здесь, а ты берись за следующее помещение.

Трой вздохнул. Ему вспомнились грязные тарелки, и он решил прежде всего разобраться с раковиной, чтобы отделаться от самого неприятного. Одна тарелка уже успела обрасти зеленовато-серым пушком.

После этого он выдвинул ящики буфета, старинного уэльского, с узкими открытыми полками наверху для расставляемых стоймя тарелок. Деревянные ложки, старые, но выточенные вручную. Масса кухонной посуды и утвари всех цветов и стилей. Миски и блюда, сплошь расписанные цветочками, рыбками, звездочками и прочей дребеденью. Прямо-таки лавка старьевщика. Трою это напомнило кухню матери, где все — вплоть до кухонных полотенец — было выдержано в духе «Деревенского дневника эдвардианской леди»[71]. Как видно, дневник этот и Саре Лоусон открыл глаза на домашний обиход.

Бог знает почему, Барнаби тянул время, не торопясь начать обыск. Это было на него не похоже. Рыться в чужих вещах самого интимного свойства составляло неизбежную часть полицейской рутины. Он попытался избавиться от ощущения неловкости, но ни капли в этом не преуспел, пока не выкинул из головы злосчастный образ заключенной в камеру Сары Лоусон.

Он начал с маленького письменного столика, обведенного медными перильцами по краям. Столик был завален использованными чековыми книжками, счетами, бумажными листами, в большинстве своем содержащими карандашные наброски. Он надеялся найти что-нибудь очень личное, вроде записки, письма или фотографии, но был обманут в своих ожиданиях. Ничего не отыскалось ни между книжных страниц, ни в конвертах с виниловыми пластинками, которые Сара явно предпочитала кассетам и дискам.

А вдруг она просто не могла себе позволить сиди-плеер? Это предположение заставило Барнаби задуматься о том, как у подозреваемой обстояло дело с финансами. Насколько Сара Лоусон нуждалась в деньгах? Бедствовала она или нет?

Старший инспектор прекрасно понимал, что у среднего класса и рабочих разные представления о бедности. Да, Сара не имела телевизора, но скорее не из-за отсутствия денег, как подозревал Барнаби, а из принципиальных убеждений.

Какой-то доход у нее все же был. За свои три часа в неделю она могла получать от силы фунтов шестьдесят-семьдесят. Как можно прожить на такие деньги, оплачивая налоги и счета за газ, электричество и телефон, при этом еще содержать машину?

Правда, состояние дома выдавало, что лишних денег у нее не водилось. Однако в голове никак не укладывалось, что она решила участвовать в таком отвратительном и опасном предприятии, как похищение и насилие над невинным человеком, ради куска в несколько тысяч фунтов, потребных для ремонта коттеджа.

— Взгляните-ка на это, босс, — позвал Трой.

Он разбирал последнюю стопку книг возле окна и держал в руках монографию о Пикассо. Книга была открыта на репродукции портрета Доры Маар.

— Ну, взглянул. И что?

Барнаби ожидал услышать, что в рисунках малышовой группы, которую посещала Талиса Лин, больше смысла, что даже полный профан поймет, какая это чушь.

— Нет, вы только посмотрите. — Трой с книжкой в руках опустился на старый диван. — У нее один глаз красный и косит вправо, другой зеленый и смотрит влево, а лицо вообще желтое!

— Никто не совершенен в этом мире, — не моргнув глазом присвоил себе чужую мудрость Барнаби.

— Что он хотел этим сказать, как считаете?

— Понятия не имею.

— А я вот думаю, — Трой обвел сердитым жестом полки с книгами, витражи, пластинки, искореженную кучу глины на мраморной подставке, — зачем все это?

— Чтобы сделать жизнь более сносной, как многие полагают.

— А мне так дайте добрый перепих и двойной скотч каждый день.

— Пошли наверх, — вздохнул Барнаби и уже на крошечной площадке распорядился: — За тобой ванная комната и туалет.

Спальня была всего одна. Длинная и узкая, она тянулась вдоль всего дома и имела два окна в разных концах. На медных карнизах висели шторы из тусклого синего бархата без подкладки.

Барнаби выглянул из окна, выходившего в переулок, и увидел на противоположной стороне трех деревенских кумушек. Они смотрели на дом, но, заметив полицейского, дружно отвернулись и о чем-то оживленно заговорили. Старший инспектор нисколько не сомневался, что весть о его с Троем присутствии в коттедже (как и долгом отсутствии Сары Лоусон) мигом разнесется по деревенской «горячей линии».

Он сосредоточил внимание на комнате, которая выглядела настолько же аскетичной и суровой, насколько нижняя была щедра на яркие краски. Диван, обитый жатым коричневым бархатом. У изголовья кровати плетенная из пальмового волокна табуретка, на ней — блюдо с россыпью удивительной раскраски камешков, роман Барбары Трапидо[72] в бумажной обложке, горшочек с медом.

Голые стены были побелены, а поверх покрашены в бирюзовый цвет, но таким тонким слоем, что белый, проступая, создавал эффект лучезарного сияния. Витавший в воздухе тонкий аромат исходил от букетика белых фиалок в подставке для яйца на старинном бельевом сундуке. Комнату переполнял солнечный свет.

Барнаби бережно составил сосуд с фиалками на пол и приоткрывал крышку сундука, когда вошел Трой.

— Там полный отстой, босс. Одна старая ванна на чугунных лапах.

— Да ну? — рассеянно отозвался Барнаби, перекладывая стираную, но неглаженую одежду — рубашки, блузки и длинную юбку с рисунком из диких ирисов.

— Смотрю, и у вас то же самое старье. Правда, теперь ветошь, которой ваша бабка терла спину своему муженьку, может стоить целое состояние.

— Ну, знаешь, как говорят… — Вышитая безрукавка, отливающее бронзой полупальто, мягкие сапожки узорчатой кожи с шестью крохотными серебряными пряжками, ветхая соломенная шляпа с широкими полями, — мода имеет свойство возвращаться.

— Теперь не знаешь, что можно выбросить, а что… — Трой осекся. Лица старшего инспектора он видеть не мог, но поза — эта вдруг напрягшаяся спина, застывшая линия плеч — напомнили ему джек-рассел-терьера у кроличьей норы. — Вы что-то нашли. — Это не был вопрос.

Барнаби вздохнул, поднял голову и оглядел комнату. Комнату, которая словно дышала чистотой и невинностью, как показалась ему, когда он только переступил порог.

— Нашел, — произнес он и поднял левую руку. — Я нашел фотоаппарат.

Следующая беседа с Сарой, как и обещал ей Барнаби, состоялась у него в кабинете. Еще в камере он предъявил Саре обвинение: она подозревается в похищении с целью получения выкупа. Старший инспектор повторил это дважды, чтобы подозреваемая осознала всю важность им сказанного. Она выглядела какой-то сонно-одурманенной. Дежурная объяснила, что доктор оставил для нее две таблетки транквилизатора. Сара приняла их, как послушная овечка. Но от пищи отказалась наотрез.

Ввиду тяжести обвинения Барнаби настоял на присутствии государственного защитника. В ожидании дежурного адвоката он делал заметки и просматривал дело, стараясь отсеять шелуху слухов, догадок и подозрений от зерна неопровержимых фактов. Он как раз заканчивал с этим, когда Трой ввел в кабинет обвиняемую и Джона Старки.

Существует общее мнение, будто альтруизм — товар скоропортящийся и юристы берутся за бесплатную защиту, лишь когда им не хватает частных клиентов. Верное далеко не всегда, в случае с Джоном Старки мнение это вполне себя оправдывало. Будь он изворотлив, умей он лавировать, Саре пришлось бы во сто раз легче. Однако он был ленив и не давал себе труда даже подготовиться к выступлениям в суде. Впрочем, жаловались на него редко, поскольку клиентами его, как правило, становились люди столь же апатичные и равнодушные, как и он сам.

Кое-кто из ведущих расследование офицеров полиции был бы только рад, что подозреваемый лишен должной юридической защиты, но не Барнаби. Это сержант Трой считал, что подобным образом справедливо уравниваются шансы. Барнаби, по его мнению, и так пошел на поводу у Сары, когда согласился провести второй допрос в своем кабинете.

Старки, в белой, далеко не свежей рубашке, попахивающий полутемным ньюкасльским элем, пребывал в состоянии легкого транса.

Барнаби включил запись, зафиксировал время и дату и начал допрос:

— Позвольте объяснить, мисс Лоусон, что послужило основанием для выдвинутого против вас обвинения.

И он описал, что обнаружилось при обыске квартиры на Флевелл-стрит и коттеджа «Лавры». Старший инспектор, правда, не стал разъяснять, что до завершения экспертизы все улики не имеют доказательной силы. Это должен был делать Старки, что до него, судя по всему, не дошло.

Затем Барнаби разложил на столе перед Сарой три увеличенные фотографии в той последовательности, которая отражала, как усиливалось давление на жертву.

Если у него и оставались смутные сомнения по поводу ее участия в похищении Симоны Холлингсворт, то реакция Сары отмела их начисто. Горькая усмешка тронула ее губы, когда она сложила фото аккуратной стопочкой. Барнаби не мог не отметить, что последний снимок она положила сверху и смотрела на него с полным равнодушием. Эта черствость привела его в бешенство.

— Снимки сделаны на Флевелл-стрит? — спросил он.

— Вы можете не отвечать на этот вопрос, мисс Лоутон.

— Ради всего святого, Старки! Вы что, не могли хотя бы запомнить фамилию клиентки?

— Что такое? — Юрист нагнул голову и зашелестел бумагами. В свете флюоресцентных ламп его лысина жирно поблескивала. — О, извините, пожалуйста.

— Мисс Лоусон, я повторяю вопрос: предъявленные мною фотографии сделаны в квартире тринадцать на Флевелл-стрит?

— Да.

— С помощью камеры, которую я извлек из деревянного сундука в вашей спальне в коттедже «Лавры»?

— Да.

Трой, затаивший дыхание в ожидании ответа, облегченно выдохнул. Это был долгий, торжествующий выдох. Всего за какой-то день — нет, это он соврал, за полдня — они перешли от безнадежного блуждания по пескам неведения, блуждания, никуда не ведущего, к счастливому обретению земли обетованной.

Сержант покосился на шефа — они сидели бок о бок, — ожидая увидеть на его крупных, словно высеченных из глыбы скулах тот же жар радостного возбуждения, каким сейчас пылали его щеки. Но профиль Барнаби был непроницаем. Холодный и осуждающе мрачный. От него веяло таким холодом, от которого у сидевшего рядом Троя тоже прошла по телу дрожь. Не обладая развитым воображением, он с какой-то новой остротой, живо и ярко прочувствовал всю жестокость деяний, в которых только что призналась Сара Лоусон.

Джон Старки тоже встрепенулся, с запозданием сообразив, что клиентка сама подставляет себя под статью с большим сроком, и попробовал дать задний ход:

— Помните, вы можете хранить молчание…

— Мисс Лоусон об этом осведомлена, — прервал его сержант Трой. — Ее уже предупредили. Дважды.

— Что ж, Сара, мой совет вам — сохранять молчание, пока…

— Какое это имеет значение? — Она прерывисто вздохнула. — Теперь ничто не имеет значения. Все кончено.

Барнаби глядел на нее через стол. Сара сидела неподвижно, с опущенной головой и бесстрастным лицом. Она выглядела еще более изможденной, чем на первом допросе. Истончившаяся кожа уподобилась папиросной бумаге, а ключицы выдавались острыми крылышками.

— Сара, где сейчас миссис Холлингсворт?

— Не знаю, — послышался шелестящий шепот.

— Она еще жива?

— Я… Я не уверена.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— В четверг. Я пришла…

— Погодите, какой четверг вы имеете в виду?

— Тот, когда она исчезла, — отозвалась Сара, охваченная вспышкой возбуждения. — Если бы она сделала все так, как мы ей сказали, ничего этого не случилось бы.

— Кто это «мы»?

— Не могу сказать.

— Не можете? — вскинулся сержант Трой. — Или не хотите?

Сара не отвечала, а Барнаби не настаивал. Сейчас самое важное — чтобы информация продолжала поступать. Не стоило перекрывать поток откровений ради прояснения одной конкретной детали. Рано или поздно они эту деталь выудят.

— Я думаю, будет лучше, если вы расскажете все с самого начала, Сара.

— Не знаю даже, где оно, начало.

— Например, начните с того, как возник подобный план. И почему.

— Нам отчаянно нужны были деньги. Мой… друг…

— Хотите сказать, ваш любовник? — язвительно поправил Трой. До чего они лицемерны, представители среднего класса!

— Бывшая жена затаскала его по судам. Он был вынужден продать дом. Его жена наняла ловкого адвоката, и там еще было двое детей, так что ему почти ничего не досталось. Меня бы вполне устроило, если бы мы жили в коттедже, я бы справилась, но он… он привык жить с удобствами.

И вот однажды — Симона тогда еще не посещала моих занятий — она пригласила меня к себе на кофе. Она многих зазывала к себе, ей требовалась компания. Я мыслями витала очень далеко и машинально согласилась. Это было все равно что проводить время с глупой девчонкой в магазине игрушек. Она болтала без умолку, хвасталась своими жуткими нарядами и дорогой косметикой. Потом достала шкатулку для драгоценностей и принялась из нее все вынимать. Помню, там было обручальное кольцо с бриллиантом, которое наверняка стоило Алану тысяч шестьдесят. Это был такой…

— Жирный кусок? — подсказал Трой. Он живо представил себе, как хорошенькая, золотоволосая Симона беззаботно порхает по спальне, хвастаясь своими безделушками.

— И я рассказала… — Она вдруг осеклась и через стол взглянула на Барнаби: — Извините. Не думайте, что я отказываюсь отвечать, но это нелегко.

— Послушайте, вам так или иначе придется еще не раз упоминать этого человека. Будет проще, если вы дадите ему хоть какое-то имя.

— Не знаю даже. Ну ладно, почему бы и нет? Пусть это будет Тим. — Она пожала плечами.

— Хорошо. Значит, вы рассказали Тиму про ее драгоценности?

— Да, но все было иначе. Не так, как вы думаете.

— Давление на свидетеля! — провозгласил Старки, выныривая на поверхность из безмятежного забытья.

— Я мимоходом упомянула об этом. У нас был долгий разговор. Мы обсуждали то, что произошло в нашей жизни с последней встречи. Когда я описала ему сцену в «Соловушках», он вдруг заметил: «Эта дура скоро расстанется со своими побрякушками» — и рассмеялся. А через несколько дней Симона стала посещать мои занятия.

Я вам сказала неправду о наших поездках в колледж и обратно. Мы не сразу возвращались. В первый же день, когда она явилась, Тим встретил нас после занятий. Он не предупредил меня заранее, просто взял и заявился.

Симону он покорил моментально. Он это умел. И не то чтобы он очень хорош собой. Просто обладал редким даром. У него всегда был такой вид, будто он собирается на веселую вечеринку и, стоит вам протянуть ему руку, как он возьмет вас с собой.

— Знакомый прием, — обронил Барнаби.

— Вы говорите так, будто он делал это нарочно. Нет, все было совсем по-другому.

Именно так и было, не сомневался сержант Трой. Из всего набора уловок, которыми пользуется вымогатель и жулик, этот самый изощренный. Ушлый тип. Вроде Гамельнского крысолова из любимой сказки Талисы Лин. И сам крысиной породы.

— Мы отправились в кафе и пробыли там так долго, что Симона едва успела вернуться домой к приезду мужа с работы. Всю дорогу она говорила только о Тиме. Я, конечно, очень расстроилась. И вечером ему позвонила.

— Где он живет?

— На этот вопрос я не готова ответить.

— Хорошо. Что дальше?

— Тим сказал, что у него есть потрясающий план, который позволит нам решить все наши проблемы. Мы сможем купить себе дом, скажем в Ирландии, и жить вместе. И больше никаких денежных затруднений. Бог мой, только подумать! Я смогу лепить, рисовать целыми днями. А ночи проводить с ним! Об этом можно было только мечтать…

— Он изложил вам свой план?

— Не тогда. Позже. Тогда он просто сказал, что в его плане важная роль отведена Симоне. И как бы все ни выглядело со стороны, я должна ему полностью доверять. — Слезы выступили у нее на глазах и медленно поползли по щекам. Она смахнула их тыльной стороной кисти и затем не глядя вытерла руку об юбку. — На следующей неделе Симона попросила отпустить ее с занятий на час раньше, потому что Тим пригласил ее на ланч. Я поняла так, что приглашение на меня не распространяется. А после занятий мы снова пошли в кафе все вместе, и она вовсю с ним кокетничала. Так продолжалось каждую среду, пока, как вы знаете, Алан не положил конец ее занятиям. К тому времени она уже была влюблена в Тима по уши, и ему не стоило никакого труда убедить ее…

— Стоп, стоп! Не так быстро, пожалуйста, — попросил Барнаби. — Мне нужен не короткий пересказ, не дайджест, так сказать. Я хочу слышать полную, без купюр, версию событий, шаг за шагом. Во-первых, когда именно и на каком этапе Тим посвятил вас в то, что в точности он планирует сделать?

— Когда попросил меня найти квартиру. Через колледж. Это, видите ли, дешевле. К тому же — тогда я не придала этому значения — он не хочет сам ходить по агентствам. Не нужно, чтобы его запомнили в лицо. Суть плана заключалась в том, что Симона должна как бы исчезнуть, а затем за нее будет выплачен выкуп.

Симона была уверена, что Алан сделает все, чтобы ее вернуть. И, как выяснилось, оказалась права. Я никогда не видела человека, который пребывал бы в таком радостном возбуждении, как тогда Симона. Она напоминала запертую в клетке птицу, которая ждет не дождется, чтобы ее выпустили на волю.

И конечно, она непоколебимо верила в то, что, как только будет заплачен выкуп, она упорхнет вместе с Тимом. Как сообщница, я была в курсе всех событий. Она то и дело заявлялась ко мне в коттедж, болтала о том, как все это интересно, придумывала разные ходы, строила планы.

— Вы сказали «строила планы», — прервал ее старший инспектор, — но, судя по вашим словам, планы строила не миссис Холлингсворт, а другие. Какой вклад внесла она лично?

— Да самый незначительный. Ей хотелось, чтобы вся история выглядела драматично, как в кино. Она решила во время побега изменить внешность, поэтому положила в сумку парик и темные очки, нацепила двусторонний пиджак, который можно вывернуть наизнанку, изменив его цвет.

— Понятно, — протянул Барнаби. Неудивительно, что Симона надолго застряла в туалете универмага «Боббис». Он постарался прогнать мысли о зря потраченных на поиски розового жакета времени и усилий.

— И вас это нисколько не коробило, мисс Лоусон? — спросил Трой. — Слушать ее беззаботную болтовню, зная заранее, что все деньги загребете вы со своим любовником?

— Послушайте, она не была способна на глубокое чувство. Глупенькая, избалованная, взбалмошная. И потом, я думала, когда деньги будут у нас, она спокойно вернется к мужу, а он на радостях станет баловать ее еще больше.

— Но что-то пошло не так?

— Да, с самого начала. По плану она должна была в два тридцать сесть на автобус до Каустона, а там пересесть на четырехчасовой до Хай-Уикома. Тим, который тогда уже поселился в квартире, встретил бы ее на автобусной станции. Но ей, полагаю, так не терпелось начать свое «большое приключение», что она сорвалась из Фосетт-Грина в половине первого, а в Хай-Уикоме взяла такси до квартиры.

Мы должны были предвидеть нечто подобное. Она всегда поступала по-своему, ни с кем не считаясь. Но… Мы понимали, что долгое время не сможем быть вместе, и воспользовались последней возможностью. Дверь была не заперта. Она вошла и застала нас в постели.

— Силы небесные! — вырвалось у сержанта Троя.

— Симона была вне себя. Она какое-то время просто стояла, глядя на нас, затем кинулась к двери. Тим схватил ее, велел мне убираться побыстрее и втолкнул ее в кухню. Я сразу оделась и ушла.

— Тогда какой смысл был заявляться посреди дня в «Соловушки»?

— Да тот же самый, который заставил Симону назначить на то же время стрижку. Мы хотели убедить окружающих, будто Симона определенно намеревалась к этому часу вернуться домой. Иными словами, внушить всем, что раз ее нет, значит, с ней что-то случилось. Я не знала, что произошло в Хай-Уикоме после моего ухода, поэтому решила и дальше вести свою партию.

— Простите, мисс Лоусон, но я не вижу здесь никакой логики. Почему вам было так важно, что подумают в деревне?

— Наверное, мы считали, что это может быть важно, если заподозрят сговор и новости о похищении каким-то образом станут известны раньше срока.

— Что на самом деле и произошло.

— Да. Алан точно выполнил все, как мы просили. Кроме одного: он не сжег фотографии.

— А что насчет драгоценностей? — осведомился Барнаби. — Нет ни кольца, ни ожерелья. Этот факт неминуемо должен был навести на мысль о сговоре.

— Это целиком на совести Симоны. Мы понятия не имели, что она захватит их с собой.

— Маленький такой дополнительный бонус, — съязвил Трой. — Для миляги Тима. Наверное, сунул их в карман, перед тем как слинять.

Сара ничего не сказала в ответ, но лицо ее так побелело, что Барнаби встревожился, как бы она не грохнулась в обморок. Он спросил, не хочет ли Сара воды, и, когда она кивнула, решил, что пора сделать перерыв:

— Организуйте чай и сэндвичи, сержант.

Трой шумно отодвинул стул и поднялся, пытаясь скрыть свое недовольство тем, с какой легкостью подозреваемой вновь удалось добиться поблажки у шефа.

— И постарайся не потревожить нашего орла юриспруденции. Похоже, он впал в зимнюю спячку.

— С молоком и двумя кусками сахара, — раздался голос Старки, когда Трой был уже у двери. — И сэндвичи я предпочитаю с солониной и маринованным огурцом. Надеюсь, старший инспектор, — добавил он, направляя на себя струю воздуха из вентилятора, — что в надлежащее время в суде будет особо отмечено полное и добровольное сотрудничество моей клиентки со следствием.

— Можете не сомневаться, — отозвался Барнаби, возвращая вентилятор в прежнее положение. — Хотя боюсь, если вы не убедите клиентку что-нибудь съесть, к «надлежащему времени» от нее ничего не останется.

Кроме воды сержант принес чай, сэндвичи с ветчиной и четыре бисквита «вагон виллс». Мужчины закусили, но убедить Сару что-нибудь съесть не удалось. Три из четырех бисквитов умял Старки.

Через четверть часа Барнаби вновь включил запись и допрос продолжился.

Трой был разочарован. Старший инспектор не вернулся к поднятой им самим теме, судьбе драгоценностей миссис Холлингсворт.

— Итак, мисс Лоусон, во вторник шестого июня на Флевелл-стрит события приняли опасный оборот. Что вы делали дальше?

— Оставалась у себя в коттедже, пока хватало сил. Понимаете, Тим не мог сообщить мне, что происходит. На Флевелл-стрит нет телефона. Около восьми в тот же вечер я приехала туда. Постучала. Он открыл. В квартире было очень тихо. Симоны нигде не видно. Тим отвел меня на кухню. Сказал, что отправил Алану первое письмо и одну фотографию. Я хотела…

— Одну минуту. Если он выходил, чтобы отправить письмо, то почему не позвонил вам из кабинки на улице?

— Можно я расскажу все, что было, по порядку? Тогда вы все поймете…

— Хорошо, — согласился Барнаби. — Итак, вы оба были на кухне.

— Я спросила, можно ли мне увидеться с Симоной. Тим сказал, что она спит и мне не стоит к ней входить. Сейчас я понимаю, что следовало проявить настойчивость. Я знала, что после утреннего открытия она вряд ли будет расположена нам помогать. Но я убедила себя, что Тим сумел как-то ее уговорить.

Сара переводила взгляд с Барнаби на Троя, призывая их поверить в то, что ее поведение было вполне оправданно.

— Он сказал, чтобы я не волновалась, ехала к себе и следующие два дня постаралась почаще попадаться на глаза всем в деревне. Обещал позвонить после уик-энда. В понедельник он действительно позвонил, сказал, что Холлингсворт готов раскошелиться. Деталей он мне не сообщил, только упомянул, что заберет деньги вечером того же дня. Я должна быть в квартире на Флевелл-стрит к часу, чтобы помочь их сосчитать. Я спросила его о Симоне, о том, как она себя чувствует и как он собирается… ну, вернуть ее, что ли, но он меня оборвал и повесил трубку.

Во вторник, когда я приехала, его уже не было в квартире. Не было и Симоны, и сумка ее тоже исчезла. Я просидела там час или два. Но в глубине души знала, что он не вернется.

Сначала я решила, что меня просто предали. Что они взяли деньги и уехали вместе. Но после в гостиной, рядом с моей камерой, я нашла фотографии. Он явно на каждом этапе делал больше одного снимка, а потом выбирал самые… самые что ни на есть жуткие…

И тут Сара не выдержала. В припадке отчаяния она уронила голову на руки и зарыдала. Им не оставалось ничего другого, как ждать, пока буря уляжется.

Рыдания постепенно стихли, и Барнаби осведомился, готова ли она продолжать.

— Да, конечно. Отчего бы и нет? — глухо и устало произнесла она.

— Как долго еще вы оставались в квартире?

— До вечера, кажется.

— И вы возвращались туда снова, хотя поняли, что он уехал навсегда?

— Надежда всегда умирает последней, — сказала она, но все в ней свидетельствовало о противоположном.

— И что после?

— Я услышала, что Алан Холлингсворт покончил с собой. Во всяком случае, так говорили в деревне. Мне стало совсем плохо. Я ведь знала, что он заплатил. Поэтому я решила, будто ему стало известно, что он больше никогда не увидит Симону. И тут вы мне объявляете, что смерть его вызывает подозрения. Я… господи боже, я просто не могла в это поверить! Это было лишено всякого смысла. Но после до меня дошло, что именно это вынудило Тима бежать.

— Потому что он был виновен в смерти Алана?

— Видимо, здесь есть какая-то связь. Вряд ли это простое совпадение.

— Тут я с вами, пожалуй, соглашусь, — кивнул Барнаби. — Но какая, вы полагаете, у него могла быть причина для убийства?

— Не знаю. Единственное, что приходит в голову: при передаче денег что-то, видимо, пошло не так. Может, Алан попытался проследить за Тимом. Или узнал его…

— Узнал его?! — мгновенно среагировал Трой.

— Я хотела сказать, мог бы узнать его, если бы увидел снова… при… как это у вас называется, когда показывают несколько человек сразу?

— Не думаю, что вы это имели в виду…

— Послушайте, сержант, моя клиентка отвечает на все ваши вопросы по доброй воле и с полной готовностью. Делает все, чтобы вам помочь, находясь при этом в тяжелом психологическом состоянии. — Впервые за все время в голосе Старки прозвучали решительные ноты. Более того, он говорил с воодушевлением. Как будто давно собирался с силами, чтобы сорвать все аплодисменты одной арией.

— У нас есть право… — вознегодовал Трой.

— У вас нет права оказывать давление на допрашиваемого. Особенно в том случае… — властно перебил его Старки и вдруг осекся.

Барнаби догадывался, что собирался сказать адвокат: «Особенно в том случае, если он не совершил ничего дурного». Тут юрист припомнил некоторые детали, и всю спесь с него как ветром сдуло. Старки ловил ртом воздух и в своем облегающем костюме из терилена напоминал выброшенную на берег медузу. Барнаби учтиво осведомился, могут ли они продолжать допрос.

— Да, старший инспектор, разумеется. Вне всяких сомнений.

— Давайте подведем итоги, мисс Лоусон. Я хочу для себя еще раз прояснить один момент. Утверждаете ли вы, что после телефонного разговора в понедельник десятого июня не виделись и не беседовали по телефону с человеком, которого пока мы с вами называем Тим?

— Да, утверждаю.

— И что он не приходил к вам поздним вечером или на рассвете в ночь на вторник?

— Нет. Как я только что сказала.

— И вы не знаете, где он находится в настоящее время?

— Не знаю. Понятия не имею.

— И вы не склонны помочь нам в этом деле?

— Не совсем поняла, куда вы клоните.

— Не желаете дать нам, к примеру, его домашний адрес?

— Нет.

— Думаю, вы недооцениваете серьезность ситуации, в которую себя ставите. Помимо того что вы участвовали в похищении миссис Холлингсворт с целью получения выкупа, в настоящий момент вы к тому же покрываете человека, который, возможно, совершил убийство.

— Я сознаю, насколько это серьезно.

— Но сознаете ли вы, что вам грозит очень большой срок? Если вам так тяжко дались несколько часов, проведенных здесь, в полицейском участке, как вы намерены выдержать десять лет тюрьмы?

— Мне не придется их выдерживать.

— Если вы рассчитываете легко отделаться под тем предлогом, будто не знали, что он замышляет, то советую вам подумать дважды, — ядовито заметил Трой и для большего эффекта сопроводил свою реплику ироническим смешком.

— Я не это имела в виду.

Больше Сара Лоусон не произнесла ни слова, и после пятнадцати минут упорного молчания подозреваемой Барнаби прекратил запись.

Следующие два дня в квартире на Флевелл-стрит и в «Лаврах» трудилась команда экспертов. Результаты не вдохновляли.

В квартире, где держали Симону Холлингсворт, обнаружились только «пальчики» Сары Лоусон. И камерой, судя по отпечаткам, пользовалась лишь она одна. Это означало, как сказал Барнаби на совещании, что ее любовник, прежде чем исчезнуть, основательно и хладнокровно все за собой подчистил.

Обыск в коттедже с заметными признаками заброшенности дал более богатый улов, хотя, увы, не пролил света на личность или местонахождение человека, по-прежнему известного полиции лишь под именем Тим.

Отпечатков было много и разных, поэтому идентификация требовала изрядного времени. Среди них были папиллярные узоры Сары Лоусон, Эвис Дженнингс, Грея Паттерсона, но еще и другие, в которых предстояло разобраться.

Некоторые следы маленькой, как у ребенка, руки совпадали с теми, что сняли с туалетных принадлежностей в «Соловушках», и предположительно принадлежали Симоне Холлингсворт. На диванных подушках обнаружили несколько светлых волосков, на поверку оказавшихся крашеными. Эта находка внушала оптимизм. Белые с золотым отливом, они могут понадобиться, когда, в чем уже никто не сомневался, будет найдено тело жертвы.

Однако время показало, что все ошибались. В субботу двадцать второго июня, через две с половиной недели после исчезновения из Фосетт-Грина, Симона Холлингсворт объявилась.

Не заметить это было сложно, поскольку ее, вполне живую, хотя и несколько помятую, выкинули из фургона в каких-нибудь десяти ярдах от входа в каустонский полицейский участок.

Глава одиннадцатая

Личность поступившей в больницу женщины недолго оставалась тайной, тогда как сама она не могла не то что назвать свое имя, но даже связно говорить. Хотя фото ее показывали по телевизору две недели назад, и то каких-то пятнадцать минут, несколько человек в Хиллингдонской больнице сразу узнали Симону.

Теперь Барнаби и Трой топтались возле стойки регистратуры. Атмосфера здесь, как и во всех подобных местах, царила гнетущая. Люди либо застывали, парализованные вялой апатией, либо нервно ерзали на краешке стула, готовые к самым ужасным новостям. Только дети как ни в чем не бывало бегали, кричали, смеялись. Некоторые ныли, выклянчивая деньги на сласти из автомата. Старики, которым и ждать было нечего, и нечего терять, смотрели на них неодобрительно и осуждали ворчливо все, что двигалось.

Персонал, хотя едва успевал перевести дух, оставался все же деятельным и приветливым. Миссис Холлингсворт была на третьем этаже, в палате «джи». Обоим полицейским сначала велели пройти в кабинет старшей медсестры.

— Тут направо, — приглушенным голосом подсказал сержант Трой, когда они вышли из лифта. Он ненавидел больницы.

В указанную угловую комнатушку старшая медсестра Картер прибыла спустя некоторое время. Но, надо признать, ожидание не было скучным. Медсестры входили и выходили, телефон звонил без остановки, двери лифта скрипели. Через верхнюю стеклянную половину двери двое полицейских могли видеть вереницы людей, бесконечно движущихся взад и вперед по коридору, словно на невидимой конвейерной ленте.

— Простите, что заставила вас ждать. — Дженни Картер, как на крыльях, впорхнула в дверной проем.

— Миссис Холлингсворт? — вопросительно произнес Барнаби. — Нам бы с ней повидаться.

— Ах да, наша знаменитость! Ну, физически она неплоха. В царапинах и синяках — думаю, оттого, что ее выбросили из машины на тротуар.

— Отчасти вы правы. К счастью, машина ее не задела, однако, по словам свидетелей, к ней применили силу.

— Но вот с мозгами у нее хуже, — покачала головой медсестра Картер. — Бедняжка едва ли осознает, кто она и что происходит. Доктор считает, это временная амнезия. Такое случается иногда после тяжелой травмы головы.

— Ее кто-нибудь навещал?

— Нет. Даже не звонили.

— А как насчет прессы? Кто-нибудь из вас общался с журналистами?

— Конечно нет. У нас есть дела поважнее.

— Пока все. Но, сестра Картер, зная историю миссис Холлингсворт, я уверен, вы понимаете, что мы хотели бы допросить ее как можно скорее.

— Удачи вам. — Она вытащила ручку из верхнего кармана халата и подошла к столу. — Вы, случаем, не знаете, с кем из ее близких мы могли бы связаться? Понимаете, она не настолько больна, чтобы оставаться здесь, но в нынешнем сумеречном состоянии мы можем выписать ее только под чью-то опеку. С другой стороны, нам отчаянно нужны места.

— Я понимаю.

Как и все остальные, Барнаби хорошо знал о длинных листах ожидания, о пациентах на каталках вдоль стен коридоров, ожидающих места в палате, о драматических метаниях из одной больницы в другую в попытках найти отделение, доступное тем, кто нуждается в интенсивной терапии. Он подумал, сколько времени должно пройти, прежде чем администратор, который присел у постели умирающего, станет, нервно постукивая ногой, нетерпеливо кусая губы и поглядывая на часы, призывать его мысленно поскорее отдать концы.

— Кажется, она замужем. Возможно, ее муж…

— Миссис Холлингсворт — вдова.

— Конечно, я забыла. Как насчет ее лечащего врача?

— Здесь я могу вам помочь.

— Превосходно, — порадовалась сестра, записывая имя, и потянулась к телефону.

— О, еще кое-что. Мы должны осмотреть все, что было на ней, когда ее доставили сюда. Кто-нибудь из криминалистов позвонит и заберет вещи.

— Что же она наденет, когда будет выписываться?

— Тот, кто за ней придет, наверняка прихватит с собой что-нибудь.

Когда Барнаби и Трой выходили из кабинета, старшая сестра Картер уже нажимала на кнопки.

— Миссис Холлингсворт в самом конце, — бодро пояснила другая сестра через плечо. Ее мягкие туфли поскрипывали на блестящем наборном полу.

Палата, залитая солнечным светом, притихла, когда двое мужчин вошли туда. Все, кто мог сидеть, смотрели с жадным интересом, быстро сменившимся разочарованием, когда медсестра задернула яркие, цветные занавески вокруг постели Симоны.

Барнаби подвинул к кровати единственный имеющийся стул. Трой подошел поближе, кинул взгляд на неподвижную хрупкую фигурку на постели и… влюбился, мгновенно и безотчетно.

Что тут поделаешь? Так бывает. Это жизнь. Можно сказать, то самое, ради чего мы существуем. Но с сержантом Троем ничего подобного раньше не случалось.

Вместе с тем его охватила жажда обладания, о да, такая же легкая и естественная (и почти такая же частая), какую он испытывал, когда гонял по бильярдному столу цветные шары, играя в снукер, или мыл свою любимую «косси». И в простоте душевной он подумал: «Что же это такое? Неужели то самое? Воспетое в веках?» Ему в голову пришли слова из песни Бинга Кросби: «Витало это где-то рядом, когда я рядом был с тобой». Как он мог быть таким слепым?

— Миссис Холлингсворт? — Барнаби говорил очень тихо.

— Она спит, сэр. — Неожиданно для себя самого Трой бросился на защиту женщины, которая была так трогательно беспомощна сейчас.

Он не отдавал себе отчета в том, что его тон непозволительно дерзок. Просто смотрел на нее с нежностью, полный стремления уберечь. Какой маленькой она была! Ее руки покоились на покрывале, а сильно поцарапанные пальцы сжались в кулачки, как у ребенка. На висок была наложена повязка, на левой щеке синел громадный кровоподтек. Бело-золотые волосы, грубо состриженные и растрепанные, были грязными.

Гнев на ублюдка, который над ней издевался, захлестнул сержанта Троя приливной волной. Сила и накал чувства пугали, ибо ему нельзя было терять контроль над собой. Как будто кто-то напал на его Талису Лин. Он немного отступил назад и сделал несколько глубоких вдохов, отводя взгляд от женщины на больничной койке, которая как раз открывала глаза.

— Миссис Холлингсворт? — повторил Барнаби. И потом, когда она не ответила, позвал: — Симона?

— Что? — Голос был таким слабым, что Барнаби пришлось склониться, чтобы ее услышать.

— Я полицейский. Из Каустонского уголовного розыска. — Он сделал паузу и, не дождавшись отклика, продолжил: — Я понимаю, вы прошли через ужасные испытания. Но чем скорее вы сможете сделать над собой усилие и поговорить об этом, тем скорее мы доберемся до людей за них ответственных. — Снова пауза, и снова молчание. — Вы понимаете, о чем я говорю, миссис Холлингсворт?

— Да, но… Я ничего не могу вспомнить.

— Совсем ничего? Любая мелочь способна помочь. Вы помните какие-нибудь имена?

— Нет.

— Сара, например?

— Сара… — Хотя Симона повторила это имя устало, как ничего ей не говорящее, бледная кожа слегка порозовела и губы задрожали.

— А имя друга Сары? — Почувствовав сопротивление, Барнаби стал настойчивей: — Она называет его Тимом. Она обращалась к нему как-то иначе, когда вы были вместе? Возможно, использовала его настоящее имя?

— Я… я не знаю…

— Вы собирались бросить мужа и сбежать с этим человеком. — Теперь он навис над ней. — Вы наверняка что-то помните о нем.

Это было ужасно. Будто издевались над ребенком. Трой шагнул вперед, встал прямо за плечом босса, откуда мог видеть Симону, а она — его, и проговорил:

— Не надо волноваться, миссис Холлингсворт. Со временем память вернется к вам.

Он улыбнулся, удостоившись в ответ ее слабой улыбки и кислого взгляда начальника, которого перебил.

Потом кто-то пришел с запиской от старшей медсестры. Она объяснила ситуацию лечащему врачу миссис Холлингсворт. Жена доктора приедет в больницу во второй половине дня, чтобы забрать Симону. Они будут рады присмотреть за ней следующие несколько дней или дольше, если это окажется необходимым.

Барнаби поднялся на ноги, когда доставили сообщение. Трой быстро отодвинул стул, надеясь, что тем самым помешает боссу сесть снова. Однако главный инспектор уже и сам решил, что в нынешних обстоятельствах дальнейшие расспросы, похоже, бессмысленны. Теперь, когда определилось место, куда Симону поместят после больницы, он был рад отложить допрос.

Снова выйдя в оживленный коридор, Барнаби исчез в туалете для посетителей. Трой воспользовался случаем и бросился к кровати Симоны. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неловко, не зная, что сказать, но в твердой решимости развеять тревогу, вызванную настырными расспросами шефа.

В конце концов они заговорили одновременно. Симона пролепетала:

— Спасибо за…

А сержант Трой:

— Вы не должны волноваться. Он больше лает, чем кусается. Все не так страшно, как выглядит.

Ее глаза были прекрасны. Огромные, серо-зеленые, ужасно грустные. Но сейчас, без макияжа, он бы никогда не узнал новобрачную с гламурного свадебного фото. Узкое личико выглядело почти некрасивым. Однако его чувства волшебным образом остались неизменными.

— Мы понимаем, через что вам пришлось пройти, миссис Холлингсворт. Очевидно, нам придется поговорить снова, но не стоит беспокоиться. Пока вы не будете в состоянии справиться с этим, мы не станем вас мучить.

По бледным щекам Симоны потекли слезы.

С величайшим трудом Трой удержался, чтобы не взять ее маленькую ручку в свои. Он добавил:

— Мы не охотимся на тех, кто пострадал.

Трой догнал Барнаби у главного входа.

— Ты никогда не сдаешься, не так ли, Гевин?

— Что вы имеете в виду?

— Эта женщина не в том состоянии, чтобы сбылись твои тайные помыслы.

— На самом деле, сэр, никаких «тайных помыслов», как вы это называете, у меня не было. — Они направились к автостоянке. — И я сам вижу, в каком она состоянии, большое спасибо. Можно подумать, — продолжал сержант Трой, сердитым рывком открывая дверь «ровера» и забираясь в него, — что я из тех людей, которые думают только об одном.

В тот же день по просьбе старшего инспектора Барнаби в участок пришла женщина, сообщившая, что видела Симону Холлингсворт, в парике, очках и розовом жакете, в автобусе до Эйлсбери.

Свидетельница была разумной, совсем не из тех, кто хочет себя показать, и просто радовалась, что ее вклад в дело оказался полезным. Снабдив ее чашкой чая и печеньем, женщину оставили с художником. Она постаралась описать ему, насколько могла вспомнить, вид парика и дизайн солнцезащитных очков.

Через пару часов подробный набросок Симоны в парике и очках был передан полицейской пресс-службой газетам и телепрограмме «Свидетели преступления». Сознательным гражданам предлагалось связаться с полицией, если они видели эту женщину в последние две недели.

Барнаби позвонил Эвис Дженнингс и попросил поддерживать постоянную связь с полицейским участком, пока Симона будет жить в доме доктора. Он сам приедет поговорить с миссис Холлингсворт на следующий день или чуть позже. Его следует немедленно проинформировать, если покажется, что память к ней вернулась, или она соберется уйти, хотя бы и к себе домой, в «Соловушки».

Старший инспектор прочел показания людей, которые присутствовали при инциденте с фургоном. Одна женщина сказала, что Симона «как бы выкатилась» из машины. Другая видела, что ее вытолкнул мужчина, сидевший за рулем. Третий свидетель решил, что ее выбросили сильным ударом. Все согласились с тем, что никакой борьбы не было. У человека, который сидел с ней до приезда скорой помощи, сложилось впечатление, что она была без сознания еще до того, как упала на тротуар.

Все были настолько сосредоточены на Симоне, что почти не вспоминали о водителе. Но сообразительный юноша с острым зрением, приметивший, что фургон был грязно-желтым и очень ржавым, записал номера машины. При проверке оказалось, что она числится в угоне.

Пока что продолжавшийся уже второй день поиск возможных свидетелей в окрестностях Флавелл-стрит дал только один действительно интересный результат. И он, по крайней мере отчасти, подтверждал историю Сары Лоусон.

Парочка, выезжавшая на «форде фиеста» из гаража позади дома, видела мужчину, который взбегал по железной лестнице. Он вошел в номер тринадцатый через кухонную дверь, даже не постучавшись. По утверждению этих двоих, мужчина, одетый в джинсы и черную футболку, имел темные вьющиеся волосы и был не очень высок. Поскольку видели его со спины, лица описать не смогли. Двигался он как молодой. Пара предположила, что ему не больше тридцати. Все это произошло около двух тридцати во вторник одиннадцатого июня.

Супругам предъявили фотографии Сары Лоусон и Симоны Холлингсворт, но опознали они только Сару.

Она запомнилась еще полудюжине людей, в основном посетителям прачечной и покупателям мистера Пателя. Некоторые из них сошлись во мнении, что выглядела она совершенно потерянной и неприкаянной.

На следующее утро Сара Лоусон должна была предстать перед магистратским судом. На освобождение под залог она рассчитывать не могла ввиду тяжести преступления. И, разумеется, против этого возражала бы полиция.

Официально возвращенная под стражу, Сара подлежала переводу в женскую тюрьму, возможно в Холлоуэй. Барнаби воспользовался последней возможностью допросить ее на своей территории. Хотя ему уже сказали, что она все еще отказывается от пищи, он был поражен произошедшей в ней стремительной переменой.

Она лежала скорчившись, дрожа, в углу своей клетки на матрасе. Колени под подбородком, длинный подол платья натянут на ноги. Скулы и лобные кости четко обозначились, как будто хотели прорваться сквозь кожу. Она дико оглянулась на открывшуюся дверь, и на лице ее проступили стыд пополам с отчаянием.

— Мисс Лоусон, — произнес Барнаби. У него не хватило духу справиться о ее самочувствии. Старший инспектор присел на край закрытого крышкой унитаза. — Чего вы надеетесь добиться?

— Я просто хочу побыстрее покончить с этим.

— С чем?

— Со всем. С долгой болезнью, с моей жизнью.

— Вы же знаете, что вам не позволят уморить себя голодом. Отвезут в больницу и накормят, так или иначе.

— Значит, это будет позже, а не раньше. Какое это имеет значение?

— Интересно, сознаете ли вы, какому риску себя подвергаете?

— Полагаю, гораздо лучше, чем вы.

— Я имею в виду, что голодание может нанести серьезный и необратимый ущерб организму. Что, если в итоге вы все-таки не захотите расставаться с жизнью?

— Я не изменю своего решения. — Хотя она была в прострации, до краев переполненная страданием, профиль ее оставался четким, словно высеченным из камня.

Он не мог все так оставить. Бог знает почему, он чувствовал, что должен попытаться, должен переубедить ее. Увы, все, на что он оказался способен, сводило ситуацию к банальности. С его губ слетали расхожие фразы. Тот, кто ее предал, ее не стоит. В мире полно людей, и она встретит кого-нибудь другого. (Сержант Трой гордился бы им.) По крайней мере, он удержался и не сказал, что время лечит все раны.

— Вы ошибаетесь, — проронила Сара, — насчет встречи с кем-то другим. Я верю, что Платон был прав: мы лишь отчасти существуем, пока не найдем единственного человека, нашу половинку. И, только слившись с ним в единое целое, мы познаём истинное счастье.

— О боже! Я бы не рассчитывал на это. Шансов здесь, должно быть, меньше, чем в лотерее.

— И все же так звезды сошлись, что я нашла свою половину. Видите ли, инспектор, нет смысла снова искать. И как только вы познали эту полноту, быть оторванной от нее снова просто невыносимо.

Спокойная непреклонность ее слов сделала дальнейший разговор бессмысленным. Барнаби встал и направился к двери. Уже повернувшись к ней спиной, он произнес:

— Вы знаете, что Симону нашли?

Она съежилась, вздрогнула, будто ей в лицо плеснули ведро ледяной воды.

— Да, мне сказали. Она… в порядке?

— Физически — да. Но все еще не в себе. Он выбросил ее из фургона. Они вам это сказали? Ваша дражайшая лучшая половина…

— С чего… — Она смотрела на него так, словно он вдруг заговорил на иностранном языке.

— У нас есть его описание. Он был замечен на Флавелл-стрит, когда входил в квартиру по задней лестнице. Не слишком высокий, лет тридцати, темные волосы. Ну как? Похоже?

— Что… О чем вы…

Она с вызовом взглянула на Барнаби и получила в ответ такой же. И тогда Сара Лоусон начала задраивать люки, запираться на все замки.

Главному инспектору вспомнился однажды виденный фильм, костюмированная драма, героиня которого, обезумевшая, несчастная наследница большого состояния, обнаруживает вдруг, что мужчина, которого она любит, просто охотится за ее деньгами. Она мечется по большому темному викторианскому особняку, в котором живет, и запирает все двери и окна, чтобы он не мог туда попасть. В память врезался стук ставней. Хлоп, хлоп, хлоп!

Так было и сейчас.

— Да. — Когда Сара наконец заговорила, ее голос звучал очень устало. — Да, я думаю, что это вполне точное описание.

— Вы ничего не хотите рассказать, Сара? Не согласитесь хоть в чем-нибудь нам помочь? — Она выглядела жалкой до слез, но гнев Барнаби еще не угас. — Не хотите ли еще насочинять чего-нибудь?

— Нет, ничего.

Барнаби подошел к двери и крикнул дежурному офицеру, чтобы его выпустили.

На следующий день после публикации фото Симоны в парике и темных очках начали поступать сообщения от свидетелей, видевших ее. Они не были столь многочисленны и причудливы, как в самом начале расследования. То ли публика уже пресытилась всякими нелепыми россказнями про Холлингсвортов, то ли Симону надежно упрятали после того, как увезли с Флавелл-стрит. Ни одно из немногих свидетельств, поступавших от жителей Лондона и его окрестностей, не стоило времени и усилий, потраченных на разбирательства. Программа «Свидетели преступления», способная многое прояснить, ожидалась только через три дня.

Сразу после обеда Барнаби получил уведомление от Рэйнбирда и Джиллиса, самых известных похоронных агентов Каустона. К погребению Алана Холлингсворта уже все готово. Оно состоится через два дня. Служба пройдет в церкви Святого Чеда в Фосетт-Грине, а сразу после этого прах предадут земле на приходском кладбище. Цветов просят не возлагать.

Гадая, чья это просьба, Барнаби сделал отметку в ежедневнике. Последние тридцать шесть часов были настолько наполнены происшествиями и открытиями, что попытки все это осмыслить и оценить потеснили на задний план смерть Холлингсворта и бедной Бренды Брокли. Теперь внимание старшего инспектора вновь обратилось к ним.

Больше всего он был угнетен гибелью Бренды. Возможно, потому, что сознавал свое бессилие выяснить все до конца. Теперь они знали, что девушку сбила машина Холлингсворта. Предположительно, хотя не обязательно, за рулем был он сам. Но как узнаешь, что в точности произошло?

В деле об убийстве Холлингсворта у них, по крайней мере, был подозреваемый. Безликий, лживый и ложно названный Тимом. На втором допросе Сара, казалось, намекала, что ответственность лежит на нем.

Конечно, был еще Грей Паттерсон, идеально подходивший на эту роль. Мощный мотив, никакого алиби и дружба с Сарой Лоусон. В то же время полиция не располагала ни единым доказательством его присутствия в «Соловушках» в ночь смерти Холлингсворта. А в день, когда скрылась Симона, он в каустонском «Одеоне» смотрел «Золотой глаз». В-третьих, и это самое главное, даже человек с самым неудержимым воображением не назвал бы Паттерсона невысоким кудрявым брюнетом.

А именно такого полиции и предстояло найти.

Шторм двухдневной давности произвел перелом в погоде. В день похорон, хоть и теплый, она была переменчивой. Солнце то появлялось, то исчезало, налетали тучи, ветви кладбищенских вязов и тисов гнулись и шелестели на ветру.

Преподобный Брим, в белоснежном облачении поверх потертой сутаны, произнес прощальное слово. Его выразительный голос был полон скорби и искреннего участия. Именно в такие моменты он чувствовал себя на высоте.

Барнаби и Трой не были в церкви. Не присоединились они и к горстке людей у могилы. Стояли в некотором отдалении на зеленой горке — не то чтобы чужаки, скорее, призраки на пиру.

«Ибо человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями…»[73]

И кто может с этим поспорить? «Они рожают в муках прямо на могилах», как сказал поэт. По крайней мере, Барнаби думал, что поэт. А может, то была реплика из пьесы, которую ставила любительская труппа Джойс[74]. Кто бы это ни написал, он был совершенно прав. С точки зрения вечности жизнь не более чем краткий миг. Только узрел свет солнца и тотчас канул во тьму.

Хотя у ворот кладбища людей собралось немало, возле могилы стояло всего восемь человек. Эвис Дженнингс поддерживала Симону, обняв ее за худенькие плечи. Констебль Перро, пристроив шлем на сгибе локтя, вытянулся почти по стойке смирно. Бухгалтер Тэд Бёрбейдж, представлявший «Пенстемон», держался рядом с Элфридой Молфри. Она и Кабби Доулиш, взявшись за руки, печально склонили головы.

Двоих скорбящих Барнаби не знал. Догадывался, что это брат убитого и его супруга. Наверняка супруга, ибо человек с таким жестким, суровым, безрадостным лицом не мог быть настолько легкомысленным, чтобы взять с собой сожительницу. Он был в черном костюме из тусклой тяжелой ткани. Она — в полинялом платье цвета грязной воды с неровным подолом и траурной бархатной повязкой на рукаве. Выражение ее лица казалось еще более мрачным, чем у муженька. Барнаби вспомнилась присказка матери: «От такого молоко скиснет».

«…ибо прах ты, и в прах возвратишься…»[75]

— Если тебя не угробит выпивка, то налоговый инспектор прикончит наверняка, — проговорил Трой с отсутствующим видом. Его взгляд был прикован к бледному, измученному лицу вдовы. Он безотчетно дрожал и чувствовал дурноту.

— Что с тобой такое, черт возьми?

— А?

— Трясешься.

— Это от жары, шеф.

Поминальное угощение было выставлено в доме доктора. Миссис Дженнингс держалась довольно скованно. Яркие, эффектные торты и восхитительные кондитерские изделия из сливок и сахара отсутствовали. Самым изысканным блюдом на столе был многоярусный мильфей из слоеного теста с заварным кремом и свежей малиной. На старинном белом фарфоровом блюде подали половину Йоркского окорока и салат из латука и пряной зелени, только что собранной в саду. Доктор Дженнингс преступил к нарезанию мяса, но был вызван по телефону больным, после чего исчез, а его место занял викарий.

Разговор шел вполголоса, таким и остался. Может, потому, что из напитков предлагали только чай, индийский и китайский.

Симона, естественным образом оказавшаяся в фокусе всеобщего внимания, выглядела растерянной. Она сидела между родственниками мужа на бархатном кресле с удлиненным сиденьем. Нежная и прекрасная роза между двух кактусов, по мысли сержанта Троя. Больничную повязку с виска сняли, но, хотя Симона наложила тон, синяк все еще проступал сквозь него.

Миссис Дженнингс пригласила Троя и Барнаби на поминальную трапезу, но сержант чувствовал себя крайне неуютно. Не будучи ни друзьями, ни родственниками, они лишь подчеркивали мрачную подоплеку случившегося. Как мог он, никто в сущности, просто подойти и выразить соболезнования Симоне? Впервые со дня поступления на службу сержант Трой пожалел, что он полицейский.

Барнаби не смешивался с толпой. Он стоял на кухне с мисочкой салата, подкрепляясь домашней чиабаттой с кусочком мягкого сыра бри. Попутно старший инспектор разговаривал с Эвис Дженнингс, которая обнаружила, что у нее не хватает одной вилки для десерта, и рылась в ящике со столовыми приборами.

— Я так понял со слов вашего мужа, что Симоне становится лучше.

— Да, ей немного лучше. Память возвращается, но не целиком, а кусками. Джим говорит, что так часто бывает. Она узнает нас и Элфи, помнит все о деревне, но почти ничего о своем… тяжелом испытании. И неудивительно, правда? Я имею в виду, что она хочет отодвинуть тягостные воспоминания как можно дальше. Я бы тоже так делала. Ах, вот ты где! — Эвис нашла нужную вилку и потерла ее о юбку.

— Да, это вполне объяснимо.

— Я свозила ее домой за чистой одеждой и всякими мелочами. Но она не захотела остаться там.

— Как вы туда попали, миссис Дженнингс?

— Джилл Гэмбл дала нам ключ. — Она с тревогой посмотрела на Барнаби. — Надеюсь, все в порядке? Мы были там лишь несколько минут.

— И все это время вы находились рядом с миссис Холлингсворт?

— Вообще-то да. — Эвис была глубоко озадачена. — Она положила пару платьев и белье в сумку. Это ее собственные вещи, инспектор.

Барнаби, набивший рот аппетитным сыром, просто кивнул.

— Ну что ж, пора мне обратно, к моим баранам, — сказала Эвис. — Хотелось бы, чтобы эти двое шотландцев не чувствовали себя здесь такими чужаками. Не сказать чтобы они были так уж подавлены горем. Симона утверждает, что Алан не разговаривал с ними годами.

— Некоторые считают подобное поведение вполне уместным для похорон.

— Ох! — Эвис фыркнула. — На мой взгляд, эта чопорность у них в крови.

В те редкие минуты, когда Трой отводил взгляд от Симоны, он замечал, что все потихоньку перемещаются в сторону кухни. Хотя там определенно не было того, что можно назвать очередью, констебль Перро топтался возле дверного проема и проскользнул внутрь, когда оттуда выходила миссис Дженнингс. Миссис Молфри тоже потихоньку дрейфовала в этом направлении, как и Кобби Доулиш, который, двигаясь против часовой стрелки и на ходу прихлебывая из чашки прекрасный, крепкий чай, вскоре присоединился к ней с тарелкой окорока и салата.

Так получилось, что все трое пришли на кухню одновременно. Перро остался стоять, но двое других сели. Кабби пил свой чай. Элфрида, счастливая оттого, что снова оказалась тет-а-тет с главным полицейским начальником, обратила к Барнаби сияющее лицо:

— Я, конечно, не упрекаю вас, старший инспектор. Догадываюсь, как вы, должно быть, невероятно заняты. Но я была разочарована, не услышав от вас ничего по поводу моего открытия.

— Боюсь, что не понимаю вас, миссис Молфри.

— Ни звона, ни звяканья. Разве вам не… — Элфрида подняла глаза и в самый последний момент за спиной старшего инспектора узрела искаженную ужасом физиономию Колина Перро. — Вы получили мое сообщение? Я наговорила вам его на автоответчик.

— Извините, — улыбнулся Барнаби. — Боюсь, это не всегда срабатывает. Что у вас случилось, миссис Молфри?

— Как я уже говорила вам, в тот день, когда исчезла Симона, я шла по переулку с Сарой Лоусон. Она несла большую коробку. Сказала, что это банки для консервирования, которые Симона обещала ей, Сара собиралась участвовать в приходской ярмарке. Но когда мы подошли к калитке «Лавров», Сара перехватила коробку, и стало ясно, что она ужасно запыхалась. Знаете, так: уф-уф.

— Не волнуйся так, милочка! — встревожился Кабби.

— И вот что странно: не раздалось ни единого звука. И это при том, что в коробке как будто было полно стекла. Я тогда еще подумала: «Боже мой, зачем Симоне такая пропасть банок?» Думаю, она и готовить-то толком не умеет, не говоря уже о том, чтобы хлеб печь или варить джем. Не могу себе представить, чтобы она когда-нибудь закатывала фрукты или овощи. Кроме того… — Тут Элфрида бросила на Барнаби взгляд, который он сразу узнал. Таким же торжеством горели глаза Килмовски, когда кот притаскивал на коврик у двери особенно большой и сочный трупик птички. — По тому, как она держала коробку, было видно, какая та увесистая. Поверьте мне, инспектор, там было кое-что куда потяжелее, чем пустые стеклянные банки.

— Очень интересно, миссис Молфри. — Так оно и было на самом деле. Никакой коробки они не видели ни в доме, ни в садовом сарае, когда обыскивали «Лавры».

— Когда у вас должен состояться этот приходский праздник?

— Не раньше августовского понедельника, когда начинаются банковские каникулы.

— И кому Сара собиралась отдать банки?

— Никому. Предполагалось, что у нее будет собственный прилавок. Вы могли бы справиться у миссис Перро. Она снова в оргкомитете в этом году, я полагаю, Колин?

— Верно, миссис Молфри. — Перро, мысленно утирая пот облегчения со лба, благодарно улыбнулся своей спасительнице. — Я непременно спрошу, сэр, не переданы ли эти вещи кому-нибудь другому.

— Да, будьте добры, констебль. Возможно, мне следует сказать вам обоим… Хотя вы, несомненно, услышите об этом завтра в новостях… Мисс Лоусон предъявлено обвинение. Она участвовала в похищении миссис Холлингсворт с целью получения выкупа.

— О! Но это так… — Миссис Молфри не могла продолжать. Дрожащими пальцами она поправила черную шифоновую вуаль, накинутую на кудряшки. Отделанная марказитом, вуаль посверкивала под лучами солнца, проникшими сквозь кухонное окно. — Не могу поверить. Нет. Нет.

— Совершенно верно. Нет, — твердо повторил Кабби. Его ярко-синие глаза горели убежденностью. — Она слишком… какие слова тут подходят, Элфи?

— Уважает себя.

— Совершенно верно — уважает себя.

— Вы ошибаетесь, инспектор, — заявила Элфрида. — Простите, я знаю, как самонадеянно это звучит.

— Мы не задерживаем людей, не имея твердых доказательств, миссис Молфри. Кроме того, Сара Лоусон призналась.

— Но ее не волнуют деньги. Вы видели, как она живет?

— Возможно, деньги ее не волнуют. Но человека, с которым у нее была связь, они очень даже волнуют.

Это потрясло обоих. Барнаби видел, как в их головах роились предположения одно ужаснее другого. Больше никто не произнес ни слова. Несколько мгновений они сидели в растерянности, потом встали и пошли прочь. Кабби ласково поглаживал руку Элфриды.

— Перро?

— Сэр. — Констебль Перро бодро подошел к сосновому столу и опустил на него шлем.

— Я намерен оставить здесь круглосуточную охрану, с тем чтобы переместить ее в «Соловушки», если миссис Холлингсворт решит вернуться к себе.

— Думаете, она все еще в опасности?

— Возможно. В любом случае нам нужно не спускать с нее глаз. Она очень важный свидетель. Я полагаюсь на вас. — Барнаби откинулся на спинку стула. — Когда разберемся со сменами, вы сможете передохнуть.

— Никаких проблем, сэр.

— Как насчет чая? — Эвис высунула голову из-за двери.

— Я бы не отказался от еще одной чашки, — сказал Барнаби. — Но я возьму чай с собой.

В гостиной Дженнингсов расстановка сил слегка изменилась. Элфриды и Кабби уже не было. Эдвард Холлингсворт устроился у окна и углубился в разговор с бухгалтером «Пенстемона». Его жена собирала грязные тарелки и складывала стопкой на большой деревянный поднос. Трой устроился рядом с Симоной, все так же сидевшей на зеленом бархатном кресле.

Барнаби, незамеченный, наблюдал за ними обоими. Симона что-то говорила с запинкой, кусала губы, хмурилась, колебалась, снова говорила. Руки ее беспрестанно двигались. Они то касались белого израненного лба, то прижимались к груди, то приглаживали взъерошенные, отливающие серебром волосы. На ней было простое хлопковое платье в розово-белую полоску с приколотой к воротнику веточкой резеды. Под ним четко обозначалось напряженное, как струна, тело.

Трой слушал, и все его существо было охвачено нежностью. Время от времени он кивал. Иногда говорил что-то. Барнаби, как ему показалось, прочел по губам: «Я так вам сочувствую».

Он подошел к женщине возле стола, представился.

— О, я знаю, кто вы. — Каждое слово получалось округлым, твердым, обособленным, как полированная галька. У нее был сильный шотландский акцент. — Вы тратите так много времени, чтобы выяснить, кто виноват в смерти моего деверя.

— Когда вы приехали, миссис Холлингсворт?

— Вчера. Мы получили сообщение от поверенного Алана и завтра утром встретимся с ним. А после этого сразу же вернемся домой. Мой муж должен готовиться к еженедельной проповеди. — И на случай, если Барнаби не до конца осознал все высокое положение супруга, добавила: — Эдвард посвящен в сан.

«Да, — подумал старший инспектор, взглянув на бескровный профиль и ханжески поджатую нижнюю губу. — Очень на то похоже».

— Насколько я понимаю, между вашим мужем и его братом несколько лет сохранялось какое-то отчуждение.

— Нет-нет. Возможно, они общались не слишком часто, но отчуждения не было. На самом деле за последние несколько месяцев они говорили не один раз.

— Но я прав, думая, что вы не одобрили его второй брак?

— Поскольку мы не признаем развода, для нас не может быть и второго брака. — Она взяла поднос и обнажила в натянутой улыбке пожелтевшие, как могильные камни, зубы. — Думаю, Господь назвал бы это прелюбодеянием.

Вот тебе и раз! Барнаби проводил взглядом ее удаляющуюся в сторону кухни фигуру. Длинную, тонкую, прямую, как шомпол, и жесткую, как кочерга. «Черт возьми… Не хотелось бы мне рядом с нею согревать свои ноги зимней ночью».

Он направился к парочке в углу, заранее радуясь приятной перемене мизансцены.

— Как вы себя чувствуете сегодня, миссис Холлингсворт?

— О, инспектор!

Они были как две белые голубки, эти ее руки. Красота, очарование возвращались к ней. Косметики совсем немного, и нанесена она с таким искусством, что почти незаметна. И до чего же длинные и шелковистые у нее ресницы…

— Гораздо лучше, как я вижу.

— О да. Спасибо.

— Сержант, до дальнейших распоряжений здесь будет полиция. Это нужно объяснить миссис Дженнингс. Так что не окажете ли вы мне любезность? Позовите ее.

— Прямо сейчас?

— Да. Сейчас.

Ударение на втором слове нельзя было не заметить. Трой неохотно поднялся на ноги. Он улыбнулся Симоне — смесь утешения и ободрения — и отступил. К несчастью для него, миссис Дженнингс выбрала этот момент, чтобы улизнуть в сад через французское окно. Все еще тревожно оглядываясь через плечо, Трой последовал за ней.

— Эвис была так добра, — объяснила Симона, — и ее муж тоже.

— Тем не менее вы, я думаю, с нетерпением ждете возвращения домой.

— Домой?

— В «Соловушки».

— Я никогда туда не вернусь. — Ладони ее яростно вжались в колени. — Ненавижу этот дом.

— Значит, вы помните, как несчастливы были там?

— Да. — Она неуверенно посмотрела на него. — Кое-что помню особенно хорошо.

— Понимаю. Я хочу задать вам вопрос, Симона.

Ее зрачки расширились от волнения.

— Это не имеет никакого отношения… Ну, разве что косвенное. Пожалуйста, не волнуйтесь.

— Вы, должно быть, думаете, что я очень глупая.

— Нисколько. — Барнаби улыбнулся. — Вы помните, как перед самым уходом оставили коробку со стеклянными банками в патио для Сары Лоусон? Чтобы она забрала их?

— Банки? Какие банки?

— Стеклянные, с откидными крышками. Для домашнего консервирования.

— Не могу… Подождите минутку. Да. Для праздничной распродажи.

— Совершенно верно. — Он едва удержался от того, чтобы не сказать «хорошая девочка», потому что, дав правильный ответ, она обрадовалась, как ребенок.

— А теперь припомните, где вы их взяли?

— Ну, дайте подумать. — Она нахмурилась, вздохнула и снова наморщила лобик. — На этой же церковной ярмарке, должно быть. Там от каждого ждут, чтобы он что-нибудь купил. И поскольку почти все, что там выставляют на продажу, довольно нелепо, на следующий праздник это приносят снова. Одна уродливая настольная лампа появлялась на ярмарке из года в год.

— Превосходно, — одобрил старший инспектор. — С этим мы разобрались.

— Теперь все?

— Пока да.

Она расслабилась, убрала руки с колен. Но пальцы, должно быть, впивались в колени так сильно, что оставили на ткани платья отпечатки.

— Что вы имели в виду, когда сказали Гевину, что здесь будет полиция?

— Это для вашей же безопасности, миссис Холлингсворт. — «Правда же, Гевин? Мы об этом позаботимся».

— Разве еще не все кончено? — Даже под косметикой было заметно, что ее лицо побледнело. — Я имею в виду…

— Сэр, сообщение передано. — Вновь появившийся сержант Трой встал навытяжку посреди ковра, бросая вызов любому, кто захочет его потеснить.

— Хорошо. — Барнаби встал. — Уходим.

Когда они подошли к машине, которую оставили на стоянке у «Лавров», возле нее, привалившись к капоту, их поджидал Грей Паттерсон. Явно встревоженный, он двинулся им навстречу.

— Я узнал ваш «ровер», инспектор, — сказал он. — Не хотел вторгаться к Дженнингсам или приходить в церковь. Особенно при брате Алана. Я подумал, что это может выглядеть довольно двусмысленно.

— Не сомневаюсь, — кивнул Барнаби. — Учитывая ваше прошлое.

— Я пытаюсь выяснить, что происходит с Сарой. Я слышал, что ее арестовали, и пошел в участок. Но мне не позволили с ней увидеться.

— Я бы на вашем месте не беспокоился, мистер Паттерсон.

— Но я ей нужен, чтобы помочь разобраться с этой глупой ошибкой.

— Боюсь, никакой ошибки нет. — Барнаби повторил сказанное недавно Кабби и миссис Молфри, и с тем же результатом. Паттерсон был совершенно раздавлен.

— Это не может быть правдой. Сара?

— Вместе с любовником, — ввернул сержант Трой. Все еще раздраженный тем, что Симону снова запугивают, он был полон решимости выместить на ком-нибудь свою досаду. — Догадываюсь, что потому-то она вдруг и стала с вами дружить. Чтобы отвлечь внимание.

— Ерунда.

— Пока мы его не поймали, но непременно поймаем. — И Трой с улыбкой нанес последний, смертельный удар: — У них был очень страстный роман, знаете ли.

Паттерсон отвернулся и пошел к дороге, которая, по счастью, оказалась пустой. Спотыкаясь, нетвердой походкой, он побрел по травянистой обочине в сторону своего дома.

Мы все под богом ходим. Когда Барнаби слушал, как во время допросов или позже, на скамье подсудимых, преступники причитали и жаловались, будто им никогда не везло, он не слишком сочувствовал.

Хотя ему самому повезло: любящие родители, крепкий счастливый брак, умный здоровый ребенок. Он был не из тех, кто совершает возлияния богам или возносит благодарственные молитвы. Подобно большинству благополучных людей, принимал все как должное.

Но теперь, приближаясь к финальной сцене того, что в первой же книге из многих других, посвященных этому делу, будет названо «Поворот и контрповорот: тайная жизнь Алана и Симоны Холлингсворт», главный инспектор остро ощутил ту роль, которую в расследовании сыграли богини судьбы.

Конечно, Парки неизменно прядут свою пряжу. И вы очень скоро понимаете, благоволят они к вам или нет. Например, если бы кому-то не пришло в голову (а Барнаби ни на миг не поверил, будто эта светлая мысль осенила сержанта Троя) навести справки в жилищном бюро колледжа, квартира на Флавелл-стрит, скорее всего, никогда не была бы обнаружена.

И если бы Иден Ло смотрела в другую сторону в те самые секунды, что понадобились Алану Холлингсворту, чтобы поставить чашку с кофе и уйти, ниточка не потянулась бы к Хитроу.

И вот теперь самая важная нить из всех сплеталась где-то в небесном просторе. Поначалу это выглядело пустяком. Просто еще одно свидетельство. Женский голос в телефонной трубке наутро после похорон. Подлинный, классический кокни.

Барнаби подошел к параллельному аппарату и вслушался.

В то время он не мог сказать, почему именно этот звонок из всех остальных пришелся так кстати, словно именно этого он и ждал. Только через пару часов, на месте, он понял: это была путеводная нить.

Позвонившую звали Куинни Лэмберт, и жила она в Лондоне, на полуострове Айл-оф-Догз. Женщину с фотографии в таблоиде «Сан» свидетельница приметила в квартире напротив. Хотя та и не выходила из дому, миссис Лэмберт пару раз видела ее мельком. Один раз — когда незнакомка открывала дверь почтальону, другой — когда поливала цветы в ящиках на балконе.

Голос у миссис Лэмберт был старческий, и Барнаби предположил, что ее жизнь по большей части ограничена стенами квартиры. Вероятно, немалую часть времени она тратила, зорко приглядывая за соседями. Подобных старушек считали назойливыми особами, любящими совать свой нос в чужие дела, однако для полиции это был просто дар божий.

Хотя, как и все остальные, оба детектива знали, что вокруг причалов и доков Кэнэри-Уорфа разворачивается грандиозное строительство, его масштабы и великолепие их ошеломили. Величественные башни из стекла и стали, окруженные грудами щебня, сверкали в солнечных лучах. Вокруг с ревом и грохотом ползали землеройные машины, поднимая огромные тучи пыли. Новые роскошные здания, апартаменты в которых стоили сотни тысяч фунтов, выросли всего в нескольких ярдах от старых малоэтажных муниципальных зданий постройки тридцатых годов, этой обреченной на слом и заколоченной обители бедноты, отправленной в нокдаун наглыми, элитными деньгами.

Выехав из Блэкуоллского туннеля, Трой восхищенно присвистнул, и даже Барнаби был захвачен помпезным великолепием развернувшейся перед ними панорамы.

Поскольку была почти половина первого, они остановились «У Джорджа», на Вестферри-роуд, ради пинты йоркширского горького пива и нескольких превосходных сэндвичей. Пока сержант Трой развлекался метанием дротиков, Барнаби молча сидел и думал.

Отношения между ними накалялись и уже достигли точки кипения. Трой все еще злился на то, что его страстная забота о благополучии Симоны была грубо истолкована как желание перепихнуться. Кипел он также из-за последовавшей нотации о нежелательности личных отношений любого рода с фигурантами расследуемого дела.

Он понимал, что это значит. Еще как понимал. Это означало, что шеф ему не доверяет, сомневается в его способности держать рот на замке. Небось, думает, что он, Трой, легкомысленный тупица, которого любая хорошенькая куколка способна обвести вокруг своего мизинца. Спросить что вздумается и тут же получить ответ. Что это, как не чертово оскорбление?

— Значит, вы в форме, сержант?

— Да, сэр. — Трой попал в яблочко, допил свою пинту и надел черную кожаную куртку.

Квартира миссис Лэмберт располагалась в небольшом строении, принадлежавшем к жилому комплексу Пибоди-билдингз, сразу за Фермопильскими садами, — двухэтажном здании, опоясанном по кругу балконами, где местами сушилось на веревках белье. Большинство окон первого этажа здесь были забраны прутьями либо коваными решетками. Один-два человека выкупили свое жилье и привнесли в него ноту своеобразия, выкрасив кирпичную кладку в синий и оранжевый цвета и заменив двери и окна. Но в основном здешние постройки оставались однообразно серыми, неряшливыми и нуждались в капитальном ремонте.

— Не останавливайся тут. — Барнаби вспомнил, как имел неосторожность припарковаться возле многоквартирного дома, собираясь произвести арест на восьмом этаже. Его всего-то и не было десять минут, но, когда он вышел, из машины исчезли все съемные части, включая сиденья. — Вон там сойдет.

Трой аккуратно притормозил перед коротким рядом небольших, с узкими фасадами магазинчиков и вышел из машины. Старший инспектор последовал за ним, прихватив свой мобильник. Они прошагали через открытый колодец внутреннего двора, мимо вонючих коммунальных мусорных баков, выше их роста.

Взбираясь по металлической лестнице, Барнаби дивился странному порыву, заставившему его покинуть собственные владения ради выяснения того, что местный полицейский узнал бы в кратчайшие сроки.

Он видел, что миссис Лэмберт отодвинула занавеску, наблюдая за их приближением. Старая леди распахнула дверь, прежде чем Трой успел нажать кнопку звонка. Проследовав в сверкающую чистотой гостиную, настолько заставленную, что им пришлось протискиваться бочком, и отказавшись от чашки чая или кофе, Барнаби спросил, где миссис Лэмберт видела женщину в темных очках.

— Я вам покажу. — Болезненно сморщившись, она заковыляла к окну. — Прямо напротив, видите? Там, где ящики с красными пеларгониями.

— А не могли бы вы мне сказать…. Извините, — перебил себя старший инспектор. — Может быть, вам лучше присесть?

— Я постою, если позволите. А то кровь приливает к шишкам у меня на ногах. — Большие разношенные мужские шлепанцы в клетку и впрямь бугрились.

— Когда вы в последний раз видели эту женщину?

— Ох, дней пять тому или четыре.

— А если чуточку поточнее, миссис Лэмберт? — Сердце Барнаби ухнуло вниз. Пять дней назад Симона Холлингсворт уже лежала в Хиллингдонской больнице.

— Погодите-ка… Это было за день до того, как наша Элейн заехала за мной, чтобы свезти в мозольный кабинет. Они не посылают транспорт за вами, если вы можете откопать кого-нибудь с машиной. Подлые мерзавцы.

— И когда это было?

— В четверг, в Медицинском центре. Значит, ее я видела за день до того.

— В среду? — Восемь дней назад. Барнаби затаил дыхание.

— Совершенно верно.

— А вы помните, когда увидели ее впервые?

Трой не участвовал в разговоре. Внушал себе, что в этом нет смысла. Пустая трата времени. На самом деле напряженное предчувствие, какого он никогда не знал, овладевало им все сильнее.

— Если честно, не могу вспомнить, — созналась Куинни Лэмберт. — Но точно знаю, что это было после двенадцатого июня, потому что именно тогда я вернулась с отдыха в Кромере.

— Благодарю вас, — проговорил Барнаби, чувствуя, что выражение это не передает всей глубины его чувств, но так и не придумав, чем его заменить.

Им с Троем пришлось снова спуститься во двор, чтобы попасть на другую сторону. На полпути они прошли мимо девчушек, прыгающих через скакалку. Футболка одной из них привлекла внимание инспектора. На ней было написано крупными буквами: «Карнавал Кьюба-стрит».

Он остановился и замер, погруженный в свои мысли. Трой по инерции сделал несколько шагов, понял, что остался в одиночестве, и тоже притормозил. Решив, что его специально выставляют дураком, сержант не стал давать задний ход. Вместо этого он подошел к девочкам, улыбнулся и сказал:

— Привет.

Девичья стайка тут же прыснула во все стороны.

— Гевин?

— Сэр.

— У тебя есть «Лондон от „А“ до „Я“»?

— В кармане.

— Поищи там Кьюба-стрит, ладно?

Ожидая, Барнаби не мог не задаться вопросом, на что, собственно, рассчитывает. Почему слово «Кьюба» прозвенело у него в ушах, как треснувший колокол. Что, скажите бога ради, может связывать этот убогий угол с уютной и ухоженной деревушкой Фосетт-Грин? И все же, чем дольше он стоял, тем больше убеждался, что попал в надлежащее место в надлежащее время. И в силу надлежащих причин.

— Вот она. — Трой с независимым видом передал ему справочник, открытый на странице восемьдесят. — Кьюба-стрит, квадрат «2С».

Барнаби уставился на страницу. На ней Темза свивалась в полукольцо большой белой змеей, отделяя полуостров Айл-оф-Догз от Ротерхита, Дептфорда и Гринвича. Он нашел Кьюба-стрит у пирса Вест-Индских доков. Это ни о чем ему не говорило.

Сержант Трой отметил его замешательство не без доли злорадства. Он понятия не имел, чего добивается шеф, но угадал его разочарование.

Барнаби между тем продолжал разглядывать карту. И нашел! Трой тотчас же понял это, потому что на четко вылепленном лице мелькнула искра узнавания, тут же сменившаяся удивлением. Трой зло подумал, что босс похож на глупую курицу из рассказа, который он читал дочери. Несушка удрала с птичьего двора, чтобы погулять по округе, и на нее вдруг свалилось небо. Можно что угодно говорить про глупость этих птиц, но они всегда чуют, где происходит что-то важное.

— Не Кьюба, сержант. Кьюбитт.

— Что, босс?

— Кьюбитт-таун.

— Нашел.

— Ничего вам не говорит?

— Сразу и не скажешь.

— Ну, подумайте.

«Ну да, подумай об этом, Гевин. Пошевели мозгами, почему бы и нет?»

Они одолели еще один лестничный марш и двинулись по балкону. Квартира с оконными ящиками была последней в ряду. По мере приближения Барнаби замедлил шаг. Он чувствовал сильную дурноту, голова слегка кружилась. В горле застрял комок размером с мячик для пинг-понга, и все его тело налилось свинцовой тяжестью. Теперь, когда он был уже так близко, его уверенность поколебалась. Не глупо ли было питать подобные надежды из-за одного лишь совпадения топографических названий?

Потом он заметил на парапете балкона красивого полосатого кота. Вальяжно растянувшись и позевывая, тот нежился на солнышке. Старший инспектор наклонился, протянул руку и позвал:

— Нельсон!

Кот спрыгнул вниз и направился прямо к нему.

— Нельсон? — Сержант Трой уставился на животное, которое теперь вертелось у ног Барнаби, терлось о них и мурлыкало. — Вы думаете, что…

— Да, это кот Симоны. — И Барнаби громко постучал в дверь.

— Что тут творится, черт возьми?

— Я думаю, они за ним присматривают, ради Симоны.

— Но как это, кто они?

Кто-то двигался внутри. Сквозь маленькие матовые стекла они видели приближающуюся темную бесформенную фигуру. Отодвинулась щеколда, ключ повернулся в замке, звякнула цепочка и упала, стукнув по раме. Дверь медленно открылась.

Перед ними стояла женщина средних лет. Худая, чахоточной наружности, сильно накрашенная. Во рту ее дымилась тонкая сигарета. Вьющиеся волосы были покрашены хной. От нее пахло уксусом и чипсами. Одета она была в джинсовую мини-юбку и полупрозрачную нейлоновую блузку с блестящими пуговицами.

— Чем бы вы ни торговали, мне это без надобности. Включая религию. Так что проваливайте!

— Миссис Этертон?

— Кто это спрашивает? — подал голос мужчина в конце коридора. Чуть за тридцать, не слишком высокий, с темными вьющимися волосами.

— Старший инспектор Барнаби. Каустонский уголовный розыск, — ответил начальник Троя. И очень предусмотрительно придержал ногой дверь.

Одной из самых возмутительных черт господина и повелителя Троя было его нежелание разговаривать, пока он к этому не готов целиком и полностью. Другой, столь же возмутительной, была привычка указывать раздраженному оруженосцу, что, располагая той же самой информацией, какой обладал его господин и повелитель, вышеозначенный оруженосец способен был сделать собственные выводы.

Сержант Трой знал своего шефа достаточно хорошо, чтобы понять, что за этим не стояло ни тайного злорадства, ни желания показать себя, но это нисколько ему не помогало. Напротив, все только портило. Он прекрасно осознавал, что Барнаби просто его подстегивает. Пытается подтолкнуть к сравнению фактов, их осмыслению, чтобы потом их обобщить и сделать выводы.

Но всякие там умствования не были коньком Троя. Зоркий, быстрый, агрессивный и надежный, он представлял собой человека, которого хорошо иметь рядом в драке. Терпения ему явно недоставало. Когда они в конце концов вернулись в участок, сержант не смог заставить себя поднять все показания по делу Холлингсвортов, чтобы выяснить, где всплывало название Кьюбитт-таун.

Двое обитателей муниципальной квартиры за Фермопильскими садами остались в полицейском участке Ротерхита до передачи полиции Каустона для допроса. Куинни Лэмберт, смутно осознавая свою роль в том, что, как она подозревала, обернется большой драмой, еще больше укрепила свои позиции, предложив присмотреть за котом.

Покинув полицейский участок в Восточном Лондоне, Барнаби велел ехать прямо в Фосетт-Грин. И теперь сержант Трой стремительно шагал по переулку Святого Чеда к «Соловушкам». Сердце его колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Мысли прыгали, как бешеные блохи. Он почти бежал, не отдавая себе отчета в том, что заставляло его непременно добраться туда первым.

Позвонив ранее доктору Дженнингсу, они узнали, что Симона в сопровождении дежурного офицера, который сменил констебля Перро, отправилась домой, чтобы взять сменную одежду и забрать почту, если таковая имеется.

Дом стоял пустой. Брат Холлингсворта и его половина, решительно отказавшиеся провести хоть ночь под крышей «дьявольского дома греха», остановились у викария.

Теперь, шагая поросшей сорняками дорожкой к входной двери, Барнаби думал, что этот путь, черт знает почему, кажется ему гораздо более длинным, чем две недели назад, когда он проделал его впервые.

Душистый табак в итальянских терракотовых вазонах засох и погиб безвозвратно. Один из горшков растрескался, припорошив землей ступени. Чертополох и крапива заполонили палисадник, оконные стекла покрыл толстый слой пыли. Все шторы внизу были задернуты. Дом словно бы погрузился в сон. И хотя здесь убрали, еле уловимый душок несвежей пищи все еще примешивался к лимонному аромату мебельного воска.

— Добрый день, старший инспектор, — приветствовал его констебль, стоявший у открытой настежь входной двери.

— Миссис Холлингсворт в доме?

— Так точно, сэр.

Барнаби вошел первым, но едва успел шагнуть в холл, как мимо него рывком протиснулся сержант. Трой проскочил в гостиную, оттуда метнулся в столовую, потом — в кухню. Затем возвратился и встал перед Барнаби, прерывисто дыша. Казалось, он испытывает крайний физический дискомфорт, лицо его между тем выражало страстную решимость.

Наверху послышались шаги. Трой рванулся вперед, но путь ему преградили.

— Гевин, послушай меня!

— Наверху кто-то есть.

— У нас только один выход.

— Я вам не верю.

— Мне действительно очень жаль.

— Выходов всегда несколько. Вы сами говорили мне это сто лет назад.

— Не в этом случае.

— О господи…

— Ты хочешь остаться здесь? — Барнаби проговорил это еле слышно, направляясь к лестнице.

Трой покачал головой.

— Тогда молчи, ладно?

Они поднялись наверх. Трой изо всех сил старался придать лицу безучастное выражение и сохранить хоть какую-то власть над эмоциями. Его словно бы пропускали через мясорубку. Сердце сжал гигантский кулак. «Разрази меня гром, — думал он, — если это не любовь».

Дверь в хозяйскую спальню была отворена, и с площадки открывался вид на всю комнату. Барнаби предостерегающе коснулся руки Троя. В этом не было нужды, ибо Трой при всем желании не мог произнести ни слова. Он лишился дара речи.

Перед высоким, до полу, зеркалом стояла незнакомая женщина, хотя оба прекрасно знали, кто это такая. Счастливо завороженная собственным отражением, она не замечала их присутствия.

Платье тяжелого черного бархата с оголенной спиной и почти обнаженной грудью обтягивало ее как перчатка. Чуть покачиваясь на рискованно высоких каблуках изящных сандалет, она грациозно поворачивалась и в упоении разглядывала себя.

Платинового оттенка парик облаком искусно взбитых кудрей обрамлял лицо с продуманной небрежностью. Локоны спускались до плеч. На шее, запястьях, ушах и пальцах искрились ослепительные созвездия драгоценных камней.

Лицо было прекрасно, но лишено души. Потрясающий образец косметической алхимии. Оттенок слоновой кости плавно перетекал в персиковый тон, а на искусно выделенных скулах кожа светилась нежным кораллом. Артистически размытые тени на веках делали глаза огромными и сияющими, хотя не смягчали их жесткого блеска. Круто завитые накладные ресницы были длинны, черны и пушисты.

Наиболее разительную трансформацию претерпели губы. Естественный, скудный абрис был искусно скрыт, и теперь на месте узкого рта расцвел другой — пунцовый и жадный, пухлый и чувственный.

Она полуобернулась, замерла, любуясь своим отражением, поправила бриллиантовое колье, затем сняла со спинки стула длинное манто из голубой лисы, накинула его на плечи и в этот момент увидела их…

Симона не повернулась к ним. Она застыла, глядя в зеркало на непрошеных гостей. Барнаби наблюдал, как с поразительной быстротой она просчитывает варианты: покаяться, объяснить, уклониться от разговора, уйти молча? Это было все равно как следить за работой «однорукого бандита», выстраивающего в линию игровые символы. Клик, клик, клик. Лимон за лимоном.

— Добрый день, миссис Холлингсворт.

— Что? А, привет…

«Теперь ей не отвертеться, — с легкой долей удовлетворения и нешуточным гневом подумал Барнаби. — Не спрятаться снова за образом робкой, печальной и беспомощной малышки, с которой мир обошелся до ужаса жестоко».

— Я зашла, чтобы забрать кое-что из одежды.

— Я вижу, — сказал Барнаби, окидывая неторопливым взглядом кровать, устланную бумажными купюрами.

Там же лежали платья, белье, туфли. Рядом ожидали своего часа несколько чемоданов из натуральной кожи с откинутыми крышками.

— Надеюсь, вы не собираетесь нас покинуть?

Симона пропустила его замечание мимо ушей. Розовый кончик языка облизнул и без того влажно блестевшие губы. Глядя на сержанта Троя, она попыталась изобразить обольстительную улыбку. Пунцовая верхняя губа приподнялась, обнажив острые белые резцы, но нервное напряжение, видимо, помешало ей, и улыбка застыла, превратившись в оскал:

— Привет, Гевин.

Трой молча развернулся и вышел на лестничную площадку. Замер, навалившись на перила. Его мутило, он чувствовал себя преданным и несчастным. Его сердце, полное неутоленной жажды, как будто пронзили отравленной стрелой.

Из спальни донесся голос Барнаби, но слов сержант не различал. Казалось, звуки долетают издалека и до него доходит лишь смутное эхо. Впервые в жизни он со страхом подумал, что вот-вот хлопнется в обморок.

— Симона Холлингсворт, — произнес старший инспектор, — я задерживаю вас по подозрению в убийстве вашего мужа Алана Холлингсворта. Вы имеете право хранить молчание…

Его поймали на слове. После задержания прошло два часа, и все это время Симона хранила молчание, исключая телефонный звонок юристу «Пенстемона» Джилл Гэмбл, которая сказала, что сможет приехать в участок только после семи вечера.

В ожидании адвоката Барнаби созвал внеочередную летучку, на которой присутствовали, как и следовало ожидать (ведь о ней было объявлено за тридцать минут до начала), только те члены команды, которые в это время находились в участке.

Одри Брирли была на месте, а Гевин Трой — нет. Отпросился в последний момент, и на сей раз Барнаби счел это обоснованным. Сержант был на грани срыва, но скорее умер бы, чем позволил себе пустить слезу при публике. Он обратил острие своей боли против себя и, подобно побежденному воину, упал грудью на воткнутый в землю клинок в яростной попытке убить недавно зародившееся чувство. Раненый и обманутый в лучших побуждениях, Трой ни на что не годился, и старший инспектор отослал его домой.

Люди Барнаби рассеялись по комнате, открывая банки с газировкой и занимая очередь к чайнику, чтобы заварить кофе в фильтр-пакетах. Кто-то шелестел обертками конфет и печенья, другие хрустели чипсами. Телефонные линии перевели на соседнее помещение и отрядили туда гражданских телефонисток для приема срочных сообщений. Все приготовились вникать в новые обстоятельства дела.

До сих пор старший инспектор информировал их лишь о важнейших событиях последних нескольких часов. Все знали, что Симона Холлингсворт арестована, и знали почему. Теперь их занимали всяческие детали, все неприглядные подробности.

Каждому было ясно, что, пока обвиняемая помалкивает, Барнаби может представить собравшимся лишь предположительную реконструкцию событий, а не совокупность реальных фактов. Однако старшему инспектору не терпелось прямо сейчас распутать хитрую сеть, в которую их всех завлекли.

Как и его дочь, он тяготел к цирковым эффектам. Барабаны выбивают тревожную дробь, и вот оно! «А сейчас, леди и джентльмены, у вас на глазах… Прямо у вас на глазах…»

«Но с чего же начать?» — подумал Барнаби, перебирая свои заметки. Ни одно преступление не возникает на пустом месте, а это, по его ощущениям, зрело давно. Может, с самой свадьбы, а возможно, с того самого момента, как паучиха положила глаз на аппетитную, жирную муху.

— Итак, старший инспектор, что заставило вас ее заподозрить? — закинул пробный шар сержант Берилл.

— Не было какой-то одной зацепки. Скорее, совокупность деталей, обрывков информации, разговоров, которые до поры до времени ничего не значили, но, собранные вместе, приобрели новый смысл.

«Может, с этого и стоит начать? С деревни Фосетт-Грин и ее мнения о второй жене Алана Холлингсворта?»

— Поначалу необычным мне показалось вот что: с кем бы я ни говорил, все отзывались о Симоне одинаково. Вещь довольно странная. Обычно, спрашивая мнения шести разных людей, ты получаешь шесть разных ответов. А тут звучали одни и те же слова. Миссис Холлингсворт находили рассеянной, одинокой, ребячливой и не слишком умной. Легко всем пресыщается и тем не менее остается послушной и любящей женой, несмотря на жестокое обращение с ней супруга.

— Мы не знаем точно насчет жестокого обращения. Только со слов врача, — строптиво заметила Одри.

— Я еще к этому подойду. Сейчас хочу подчеркнуть следующее: в отличие от всех нас, подстраивающих свое поведение под обстоятельства и компанию, Симона везде показывала одно и то же. О чем это говорит?

— Она играла роль? — нерешительно предположил юный констебль Беллинг, крутя свои пышные усы.

— Вот именно. Скука, я думаю, была не наигранной. Но во всем остальном она играла. Подстерегала удобный момент. Она вышла замуж ради денег и, как стало ясно при самом беглом осмотре спальни и гардероба, успела освоить их в довольно крупных размерах. Но хотя на первый взгляд и кажется, будто это история о деньгах, на самом деле она еще и о любви.

— О любви?! — Сержант Берилл недоверчиво закатил глаза. — Сдается мне, она выжала муженька досуха, а потом укокошила.

— Не про Алана речь. Его она не любила. Я имею в виду ее первого мужа. — Пролистав свои заметки, Барнаби нашел то место, где говорилось о мужчине из Кьюбитт-тауна. — Вот оно: «По слухам, жена Джимми была без ума от него, а он — от нее. И оба помешаны на деньгах, только он — больше». Но Этертон, по словам очевидцев, узрел на горизонте кое-что получше и смылся.

— И вы заключили, что она по его примеру нашла себе кое-кого получше, — поспешил заметить инспектор в штатском Алан Льюис.

— И спланировала собственное похищение? — усомнился Беллинг.

— С его помощью. Думаю, на самом деле они никогда не теряли связи.

— Погодите, сэр, — подала голос Одри, — тут я не могу с вами согласиться. — Одобрительный гул аудитории свидетельствовал о том, что многие ее поддерживают. — Наверняка все подстроила Сара Лоусон на пару с этим типом, которого мы все называем Тимом.

— Верно!

— Лоусон ведь призналась!

— А квартира?! Это она сняла квартиру, где держали Симону.

— И камеру нашли в ее коттедже!

— Вы же сами говорили, что она узнала фотографии.

— К тому же Симона влюбилась в ее дружка. С этого все и началось!

— Все, что вы говорите, — за исключением последнего — правда, — внес свой вклад Барнаби.

— Тогда я не понимаю, к чему вы ведете, босс, — сказала Одри, возвращаясь к началу обсуждения. — Либо все устроила Лоусон со своим бойфрендом, либо план принадлежал Симоне и ее бывшему. Не могли же они закрутить дело вчетвером?

— Как раз так и произошло. Только их было всего трое. — Он подождал, пока стихнут возгласы недоумения, и продолжил: — И только двое из них знали, что в действительности происходит. Я уже говорил, что это история о любви. Любви Джимми Этертона и его жены. Но подозреваю, что она не идет ни в какое сравнение со страстью Сары Лоусон. К сожалению, я не задержал Сару вовремя, и в ее распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы сочинить альтернативный сценарий. Она придумала его, чтобы защитить женщину, которая ее подло предала, и, несомненно, будет держаться своей истории до конца. Потому, что ей стало нечего терять и незачем жить.

— Вы хотите сказать, — предположил инспектор Льюис, — что никакого Тима не существует вовсе?

— Совершенно верно.

— И когда вы это обнаружили?

— Во время последней беседы с Лоусон. Я сказал, что ее друга видели, когда он поднимался по задней лестнице в квартиру на Флевелл-стрит. На лице ее изобразилось полное недоумение. Она явно не понимала, о чем или, вернее, о ком я говорю. — Барнаби заново прокрутил в голове всю сцену, какой ее запомнил. Ясно представил себе тот момент, когда Сара поняла наконец, как жестоко ее обманули. Но даже теперь, когда нож вошел в сердце, она постаралась защитить женщину, которую любила.

— Зачем ей потребовалось выдумывать какого-то Тима?

— Поначалу в этом не было необходимости. Убедить Холлингсворта, что его жену похитили, не стоило особых усилий. Упрятать Симону, сделать фотографии, отослать их по почте — без проблем. Но вот когда мы нарыли — в буквальном смысле — эти снимки, вся схема стала трещать по швам. А когда отыскали съемную квартиру на Флевелл-стрит, Сара запаниковала. Не то чтобы она испугалась за себя. Как нам известно, вечер пятницы после похищения и почти все выходные она провела в Фосетт-Грине, так что не могла быть в ответе за то, что случилось.

— Выходит… это был Этертон? — спросил констебль Беллинг.

— Да нет же, — в некотором раздражении ответил Барнаби. — Неужели вы еще не поняли? Не было никакого похищения. Снимки — фальшивка.

— Фальшивка?

— Они выглядели чертовски убедительно, сэр. Как работа профессионала.

— В самую точку, Беллинг. Когда я беседовал с Эвис Дженнингс, она кое-что рассказала мне о жизни Симоны до брака с Аланом. Чем та занималась, где крутилась. — Барнаби снова пошелестел листочками и прочел вслух: — «В цветочном магазине, например. После окончила курсы косметологов, еще работала какое-то время на телевидении и кассиром в клубе». У меня недостало ума связать между собой курсы косметологов и работу на телевидении. Я решил, что она трудилась где-нибудь в офисе.

— Никто из нас не обратил на это внимания, — сказала Одри. Временами в ней просыпался материнский инстинкт, заставляя вставать на защиту шефа. — Все читали протокол допроса.

— Эту связь установили, начальник?

— Пока что нет. Ждем информации от телекомпаний.

— Очень возможно, что вы правы, шеф. Я смотрела последний выпуск «Несчастного случая». Боже мой, как они все это снимают! Море крови во весь экран.

— Наверное, из-за этого она и не объявлялась так долго.

— Вот именно. Не могла же она быстренько смыть грим и появиться как ни в чем не бывало? Предполагается, что нужно время, чтобы зажили ссадины и сошли синяки.

— А если подумать, зачем вообще было так рисковать и возвращаться, начальник? — спросил констебль Беллинг. — Колье при ней, кольцо тоже. И выкуп.

— Как вдова Холлингсворта, она надеялась унаследовать все. Коттедж «Соловушки», да и фирма «Пенстемон» — солидный куш.

— И ради него она убила мужа?

— Полагаю, да, хотя не сомневаюсь, на допросах прозвучат другие версии.

— При условии, если она решит не играть в молчанку.

— Да. — Барнаби старался не рассматривать эту возможность. При всей краткости знакомство с истинной миссис Холлингсворт дало ему почувствовать, что у нее стальной хребет, каменное сердце, а воля не уступает твердостью его собственной. — Как именно она заставила мужа выпить смертельную дозу, мы пока не знаем. Однако нам точно известно, что галоперидол у нее имелся. Она дважды посетила врача и мастерски разыграла перед ним нервный срыв, предъявив для пущей убедительности синяки и ссадины. Правда, когда доктор пожелал осмотреть их поближе, она, по его словам, «отшатнулась». Он дважды выписывал ей галоперидол, но на третий раз отказал в рецепте. Опасался, как бы она не покончила с собой.

— Молодец дамочка! — невнятно провозгласил из задних рядов малый, набивший рот палочками «твикс».

— Любому, кто с ней не встречался, легкость, с которой она манипулирует людьми, может показаться просто невероятной, — продолжал Барнаби. — Могу лишь сказать, что за все годы службы не встречал никого, кто делал бы это лучше нее.

Тут старший инспектор остановился и привычно взглянул на циферблат своих наручных часов. Ровно шесть тридцать. Пора заканчивать. Пора ополоснуть лицо водой и выпить чашку чая. Потом четверть часа тихо посидеть в кабинете, собираясь с мыслями, потому что следующая встреча потребует крайнего напряжения сил и осторожности. И это еще мягко сказано.

Сопровождаемый сержантом Бериллом, старший инспектор Барнаби вошел в то самое помещение наверху, где совсем недавно допрашивал Сару Лоусон. Четкого плана у него на сей раз не было. Не имелось и козырей в рукаве. Ни заранее заготовленных коварных фраз, ни остроумных реплик. Он решил определиться с тактикой по ходу допроса.

При появлении полицейских Симона и Джилл Гэмбл, которые беседовали между собой, замолчали, однако у Барнаби сложилось впечатление, что они только что о чем-то спорили.

Симона выглядела спокойной и собранной. Вероятно, она решила сгладить несхожесть между вызывающим великолепием последнего появления на публике и непритязательной скромностью предыдущего образа — женщина вамп против сельской молочницы. А потому сейчас на миссис Холлингсворт было простое, серого шелка платье-рубашка, гладкие серебряные треугольники серег в ушах и массивные коралловые браслеты на запястьях. Продуманная косметика создавала иллюзию естественного сияния, а духи она выбрала легкие, цветочные. Барнаби вздохнул с облегчением, поняв, что это не «Джой».

Он обменялся рукопожатием с Джилл Гэмбл, которую знал давно. Сержант Берилл включил магнитофон на запись, и допрос начался. Первой вступила Джилл:

— Должна сказать сразу, старший инспектор, что моя клиентка не согласна с выдвинутым против нее обвинением. Однако она не отрицает, что находилась в коттедже «Соловушки» в ночь смерти ее мужа, и готова искренне отвечать на все вопросы, которые вы пожелаете задать ей относительно всех обстоятельств дела.

— Звучит многообещающе, — оценил Барнаби. — Итак, миссис Холлингсворт…

— Ах, инспектор! — воскликнула Симона и вся подалась вперед, сцепив маленькие ручки. — Сказать не могу, как я счастлива, что все это теперь позади. Наконец-то!

— Уверен, что мы все…

— Вы не представляете, как я была несчастна. Дошла до того, что стала копить таблетки, которые мне прописал доктор. — Тут она с беспокойством посмотрела на Джилл, которая ободряюще кивнула. — Я чувствовала, что лучше мне умереть, чем жить так, как я жила. Я умоляла Алана отпустить меня. Я бы вернулась в Лондон и попробовала начать с чистого листа. Но он сказал, что не отпустит меня никогда. А если я убегу — отыщет меня, где бы я ни скрывалась, и… и убьет.

— И потому вы решили его опередить? — Эта была фраза во вкусе Троя, что и отразилось на голосе Барнаби, который прозвучал жестче обычного.

— Все было совсем не так. И если вы имеете в виду, что я все рассчитала заранее…

— Распотрошить тридцать капсул, избавиться от оболочек, развести порошок в стакане с виски и вынудить человека выпить эту чертову смесь… Если тут не усматривается холодный расчет, то что же еще?

— Вы не понимаете…

— Так объясните мне.

— Это нелегко. — Симона достала из сумочки крошечный шелковый платочек, деликатно промокнула глаза, заткнула платок за браслет и тяжело вздохнула. А затем сказала нечто настолько дикое, что Барнаби подумал, не ослышался ли он: — Я не хочу, чтобы у Сары возникли неприятности.

— Как вам известно, мисс Лоусон уже арестована и ей предъявлено обвинение, — произнес инспектор, когда к нему вернулась способность дышать. — Она также полностью признала свое участие в тайном сговоре. А теперь расскажите мне о ваших отношениях.

— Ну хорошо, — начала Симона, поудобнее устраиваясь на стуле и складывая руки на коленях. — Все началось вскоре после того, как я обосновалась в Фосетт-Грине. Она стала приглашать меня на чашечку кофе. Мне было очень одиноко, и я приходила. Но это оказалось не очень интересно, даже тяготило, честно сказать. Все эти разговоры про музыку, живопись и всякое такое. Все эти книжки с картинками и попытки как-то меня заинтересовать… Вскоре она взяла привычку обнимать меня за плечи, прижиматься ко мне и всякое такое. Она захотела меня нарисовать, и я согласилась. Но это была такая тоска — просто сидеть, не шевелясь, уставившись в одну точку.

— Какого характера были эти рисунки? — уточнил сержант Берилл.

— Я не раздевалась, если вы это имеете в виду.

— Коль скоро вы относились к мисс Лоусон так, как сейчас описываете, — вступил Барнаби, — зачем, скажите на милость, решили посещать ее занятия?

— Она без конца твердила про то, как искусство меняет жизнь человека. Разумеется, я в это не верила. А потом решила: отчего бы не попробовать? Смогу хоть ненадолго выбираться из сонной дыры, видеть новые лица… Но поездки с ней на машине меня напрягали. Правда, она ничего такого со мной не делала, но без конца жужжала насчет женской дружбы, насчет того, что мы в каком-то смысле сестры по духу и складу ума. Я-то про себя думала: «Нет уж, спасибо, никому я не сестра». Ну а после третьей или четвертой поездки все пошло всерьез.

Тут Симона сделала паузу, выпила глоточек воды и несколько минут не произносила ни слова. Барнаби прекрасно понял, что пауза эта далеко не последняя. Хотя у Симоны имелось достаточно времени, чтобы продумать сюжет и найти по ходу дела все нужные эмоции, рассказывать вслух всю эту историю оказалось довольно сложно.

— На обратном пути Сара свернула в глухой переулок возле Хеллионз-Вичвуда. Мне стало не по себе. Я уж было подумала, что она начнет приставать, и сидела сама не своя. Но ничего подобного, все было спокойно. Она сказала, что любит меня больше жизни и хочет, чтобы я бросила Алана и жила с ней. Я обалдела. Она стала уверять, что никогда не будет ни к чему меня принуждать. Слышали мы такие песни! — Симона издала хриплый смешок. — Еще сказала, что продаст свой коттедж и купит дом там, где я захочу. Я ответила, что люблю Лондон, а на деньги от продажи этой ее развалюхи можно купить разве что квартирку с одной спальней где-нибудь в районе Уолтемстоу. Она сказала, что у нее есть небольшие сбережения и что можно выручить еще немного, если продать кое-какие вещи, доставшиеся от родителей. Все это выглядело жалко, сказать вам правду.

«Услышишь от тебя правду, как бы не так!» — подумалось Барнаби.

— Значит, после этого вы перестали посещать занятия? — спросил сержант Берилл.

Симона молчала. Чувствовалось, что она в некотором замешательстве.

— Наверное, это довольно трудно, миссис Холлингсворт, — проговорил Барнаби.

— Что именно?

— Трудно припомнить, что было дальше.

— Не понимаю, почему вы так саркастичны. — Ее розовая нижняя губка слегка задрожала.

— Хотите, я освежу вашу память?

— Не указывайте моей клиентке, что и как ей следует говорить, — с легким раздражением заметила Джилл. — Вы, вероятно, забыли, что она делает все возможное для помощи следствию.

Сержант Берилл перекинул мостик через возникшую ледяную паузу, повторив свой предыдущий вопрос.

— Правильно, перестала, — в конце концов произнесла Симона. — Алан обнаружил, что я езжу на занятия. Он был очень ревнив и иногда… иногда мог ударить, поэтому мне пришлось это сделать.

— И он был так признателен, что купил вам бриллиантовое колье стоимостью в четверть миллиона, — не удержался Барнаби.

— Алан любил делать подарки. Пожалуй, это первое, что мне в нем понравилось.

Оба детектива дружно расхохотались, а она, поглядев на них с недоумением, что-то прошептала своему адвокату.

Джилл Гэмбл укоризненно покачала головой, а вслух сказала:

— Все в порядке. Вы все делаете правильно, Симона.

— Вам известно, на что он пошел ради этих денег? — спросил Барнаби.

— Смутно. Где я и где бизнес? — Симона беспомощно повела точеными плечиками и легонько вздохнула, наморщив прелестный лобик, как неразумное дитя.

— Как думаете, что толкнуло его на такой отчаянный шаг?

— Боже правый, откуда мне знать?

— Я полагаю, что в вашем браке Алан не был ни притеснителем, ни насильником. Скорее, наоборот: доминирующая роль принадлежала вам, миссис Холлингсворт. Вы пригрозили Алану — думаю, не в первый раз, — что бросите его, если он не купит то, чего вам хочется.

Симона вся сжалась, отчего стала выглядеть совсем уж беспомощной. Она молчала, но ответ легко читался в ее великолепно подрисованных глазах: «А ты докажи!»

И конечно, доказать Барнаби ничего не мог.

— Так план вашего побега созрел как раз после того неприятного эпизода?

— Верно. Сара этого так не оставила. Она несколько раз навещала меня в «Соловушках». Жестокость Алана ее просто бесила. Она была готова сама с ним разобраться.

— Неловкая ситуация, — прокомментировал сержант Берилл.

— Однажды она появилась с планом похищения. Ей было известно, что я работала гримером на телевидении. Я рассказывала, как гримировала актеров, исполнявших роли жертв аварии или умерших, и всякое такое. План, вообще-то, был очень простой. Я исчезну, мы сфабрикуем фотографии, заберем деньги — и вуаля!

— А потом? — спросил Барнаби.

— Что, простите?

— Вы дали ей понять, что готовы строить новую счастливую жизнь вместе?

— Нет. Я сказала, что там будет видно.

— Умно, ничего не скажешь.

— И еще я сказала, что не могу бросить на произвол моего дорогого Нельсона. Мы договорились, что я посажу его в коробку, оставлю в патио, а она придет и заберет кота. Я положила ему в еду на завтрак таблетку, из тех, что мне дал доктор Дженнингс, чтобы он не шумел, бедная моя крошечка!

— Во вторник вы утверждали, что в коробке были стеклянные банки.

— Вы же понимаете, инспектор, что во вторник я была в очень плохом состоянии.

— Итак, в день исчезновения вас увез автобус, а Сара унесла кота.

— Да. И в перерыве между занятиями она привезла его в эту блошиную нору, которую сняла. Я заранее дала ей список вещей, которые она должна купить: грим, журналы, еду для меня и Нельсона, кювету, где он мог справлять свои дела. Затем она укатила обратно в Фосетт-Грин и постаралась, чтобы ее там увидело как можно больше людей. Что-то вроде алиби, пока меня тут вроде как держат. А вечером она опять заскочила ко мне, чтобы забрать письма и отнести их на почту.

— Тут у вас неточности со временем, миссис Холлингсворт, — заметил Барнаби. Поймав ее наконец на лжи, впервые с начала допроса, он испытал некоторое удовлетворение. — В «Пенстемоне» нам сообщили, что в день исчезновения вы звонили мужу на работу в пять пятнадцать. Каким образом вы могли ему звонить, если в это время уже укрылись на Флевелл-стрит?

Симона ни секунды не колебалась:

— Сара купила мне прелестный маленький мобильник. Видите ли, нам нужен был телефон, чтобы диктовать условия передачи выкупа. Хотя тот первый звонок Алану — целиком моя идея. Я решила, что это положит эффектное начало.

Барнаби вспомнилось пьяное отчаяние ее мужа, красочно описанное констеблем Перро.

— Так оно и было на самом деле.

— Вообще все так бешено закрутилось! Сара звонила ему с угрозами, меняя голос, понятное дело, а я вставала подальше и вскрикивала: «Не бейте меня!» — на заднем фоне. — В ее изложении все это выглядело как забавный, хоть и злой розыгрыш. Когда же никто не оценил спектакля, не говоря уже о том, чтобы восхититься ее находчивостью, Симона снова насупилась, на сей раз явно от обиды.

И тут Барнаби пришло в голову, что несокрушимую стену ее самоуверенности можно пробить с помощью лести.

— Должен признаться, весь ваш план был продуман до мелочей.

— Не стану возражать. — Тень наивной обиды сразу исчезла.

— Особенно сцена в Хитроу.

— Ой, это было потрясающе! — На миг ему показалось, что она сейчас захлопает в ладоши. — Сара пришла в понедельник в четыре часа и притащила всякие старые одежки. Она их подобрала на благотворительной распродаже. Я ее загримировала под старуху. Получилось просто гениально, уж не сочтите за хвастовство. И в половине седьмого она ушла.

— О том, как все происходило, когда она приехала в Хитроу, мы знаем.

— Правда? — Она искренне удивилась и несколько встревожилась.

— Как я понял, перед тем как забрать из камеры хранения чемоданчик вашего мужа, она переоделась в собственную одежду?

— Ну да. Принесла ее в сетке. Вместе с кремом для снятия грима.

До чего же простым кажется трюк, когда тебе его объяснили! Барнаби почувствовал себя зрителем, которого фокусник провел за кулисы и показал фальшивые перегородки, кривые зеркала и скрытые люки. Но сам финал? Он был еще впереди.

— А что в это время делали вы?

— Вот дальше был сплошной ужас, — начала Симона.

— Подходим, значит, к самому скверному, не правда ли, миссис Холлингсворт? — съязвил сержант Берилл.

Барнаби не удержался от ухмылки, а Джилл Гэмбл раздраженно кашлянула.

— Сара — очень властная женщина, — продолжала Симона. — Весь план придумала она, и всем руководила тоже она. Я была просто пешкой в ее игре. И тут мне пришло в голову: «Что, если она получит деньги и решит не возвращаться за мной? А я останусь ни с чем?»

— Учитывая ее чувства к вам, она наверняка вернулась бы, — заметил Барнаби. С каждой минутой ему становилось все труднее сдерживать свое негодование от того, как бесстыдно Симона искажает правду.

— Чувства?! Они есть ровно до тех пор, пока человек не получает желаемого. А после — только ты его и видела!

— И вы решили проследить за ней.

— Ну да. В квартире я нашла ее шарф, закрыла им лицо…

— А это еще зачем? — спросил сержант Берилл.

— Зачем, зачем?! Затем, что я была в гриме, как бы избитая.

— Так почему вы не стерли его сразу?

— Не успела.

— Последняя серия снимков сделана в субботу, а передача денег состоялась в понедельник. По-моему, времени на снятие грима у вас было предостаточно, — парировал Барнаби.

Симона молча уставилась на него. Прелестное лицо ничего не выражало, словно она спала. Мерцающие зеленоватые глаза широко распахнулись, отражая все увиденное, как озерца жидкого света. А за ними, знал Барнаби, изворотливый мозг лихорадочно просчитывал варианты.

— Наложение сложного грима, который я себе сделала, требует много времени и сил. На это нужно часа три, а то и больше. Нам предстояло снять еще одну, последнюю серию фотографий, и мне не хотелось все начинать заново.

— Вы намеревались потребовать еще денег?

— Нет-нет! — постаралась она уничтожить эту мысль в зародыше. — Но Сара была уверена — и думаю, она была права, — что Алан ни за что не сдастся и будет меня разыскивать, пока не уверится, что я умерла. Когда его бросила первая жена, он сделал ее жизнь невыносимой настолько, что ей пришлось припугнуть его полицией. Он не унимался, пока она снова не вышла замуж. Так что мне предстояло стать трупом. Скорее всего, с перерезанным горлом. Ножевые ранения мне всегда удавались…

Всего каких-то пять секунд ушло у нее на сочинение весьма убедительного ответа, основанного на точном анализе характера покойного супруга. И хотя Барнаби догадывался об истинной причине, побудившей Симону оставить грим на лице, его уверенность слегка пошатнулась. Не то чтобы он хоть на мгновение усомнился в ее вине, нет. Скорее, в своей способности вытащить эту вину на свет божий перед судом присяжных, подтвердить ее неопровержимыми уликами. И доказать.

— Так что я вызвала такси и поехала в аэропорт. Я понятия не имела, где припаркуется Сара. Зато точно знала, где искать Алана, потому что место было обговорено в инструкциях, которые он получил. Поэтому я решила отследить его, когда он приедет с деньгами, дождаться его отъезда, а после найти Сару и устроить ей приятный сюрприз, — оживленной пташкой щебетала Симона. — Но дальше все пошло наперекосяк.

Здесь Барнаби остановил ее. Отчасти потому, что допрос длился больше часа и пора было менять пленку. Отчасти оттого, что он стал терять контроль над ситуацией и захотел его вернуть.

Он распорядился, чтобы из столовой принесли холодные напитки и сэндвичи. Симона неохотно отпила пару глотков жидкого лаймового чая и сказала, что не в состоянии проглотить ни крошки. Мужчины возражать не стали и немедленно уничтожили все съестное.

Женщины отправились в туалет, а сержант Берилл вышел на воздух выкурить сигарету. Барнаби остался наедине со своими мыслями, довольно-таки неуютными. Ему пока что не удалось не то чтобы пробить брешь, но даже оставить легкую царапину на скользкой, но весьма убедительной версии Симоны, выставляющей себя жертвой насилия и чудовищной несправедливости.

Почувствовав внезапно, что от долгого сидения все тело у него затекло и одеревенело, он поднялся и стал прохаживаться по кабинету. Разминал плечи, поводил головой, чтобы расслабить мышцы шеи. Ему требовался глоток свежего, холодного воздуха, чтобы взбодрить вялые мозги, но он знал, что снаружи воздух теплый и влажный. Давящая тишина кабинета угнетала. Даже магнитофон с шипящей пленкой не составлял ему компанию. Нужно было все-таки выйти вместе с Бериллом.

По возвращении Симона продолжила рассказ с того самого места, где остановилась. Такси высадило ее на временной стоянке внизу, она на лифте поднялась на самый верх и прошла в дальний конец парковки. Буквально через десять минут появилась «ауди», и Симона едва успела спрятаться за «лендровером». Алан кое-как припарковался, выскочил, хлопнув дверью, из машины и умчался, даже не заперев ее.

— И слава богу, потому что… Как вы думаете, кто заехал в эту минуту на парковку? Ни за что не догадаетесь. Эта страшная девица из «Лиственниц». Она выскочила из своего «мини», пригнулась и за машинами стала пробираться вдоль стены. Я едва успела впрыгнуть в «ауди», свернуться на заднем сиденье и укрыться пледом на случай, если она заглянет в окна. Я подождала… ну, не знаю, минут десять — пятнадцать и уже собиралась потихоньку вылезти, но тут как раз вернулся Алан!

— Ах ты, боже мой! — воскликнул сержант Берилл.

— И потом раздался крик, совсем близко. А когда Алан уже завел мотор, кто-то рванул дверь со стороны пассажирского сиденья и попытался влезть в машину. Видеть я ничего не могла, как вы понимаете, но все слышала. Женщина кричала: «Вы больны. Позвольте мне вам помочь!» Он велел ей убираться и, как мне показалось, вроде бы ее оттолкнул. Затем машина тронулась, но я слышала, как она умоляла его остановиться. Похоже, она цеплялась за ручку. Или дверцей ей защемило платье? Послышался ужасный звук удара. Она вскрикнула. Алан остановил машину. Я слышала, как он выругался. Затем вышел из машины, и до меня снова донесся громкий удар, потом глухой звук падения. Алан сел за руль и укатил.

Здесь Симона прервала свое повествование, повернула свежее, безмятежное лицо к Джилл Гэмбл и попросила принести ей стакан холодной воды. Эта уже нагрелась, и пить ее невозможно. Она с благодарностью выслушала ободряющее бормотание адвоката. Затем вытащила заткнутый за браслет шелковый носовой платочек и промокнула абсолютно сухие глаза.

Барнаби наблюдал за ней, сложив перед собой вытянутые руки на металлической поверхности стола. Ему было приятно убедиться, что, какие бы номера ни выделывала Симона, плакать по заказу она не умеет. И еще он испытывал горестное облегчение оттого, что теперь сможет уведомить родителей Бренды: их дочь погибла в результате трагической случайности. Бессмысленно выдвигать обвинение в убийстве по неосторожности против человека, который уже мертв.

Что касается просьбы Симоны насчет воды, этим она его не обманула. Это был всего лишь способ устроить себе перерыв, чтобы собраться с силами. Когда принесли стакан с водой, Симона к нему не притронулась.

Барнаби показалось, что напряжение в комнате ощутимо выросло, но в следующий момент понял, что дело в нем самом. Грудь сдавило, дыхание сделалось прерывистым и частым. Его сосредоточенность, которая только нарастала с самого начала допроса, достигла предела, сделавшись почти зримой, как светящаяся точка в конце темного тоннеля.

— Итак, миссис Холлингсворт, вы обнаружили, что вас везут обратно. В «Соловушки».

— Да. К моему ужасу и отчаянию, старший инспектор.

— И что произошло, когда вы прибыли на место?

— Алан сразу заехал в гараж. Я затаилась, ни жива ни мертва, под пледом. Думала, он уйдет и я выберусь из машины, а оттуда — в сад позади дома и спрячусь там до темноты. Но тут он перегнулся через сиденье к задней двери и увидел, что под пледом что-то есть, ну и… Он был вне себя от счастья, чуть не плакал, когда увидел, что это я. Но в то же время мне показалось, что была в нем какая-то мрачность, безнадежность, что ли? Он завернул меня в плед.

— И что сталось с этим пледом?

— Не поняла, о чем вы?

— Его не было в гостиной, когда полицейские взломали дверь.

— О, он отнес его наверх. Так я думаю. Потом.

— Хорошо. Продолжайте, миссис Холлингсворт.

— Мы вошли в дом, и он принялся бессвязно говорить про то, что все это дело чуть не убило его. И еще про то, что, случись такое снова… если я брошу его и уйду к другому… его жизнь будет кончена. Я постаралась его успокоить. Похоже, мне это удалось, потому что он внезапно затих. Сказал, что раскаивается, что не должен был так меня пугать. И чтобы я не волновалась, потому что отныне все будет очень хорошо. Теперь я думаю, что меня должна была насторожить такая внезапная перемена в его настроении. Но я была так рада, что он перестал причитать и буйствовать. К этому времени…

Барнаби ее прервал. Он уже почувствовал, к чему она клонит, и весь похолодел. Ему захотелось во что бы то ни стало остановить этот лицемерный монолог хотя бы на пару минут.

— Вы употребили слово «насторожить», — сказал он. — Я полагаю, что с таким же успехом его можно употребить в отношении вашего мужа. Наверняка, увидев вас вблизи, он должен был догадаться, что его обвели вокруг пальца.

— Я зажгла только настольную лампу.

— Тем не менее.

— Для этого он должен был бы дотронуться до моего лица. А я предупредила, что у меня все дико болит. И тогда он пошел наверх за панадолом. Вернулся с пустыми руками. Сказал, что панадол у нас закончился.

— Что было дальше? — спросил сержант Берилл.

Барнаби досадливо поморщился. Он предпочел бы задержаться на этой сцене, но прежде чем успел открыть рот, Симона продолжила рассказ. Она говорила жалобным голоском, короткими, отрывистыми фразами, словно у нее от волнения перехватывало дыхание:

— Он все говорил и говорил. Про то, как меня любит и как тосковал без меня. Засыпал меня вопросами. А я сказала, что все было просто ужасно, нет сил вспоминать. И он вроде отстал. Когда спустился, некоторое время молчал. Потом поднялся на ноги и предложил выпить виски. Я виски не люблю, но он сказал, что это поможет мне заснуть. Затем пошел на кухню, вроде как за водой, хотя сифон стоял рядом на столике. После сел и стал пить большими глотками. Я отпила совсем чуть-чуть, но он все уговаривал меня, так настойчиво, что я выпила еще. Он сделался белым как полотно и весь покрылся испариной. Я испугалась. Когда он на минуту закрыл глаза, я выплеснула все из своего стакана.

— Куда?

— В ведерко для льда. Столик с напитками стоял рядом. Он открыл глаза, взглянул на меня и как-то очень спокойно произнес: «Выпила? Ну и умница». А после добавил: «Прости меня за все, моя радость. Теперь мы всегда будем вместе». Тогда я не поняла его слов.

«Как бы не так, лживая ты стерва», — подумал Барнаби. Он оценил всю гениальность придуманного ею хода. С беспощадной ясностью увидел последний финт. Увидел несчастного Холлингсворта, который себя не помнил от счастья с тех пор, как жена решила обнаружить свое присутствие. Растроганного, наверное, до слез тем, что она, избитая и израненная, после всех испытаний и тягот, озабочена не своим, а его состоянием. Собственными ручками приготовила выпивку и уложила мужа на диван. Уговорила выпить все до дна.

Только поди это докажи.

— И когда вы заметили, миссис Холлингсворт, что ваш муж не просто заснул?

— Так я этого не заметила! После того, как я ополоснула свой стакан…

— Зачем?

— Я вообще аккуратный человек.

— В кухне было полно грязной посуды, — напомнил ей сержант Берилл, — одним стаканом больше, одним меньше, какая разница?

— Вся гостиная провоняла виски. Это было невыносимо.

— В ведерке для льда не обнаружено следов виски, миссис Холлингсворт, — осведомил Барнаби.

— Но ведерко я тоже ополоснула перед уходом.

— А может быть, после того как ваш муж проглотил свою смертельную дозу, собственную порцию чистого, без примесей, виски вы просто выплеснули в раковину?

— «Без примесей»?

— Раз вы все одно решили уйти, — вставил сержант Берилл, — к чему было беспокоиться о запахе?

— Послушайте, вы хотите узнать все до конца или нет? Потому что я уже готова…

— Не давите на мою клиентку, — в очередной раз предупредила Джилл Гэмбл и, призывая Симону к сдержанности, накрыла ее руку своей ладонью. — Если будете продолжать в том же духе, я буду вынуждена посоветовать ей воздержаться от подробного описания своих намерений.

Наступила короткая пауза. Сержант Берилл в досаде покусывал нижнюю губу. Симона еще раз промокнула несуществующие слезы, на сей раз — бумажной розовой салфеткой, а не платочком. Барнаби же пытался побороть ощущение, что несется по краю обрыва на машине с отказавшими тормозами.

— Могу я продолжать?

— Конечно, миссис Холлингсворт.

— Правда, я почти что закончила. Я покинула дом.

— Кажется, вы кое-что позабыли, миссис Холлингсворт.

— Я так не думаю.

— Перед тем как оставить дом, вы поднялись наверх?

— Наверх я не поднималась!

— И набрали послание на компьютере вашего мужа. Чем вы прикрыли клавиатуру? Одним из этих ваших шарфиков? Я заметил, в вашей спальне была пара почти прозрачных.

На лице Симоны отразилось полное недоумение:

— И что там говорилось?

— Это была предсмертная записка.

— Ну вот, видите! — Она повернулась к Джилл и схватила ее за руку, голос звучал торжествующе, даже восторженно: — Надо же! Оказывается, Алан оставил предсмертную записку!

Это было невыносимо. Старшему инспектору показалось, что его сейчас вывернет наизнанку от бессильной ярости. Потребовалось время, чтобы он взял себя в руки, после чего спросил:

— В котором часу вы покинули дом, миссис Холлингсворт?

— Кажется, около одиннадцати. — Восторженное сияние ее не улеглось до сих пор. Она вся светилась.

— Через какую дверь выходили?

— Через парадную. Мне это не сразу удалось. Была пара неудачных попыток, пока я не додумалась выключить галогенную лампу. А то соседи, мистер и миссис Б., торчали у окон всю ночь. А мне еще предстояло как-то добраться до Хай-Уикома.

— Но зачем туда? — спросил Барнаби с иронией. — Ведь до «Лавров» было рукой подать.

— Я стучала, стучала, но никто не отозвался.

— А может, вы просто не хотели допустить, чтобы Сара или кто-нибудь еще видел вас в деревне в ночь смерти вашего мужа?

— Тогда я еще не знала, что он умер, — немедленно ответила Симона и печально вздохнула, придав лицу выражение кроткой обреченности.

Если Барнаби и был обескуражен ловкостью, с которой подозреваемая избежала расставленных им хитрых ловушек, он этого не обнаружил.

— И в любом случае я не могла рисковать тем, что меня кто-нибудь увидит, пока я все еще остаюсь похищенной.

— Как вы добрались до Хай-Уикома, миссис Холлингсворт?

— Решила дойти пешком до Ферн-Бассетта и там вызвать такси. Расстояние всего-то миля.

— Довольно рискованно, — заметил сержант Берилл, — пробираться пешком одной по проселку в такой час ночи.

— Не вы один так думаете, — подхватила Симона и рассмеялась, весело, от души. — Подвезший меня старикан на «моррисе майноре» тоже так решил. Он как раз ехал через Хай-Уиком. И я подумала: «Вот славно!» Но когда он разглядел мое лицо, домой не повез. Настоял на том, чтобы доставить в больницу. — Она с трудом удерживалась от хохота.

Оба полицейских смотрели на нее с бесстрастным видом. Джилл Гэмбл сказала:

— Успокойтесь, миссис Холлингсворт, — и протянула ей стакан с водой.

— О господи, господи, — повторила Симона. Ее плечики все еще сотрясались от смеха. — Все хорошо. Я в порядке. Ну вот. Мне пришлось улизнуть из больницы через запасной выход и взять такси на стоянке. Смею предположить, — тут ее плечи снова дрогнули от сдерживаемого смеха, — он и сейчас еще торчит там, ожидая моего возвращения.

— Вам повезло, что вы встретили участливого человека, — заметил сержант Берилл.

— А я вообще везучая.

В конце третьего раунда, безоружный перед ее холодной, наглой решимостью, Барнаби признал свое поражение.

Снова подали чай. И на сей раз Симона, явно отпустившая туго натянутые поводья, после того как благополучно проскочила самый неприятный эпизод, позволила себе подкрепиться. Умяла сэндвич с сыром и помидорами и два фруктово-ореховых бисквита. Ее жемчужные зубки испачкались шоколадом. Она послюнявила платочек и манерно утерла губы.

— Хорошо, миссис Холлингсворт. Теперь расскажите-ка нам про Этертонов. Как они затесались в эту вашу волшебную сказку о гномах и феях?

— Я бы на вашем месте поостереглась говорить о «феях»[76] при Ронни…

— Вы собираетесь отвечать на мой чертов вопрос или нет?!

— Извините. — Она съежилась и обиженно захлопала глазами. — Я просто хотела пошутить…

Барнаби, обозленный тем, что позволил себя спровоцировать, постарался подавить гнев.

— Думаю, за свою жизнь моя клиентка уже достаточно натерпелась всякого рода оскорблений. Не так ли, старший инспектор?

— Мы, миссис Гэмбл, пытаемся выяснить всю правду о смерти ее мужа. Она же склонна использовать это прискорбное событие как повод для веселья.

— Ничего подобного, неправда это! — вскричала Симона. — Люди по-разному ведут себя при стрессе. У меня, можно сказать, начинается истерика. Со мной так всегда бывает…

— Пусть так. Теперь вы ответите наконец на вопрос?

— Ну конечно, как и прежде. — Она провела рукой по волосам и слегка потерла пальцем лоб. — Рене Этертон — моя свекровь. Бывшая свекровь, так сказать. Мы с ней всегда отлично ладили. Когда мы с Джимом разбежались, я продолжала навещать ее и все такое. До того, как я опять вышла замуж. После я часто ей звонила из будки, когда в этой жалкой, чопорной деревушке становилось особенно невмоготу. Болтала с братом Джимми. Я всегда ему нравилась, но для меня он был просто хороший друг.

— Тот, на кого можно положиться в трудную минуту, верно?

— Вот именно что, — подтвердила Симона и просияла оттого, что ее так правильно и быстро поняли. — Ну вот, вернувшись на Флевелл-стрит, я им позвонила.

— Это среди ночи-то?

— Они поздние пташки. Я знала, что они не рассердятся. Ну, я объяснила, что мне позарез надо где-то пересидеть недельку, что это срочно.

— С чего вы вдруг решили покинуть квартиру?

— Сама не знаю. Может, предчувствие?.. Просто я немного запаниковала. Рональд хотел приехать прямо сразу… — Она с ласковой укоризной покачала головой. — Он у нас шустрый парень.

— Но это вас не устраивало, не так ли, миссис Холлингсворт?

— Извините, не поняла.

— Не было смысла убегать с пустыми руками.

— Если он собирается язвить и дальше, то не услышит от меня больше ни слова, — она обернулась к Джилл.

Джилл Гэмбл зашептала ей что-то, сержант Берилл удостоил тяжелого взгляда оклеенный полистироловой плиткой потолок, а Барнаби скрипнул зубами.

Наконец, с видом оскорбленной невинности, Симона изволила продолжить свою повесть:

— Я сказала ему, что будет лучше, если он заедет за мной в два часа на следующий день. Пусть припаркуется возле многоэтажки. Я позвоню ему на мобильный, когда расчистятся горизонты.

— Ну, хорошо, а какое место в вашем плане отводилось бывшему супругу?

— Джимми? Никакого. Он в Австралии.

— Нам это известно. Но даже если и так…

— Он и с родными-то почти не общается. С чего бы ему поддерживать отношения со мной?

— Пусть так. — Еще одна соблазнительная версия лопалась как мыльный пузырь. — Значит, Рональд вас подобрал. И он же, видимо, выкинул вас на мостовую.

— Не надо так говорить! — укоризненно воскликнула Симона, осторожно трогая ушибленный лоб. — Мы просто стремились, чтобы все выглядело убедительно, но он немного не рассчитал и толкнул меня сильнее, чем требовалось. Сара появилась где-то около часа. И честно скажу, инспектор, если до того я еще колебалась, стоит ли мне от нее убегать, то… — Симона замолчала и вздрогнула. Веки ее затрепетали, а ладонь взметнулась к груди, словно ей стало трудно дышать. — Эта женщина возомнила, что, если она принесла деньги, то, можно сказать, купила меня. Высыпала их на постель и принялась подбрасывать в воздух с хохотом. Честно говоря, я решила, что она малость тронулась.

— Могу себе представить, — бросил Барнаби. Он действительно вполне отчетливо вообразил, как Сара, счастливая оттого, что все самые опасные, противозаконные действия позади, беззаботно кружит по комнате в радостном облегчении.

— «Смотри, вон их сколько! — кричала Сара. — Бери сколько хочешь!» И она стала запихивать их мне за вырез платья и все пыталась расстегнуть на нем пуговицы. Мне это очень не понравилось. И я напомнила ей про обещание, что мы будем просто друзьями. Не успела я договорить, как она принялась меня целовать и полезла под юбку. Это было чертовски противно.

Барнаби попытался представить и эту сцену, но на сей раз без успеха. Однако он отдавал себе полный отчет в том, какой мощный эффект ее пересказ произведет на судей и присяжных. В особенности если добавить кое-какие смачные подробности.

— Потом Сара вышла прикупить еды к ланчу. О боже, ей захотелось столько всего! Лосось, фуа-гра, пирожные, шампанское. Все это она собиралась купить немедленно! Сказала, что после пары бокалов шампанского я наверняка передумаю насчет того, ложиться ли с ней в постель. Как только она вышла, я сразу позвонила Ронни.

— И сбежали.

— А вы бы не сбежали?

— Сбежали и прихватили деньги.

— Я взяла свою долю!

— Какую долю?

— Ровно половину. План, конечно, принадлежал ей, но без моих фотографий грош цена ему была бы. Так что я заслужила.

— По нашей информации, вы взяли все целиком.

— Сара знает, сколько я взяла, и не будет возводить на меня напраслину. — Симона улыбнулась и, смерив обоих мужчин торжествующим взглядом, добавила: — Хоть она и старая кобла.

Барнаби подумал о Саре, медленно угасающей без солнечного света в темной камере, об Алане Холлингсворте в гробу, в сырой, холодной могиле. Однако он не мог позволить себе снова сорваться. Не мог, имея дело с особой, которая стоила целого выводка скользких ядовитых кобр. Иное дело — отставить в сторону вежливость. На это у него есть право и полномочия.

— Какой разительный контраст между вами и Сарой. Вы не находите, миссис Холлингсворт?

Симона уставилась на него в недоумении.

— Вот вы сейчас обзываете ее последними словами. А она скорее умерла бы, чем сказала о вас хоть одно плохое слово.

— Надеюсь. — Она все-таки покраснела. Так, легкий намек на краску.

— И вы знали это с самого начала. Ведь так? Знали, что вам ничего не грозит, потому что она любит вас без памяти?

— Он говорит загадками. Я не понимаю о чем, — сказала Симона, обращаясь не к нему, а к своему защитнику, Джилл Гэмбл.

После этого Симона решила, что с нее довольно, что все ее попытки помогать следствию принимаются без тени благодарности и больше ей нечего сказать. Допрос вскоре закончили, и ее увели вниз.

В комнате с бледно-голубыми стенами, металлическими стульями и постером, изображающим колорадского жука, остался один Барнаби. Он сидел, закрыв глаза и опустив голову на руки. Так же ясно, как если бы это происходило на самом деле, он видел Симону Холлингсворт, какой она предстанет перед судом.

В туфлях без каблуков она будет казаться совсем крохотной на свидетельской трибуне. Он не удивится, если, и без того стройная, она специально поморит себя голодом перед процессом.

Ее волосам будет позволено возвратиться к их естественному цвету. Искусно наложенная косметика, оставаясь незаметной, подчеркнет ее хрупкость. На ней будет что-нибудь простенькое и недорогое, может, чуть поношенное. И никаких украшений, кроме обручального кольца.

Защищать ее возьмется какая-нибудь знаменитость. И показания она будет давать робким, еле слышным голоском, так что судье придется не раз и не два просить подсудимую говорить погромче.

История, которую она поведает, будет трагической. После короткого замужества, брошенная человеком, которого любила всем сердцем, она позволила себе увлечься капризным богачом-невротиком, а тот, будто ястреб, следил за каждым ее шагом. Он был щедр, когда она исполняла все его прихоти. Но стоило ей проявить хоть малейший интерес к чему-либо вне дома, он ее избивал. Это может подтвердить лечащий врач.

Предложение дружбы от местной художницы было встречено с благодарностью этой, леди и джентльмены, мы готовы признать, весьма наивной и недалекой женщиной. Но дружба с ней сыграла роковую роль в судьбе Симоны. Роковую, ибо Сара Лоусон, обладающая недюжинным даром убеждения, образованная и волевая, оказалась лесбиянкой. И эта женщина, которая сначала уговорила беспомощную, ранимую Симону уйти от мужа, затем пыталась ее изнасиловать.

Спасаясь от нового насилия, миссис Холлингсворт опять оказалась во власти своего зверя-мужа и едва сумела спастись.

И дальше — все в том же весьма убедительном ключе.

Про обвинение в убийстве можно забыть. Что сторона обвинения сможет предъявить суду? Что обвиняемая ополоснула свой стакан и ведерко для льда? Да в центральном уголовном суде над этим будут смеяться так, что хохот судейских разнесется от улицы Олд-Бейли до вокзала Блэкфрайерс и дальше через реку до самого Саутуарка.

Коль скоро защите удастся убедить присяжных, что она «не так грешна перед другими, как другие перед ней»[77], вероятно, приговор сведется годам к трем-четырем годам тюремного заключения. А если к тому же принять во внимание, что срок до четырех лет автоматически сокращают вдвое, то менее чем через восемнадцать месяцев все взрослые особи мужеского пола смогут снова наслаждаться обществом прелестной Симоны. И да поможет Бог этим счастливцам!

— Сэр? — раздался над ухом голос дежурного сержанта.

— О, извините, — поднял голову Барнаби. — Вам, наверное, нужна комната для следующего допроса?

— Вообще-то, да, старший инспектор.

— Я слишком далеко унесся мыслями.

— Обмозговывали дело Холлингсвортов?

— Нет, сержант. Думал о Марлен Дитрих.

— Неужели, сэр?

— На прошлой неделе по телевидению показывали один из ее старых фильмов.

— Понравилось?

— Очень. Всё как в жизни.

Оказалось, однако, что какая-то справедливость все же существует. Хотя бы отчасти. Некоторое время спустя с любезного разрешения душеприказчиков Алана, юридической конторы «Феншоу и Клей», Барнаби не без злорадства узнал, что Холлингсворт в своем очень тщательно и четко сформулированном завещании оставил все свои активы и вырученные за них денежные суммы брату Эдварду.

Правда, он выставил одно условие. Эдвард и его жена Агнес Холлингсворт обязаны приютить и содержать в довольстве его вдову, пока та не выйдет замуж снова. После этого любые финансовые обязательства слагаются с них автоматически.

Барнаби дорого бы отдал за то, чтобы быть рядом, когда Симона обнаружит, что уже в тот самый миг, когда она, в простом сереньком платьице и дешевых сережках, покидала «Соловушки», оставив там весь свой шикарный гардероб, свое бриллиантовое колье и кольцо с солитером, а также гениальным и рискованным способом добытый выкуп, все это уже принадлежало не ей, а кое-кому другому.

И еще, узнав об этом, Барнаби не мог избавиться от мысли, что Алан Холлингсворт, может статься, подозревал о темной стороне характера своей жены.

Не меньшее удовольствие (но уже без оттенка злорадства) доставил ему другой абзац переданного поверенными Алана документа. Когда Эдварду Холлингсворту стало известно о бедственном положении Грея Паттерсона и о том, что виной тому — бесчестное поведение его покойного брата, он решил полностью возместить Грею его долю и финансовые потери.

Сару Лоусон доставили из тюрьмы Холлоувей в королевский суд короны Вудгрина, где ей было предъявлено обвинение согласно части первой Уголовного законодательства от 1977 года в подготовке плана фальшивого похищения Симоны Холлингсворт с целью вымогательства денежных средств.

Когда обвиняемая должна была встать со своего места, оказалось, что сделать это без посторонней помощи она не в состоянии. Приговор она выслушала молча и ничего не ответила на вопрос, имеет ли что сообщить суду.

Позднее на той же неделе в другом суде заслушивалось дело по обвинению Рене и Рональда Этертонов в противодействии полицейскому расследованию. К удивлению Барнаби, оба в прошлом к суду не привлекались ни разу, и, вероятно, для них все должно было ограничиться либо предупреждением, либо условным наказанием.

Сержант Трой вернулся к своим обязанностям, но уже не совсем похожий на себя прежнего. В первый же рабочий перерыв он отправился в книжный магазин, где по случаю дня рождения Морин купил ей книжку Джоан Коллинз. К ней он добавил большую коробку бельгийского шоколада из «Маркс энд Спенсер» и пышный букет, на самом деле составленный из двух. И поздравительную открытку, выбранную с особым тщанием.

Барнаби не давала покоя судьба констебля Перро. Он вспомнил о промашке неискушенного в подобных делах патрульного, когда тот в самом начале расследования не удосужился сразу же отослать рапорт о беседе с Холлингсвортом. Но тут же на ум пришла и его собственная оплошность при первом допросе Сары Лоусон. И оплошность эту допустил старший инспектор с тридцатилетним стажем работы!

Это заставляло его признать, что к Перро он был несправедлив. Старший инспектор решил, что было бы не только жестоко, но и глупо отстранять констебля от работы, которую тот выполняет столь ревностно. Он надиктовал соответствующий текст и направил его Перро, получив в ответ целый поток благодарных слов. Помимо этого ответное десятистраничное послание содержало подробнейший отчет обо всех мероприятиях на пространстве вверенных заботам констебля деревень, а также просьбу, если возможно, разместить сведения о них на доске объявлений.

Мало-помалу запущенный маховик расследования остановился, и все участники команды занялись другими делами.

Старший инспектор Барнаби зализывал раны один на один с собой. Это было не первое и наверняка не последнее его поражение, но, определенно, самое досадное. Он представлял себе, как его неудачу обсуждают подчиненные, и отнюдь не все с сочувствием. Наверное, многие судачат о том, как хорошенькая блондиночка с лицом ангела и натурой убийцы обвела вокруг пальца старину Тома.

Однако не следует переоценивать подобные вещи. По-настоящему они мало что значат. Сейчас важно другое — через два дня день рождения Джойс.

Барнаби намеревался приготовить томатный крем-суп с ломтиками авокадо и сердцевинками латука. После этого пускай будет лососина на гриле под голландским соусом и молодые конские бобы из собственного сада. Калли с Николасом привезут абрикосовый тарт из кондитерской «Валери» и шампанское марки «перрье жуэ бель эпок».

Стол они накроют в саду, а затем, в летних сумерках, будут сидеть все вместе при рассеянном свете звезд. Барнаби, его дочь и зять споют «С днем рождения тебя!», а после, как всегда, споет Джойс. Может, «Зеленые рукава»[78]. Или «Дом, милый дом».

Кэролайн Грэм — пожалуй, единственный классик английского детектива нового времени, почти неизвестный российским читателям. Между тем именно ее называют в Англии прямой литературной наследницей Агаты Кристи и именно по ее романам снимается один из самых популярных в Великобритании и в России детективных телесериалов «Midsomer Murders» («Чисто английские убийства»), который не сходит с телеэкранов уже двадцать сезонов.

Творчество писательницы удостоено престижной литературной премии «Macavity Eward», а книга «Убийства в Бэджерс-Дрифте» вошла в список «Сто лучших детективных романов всех времен».

«Книга захватывает с первых страниц, потому что автор мастерски выписывает характеры и превосходно выстраивает сюжет».

журнал Woman's Own

«ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС» —

новый роман из серии детективных историй об инспекторе Барнаби. В деревеньке Фосетт-Грин пропала соседка, ушла из дому и не вернулась. По утверждению мужа, уехала к матери. Но как ему поверить, если родительница давно отбыла в лучший мир? И что этот самый муж, не замеченный в занятиях садоводством, делает в саду с лопатой? Не заражен ли микробом сыщицкой лихорадки сонный воздух английской провинции, если там детективными расследованиями бредят особы уже немолодых лет?! Однако на помощь, как всегда, приходит старший инспектор Барнаби, который вместе со своим помощником сержантом Троем узнает всю правду о загадочном происшествии.

«Трудно перехвалить».

ГАЗЕТА The Sunday Times

16+

ISBN 978-5-6042799-5-3

www.pushkinfond.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Женский институт» — в сельской местности женская организация, в рамках которой действуют различные кружки. — Ред.

2

Речь идет о старинной игре, особенно популярной среди немолодых людей. Деревянные шары катят по лужайке, стараясь, чтобы они остановились как можно ближе к маленькому белому шарику-кону. При этом разрешается сбивать шары противников. В игре могут участвовать от двух до сорока восьми игроков. — Ред.

3

Джон Традескант-старший (ок. 1570–1638) — английский натуралист, ботаник, садовод и путешественник, в честь которого названа известная многим любителям растений традесканция. — Перев.

4

Поссет — горячий напиток из молока, вина, эля, обычно приправляемый пряностями и сахаром. — Перев.

5

Аррорут — крахмал, получаемый из корней и клубней некоторых тропических растений, в частности маранты. Обладает диетическими свойствами. — Ред.

6

Выстроенные в тюдоровском стиле дома простолюдинов представляли собой побеленные и оштукатуренные фахверковые строения с характерными наружными каркасными элементами из дерева. — Ред.

7

«Темная ночь души» — поэма испанского мистика, католическою святою, писателя и поэта Иоанна Креста (1542–1591). «Амстард» — британская компания, производящая электронику. — Ред.

8

«Малибу» — коктейль с карибским ликером из экстракта кокосового ореха и рома. Джеки Коллинз (1937–2015) — американская писательница британского происхождения, автор авантюрных романов, младшая сестра актрисы Джоан Коллинз. — Перев.

9

Отрицательный капитал — термин, используемый, когда текущие обязательства компании превышают ее активы. — Ред.

10

«О мое сердце» (ит.).

11

Считается, что именно на арфах играют ангелы на Небесах. — Ред.

12

«Гран-Гиньоль» — существовавший в Париже с 1897 по 1963 г. театр ужасов, один из первопроходцев жанра «хоррор». В его репертуаре преобладали натуралистичные постановки бульварною толка. — Перев.

13

Блэкпульский леденец — один из традиционных атрибутов британских морских курортов, к которым, в частности, принадлежит Блэкпул. Он имеет вид цилиндра, красного снаружи и белого внутри, на торцах которого написано по кругу название курорта. И сколько бы вы ни откусывали от него, название никуда не девается. — Ред.

14

Обожатель (ит.).

15

Цитата из «Баллады Реддингской тюрьмы» английского писателя, драматурга и поэта Оскара Уайльда (1854–1900) в переводе В. Брюсова. Эта поэма написана в 1897 г. после двух лет пребывания в каторжной тюрьме по обвинению в безнравственности. — Ред.

16

В подобных ресторанах подают жаренную во фритюре рыбу с крупными ломтиками картофеля фри, неотъемлемый атрибут английской кухни. — Ред.

17

Речь идет о чрезвычайно популярном в 1960-е гг. телесериале Би-би-си (он шел с 1955 по 1976 г.). Главный герой, констебль Джордж Диксон, типичный лондонский «бобби», успешно борется с мелкими правонарушениями на своем участке благодаря здравому смыслу и пониманию человеческой природы. — Ред.

18

Пахидерм (букв. толстокожий) — термин, некогда употреблявшийся некоторыми зоологами-систематиками, которые объединяли по этому признаку в один отряд слонов, носорогов, тапиров и гиппопотамов. — Ред.

19

Имеются в виду религии «нового века» («нью-эйдж») — общее название совокупности мистических течений оккультного, эзотерического и синкретического толка. События, о которых упоминает сержант, описаны в романе Кэролайн Грэм «Смерть под маской» («Death in Disguise»), третьем в серии детективов о расследованиях старшего инспектора Барнаби. — Ред.

20

Книги, которые продаются повсюду, в том числе в аэропорту, — своеобразный критерий массовой популярности. Знаменитый английский астрофизик и популяризатор науки Стивен Хокинг писал: «Я хотел, чтобы мои книги продавали на лотках в аэропорту». — Ред.

21

«Белый атлас» — коктейль из ликера «Гальяно», кофейного ликера, молока и сливок. — Ред.

22

Очищенные от скорлупы крутые яйца когда-то мариновали в уксусе или рассоле для длительного хранения. Затем у британцев они стали излюбленной закуской к пиву. — Ред.

23

Фирма носит название декоративного растения семейства норичниковых, культивируемого в садах ради красивых цветков. — Ред.

24

Здесь: «Туалеты.мужской@женский». Обыгрывается созвучие слов male (мужской) и female (женский) с mail (почта). — Ред.

25

Сокр. от англ. What You See Is What You Get — Что Видишь, To и Получишь. Свойство прикладных программ или веб-интерфейсов, в которых содержание отображается в процессе редактирования и выглядит максимально близко похожим на конечную продукцию, которая может быть печатным документом, веб-страницей или презентацией. — Ред.

26

Во многих странах мира пищевые продукты подвергают воздействию ионизирующего излучения, чтобы уничтожить присутствующие в них микроорганизмы, вирусы и бактерии, насекомых и тем самым продлить сроки хранения. Метод признан безопасным Всемирной организацией здравоохранения. — Ред.

27

Такие мягкие, нежные, нежирные сыры готовят из сыворотки, побочного продукта сыроварения. Самый популярный из их — рикотта. — Ред.

28

Считается, что табак в Англию одним из первых завез сэр Уолтер Рэли (ок. 1553–1618), фаворит Елизаветы I, государственный деятель, поэт, писатель, моряк, солдат и путешественник. — Перев.

29

«Сторож» — пьеса (1959) британского драматурга, лауреата Нобелевской премии Гарольда Пинтера (1930–2008). — Ред.

30

Жена филиппинского диктатора владела коллекцией из 2700 пар, как считают — самой большой в мире. — Ред.

31

Подобные суды, существующие в Англии и Уэльсе, разбирают главным образом дела о мелких правонарушениях, а более серьезные после предварительных слушаний передают другим судебным инстанциям. — Ред.

32

Эта порода собак была выведена для пастьбы скота на границе Шотландии и Англии, откуда и название (английское border переводится как «граница»). — Ред.

33

Эта организация, работающая на благотворительных началах, консультирует всех обратившихся относительно путей разрешения денежных, юридических и тому подобных проблем. — Перев.

34

Речь идет о Королевском павильоне в Брайтоне, бывшей приморской резиденции британских монархов, возведенной в так называемом индо-сарацинском стиле в 1810-х гг. — Перев.

35

При жарке рыбы во фритюре в ресторанчиках «фиш-энд-чипс» образуется побочный продукт — хрустящие кусочки поджаренного теста (кляра), в которое обмакивают куски рыбы. Обычно их отпускают посетителям бесплатно в качестве добавки к рыбе. — Ред.

36

Адам Далглиш — частный детектив, главный герой серии детективных романов английской писательницы Филлис Дороти Джеймс (1920–2014). Реджинальд Уэксфорд — старший инспектор полиции, персонаж другого популярного автора криминальных историй, Рут Ренделл (1930–2015), творившей в жанре триллера и психологического детектива. — Ред.

37

Имеется в виду правление английского короля Эдуарда VII (сына королевы Виктории), длившееся с 1901 по 1910 г., а также годы, которые предшествовали началу Первой мировой войны. — Ред.

38

Лондонский «Трокадеро» объединял в себе несколько театров и знаменитый ресторан, привлекавшие цвет общества, как и открытый в 1917 г. модный ресторан «Иви». — Ред.

39

По всей видимости, речь идет о лондонском ночном клубе «Кафе де Пари» (Cafe de Paris), открытом в 1924 г. и пострадавшем от бомб 8 марта 1941 г. — Ред.

40

Джек Бьюкенен (1891–1957) — шотландский актер кино и театра, певец и танцор, режиссер и продюсер, более трех десятилетий слывший образцовым прожигателем жизни. — Ред.

41

Так именуют шесть графств, окружающих Большой Лондон: Мидлсекс, Эссекс, Кент, Суррей, Хартфордшир и Суссекс. — Ред.

42

Носовой платок (франц.).

43

Джеймс Фрэнсис Кэгни-младший (1899–1986) — американский актер театра и кино, выдающийся мастер водевиля и танцор, один из самых востребованных в «золотой век Голливуда». — Перев.

44

Объект неприязни, злой гений (франц.).

45

Миссис Молфри обыгрывает название стихотворения английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889) «Как привезли добрую весть из Гента в Ахен» (1845). (В английском оригинале — в Экс, поскольку французское название Ахена звучит как Экс-ля-Шапель.) — Перев.

46

Речь идет об Эдварде Бёрн-Джонсе (1833–1898), английском живописце и иллюстраторе, близком к прерафаэлитам, мастере исторической живописи. Одним из основателей Братства прерафаэлитов был другой английский живописец, Джон Эверетт Милле (1829–1896). Полотно «Офелия» («Смерть Офелии», 1851–1852) — самая известная его работа. На ней изображена муза прерафаэлитов, возлюбленная Данте Габриэля Россетти, Элизабет Сиддал. — Ред.

47

Эта американка, считавшая себя непревзойденной вокалисткой, стала притчей во языцех благодаря полному отсутствию музыкального слуха, чувства ритма и певческого таланта. В 2016 г. на экраны вышел посвященный ей фильм, где главную роль исполнила Мерил Стрип. — Ред.

48

Драматург Пэм (Памела) Джемс (1925–2011) снискала популярность у английской публики как собственными пьесами, так и многочисленными адаптациями для мюзиклов. Самая известная ее работа — мюзикл «Пиаф» (1978). Фильм «Голубой ангел» (1930), снятый по роману Генриха Манна «Учитель Гнус», сделал звездой и секс-символом легендарную Марлен Дитрих. — Ред.

49

Песня «Earth Angel (Will you be mine)», по версии журнала «Rolling Stone», входит в «Список 500 величайших песен всех времен». Первоначально ее автором считался певец-баритон Кёртис Уильямс из лос-анджелесской группы «The Penguins», но этот факт был оспорен в 1956 г. Джесси Бэлвином и Гэйнэлом Ходжем, членами группы «The Turks», которые были признаны соавторами. Эта песня звучит, в частности, в популярнейшем фильме «Назад в будущее» (1985). — Ред.

50

Ава Гарднер (1922–1990) — американская актриса и певица, одна из ярчайших звезд Голливуда. — Перев.

51

Возможно, потому, что на Британских островах имя Берил (производное от названия зеленовато-желтого самоцвета берилла) считается по преимуществу женским. — Ред.

52

В 1990 г. британская торговая сеть «Сэйнсберис» выступила с экологической инициативой «Пенни за сумку», предлагая платить пенни каждому покупателю, который будет перекладывать покупки из фирменных полиэтиленовых пакетов в принесенные с собой сумки. Таким образом надеялись сократить объемы использования пластика. — Ред.

53

Британский художник Лоуренс Стивен Лаури (1887–1967), мастер юродского пейзаж, населял свои полотна почти условными человеческими фигурками, образующими подобие орнаментов. — Ред.

54

По всей видимости, речь идет об итальянской оперной диве Чечилии Бартоли (р. 1966). — Ред.

55

Этот район лондонского Ист-Энда, расположенный на полуострове Айл-оф-Догз, благодаря близости к порту традиционно населяли рабочие и представители низов среднего класса. — Ред.

56

«Тварь из Черной лагуны» — американский фильм ужасов (1954), история про «жаброчеловека» с Амазонки, классика жанра «хоррор». — Ред.

57

В такие колодцы принято бросать монетки и загадывать желания. — Ред.

58

Речь идет о телепрограмме Би-би-си, посвященной реконструкции громких преступлений, которые так и не были раскрыты. Это делается, чтобы публика могла содействовать их расследованию. — Ред.

59

Фрэнсис Уолсингем (ок. 1532–1590) — приближенный Елизаветы I, член Тайного совета, раскрывший заговор Марии Стюарт и распространивший свою шпионскую сеть на всю Европу. — Перев.

60

«Музыкальная шкатулка» — театр, открывшийся в 1921 г. на Бродвее специально для постановки музыкальных ревю популярного композитора Ирвинга Берлина (1888–1989), уроженца Российской империи и автора неофициального гимна США «Боже, благослови Америку». «О леди, леди!» — мюзикл (1918) американского композитора Джерома Керна (1885–1945). Стихи для него написал создатель Дживса и Вустера, сэр Пэлем Грэнвилл Вудхаус (1881–1975). — Ред.

61

Это фраза из романа «Сенсация» (1938) английского писателя Ивлина Во (1903–1966). Герой его, газетный магнат лорд Коппер (предположительно списанный с лорда Бивербрука), столь грозен, что редактор иностранного отдела, адресуясь к нему, не решается говорить «да» или «нет», а использует эту спасительную формулу вежливости. — Ред.

62

«Амадей» — пьеса (1979) британского драматурга Питера Шеффера (1926–2016), источником вдохновения для которого послужили трагедия А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери» и либретто к одноименной опере Н. А. Римского-Корсакова. По ходу действия звучат отрывки из опер Моцарта. — Ред.

63

Этот канал, общей протяженностью 220 км, часть Британской системы каналов, начинается в Лондоне и тянется до Бирмингема. — Ред.

64

Карл Август Николас Роза (1842–1889) — рожденный в Германии импресарио, известный популяризатор оперы в Великобритании и США. Труппа его исполняла оперы английских композиторов и репертуар, популярный среди широкой публики. — Ред.

65

Мягкое (легкое) пиво, срок выдержки которого в бочках не превышает года, отличается менее выраженной хмелевой горечью и низким содержанием алкоголя. — Ред.

66

Одна жидкая британская унция составляет 28,4 миллилитра. — Ред.

67

Звезда сериала «Династия» выпустила книгу под названием «Искусство жить хорошо: выглядеть прекрасно, чувствовать себя отлично» («The Art of Living Well: Looking Good, Feeling Great»). — Ред.

68

Винтажное шампанское (урожая одного, удачного года) выдерживается в погребах дольше невинтажного (которое представляет собой купаж из вин разных лет) и, соответственно, стоит дороже. — Ред.

69

Полный английский завтрак, состоящий (в той или иной комбинации) из томатов, яичницы, бекона, сосисок, картофельных оладий, запеченных бобов, кровяной колбасы, картошки фри, тостов и грибов, готовится на сковороде, а потому в просторечии именуется «поджаркой» (fry-up). — Ред.

70

Этот клич американских десантников, издаваемый во время прыжка из самолета, со временем получил столь же широкое распространение, как русское «ура!» или японское «банзай». Так называли легендарного вождя апачей, который четверть века сражался против американской армии. — Ред.

71

Эта книга английской художницы Эдит Холден (1871–1920) в 1977 г. была выпущена в виде факсимильного издания в и имела большой успех. — Ред.

72

Барбара Трапидо (р. 1941) — британская писательница, родившаяся в Южной Африке. Три из семи ее опубликованных романов номинировались на престижную британскую премию «Уайтбред». — Ред.

73

Иов 14:1.

74

Это слова из пьесы «В ожидании Годо» (1948) Сэмюэля Беккета (1906–1989), лауреата Нобелевской премии и одного из основоположников театра абсурда. — Ред.

75

Быт. 3:19.

76

В английском языке слово fairy помимо прямого значения (фея, эльф) имеет переносное, жаргонное (гомосексуалист). — Ред.

77

Это выражение из шекспировского «Короля Лира» (“more seinn’d against than sinning”) co временем сделалось крылатым. — Ред.

78

Эта английская народная песня известна еще с XVI в. Название ее отражает прозвище неверной возлюбленной певца. Предполагается, что в средневековой Англии зеленые рукава могли быть атрибутом одежды куртизанок. Существует множество записей этой песни в исполнении известных певцов. — Ред.

Content

Кэролайн Грэм Пока смерть не разлучит нас

КЭРОЛАЙН ГРЭМ
ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания