Кларк Смит

Бог астероида

© ООО «Издательство «Северо-Запад», 2021

© Перевод А. Черепанов, 2021

* * *

Убийство в четвёртом измерении

Страницы из записной книжки, о которых пойдёт речь далее, были обнаружены у подножия старого дуба, возле шоссе Линкольна, между городками Боуман и Оберн. Эти листки были бы немедленно выброшены, как записки сумасшедшего, если бы за восемь дней до этого не случилось странного исчезновения Джеймса Бакингэма и Эдгара Хэлпина. Эксперты заявили, что почерк на страницах, без сомнений, принадлежал Бакингэму. Также недалеко от записной книжки были найдены носовой платок с его инициалами и серебряный доллар.

Наверное, не все поверят в то, что моя десятилетняя ненависть к Эдгару Хэлпину была той движущей силой, что привела к усовершенствованию самого уникального из моих изобретений. Лишь те, кто испытал злобное лихорадочное чувство ненависти и отвращения к другому человеку, поймут терпение, с которым я стремился разработать свой личный план мести, который был бы одновременно и безопасным, и адекватным. Зло, которое причинил мне Хэлпин, он должен рано или поздно искупить, и меня не удовлетворит ничто меньшее, чем его смерть. Тем не менее, я не хотел оказаться на виселице даже за преступление, которое с моей точки зрения было бы всего лишь простым актом правосудия. Как адвокат, я знал насколько трудно, практически невозможно совершить убийство, не оставив никаких улик. Поэтому я долго и бесплодно ломал голову над тем, как должен умереть Хэлпин, прежде чем ко мне пришло вдохновение.

У меня было достаточно причин ненавидеть Эдгара Хэлпина. В школьные годы мы были закадычными друзьями, а затем – партнёрами в первые годы нашей профессиональной юридической практики. Но когда Хэлпин взял в жёны девушку, которую я искренне любил, я разорвал с ним все дружеские отношения, их заменил ледяной барьер неумолимой вражды. Даже смерть Элис спустя пять лет после их свадьбы не имела никакого значения, ибо я не мог простить ему счастья, которого был лишён – счастья, которое они разделяли в те годы, украв его у меня. Я чувствовал, что она бы заботилась обо мне, если бы не Хэлпин – ведь мы были уже почти помолвлены, когда он стал моим соперником.

Однако не следует думать, что я был до такой степени неблагоразумным и мог в любой момент предать свои чувства. Хэлпин каждый день помогал мне в юридической конторе в Оберне, где мы оба работали, и я оставался самым желанным и частым гостем в его доме. Я сомневаюсь, что он когда-либо подозревал, как сильно я беспокоился об Элис: у меня скрытный характер, я не выказываю своих эмоций и кроме того, очень самолюбив. Никто, кроме самой Элис, никогда не догадывался о моих страданиях, и даже она ничего не знала о моей обиде. Сам Хэлпин доверял мне, и, взращивая идею будущей мести, я позаботился, чтобы он продолжал доверять мне. Я вёл себя так, чтобы он всегда нуждался во мне, помогая ему даже тогда, когда моё сердце представляло собой котёл кипящего яда. Я выражал ему слова братской любви и хлопал его по спине, в то время, когда предпочёл бы вонзить в неё кинжал. Я познал все мучения и всю тошноту лицемерия. Изо дня в день, из года в год я строил различные планы страшной мести.

Помимо обучения юридическому делу и выполнения прочих обязанностей в течение этих десяти лет я узнал обо всём, что связано с убийствами. Преступления на почве страсти вызывали у меня роковой интерес, и я без устали читал записи, посвящённые именно таким делам. Я изучал оружие и яды; читая об этом, я представлял себе смерть Хэлпина во всех возможных формах, какие только можно себе представить. Я воображал, как совершаю убийство в любой час дня или ночи, в самых разных местах. Единственным недостатком этих мечтаний была моя неспособность придумать такое место преступления, где можно было бы совершенно безопасно исполнить свой замысел, не опасаясь, что его когда-либо обнаружат.

Благодаря моей склонности к научным рассуждениям и экспериментам, я наконец отыскал подсказку, которая могла помочь мне в моих изысканиях. Я давно знаком с теорией о том, что другие миры или измерения могут сосуществовать в одном и том же пространстве с нашим, благодаря иной молекулярной структуре и частоте вибраций, что делает их неосязаемыми для нас. Однажды, когда я сидел погружённый в свои кровавые фантазии, в тысячный раз представляя себе, как сжимаю голыми руками горло Хэлпина, мне пришла в голову мысль: если бы я мог проникнуть в какое-то невидимое измерение, то оно наверняка оказалось бы идеальным местом для совершения убийства. Не будет никаких косвенных доказательств, не будет и самого покойника – иными словами мы получим полное отсутствие того, что именуется составом преступления. Конечно, пока ещё никто не придумал, как перейти в другое измерение. Но я чувствовал, что эта проблема не из тех, которые могут долго оставаться неразрешимыми. Я немедленно поставил перед собой задачу исследовать все трудности, которые мне предстояло преодолеть и принялся перебирать в уме пути и средства для возможности выполнения такого перехода.

Есть причины, по которым я не хочу излагать в этом повествовании подробные сведения о различных экспериментах, которые я проводил в течение последующих трёх лет. Теория, лежащая в основе моих тестов и исследований, была крайне простой, но она базировалась на очень сложных процессах. Кратко говоря, я отталкивался от идеи, что частота вибрации, соответствующая объектам четвёртого измерения, могла быть искусственно установлена с помощью какого-нибудь устройства, и что вещи или лица, подверженные влиянию этих вибраций, могут быть таким образом перенесены в другую реальность.

Долгое время все мои эксперименты были обречены на провал, потому что я пробирался наощупь среди таинственных сил и непостижимых законов, причинно-следственные связи которых были мне едва понятны. Я даже не буду намекать на основной принцип работы устройства, благодаря которому я смог исполнить задуманное, ибо я не хочу, чтобы другие люди последовали за мной в иной мир и оказались в таком же мрачном и затруднительном положении. Скажу, тем не менее, что желаемые вибрации материи достигались концентрацией ультрафиолетовых лучей в рефракционном аппарате, изготовленном из неких весьма чувствительных материалов, которых я не буду называть.

Полученная энергия хранилась в особой батарее и могла излучаться из вибрирующего диска, подвешенного над обычным офисным креслом. Всё, что находилось под диском, подвергалось воздействию этих открытых мною лучей. Мощность излучения могла тщательно регулироваться с помощью изолированного пульта управления. Пользуясь этим аппаратом, я, наконец, преуспел в перемещении различных предметов в четвёртое измерение. Обеденная тарелка, бюст Данте, Библия, французский роман и домашний кот – все они стали невидимы и неощутимы за те несколько мгновений, пока на них была направлена ультрафиолетовая энергия. Я знал, что отныне они функционируют как атомические объекты в мире, где все вещи имеют ту же частоту, которая была искусственно индуцирована при помощи моего аппарата.

Конечно, перед тем, как самому осмелиться войти в невидимую область, нужно было придумать способ возвращения. Я сконструировал вторую батарею и ещё один вибрационный диск, с помощью которых, используя соответствующие инфракрасные лучи, можно было настроиться на вибрации нашего родного мира. Направляя луч на то же место, где исчезли обеденная тарелка и другие вещи, мне удалось вернуть их все. Ни одна вещь не изменилась; и хотя прошло несколько месяцев, кот никоим образом не пострадал от своего тюремного заключения в четвёртом измерении. Инфракрасное устройство было портативным, и я намеревался взять его с собой, когда отправлюсь в новую реальность в компании с Эдгаром Хэлпином. Я, но не Хэлпин, вернусь назад, чтобы продолжать жить в нашем привычном мире.

Все мои эксперименты проводились в абсолютной секретности. Чтобы скрыть настоящий характер своих экспериментов и обеспечить себе необходимое уединение, я построил небольшую лабораторию в лесу, на территории заброшенного ранчо, которое было в моей собственности и располагалось на полпути между Оберном и Боуманом. Без всякой периодичности я уединялся в лаборатории всякий раз, когда у меня выдавалось свободное время, якобы для того, чтобы провести ряд химических опытов в познавательных целях, далёких от чего-то необычного. Я никого не приглашал в лабораторию; да и никто из моих друзей и знакомых особо не интересовался моими экспериментами. Никогда и никому я не сказал ни слова, которое могло бы указать на истинную цель моих исследований.

Я никогда не забуду того ощущения радости и ликования, когда инфракрасное устройство доказало свою работоспособность, восстановив из небытия тарелку, бюст, две книги и кота. Я так торопился привести в исполнение свою давнюю месть, что даже не видел необходимости провести предварительную одиночную разведку в четвёртое измерение. Я решил, что Эдгар Хэлпин должен пойти туда первым. Однако я понимал, что будет неразумно рассказывать ему что-нибудь о реальной природе моего устройства или о предполагаемой экскурсии.

Хэлпин в те дни страдал от повторяющихся приступов ужасной невралгии. Однажды, когда он жаловался сильнее, чем обычно, я сказал ему по секрету, что работаю над вибрационным устройством для облегчения подобных недомоганий и, наконец, довёл его до совершенства.

– Сегодня вечером я отвезу тебя в лабораторию, и ты сможешь оценить его работу, – сказал я. – Оно мгновенно излечит тебя. Всё, что тебе нужно делать, – сидеть в кресле и позволить мне включить ток. Но никому ничего не говори.

– Спасибо, старина, – ответил он. – Я буду крайне признателен, если ты сделаешь что-нибудь, чтобы остановить эту чёртову боль. Такое ощущение, что мою голову постоянно сверлит электродрель.

Я выбрал нужное время, когда всё способствовало сохранению необходимой секретности. Хэлпин жил на окраине города; и он как раз остался в доме один. Его экономка ненадолго уехала к своему больному родственнику. Ночь была тёмной и туманной; я поехал к дому Хэлпина и прибыл на место вскоре после обеда, когда на улице бывает мало народа. Не думаю, что кто-нибудь видел, как мы покинули город. Большую часть нашей поездки в лабораторию я проехал по ухабистой, и мало используемой дороге, заявив, что в таком густом тумане мне не хочется встречаться с другими автомобилями, раз уж есть возможность избежать этого. Мы никого не встретили по дороге, и я счёл это хорошим предзнаменованием, глядя, как удачно складываются все обстоятельства для исполнения моего замысла.

Хэлпин издал удивлённое восклицание, когда я включил свет в своей лаборатории.

– Я и не думал, что у тебя так много всего здесь, – заметил он, с почтительным любопытством осматривая длинный ряд устройств неудачной конструкции, от которых мне пришлось отказаться в ходе своих трудов.

Я указал ему на кресло, над которым висело ультрафиолетовое вибрационное устройство.

– Присаживайся, Эд, – сказал я ему. – Скоро мы излечим все твои недуги.

– Уверен, ты не собираешься устроить мне казнь на электрическом стуле, – пошутил Хэлпин, повинуясь моим указаниям.

Дрожь яростного триумфа пробежала по моему телу, словно я принял какой-то редкий магический эликсир, когда он уселся в кресле. Теперь всё было в моей власти – наступил момент возмездия за десятилетие унижений и страданий. Хэлпин словно ничего не подозревал: мысли о какой-либо опасности, о предательстве с моей стороны, наверное, были для него фантастически невероятными. Сунув руку под пальто, я погладил рукоять охотничьего ножа, который держал при себе.

– Ты готов? – спросил я у него.

– Конечно, Майк. Давай, начинай.

Я подыскал точный диапазон излучения, который охватывал бы всё тело Хэлпина, не затрагивая самого кресла. Вперившись в него взглядом, я нажал на маленькую кнопку, которая включала поток концентрированных лучей. Результат был практически мгновенным – казалось, мой гость растаял, словно клочок дыма. Еще пару секунд я мог видеть очертания тела Хэлпина и нереальное удивление на его лице. А потом он исчез – полностью исчез.

Возможно, читателей этой истории удивит тот факт, что, уничтожив Хэлпина и все признаки его земного существования, я не захотел просто так оставить его в невидимом, неосязаемом плане, куда он был перенесён. О, лучше бы я остановился на том, что уже сделал. Но несправедливость, от которой я страдал, была ещё горяча и разъедала мою душу. Я не мог вынести мысли, что Хэлпин ещё жив, в какой бы форме и в каком пространстве он не находился сейчас. Ничто, кроме абсолютной смерти, не могло успокоить мое негодование; и я собственной рукой должен нанести ему смертельный удар. Теперь оставалось последовать за Хэлпином в ту реальность, которую никогда ранее не посещал ни один человек, оказавшись в таких географических и физических условиях, о которых я не имел ни малейшего представления. Тем не менее, я был уверен, что смогу попасть туда и благополучно вернуться обратно, после того, как избавлюсь от своей жертвы. Возвращение кота не оставляло никаких серьёзных сомнений в том, что у меня всё получится.

Я выключил свет и, усевшись в кресле с портативным инфракрасным излучателем в руках, запустил основной аппарат. Чувство, которое охватило меня, было сродни падению с кошмарной скоростью в бездонную пропасть. Мои уши оглохли от невыносимого грохота, с которым я падал вниз, меня одолела страшная тошнота, и я был близок к тому, чтобы на мгновение потерять сознание посреди черного вихря ревущего пространства, весь во власти силы, которая, казалось, тащила меня на самое дно Вселенной сквозь бесчисленные пропасти Преисподней.

Затем скорость моего падения постепенно замедлилась, и я плавно опустился на какую-то твёрдую поверхность. Свет здесь тускло мерцал, становясь всё яснее по мере того, как мои глаза привыкали к нему, и в этом свете я увидел Хэлпина, стоящего в нескольких шагах от меня. Позади него были видны тёмные, аморфные скалы и расплывчатые очертания пустынного пейзажа из низких холмов и первозданных равнин, на которых никогда не росло деревьев. Хотя я почти не знал, чего ожидать, я был несколько удивлен характером окружающей среды, в которой оказался. До сих пор я полагал, что четвёртое измерение должно быть намного более красочным, сложным и разнообразным миром, полным множеством оттенков и непомерно искажённых форм. Однако, эта печальная и примитивная пустошь была воистину идеальным местом для совершения намеченного мною акта.

В мерцающем свете Хэлпин подошёл ко мне. С ошеломлённым лицом и почти идиотским взглядом он немного заикался, пытаясь заговорить.

– Ч-что с-случилось? – выговорил он наконец.

– Неважно, что случилось. Сейчас не те обстоятельства, чтобы говорить об этом.

Отвечая на вопрос я положил переносное устройство на землю.

Лицо Хэлпина всё ещё выражало изумление, когда я выхватил нож и одним точным ударом проткнул его грудь насквозь. Этот удар полностью оправдал всю удушающую меня ненависть, все грызущие меня обиды за десять невыносимых лет. Хэлпин упал на какую-то кучу камней, немного подёргался и замер. Кровь очень медленно сочилась из его бока, постепенно скапливаясь в лужу. Помню, я удивлялся этой медлительности – казалось, даже спустя часы и дни, кровь продолжала сочиться из его тела.

Каким-то образом, стоя там, я был одержим чувством полной нереальности происходящего. Несомненно, долгое напряжение, которое я испытывал, ежедневный стресс от скрываемых эмоций и надежда, отложенная на десять лет, – всё это сделало меня неспособным осознать окончательное исполнение своего желания, когда оно наконец свершилось. Всё это казалось не более чем одной из моих ежедневных смертоносных грёз, в которых я воображал, как вонзаю нож в сердце Хэлпина, представляя, как передо мной лежит его ненавистное тело.

Наконец, я решил, что пришло время возвращаться домой, ибо для меня не было никакой пользы в том, чтобы дольше задерживаться возле трупа Хэлпина посреди невыразимо унылого ландшафта четвёртого измерения. Я установил портативное устройство в такое положение, чтобы его лучи были направлены на меня, и нажал выключатель.

Я почувствовал внезапное головокружение, означающее, что сейчас мне предстоит новый спуск в бездонные вихревые бездны. Но хотя головокружение продолжалось, ничего более не произошло, и я обнаружил, что всё ещё стою рядом с трупом, в той же гнетущей обстановке.

Потрясение и растущий ужас охватили меня. Очевидно, по какой-то неизвестной причине устройство не могло работать здесь так, как я самоуверенно ожидал. Возможно, в этой новой среде существовал какой-то барьер, препятствующий полному проявлению действия инфракрасной энергии. Не знаю, но во всяком случае, я оказался в полном одиночестве и в очень неприятном положении.

Не помню, как долго я обманывал себя, бешено настраивая механизм излучателя в надежде, что это временная неисправность, и мне удастся всё починить, если я смогу найти причину поломки. Однако все мои попытки что-либо сделать были бесполезны: устройство находилось в отличном, рабочем состоянии, но не выдавало нужной мощности. Я провёл эксперимент, направляя его лучи на мелкие предметы. Серебряная монета и платок растворялись и исчезали очень медленно, и я чувствовал, что они, должно быть, материализовались в нашем земном мире. Но, очевидно, излучаемая энергия была недостаточной для того, чтобы переместить человека.

Наконец, я сдался и бросил излучатель на землю. В приливе жестокого отчаяния, которое одолевало меня, я почувствовал необходимость физических действий, продолжительного движения, и немедленно отправился исследовать странный мир, в котором я невольно оказался в заключении.

Это был неземной мир – мир, который мог существовать до сотворения жизни. Волнистые бледные пятна пустошей лежали под тускло-серым небом без луны, солнца, звёзд и облаков, откуда истекало неопределённое и рассеянное мерцание. Теней не было, потому что свет, казалось, исходил со всех сторон. В одних местах почва была покрыта серой пылью, в других – серой вязкой слизью; а невысокие холмы, о которых я уже упоминал, были похожи на спины доисторических монстров, вздымающихся из первичного ила. Не было никаких признаков существования насекомых или животных, не было ни деревьев, ни трав, ни следов мха, лишайника или водорослей. Многие камни были хаотично разбросаны по пустоши; а их формы были такими, словно безумный демон вздумал подражать творению Бога. Свет был настолько тусклым, что все предметы терялись на небольшом расстоянии; и я не мог сказать, насколько близко или далеко находится здесь горизонт.

Мне казалось, что я бродил уже несколько часов, стараясь, насколько это возможно, держаться одного направления. У меня был компас – я всегда ношу его в кармане; но он отказался здесь функционировать, и я пришёл к выводу, что в этом новом мире не было магнитных полюсов.

Внезапно, когда я обошёл груду огромных аморфных валунов, я набрёл на скрюченное человеческое тело, лежащее на земле и, не веря своим глазам, понял, что это Хэлпин. Кровь всё ещё сочилась сквозь ткань его пальто, и кровавая лужа под ним была не больше, чем тогда, когда я начал свое путешествие.

Я был уверен, что не блуждал по кругу, как это бывает с людьми, оказавшимися в незнакомой местности. Как же я мог вернуться на место преступления? Проблема эта чуть не свела меня с ума, когда я обдумывал происходящее, и с энергичностью безумца я направился в противоположном направлении от той точки, с которой начинал свою недавнюю прогулку.

По сути, сцена, которую я сейчас видел, во всём была идентична той, что находилась по другую сторону от трупа Хэлпина. Трудно было поверить, что низкие холмы, унылые равнины из ила и пыли, и чудовищные валуны были не такими, как те, мимо которых я бродил до этого. Двигаясь вперёд, я вытащил свои часы с мыслью о том, чтобы определить время своего похода; но стрелки часов остановились в тот самый момент, когда я переместился из лаборатории в неизвестное пространство; и, хотя я тщательно завёл их, часы отказывались идти.

К своему удивлению, пройдя столь огромный путь, я не испытывал ни малейшей усталости, когда вновь вернулся к телу, от которого пытался уйти. Думаю, что я действительно разозлился тогда, ненадолго…

Теперь, после того как прошло некоторое время или вечность, (у меня нет возможности это вычислить), я пишу карандашом этот отчёт в своей записной книжке. Я пишу это, сидя рядом с трупом Эдгара Хэлпина, от которого не могу убежать; несколько попыток сходить в разные стороны этого тусклого мира, привели к тому, что я вновь и вновь возвращался в исходную точку. Труп всё ещё свеж, и кровь не высохла. По-видимому, то, что мы знаем как время, почти не существует в этом мире или, во всяком случае, его действие серьёзно нарушено; и большинство обычных сопутствующих времени обстоятельств также здесь отсутствуют, а само пространство имеет свойство всегда возвращаться к одной и той же точке. Произвольные движения, которые я совершал, можно рассматривать в качестве своеобразной временно́й последовательности; но по отношению к предметам, не обладающим свободной волей, ход времени здесь совершенно ничтожен или вообще отсутствует. Я не испытываю ни физической усталости, ни голода; но весь ужас моей ситуации невозможно передать человеческим языком; и сам ад вряд ли может придумать для него подходящее имя.

Когда я закончу своё повествование, я переброшу записную книжку в обычный мир с помощью инфракрасного излучателя. По характеру своему я крайне необщительный человек, и никогда не думал, что какая-то странная потребность заставить меня написать эту исповедь о своём преступлении и о том затруднительном положении, в котором я оказался. Помимо удовлетворения этой потребности, целью сочинения моего отчёта является временная отсрочка от пришествия отчаянного безумия, которое скоро одолеет меня, от серого, вечного ужаса неопределённости, на которую я обрёк себя, оставаясь рядом с неразлагающимся телом моей жертвы.

Звезда преображения

I

Это произошло на Испанской Горе. Именно там Лемюэль Сэркис, взобравшийся на неё из Доннера, чтобы избежать общества своих собратьев-туристов, впервые встретил существ с планеты Млок.

Поскольку Сэркис не был альпинистом-профессионалом, он не решился штурмовать корону из зубчатых скал на вершине длинного мрачного хребта, удовольствовавшись не столь высоким и более доступным восточным склоном. Отсюда он мог смотреть вниз на воды Лягушачьего Озера, тёмного и безмолвного, лежащего меж голых горных склонов.

Спрятавшись среди вулканических глыб от ветра, свирепствовавшего на верхнем гребне, Лемюэль пребывал в состоянии мрачного созерцания, в то время как тени гор удлинялись, раскачиваясь точно ленивые крылья, и бледный свет крался на восток по лежащим внизу чёрным опаловым водам. Безграничность одиночества и мрачное величие гор начали оказывать успокаивающее воздействие на Сэркиса. Все мелочи и банальности мирской жизни, от которых он бежал, выглядели теперь ничтожными на фоне открывшейся ему величественной перспективы.

Он не видел никого вокруг, ни пастуха, ни рыбака, когда карабкался вверх по залитым солнцем склонам, продираясь через заросшие деревьями овраги. Сэркис был сильно удивлён и даже раздражён, чувствуя, как камни расползаются под его ногами, словно чьи-то бесшумные ноги проскочили мимо него и прошли над пропастью. Судя по всему, кто-то ещё поднялся на гору. Сэркиса охватило мизантропическое отвращение, горечь и раздражение, когда он повернулся, чтобы посмотреть на того, кто нарушил его покой.

Однако вместо туриста или альпиниста, встреча с которыми здесь была бы вполне ожидаемой, он увидел двух существ, которые даже отдалённо не были похожи на людей, и более того, явно не имели ничего общего с какой-либо земной формой жизни. Не только в этот первый поразительный момент, но и во время всего, что последовало за ним, Сэркис удивлялся: не заснул ли он и не видит ли сейчас какой-то нелепый сон?

Каждое из существ было около четырёх футов высотой без чёткого разделения на голову и туловище. Они выглядели невероятно плоскими, едва ли не двумерными. Казалось, что они не стояли на ногах, а парили, будто плывя по воздуху. Сэр-кис, привычный к земным формам и посчитавший верхнюю часть этих существ головой, отметил, что она была намного больше, чем нижняя часть, и выглядела более округлой. Голова походила на безликий диск рыбы-луны и была окаймлена бесчисленными, ветвящимися усиками или щупальцами, похожими на цветочные арабески. Нижняя часть напоминала китайского воздушного змея. В ней присутствовали какие-то непонятные гоблинские черты, некоторые элементы, возможно, были глазами необычно вытянутого и косого типа. Туловище заканчивалось тремя широкими членами, похожими на ленты, а те, в свою очередь, делились на множество кисточек, которые волочились по земле, но казались совершенно неподходящими, чтобы служить в качестве ног.

Окраска этих существ сбивала Сэркиса с толку. Ему казалось, что она быстро менялась от опалово-пульсирующей черноты до неуловимой сероватости и ярких кроваво-фиолетовых оттенков.

Невозможные, выше всякого понимания, существа висели перед ним среди скал, покачиваясь вперёд-назад с призрачной медлительностью, как будто их нижние ленты с кисточками прикрепились к камням. Бахрома их переплетающихся усиков казалось, тянулась к Сэркису, живо и беспокойно подрагивая, а некоторые из органов, похожих на глаза – казалось, существа обратили на человека свой гипнотически сверкающий, кристаллический взор – постепенно становились ярче.

Сэркиса охватило ощущение расщепления реальности. Казалось, что сейчас он слышит тихий, настойчивый напев, источник которого невозможно было определить. Напеву смутно соответствовали медленные ритмичные колебания бахромы у существ. Сэркис слышал звуки в окружающем воздухе, точно охваченный некоей звучащей сетью, и вместе с тем они словно раздавались в его собственной голове, будто неиспользуемые клетки мозга задрожали от телепатического шума из неизвестных человечеству миров.

Напев становился всё громче, он приобретал определённую последовательность и артикуляцию – как будто некоторые полуфонетические звуки повторялись снова и снова в продолжительной, правильно составленной последовательности. Чем отчётливей становился этот напев, тем больше он делался похожим на протяжный голос. Сэркис вдруг с удивлением осознал, что голос пытается произнести английскую фразу «Пойдём с нами», и он понял, что существа искренне пытались донести до него это приглашение с помощью неземных органов речи.

Словно загипнотизированный, без страха или удивления, Сэркис отдался впечатлениям, которые осаждали его органы чувств. На плоских пустых дисках, похожих на туловище рыбы-луны, постепенно проступали тусклые, замысловатые линии и множества точек, которые собирались в группы, становились ярче и отчётливее, пока не начали складываться в определённую картину.

Сэркис мало понимал из того, что видел, но всё же сумел отметить ощущение огромного расстояния и чуждую, искажённую перспективу. В сиянии необычного света, заливающего всё потоком насыщенного цвета морской волны, возвышались странные угловатые механизмы, а наклонные структуры непонятных размеров, которые могли быть либо жилыми зданиями, либо оранжереями, вздымались над землёй под невозможными углами. По этой барочной сцене проплывали формы, которые имели едва уловимо, скорее угадываемое сходство с существами, которые находились сейчас перед ним: сходство, выглядящее как искажённый намёк на естественные формы, представленные в виде предельно искажённой картины художника-кубиста. Вместе с этими формами, словно сопровождаемая ими, двигалась другая фигура, имеющая такое же отдалённое и сомнительное сходство с человеком.

Каким-то образом Сэркис догадался, что эта последняя фигура символизировала его самого. Сцена представляла собой картину какого-то чужого мира или измерения, которое эти фантастические существа приглашали его посетить! Эта картина во всех деталях повторялась на дисках лиц обоих существ.

С необычайной ясностью и хладнокровием Сэркис задумался над этим приглашением. Должен ли он принять его? И что произойдёт, если он согласится? Разумеется, всё это было сном, а сны – это такие хитрые вещи, которые имеют привычку исчезать, если кто-то сознательно пытается постичь их неуловимый смысл. Но предположим, что это был не сон. В таком случае возникает вопрос – из какого мира явились сюда эти существа, и каким образом они попали на Землю? Безусловно они не могли прибыть сюда ни с одной из планет нашей солнечной системы. Их крайняя странность словно утверждала, что они были уроженцами другой галактики или, по крайней мере, другой звезды, не похожей на наше Солнце.

Существа, казалось, чувствовали его нерешительность. Картинки на лицах пришельцев исчезли, медленно сменяясь другими изображениями, будто они стремились привлечь Сэркиса различными пейзажами своего родного мира. В то же время напевный шум возобновился; и через некоторое время в его неопределённом, гипнотически монотонном звучании начали прорезываться какие-то знакомые слова, смысл большинства которых продолжал ускользать от Сэр-киса. Он как будто расслышал в них пугающие, невообразимо долго тянущиеся слова «предложение» и «бежать», словно эти вокабулы произносились какими-то огромными, гудящими насекомыми.

Затем, сквозь странный гипнотический звук, он услышал живой смех девушки и весёлую болтовню человеческих голосов. Несколько человек поднялись на гору, направляясь к Сэркису по склону, хотя он ещё не видел их.

Обаяние сна рассеялось, и он почувствовал шок истинного страха, а также глубочайшее изумление, когда увидел, что неизвестные пришельцы всё ещё находились перед ним. Появление человеческих голосов убедило Сэркиса, что это был не сон. Он ощутил, как монструозные и необъяснимые существа непроизвольно отпрянули от земного разума.

Голоса за скалами приближались, и Сэркису показалось, что он узнал речь одного или двух своих товарищей по лагерю. Затем, когда он вновь обернулся к пришельцам, то увидел над их гротескными плавающими формами внезапно появившийся непонятно откуда металлический объект, блестящий медью, закрывший собою небо, словно какой-то механический мираж. Лабиринт из наклонных стержней и изогнутых сетей, казалось, парил в воздухе, опускаясь на двух существ. Через мгновение он исчез, а вместе с ним пропали и визитёры!

Сэркис едва ли понимал, что к нему приближаются женщина и двое мужчин – все члены группы, от которых он хотел уйти. К замешательству, подобному тому, что охватывает внезапно проснувшегося человека, добавился леденящий ужас от понимания того, что он встретился с чем-то сверхъестественным.

Через неделю Сэркис вернулся к себе домой в Сан-Франциско, где возобновил свою утомительную деятельность коммерческого художника, которая являлась его единственным надёжным источником средств к существованию. Эта совершенно чуждая ему работа приводила к беспощадному удушению более высоких стремлений. Он хотел рисовать нереальные картины, мечтая воплощать свои фантазии в пышных цветах, примерно так же, как Бердслей выражал их в витиеватых орнаментальных линиях. Однако, было похоже, что такие картины не пользуются большим спросом.

Происшествие на Испанской Горе крепко взбудоражило его воображение, хотя он всё ещё сомневался в реальности произошедшего. Он беспрерывно размышлял об этой встрече и часто проклинал несвоевременное вторжение своих спутников, из-за которых пришельцам пришлось исчезнуть.

Ему казалось, что эти существа (если только они не были простой галлюцинацией) появились в ответ на его собственные смутные, не имеющие чёткого направления стремления к чему-то неземному. Словно посланники из чужой Вселенной, они нашли его, одарив своим приглашением. Их попытка словесного общения доказывала знание языка землян; и было ясно, что они могут приходить и уходить по своему желанию, несомненно, с помощью какого-то таинственного аппарата.

«Чего они хотели от меня?» – размышлял Сэркис. Какой бы оказалась его судьба, если бы он отправился с ними?

Его художественное стремление к фантастике получило новый стимул; и не раз, завершив свою ежедневную работу по рисованию рекламы, он пытался извлечь из своей памяти облик пришельцев. Это давалось ему с большим трудом: образы, с которыми он пытался разобраться, не имели аналогов; а невероятные оттенки и пропорции их тел мешали любым попыткам вспомнить хоть какие-то детали. Казалось, что здесь был задействован какой-то совершенно чужой спектр и трансевклидова геометрия.

Однажды вечером Сэркис стоял перед своим мольбертом, сердито глядя на него. Картина, по его мнению, была глупой кляксой, состоящей из слишком большого количества оттенков, которые совершенно не могли передать истинную диковинность задуманной художником темы.

Не было слышно ни единого звука, ни какого-либо иного сигнала, ничего, что могло бы заведомо привлечь внимание Сэркиса. И тем не менее, резко обернувшись, он увидел находившихся позади него тех же двух существ, которых встретил на Испанской Горе. Они медленно покачивались в свете лампы между захламлённым столом и потрёпанным диваном. Их нижние конечности вытянулись, как кисточки, на старом ковре, потёртые цветочные узоры которого были забрызганы пятнами свежей краски.

С кисточкой в руке Сэркис мог только стоять и смотреть, ощущая тот же гипнотический трепет, находящийся за пределами страха или удивления, который охватил его на горе. Он вновь увидел неторопливое, убаюкивающее помахивание усиков-арабесок; снова, точно во сне услышал фантастический монотонный гул, который превращался в длинные вокабулы, приглашающие художника отправиться вместе с пришельцами. И снова на луноподобных дисках лиц пришельцев проявлялись сцены, которые привели бы в отчаяние любого футуриста.

Почти без эмоций и размышлений Сэркис вслух произнёс слова согласия. Он почти не понимал, что говорил.

Волнообразные движения усиков прекратились с такой же неторопливостью, как и начинались. Жужжащий созвучный напев затих, картинки исчезли. Затем, как и прежде, в воздухе вспыхнул медью летающий механизм. Широкие, косые стержни и вогнутые сети воспарили между потолком и полом, опускаясь вниз, окружая инопланетных созданий и самого Сэркиса. Между светящимися решётками он едва мог разглядеть знакомую обстановку своей комнаты.

Ещё мгновение, и комната исчезла, как тень при появлении света. Не было никакого движения или перехода; казалось, что перед художником открылось чужеземное небо, залитое малиновым цветом. Краснота потекла к нему, она наполнила его глаза яростью кипящей крови, она изливалась на Сэркиса, словно зловещий пылающий водопад.

Постепенно он начал различать какие-то определённые контуры и массивные объекты. Прутья и сети всё еще окружали его, странные компаньоны тоже находились рядом. Странно изменившиеся, они плыли в малиновом потопе, как рыбы-гоблины из какого-то адского моря. Сэркис невольно отпрянул от них: они были ужасающими, чудовищными.

Теперь он увидел, что стоит на удивительном мозаичном полу, со всех сторон выгибающемся кверху, словно дно огромной тарелки. Высокие, наклонённые наружу стены, без окон и крыши, возвышались вокруг. У механизма, который его окружал, тоже не было верхней части, и Сэркис понял, что тот меняется. Очень медленно, словно умирающее пламя, стержни и сетки погружались в маленькие гнёзда на полу и исчезали из вида.

Глубокий багрянец небесного купола над башней сочился густым, тяжёлым светом. Материал, из которого было построено здание, представлявший собой то ли камень, то ли металл или какой-то совсем уж неслыханный элемент, истекал сиянием жидкого рубина и растворяющейся киновари.

Сэркис осознал, что воздух, который он вдыхал, хоть и содержал достаточное количество кислорода, вместе с тем был непривычно густым. Казалось, он словно застревал в его лёгких. Кроме того, когда художник попытался сдвинуться с места, он обнаружил, что его вес значительно увеличился, словно под воздействием гравитации гигантской планеты.

Сэркис не мог даже представить себе, где он оказался и как сюда попал. Он испытывал томление художника по странному, потустороннему миру; но он никогда не мечтал о таком полном и бредовом отчуждении от всех известных вещей. Более того, он никак не мог представить себе такого нервного потрясения, которое привело бы к реальному переходу в иной мир. Его ощущения физического дискомфорта вскоре были дополнены какой-то оптической пыткой: свет беспокоил его, он жестоко подстёгивал его чувства, и в то же время подавлял и угнетал его.

Множество существ, похожих на спутников Сэркиса, начали появляться в башне без крыши, плавно опускаясь с неба или вплывая через низкие двери. Они толпились вокруг человека, и Лемюэль обнаружил, что их усики и ленты осторожно прижались к его рукам и ногам, и тянут его к одному из выходов. Он ощущал безрассудный ужас от их прикосновений, как ребёнок в объятиях кошмарных теней. Их громкое жужжание пробудило в его мозгу мысль о какой-то враждебной орде отвратительно гудящих насекомых.

Миновав дверной проём, он вошёл в море света, в котором не смог ясно разглядеть особенности ландшафта. Почти вертикально над головой он увидел ослепительное пятно огромного солнца. Толпа жителей-гоблинов, ежеминутно увеличивавшаяся в числе, понесла его вниз по голому, лишённому травы склону, подножие которого терялось в потоке малинового цвета.

Он всё больше и больше чувствовал невыразимое недомогание, страшную смесь замешательства, раздражения и депрессии, чему способствовали все его чувства. Он попытался вспомнить обстоятельства своего отбытия с Земли, стараясь заверить себя, что существует какое-то естественное объяснение всему произошедшему. Лемюэль убеждал себя, что существа, чьё приглашение он принял, были дружелюбными и имели добрые намерения, что никто не причинит ему вреда. Но все подобные мысли были бессильны успокоить его возбуждённые нервы, со страшной силой атакуемые бесчисленными сомнениями и колебаниями. Человеческое тело просто не могло выдержать подобной нагрузки.

Мучения становились всё сильнее. Его путешествие вниз по склону, затянувшееся из-за повышенной гравитации и неторопливого дрейфа его фантастического эскорта, который, казалось, подчинялся другому, более медленному течению времени, выглядело настоящим нисхождением в ад. Каждое ощущение становилось для художника источником боли и ужаса, и он находил скрытую угрозу зла практически во всём, что его окружало.

Под склоном, на берегу неподвижного моря во мраке вырисовывалась вторая чашеподобная башня без крыши. В тот момент она казалась ему похожей на святилище инопланетного дьяволизма, ненавистного и угрожающего. Ему хотелось громко орать от невыразимого ужаса, когда существа-гоблины несли его к башне, заставляя проходить через её порталы.

Внутренние помещения этой башни, открытой красному небу, были облицованы множеством диковинных резных фигур от пола до верха. В центре на полу стояло необычное ложе, состоявшее из кучи толстых матерчатых тюфяков.

С нервной нерешительностью разглядывая его, Сэркис осознал, что толпа растаяла, словно удовлетворив своё любопытство. Осталось всего с полдюжины существ; но поскольку все они были одинаково чудовищны, он не мог быть уверен, что среди них остались его первоначальные компаньоны.

С отвратительным гудением эти существа окружили его и потянули в сторону ложа. Он сопротивлялся, но сжимавшие его в своих объятиях липкие и противные ленты с кисточками были невероятно сильны, точно щупальца осьминогов. Ложе выглядело достаточно безобидным, и, несомненно, существа просто демонстрировали Сэркису своё гостеприимство, пытаясь на свой лад удовлетворить потребности человека. Но Сэр-кис ощущал ужас пациента с лихорадочным бредом, которому врачи и персонал казались адскими палачами.

Последняя попытка удержать над собой контроль провалилась, Сэркис кричал и яростно сопротивлялся. Собственный голос казался ему жутко гулким в густом воздухе, эхом возвращаясь к нему, окружая его оглушительными криками чревовещателя. Казалось, что он сражается под гнётом тяжёлого груза камней.

Очень осторожно, но вместе с тем решительно, существа разместили его на ложе. Он всё ещё пытался сопротивляться им, сам толком не представляя чего боится. Двое существ протянули свои ленты поперёк его лежащего тела, переплетая их разделённые концы точно пальцы; а двое других точно таким же образом охватили своими конечностями ноги Сэркиса. Плавая чуть выше пола, они крепко удерживали его на ложе, словно врачи, связавшие буйного пациента.

Совершенно беспомощный, он увидел, как двое оставшихся существ взмывают ввысь и исчезают за краем башни. Спустя некоторое время он прекратил свою бесполезную борьбу, но двое сопровождающих всё ещё держали его связанным с помощью своих плоских липких лент.

Сэркис испытывал болезненные муки, продолжительность которых не могла быть измерена земным временем. Красное небо, казалось, опускалось на него, становясь всё тяжелее и ближе, и загадочные детали скульптур на стенах башни беспокоили его коварными предположениями о чуждой гнусности и страхе. Он видел сатанинские лица, которые кричали в ликовании или непристойно хмурились, и безликих существ подобных горгульям, трепетавших подобно злотворным душам в водопаде малинового света.

В небе возникло ужасное пламенное свечение. С невыносимой медлительностью огромное солнце, поднимаясь к зениту, заполняло своей сферой чашу, образованную окружностью башни. Замысловатые резные фигурки словно удваивались под движением лучей этого света, звёздные монстры и горгульи источали ядовитое рубиновое сияние, вливавшееся в глаза Сэркиса, сводя его с ума, пока он не сомкнул свои веки. Но и с закрытыми глазами он продолжал видеть разъедающий, неумолимый, раздражающий цвет, клеймом впившийся в его разум. Наконец, на него навалилась великая тьма. Всё ещё преследуемый плавающими пятнами едкого малинового цвета он бесконечно долго тонул в медлительных свинцовых водах Леты, прежде чем потерять сознание.

Он проснулся в каком-то оцепенении, заторможенный и измученный, будто его нервы были сожжены этим жестоким красным буйством. С кошмарным усилием он открыл глаза и увидел небо погребального фиолетового цвета. Красное солнце сменилось столь же огромным фиолетовым солнцем двойной звезды; и этот пурпурный шар нависал сейчас над башней без крыши скорбным блестящим полумесяцем.

Сэркис никак не мог собрать воедино свои разрозненные мысли; но в его уме возник бесформенный страх, осознание чего-то непоправимо неправильного и гибельного. Его всё ещё удерживали ленты четырёх существ. Покрутив головой вокруг, он увидел, что рядом с ложем тихо плавают еще несколько этих созданий. В их ловких конечностях, более гибких и широких, чем руки, они держали множество странных предметов.

Увидев, что Сэркис проснулся, они подплыли к нему, предлагая некие гладкие, удлинённые штуки, похожие на фрукты. Одно из существ прижало к губам человека неглубокую миску, наполненную густой, вязкой жидкостью, явно намекая, что он должен её выпить.

Совершенно сбитый с толку и расстроенный Сэркис, вновь в ужасе отпрянул от этих существ. Их необычайные тела, залитые траурным фиолетовым светом, были похожи на трупы, на мёртвых инозвёздных существ. Бескрайняя меланхолия изливалась из пурпурного солнца, опускалась каскадами с наклонных стен, струилась с чудовищных резных фигур. Жужжание его помощников, которые, несомненно, пытались успокоить Сэркиса, было тяжелым и ужасающим, походя на заупокойную мессу. Отказавшись от предлагаемой еды и питья, он закрыл глаза и лёг неподвижно, поддавшись охватившему его мрачному безумию.

Всё, что последовало за этим, было словно частью этого безумия, и не отделялось от переполнявших его фантазмов. Сэркис был снят с ложа своими спутниками, образовавшими своего рода колыбель из собственных конечностей, в которой они вынесли его из башни и повлекли по какой-то бесконечной дороге. Периодически он открывал глаза, глядя на ужасные растения, которые плавали и качались в фиолетовом воздухе, подобно морским водорослям в океанском течении.

Вскоре он понял, что его носильщики спускаются с крутого склона, словно направляясь в какой-то еще более глубокий круг этого скорбного ада. Стены, которые, возможно, были наклонными катакомбами, освещёнными синеватым, смертным сиянием, подавляли его своей близостью.

Наконец, Сэркис обнаружил себя в большой комнате, обстановка которой в его расстроенных глазах состояла из страшных и многообразных орудий пыток. Тревога Сэркиса возросла, когда плоскотелые существа растянули его на слегка вогнутой плите из бледного минерала; принадлежности и механизмы по бокам и оконечностям которой напоминали средневековую дыбу.

Каменящий страх подавил его силы, остановил его дыхание, так что Сэркис даже не мог сопротивляться. Один из его предполагаемых мучителей плавал над ним в адском синем свете, в то время как другие, собравшись в некое подобие кольца, парили вокруг плиты. Плавающее существо накрыло бахромистыми кончиками своей средней ленты рот и ноздри художника, и он ощутил странный шок от этого контакта.

Ледяной холод вливался через его лицо в лоб и голову, в шею, руки и в туловище. Казалось, что существо применило какую-то странную, ошеломляющую силу – за потоком холода последовала потеря всех ощущений и необычная отстранённость от ужаса и недомогания, которые его мучили. Без тревог и размышлений он рассматривал находящихся вокруг него существ, которые сняли с него одежду и прикладывали к его телу зловещие маленькие диски и игольчатые пластины, являвшиеся частью механического оборудования плиты.

Всё это было для него бессмысленным. Каким-то образом – он даже не пытался понять, как именно, – вся сцена приобретала всевозрастающую тусклость и отдалённость, словно он отплывал от неё и от самого себя в другое измерение.

II

Его возвращение в сознание было похоже на новое рождение. В нём присутствовала некоторая странность – Сэркис, словно ребёнок, рассматривал новое окружение, но его страх и боль полностью исчезли. Он не обнаружил ничего чудовищного, неестественного, или угрожающего в мире, который был теперь открыт его чувствам.

Позднее, когда он научился легко общаться с обитателями Млока, те рассказали ему о необычных и радикальных операциях, которые они сочли необходимыми произвести с ним. Эти операции затронули его нервы и органы чувств, изменив все его каналы восприятия и даже определённые подсознательные функции, чтобы облегчить мучения, которые он испытывал от образов и колебательных излучений мира, в котором человеческие чувства не могли функционировать должным образом.

Поначалу местные обитатели не понимали его страданий, поскольку сами, будучи гораздо более приспособляемыми, чем люди, не испытывали какого-либо заметного дискомфорта при переходе из одного мира в другой. Однако после проведения диагностики состояния Сэркиса, они поспешили облегчить его мучения, благодаря достижениям их науки, превосходящей человеческую.

Сэркис так никогда и не смог полностью понять, что с ним сделали; тем более, что результаты операций, подарившие ему совершенно новый диапазон восприятия, были почти незаметны. Хозяева этого чужого мира искренне хотели, чтобы он мог слышать, видеть, чувствовать и воспринимать всё точно так же, как и они сами.

Пожалуй, наиболее основательные изменения произошли в его восприятии визуальных образов. Он видел новые цвета божественной мягкости и красоты. Красный дневной свет, который чуть не свёл его с ума, стал теперь чистым и безымянным оттенком, который Сэркис каким-то образом ассоциировал с изумрудно-зелёным. Фиолетовый свет двойной звезды больше не подавлял его, а её ультраспектральный цвет отдалённо ассоциировался у него с бледным янтарём.

Его представления о форме также претерпели соответствующие изменения. Тела и конечности инопланетных обитателей, которых он считал почти двумерными, некогда напугавших его своей гоблинской гротескностью, на самом деле представляли собой множество соединённых тонких плоскостей и кривых. Их сложность и глубина доказывали существование по крайней мере ещё одного, совершенно нового измерения. Облик их был эстетически приятным, с фундаментальной симметрией, подобной той, какую он ранее различал в хорошо сложенных человеческих телах. Местная растительность, пейзажи и архитектура больше не воспринимались им как ненормальные или чудовищные.

Его чувство времени теперь синхронизировалось с медленным темпом существования тяжёлой планеты, а речь и движения её жителей более не выглядели столь непомерно тягучими, как это воспринималось им ранее. Густой воздух и сильная гравитация также перестали доставлять ему неудобство.

Более того, он приобрёл несколько новых чувств. Одно из них лучше всего можно было описать как сочетание слуха и осязания: многие звуковые образы, особенно высокие тона, воспринимались его тактильными нервами как вариации ласковых прикосновений. Другое чувство заключалось в возможности слышать цвета. Некоторые оттенки всегда сопровождались звуковыми обертонами, зачастую весьма мелодичными.

С обитателями Млока Сэркис общался невербальным способом. После произведённых над ним операций они могли направлять телепатические образы и слова прямо в его разум. Постепенно Сэркис овладел и другими способами общения, которые требовали меньших затрат энергии, чем прямая телепатия. Ему стали понятны отображения мыслеобразов, проявлявшихся на их телах, словно на экранах. Звуковые вибрации их щупалец-арабесок, которые служили им вместо голосовых связок, также перестали казаться ему загадочными, а более высокие ноты речи местных жителей воспринимались как ясно различимые тактильные воздействия.

Он узнал, что его хозяева, которые называли себя Млоки, по имени своей планеты, были старой высокоразвитой расой, для которой чудеса научного мастерства давно стали вторичными по отношению к прелестям чистого восприятия и размышления. Млок, как ему рассказали, был третьей планетой двойной солнечной системы, в галактике, столь удаленной, что, по мнению здешних астрономов, её свет никогда не достигал Земли.

Способ, благодаря которому они смогли посетить Землю и взять Сэркиса в свой собственный мир, был поистине необыкновенным. Он включал в себя использование таинственной энергии, которая, проецируя себя через пятое измерение, могла существовать одновременно в противоположных концах Вселенной. Сияющий медью аппарат из стержней и сетей, опустившийся на Сэркиса, состоял из этой энергии. Как он контролировался и управлялся, Сэркис так до конца и не понял, уяснив лишь, что аппарат был крайне чувствителен к определённой нервной силе, которой владели Млоки.

Они часто посещали Землю, так же, как и многие другие обитатели иных планет, влекомые неизбывным любопытством. Несмотря на то, что их органы чувств развивались совершенно по-другому, они приобрели удивительные знания о земных условиях. Двое из них, имена которых звучали как Нлаа и Нлуу, нашли Сэркиса на Испанской Горе и телепатически восприняли его недовольство мирской жизнью. Сочувствуя ему, насколько это вообще было для них возможно, а также испытывая любопытство по поводу результатов такого эксперимента, они пригласили Сэркиса составить им компанию, когда они будут возвращаться на Млок.

Новые и чудесные ощущения Сэркиса среди Млоки стали настоящим чудом, свершившимся в его жизни. Впрочем, её видимые события по большей части были очень простыми, поскольку образ жизни этих существ, если не считать их экскурсий в отдалённые миры, был почти полностью созерцательным.

В качестве еды и питья они снабжали Сэркиса множеством фруктов и овощных соков. Сами Млоки получали питание непосредственно из воздуха и света. Их лишённые крыш башни были предназначены для сбора и фокусировки всех солнечных лучей, поглощение которых было для них редким, эпикурейским удовольствием. В определённой степени изменение нервной системы Сэркиса наделило его подобной же способностью; но пока что он всё ещё испытывал довольно сильную зависимость от более грубых продуктов.

Одной из самых примечательных особенностей изменения восприятия у Сэркиса была странная неопределённость в его чувствовании своего собственного тела. Казалось, что он обладает нематериальностью, похожей на существование во сне, и скорее плывёт по воздуху, нежели ходит на ногах, передвигаясь с места на место.

Немалую часть своего времени он проводил в беседах с некоторыми из Млоки, особенно с Нлаа и Нлуу, которые с удовольствием и увлечённостью опекали его, неустанно делясь с ним разнообразными, нелёгкими для понимания премудростями. Он обрёл здесь невообразимые представления о времени, пространстве, жизни, материи и энергии, а также был обучен новой эстетике и невероятно сложным искусствам, по сравнению с которыми его собственная живопись казалась теперь глупым и варварским времяпрепровождением.

Сэркис так и не узнал, как долго длилось его пребывание на Млоке. Его наставники, долгожители, для которых столетия выглядели не больше нескольких лет, не придавали большого значения формальному измерению времени. Много длинных двойных дней и коротких нерегулярных ночей минуло, прежде чем его начала мучить тоска по утраченной Земле. Среди всех развлечений и новшеств его существования, в его изменённых чувствах, в его уме зародилась ностальгия, поскольку его мозг всё ещё оставался мозгом земного человека.

Чувство это проявлялось у Сэркиса постепенно. Его воспоминания о мире, который он прежде ненавидел и от которого стремился убежать, приобрели навязчивое очарование и остроту, постепенно приобретая обаяние воспоминаний о раннем детстве. Отшатнувшись от чувственного изобилия в окружавшем его мире, он томился жаждой по незамысловатым зрелищам и лицам человеческого мира.

Млоки, прекрасно осведомлённые о росте этого чувства, пытались отвлечь Сэркиса новыми впечатлениями, отправившись с ним в путешествие по своей планете. В этом путешествии они использовали судно, которое плыло сквозь густой воздух, словно подводная лодка в каком-нибудь земном океане. Нлаа и Нлуу сопровождали землянина, заботились о нём и стремились продемонстрировать ему здешние чудеса на всех широтах родной планеты.

Однако эффект от этого путешествия оказался совершенно противоположным, и только усугубил ностальгию Сэркиса. Глядя сверху на лишённые куполов Карнаки и Вавилоны этого ультракосмического мира, он думал о земных городах с таким страстным вожделением, которое ранее казалось для него совершенно невозможным, учитывая его прежнее неприятие своего человеческого существования. Проплывая среди вершин потрясающих гор, по сравнению с которыми высочайшие земные пики выглядели жалкими валунами, он с болезненной тоской вспоминал Сьерры, едва удерживаясь от слёз.

Облетев Млок по экватору и посетив бесснежные полюса, экспедиция вернулась к своей отправной точке, которая лежала в царстве тропиков. Сэркис, пребывая в безнадёжно болезненном томлении, умолял Нлау и Нлуу отправить его обратно в свой мир с помощью таинственного силового проектора. Они пытались отговорить его, утверждая, что тоска по родине – всего лишь иллюзия, которая со временем рассеется.

Желая быстро и окончательно избавить его от подобных страданий, они предложили ему качественный способ очистки мозговых клеток. При помощи инъекции редкой растительной сыворотки они могли изменить самые глубинные воспоминания и психические реакции. Тогда его память, так же, как и изменённые органы чувств окажутся приблизительно такими же, как у самих Млоки.

Сэркис, хоть и уклонился от предложенной психической трансформации, которая полностью и навсегда отделила бы его от человечества, вполне мог согласиться на эту операцию. Однако этому помешали другие, совершенно непредвиденные неблагоприятные события.

Планетарная система, к которой принадлежал Млок, располагалась на самом краю местного звёздного скопления. В короткие межсолнечные ночи это скопление могло быть доступно взору. Оно выглядело как туманное звёздное облако, заполняющее половину неба; но другая его половина была тёмной и непроглядной, как туманность Угольный Мешок, известная земным астрономам. Казалось, что в этой чёрной пропасти нет живых звёзд, свет которых мог бы добраться до обсерваторий Млока.

И тем не менее именно эта пустота оказалась источником первого вторжения, ставшего серьёзной угрозой безопасности планеты двойного солнца. Первым признаком этого вторжения стало появление тёмного облака – явления, до сих пор неизвестного на Млоке, влага которого постоянно пребывала в густых морях и в плотном воздухе, не испаряясь и не проливаясь на землю в виде осадков. Облако в форме трапеции, стремительно опускалось, быстро расширяясь над южными областями планеты, превращая небо в купол насыщенной черноты. Этот купол пролился на землю всеразъедающим дождём из чёрных жидких глобул едкого химиката. Плоть, камень, почва, растительность, всё, что было затронуто этим дождём, мгновенно растворялось, образуя смолистые бассейны и ручьи, которые вскоре слились в постоянно расширяющееся море.

Известие об этой катастрофе моментально разнеслось по всей планете. За всеразъедающим морем следили с воздушных судов, изо всех сил стараясь остановить его распространение. С помощью атомной энергии были возведены дамбы, чтобы оградиться от моря; в центр загрязнения направляли элементальный огонь, стараясь его сжечь. Но все эти меры были напрасны: море, словно жидкая раковая опухоль, неуклонно пожирало огромную планету.

Пожертвовав собственными жизнями, Млоки сумели заполучить небольшое количество чёрной жидкости, доставив её для анализа. Они объявили о своих выводах относительно его природы в тот момент, когда едкое вещество уже начало разрушать их тела. Согласно этому заключению, упавшие из космоса глобулы были протоплазматическими организмами неизвестного типа, которые были способны разжижать все прочие формы материи в неостановимом процессе ассимиляции. Именно этот процесс сформировал всеразъедающее море.

Вскоре было получено сообщение об очередном дожде из глобул, на этот раз в северном полушарии. Третье выпадение смертоносных осадков, почти без промедления последовавшее за предыдущим, окончательно возвестило о скорой и несомненной гибели планеты Млок. Её жители могли лишь бежать от растворяющихся побережий трёх океанов, которые расширялись ненасытными кругами и рано или поздно должны были слиться в единое целое, охватив собой всю планету. Также стало известно, что и другие миры звёздной системы, не населённые разумными существами, подверглись нападению со стороны смертоносных организмов.

Млоки, будучи расой философов, издавна благодушно размышлявших о космических изменениях и смерти, смирились с грядущим уничтожением. И хотя возможность бегства в другие миры при помощи своих космических проекторов не представляла для них никакой сложности, тем не менее они предпочли погибнуть вместе со своей планетой.

Однако Нлаа и Нлуу, так же, как и большинство их товарищей, решили позаботиться о возвращении Лемюэля Сэркиса в его родной мир. Они утверждали, что несправедливо и неправильно обрекать человеческого гостя на погибель, которая грозила всем местным обитателям. Млоки незамедлительно отказались от идеи подвергнуть его дальнейшим трансформациям и могли лишь настаивать на его немедленном отбытии с их планеты.

Сбитый с толку, пребывая в состоянии странной растерянности он был доставлен Нлаа и Нлуу в башню, через которую он прибыл на Млок. С холма, на котором стояла башня, он мог различить далеко на горизонте чёрную дугу наступающего всерастворяющего моря.

Сопровождаемый своими наставниками, он занял своё место среди круга напольных гнёзд, образованных генераторами транспортировочного механизма. С большим сожалением и печалью он попрощался с Нлаа и Нлуу, тщетно пытаясь уговорить их лететь с ним.

Млоки сказали ему, что они могут с помощью своих мыслеобразов выбрать для него место, в котором Сэркис хотел был оказаться в момент своего возвращения домой. Он выразил желание вернуться на Землю через свою студию в Сан-Франциско. Более того, поскольку путешествие во времени для них было столь же доступно, как и перемещения в космосе, его повторное появление на Земле должно было произойти утром следующего дня после его отбытия, словно он никуда не улетал.

Решётки и сети, поменяв свою форму и оттенок, выглядевшие теперь совершенно по-другому для его изменившегося зрения, медленно поднялись из пола башни и окружили Сэркиса. Внезапно воздух вокруг него странно потемнел. Он обернулся к Нлаа и Нлуу с прощальным взглядом и обнаружил, что они, так же, как и башня, исчезли. Переход уже состоялся!

Псевдометаллические стержни и сетки начали растворяться вокруг него, и он попытался разглядеть знакомые очертания и мебель своей студии, однако из этого ничего не вышло. Им овладело недоумение, а затем ужасающее, всевозрастающее подозрение. Несомненно, Нлаа и Нлуу допустили ошибку, либо же сила проецирующего механизма оказалась недостаточной для того, чтобы вернуть его в желаемое место. Всё вокруг выглядело так, будто он оказался в совершенно неизвестной области или измерении.

В окружавшем его мрачном свете он увидел надвигающиеся тёмные, хаотичные массы, очертания которых источали кошмарную угрозу. Это место никак не могло быть его комнатой-студией – сумасшедшие угловатые утёсы, которые нависали над Сэркисом, выглядели не стенами, а краями какой-то адской ямы! Купол наверху, с его болезненно искажёнными плоскостями, изливавшими адские блики, не был прозрачной крышей, которую он помнил. Распухающие, вздувающиеся ужасы, которые поднимались перед ним по всему дну ямы с непристойными формами и бесчисленными оттенками разложения, никак не могли быть его мольбертом, столом и стульями.

Он сделал первый шаг и его встревожило чувство ужасной лёгкости. Словно из-за какого-то просчёта в расстоянии, первый же шаг отнёс его к одному из возвышавшихся перед ним угрожающих предметов. Проведя по нему рукой, он обнаружил, что предмет этот, чем бы он ни был, оказался липким и отталкивающим на ощупь, и отвратительным на вид. Однако, при внимательном осмотре, кое-что показалось ему отдалённо знакомым. Эта штука выглядела болезненно распухшей геометрической пародией на кресло!

Сэркис ощутил нервное потрясение, смутный и всеохватывающий ужас, сопоставимый с его первыми впечатлениями на Млоке. Он понял, что Нлаа и Нлуу сдержали своё слово и вернули Сэркиса в его мастерскую; но это понимание лишь усилило его недоумение. Из-за глубоких сенсорных изменений, которым его подвергли Млоки, его восприятие формы, света, цвета и перспективы больше не было привычным восприятием земного человека. Именно поэтому хорошо знакомая ему комната и её обстановка выглядели для него совершенно чудовищными. Каким-то образом, в своей ностальгии, поспешности и возбуждении во время отбытия с Млока, он не сумел предвидеть неизбежность этого изменения восприятия по отношению ко всем земным вещам.

Ужасное головокружение охватило Сэркиса, когда он окончательно осознал, насколько затруднительным выглядит его нынешнее положение. Фактически он оказался в положении безумца, который хорошо знаком со своим собственным безумием, но совершенно не способен его контролировать. Сэркис не мог знать, является ли его новый способ восприятия ближе к изначальной реальности, чем прежний человеческий. Это уже не имело значения при том непреодолимом чувстве отчуждения, пребывая в котором он отчаянно стремился восстановить хоть какие-то намёки или следы земного мира, что ещё не успели изгладиться из его памяти.

Подозрительно ощупывая окружающие предметы, словно в поисках выхода из какого-то пугающего лабиринта, Сэркис искал дверь, которую оставил открытой в тот вечер, когда он принял приглашение Нлаа и Нлуу. Его чувство направления, как он обнаружил, оказалось вывернутым наизнанку. Относительная близость и пропорции окружающих объектов сбивали его с толку; но, наконец, после многих спотыканий и столкновений с деформированной мебелью он нашёл безумный многогранный выступ среди искажённых плоскостей стены. Каким-то образом он понял, что этот выступ был дверной ручкой.

После многократных усилий он открыл дверь, которая, казалось, была неестественной толщины, с выпуклыми деформациями. Затем он увидел разверзшуюся перед ним пещеру с траурными арками, которая, как он помнил, была холлом дома, в котором он проживал.

Его движение по коридору и вниз по двум лестницам на улицу было похоже на странствие по какому-то постоянно усугубляющемуся кошмару. Стояло раннее утро, и он никого не встретил. Но помимо безумного визуального искажения всего, что было вокруг, на него тут же навалилось множество других чувственных впечатлений, которые лишь подкрепили и усилили его нервные мучения.

Он услышал шум пробуждающегося города, задававшего чуждый темп горячечной скорости и ярости: бешеный металлический лязг, высокие тона которого били по ушам Сэркиса, как стучащие молотки, как град из камней. Непрекращающиеся удары потрясали его всё больше и больше; казалось, что они долбят по самому мозгу, переполняя его своим грохотом.

Наконец, Сэркис вышел на то место, которые было известно ему ранее как городская улица: широкая аллея, которая вела к паромной переправе. Транспортное движение понемногу оживлялось, и Сэркису казалось, что проезжающие машины и пешеходы кружат с молниеносной скоростью, точно души проклятых в какой-то нижней пропасти безумного ада. Утренний солнечный свет выглядел для него пылающим пагубным мраком, который истекал разветвляющимися лучами из демонического глаза, нависающего над пропастью.

Здания ядовитых оттенков и чудовищных очертаний были полны бредового ужаса и мерзости болезненных видений. Люди выглядели отвратительными созданиями, стремительные движения которых едва позволяли Сэркису сформировать чёткое представление об их выпуклых глазах, раздутых лицах и телах. Они пугали его даже больше, чем жители Млока под сумасшедшим киноварным солнцем.

Окружающий воздух был тонким и бесплотным. Сэркис также испытывал своеобразный дискомфорт от невысокого атмосферного давления и слабой силы тяжести, что лишь усиливало его чувство безнадёжного отчуждения. Казалось, он двигался, как заблудший призрак через безотрадный Гадес, в который он был низвергнут.

Он услышал голоса пронёсшихся мимо него монстров: голоса их звучали с той же головокружительной скоростью, которой отличались их движения, так что слова были совершенно неразличимы. Это было похоже на звук какой-то вокальной записи, проигрываемой в ускоренном темпе на фонографе.

Сэркис пробирался по тротуару, в поисках каких-нибудь знакомых ориентиров в чуждо-угловатом нагромождении зданий. Иногда он думал, что собирается открыть дверь знакомого отеля или магазина, но затем, спустя мгновение, всякий намек на сходство с чем-то привычным терялся в безумной вычурности.

Он вышел на открытое пространство, которое ранее помнил как небольшой парк с ухоженными деревьями и кустами посреди зелёной травы. Он любил это место, и воспоминание о нём часто преследовало его в приступах космической тоски по родине. Теперь же, наткнувшись на него в этом бредовом городе, он тщетно пытался отыскать в нём столь давно желанное очарование и привлекательность.

Деревья и кусты были похожи на возвышающиеся грибы Геенны, омерзительные и нечистые, а трава походила на гнусных серых червей, вид которых вызывал у него болезненную тошноту.

Заблудившись в этом лабиринте страха и практически лишившись чувств, он бежал наугад и попытался пересечь магистраль, где машины, казалось, мчались со скоростью снарядов. Здесь, без предупреждения, которое могли воспринять его глаза или уши, что-то внезапно ударило Сэркиса, и он соскользнул в милосердное забвение.

Через час он очнулся в больнице, куда его привезли. Травмы, полученные им, когда он был сбит медленно движущейся машиной, перед которой он выскочил словно слепоглухой инвалид, не были серьёзными, но его общее состояние озадачило врачей.

Когда Сэркис пришёл в сознание, он начал ужасно кричать и съёживаться, словно в смертельном ужасе при виде врачей, которые были склонны диагностировать у него белую горячку. Его нервы были явно расстроены; хотя, как ни странно, врачи не смогли обнаружить в его крови наличия алкоголя или любого известного наркотического средства, чтобы подтвердить свой диагноз.

Сэркис не реагировал на мощные успокоительные средства, которые ему назначили. Его страдания, которые, казалось, принимали форму ужасных галлюцинаций, были длительными и прогрессирующими. Один из практикантов заметил странную деформацию глазных яблок Сэркиса. Врачам также пришлось как следует поломать головы над необычайно медлительной и протяжной манерой его воплей и корчей. Однако, несмотря на всю непостижимость этого случая, о нём достаточно быстро забыли, когда пациент через неделю скончался. Это была всего лишь ещё одна из тех неразрешённых загадок, которые иногда попадаются профессионалам даже в самых досконально изученных областях.

Шах и мат

– Боюсь, он нашёл твои письма ко мне, Леонард.

– Он? Он – это кто?

– Тупица! Мой муж, конечно!

– Чёрт! Плохо дело, если это правда. Почему ты думаешь, что твой муж нашёл их?

– Письма пропали. А кто ещё мог взять их? Ты помнишь, где я их хранила – под той кучей нижнего белья в среднем ящике моего комода? Так вот, весь пакет исчез. Кроме того, Джим стал по-другому относиться ко мне в последние несколько дней. Он всё время такой ворчливый. И у него какой-то лукавый взгляд, как будто он что-то знает и наблюдает за мной.

– Как думаешь, что он с ними будет делать?

– Не знаю, не уверена. Но от этого я чувствую себя некомфортно. Теперь перед нами стоит проблема: что мы будем делать? У тебя есть предложения?

Этель Дрю и её любовник, Леонард Альтон, тревожно уставились друг на друга. Этот недвусмысленный намёк на критическую ситуацию поверг их в настоящее смятение. В свете опасности, которая угрожала их роману, Этель задавалась вопросом, был ли Леонард настолько идеальным кавалером, каким она его себе представляла? И Леонард тоже впервые задумался о том, не стареет ли потихоньку его восхитительная блондинка Этель? Однако они провели вместе немало приятных дней, так что ни у кого из них в те чудесные времена не возникло и мысли о том, чтобы сделать перерыв. Затем появились и другие соображения. Этель была безразлична к мужу; но у неё имелись причины, по которым она не хотела его потерять. Он хорошо зарабатывал, дарил ей роскошные подарки, и порою даже бывал романтичен. Да и сам Леонард, со своей стороны, вряд ли был заинтересован в спектакле под названием «расторжение брака», в котором ему самому пришлось бы играть весьма дорогостоящую роль ответчика. Кроме того, ему тогда возможно, придётся жениться на Этель… и поддерживать её.

– Предположим, он решит развестись со мной? – Этель, с женственной откровенностью, первая высказала эту мысль.

– Мы не можем себе позволить ничего подобного.

– Но зато Джим может это сделать. Ещё как может, особенно с твоими письмами в качестве доказательства.

Леонард припомнил некоторые отрывки из пылких высказываний, которые он использовал в своих письмах к Этель. А также множество прямых упоминаний эпизодов их страсти. Каким же неосторожным идиотом он был!

– Думаю, он может, – с горечью повторил Леонард.

– Так что же, тебе совсем нечего предложить? – воскликнула Этель. Тон её был ощутимо резким.

– Если письма у него, то он, должно быть, спрятал их куда-нибудь. Ты их искала?

– Конечно, искала. Я обшарила всю спальню Джима и его шкаф с одеждой сразу же, как только обнаружила исчезновение писем. Затем я обыскала его рабочий кабинет. Но писем в доме нет. Искать их бесполезно, так как Джим вряд ли оставит их без присмотра.

– А в его офисе ты искала? Бьюсь об заклад, что он спрятал письма у себя в столе.

– Там я ещё не смотрела, у меня пока не было для этого ни одного удобного случая. Но я думала об этом. Я постараюсь добыть ключ от офиса так быстро, как только смогу. Джим может покинуть город по делам на один-два дня.

– Ты должна найти эти письма, Этель.

– Это очевидно. Ты не настолько хорош, чтобы искать их. Разумеется, всё зависит от меня.

– Но я пойду с тобой, если пожелаешь.

– О, хорошо. Я позвоню тебе, когда добуду ключ.

– Готов поспорить, что он прячет письма в своём столе.

– Может быть, если только Джим не передал их адвокату.

На следующее утро Этель Дрю и её муж сидели за завтраком. Джим глотал кофе и овсянку в мрачном молчании. А Этель притворялась счастливой и старалась не замечать манер и намёков своего супруга. Джим не говорил ничего, пока не встал из-за стола. Затем он произнёс:

– Я уезжаю на день из города. Нужно навестить компанию Чалмерсов, а также братьев Рид. Я не вернусь до завтрашнего вечера. И советую тебе вести себя прилично, пока меня не будет.

Это был первый прямой, словесный намёк, который сделал Джим.

– Что ты имеешь в виду? – голос Этель был жёстким и холодным.

– Только то, что сказал. Тебе лучше вести себя хорошо… если ты хочешь, чтобы я продолжал платить за твоё нижнее бельё и бекон на завтрак.

– Не понимаю тебя. И твои замечания довольно оскорбительны.

– Чёрт возьми, так оно и есть.

– Полагаю, ты можешь объяснить свои упрёки?

– Это так необходимо? Тебе лучше поберечь свои нервы, Этель. Я всё знаю о тебе и о твоём маленьком приятеле.

– Ты с ума сошёл, Джим? Не понимаю к чему ты клонишь.

Джим сердито посмотрел на Этель, пока надевал пальто.

– Нет, прекрасно понимаешь. Послушай меня: ты поосторожнее с этим Леонардом Альтоном. Ни один салонный хлыщ не сделает из меня обезьяну. Он будет поддерживать тебя, если вдруг что-то произойдёт… И тебе это нравится, не так ли? Он безусловно станет великим филантропом с его доходами от арахиса.

– Джим, ты смешон.

– Отличный маленький блеф, не так ли? Ну так я всё знаю об этом… Страстные письма к горячей маме! – он довольно усмехнулся над последними словами. – Пока-пока. И не забывай, что я тебе сказал.

Джим вышел за дверь раньше, чем Этель смогла придумать какой-нибудь ответ.

«Хорошо, пусть так, – думала она, кусая губы. – Мне всего лишь нужно вернуть письма Леонарда и уничтожить их. Они – единственная улика. Конечно, Джим может быть противным, но без писем он не сможет ничего доказать».

Через пять минут она обыскивала комнату Джима, отчаянно надеясь, что он не взял с собой брелок с ключами. Где же он может быть? На комоде, где Джим часто оставлял его, брелока не было. Случалось, конечно, что муж оставлял ключи в своём кармане. Этель вспомнила, что на Джиме в то утро был костюм в коричнево-чёрную клетку, а не голубой саржевый костюм, в котором он обычно сидел в своём офисе.

Она открыла платяной шкаф. Голубой саржевый костюм висел рядом с дверцей. И, слава небесам, брелок с ключами лежал в одном из карманов. Этель с первого взгляда узнала ключ от офиса. Он был между ключом от двери их бунгало и ключом от старого дорожного чемодана.

Этель позвонила Леонарду:

– Джим уехал из города до завтрашнего вечера. И у меня есть ключ. Поможешь мне совершить небольшую кражу со взломом?

– В любое время, дорогая.

– Но не раньше вечера. Стенографистка может сидеть в офисе весь день. Можешь позвать меня на ужин, если хочешь, а потом пойдём в офис.

– Недурственный план. Нет ничего лучше, чем сочетать приятное с полезным. Позвонить тебе около половины седьмого?

– Это будет замечательно, Леонард. Но ты не должен быть таким легкомысленным. А вдруг мы не обнаружим писем?

Этель и Леонард веселились весь вечер, и даже не вспоминали о пропавших письмах, пока сидели в укромном уголке фешенебельного ресторана. Однако под их весёлостью скрывалась напряжённость, и они вновь и вновь повторяли про себя всё тот же безответный вопрос, которым закончился их телефонный разговор. Напряжение росло. В молчаливом согласии они не стали слишком задерживаться за десертом.

Совершив короткую поездку в машине Леонарда, они вошли в здание, стоящее в центре города и бесстрашно доехали на лифте до третьего этажа. Перед ними, в длинном, пустынном коридоре располагалась стеклянная дверь офиса с надписью:

ДЖЕЙМС ДРЮ

Страхование от пожаров

Этель достала брелок с ключами из сумочки и отперла дверь. Затем включила свет и принялась осматривать стол мужа. Он был завален неразобранными бумагами, и ни один из ящиков не был заперт. Этель вытащила ящики один за другим и систематически обыскала каждый. В первых двух не было ничего интересного, только деловые документы. Но что это за письма в третьем ящике, лежащие под какими-то юридическими документами?

Это были не те письма, которые она искала. И всё же, что они делают в ящике стола её супруга? Письма были адресованы Джиму, а почерк и стиль несомненно были женскими. И в самом деле, от них исходил явственный аромат женственности: лиловая бумага была надушена сандалом. Этель не узнавала почерк, но её врождённое любопытство ничуточки от этого не уменьшилось.

Она распечатал одно из писем и стала читать его. Письмо начиналось со слов: «Дорогой поросёночек», и было полно выражений нежности и любовных намёков, выраженных в стиле светской дамы. Внизу стояла подпись: «Твоя страстная лапочка, Флора», а перед именем и после него были нарисованы линии из крестиков.

Щёки и глаза Этель пылали, когда она обернулась к Леонарду. Она была шокирована и поражена – а также возмущена. Она не могла поверить, что Джим оказался способен на такое. Кто была эта низкая женщина, с которой он связался?

– Нашла что-то? – спросил Леонард.

– Да уж, нашла, – Этель протянула ему письмо без дальнейших комментариев и продолжила вскрывать и читать следующие.

– Вот старый чёрт! – воскликнул Леонард, когда понял смысл письма. – Забавно, – закончил он со смешком.

– По-твоему это весело? – натянуто поинтересовалась Этель.

– Ну, может быть, – Леонард решил мудро про молчать, памятуя о том, что ни один человек не может предвидеть эмоциональную реакцию женщины.

Этель передала ему второе письмо и распечатала третье. Всего писем в связке было около двух десятков. Они с Леонардом прочли их все. Большинство из них представляли собой неопровержимые доказательства, изобличающие вульгарную связь. Во многих упоминались тайные встречи и даже ночи, которые Джим и эта женщина проводили вместе в отелях под вымышленными именами. К одному письму прилагалась фотография, демонстрирующая Джима, который обнимал пухлую и сочную брюнетку в чрезвычайно откровенном купальнике, сшитом из одного кусочка ткани. Фотография отмечала одну из их поездок. Полное имя женщины – Флора Дженнингс – было указано в одном письме, довольно-таки формальном по сравнению с другими, что примерно указывало на тот момент, когда она познакомилась с Джимом.

– Я разведусь с ним! – зарыдала Этель, когда дочи тала последнее письмо.

– А что насчёт моих писем? Мы всё ещё не нашли их. Этель не ответила. Она перечитывала одно из писем на лиловой бумаге. Затем, запихнув весь пакет писем в свою сумочку, она сказала:

– Я собираюсь унести эти письма, даже если мы не найдём твоих.

– Честный обмен – это не ограбление, – усмехнулся Леонард.

Джим вернулся из своей деловой поездки. Они с Этель вновь завтракали за тем же столом.

– Ты сделала то, о чём я говорил тебе? – грубовато спросил он, после того как некоторое время угрюмо поглощал свою еду.

– Ты о чём, Джим? – голос Этель был исключительно милым и безгрешным.

– О том, что я говорил тебе про этого салонного хлыща, – огрызнулся супруг.

– И кто же этот хлыщ?

– Не пытайся больше блефовать со мной… Я говорил, чтобы ты была осторожна с Леонардом Альтоном.

– А, теперь вспомнила. Ты говорил какие-то глупости о Леонарде… Это напоминает мне, что мой дорогой мальчик вчера вечером пригласил меня на ужин.

– Что? – Джима от ярости чуть было не хватил удар. – Скажи, ты в самом деле думаешь, что сможешь продолжать выходить сухой из воды? На днях я нашел в твоём комоде кучу любовных писем от этого Леонарда. Они, конечно же, рассказали мне всё, что мне нужно было знать – эти письма следовало писать на асбесте вместо бумаги. Думаешь, я собираюсь терпеть всё это? Я спрятал эти письма в защищённой ячейке в банке. Но если я узнаю о ещё одной подобной шутке, то немедленно передам их адвокату.

– Ах, какое странное совпадение, – засмеялась Этель. – Ведь я сама только вчера положила в банк на хранение несколько писем.

– Ты положила? Какие ещё письма? – Джим был совершенно озадачен.

– О, несколько писем на лиловой бумаге, с ароматом сандалового дерева. Они были адресованы тебе, Джим, какой-то женщиной по имени Флора Дженнингс… Так что, полагаю, тебе не следует ничего больше говорить о Леонарде.

Двойной космос

Читателю придётся самому решить насколько важна рукопись, оставленная Бернардом Мичемом. Несомненно, мало кто сочтёт её чем-то более серьёзным, чем записью бреда, вызванного странным наркотическим веществом, которое синтезировал сам Мичем. Но даже с этой точки зрения рукопись представляет определённый медицинский интерес, так как она освещает потрясающие возможности человеческого восприятия. И если кто-то примет к сведению опыты Мичема, то увидит, как приоткрылась завеса нового мира, о котором до сего дня никто не подозревал.

Мичем, блестящий молодой химик, с самого начала поставил перед собой задачу провести специальное исследование наркотических веществ. Благодаря солидному наследству он был освобождён от необходимости зарабатывать деньги при помощи своих знаний и талантов и, таким образом, мог посвятить всё своё время тому предмету, который интересовал его столь глубоко. Будучи по характеру отшельником, он ни с кем не обсуждал цель своих исследований, и революционная теория, которую он выстраивал, была неизвестна его коллегам. Тайну этой теории, а также результаты своих экспериментов Мичем доверил только рукописи. Её содержание и даты указывали на то, что рукопись была написана незадолго до необъяснимого исчезновения её автора. Она была найдена лежащей на его лабораторном столе. Ныне мы публикуем текст в соответствии с краткой запиской, оставленной Мичемом, который не указал, кому она адресована.

Ещё в детстве я начал подозревать, что мир вокруг нас, возможно, является всего лишь завесой, скрывающей нечто иное. Это подозрение возникло у меня после долгой болезни скарлатиной, которую сопровождали приступы бреда. В том бреду, как я потом вспоминал, мне казалось, что я живу в чудовищном мире, населённом странными бесформенными существами, чьи действия были преисполнены ужаса и угрозы; или же, когда существа не представляли опасности, то они являлись совершенно непонятными и неземными. Это царство теней казалось не менее реальным, чем мир, воспринимаемый моими обычными органами чувств; и во время своего выздоровления я верил, что оно всё ещё существует где-то за углами привычной мне комнаты. Я боялся, что ужасные призраки из того царства теней могут появиться передо мной в любой момент.

Мои ночные сновидения, которые часто были очень странными и яркими, также подтверждали догадки относительно других сфер и тайных аспектов привычной нам реальности. Каждую ночь мне казалось, что я переходил через границу ночной земли, которая находилась вблизи мира, что мы видим днём, но была доступна только во сне.

Такие убеждения, будь то чистый вымысел или фантазия, смешанная с туманной истиной, несомненно, являются более-менее обычным делом для детей с богатым воображением. Постепенно взрослея, я, тем не менее, не отвергал полностью свои сны, но они побуждали меня размышлять о загадках человеческого восприятия и о том, как оно работает. Вскоре мне пришло в голову, что пять органов чувств, известных науке, были довольно скудными и сомнительными каналами для познания реальности; а их свидетельства относительно природы окружающего мира могут быть частично или даже полностью ошибочными. Тот факт, что все так называемые здравомыслящие и нормальные люди, обладающие зрением, слухом и другими органами восприятия, в значительной степени согласованно принимают внешние феномены как истинную реальность, может доказывать лишь наличие общих недостатков или ограничений в чувствительности наших органов. Возможно то, что мы считаем реальностью, является просто коллективной галлюцинацией; и, разумеется, как это доказала сама наука, человек не может претендовать на окончательное и полное восприятие мира. Картины, которые видят глаза человека, не различают фасеточные глаза насекомого; цвета, которые доступны человеческому глазу, не воспринимаются птицами. Где же тогда настоящая реальность?

Размышляя в таком ключе, я неизбежно заинтересовался эффектами, которые вызывают наркотические вещества, особенно те, что глубоко изменяют восприятие самыми разнообразными и фантастическими способами. Я с упоением прочёл такие книги как «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» Де Квинси, «Искусственный Рай» Шарля Бодлера, и почти забытое всеми сочинение Фитцхью Ладлоу «Пожиратель гашиша». Интерес к подобной литературе вскоре привёл меня к изучению химических свойств наркотиков и исследованию их физиологического воздействия. Я чувствовал, что где-то здесь таились глубокие тайны и ключ к ещё никем не раскрытым секретам.

Так начались десять лет исследований и экспериментов, которые привели меня к нервному истощению, едва мне исполнилось двадцать девять лет. О начальных этапах своих опытов я расскажу кратко, поскольку у меня осталось слишком мало времени, чтобы успеть описать то невероятное и удивительное открытие, которое я совершил в самом конце.

Моя лаборатория была оснащена самыми лучшими и чувствительными приборами, и я собрал для анализа все известные современной химии наркотические вещества, а также некоторые другие, найденные исследователями в отдалённых и необитаемых землях. Опиум и все его производные, атропин, экстракт гашиша и высушенные растения – мескаль, пейот, кава – все они и многие другие вещества были объектами моих экспериментов. С самого начала у меня появилась одна странная теория, которая казалась запретной. Для её доказательства мне было необходимо провести опыты с наркотиками на самом себе. Кроме того, я был вынужден изобрести невероятно чувствительное фотоэлектрическое устройство, которое могло регистрировать и отслеживать неясные мозговые импульсы.

Моя теория заключалась в том, что видения или так называемые галлюцинации, вызванные наркотиками, проистекали не из простого расстройства нервной системы, но от пробуждения какого-то нового, ещё не развитого органа чувств. Этот орган, являясь более сложным и скрытым, чем другие, был родственен глазам; и я подозревал, что им является одна из желез, возможно, что шишковидная. Я не отвергал мнения эндокринологов, что эта железа регулирует рост человека, но подозревал, что в условиях нашей повседневной жизни вторичная функция шишковидной железы была полностью подавлена.

Ужасающее воздействие наркотических веществ приводит к тому, что этот третий глаз частично пробуждается, выдавая искажённые, неустойчивые проблески видений более значительной реальности, чем то, что могут отобразить наши внешние органы чувств. Возможно, что с помощью шишковидной железы можно увидеть измерения, превышающие те три, которыми ограничено наше восприятие. Надежда на то, что этот орган сможет что-то показать, была исчезающее малой; я чувствовал, что ни одно известное наркотическое вещество не является настолько мощным, чтобы пробудить его полностью. Это было похоже на необученные глаза новорождённого младенца, который видит окружающий мир без какого-либо точного восприятия формы, расстояния, перспективы и отношений между объектами. Отсюда безумное разнообразие, неустойчивые, вечно меняющиеся фантазии наркотических видений, или чередование и смешение ужаса, великолепия, гротеска и неизвестности. Тем не менее, бесконечные перспективы неописуемых реальностей отбрасывали свои мрачные тени на человеческий разум.

Скажу только, что с помощью графического устройства, которое я изобрёл, мне удалось продемонстрировать прямое воздействие наркотиков на шишковидную железу и временное превращение этой железы в особый оптический орган. Реакции, записанные этим устройством в то время, когда я находился под воздействием гашиша, были необычайно сильными и заметно похожими на те, что регистрировались в нервах человеческого глаза во время восприятия зрительных образов. Таким образом подтвердился мой тезис о существовании объективного мира, сокрытого за изобилием фантасмагорий, вызванных наркотиками.

Теперь осталось изобрести или составить препарат, достаточно мощный, чтобы стимулировать новый зрительный орган к полному и развитому осознанию этого сокрытого мира. Я не буду здесь останавливаться на подробностях моих многочисленных испытаний и неудач со сложными смесями странных алкалоидов. Я также не буду записывать вещества, входящие в этот составной супернаркотик, благодаря которому я достиг конечного успеха за счёт фатально расшатанной нервной системы или, возможно, чего-то похуже. Я не хочу, чтобы другие заплатили ту же цену, что и я.

Мои первые ощущения от нового препарата были похожи на те, что вызывались сильной дозой индийской конопли. Возникала такая же задержка времени, благодаря которой обычные минуты растягивались на эпохи; и такое же расширение пространства, когда стены моей лаборатории, казалось, отодвинулись на огромное расстояние, а моё собственное тело, равно как и знакомые вещи вокруг меня, растянулись на огромную высоту и длину. Ножки моего кресла стали высокими, как знаменитые секвойи. Я дотянулся рукой до лба, чтобы убедиться в том, что записывающее устройство закреплено точно над шишковидной железой, и увидел, что рука увеличилась до размера водоворота в каком-то глубоком каньоне. Бутыль с наркотиком вырисовывалась гигантским монументом.

Всё это было мне знакомо, и я почувствовал себя несколько разочарованным. Неужели новая смесь оказалась такой же неудачной, как и остальные?

Я закрыл глаза, как часто делал это раньше, чтобы перекрыть доступ любым обычным, зрительным впечатлениям, которые могли бы помешать видениям третьего глаза. Некоторые детали исчезли, а другие добавились, но образы, в которые я всматривался, оставались принципиально теми же самыми. Затем постепенно начались изменения, и сцена передо мной разделилась на то, что я могу описать только как две различных плоскости или два уровня. Они отличались друг от друга как море и суша.

Первая плоскость состояла из моего непосредственного окружения – лаборатории и её оборудования, которые теперь стали прозрачными, словно пронизанные неким радиоактивным свечением. Моё собственное тело стало выглядеть таким же прозрачным, но, как и все объекты вокруг меня, чётко сохраняло отдельные контуры.

За пределами этой ближайшей плоскости была вторая, в которой всё, казалось, обладало относительной плотностью и непрозрачностью. Я смотрел на смесь странно-угловатых форм, которые могли бы материализоваться из кошмара геометра. Эти формы были огромными, сложными, таинственными. Затем, постепенно до меня дошло, что они являются очевидным продолжением форм моей собственной плоскости. Таким образом, моим первым впечатлением было то, что всё вокруг меня растянулось до чрезмерной длины и простёрлось на огромные расстояния.

Трудно точно описать то, что я видел, поскольку моё восприятие несомненно включало в себя дополнительное измерение. Мои конечности и тело, моё кресло, полки, бутылки, столы, заваленные химической аппаратурой – всё словно растягивалось в невероятно косые углы, в мешанину сверхевклидовых форм, которые переполняли новый мир. Мои глаза, словно глаза младенца, который только-только учится видеть, постепенно начали различать детали и определять пропорции и перспективы там, где всё на первый взгляд выглядело бессмысленно размытым и хаотичным.

Моё внимание сосредоточилось на фигуре, которая, казалось, соответствовала моей. Эта фигура, сидящая на структуре, смутно напоминающей кресло, имела колоссальные размеры. Она представлялась мне состоящей из сотен странных выпуклых и вогнутых граней. Тем не менее, я различал отдельные части, эквивалентные человеческой голове, туловищу, рукам и ногам. Казалось, что фигура сидит лицом ко мне, потому что в её чрезвычайно пропорциональной голове имелся многоугольный намёк на глаза, рот и другие черты.

Было ли это такое же живое существо, как я сам? Вопрос этот не давал мне покоя. Если да, то какой была моя связь с этим существом в мире, куда раньше никогда не проникал взор человека? Неужто сверхнаркотик явил мне моего двойника из четвёртого измерения?

Наконец, я придумал простой эксперимент. Медленно и с некоторым усилием, поскольку влияние наркотика повлекло за собой небольшую потерю контроля над мышцами, я начал поднимать правую руку, пока она не оказалась на уровне плеча. Одновременно и с той же медлительностью существо, находящееся передо мной, подняло конечность, которая соответствовала его левой руке. Казалось, я смотрел на своё необычайно увеличенное и искажённое отражение в каком-то странном зеркале. Возможно, когда мой взор проникал из одной плоскости, из одного измерения в другое, на их границе происходила такая же перемена, что и в зеркальном отражении.

Теперь я поднялся на ноги и стал ходить по лаборатории, поначалу немного шатаясь от той потери контроля, о которой я уже упоминал. Фигура из другого измерения также поднялась и принялась ходить такими же дрожащими и неуверенными шагами. Я взял мензурку. Существо взяло в свою руку бокал барочной формы и подняло его вверх. Чисто из-за слабости, мензурка выскользнула из моих пальцев, разбившись на множество фрагментов. В тот же момент бокал, который держало существо, тоже упал, и его осколки рассыпались по полу иного мира.

Было похоже, что каждое производимое мной движение повторялось в совершенном синхронизме этим удивительным альтер-эго.

Тогда мне пришла в голову поразительно очевидная мысль. Я подошёл к столу и взял мерную бутылку, в которой хранил запас своего нового наркотика. Отмерив пятую часть от того количества препарата, принятого ранее, я решил, что такая небольшая добавка к предыдущей дозе мне особо не навредит. Растворив порошок в небольшом количестве воды, я проглотил его.

Используя сосуды более сложной геометрической формы, существо в той параллельной лаборатории воспроизводило каждое моё движение.

Было ли оно таким же экспериментатором, пытавшимся прорвать многогранную космическую завесу? «Видит ли оно меня?» – спрашивал я себя. Испытывало ли оно откровение, подобное тому, что испытал я? Выполняло ли оно те же действия, что и я, чтобы проверить соответствие, которое существует между нами? Все ли объекты, сущности, причины и следствия в его мире обладают своими двойниками в моём?

Возможно, подумал я, что связь между мирами была одной из причин и она же являлась и следствием. Но если так, то какой из миров был первичным и какой вторичным? Мои ли действия определяли движения того чужого меня? Или же оно определяло мои?

Я чувствовал, что моё новое визуальное восприятие становится более острым благодаря небольшой дополнительной дозе наркотика, которую я принял. Детали странного измерения стали более ясными, более отчётливыми. До сих пор всё было бесцветно, как серые тона на фотографии. Теперь я начал различать оттенки, которые были совершенно неописуемы, поскольку они не принадлежали к известному мне спектру.

Чувствуя лёгкое головокружение, я перебрался на диван, поставленный мной в лаборатории специально для таких экспериментов, и растянулся на нём. Синхронно со мной существо, находящееся в той параллельной лаборатории, возлегло на огромном объекте, состоявшем из множества кубов, который в моём мире соответствовал дивану.

Мы лежали неподвижно друг напротив друга. Через некоторое время видение того измерения размылось, став ещё более хаотичным и искажённым. Наконец, оно исчезло, и вокруг меня осталась только знакомая обстановка комнаты.

Во время своего следующего эксперимента я рискнул выйти на улицу, когда воздействие наркотика на мой мозг было на самом пике. Шаг за шагом по мере того, как я шёл, видение менялось, слово вокруг двигалась сцена, и каждое моё действие сопровождалось наблюдением того существа, которого я стал считать своим другим, космическим «я».

Я наблюдал двойной город – город своего собственного мира, по которому двигались автомобили, трамваи, толпы пешеходов – и город чуждого измерения с транспортными средствами, людьми, зданиями, всем, что соответствует нашим движениям или позициям, но всё это было более обширным и более сложным по части геометрических форм.

Поглощённый этим поразительным откровением, я забыл об опасности, которой подвергался. Медленно ехавший автомобиль ударил меня своим бампером, когда я шагнул с тротуара на пешеходный переход. Падая на асфальт, я увидел, что мой воображаемый двойник был сбит одним из транспортных средств в его городе, и тоже падает.

Я не получил никаких травм, кроме нескольких небольших синяков. Прохожие помогли мне подняться на ноги, в то время как в том другом городе пешеходы оказывали такую же помощь моему странному двойнику.

Я повторял эксперимент в разных условиях, в городе и за городом. Всегда я видел своего двойника из ультраизмерения в аналогичной ситуации, который повторял все мои действия. Казалось, что в нашем мире нет человека, животного, растения, машины, здания, пейзажа, у которого не было бы своего аналога в другом измерении. Всё происходящее совпадало в этих двух сферах.

Затем произошла поразительная перемена. Я отложил приём наркотика на несколько дней, понимая, что моё здоровье слишком сильно пострадало от его использования, и что если я буду продолжать эксперименты с прежним упорством, то вскоре могу умереть. В течение этого времени у меня наблюдались какие-то странные психические состояния, о которых я не мог позднее вспомнить. Кроме того, у меня было несколько необычных провалов в памяти. Это продолжалось в течение нескольких часов, и всегда предварялось спутанностью сознания и наплывом непривычных для меня мыслей. В частности, мне пришла в голову мысль об абсолютной пустоте между мирами, где нет ни времени, ни пространства. Мне подумалось, что благодаря совершенной, божественной силе воли мой двойник может войти в этот вакуум и тем самым изолировать себя от космических законов, которые в противном случае контролировали бы его судьбу. Такая изоляция показалась мне довольно привлекательной, и я поймал себя на мысли, что очень хочу попасть в эту пустоту, как раз перед тем, как я потерял сознание. Таким образом я мог бы отделить свои действия от действий того, другого существа и избежать гибельной судьбы, которая угрожала нам обоим из-за многократного использования мощного комплексного наркотика.

Чувствуя себя слишком слабым и больным, чтобы выходить на улицу, я провёл следующий эксперимент с наркотиком в своей лаборатории, лёжа на диване. Наркотик действовал как обычно, видение прояснялось до тех пор, пока я вновь не увидел сосуды и мебель чужой лаборатории – отражения моей собственной в ином измерении. Но к моему изумлению огромный диван, составленный из множества кубов, на котором я ожидал увидеть лежащую фигуру, был пуст! Я напрасно обшаривал глазами всю лабораторию в поисках двойника из своих видений.

Затем, впервые во время воздействия супернаркотика, я услышал звучание человеческой речи. Со мной начал говорить голос – низкий, невыразительный, исходящий из непонятного направления, или как будто со всех сторон одновременно. Иногда мне казалось, что голос звучит в моём собственном мозгу, а не в какой-либо точке пространства. Голос спросил:

– Ты меня слышишь? Я Абернарда Чемичемеч, твой близнец в четырёхмерном космосе, за которым ты наблюдал.

– Да, я слышу тебя, – ответил я. – Где ты?

Я не уверен, говорил ли я всё вслух или произносил эти слова мысленно.

– Я изолировал себя в вакууме суперпространства, – был ответ. – Это единственный способ, благодаря которому я могу разорвать связь между нашими существованиями. Мы должны разделиться, если я хочу избежать смерти, которая угрожает тебе. В этом вакууме не действуют никакие силы и законы, кроме мысли и воли. Я могу по собственному желанию входить в вакуум и снова выходить из него. Мои мысли могут проникнуть в ваш мир, и в твоём нынешнем состоянии под воздействием наркотика ты можешь слышать их.

– Но как ты можешь делать это независимо от меня? – удивился я.

– Потому что моя воля и мой мозг превосходят ваши, хотя в остальном они идентичны им. Наши миры – близнецы, как ты наверняка уже понял; но мой мир, у кото рого на одного измерение больше, чем у твоего, является первичным, миром причин. Ваш мир вторичен, это мир последствий. Именно я изобрёл супернаркотик, пытаясь пробудить новый орган чувств, который раскроет космическую реальность. Твоё изобретение было следствием мо его, так же как твоё существование является результатом моего существования. Я единственный из людей своего мира, кто при помощи наркотика узнал, что существует вторичная сфера; а ты единственный в своём мире, кто увидел главную сферу. Мое знание законов более высокого измерения позволяет мне действовать теперь во вторичном мире посредством одной лишь силы мысли. Изолируя себя в этом вакууме, я изъявил волю, чтобы ты совершил действия, от необходимости выполнения которых я себя освободил. Несколько раз единственным результатом моих волевых посылов было то, что ты терял сознание; эти периоды беспамятства соответствовали моему пребыванию в пустоте. Но теперь я одержал победу. Ты снова принял наркотик в то время как я стою отчуждённо меж двумя мирами, невидимый, в стороне от цепочки причин и следствий.

– Но если ты не принимал наркотик, – спросил я, – как ты осознаёшь меня? Ты можешь меня видеть?

– Нет, я не могу тебя видеть. Но я знаю о тебе благодаря органу чувств, не зависящему от наркотика: само знание о твоём существовании позволило мне пробудить его. Это часть моей превосходящей силы ума. Я не собираюсь больше использовать этот наркотик, но хочу, чтобы ты продолжал его принимать.

– Зачем? – спросил я с сомнением.

– Потому что ты скоро умрёшь от последствий приёма наркотика. Я же, воздерживаясь от него, сумею избегнуть смерти. Мне кажется, что такого ещё никогда не происходило в истории двойного космоса. Смерть в вашем мире, как и рождение, и всё остальное, всегда сопутствовали происходящему в моём измерении. Я не уверен, что всё выйдет так, как я задумал. Но, разорвав связь между нами и пережив твою смерть, я, возможно, никогда не умру.

– Но возможна ли моя смерть без твоей? – задал я вопрос.

– Думаю, что возможна. Это будет результатом продолжения событий, которые могли бы привести и к моей смерти, если бы я сам не решился прервать их. Когда ты будешь близок к смерти, я снова войду в вакуум, и здесь никакая космическая причина или следствие не достигнут меня. Таким образом я буду дважды в безопасности.

В течение нескольких часов я сидел за своим лабораторным столом и записывал в журнал историю своего опыта. Что бы ни случилось со мной – будь то смерть или что-то более странное, чем смерть – останется хотя бы запись моих невероятных переживаний, когда я уйду.

После моего разговора с существом, называющим себя Абернардой Чемичемечем, я попытался полностью воздержаться от супернаркотика и несколько раз преодолевал побуждение, заставляющее меня продолжать его принимать. Я ловлю себя на мысли, что сильно желаю, чтобы Абернарда Чемичемеч сам принимал наркотик, пока я воздерживаюсь, и пусть лучше он погибнет вместо меня.

Во время своих недавних экспериментов с наркотиком я видел только пустую лабораторию моего двойника из иного измерения. По-видимому, каждый раз это существо пряталось в суперпространстве. Он больше не разговаривал со мной.

Тем не менее, у меня есть странное чувство, что сейчас я ближе к нему, чем когда-либо раньше во время наших взаимных видений или в момент нашего единственного разговора. Моя физическая слабость прогрессирует с такой же скоростью, как и мои умственные способности, которые заметно усиливаются и расширяются. Это не описать словами, – будто другое измерение добавилось в мой разум. Я ощущаю себя обладателем чувств, находящихся за пределами обычных пяти и того, которое активирует мой наркотик. Я считаю, что силы Абернарды Чемичемеча, хоть и направленные против меня, в какой-то мере перешли ко мне благодаря космическому закону, который не может отменить даже мой двойник, сидя в своём вакууме вне времени и пространства. Существует равновесие, которое исправляет самое себя, даже если оно временно нарушается неизвестными силами четырёхмерного разума.

Сама воля двойника перешла ко мне и повернулась против него, хотя я подчиняюсь его воле так, как уже указывалось. Я одержим картиной космического вакуума, в котором он спрятался. Всё больше и больше я ощущаю в себе желание, волю и силу спроецировать своё физическое тело в тот вакуум, и таким образом избежать цепочки последствий, которые начались с изобретения супернаркотика.

Интересно, что произойдёт, если мне удастся сбежать таким же способом до того, как наркотик убьет меня? Что случится со мной и с Абернардой Чемичемечем, если мы встретимся лицом к лицу в этой пустоте между мирами нашего двойного космоса?

Будет ли эта встреча означать уничтожение для нас обоих? Выживем ли мы как две сущности – или как единое целое? Я могу только ждать и строить догадки.

Означает ли это, что мой двойник тоже пребывает сейчас в сомнениях и размышляет об этом, ожидая меня?

Нас на самом деле двое или существует только кто-то один?

Возмездие незавершённого

Подлинный талант писателя-фантаста Фрэнсиса Ла Порте заключался в его невероятном, поистине изумительном трудолюбии, достойном, по меньшей мере, восхищения. К сожалению, он был чересчур самокритичен. Болезненное и дотошное недовольство не позволяло ему закончить более одной рукописи из десятка начатых. Хотя редакторы домогались его и с готовностью покупали те немногие рассказы, что он мог им предоставить, Фрэнсис редко когда мог угнаться за самим собой.

Он забросил сотни своих историй на разных стадиях незавершённости, скреплёнными с двумя-тремя слоями копировальной бумаги; с ней он всегда обращался аккуратно. Многие из его сочинений достигали размера повестей или романов, некоторые же существовали только в виде нескольких начальных абзацев. Часто он писал несколько вариантов, имевших разную длину. У него также было множество конспектов для будущих рассказов, некоторые из них он пытался продолжить, другие так и не начинал.

Бумаги переполняли ящики его стола, они вылезали наружу из коробок, которые Ла Порте складывал вдоль стен своего кабинета в высокие штабеля. Казалось, что они были готовы вот-вот обвалиться. Эти гигантские объёмы черновиков были трудом всей его жизни.

Большинство из них представляли собой сверхъестественные истории об ужасе и смерти, колдовстве и одержимости дьяволом. Страницы этих черновиков изобиловали призраками и мертвецами, упырями, оборотнями и буйными духами.

Подобно угрызениям нечистой совести они часто преследовали Ла Порте. Иногда ему казалось, что персонажи рассказов в чём-то упрекают его и разговаривают с ним призрачным шёпотом в тёмные предрассветные часы. Он засыпал, обещая этим голосам закончить один или несколько своих рассказов без дальнейших промедлений.

Несмотря на все эти обещания, пыль всё так же скапливалась на куче коробок с черновиками. Каждый следующий день всегда приносил Фрэнсису идею для нового сюжета. Иногда он заканчивал какой-нибудь из своих самых коротких и простых рассказов и получал чек с небольшой суммой от журналов с названием «Чужеземные истории» или «Жуткие рассказы». В такие дни писатель мог побаловать себя редкой возможностью попировать и попьянствовать, а его мозг прямо-таки дымился, переполняясь дичайшими фантазиями, которые он крайне редко мог впоследствии воскресить в памяти.

Даже не подозревая об этом, Ла Порте пребывал в положении некроманта, который вызвал духов из глубины ада, не зная, как их контролировать или изгонять.

Однажды ночью он уснул, проглотив почти половину галлона дешёвого кларета, купленного на деньги от недавней продажи одного рассказа. Сон его был тяжёлым, но недолгим. Казалось, что его разбудил неясный шум, в котором можно было разобрать чьи-то голоса. Озадаченный и всё ещё сбитый с толку своими возлияниями, он внимательно прислушивался в течение несколько минут, но шумы прекратились. Внезапно раздался звук, похожий на лёгкий шелест. Затем послышался более громкий шум, словно куда-то сдвигались и перемещались большие массы бумаги. После этого послышались голоса, как будто одновременно говорила толпа людей. Это было какое-то невразумительное вавилонское смешение языков, и он не мог ничего разобрать, кроме того, что эти звуки доносились из его рабочего кабинета.

Усевшись в постели, Ла Порте почувствовал покалывание в позвоночнике. Звуки были жуткими и таинственными, как всё то, что он когда-либо представлял в своих рассказах о ночных кошмарах. Казалось, что он подслушивает сейчас какой-то странный зловещий диалог. Голоса нечеловеческого тембра отвечали что-то другим, которые по-видимому, принадлежали людям. Один или два раза он смог разобрать в них собственное имя, произносимое странным, невнятным тоном, словно здесь происходил какой-то тайный, враждебный сговор.

Ла Порте выпрыгнул из постели. Он зажёг масляную лампу и, войдя в кабинет, заглянул в каждый угол, но увидел только массу нагромождённых рукописей. Очевидно, эти кипы бумаги никто не трогал, но он смотрел на них словно сквозь густую дымку. В то же время он начал задыхаться и кашлять. Подойдя поближе, чтобы осмотреть рукописи, Ла Порте заметил, что кто-то стряхнул с многочисленных стопок пыль, скопившуюся на них за месяцы и годы.

Он повторно обыскал комнату, но так и не обнаружил никаких признаков вторжения – ни человеческого, ни сверхъестественного. Возможно, какой-то внезапный порыв ветра таинственным образом ворвался в кабинет, сдувая пыль с нагромождений бумаги. Но все окна были закрыты, да и ночь была безветренной. Ла Порте вернулся в постель, но сон не шёл к нему.

Шелест и голоса, которые, казалось, разбудили его недавно, больше не повторялись. Он начал задаваться вопросом: не стал ли он жертвой какого-то беспорядочного сна, навеянного выпитым вечером вином? Наконец, он убедил себя, что это было единственным достоверным объяснением случившемуся.

На следующее утро, движимый каким-то необычным порывом, Ла Порте выбрал наугад одну рукопись из кучи незаконченных материалов. Она была озаглавлена «Незавершённое колдовство» и повествовала о человеке, который достиг частичной власти над демонами и элементалями, но всё ещё искал некоторые утраченные заклинания, которые были необходимы ему, чтобы обрести над ними окончательное господство. Ла Порте в своё время отказался от этого рассказа из-за того, что не мог определиться, какой именно из вариантов решения проблемы колдуна, порождённых его чересчур плодотворной фантазией, он должен использовать. Он сел за пишущую машинку, решив, что ради своего удовлетворения закончит этот рассказ.

На сей раз он не колебался над разными вариантами повествования или отклонениями от первоначального сюжета. Всё это казалось ему каким-то чудом, и он без перерыва работал над рассказом с полудня до позднего вечера. В полночь он закончил последний абзац, в котором после многих опасностей и невзгод колдун торжествовал среди своих непробиваемых магических кругов, заставляя страшных царей четырех областей ада исполнять его мельчайшие капризы.

Ла Порте чувствовал, что он редко писал столь хорошо. Эта история несомненно должна принести ему значительный гонорар, а также признание со стороны множества его верных, но нетерпеливых поклонников. Осталось лишь немного подправить текст, чтобы отправить его с утренней почтой в издательство. После такой работы рассказу явно требовалось новое название: писатель решил, что сможет легко придумать его, когда выспится.

Ла Порте уже почти забыл то странное видение, которое последовало за его вчерашней вакханалией. Он вновь погрузился в глубокий, но не слишком крепкий сон. Через некоторое время какой-то частью своего сознания, очнувшейся от забвения, он как будто услышал непрерывный стук своей старой пишущей машинки «Ремингтон» в соседней комнате. Одурманенный усталостью, он не в полной мере осознавал странность этих звуков, но в таких обстоятельствах принял их без всяких сомнений, как принимают необъяснимые причуды царства снов.

После скудного завтрака Ла Порте принялся перечитывать «Незавершённое колдовство» с карандашом в руке, готовый исправлять ошибки печати или вносить незначительные исправления. На первых страницах, написанных за несколько месяцев до этого, он не нашёл ничего требующего исправлений, и поспешил пролистать знакомый текст, чтобы перейти к продолжению превратностей жизни колдуна. Здесь он остановился в изумлении, потому что он не мог припомнить ни единой фразы из свеженапечатанного текста! Он был изумлён и ошеломлён, когда продолжил чтение: сюжет, события и всё развитие истории были совершенно чужды всему тому, что он придумал и записал вчера.

Казалось, что какая-то рука, управляемая демоном, изменила и извратила весь рассказ. Повсюду в нём преобладала Преисподняя и её Повелители. Колдун со всеми его заклинаниями был просто пешкой, которую Повелители двигали туда-сюда по своей воле в чудовищной игре за господство над душами, планетами и галактиками. Сам стиль письма был чужд обычной манере Ла Порте: текст был усеян странными архаизмами и неологизмами; он обжигал необычными фразами, словно адские драгоценные камни; пылал и чадил картинами, которые были похожи на курильницы Зла перед сатанинскими алтарями.

Не раз Ла Порте хотел бросить этот столь ужасно преображённый рассказ. Однако пагубное очарование, смешанное с крайней растерянностью и недоверием, удерживало его до самого конца рассказа, когда несчастный некромант был раздавлен в лепёшку обрушившимися на него тяжёлыми гримуарами, которые он собирал всю свою жизнь в поисках власти над потусторонними силами. Только тогда Ла Порте смог отложить рукопись. Его пальцы дрожали, как будто они коснулись колец какой-то смертоносной змеи.

Терзая свой мозг в попытках найти какое-то разумное объяснение подмене текста, он вспомнил призрачный стук пишущей машинки, который он, казалось, слышал во сне. Могло ли быть так, что он встал с постели и сам перепечатал текст, пребывая в сомнамбулическом состоянии? Было ли это делом рук призрака или демона? Несомненно, этот текст кто-то напечатал на его собственной машинке: несколько характерных для неё слегка смазанных букв и знаков препинания встречались на всех листах.

Эта загадка чрезвычайно обеспокоила его. Он никогда не наблюдал у себя никакой склонности к лунатизму или экстатическим состояниям любого вида. Хотя сверхъестественное было, так сказать, его литературным арсеналом средств, разум его отказывался принять идею, что какая-то внечеловеческая сущность, помогает ему в работе.

Не сумев решить эту проблему, Ла Порте попытался занять себя написанием новой истории. Однако ему никак не удавалось сконцентрироваться, поскольку он не мог ни на мгновение отогнать от себя загадку, оставшуюся без ответа.

Отказавшись от дальнейших усилий заставить себя работать, писатель, словно подстёгиваемый злым демоном, торопливыми шагами покинул дом.

Спустя много часов Ла Порте нетвёрдой походкой брёл домой под лучами луны, почти задавленной массами облаков. Забыв про свою обычную экономию, он влил в себя бесчисленные порции бренди в деревенском баре. Его не беспокоили местные завсегдатаи; но Ла Порте почему-то не хотелось уходить. Никогда раньше он не испытывал чувства ненависти к одиночеству своего жилища, населённого только книгами и рукописями с недописанными и полузаконченными фантазиями.

Всё ещё смутно обеспокоенный тайной, которая никак не могла его оставить, Ла Порте вошёл в дом и упал на нерасправленную постель. Не раздеваясь и даже не зажигая лампы, он провалился в пьяную дремоту.

Дикие сновидения тотчас же не замедлили явиться к нему. Странные голоса визжали и бормотали ему в уши, неясные, но кошмарные фигуры пьяным хороводом носились вокруг него, словно танцоры какого-то демонического шабаша. Среди голосов, которые словно строили заговоры против его спокойствия и безопасности, Ла Порте услышал непрерывные щелчки и стуки пишущей машинки. До него доносился грохот ящиков стола, которые непрерывно закрывались и открывались; слышались бесчисленные шорохи и шелест скользящей с места на место бумаги, перемежающиеся необъяснимым то ли присвистом, то ли шипением.

Ла Порте проснулся от бесконечного повторения этого сна – чтобы обнаружить, что шумы всё ещё продолжаются. Также, как и в прошлый раз, он вскочил с постели, зажёг лампу и вошёл в рабочий кабинет, из которого, казалось, продолжали доноситься звуки и голоса.

Всё ещё пребывая в полубессознательном состоянии от сна и опьянения, он уставился на огромное помещение, крыша и стены которого далеко уходили за пределы круга света от лампы, которую он держал в трясущихся руках. В этой комнате его рукописи вздымались огромными грудами, умножаясь и увеличиваясь, словно под воздействием чёрного колдовства гашиша. Казалось, они нависали над ним подобно бесконечным штабелям, вершины которых терялись за пределами досягаемости, словно в каком-то хранилище подземного царства мёртвых.

На столе в центре этого помещения с адской скоростью стучал его «Ремингтон», как будто на нём работала какая-то невидимая сущность. Чёрные строки мгновенно появлялись на листе, который быстро выползал из-под ролика.

Пол был покрыт другими листами, лежащими поодиночке или в кучах. Они скользили и шелестели по всей комнате в таинственном, непрерывном смешении. Воздух был наполнен такими же жуткими, невнятными бормотаниями и шёпотами, которые преследовали Ла Порте во сне и разбудили его. Казалось, что они доносились из ниоткуда и отовсюду – от всех разбросанных по полу страниц, из письменного стола, от многоуровневых стопок и связок, нависавших одна над другой необъятным ночным кошмаром, и даже из явственно пустого пространства.

Ла Порте, стоя на пороге в нерешительном ступоре, почувствовал на своём лице дыхание ужасных сил, зловещих и запретных вещей. Неизвестно откуда возник ветер, извиваясь и окутывая его массой ледяного серпантина. Ему казалось, что помещение становится ещё более огромным, что пол вздымается и наклоняется под странными, невозможными углами, а башни и зубчатые стены из набухших манускриптов опасно наклоняются в его сторону.

Странный ветер заметно усилился, превращаясь в стремительный, дикий шторм, сметая бесчисленные листы и потушив лампу, которую Ла Порте держал в своей дрожащей руке. Наступила тьма – тьма головокружения и бреда, в которую Ла Порте был вышвырнут, будучи неспособным сопротивляться этой силе. Он проваливался сквозь бесконечные пропасти, сражаясь с бесчисленными злобными сущностями, которые нападали на него со всех сторон, оглушённый громом, подобным рёву низвергающихся горных лавин.

Соседи, заметив отсутствие дыма из трубы дома Ла Порте и не видя его как обычно на деревенской дороге, на третий день в полной мере встревожились для того, чтобы решиться узнать в чём тут дело. Открыв незапертую наружную дверь, они увидели разбросанные бумаги, смешанные с осколками от разбитой керосиновой лампы, которые вываливались за порог его рабочего кабинета.

Пачки бумаги, лежащие друг на друге, заполняли всю комнату: гора скопившихся растрёпанных рукописей покрывала стул, письменный стол и пишущую машинку. Скорченное тело Фрэнсиса Ла Порте соседи нашли под этой кучей бумаги. Его негнущиеся руки были подняты вверх, словно защищая лицо. Они сжимали несколько толстых рукописей, рваных и разодранных словно в какой-то жестокой борьбе. Другие листы, измельчённые до состояния конфетти, покрывали всё тело писателя. А часть их всё еще была зажата между его судорожно сомкнувшихся зубов.

Феникс

I

Родис и Хилар покинули свою родную пещеру и поднялись в верхнюю комнату высокой башни-обсерватории. Прижавшись друг к другу, подобно влюблённым, ищущим тепла, они встали возле восточного окна, глядя вдаль на холмы и долины, еле различимые в свете вечных звёзд. Они пришли в это место, чтобы посмотреть на восход солнца, которого они никогда не видели. В привычном для них мире его место занимала сфера абсолютной черноты, закрывающая свет зодиакальных звёзд в своём движении от горизонта до горизонта.

Такая картина представала перед их предками на протяжении тысячелетий. По какому-то причудливому космическому закону, непредсказуемо и необъяснимо для астрономов и физиков солнце быстро и неожиданно остыло. Однако Земля сумела избежать затяжного полного высыхания, которое постигло Меркурий и Марс. Реки, озёра и моря превратились в лёд; застыл даже сам воздух. Всё это произошло в течение исторического, а не геологического периода. Миллионы жителей Земли погибли, попав в ловушку ледников и стоградусного холода. Остальные, вооружившись всеми средствами науки, успели укрыться от космической ночи в мире разветвлённых пещер, вырытых атомными экскаваторами глубоко под поверхностью земли.

Здесь, благодаря свету искусственных сфер и теплу, исходящему из всё ещё расплавленных глубин планеты, жизнь продолжалась так же, как и раньше во внешнем мире. Деревья, фрукты, травы, зерно, овощи выращивались в стимулируемой изотопами почве или в гидропонных садах, обеспечивая людей пищей и обновляя атмосферу для дыхания. Люди сумели сохранить домашних животных; в воздухе привычно летали птицы, ползали и порхали различные насекомые. Лучи, которые считались необходимыми для жизни и здоровья, излучались лампами солнечного спектра, которые постоянно горели во всех пещерах.

Некоторая, не слишком значительная часть прежних научных знаний была утрачена; но, с другой стороны, сам прогресс почти прекратился. Целью существования стало сохранение огня, которому грозила неумолимая ночь. Поколение за поколением таинственное бесплодие уменьшило человеческое население с миллионов до нескольких тысяч. С течением времени такое же бесплодие перекинулось и на животных; и даже растения больше не были такими же изобильными, как раньше. Ни один биолог не мог сказать в чём причина всего этого.

Возможно, человек, равно как и другие земные формы жизни, миновал пик своего развития, перешагнув ту грань, за которой начинается неизбежное старческое угасание общества. Или, возможно, проживая на поверхности Земли в течение всей своей истории, люди не смогли приспособиться к тюремному образу жизни в замкнутом пространстве, к свету и воздуху пещер, и теперь медленно вымирали, лишённые этих почти забытых вещей.

В самом деле, мир, который когда-то процветал под живым солнцем, был теперь не более чем легендой, традицией, сохранённой в искусстве, литературе и истории. Его вавилонические города, его плодородные холмы и равнины были закутаны в непроницаемый снег, лёд и затвердевший воздух. Да и никто из живущих ныне не видел родную планету иначе, чем со сторожевых башен, которые сохранялись в качестве обсерваторий.

Тем не менее человеческие сны нередко озарялись извечными воспоминаниями о прошлом мире, в котором солнце отражалось в волнах океанов, и ветер раскачивал деревья и травы. И даже в часы бодрствования людей иногда охватывала вечная ностальгия по утраченной земле…

Встревоженные перспективой полного вырождения человеческой расы, самые способные и блестящие учёные задумали проект, который, казалось был столь же отчаянным сколь и фантастическим. Осуществление этого плана могло привести к неблагоприятному результату или даже к разрушению планеты. И всё же люди предприняли все необходимые шаги для его старта.

Это был тот самый план, который обсуждали Родис и Хилар, держа друг друга за руки в ожидании восхода мёртвого солнца.

– И ты должен уйти? – дрожащим голосом спросила Родис, отводя глаза от своего спутника.

– Конечно. Это долг и честь. Я считаюсь самым передовым из молодых атомщиков. На меня возложена основная работа по размещению и установке времени активации бомб.

– Но ты уверен в успехе? Так много рисков, Хилар, – девушка вздрогнула, судорожно обняв своего любимого.

– Мы ни в чём не уверены, – признался Хилар. – Но если наши предварительные расчёты верны, то множественные заряды расщепляющихся материалов, в том числе более половины тех, которые входят в состав Солнца, должны запустить цепные реакции, которые вернут нашему светилу его прежние яркость и жар. Разумеется, взрыв может оказаться слишком внезапным и слишком сильным, вовлекая ближайшие планеты в формирование сверхновой звезды. Но мы не верим, что это произойдёт, так как взрыв подобной мощности потребует мгновенного разрушения всего солнечного вещества. Такой подрыв не должен происходить без катализатора для каждой отдельной атомной структуры. Наука никогда не могла уничтожить все известные элементы. Если бы это было возможно, сама Земля, несомненно, оказалась бы полностью разрушена во время атомных войн древности.

Хилар прервал свою речь, и его глаза расширились, загоревшись мечтательным огнём.

– Как славно, – продолжил он, – использовать для космической реконструкции смертоносные снаряды, созданные нашими предками только ради взрывов и разрушения. Хранившиеся в запечатанных пещерах, они не использовались с тех пор как человек покинул земную поверхность много тысячелетий назад. Точно так же не использовались и старые космические корабли… Межзвёздный двигатель так никогда и не был создан; и наши путешествия всегда ограничивались только планетами нашей собственной системы – ни одна из которых не была заселена или обитаема. После того, как Солнце остыло и потемнело, не было никакой нужды в посещении какой-либо из этих планет. Но законсервированные корабли тоже сохранились. И самый новый, самый быстрый, оснащенный антигравитационными магнитами корабль был подготовлен к нашему путешествию на Солнце.

Родис молча слушала, с трепетом, который, казалось, подавил её опасения, а Хилар продолжал говорить о потрясающем проекте, к которому он с шестью другими избранными техниками должен был вот-вот приступить. Тем временем чёрное Солнце медленно поднималось в небе, наполненном холодным ироничным сиянием бесчисленных звёзд, среди которых не светилась ни одна планета. Солнце заслонило жало Скорпиона, висящего в тот час над восточными холмами. Оно было меньше, но ближе, чем огненный шар из историй и легенд. В его центре, подобно циклопическому глазу, сумрачным красным огнём пылало одно-единственное пятно, которое считали извержением какого-то огромного вулкана посреди безграничного, выжженного и почерневшего ландшафта.

Для человека, стоящего в ледяной долине под обсерваторией, освещённое окно башни могло бы показаться жёлтым глазом, который смотрит с мёртвой Земли на малиновый глаз мёртвого Солнца.

– Скоро, – сказал Хилар, – ты поднимешься в эту комнату и узришь утро, которое никто не видел в течение сотни веков. Толстый лёд растает на вершинах и в долинах потекут ручьи, которые растопят озёра и океаны. Оттаивающий воздух будет подниматься в виде облаков и пара, когда его коснётся великолепие всех цветов солнечного спектра. Вновь по всей земле со всех четырёх сторон задуют ветры; из земли поднимутся цветы и трава, и крошечные побеги превратятся в величественные деревья. И человек, обитавший в закрытых пещерах и безднах, вернётся к своему подлинному наследию.

– Как прекрасно всё это звучит, – пробормотала Родис. – Но… ты вернёшься ко мне?

– Я вернусь к тебе… в солнечном свете, – ответил Хилар.

II

Космический корабль «Фосфор» стоял в огромной пещере под областью, которая когда-то была известна как Атласские горы. Потолок пещеры толщиной в милю был частично проломлен атомными дезинтеграторами. Большая круглая шахта под наклоном уходила к поверхности, образуя широкое отверстие в склоне горы, в котором виднелись зодиакальные звёзды. Нос «Фосфора» был направлен в сторону этих звёзд.

Всё было готово к его запуску. На этом мероприятии присутствовали десятки сановников и учёных. Защищаясь от холода, проникающего в пещеру из внешнего пространства, они одели костюмы и шлемы, в которых выглядели странными неуклюжими монстрами. Хилар и шесть его товарищей уже взошли на борт «Фосфора», закрыв за собой воздушные шлюзы.

Загадочно молчащие в своих металлических шлемах, наблюдатели ожидали старта. Не было никакой церемонии, никаких речей и прощаний; ничто не указывало на то, что судьба мира зависит от успеха этой экспедиции.

Подобно пасти огнедышащего дракона вспыхнули кормовые ракетные двигатели, и «Фосфор», как бескрылая птица, взмыл через огромную шахту вверх и исчез из виду.

Хилар, глядя через кормовой иллюминатор, несколько мгновений мог видеть освещённое яркой лампой окно той башни, в которой он совсем недавно стоял с Родис. Окно превратилось в золотую искорку, которая, вращаясь, растаяла в бездне всепожирающей ночи. Он знал, что позади него осталась его любимая, которая наблюдала за стартом «Фосфора».

«Это был символ, – размышлял Хилар… – символ жизни, памяти… самих солнц… всех вещей, которые вспыхивают на краткий миг и пропадают в забвении».

Но он чувствовал, что такие мысли следовало поскорее отбросить. Они были недостойны человека, назначенного своими товарищами светоносцем, Прометеем, который должен был воспламенить мёртвое Солнце и вновь осветить тёмный мир.

Здесь не было дней и только часы вечного света звёзд позволяли определить время, в течение которого космический корабль мчался через пустоту. Ракеты, использованные для придания кораблю первоначального импульса движения, больше не пылали за кормой. Он летел во тьме и лишь его иллюминаторы мерцали как глаза Аргуса, которые притягивала сейчас могучая гравитация слепого Солнца.

Испытательные полёты посчитали излишними для «Фосфора». Все его системы были в отличном состоянии, а механизмы – просты для понимания и управления. Никто из экипажа корабля до этого не был в космосе; но все они хорошо разбирались в астрономии, математике и различной технике, необходимой для путешествия между мирами. В команде имелось два штурмана; один инженер-ракетчик; и два инженера, которые контролировали мощные генераторы, заряженные отрицательным магнетизмом, противостоящим гравитации. С такой техникой команда надеялась приблизиться к Солнцу, облететь вокруг него и, в конечном итоге, отдалиться в безопасное место от его чрезвычайно тяжёлого шара, намного более массивного чем все девять планет солнечной системы вместе взятые. Хилар и его помощник Хэн Йоас завершали список членов команды. Их единственной задачей было определение времени, посадка, выгрузка и распределение бомб.

Все они были потомками смешанной расы, в которой перемешались латинские, семитские, хамитские и негроидные предки, до момента угасания Солнца обитавшей в странах к югу от Средиземного моря, где бывшие пустыни были превращены в плодородные земли благодаря обширной оросительной системе рукотворных озёр и каналов.

Эта человеческая смесь после долгих веков существования в пещерах произвела характерно стройный, хорошо сложенный тип человека малого или среднего роста с бледно-оливковым цветом кожи. В чертах их лиц часто проявлялась негроидная мягкость; общее телосложение отмечалось утончённостью, граничащей с декадансом.

Было даже удивительно, как, учитывая огромные промежуточные эпохи исторических и географических изменений, этот народ сумел сохранить множество традиций из времен, предшествовавших атомным войнам, и даже кое-что из классической старой средиземноморской культуры. В их языке чётко прослеживались элементы латинского, греческого, испанского и арабского языков.

Остатки других народов субэкваториальной Азии и Америки пережили всеобщее оледенение, зарывшись под землю. Радиосвязь с этими людьми поддерживалась до недавнего времени, а затем прекратилась. Считалось, что они вымерли или одичали, растеряв все прежние достижения своей цивилизации.

Час за часом, без всяких происшествий, с перерывами команды на еду и сон, «Фосфор» мчался всё дальше сквозь чёрную, неизменную пустоту. Хилару временами казалось, что они находятся не в открытом космосе, а всего лишь летят по более тёмной и громадной пещере, дальние стены которой украшены звёздами, словно сияющими шарами. На Земле он думал, что будет чувствовать непреодолимое головокружение в бездонном, не имеющим краёв пространстве. Вместо этого у него появилось странное чувство, будто окружающая ночь и пустота сжимаются вокруг него со всех сторон, и это сопровождалось ощущением циклического повторения, будто всё, что происходило, случалось много раз раньше и так будет повторяться снова и снова в течение бесконечных грядущих кальп.

Было ли такое в прежние циклы существования, что Хилар и его спутники точно так же отправлялись зажигать предыдущие погибшие звёзды? Отправятся ли они снова, чтобы возродить солнце, которое вспыхнет и умрёт в какой-нибудь последующей вселенной? Было ли так всегда, будет ли такое всегда – Родис, ждущая его возвращения?

Такими мыслями Хилар делился только с Хэном Йоасом, отличавшимся наличием врождённого чувства мистицизма и склонностью к размышлениям о космосе. Но в основном приятели говорили о тайнах атома и его тифонических силах, обсуждая проблемы, с которыми им вскоре предстоит столкнуться.

Корабль нёс несколько сотен разрушительных бомб, многие из которых никогда ранее не испытывались на предмет выяснения их мощности: неиспользованное наследие древних войн, которые оставили на планете шрамы в виде глубоких пропастей и смертоносных, тысячемильных радиоактивных зон, в настоящее время укрытых ледниками. Там были бомбы из железа, кальция, натрия, гелия, водорода, серы, калия, магния, меди, хрома, стронция, бария, цинка – из всех тех химических элементов, которые когда-то в древности были обнаружены в солнечном спектре. Даже на вершине своего безумия воюющие страны мудро воздержались от одновременного использования хотя бы нескольких таких бомб. Иногда возникали цепные реакции; но, к счастью, они сами собой прекращались.

Хилар и Хэн Йоас рассчитывали распределить бомбы на одинаковом расстоянии друг от друга по всей окружности Солнца; желательно в крупных залежах тех же элементов, которыми были начинены бомбы. Корабль был оборудован радиолокатором, посредством которого можно было засечь наличие различных веществ и их месторождения. Таймеры бомб были настроены так, чтобы они взорвались одновременно, насколько это будет возможно. Если всё пойдёт хорошо, «Фосфор» выполнит свою миссию и пройдёт большую часть обратного пути до Земли раньше, чем начнутся взрывы.

Высказывалось предположение, что под поверхностью Солнца всё еще остаётся расплавленная магма, покрытая относительно тонкой коркой. Доказательством тому был бурный поток вещества, извергаемого вулканами. Только один из этих вулканов был виден с Земли невооруженным глазом, но многие другие были открыты благодаря исследованиям поверхности Солнца с помощью телескопов. Теперь, когда «Фосфор» приблизился к месту назначения, все эти вулканы постепенно становились видимы невооружённым глазом, вспыхивая на огромном, медленно вращающемся шаре, который затемнял четвёртую часть эклиптики, полностью скрывая из виду созвездия Весов, Скорпиона и Стрельца.

Долгое время шар Солнца, казалось, висел над путешественниками. И вдруг, точно выполнив какой-то изумительный трюк, этот шар внезапно оказался под кораблём – чудовищный, постоянно расширяющийся эбеновый диск с глазами пылающих кратеров, испещрённый прожилками и пятнами, с вкраплениями неизвестных, мертвенно-бледных радиоактивных веществ. Это было похоже на щит какого-то макрокосмического гиганта ночи, который окопался в пропасти, лежащей между мирами.

«Фосфор» стремительно падал на него, как стальной осколок, притягиваемый каким-то огромным магнетитом.

Каждый член экипажа был заранее подготовлен к той роли, которую он должен был сыграть; всё было рассчитано с предельной точностью. Сибал и Самак, инженеры антигравитационных магнитов, принялись работать с переключателями, которые должны были создать сопротивление солнечному притяжению. Генераторы, высотой в три человеческих роста, с индукционными катушками, напоминающими некоего колоссального Лаокоона, могли извлечь из космического пространства отрицательную силу, способную противодействовать гравитации разных планет. В прошлые века астронавты легко бросали вызов притяжению Юпитера; и корабль мог даже плыть рядом с пылающим Солнцем, насколько это позволяли бортовые системы изоляции и охлаждения, обеспечивающие его безопасность. Поэтому было разумно ожидать, что путешественники смогут достичь своей цели – приблизиться к шару потемневшего Солнца, облететь вокруг него и удалиться, когда все разрушительные заряды будут сброшены в нужных точках.

Монотонные инфразвуковые колебания, которые скорее можно было ощутить, нежели услышать, начали исходить от магнитов. Они сотрясали корабль и вызывали боль у путешественников. Напряжённо, не выдавая тревоги на своих бесстрастных лицах, они следили за датчиками, наблюдая медленное, постепенное нарастание силы тяготения – их гигантские указатели ползли как часовые стрелки, регистрируя этапы снижения силы тяжести, до тех пор, пока не были нейтрализовано сопротивление, эквивалентное силе тяготения пятнадцатикратно превышающей земное. Наконец, гравитация Солнца, притягивающая корабль со скоростью снаряда и вдавливающая людей в кресла с неумолимым увеличением веса, была ослаблена. Указатели ползли… всё медленнее… до шестнадцати… до семнадцати… и, наконец, остановились. Падение «Фосфора» было замедлено, но не остановлено. А переключатели уже стояли на последней отметке.

В ответ на невысказанные вопросы своих товарищей, Сибал заговорил:

– Что-то не так. Возможно, произошло какое-то не предвиденное ухудшение работы катушек, в составе которых использовались неизвестные сложные сплавы. Некоторые из элементов, возможно, были нестабильны или сделались нестабильны с возрастом. Возможно также, что виной всему какая-то посторонняя сила, по рождённая умирающим Солнцем. Во всяком случае, мы не можем получить мощность, превышающую силу тяготения в двадцать семь единиц антигравитации, кото рая потребуется нам, чтобы подойти достаточно близко к поверхности Солнца.

Самак добавил:

– Реактивные тормозные двигатели позволят повысить наше сопротивление до девятнадцати единиц антигравитации. Но этого всё равно будет недостаточно даже на данной дистанции.

– Сколько у нас времени? – спросил Хилар, поворачиваясь к штурманам Калафу и Карамоду.

Те, посовещавшись, принялись за расчёты.

– При использовании реактивных тормозных двигателей пройдёт два часа, прежде чем мы достигнем Солнца, – наконец объявил Калаф.

Его слова прозвучали словно приказ. Эйбано, инженер по ракетным двигателям, принялся быстро манипулировать рычагами, управляя потоками пламени на носу и по бокам «Фосфора». В результате этого их спуск немного замедлился, тяжесть, угнетающая людей, слегка ослабла. Но «Фосфор» всё равно необратимо и стремительно падал на Солнце.

Хилар и Хэн Йоас обменялись взглядами понимания и согласия. Они резко встали со своих мест и тяжёлой поступью направились к оружейному складу, который занимал половину всего корпуса корабля, где хранились сотни разрушительных бомб. Не было необходимости объявлять о своей цели; никто не сказал ни слова в одобрение их поступка, никто не выразил протеста.

Хилар открыл дверь склада. Он и Хэн Йоас остановились на пороге и оглянулись назад. В последний раз они видели лица своих спутников, не выражающие никаких других эмоций, кроме смирения, словно у людей, переступивших грань, за которой их ждала неминуемая гибель. Затем они вошли в склад боеприпасов, закрыв за собой дверь.

Они методично работали, двигаясь спиной к спине вдоль узкого прохода между стойками, на которых в строгом порядке были разложены огромные яйцевидные бомбы, в соответствии с их химическими элементами. Им было достаточно всего несколько минут на согласование показателей различных шкал и переключателей, чтобы подготовить бомбу для взрыва. Хилар и Хэн Йоас за время своего уединения успевали лишь запустить таймер и подготовить детонаторы в бомбах каждого элемента. Большой хронометр, тикающий в дальнем конце склада, позволил им точно выполнить эту задачу. Таким образом, бомбы должны были взорваться одновременно, детонируя друг от друга путём цепной реакции в тот момент, когда «Фосфор» должен будет коснуться поверхности Солнца.

Сила притяжения Солнца, усиливающаяся по мере того, как «Фосфор» двигался навстречу своей гибели, сделала движения людей медленными и трудными. Они опасались, что будут обездвижены, прежде чем смогут закончить подготовку к детонации второй серии бомб. С трудом, под бременем утроенного веса, они пробрались к сиденьям, которые располагались напротив рефлектора, показывающего что происходит в пространстве снаружи корабля.

Сцена, которая открылась их взору, изумляла и потрясала. Шар Солнца значительно расширился, заполнив нижнюю часть небес. Едва различимый, сумрачный, плачевный пейзаж без горизонта, освещённый далёкими, багровыми судорожными вспышками разрозненных вулканов, синеватыми зонами и пятнами странных радиоактивных минералов, становился всё детальнее. Перед ними открывались горы, по сравнению с которыми Гималаи выглядели как холмы; раскрылись пропасти, способные поглотить астероиды и целые планеты.

В центре этого циклопического ландшафта пылал великий вулкан, который астрономы назвали Гефестом. Это был тот самый вулкан, который Хилар и Родис видели из окна обсерватории. Языки пламени длиной в сотню миль поднимались ввысь из кратера, облизывая небеса. Сам кратер казался входом в какой-то потусторонний ад за пределами Вселенной.

Хилар и Хэн Йоас больше не слышали грозного тиканья хронометра, и не могли наблюдать за его зловещими стрелками. Смотреть на часы было сейчас бесполезно: люди больше не могли ничего сделать, и перед ними теперь была только вечность. Они оценивали свой спуск по тому, как расширялась сумрачная солнечная равнина, вздымавшей перед глазами выпуклости новых гор, углубления новых бездн и пропастей в солнечной сфере, которая уже потеряла всю былую округлость.

Теперь стало ясно, что «Фосфор» упадёт прямо в пылающий зев кратера Гефеста. Всё быстрее и быстрее падал корабль, всё тяжелее становились цепи навалившегося на них тяготения, которые не смогли бы сбросить с себя даже гиганты…

В последний миг рефлектор, в который вглядывались Хилар и Хэн Йоас, оказался полностью заполнен языками вулканического огня, которые охватили «Фосфор».

Затем, не имея глаз, чтобы видеть, или ушей, чтобы слышать, люди стали частью того погребального костра, из которого, подобно фениксу, возродилось Солнце.

III

Родис, поднявшись на башню после череды прерывистых снов и беспокойных грёз, увидела из своего окна восхождение вновь возгоревшейся огненной сферы.

Солнце ослепило её, хотя его сияние было наполовину скрыто в радужных туманах, которые дымились над ледяными горными вершинами. Это было зрелище, наполненное изумительными предзнаменованиями. Тонкие ручейки падающей воды уже начали беспокоить ледяную броню на склонах и уступах; позже они превратятся в бурные потоки, обнажающие погребённую подо льдами почву и камень. Пар, который, казалось, плыл и колебался под воздействием возрождающихся ветров, поднимался к солнцу от озёр застывшего воздуха на дне долины. Это было зримое возобновление простейшей жизни и активности, которые так долго пребывали в состоянии ночной спячки. Даже через изолированные стены башни Родис почувствовала солнечное тепло, которое вскоре пробудит семена и споры растений, на протяжении столетий спокойно лежавшие в холодной почве.

Сердце Родис было потрясено этим зрелищем. Но даже чудо возрождения жизни не могло отвлечь её от великой печали, которая оставалась с ней, словно нетающий лёд. Она поняла, что Хилар никогда не вернётся к ней, кроме как лучом света, искрой жизненного тепла, которой он помог зажечься вновь. Родис вспомнила его обещание, которое звучало сейчас как ирония, а не утешение:

«Я вернусь к тебе – в солнечном свете».

Странные тени

Осушив тринадцатый бокал сухого мартини, Гейлорд Джонс благодушно вздохнул и принялся внимательно рассматривать пол бара. Джонс был пьян. Он знал, что был пьян. С восхитительной ясностью он оценил точную степень своего опьянения.

В его мозгу вращался великий белый свет. Джонс мог мгновенно направить этот свет в самые смутные уголки несущественности, называемой жизнью. Наконец, он мог оценить абсурдную логику космоса. Всё было очень просто. Ничто не имело значения.

Всё было очень просто, и ничто не имело значения до тех пор, пока можно было держать себя в достаточной степени подпития. Ах, в этом-то и заключалась проблема. Глубоко и продолжительно поразмыслив, Джонс решил, что ещё один мартини поможет поддержать его опьянение на правильной стадии.

В этом конкретном баре он обыкновенно выпивал по три бокала подряд. Мартини были хорошо перемешаны. Бармен знал своё дело. Но Джонс чувствовал, что, когда дело доходит до баров, тут не может быть фаворитов. Ведь вокруг было так много других заведений, которые не в меньшей степени заслуживали того, чтобы их посетить. На самом деле, один такой бар был прямо за углом на его пути домой.

– Дивлюсь, что продают его виноторговцы: где вещь, что ценностью была б ему равна? – пробормотал он запомнившуюся строчку одного восточного поэта, осторожно слезая со стула.

Джонс гордился сознанием своей способности. Помощь от неё была поистине неоценимой. При необходимости он мог взять ещё один, два, три, четыре бокала, и всё равно спокойно и уверенно пройтись прямо, не отклоняясь от пресловутой меловой линии. По крайней мере, каждую ночь прошлого месяца, он доверху наполнял свои трюмы в различных алкогольных портах между своим офисом и отелем. Это никогда не причиняло ему вреда. Никто не мог сказать, что на каком-либо участке дороги домой, Джонс шёл, шатаясь, или хотя бы колеблясь. Его утренние головные боли, если таковые и случались, всегда были лёгкими и мимолётными.

Он встал и посмотрел на себя в зеркало, висящее за барной стойкой. Да, в его нынешнем состоянии опьянения он вполне мог держаться на ногах. Ни один случайный наблюдатель не смог бы сказать, что он выпил три мартини, не говоря уже о тринадцати. Его глаза были ясны, его лицо не было более красным или бледным, чем обычно. Он аккуратно поправил галстук, пожелал бармену хорошей ночи и направился к двери.

Разумеется, его двигательные способности оставались полностью ему подконтрольными. Джонс знал, что они не подведут его, пока он проявляет должную осторожность и не ведёт себя слишком опрометчиво. Такие чувства никогда его не обманывали. Но, когда он пересёк длинное помещение бара, у Джонса возникло любопытное ощущение. Помещение было пустым, если не считать нескольких припозднившихся посетителей возле стойки или сидящих за дальними столами. Но несмотря на это, в какой-то момент, а потом ещё несколько раз, ему показалось, что он наступил кому-то на пятки. Это было озадачивающее и сбивающее с толку ощущение, поскольку, как он мог ясно видеть, перед ним или даже вблизи него никого не было. С некоторым усилием, каждый раз Гейлорд проверял себя – не спотыкается ли он.

Джонс продолжил двигаться дальше, чувствуя себя немного обеспокоенным и раздражённым. И вновь, когда он подошёл к двери, таинственное ощущение повторилось – словно пальцы его ног натыкались на пятки какого-то незнакомца, который шёл по комнате прямо перед ним. На этот раз Джонс чуть не свалился лицом на пол, прежде чем смог восстановить равновесие.

– Кто, чёрт возьми… – забормотал он. Но, как и прежде, поблизости не было никого и ничего, о кого или обо что он мог бы споткнуться. Посмотрев вниз, он увидел лишь свою собственную тень, которая теперь протянулась до самой двери в свете электрических люстр.

Джонс смотрел на тень с неопределённым, растущим недоумением. Ему подумалось, что тень выглядела довольно забавно. Должно быть, что-то странное случилось с освещением бара. Она не была похожа на его собственную, давно знакомую тень. В сущности, она вообще не походила на тень, которую мог бы отбрасывать человек.

Джонс не был брезгливым. Он никогда не был ярым эстетом или борцом за благопристойность. Но сейчас он ощутил самый настоящий шок, когда начал присматриваться к окружавшим его теням, чьи контуры совершенно не соответствовали предметам, которые их отбрасывали.

Хотя сам он был в нормальной одежде, не было никаких намёков на то, что тот, кто отбрасывал эту тень, был одет в плащ, шляпу или обувь. На самом деле, не было никаких признаков того, что это создание носило хоть какую-то одежду.

Джонс подумал о горгульях Нотр-Дама. Он подумал об античных сатирах. Подумал о козах и свиньях. Тень была похожа и на горгулью, и на сатира. И что хуже – на свинью и козу. Это был набросок какого-то неуклюжего, непристойного, пузатого монстра, пытавшегося стоять прямо, как человек, на задних лапах, и держащего свои передние конечности на некотором расстоянии от туловища, по обе его стороны.

Края тени выглядели мохнатыми, словно это был силуэт обезьяны. Над его опухшей головой поднимались придатки, которые могли быть огромными ушами или рогами. Колени изгибались назад под прямым углом. Между ними свисало что-то вроде хвоста. Окончания всех четырёх конечностей походили на копыта. Концы двух поднятых ног были явно раздвоены.

Помимо этих уродливых очертаний, тень обладала неестественной густой чернотой. Она была похожа на лужу дёгтя. Иногда казалось, что она вздымается вверх над полом, чтобы обрести третье измерение.

Джонс почти протрезвел. Но теперь тринадцать совокупных мартини возобновили свою работу в его голове. Постепенно он вновь стал пьянеть, забывая о своих ощущениях шока и недоумения. Невероятно гротескная тень начала его забавлять.

– Должно быть, это тень другого парня, – хихикнул Джонс. – И какого парня!

Он осторожно шагнул вперёд, протянув прямо перед собой правую руку и растопырив на ней все пальцы. Тень двигалась вместе с ним. Её правая передняя конечность поднялась и выпятилась под углом к его протянутой руке. Но на том месте, где должны были быть тени от пяти распростёртых пальцев, виднелась лишь тень раздвоенного копыта.

Джонс недоумённо покачал головой. Возможно, в самом деле, проблема заключалась в освещении. Должно же быть какое-то объяснение всей этой чертовщине.

Он отступил назад, сохраняя равновесие, чувствуя себя при этом несколько неуверенно. На этот раз тень не последовала за изменением его положения. Она лежала на полу, как и прежде, но теперь её задние копыта отделялись от его собственных аккуратно подсвеченных ног.

Джонс почувствовал смутное возмущение. Перед ним была проблема, которая бросала вызов пылающе ясной логике алкоголя. Что можно сделать с тенью, которая не только не может воспроизвести очертания своего владельца, но и отказывается следовать любым его движениям?

Хуже того, Джонс увидел, что тень теперь начала проявлять собственную активность. Шатаясь и извиваясь, пока он стоял неподвижно, тень отвратительно танцевала из стороны в сторону на полу, как тень пьяного сатира. Она прыгала и скакала. Она делала мерзкие жесты своими передними ногами.

В этот момент в бар вошёл патрульный полицейский, без сомнения, иссушённый жаждой в своём долгом вечернем бдении. Он был чрезвычайно высоким и широкоплечим. Пронзительно посмотрев Джонсу в глаза, патрульный направился к бару, не заметив возмутительного поведения блуждающей тени Джонса.

За громадным патрульным следовала тень, похожая на тень какой-то миниатюрной обезьяны. Казалось, что она съёживается у его пяток. Казалось, что она старается скрыться, страшась высокомерной помпезности движений своего хозяина. Тень была невероятно тонкой и сморщенной, отличаясь совершенно тщедушным видом.

Джонс протёр глаза. Возможно, в этом было что-то такое, что могло его успокоить. Если его собственная тень внезапно сделалась ненормальной, то тень патрульного выглядела в равной степени беспомощной.

Этот вывод немедленно получил подтверждение. Тень, которую Джонс из вежливости называл своей собственной, прекратила непристойные прыжки. Она внезапно повернулась и пробежала мимо него, словно погнавшись за офицером. В то же время обезьяноподобная тень полицейского оторвалась от пяток своего хозяина и быстро убежала в дальний угол комнаты. Тень Джонса преследовала её громадными козлиными прыжками, с жестикуляцией, выражавшей непристойный гнев и угрозы. Офицер, совершенно не обращая внимания на свою потерю, продолжал идти к бару. Джонс услышал, как он заказывает пиво.

Джонс решил, что он слишком засиделся в этом питейном заведении. Ситуация начала выглядеть немного неловкой, если не сказать компрометирующей. С тенью или без неё, но он должен поспешить в следующий бар. После двух или трех дополнительных мартини он вполне мог обойтись и без тени. В любом случае, скатертью ей дорога. Пусть теперь полицейский разбирается с этой чёртовой штукой, если, конечно, сможет с ней справиться.

Улица, на которую он вышел была хорошо освещена, но пешеходов почти не было. Джонс поспешил к салуну за углом, чувствуя, что должен сделать это как можно более поспешно и безотлагательно. На тротуар он старался не смотреть.

Заказав три мартини, он выпил их немедленно, один за другим. Бармен едва поспевал за ним. Результат оказался совершенно таким, на который Джонс и надеялся. К нему вернулись ощущения космической отрешённости и независимости. Что вообще случилось с тенями? Даже та, которую отбрасывала рука бармена, двигаясь над стойкой, совсем не походила на тень нормальной человеческой конечности. Джонс решил не рассматривать её. Зато теперь он мог взять свои тени с собой или же расстаться с ними.

Джонс заказал ещё три бокала. Его чувство алкогольной осторожности подсказывало, что наступило время гасить огни и укладываться спать. Быстро, хоть и немного неуверенно, Джонс пошёл на последний круг своего возвращения домой.

Где-то по дороге он с некоторым трудом осознал, что его тень вернулась к нему. Она была ещё более чудовищной, чем ранее, под уличными фонарями, более неприличной и противоестественной. Затем перед ним внезапно появились две тени. В этом, однако, не было ничего удивительного, так как он уже начал видеть в двух экземплярах телефонные будки, огни, автомобили, гидранты, людей и другие объекты вдоль своего маршрута.

На следующее утро он проснулся с тупой головной болью и смутным впечатлением, что всё вокруг стало каким-то неправильным. Как и откуда взялась эта неправильность, Джонс поначалу не мог вспомнить. Похоже, что он выпил пару лишних бокалов, и заснул в одежде поверх одеяла.

Постанывая, он выбрался из кровати и неуверенно встал, обратившись спиной к яркому солнечному свету, который струился в окна его квартиры. Казалось, что вместе с ним что-то поднялось – чёрный, плотный силуэт, который стоял в воздухе, прямо перед ним. Страшно напуганный, он увидел, что этот силуэт превратился в тень, растянувшуюся поперёк пола. Это была горгулья, козлиная, свиная тень сатира из прошлой ночи.

Это не было каким-то трюком или искажением, которое могли создать солнечный свет или лампочка, Судя по тому, что он видел, тень эта никак не могла быть проекцией головы Джонса, его конечностей или туловища. В ярком отблеске солнечного света тень выглядела ещё более чёрной, грубой и мохнатой, чем раньше. Любопытно, что он была более широкой и менее вытянутой, в отличие от нормальных рассветных теней. Она была похожа на какого-то грязного инкуба из легенды – обособленную сущность, которая сопровождала Джонса вместо его законной тени.

Джонс очень испугался. Он чувствовал себя совершенно трезвым, пребывая в непомерно ясном сознании наступившего утра. Он не верил в сверхъестественное. Очевидно, он стал жертвой множества причудливых галлюцинаций, крутившихся вокруг одной-единственной темы. В остальном его чувственное восприятие было вполне нормальным. Возможно, он слишком много пил, не осознавая этого, и у него развился новый вид белой горячки. Джонс знал, что алкоголизм не всегда приводит к появлению лиловых слонов и светло-вишнёвых рептилий.

Или, может быть, это было что-то иное. Ведь существуют же всевозможные непонятные психические заболевания, сопровождающиеся аномальным восприятием или обманом органов чувств. Джонс мало знал о таких вещах, но понимал, что такие возможности бесконечно разнообразны и ужасающи.

Отводя взгляд от тени, он сбежал в ванную комнату, где не было прямого солнечного света. Но даже здесь его не покидало ощущение преследования. Вновь, как и в баре, он, казалось, наткнулся на каблуки какого-то невидимого человека, идущего перед ним.

С кошмарными трудностями Джонс сосредоточился на задачах умывания и бритья. Ужасная пропасть открылась у его ног посреди твёрдой реальности окружающих вещей.

В какой-то из комнат его дома раздался бой часов. Джонс понял, что он проспал и должен спешить в свой офис. На завтрак уже не оставалось времени, да он и не чувствовал сейчас никакого аппетита.

Преследуемый своей странно изменённой тенью, он вышел на переполненную улицу, в ясное апрельское утро. Его смущение смешивалось с ощущением ужаса. Казалось, что каждый прохожий должен был заметить чёрного подменыша, который следовал за Джонсом, как фамильяр чародея.

Однако утренняя толпа, спешащая на работу или за какими-то удовольствиями, не обращала на Джонса и его тень ни малейшего внимания, как и в любое другое утро. Становилось всё более очевидным, что он страдал какой-то визуальной галлюцинацией, так как людей вокруг него, по-видимому, совершенно не беспокоили те странности, которые он замечал в их тенях, так же, как и в своей собственной.

С болезненной увлечённостью, изучая все эти тени, пробегавшие мимо него по стенам и тротуарам, Джонс почти забыл о тёмном уродце на своих собственных каблуках. Всё это было похоже на тени какого-то адского зверинца. Среди них не было ни одной, которая соответствовала бы видимому телосложению её владельца. А время от времени мимо него проходили люди, которые совершенно не отбрасывали теней, подобно легендарным вампирам.

Тени скромных молодых девушек принимали очертания похотливых самок обезьян или кокетничающих сфинксов. За добродушным священником следовала тень какого-то кровожадного дьявола. Четвероногая тень горбатой коровы составляла пару пышной, модно разодетой почтенной матроне. Гиеноподобные тени бежали за респектабельными банкирами и членами муниципалитета.

Джонс отметил, что тени, отбрасываемые деревьями и неорганическими объектами, такими как здания, не подверглись изменению. Но тени животных не были похожи на них самих так же, как это было у людей. Как ни странно, тени собак и лошадей часто были человекоподобны, что, по-видимому, указывало на развитие, а не на деградацию уровня их бытия.

Иногда, как и накануне вечером, Джонс оказывался свидетелем невероятного поведения теней, которые двигались и действовали в полном отрыве от своих владельцев. Он видел разыгрываемые ими пантомимы – гротескные, нелепые, а зачастую и неприличные.

В совершенно околдованном состоянии Джонс добрался до офиса своей молодой, но вполне процветающей страховой фирмы. Мисс Оуэнс, довольно зрелая машинистка, уже устроилась за своей печатной машинкой, подняв свои изрядно выщипанные брови на опоздавшего Джонса.

Джонс, пытаясь контролировать свои разбегающиеся мысли и стараясь сконцентрироваться на текущей работе, в этот момент был благодарен за рассеянный свет в офисе. Каким-то образом ему удалось заставить себя просмотреть кучу писем и даже продиктовать несколько ответов.

Так прошла часть утра. Беспокоившая его безумная тайна временами отступала к самому краю сознания. Это было слишком нереально, слишком похоже на сновидческие фантазмы. В будущем ему придётся меньше пить. Несомненно, галлюцинации начнут рассеиваться, когда он освободит свой организм от всех остатков алкоголя. Возможно, его нервы уже восстанавливались, и он больше не увидит сумасшедших теней.

В этот момент он случайно взглянул на мисс Оуэнс. Лучи неторопливо движущегося по небосводу солнца теперь падали в окно, попадая прямо на неё, и создавая на полу чёткую тень.

Джонс, никогда не считавший себя ханжой, едва не покраснел при виде очертаний, образованных этой тенью. Она представляла собой фигуру, которая была не только возмутительно раздета, но к тому же ещё и демонстрировала наклонности, более подходящие для шабаша ведьм, чем для современного делового офиса. Тень двигалась вперёд совершенно непристойным образом, в то время как мисс Оуэнс оставалась на своём месте. Рядом с ним в широком солнечном свете появилась вторая, деформированная тень, которую Джонс вынужден был именовать своей собственной…

Мисс Оуэнс, глядя поверх «Ремингтона», перехватила взгляд своего работодателя. Выражение его лица, казалось, поразило её. Прилившая к щекам кровь добавила краски её и без того ярким румянам.

– Что-то не так, мистер Джонс? – спросила она.

– О, ничего, – смущённо ответил Джонс, отводя взгляд от двух теней. Он снова погрузился в свою переписку и более не осмеливался поднять взгляд, пока солнце не ушло из окна.

В тот вечер Джонс вместо обычного обхода окрестных баров, отправился к врачу.

Доктор деловито нахмурился, когда Джонс описал ему свой странный недуг. Он измерил пульс и температуру Джонса, постучал по колену и проверил другие рефлексы, посветил пациенту в глаза и осмотрел его язык.

– У вас нет лихорадки, и нет никаких признаков белой горячки, – объявил, наконец, доктор. – Ваша нервная система, похоже, в порядке, хотя и неспокойна. Я не думаю, что вы сходите с ума, по крайней мере, в настоящий момент. Скорее всего, проблема заключается в вашем зрении. Вам стоит завтра же посетить хорошего окулиста. Пока что я выпишу успокоительное для ваших нервов. Вам нужно поменьше пить – не исключено, что на ваше зрение влияет алкоголь.

Джонс почти не слышал советов врача. Он изучал тень доктора, которая падала на огромный ковёр под лучами высокой и мощной напольной лампы. Это была наименее человечная и самая неприятная из всех теней, которые он до сих пор видел. У неё были очертания и поза упыря, склонившегося над хорошо выдержанной падалью.

Купив в ближайшей аптеке выписанное успокоительное, Джонс решил пораньше отправиться домой. Продвижение сквозь толпы народа и освещённые места становилось для него весьма серьёзным и тяжёлым испытанием. Он перекусил едой, заказанной наугад в небольшом ресторане. Джонс изо всех сил старался не смотреть на тени людей, однако нездоровое любопытство предавало его снова и снова. Он никогда не думал, что какие-то очертания, порождённые всего лишь естественными преградами на пути световых лучей, могут заключать в себе ту омерзительную гротескность, которую он видел повсюду. Гоблины и дьяволицы, живущие в тенях достойных мужчин и добропорядочных женщин, казалось, угрожали ему, или всячески стремились его соблазнить.

Он не включил свет в своей квартире, нащупав себе путь к креслу и долго сидел в темноте. Наконец он встал и зажёг стоявшую на столе свечу. В её тусклом, мягком свете он отмерил и выпил своё лекарство. Затем, задув свечу, лёг спать – в полной темноте.

Его нервы до сих пор дёргались, и успокоительное не приносило сна, на который он надеялся. Лёжа с открытыми глазами, Джонс заметил, что в ногах его кровати поднималось нечто гигантское, более тёмное, чем сама тьма, становясь всё более определённым, более отчётливым. Это была Тень. Казалось, она осязаемо давит на него, сокрушая своими чёрными копытами его ступни. Непроницаемый призрак, эбеновый фантом стоял перед ним на протяжении долгих кошмарных часов, поблёкнув лишь с приближением рассвета.

Странные мучения Джонса продолжались ещё два дня. В конце концов он оказался на грани нервного срыва от страшного переутомления. Эта загадка выглядела безумным нарушением естественной логики, а он ненавидел нелогичность. Она мучила его всё больше и больше, становясь совершенно непереносимой. Каждый вечер он с тоской представлял себе длинный ряд бокалов с мартини, но не осмеливался искать в них сомнительное облегчение.

Он знал, что врачи и окулисты не смогут ему помочь. Он даже не мог поделиться своей проблемой с друзьями или знакомыми, которые попросту сочли бы его сумасшедшим.

Наконец, он вспомнил Артура Квинтина, которого не видел уже несколько месяцев. Квинтин жил в том же городе, и Джонс был поверхностно знаком с ним на протяжении нескольких лет. Артур был странным типом и всю жизнь изучал такие фантастические материи, как демонология и оккультизм. Квинтин, по крайней мере, не будет смеяться над опытом Джонса и не посчитает его сумасшедшим. Джонс, конечно, всё ещё оставался скептиком, когда дело касалось чего-то оккультного. Впрочем, не будет никакого вреда в том, чтобы узнать мнение этого парня.

Квинтин, измождённый и наполовину седой, но не ссутулившийся от многолетнего сидения над книгами, принял Джонса в комнате с белыми стенами, освещённой голубоватыми лампами. Его глаза, необычно блестящие, казалось, читали самые сокровенные мысли своего посетителя.

– Вас что-то очень сильно беспокоит, – проница тельно сказал Квинтин. – В противном случае вы бы не пришли ко мне.

Джонс погрузился в подробный отчёт о визуальных феноменах, которые его преследовали. При этом, во время своего рассказа он с нервным отвращением смотрел на огромную тень, падающую наискось на стену рядом с фигурой Квинтина. Это была тень какого-то средневекового демона, отвратительно мерзкого, безобразно перекрученного, с узкорылой мордой и гребнем на голове.

– Вам доводилось слышать об астральном плане? – спросил Квинтин, когда его посетитель закончил говорить.

– Да, – с сомнением признался Джонс.

– Этот план, который сосуществует в одном и том же пространстве с физическим миром, совершенно неощутим для обычных органов чувств. Но в головном мозге человека существуют скрытые дремлющие центры астрального восприятия, которые иногда могут быть пробуждены каким-либо неестественным способом, например, под действием наркотиков или алкоголя. Видение, полученное таким образом, всегда является крайне неполным и искажённым, и не соответствует видению истинного провидца. Что-то подобное произошло и в вашем случае, в результате продолжительного, чрезмерного употребления алкоголя. Видение странным образом ограничено, поскольку, как я могу судить, вы видите всего лишь астральный аспект вашей собственной тени и теней других людей. Очевидно, вы не увидели ничего приятного или лестного. Тени, какими вы их описываете, похоже, воплощают в себе все самые низкие устремления человеческой натуры – скрытые пороки, которые есть у каждого. Иногда вы видели, как они выражают эти наклонности, отделяясь и действуя независимо от своих владельцев. И вы видели людей, вообще не имеющих теней, которые могли представлять собой живых мертвецов. Разумеется, ваше видение не было буквальным. Вы всего лишь пытались истолковать явления скрытого мира, наполненные непривычным и активно вредоносным смыслом. Я попытаюсь разъяснить. Согласно учению древнеегипетских оккультистов, тень является одной из семи основных частей или начал цельного человеческого существа. Она не менее важна, чем душа или земные и эфирные тела. Тень раскрывается в свете, но не перестаёт существовать во тьме. Следовательно, когда ваше астральное видение достигло высшей точки, вы смогли увидеть собственную тень, стоящую ночью у подножия вашей постели.

Джонс был несколько ошеломлён этим объяснением.

– Большое спасибо, – сказал он.

– Конечно, вы мне не верите, – продолжил Квинтин. – Вы типичный материалист и, вероятно, не поймёте меня, как если бы я говорил на санскрите. Однако я признаю, что в вашем опыте присутствуют некоторые вещи, которые меня озадачили. Я никогда не слышал о подобных случаях… Должно быть, ваше астральное чувство осязания иногда становилось активным так же, как и зрение, поскольку у вас было ощущение спотыкания о какой-то невидимый объект. Это была ваша собственная тень, на которую вы наткнулись.

– Для меня это чересчур, – признался Джонс. – Но ваше объяснение выглядит не более ненормальным, чем те твари, которых я видел. Однако, если то, что вы говорите, правда, почему тени принимают такие странные и ужасные формы?

– Я мог бы рискнуть и поделиться одной своей теорией, – сухо сказал Квинтин. – Но сомневаюсь, что вас это заинтересует.

После небольшой паузы доктор продолжил:

– Я думаю, что здесь задействованы ваши высшие духовные способности, о которых вы совершенно не подозреваете. Тени выглядят своего рода предупреждением от вашего высшего воплощения вашему низшему «я», предупреждая о совершенно нежелательном состоянии и плане бытия, куда вас может завести алкоголь, если вы будете продолжать упорствовать в его употреблении. Высшее «Я» использует самые разные воплощения для вашего наставления. Их звериные и дьявольские формы, так сказать, символизируют то, к чему вы можете в конце концов прийти.

Джонс к этому моменту, слушал его совсем невнимательно. Потрясённый и растерянный, он с облегчением заметил, что тень Квинтина, так же, как и его собственная, утратили свои чудовищные очертания и теперь выглядели обычными силуэтами, которые всегда можно увидеть на стене, освещённой лампой.

– Оно ушло! – воскликнул Джонс.

– Я ожидал этого, – сказал Квинтин. – Вы поступили мудро, перестав пить. Надеюсь, в будущем вы не будете пытаться расправиться с подобным количеством мартини. Тогда вам, возможно, доведётся увидеть вещи, намного более неприятные, чем эти тени. На самом деле, вам очень повезло, что вы их уже не видите.

После паузы задумчивого молчания, доктор добавил:

– А кстати, на что была похожа моя тень?

Джонс заколебался. Что там такое говорил Квинтин, – что тени, по-видимому, показывали худшие черты людей, то, что они скрывали от всех?

Разумеется, Джонс ни во что подобное не верил. Но зато верил Квинтин.

– Извините, я не заметил, – тактично сказал Джонс.

Тёмная эпоха

Лаборатория была похожа на цитадель. Она стояла на крутом возвышении, под сенью величественных гор, глядя на бесчисленные, заросшие елями долины, и теснины горных хребтов. Свет утреннего солнца касался многолетнего снега на вершинах гор; закаты полыхали за речной равниной, где молодые деревья вновь захватывали поля, на которых в прошлом гремели битвы; и дикари в одежде из шкур бродили среди руин, оставшихся от изнеженных городов.

Люди, построившие лабораторию в те годы, когда величайшая цивилизация Земли стремительно разрушалась, спроектировали её как крепость науки, в которой знания и мудрость человечества могли бы сохраниться на протяжении долгого нисхождения людей в ночь тёмного варварства.

Квадрат стен цитадели состоял из валунов ледниковой морены; а её мощные деревянные балки были сделаны из горного кедра. Возможно, что такие же кедровые балки некогда использовались при строительстве Храма Соломона. Над главным зданием высоко вздымалась башня обсерватории, из которой можно было наблюдать как за небесами, так и за окружающими землями. Вершина горы был очищена от сосен и елей. Позади здания был отвесный скальный обрыв, неприступный для восхождения. Специальные машины преобразовывали солнечный свет в электрическую энергию, создавая специальное отталкивающее поле вокруг лаборатории. При желании мощность излучения можно было повысить до смертельного уровня.

Жители лаборатории рассматривали себя жрецами священного знания и называли Хранителями. Вначале их насчитывалось восемь пар – высокоразвитые мужчины и женщины, сведущие во всех основных областях науки, пришедшие в это укромное место из мира, разорённого всеобщей войной, голодом и болезнями, где все другие учёные и техники были обречены на гибель. Район, в котором была построена лаборатория, в те времена не был заселён людьми, так что здание, построенное с соблюдением предельной секретности, избежало разрушения в войне, которая уничтожила целые города и накрыла великие империи низко плывущими облаками смерти.

Позже, в холмах и долинах, лежащих под лабораторией, появились жалкие остатки горожан с равнины. С этими людьми, успевшими испытать на себе жестокое обращение, всевозможные страдания и лишения, горстка учёных вела небольшую торговлю. На протяжении многих поколений число Хранителей, вступавших в смешанные браки, постепенно уменьшалось из-за бесплодия, в то время как другие беженцы активно размножались, всё больше и больше возвращаясь к состоянию варварства. О прежней павшей цивилизации, из которой они произошли, у них сохранились лишь смутные предания.

Живя в горных пещерах или грубых хижинах, охотясь на лесных животных при помощи грубо изготовленных копий и луков, люди растеряли все остатки высоких знаний и превосходства над природой, которыми обладали их предки. Они больше не понимали назначения машин, которые ржавели в гниющих городах. Деградировав до первобытного анимизма, они начали поклоняться стихиям, которые подчиняли и контролировали их отцы. Дикари, под влиянием жажды добычи и кровопролития сначала попытались напасть на лабораторию, но, понеся ужасные потери в зоне смертоносной защитной энергии, вскоре отказались от идеи осады. Со временем они стали рассматривать Хранителей как настоящих полубогов, владеющих таинственными, ужасными способностями и способных творить непостижимые чудеса. Немногие из людей теперь осмеливались приближаться к окрестностям цитадели или выслеживать кабанов и оленей в ближних лесистых долинах.

На протяжении многих лет народ с холмов не видел ни одного из Хранителей. Иногда, днём, наблюдались странные туманы, которые поднимались к облакам над обсерваторией; а ночью величественные окна сияли, как опустившиеся на холм звёзды. Считалось, что Хранители, словно боги, ковали там свои таинственные громовые стрелы.

Но однажды утром из ужасного дома на вершине спустился один из Хранителей. У него не было при себе оружия, но он нёс в руках тяжёлые книги. Приблизившись к маленькой деревушке дикарей, он поднял правую руку в универсальном жесте мира.

Многие из более робких бежали от него, прячась в своих тёмных хижинах или среди густого леса, но другие жители деревни всё же приняли его у себя с суеверным страхом и подозрением. Говоря на языке, который дикари едва могли понять, он сказал им, что пришёл жить среди них. Его звали Атуллос. Постепенно он завоевал их доверие, а позднее сошёлся с женщиной из племени. Подобно Прометею, что принёс огонь древним людям, Атуллос стремился просветить этих дикарей, решив передать им некоторые из изобретений, сохранённых в лаборатории. Он ничего не сообщил им о причинах, которые заставили его покинуть других Хранителей, с ними он не общался с тех пор, как присоединился к людям с холмов.

Атуллос не принёс с собой никакого другого оборудования, кроме нескольких книг. Из-за отсутствия даже самых элементарных инструментов и материалов его учёные труды были сопряжены с большими сложностями. Дикари за время своего упадка потеряли даже знания о металлах. Их оружие было оружием каменного века, их плуги представляли собой кривые деревянные палки, обожжённые на огне. Атуллос вынужден был затратить целые годы, на добычу и плавку руды, необходимой для его инструментов и машин. Он даже совершил длительные, опасные путешествия, чтобы обеспечить себе запас определённых элементов, отсутствующих в этом регионе. Из одного такого похода он не вернулся. Считалось, что его убили воины из враждебного и очень жестокого племени, на территорию которого он вторгся в своих поисках.

Он оставил после себя одного ребёнка – мальчика Торкейна, мать которого умерла вскоре после родов. Кроме того, в наследство племени Атуллос оставил несколько инструментов из меди и железа. Он проинструктировал некоторых из самых умных людей как ковать металл. Машины, над которыми он трудился с таким терпением и усилиями, были завершены едва ли наполовину; и после исчезновения Хранителя никто не был способен их доделать. Они были предназначены для производства электроэнергии, использования определённых космических излучений и контроля над ними, но жители племени, которые помогали Атуллосу, ничего не знали о назначении этих машин и принципах их работы.

Атуллос намеревался обучить своего сына Торкейна всем знаниям Хранителей, и, таким образом, древние науки, которые так ревностно оберегались в цитадели, могли бы со временем вновь стать достоянием всего человечества. Торкейн достиг четырёхлетнего возраста, когда исчез Атуллос. Его сын успел выучить только алфавит и несколько простых правил арифметики. Из-за отсутствия наставлений своего отца это рудиментарное знание принесло ему мало пользы, и, несмотря на то, что он от природы был не по годам развит и умён, Торкейн не мог сам продолжить своё образование, которое было начато Атуллосом.

Однако в душе Торкейна, пока он рос и мужал в окружении своих примитивных друзей, всегда пылала искра беспокойного устремления, унаследованной тяги к знанию, которая отличала его от других подростков.

Он помнил о своём отце больше, чем многие из детей, которым довелось потерять родителей в столь раннем возрасте. Он узнал от своих товарищей, что Атуллос был одним из Хранителей, которых его племя рассматривало, как существ с божественными силами и атрибутами. Считалось, что Хранители изгнали Атуллоса из-за его желания помогать людям на холме и просвещать их. Медленно, по мере созревания его разума, до Торкейна дошло понимание альтруистических целей его отца, который мечтал о восстановлении былых научных знаний в мире, омрачённом тьмой невежества.

Торкейн жил грубой жизнью соплеменников, охотясь на зайцев, кабанов и оленей, взбираясь на крутые скалы и горы. Преуспев во всех варварских видах спорта, он стал очень выносливым и уверенным в себе. Внешне он мало чем отличался от других парней, за исключением более светлой кожи и правильных черт лица, а также мечтательности, которая иногда сияла в его ярких глазах. Достигнув совершеннолетия, он стал лидером среди юношей, особо почитавших его как сына того самого Атуллоса, который после своей смерти стал своего рода богом-опекуном для обитателей холмов.

Юноша часто посещал глубокую сухую пещеру, которую его отец использовал в качестве мастерской. Здесь хранились инструменты, недостроенные двигатели, химикаты, книги и рукописи Атуллоса. Торкейн рассматривал всё это с большой, постоянно растущей задумчивостью, тщетно пытаясь разгадать секреты машин и значения слов, мучительно, буква за буквой, читая их в рассыпающихся книгах, божественного смысла которых он никак не мог понять. Как человек, живущий в тёмном месте, тоскует по солнцу, так и Торкейн чувствовал, что находится на пороге сияющего мира, но свет отвергал его, и все устремления юноши заканчивались лишь ещё более глубоким замешательством.

Часто, по мере взросления, его мысли возвращались к тайне высокой охраняемой цитадели, из которой спустился его отец, чтобы присоединиться к племени народа холмов. С некоторых мест на высоких холмах Торкейн мог видеть башни обсерватории, бросающие тень на очищенную от деревьев возвышенность. Его товарищи, как и их предки, избегали окрестностей цитадели как места сверхъестественной опасности, где молнии Хранителей быстро убивали незваных гостей. На протяжении многих лет никто не видел Хранителей, не слышал их голосов, которые согласно преданиям, раньше звучали, как горный гром, ужасая или предупреждая все деревни в округе. Но ни один человек даже не помышлял нарушить их уединение.

Однако Торкейн, зная о своём родстве с Хранителями, много размышлял о них. Странное любопытство снова и снова влекло его к холмам под лабораторией. Но со своих наблюдательных точек он не мог увидеть ни обитателей горной твердыни, ни их деятельности. Все было неподвижно и тихо, и это спокойствие постепенно ободряло юношу, тянуло его ближе к ужасному орлиному гнезду.

Используя всю свою хитрость и умение охотиться в лесу, осторожно ступая, чтобы под его ногами не хрустели ни веточки, ни листья, Торкейн однажды поднялся на крутой, заросший густым лесом склон возле цитадели. Затаив дыхание, с чувством благоговения и опасения, он, наконец, выглянул из-за ствола сучковатой сосны, которая росла на самой границе земли, принадлежащей лаборатории.

Мрачные, неприятные, прямолинейные крепостные стены и квадратные башни возвышались перед Торкейном на фоне неба и лёгких облаков. Окна лаборатории невыразительно мерцали, скрывая все свои секреты. В передней части здания виднелся открытый дверной проём в форме арки, за которым в серебряных вспышках Торкейн разглядел пляшущие струи фонтанов посреди освещённого солнцем двора.

Молодые ели и сосны постепенно завоёвывали ровный, расчищенный участок земли. Некоторые из них уже достигали до плеч, в то время как другие были ему всего лишь по колено или по пояс, не особо мешая наблюдению. Среди этих миниатюрных зарослей Торкейн услышал мстительное жужжание, которое мог издавать какой-то невидимый рой пчёл. Звук был однотонным и не перемещался. Присмотревшись повнимательнее, Торкейн увидел полосу голой земли в ярд шириной. Она бежала, как тропа, посреди молодых хвойных деревьев. Очевидно, именно оттуда и исходил этот непонятный звук. Внезапно он понял, что эта полоса обозначала присутствие силового барьера, за который никто не мог пройти, а жужжание было шумом, создаваемым отталкивающей, смертоносной энергией.

Большая часть территории между молодыми деревьями и лабораторией была заполнена рядами овощей, также здесь находился небольшой цветочный сад. Всё свидетельствовало о том, что сад кто-то поливает и заботится о нём, но сейчас здесь никого не было видно. Пока Торкейн осматривался и прислушивался, в самом здании началась звучная железная пульсация, причину которой, ввиду полного незнания техники, он не мог себе представить. Встревоженный усиливающимся шумом, который казался полным таинственной угрозы, Торкейн убежал по лесистому склону и не решался вернуться в течение многих дней.

Любопытство и какие-то более глубокие эмоции, характер и происхождение которых он не мог определить, побудили юношу вернуться на это место, несмотря на смутные, полусуеверные страхи и интуитивное ощущение опасности.

Выглядывая, как и прежде, из укрытия в древних соснах, он впервые увидел одного из обитателей здания. На расстоянии не более двадцати ярдов от места, где прятался Торкейн, появилась девушка, которая склонилась над фиалками и анютиными глазками в аккуратно разбитом цветочном саду.

Торкейн подумал, что он смотрит на богиню, потому что среди всех деревенских девушек не было ни одной, хотя бы вполовину столь прекрасной и изящной, как это невероятное существо. На ней было платье светло-зелёного, апрельского цвета, волосы спадали на плечи светящимся жёлтым облаком. Казалось, что двигаясь среди цветов, она делает их ещё ярче.

Привлечённый этим странным обаянием, какого он никогда прежде не испытывал, юноша вышел из-за скрывающей его сосны, забыв о своих страхах и не осознавая, что разоблачает себя. Только когда девушка бросила взгляд на него и издала тихий, испуганный крик, встретившись с ним взглядом, Торкейн осознал, что из-за своей неосторожности выдал себя.

Торкейн разрывался между импульсом убежать и сильным, иррациональным влечением, из-за которого он не хотел уходить. Эта девушка, как он понял, была одной из Хранителей, а Хранители были полубогами, которые не желали общаться с людьми. Однако, благодаря своему отцу он мог заявить о родстве с этими возвышенными существами. А девушка была такой прекрасной, и её глаза, смотрящие на Торкейна через цветочные клумбы, были такими добрыми и нежными, несмотря на первоначальный испуг, что юноша перестал опасаться немедленной гибели, которой он вполне заслуживал из-за своей дерзости. Наверняка, если он останется и поговорит с ней, она не выпустит в него страшную молнию Хранителей.

Поднимая руку в мирном жесте, Торкейн шагнул вперёд, через саженцы хвойных деревьев, остановившись только тогда, когда он приблизился к злобному жужжанию невидимого силового барьера. Девушка с явным изумлением наблюдала за ним расширяющимися глазами. Её лицо побледнело, а затем покраснело, когда она осознала привлекательность Торкейна и неприкрытую страсть в его взгляде. На мгновение ему показалось, что она отвернётся и уйдёт из сада. Затем, как будто преодолев свою нерешительность, она немного приблизилась к барьеру.

– Ты должен уйти, – сказала она. Её речь несколько отличалась от того языка, на котором говорил Торкейн. Но он понимал слова, а их странность несла в себе привкус божественности. Не обращая внимания на это предостережение, он стоял как зачарованный.

– Быстро уходи, – произнесла девушка заметно более резким тоном. – Никаким варварам не разрешено приходить сюда.

– Но я не варвар, – гордо заявил Торкейн. – Я сын Атуллоса, Хранителя. Меня зовут Торкейн. Разве мы не можем быть друзьями?

Девушка была явно удивлена и взволнована. При упоминании имени Атуллоса тень омрачила её глаза. Казалось, что за этой тенью скрывался смутный ужас.

– Нет, нет, – настаивала она. – Это невозможно. Ты не должен больше приходить сюда. Если мой отец узнает…

В этот момент гудение барьера усилилось, сделавшись громким и сердитым, точно жужжание миллионов ос, и Торкейн почувствовал на своей коже электрическое покалывание, такое же, как во время сильных гроз. Внезапно воздух наполнился искрами и яркими огненными нитями, и юношу охватила волна пылающего тепла. Маленькие сосны и ели, находящиеся перед Торкейном быстро увядали, а некоторые из них внезапно охватило пламя.

– Уходи! Уходи! – услышал он крик девушки, отсту пая назад перед движущимся барьером. Она побежала в лабораторию, оглядываясь через плечо. Торкейн, наполовину ослеплённый сплетением огненной паутины, увидел, что в двери появился человек, словно он вышел навстречу девушке. Он был старым и белобородым, а его лицо было суровым, как у какого-то разгневанного божества.

Торкейн понял, что это существо почувствовало его присутствие. Если бы он задержался, то его судьба была бы такой же, как и у опалённых молодых деревьев. Торкейна вновь охватил суеверный ужас, и он быстро понёсся в спасительный мрак древнего леса.

До этого Торкейну были знакомы только бесцельные желания подросткового возраста. Его не особо интересовали какие-либо дикие, хотя зачастую и не такие уж непривлекательные девушки из племени обитателей холмов. Несомненно, в своё время он выбрал бы одну из них, но, увидев прекрасную дочь Хранителя, Торкейн думал теперь только о ней, и его сердце заполнилось смятением страсти, которая становилась всё более дикой из-за его самоуверенной дерзости и явной безнадёжности.

Гордый и сдержанный по своей натуре, он скрывал эту любовь от своих товарищей, которых весьма удивляли его мрачные настроения и припадки безделья, чередующиеся с лихорадочным трудом и спортивными упражнениями.

Иногда он сидел целыми днями в глубоких раздумьях, рассматривая машины и книги Атуллоса, иногда он вёл молодых людей в погоню за каким-нибудь опасным животным, с безумным пренебрежением рискуя своей жизнью, чего не случалось когда-либо прежде. Ещё он часто отсутствовал, совершая одиночные экспедиции, цель которых никогда не сообщал остальным.

Эти экспедиции всегда совершались им в окрестности лаборатории. Страсть и мужество Торкейна соответствовали его юности, и опасность таких визитов оказалась для него скорее возбуждающим, нежели сдерживающим фактором. Однако он был осторожен и старался не показываться чужому взору, а также держался на почтительном расстоянии от жужжащего барьера.

Часто он видел девушку, когда она ходила по своему саду, ухаживая за цветами и овощами. В такие редкие мгновения Торкейна переполняло отчаяние. Он мечтал о том, чтобы унести её силой, или о том, чтобы самому стать хозяином лаборатории. Он проницательно подозревал, что Хранителей было немного, так как он видел только девушку и старика, вероятно, её отца. Но ему не приходило в голову, что эти двое были единственными обитателями массивной цитадели.

Торкейну, размышлявшему с позиции влюблённого, казалось, что девушке он не понравился. Она предупредила его, чтобы он уходил, назвав его варваром. Тем не менее, он чувствовал, что она не была оскорблена его самонадеянностью по отношению к ней. Он был уверен, что сможет добиться её любви, если ему представится такая возможность. Взяв в жёны дочь Хранителей, он мог бы получить доступ в мир света и знания, из которого пришёл его отец, в тот мир, который мучил Торкейна в его снах. Он неустанно размышлял и строил планы, пытаясь придумать способ, как бы преодолеть силовой барьер, или как можно пообщаться с девушкой, не навлекая на себя гнев Хранителя.

Однажды при свете луны он попытался подняться по скалам позади лаборатории, азартно перебираясь с выступа на выступ. Он отказался от этой попытки только тогда, когда добрался до нависающей каменной стены, гладкой, как кованый металл.

Наконец наступил день, когда Торкейн, вновь придя в лес, примыкающий к лабораторному саду, осознал, что всё здесь погрузилось в непривычную тишину. Несколько мгновений он был озадачен, не понимая причины этого. Затем до него дошло, что тишина была вызвана прекращением того жужжания, которое сигнализировало о наличии барьера.

Местность была безлюдна, и в первый раз тяжёлая кедровая дверь здания оказалась закрыта. Нигде не было никаких звуковых или визуальных признаков человеческой деятельности.

Некоторое время Торкейн пребывал в состоянии подозрительности; инстинкт дикаря подсказывал ему, что это может быть ловушка. Так как он ничего не знал о машинах, ему не приходило в голову, что отталкивающая энергия отключилась из-за износа скрытых генераторов. Озадаченный и удивлённый, он долго ждал, надеясь хотя бы мельком увидеть девушку. Но сад оставался пустым, и никто не открывал мрачную дверь.

Настороженный и бдительный юноша продолжал наблюдать. Вечерние лесные тени начали удлиняться, проникая на земли лаборатории. С резким криком горная голубая сойка вспорхнула с сосновой ветки над головой Торкейна и пролетела невредимой через участок, который раньше защищал смертоносный щит, не позволявший ни одному живому существу проникнуть внутрь. Любопытная белка пробежала среди саженцев, перепрыгнула через пустую дорожку барьера, и принялась нагло грызть молодую кукурузу и бобы. С некоторой недоверчивостью Торкейн понял, что барьер исчез, но всё же решил проявить осторожность и ушёл домой.

– Варя, мы не можем починить генераторы, – сказал престарелый Фабар своей дочери. – Это работа за пределами моих и твоих возможностей. Кроме того, требуются металлы, которых нам не добыть в их естественном состоянии, и мы больше не можем использовать слабеющие атомные трансформаторы. Рано или поздно дикари узнают, что силовой барьер прекратил своё существование. Они нападут на лабораторию и обнаружат, что им противостоят только старик и девушка.

Конец приближается, потому что в любом случае мне недолго осталось жить. Увы! Если бы какой-нибудь молодой человек помогал мне в моей работе и защищал бы лабораторию – какой-нибудь достойный и хорошо подготовленный юноша, который мог бы о тебе позаботиться, я мог бы тогда оставить ему наше научное наследие! Я последний из Хранителей, и вскоре тьма, в которую погрузилось человечество, покроет весь мир, и никто не вспомнит древние знания.

– Как насчёт того юноши, который называет себя сыном Атуллоса? – робко спросила Варя. – Я уверена, что он умён, и смог бы быстро научиться всему необходимому, если бы ты принял его в лаборатошощдрожащий голос стал громче и сильнее, в нём зазвучала застарелая ярость. – Он простой дикарь, как и всё остальное человечество, и более того, я предпочёл бы иметь дело с диким зверем, чем с потомством лживого Атуллоса, того Атуллоса, которого я вышвырнул из лаборатории из-за его порочной страсти к твоей матери. Можно подумать, что ты влюблена в этого молодого лесного волка. Больше не говори о нём.

Он подозрительно посмотрел на девушку; злопамятство неумолимой вражды и ревности к Атуллосу горело в его впалых глазах. Затем старик, пальцы которого дрожали словно у паралитика, повернулся к пробиркам и ретортам, среди которых он обыкновенно предпочитал находиться, занимаясь какими-то экспериментами.

Торкейн, вернувшись на следующий день, убедился в своём открытии – барьер в самом деле пропал. Теперь он мог подойти к зданию, если бы пожелал этого, без опасности быть превращённым в пыль при первом шаге. Он смело двинулся через сад по маленькой тропинке, ведущей к закрытой двери. Подойдя к окнам, он положил на землю лук и стрелы в знак своих мирных намерений.

Когда он приблизился к двери, на одной из высоких башен появился человек. Он направил вниз длинную металлическую трубку, которая могла вращаться на шарнирной опоре. Это был тот старик, которого Торкейн видел раньше. Из жерла трубы бесшумно вылетела цепь небольших огненных стрел. Они танцевали вокруг Торкейна и там, куда они попадали, земля и цветы мгновенно чернели. Фабар не мог точно прицелиться из-за старческого зрения и дрожащих рук, и ни одна из его огненных стрел не попала в цель. Торкейн ушёл, заключив, что его попытки переговоров по-прежнему были нежелательны Хранителям.

Когда он вошёл в лес, его испугала человеческая фигура, которая тайком отступила в тень. Впервые Торкейн видел, как кто-то прятался в этой местности, которой люди сторонились на протяжении столетий. Ему хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что это чужак. Он не носил никакой одежды, кроме волчьей шкуры, а из оружия у незнакомца было только грубо изготовленное копьё с наконечником из кремня. Черты его лица были звериными и деградировавшими, лоб был раскрашен красной и жёлтой глиной, что выдавало в нём члена одного чрезвычайно выродившегося племени, люди которого, как считалось, и убили отца Торкейна.

Торкейн окликнул этого человека, но не получил никакого ответа, кроме потрескивания веток и звука бегущих ног. Он пустил стрелу вслед злоумышленнику, но упустил его из виду среди стволов деревьев, прежде чем успел во второй раз натянуть лук. Чувствуя, что появление этого человека не несёт ничего хорошего Хранителям или его соплеменникам, Торкейн некоторое время следовал за незнакомцем, легко читая его следы, но догнать так и не смог.

Обеспокоенный и встревоженный, юноша вернулся в деревню. После этого, в течение долгих дневных часов, а иногда и ночью он наблюдал за холмами вокруг лаборатории, не раз замечая того странного дикаря вместе с другими, явно из того же клана. Эти дикари были очень скрытными, и, несмотря на все охотничьи умения Торкейна, ухитрялись избегать прямой встречи с ним. Стало очевидным, что их больше всего интересовала лаборатория, так как юноша обнаружил, что они всегда прячутся где-то поблизости. Изо дня в день их число увеличивалось; и Торкейн вскоре понял, что они планируют атаковать здание. Отныне муки его тщетной любви к дочери Хранителя смешивались с опасениями за её безопасность.

Он скрывал эту любовь, походы к лаборатории и бдения от своих товарищей. Теперь, призвав юношей и мальчиков, которые признавали его своим лидером, он рассказал им всё, что пережил и увидел. Некоторые, узнав, что силовой барьер отключился, настойчиво призывали к немедленному нападению на лабораторию, обещая Торкейну свою помощь в захвате девушки. Торкейн, однако, покачал головой, сказав:

– Сын Атуллоса не запятнает себя подобным злодеянием. Я не возьму ни одну женщину против её воли. Я скорее хотел бы, чтобы вы помогли мне защитить нынешних немногочисленных и слабых Хранителей от нападения мародёров этого чужого племени.

Последователи Торкейна были вполне готовы сражаться со злоумышленниками, вместо того чтобы нападать на лабораторию. Более того, они считали незнакомые племена своими естественными врагами; и не забывали, что те убили Атуллоса. Когда стало известно, что чужаки прячутся вокруг лаборатории, многие из старших воинов племени пообещали помощь Торкейну в бою против них, так что вскоре юноша оказался во главе небольшой армии.

Разведчиков отправили внимательно следить за перемещениями врагов, которые с каждым днём становились смелее. В полночь некоторые разведчики сообщили, что чужаки собираются на склоне под лабораторией. Из-за густого леса их точное количество было трудно определить. Некоторые из чужаков были замечены за обрубанием сучьев упавшей сосны каменными топорами; казалось очевидным, что они уже готовы к атаке, и сосна будет использоваться как своего рода таран, чтобы выбить дверь.

Торкейн немедленно собрал всю свою армию, насчитывающую около ста мужчин и юношей. Они были вооружены медными ножами или копьями, луками из кизила или хорошо выдержанного дуба, а их колчаны были наполнены стрелами с медными наконечниками. В дополнение к своему луку и ножу Торкейн с большой осторожностью нёс маленький глиняный горшок, наполненный серым порошком, который он взял в мастерской Атуллоса. Много лет назад, ещё в детстве, из-за тяги к непродуманным экспериментам, он бросил щепотку этого порошка на тлеющий уголь и был поражён последовавшим за этим громким взрывом. После этого, осознав своё полное невежество в подобных вещах, он боялся брать в руки любые химикаты, которые изготовлял и хранил его отец. Теперь он, вспомнил про свойства порошка и ему пришло в голову, что его можно эффективно использовать в битве с захватчиками.

Двигаясь со всей возможной скоростью, маленькая армия через час достигла освещаемого звёздами холма, на котором стояла тёмная лаборатория. Лесистый склон, по-видимому, был свободен от чужеземных дикарей, которые толпились тут прошлой ночью, и Торкейн начал опасаться, что они уже атаковали и захватили здание. Однако, когда он и его люди вышли из леса к краю садов, они увидели, что атака только началась. Местность кишела крадущимися, молчаливыми, смутно различимыми фигурами, которые слаженными волнами двигались к тихому и неосвещённому зданию. Казалось, будто армия теней осадила призрачную крепость. Затем жуткая тишина была нарушена громким ударом, и взрывом свирепого воя дикарей.

Торкейн и его сторонники, мчась вперёд, увидели, как центр тёмной орды немного отступил назад. Они поняли, что таран не смог пробить кедровую дверь при первом ударе и был отведён для второй попытки.

Торкейн, бегущий впереди своих людей, поджёг смоляным сосновым факелом фитиль из легковоспламеняющегося растительного волокна, который он приготовил для глиняного горшка. Когда фитиль горел уже на опасно близком расстоянии от содержимого, юноша швырнул горшок в вопящую орду чужаков. Он услышал ещё один, более жесткий удар, сопровождаемый дикими криками триумфа, как будто дверь поддалась тарану. Затем брошенный им со всей силой горшок взорвался с сильной вспышкой, осветив всю сцену, и оглушив людей взрывом, словно громом в горах. Торкейна, который был готов к мощному взрыву, отшвырнуло на землю с ошеломляющей силой, а его сторонники остановились в ужасе, полагая, что они стали свидетелями падения огненной стрелы, запущенной кем-то из спрятавшихся Хранителей.

Казалось, что подобное предположение возникло и в умах осаждающих: они в ужасе убегали во все стороны. Некоторых из них в темноте пронзили стрелы людей Торкейна, остальные с дикими воплями рассеялись между сосен.

Таким образом, впервые с начала тёмной эпохи в сражении был вновь использован порох.

Торкейн, поднявшись на ноги, обнаружил, что битва уже закончилась. Он осторожно пошёл вперёд и натолкнулся на несколько изуродованных тел захватчиков. Они усеивали участок сада, где произошёл взрыв, оставивший после себя глубокую воронку. Все остальные, казалось, либо убежали, либо были убиты его воинами. Повторное нападение дикарей на лабораторию было маловероятным.

Тем не менее, Торкейн и его последователи до самого конца той ночи продолжали следить за зданием. Чтобы обитатели лаборатории не приняли их за врагов, он не раз подходил к двери, которая была разрушена тараном из сосны, и громко кричал, заявляя о своих мирных намерениях. Он надеялся на какой-то знак от девушки, но во дворе за сломанной дверью ничего не было слышно, кроме призрачного журчания фонтанов. Все окна оставались тёмными, и над зданием висела могильная тишина.

Как только наступил рассвет, Торкейн, в сопровождении двух своих воинов, отважился войти во двор. В дальнем его углу они нашли открытый дверной проём, через который смогли пройти в длинный пустой зал, тускло освещённый всего одной сферой, излучающей таинственный синий свет. Торкейн вновь крикнул, когда они вошли внутрь, но пока они шли через зал, никто не ответил ему, кроме гулко звучавшего эха. С лёгким трепетом и подозрением, что эта тишина может означать какую-то хитрую западню, они достигли конца зала и остановились на пороге огромной комнаты.

Это помещение было заполнено неизвестными, сложными машинами. Высокие генераторы поднимались до прозрачной крыши; и везде – на деревянных скамьях и полках, на столах с каменными столешницами располагались большие сосуды странной формы, флаконы и мензурки, заполненные прозрачными и цветными жидкостями. Блестящие, безмолвные двигатели были свалены в углах помещения. Сотни всевозможных аппаратов, назначение которых молодые варвары не могли себе представить, были разбросаны по мощёному полу и нагромождены вдоль стен.

Посреди всего этого хозяйства вошедшие увидели старика, сидящего в кедровом кресле перед одним из столов, заставленным множеством склянок и пузырьков. Бессолнечный утренний свет мертвенно и жутко смешивался с сиянием синих ламп на впалых чертах его лица. Рядом с ним стояла девушка, встревоженная появлением незваных гостей. В её глазах читался испуг.

– Мы пришли, как друзья, – воскликнул Торкейн, опуская лук на пол.

Дряхлый Хранитель, сердито взглянул на него с застарелым гневом, и напрягая все силы, попытался подняться с кресла, но тут же опустился назад, словно это было выше его сил. Он тихо заговорил, указав слабыми пальцами на девушку, которая подняла со стола стакан, наполненный прозрачной жидкостью, и крепко прижала его к губам старика. Он выпил часть жидкости, а затем, судорожно содрогнувшись, тихо откинулся в кресле. Голова его склонилась на грудь, а тело, казалось, провисло и сморщилось под одеждой.

На мгновение, с расширенными глазами и бледным лицом девушка снова повернулась к Торкейну. Казалось, она колебалась. Затем, выпив оставшуюся жидкость из стакана, она упала на пол, как опрокинутая статуя.

Торкейн и его спутники, изумлённые и озадаченные, вошли в комнату. Немного удивлённые странными устройствами, которые их окружали, они отважились осмотреть упавшую девушку и сидящего старца. Было ясно, что они мертвы, и воины поняли, что жидкость, прозрачная, как вода, должна была быть ядом, более сильным и быстрым, чем любой из известных им: ядом, который был частью утраченной науки Хранителей.

Торкейн, глядя вниз, на неподвижное, непостижимое лицо Вари, чувствовал, что его наполняет неясная смесь скорби и замешательства. Не таким образом он мечтал войти в охраняемую цитадель и завоевать дочь Хранителя. Никогда он не восстановит таинственные знания Хранителей, не поймёт их машины и не прочитает их зашифрованные книги. Ему не суждено завершить прометеевы труды Атуллоса, и вновь осветить тёмный мир с помощью возрождённой науки. Он мог бы сделать это, если бы Варя стала его подругой и наставником. Но теперь пройдёт много веков и циклов, пока не минует ночь варварства и другие руки – не Торкейна и не его сыновей, вновь возродят свет древнего знания.

Но всё же, хоть он ещё не понимал этого в своей скорби и разочаровании, у него оставались и другие вещи: чистые, сладкие губы простой девушки с холмов, которая родит ему детей; дикая, свободная человеческая жизнь в единстве с природой и послушным соблюдением её законов; солнце и звёзды, не закрытые дымом от заводов; воздух, не испорченный бурлящими человеческими городами.

Дротик Расасфы

Джон Монтроуз и его жена Милдред пролетали мимо Беларана, звезды, скрытой от земных астрономов маленькой плотной туманностью диаметром в десять миллионов миль, располагавшейся за Альфой Центавра. Существование Беларана было обнаружено девятью годами ранее экспедицией, направлявшейся в отдалённые области космоса. Джон и Милдред составляли весь экипаж космического корабля «Дедал», на котором они покинули Землю два года назад; благодаря атомной энергии их корабль мог за неделю преодолеть расстояние в несколько световых лет.

Беларан, белая звезда, похожая на наше солнце, окружённая системой из семи планет, предстала перед ними в объективе корабельного телескопа. Спектр её был необычным – большинство звёзд, располагавшихся в непосредственной близости от туманностей были синими или красными.

Корабль находился неподалёку от четвёртой планеты, оставляя её справа по борту, когда начались неприятности – внезапное и сильное отклонение от курса в её сторону. Джон быстро осмотрел рулевое устройство и убедился, что оно было исправно. Какая-то непонятная магнитная сила, не поддающаяся определению бортовыми приборами, тянула корабль вниз к неизвестному миру, который вскоре раскрыл перед их взором скопления гор и равнин. Равнины быстро расширялись, горы возносились вверх, а их вершины и склоны обретали всё более чёткие очертания и насыщенную окраску.

– Боги! Мы сейчас разобьемся! – воскликнул Джон.

Он и Милдред беспомощно смотрели, как корабль проскользнул мимо высоких бесснежных пиков, покрытых багряной растительностью, похожей на лишайник. Они нырнули в длинное крутое ущелье, по дну которого текли потоки воды или какой-то другой жидкости, после чего полёт корабля завершился на каком-то скальном уступе. Его носовая часть погрузилась в почву и камни достаточно глубоко, чтобы удержать корабль от дальнейшего сползания в пропасть.

Ошеломлённые этим столкновением, путешественники вскоре полностью пришли в себя. Инстинктивно они успели ухватиться за штурманское кресло, но это не спасло их от ушибов и кровоточащих ссадин. К счастью, обошлось без переломов костей. Двигатели замолкли. Поток воздуха, овевающего их лица, привлёк внимание супругов к люку в наклонившейся переборке. Люк оказался наполовину открыт, и в корабельном воздухе чувствовалось освежающее дыхание прохладного свежего ветра, проникшего снаружи. Похоже, что воздух планеты был годен для дыхания и не содержал вредных примесей, хотя уровень кислорода возможно был чуть выше того, к которому привыкли земляне.

Джон осмотрел атомные двигатели. Они автоматически отключились, когда сломался стержень, соединявший их с управляющим механизмом. Стержень был сделан из карборунда и зистурия – недавно открытого нового элемента, найденного на Луне и на некоторых внешних планетах. Невозможно было представить, что заставило его треснуть и сломаться: сплав был прочнее алмаза. Если рулевое управление не удастся починить, они не смогут возобновить своё путешествие.

Джон тихо и яростно проклинал себя, вспоминая, что они не позаботились взять с собой в путешествие никаких запасных частей для корабля. Он задавался вопросом: сумеют ли они отыскать на этой планете необходимые материалы? Если таковые найдутся, то на космическом корабле имелась печь для плавки металлов. Тогда с её помощью они сумеют выпрямить и соединить сломанный стержень, пусть и не совсем аккуратно.

Он рассказал Милдред о проблеме, добавив:

– Нам ничего не остаётся, кроме как выйти и поохотиться. Иначе мы застрянем здесь до второго пришествия – Христа, Вельзевула или ещё кого-нибудь.

Джон сложил термос с кофе и продукты в рюкзак и передал его Милдред. Затем закинул на плечо кирку, лопату и новейший сложный инструмент для обнаружения всех известных минералов и элементов, залегающих на глубине в десять и более футов. Он отодвинул крышку люка, чтобы выбраться наружу и спуститься на выступ по лестнице, наклонившейся под сумасшедшим углом. Его жена последовала за ним, повесив рюкзак на шею.

Теперь они могли видеть большую часть окружающей местности. Вдали, на плоской равнине, внизу мерцали башни или какие-то высокие строения. Ряд шероховатых выступов в камнях под ногами путешественников позволил им спуститься к потоку неведомой жидкости, образовывавшей заводи и водопады, журчавшему между крутых стен, частично покрытых лишайниками или другими низкорослыми растениями, с трудом поддающимся классификации и больше всего похожим на земные травы арктических регионов.

Джон и Милдред спустились вниз к руслу ручья, тщательно проверяя каждый из выступов, прежде чем доверять им весь свой вес. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что жидкость, наполняющая заводи, была неотличима от обычной воды. Однако в ней могли присутствовать какие-то ядовитые элементы. Люди не остановились, чтобы проверить воду. Джон и Милдред просто перешагнули через ручей и начали подниматься на другой его берег. Они часто останавливались, включая детектор, который пока что показывал только наличие обычных минералов и металлов, в том числе следы золота, серебра, железа и ртути.

Медленно перемещаясь в процессе работы по диагонали в сторону равнины, они пересекли несколько горных хребтов и потоков. Последний из них заканчивался водопадом, который супругам пришлось осторожно обойти. Наконец, спускаясь со склона, они обнаружили признаки карборунда; а невдалеке – небольшое месторождение зистурия. Джон начал копать. Он вырыл яму в пять футов глубиной, и лопата уже наткнулась на карборунд. Милдред наклонилась над ним, когда их работе внезапно помешали. Тяжелая сеть из какого-то цепкого и клейкого материала упала сверху, стянувшись вокруг них. Сквозь петли люди разглядели невероятных существ с головами рептилий, но стоящих вертикально, голубоватой окраски, с двумя руками и ногами. Они стояли над ямой, держа в руках концы длинных верёвок, стягивавших сеть. У одного из этих существ было остроконечное копьё. Человек-рептилия поочерёдно коснулся им обоих землян, прокалывая их одежду. Вслед за этим прикосновением люди почувствовали странное онемение, быстро распространяющееся по всему телу, и потеряли сознание.

Милдред очнулась в каком-то крытом вольере, располагавшемся в подземелье, скудно освещённом небольшими сферами, торчащими из стен. Сферы эти походили на фиолетовые глаза, которые, казалось, пристально разглядывали её. Она лежала на невысоком ложе из мягкого и бесцветного материала. Рядом с ней на полу стояла плоская чаша, в которой, предположительно, было что-то вроде еды. Все ещё ошеломлённая и слабая, она не испытывала соблазна попробовать здешнюю пищу. Во всяком случае, запах не был аппетитным – так могла бы пахнуть несвежая рыба.

Милдред приподнялась на локте, чувствуя головокружение. Казалось, что пол вращается, и огни танцуют на стенах. Из-за угла, раскачиваясь при ходьбе вышли три синеватых существа с головами рептилий. Одно из них прикрепило к её лбу инструмент, похожий на электрод. Другой его конец оно прижало к своей голове. Только сейчас она заметила, что на руках этого существа было по четыре пальца. Милдред услышала в своей голове странное жужжание, постепенно превращающееся в звуки. Спустя некоторое время она начала распознавать в них осмысленные слова. Это навело её на мысль, что слышимые ею звуки представляли собой телепатическую попытку перевода на английский слов из совершенно другого языка, в котором многие звуки представляли собой шипение, а не голос. Некоторые слова почти невозможно было передать звуками человеческой речи.

Милдред поняла следующее:

«В храм ты должна отправиться, где ждёт Расасфа… Принести в жертву другого, не себя. Принесет нам много пользы… много знаний».

Звуки изменились, становясь более быстрыми и менее отчетливыми, приобретая тон строгого приказания. Возможно, рептилии применили гипнотическое внушение. Во всяком случае, Милдред не могла вспомнить природу последующих звуков или способ передачи ей этих команд, после того как электрод убрали с её лба.

Похитители подняли её на ноги. Их липкое прикосновение заставило женщину содрогнуться. Милдред поддерживали за руки, когда на её лицо надели маску рептилии, только не синего, а беловатого цвета. Лишь когда на неё надели короткое бледное платье, она впервые осознала, что была совершенно обнажённой. Затем рептилии вывели её из комнаты через открытый дверной проем. Они прошли несколько кругов вверх по спиральной лестнице, а затем направились вдоль бесконечных тусклых коридоров.

Где-то по дороге в руку женщине вложили покрытый черноватыми пятнами нож. Под давлением холодных рук рептилий её пальцы плотно сжали рукоять ножа, лезвие которого было направлено вверх. Милдред не могла вспомнить, почему и с какой целью она должна была его использовать. Она испытывала сильное ощущения предопределённости, предчувствуя, что в своё время она всё узнает.

За поворотом коридора перед ней открылось освещённое помещение. Через высокий и широкий дверной проём её ввели в громадное, величественное сооружение, где рептильное существо ростом выше любого из тех, кого Милдред видела раньше, стояло перед открытым альковом, откуда исходило тусклое золотое свечение. Вход в альков выглядел, как огромная замочная скважина. В руке высокого существа был дротик с серповидным наконечником. Стены алькова позади него казались инкрустированными косыми фигурами из жёлтой мозаики. Кое-где по полу были разбросаны непонятные предметы, которым женщина не могла подобрать названия.

Милдред, слегка подталкивая и приподнимая на руках, заставили встать на изрезанный пьедестал по правую руку от вооружённого существа. Она стояла перед собранием склонившихся в глубоком поклоне рептилий, в нефе, освещённом солнечным светом, лившимся из-за расположенных позади колонн.

Всё ещё не полностью придя в себя от ошеломления, слева от себя она различила вошедшего человека, который остановился перед существом с дротиком. Поначалу она даже не смогла признать в этом человеке Джона: его черты казались размытыми лицами других людей, которых она знала, любила или ненавидела в прежние годы. Порыв внезапной ненависти заставил её поднять чёрный нож, который она уже была готова метнуть в него.

Милдред так и не узнала, что её удержало от этого. Возможно, гипнотическая команда, внедрённая в её сознание, внезапно изменилась. Она остановилась в то время, как существо с дротиком подняло своё оружие и с силой метнуло его в Джона, пронзив край его рубашки, когда он ловко уклонился от удара, благодаря своим хорошо натренированным мышцам.

Что-то (возможно, часть сознания, не поддавшаяся гипнозу) сообщило Милдред, что существо с дротиком – это Расасфа, жрец инопланетной секты. Она спрыгнула с пьедестала и вонзила свой нож в бок жреца по самую рукоятку. Почти одновременно с этим, в предсмертной судороге, он оцарапал её грудь остриём дротика, прежде чем упасть.

Джон и Милдред одновременно ощутили странную галлюцинацию, идентичную во всех деталях, навсегда запечатлевшихся в их памяти. Они испытали чувство неизмеримого падения, погружения сквозь неизведанные глубины и измерения, чтобы в конце концов неподвижно зависнуть на грани чужого ада, из которого поднимались остроконечные языки пламени. Непристойно извивающиеся монстры, драконоподобные существа с несколькими головами и туловищами тянулись вверх, обвивая их ноги, а иногда и возвышаясь над ними, обдавая их лица своим зловонным дыханием.

Среди этих ужасов находилась и фигура Расасфы, который стоял рядом с ними, вонзая свой дротик в чудовищ. А те в свою очередь, казалось, наступали на него с исключительной злобой и ненавистью, нависая над ним, вырастая и увеличиваясь в размерах, так что тела их превращались в фантастический свод, скрывающий небеса. Жрец не обращал внимания на людей, словно не замечал их присутствия, не воспринимая их ни в качестве врагов, ни в качестве союзников.

Наконец, тусклое свечение, подобное тлеющим головешкам, погасло в бездонных глубинах. Фигуры становились расплывчатыми, распадаясь, как облака на ветру. Они вытягивались, перемешивались и, наконец, полностью рассеялись. Лишь Джон и Милдред в одиночестве стояли на обрыве, который сотрясался и разваливался на куски.

Они очнулись в нефе. Толпа исчезла. Рептилоид уронил свой дротик, но всё ещё продолжал корчиться. Пронзённый ножом Милдред в жизненно важное место, он умирал очень медленно, как обычно умирают змеи.

Супруги нашли выход из храма, никого не встретив по пути наружу. Джон подобрал дротик и теперь нёс его с собой. Солнце покинуло небо, уступив место множеству звёзд, среди которых висела туманность. Используя небольшой карманный компас, который рептилии почему-то не отняли у них, люди покинули город. Местность была совершенно тёмной и безмолвной, словно покинутой всеми обитателями. Оставив позади узкие, извилистые улицы, Джон и Милдред вновь направились к горам. Они предположили, что убийство Расасфы вызвало глубокий ужас. Несомненно, жители планеты считали его сверхъестественным или бессмертным существом.

В течение двух дней они шли через полупустынные земли. Поднявшееся солнце согревало их своими лучами до самого вечера. Они следовали за стрелкой компаса, указывающей на северный магнитный полюс планеты. Ночной воздух был очень холодным, и они проспали несколько часов в объятиях друг друга.

Опасаясь преследования, люди часто оглядывались на город, который постепенно исчезал на горизонте. Они обнаружили следы людей-рептилий, спускавшихся с горы по направлению к городу. Следы были глубокие, из-за того, что рептилии несли на себе находящихся без сознания людей. Несомненно, в этом мире имелись и другие города, но Джон и Милдред были рады отказаться от дальнейшего ознакомления с местными достопримечательностями. Их единственного опыта хватило бы на несколько жизней.

Они страдали от жажды и голода во время этого путешествия. По пути им встретилось несколько луж с солоноватой жидкостью, из которых они осторожно и понемногу пили, надеясь, что их содержимое окажется дождевой водой. Также они нашли несколько кустов с кисловатыми красными плодами и осмелились съесть несколько штук.

Позже, во второй половине дня следы привели их к яме, которую выкапывал Джон, когда супруги были захвачены свалившейся на них сетью. Их инструменты, мешки и термос лежали там, где их оставили – очевидно, похитителей не заинтересовали эти вещи. Джон и Милдред с облегчением увидели, что их космический корабль всё ещё занимал своё место на скальном уступе.

Кофе в термосе был ещё тёплым. Они с нетерпением сделали несколько глотков бодрящего напитка. Затем Джон продолжил копать, в то время как Милдред, устроившись на горном гребне, наблюдала за отдалённым городом, который, казалось, колебался и мерцал, точно мираж. Джон наполнил один из мешков неочищенным карборундом. Ему уже начали попадаться первые следы зистурия, когда он услышал предупреждающий крик Милдред. Он поспешно поднялся к ней на горный гребень, взяв с собой дротик и вытащив из рюкзака пистолет.

Полдюжины людей-рептилий бесшумно вскарабкались на гору, подбираясь к супругам. Все они были вооружены дротиками. Рептилии замерли в неуверенности, когда Джон принялся размахивать оружием Расасфы, словно осознавая его сверхъестественную силу и превосходство над своим оружием. Затем преследователи возобновили своё наступление. Джон сбросил двоих выстрелами из пистолета, который на небольшой дистанции мог функционировать, как своеобразный огнемёт. Остальные рептилии отступили и скрылись за валунами. Они достаточно точно сумели оценить дальность действия огнемёта.

– Сдерживай их, пока я буду добывать зистурий, – сказал Джон, передавая Милдред пистолет. Приняв оружие, она повиновалась приказу. Тем временем Джон закончил выкапывать необходимую руду, успев частично наполнить второй мешок. Затем, прикрепив инструменты и мешки к плечевому поясу, он начал подниматься к космолёту. Милдред последовала за ним.

Идти было недалеко, оставалось лишь обойти водопад. Джон услышал щелчок, шипение пистолета и торжествующий крик Милдред, когда, по крайней мере, один из их преследователей свалился вниз.

Наконец, полуослепший из-за пота, заливавшего глаза, тяжело дыша, с колотящимся сердцем он поднялся по лестнице на борт корабля. Протолкнув мешки с рудой через люк, он повис на краю и убедился, что Милдред следует за ним. Джон выхватил пистолет из её руки, когда она прошла мимо. Один из людей-рептилий начала подниматься по лестнице, но после меткого выстрела Джона тварь свалилась в овраг. Войдя в корабль, Джон быстро закрыл внешние и внутренние крышки люков.

Почти всю ночь они были заняты ремонтом, слушая озадаченные крики рептилий и бесполезный стук их оружия по корпусу и иллюминаторам корабля.

При помощи печи они выплавили руду, сломанный стержень был сварен и оставлен охлаждаться.

Рано утром они взлетели, вернувшись в космическое пространство за пределами небес.

Пространство случайности

Глава I. Пятно в стратосфере

– Проверь-ка ещё раз свою пукалку, – предупредил Маркли своего товарища по аудиофону, обращаясь к нему со своего места за пультом управления ракетопланом. – На такой скорости мы будем в пределах досягаемости их пушек через несколько минут. Эти японцы – хорошие стрелки, так что они наверняка устроят нам горячий приём.

Оперативник секретной службы Клемент Моррис, участвовавший в этой скоростной опасной погоне вместе со своим приятелем по колледжу, пилотом Эндрю Маркли, осмотрел патронную ленту нового, невероятно скорострельного пулемёта, за которым сидел вместо штатного борт-стрелка. Затем он вернулся к наблюдению за ярким металлическим пятнышком – объектом их преследования, летящим в разрежённой, тёмной и безжизненной стратосфере, в двенадцати милях над Невадой, неясные очертания которой исчезали у восточного горизонта.

Они уверенно настигали японский самолет, подобравший неподалёку от Огдена убегающего шпиона Ишо Сакамото. Моррис в течение нескольких месяцев выслеживал этого сверхъестественно умного шпиона по распоряжению правительства. Считалось, что Сакамото скупил карты многих американских укреплений, а также информацию о планируемых перемещениях войск в войне против Китайско-Японской Федерации, начавшейся годом ранее, в 1975 году.

Вражеский ракетный самолет, неожиданно опустившийся на землю с каких-то изотермических высот, спас Сакамото в тот самый момент, когда Моррис был готов схватить шпиона. Моррис немедленно обратился за помощью к своему старому другу Маркли из Воздушного Корпуса, который базировался в Огдене.

Ракетоплан Маркли считался одним из самых быстрых во всём Корпусе. Самолёт с герметизированным салоном, в котором находились два человека с надетыми на случай аварии кислородными баллонами, шлемами и парашютами, летел с таким ужасающим ускорением, что людей вдавливало в кресла, а их тела, казалось, сжимали смирительные рубашки из свинца. Моррис, однако, был достаточно привычен к таким полётам, лишь немногим менее, чем сам Маркли. К тому же это был не первый случай, когда они вместе охотились за каким-то врагом нации или за промышленным шпионом.

Они мчались между тёмно-синими небесами и тусклой Землёй с её пятнами гор и пустынь. Рёв ракетных двигателей был странно тихим в этом разрежённом воздухе. Впереди них свет катящегося к западу неистового солнца, сверкал на крыльях и фюзеляже японского самолёта, словно на каком-то огромном серебряном жуке. Они находились на расстоянии многих миль от обычных стратосферных маршрутов, так что никакие другие самолёты не пересекали безветренную пропасть, через которую мчались преследуемый и преследователь, направляясь к Сьеррам и далёкому Тихому океану.

Самолёты летели менее чем в миле друг от друга. Со стороны японца не отмечалось никаких признаков явной враждебности, хотя он был оборудован тяжёлым пулемётом, примерно таким же, как и у американцев. В его экипаже помимо самого шпиона Сакамото и пилота имелся профессиональный борт-стрелок.

Моррис начал тщательно прицеливаться. Это будет честный бой, и он весь трепетал в предвкушении грядущей схватки. Шпиону ни в коем случае нельзя было позволить добраться до Сан-Франциско, где враг захватил хорошо обустроенную базу. Если удача в бою отвернётся от них, то Моррис или Маркли в крайнем случае вызовут по радиосвязи другие самолеты с одной из американских баз в Калифорнии, чтобы перехватить Сакамото.

Вдали, сквозь невероятно чистый воздух, на необычайно расширившемся горизонте Моррис мог видеть расплывчатые силуэты Калифорнийских гор. Затем, в то время как их самолёты мчались дальше, ему показалось, что в воздухе, чуть дальше японского самолёта, внезапно образовалось неясное, туманное пятно, наподобие тех, что появляются в глазах, ослеплённых солнцем. Пятно озадачило Морриса, оно выглядело как некая размытость в атмосфере, и не имело ни формы, ни оттенка, ни чётких очертаний. И тем не менее, казалось, что оно быстро расширяется и необъяснимым образом размывает весь лежащий под ними земной пейзаж, с этой высоты похожий на карту.

Маркли тоже заметил это пятно.

– Забавно, – прорычал он по громкой связи. – Ни туман, ни какие-то подобные облачные формы не могут существовать на такой высоте. Должно быть, это какой-то странный вид атмосферного явления – возможно, мираж отдалённого облака, проявившийся в изотермическом слое. Не могу ничего различить.

Моррис не ответил. Изумление сдержало несущественное замечание, которое уже почти сорвалось с его губ, так как в этот момент японский ракетоплан, казалось, влетел в таинственное пятно, и моментально пропал из вида, словно скрылся в облаке или тумане. Крылья и фюзеляж его кротко, трепетно блеснули, будто он начал падать или резко изменил свой курс, а затем самолёт исчез за бесцветной, бесформенной завесой.

– Ничего себе шуточка, – озадаченным голосом прокомментировал это исчезновение Маркли. – Но они не обманут нас, спрятавшись в каком-то проклятом мираже или как там это называется. Мы поймаем их на другой стороне.

Двигаясь прямо по горизонтали, со скоростью шестьсот миль в час, самолёт американцев приблизился к странной туманной области, которая теперь закрывала громадный участок неба и окружающего мира. Это было похоже на своеобразное слепое пятно, разраставшееся в верхних слоях атмосферы, но оно не создавало впечатления чего-то материального или осязаемого, как не походило и на естественную туманную мглу.

Моррис, и Маркли, по мере приближения к этому пятну, чувствовали, что они напряжённо пытаются рассмотреть что-то ускользающее от их взора, нечто такое, что находится за пределами возможностей человеческого зрения. Казалось, они пытаются нащупать какой-то непостижимый образ – неземную тень, которая постоянно скрывалась от их глаз – нечто, что не было ни тёмным, ни светлым, ни окрашенным в какой-либо известный оттенок.

Ещё миг – и пятно в каком-то ужасающем рывке поглотило всё окружающее небо. Затем, когда самолёт ворвался в пятно, на людей навалилась внезапная слепота, так что они больше не могли видеть ни иллюминаторов, ни даже внутренностей ракетоплана. Невыразимая серость окутала их, словно ватная повязка ватной атмосферой. Казалось, она преграждала путь любым визуальным образам.

Люди ничего не слышали, стих даже рёв ракетных двигателей. Маркли попытался что-то произнести, но удивлённое восклицание застряло в его горле, так и невысказанное, как будто упёршись в барьер ненарушимой тишины. Казалось, что они вошли в какую-то незнакомую среду, не являющуюся ни воздухом, ни эфиром, представлявшую собой совершенную пустоту и отрицание всякой материальности, отказывающуюся переносить любые световые и звуковые колебания.

К тому же, совершенно утратив чувство движения, люди не могли понять, летят они или падают, или же неподвижно висят в этом странном вакууме. Казалось, ничто не могло добраться до них или коснуться их – исчез сам смысл времени, и даже мысли ползли вяло, в тупом замешательстве и сонном недоумении, посреди всеобъемлющей пустоты. Это было похоже на начальные эффекты при анестезии, когда вневременное, бестелесное, невесомое сознание парит в пропасти, граничащей с забвением.

И тут, совершенно внезапно, словно подняли занавес, охватившая их слепота исчезла. В странном, мерцающем, коричневато-красном свете люди увидели внутреннюю часть фюзеляжа и узрели друг на друге защитные шлемы и воздушные костюмы из искусственной кожи. По наклону пола им стало понятно, что самолёт довольно плавно уходит в пике. Ракетные двигатели полностью прекратили работу, хотя Маркли не касался рычага управления. Он никак не мог запустить их снова, да и вся остальная бортовая техника тоже отказывалась ему подчиняться. В иллюминаторах Маркли и Моррис увидели разноцветный хаос диковинных и непонятных форм, сквозь которые самолёт медленно, с невероятной лёгкостью опускался вниз, точно плывущий в воздухе лист или пёрышко.

Глава II. Долина миражей

– Я не знаю, что произошло и где мы находимся, – сказал Маркли. – Но я полагаю, что мы можем спокойно оставаться на своих местах. Нет никакой нужды покидать самолёт – мы не могли бы опуститься безопасней даже на парашютах. Но куда, чёрт возьми, мы попали?

– Не могу сказать, – отозвался его спутник, столь же ошеломлённый и растерянный. – В любом случае, это точно не штат Невада.

Их спуск в неизвестную, таинственную местность, казалось, растянулся на долгие минуты. Пару раз самолёт на мгновение неподвижно зависал в воздухе, а затем рывком возобновлял своё планирование. В постоянно растущем недоумении глядя в иллюминаторы, они постепенно начали различать отдельные формы и объекты в причудливом хаосе открывавшихся перед ними ландшафтов. Беспорядочные холмы, пестрящие серыми, зелёными, охристыми и фиолетово-чёрными оттенками, возвышались вокруг них в рыжем свете, и лётчики поняли, что они опускаются на дно какой-то долины. Почва под ними кое-где была обнажена, а в других местах её покрывали объекты, которые более всего напоминали растительные заросли. Эти растения или растительные существа, по мере снижения летевшего над ними самолёта, демонстрировали удивительное разнообразие форм, размеров и оттенков, начиная от безлистных стеблей без единой ветви до больших древовидных форм, со стволами, раскидывавшими на вершине веера плотных листьев, напоминая собой какой-то невозможный гибрид араукарии и банана. Даже на первый взгляд вся эта флора производила впечатление необузданного разнообразия и беспредельной гротескности.

Самолёт медленно скользил над открытым ровным участком, едва не задевая верхушки самых высоких растений. Он приземлился с лёгким сотрясением, немногим более заметным, чем если бы он остановился обычным способом, выполнив аккуратное торможение.

Маркли и Моррис всматривались в окружающий пейзаж, который всё больше поражал их, как только они начали присматриваться к его бесчисленным причудливым деталям. На какое-то время они позабыли про японский реактивный самолет, за которым следовали, даже не пытаясь строить предположения о его судьбе или местонахождении.

– Иисус Христос! – воскликнул Маркли. – Мать-природа несомненно была изобретательна, когда проектировала это место. Только посмотрите на растения – здесь нет даже двух одинаковых. А почва – это же сущий кошмар для геолога!

Маркли внимательно рассматривал землю вокруг самолёта. Она представляла собой примечательную мозаику из бесчисленных элементов – конгломерат окрашенных в разные цвета почв, руд и минеральных форм, которые не разделялись на отдельные слои, а были хаотично перемешаны.

Почва была в основном голой, разделённой на неровные курганы и пригорки; но кое-где посреди ядовито окрашенных пятен глины или мергеля росли своеобразные остролистые травы, которые отличались друг от друга так же, как и большие растения. Можно было предположить, что каждый такой росток принадлежит к отдельному роду.

Неподалёку виднелась группа древовидных форм, являвших чудовищные вариации крон, в которых едва ли можно было отличить стволы от ветвей. Казалось, что типологические законы были здесь отменены, словно каждое отдельное растение представляло собой совершенно самостоятельный вид.

Поток какой-то жидкости, отдалённо походящей на воду, странно изменяющей цвет от павлиньей синевы до мутной умбры, бежал мимо замершего самолёта и петлял по долине, направляясь к бесплодному склону на другом её конце. Ещё один поток, сливаясь с первым, пробивал себе путь сквозь череду порогов и невысоких каскадов, стекая с холма, вершина которого неотчётливо расплывалась в красновато-бурых небесах.

– Что ж, – заметил нахмурившийся Маркли, созерцая окружающий пейзаж, с недоумённым и слегка смущённым видом, – вопрос того, как мы сюда попали, в своей замысловатости может сравниться лишь с вопросом того, как нам убраться отсюда. Признаюсь честно, это находится за пределами моего понимания. Всё происходящее выглядит совершенно неправильным и невозможным. Так или иначе, мы попали в чужой мир и теперь нам приходится подчиняться неизвестным физическим законам. И этот сумасшедший пейзаж – не единственная неожиданность. Наше нитроновое топливо не воспламеняется – какая-то здешняя чертовщина препятствует его сгоранию.

– Ты уверен, что трубопроводы в порядке? – спросил Моррис. – Может у нас заканчивается топливо?

– Ха! – с невыразимой презрительностью воскликнул Маркли. – Будто я не знаю этот самолёт. С реактивными двигателями ничего не случилось. И я перед стартом по горлышко залил баки нитроном. При необходимости мы могли бы преследовать Сакамото до Великой Китайской стены и вернуться назад без дозаправки. Говорю тебе, мы имеем дело с чем-то таким, о чём не говорилось ни в одном из учебников. Да просто посмотри на эту богомерзкую дыру. Это похоже на кучу перемешанных галлюцинаций из сотни белых горячек.

– В своё время я баловался гашишем и пейотом, – сказал Моррис, – но должен признать, что никогда не видел ничего подобного. Однако, мы можем многое пропустить, оставаясь в самолёте. Что скажешь насчёт небольшой прогулки? Сакамото и его друзья могут быть где-то по соседству, и, если это так, я бы хотел получить сведения о них.

Очень осторожно двое мужчин отцепили свои ремни от кресел и встали. Несмотря на тяжёлую одежду, они ощущали необычную физическую лёгкость, что подтверждало меньшую силу здешнего тяготения и легко объясняло неторопливый спуск самолёта. Им казалось, что они чуть ли не плавают в воздухе внутри корпуса ракетоплана, обнаружив при этом немалые затруднения в расчёте и управлении своими перемещениями в пространстве.

У лётчиков было с собой несколько бутербродов и термос с кофе. Сейчас это был весь запас их провизии, так что они решили пока оставить её в самолёте. Оба были вооружены автоматическими пятнадцати-зарядными пистолетами нового типа с невероятно мощными патронами, которые обеспечивали почти винтовочную дальнобойность. Готовые к бою пистолеты заняли место в своих кобурах, являвшихся неотъемлемой частью их костюмов из искусственной кожи. Затем лётчики повторно проверили свои кислородные баллоны и шлемы, после чего с помощью пружинного аппарата открыли герметичную дверь корпуса и вышли наружу.

Воздух долины, насколько они могли судить, был неподвижен, не чувствовалось ни малейшего ветерка. Снаружи было довольно тепло, так что они отключили систему обогрева в своих костюмах, которая требовалась при нулевой температуре в стратосфере. Сверху на них смотрело висящее почти прямо над головой, тяжелое, кривобокое солнце, изливающее свой свет подобно видимому потоку красновато-коричневой жидкости. Несколько облаков, отличавшихся совершенно неземными формами неспешно плыли рядом с солнцем, а вдалеке, в невысоких небесах над туманными холмами и скалами, мчались другие облака, словно несомые безумной бурей.

Пытаясь определить направление для спуска в долину, Моррис и Маркли заметили в небесах размытое воздушное пятно – почти такое же, в которое они влетели над Невадой. Маркли, не скрывая своего замешательства, заметил, что это пятно, возможно, образовалось в результате встречи или пересечения двух различных видов пространства, так что, скорее всего, это был проход между их собственным миром и каким-то чужим измерением, в которое они были низвергнуты. В красноватом воздухе это пятно выглядело розовой размытостью воздуха, отдалённо походя на зародыш мути, которая иногда появляется в чистом вине.

С точки зрения Маркли, это объяснение их нынешнего затруднительного положения было совершенно диким и фантастическим. Но он просто не мог себе представить какое-то более рациональное обоснование ситуации.

– В каком направлении пойдём? – спросил он, когда они с Моррисом внимательно осмотрели все открывающиеся перед ними стороны долины. На дальнем её краю, который до сих пор был скрыт от их взоров, когда они летели в самолёте, разноцветный поток вытекал из сужающейся теснины безумно наклонённых раскрашенных скал и вершин, похожих на окаменевшие радуги. По обе стороны долины виднелись длинные, не ровные склоны и бесплодные утёсы, нависающие над укрытыми туманом зарослями фантастического леса. Один из таких участков растительности лежал в какой-то сотне метров справа от них, дугой приближаясь к ракетоплану.

– Я предлагаю пройтись в сторону ближайшего леса, – сказал Моррис, указывая на гротескную массу разнообразных растений. – Меня не покидает мысль, что мы должны как можно скорее найти укрытие. Мо жет быть я и ошибаюсь, но что-то подсказывает мне, что Сакамото и его соотечественники находятся где-то поблизости.

– Даже если они здесь, отыскать их будет нелегко, – отозвался Маркли. – Не исключено, что мы их окончательно потеряли – возможно, они безопасно прошли через то атмосферное слепое пятно или попали в другую, отдалённую часть этого богомерзкого мира.

– Ну, во всяком случае, я не собираюсь рисковать больше, чем следует. Меня не радует мысль о японской пуле с мягким наконечником в моей спине.

– Если ракетное топливо в этом мире не зажигается, нет уверенности и в том, что патроны тоже окажутся работоспособны, – заметил Маркли. – Но в любом случае не помешает взглянуть на этот лес.

Лётчики направились к лесу, стараясь по мере сил справляться с абсурдной лёгкостью, которая превращала их движения в двадцатифутовые прыжки. Однако сделав буквально несколько шагов, они обнаружили, что их вес быстро растёт, будто они вошли в зону более сильной гравитации. Они сделали один или два шага, которые были почти нормальны, а затем вновь взмыли вверх в нелепых скачках, длиной в дюжину ярдов. Прыжки эти прекратились столь же внезапно, как и начались, словно люди оказались в другом поясе с повышенной силой тяжести.

Деревья, которые казались такими близкими, отступали в странной, сбивающей с толку манере. Наконец, после долгих минут продвижения самыми разными способами, люди увидели нависшее прямо над ними дерево, так что они могли теперь исследовать его во всех подробностях. Высоко в небесах, выше всех остальных растений, возвышались два невероятно вытянутых ствола, которые можно было увидеть разве что в бреду, вызванном гашишем. Вокруг них простиралось невообразимое смешение более мелких форм, ни одна из которых не походила на другую. Все они наклонялась, ползали, съёживались или свивались в чудовищных сплетениях. Огромные луноподобные листья сочетались на одном и том же растении с другими, похожими на листья папоротника или острые ланцетовидные листья травы. На одном и том же дереве тыквенные плоды росли вместе с другими, в виде крошечных слив и огромных дынь. Повсюду виднелись цветы, по сравнению с которыми самые богато изукрашенные земные орхидеи казались простыми и примитивными, как маргаритки или ромашки.

Всё здесь было неоднородным и причудливым, что свидетельствовало о совершенно бессистемном развитии. Казалось, что весь этот хаотичный космос, в котором оказались земляне, сформировался из атомов и электронов, у которых не было чётких моделей поведения и чьим единственным управляющим законом была случайность. Похоже, что здесь ничто не повторялось; даже сами камни и минералы были аномальными. Морис и Марли не могли даже представить, с какими ещё нарушениями законов природы им доведётся столкнуться. В мире, столь подверженном изменениям, всё было совершенно непредсказуемым, и даже действие простейших естественных законов могло оказаться совершенно неустойчивым и ненадёжным. В них постепенно нарастал ужас перед этим необузданным миром.

Моррис и Маркли до сих пор не встретили ничего похожего на животных. Однако теперь, когда они приблизились к лесу, создание, похожее на ягнёнка и змею с паучьими ногами, быстро сбежало вниз по несообразно высокому стволу, будто спустилось с небес. С любопытством, свойственным ночным кошмарам, люди подошли к дереву, пытаясь определить, какой конец этого любопытного существа был головой, а какой – хвостом.

Но стоило им лишь немного сменить своё местоположение, как лес совершенно поразительным образом пропал, подобно миражу. Теперь они видели его причудливые вершины на расстоянии примерно в несколько сотен ярдов сбоку от себя. Обернувшись, они обнаружили, что вся долина за время их короткого путешествия сместилась и перестроила себя до неузнаваемости. Некоторое время они не могли определить местонахождение своего реактивного самолета, но, наконец, в совершенно противоположной стороне и к тому же намного дальше, чем они предполагали, лётчики различили блеск его крыльев и корпуса.

Вместо леса перед ними теперь было открытое пространство, на котором таинственным образом вновь появился разноцветный ручей. За ручьём возникли участки разбросанной растительности, упирающиеся в опалесцирующие скалы.

Маркли и Моррис почувствовали неописуемое замешательство, страшное и растущее сомнение, в том числе и сомнение в верности собственных чувств. Лабиринт невозможных и иллюзорных образов, среди которых они бродили, бросал вызов их здравому смыслу. Возможно, впервые в своей жизни они познали ощущение полной потерянности в безграничном мире неопределённости. Их обычное легкомыслие и жизнерадостность начали испаряться, уступая место скрытому, неосознанному ужасу.

– Покойный профессор Эйнштейн несомненно заинтересовался бы этим, – заметил Моррис. – Даже световые лучи движутся здесь совершенно случайным образом, а зрительные образы перемещаются кругами и зигзагами. Ничто не находится там, где должно находиться. Мы попали в лабиринт миражей.

– Нам повезёт, если мы когда-нибудь найдём обратный путь к самолёту, – почти похоронным тоном произнёс Маркли после долгого молчания. – Хочешь продолжать искать наших японских приятелей?

Моррис ответил не сразу. Его глаза уловили серебристый блеск на одном из отдалённых участков растительности за ручьём. Он молча указал своему товарищу на этот блеск. Три тёмных движущихся пятнышка, имевших явные очертания человеческих фигур, появились рядом с блестящей точкой, пока лётчики наблюдали за ней.

– Вот они, – воскликнул Моррис. – Похоже, что они тоже выбрались на прогулку или только что вернулись с неё. Попробуем взять у них интервью?

– Ты, капитан, старый разведчик. Если ты в игре, то и я. Веди, Макдуф.

На время позабыв о невероятном иллюзорном преломлении странного пейзажа, Моррис и Маркли двинулись к ручью. Он оказался всего в нескольких шагах от них и, казалось, был достаточно узким для того, чтобы его перешагнуть, если бы поблизости действовала слабая гравитация. Но в произошедшем буквально мгновение спустя новом удивительном сдвиге пространства ручей отдалился от людей, вновь появившись совсем в другой стороне и на значительном расстоянии от них. Вместе с этим сдвигом блеск японского ракетоплана и находящиеся рядом с ним пятнышки человеческих тел исчезли из поля зрения.

– Думаю, мы ещё долго будем играть в догонялки с другими миражами, – воскликнул Маркли, в голосе ко торого смешались ироническое недовольство, глубокое недоумение и возмущение. – И даже если наши пистолеты смогут стрелять в этом сумасшедшем мире, вряд ли мы сумеем хоть в кого-то попасть, или кто-то сможет поразить нас самих.

Кошмарная путаница, неопределённость, которая затрагивала всё вокруг, включая их собственную идентичность, вернулась и углубилась в умах людей, когда они, совершенно сбитые с толку и ошеломлённые, продвигались вперёд, пытаясь подобраться к вражескому самолёту. Зоны изменяющегося тяготения делали их продвижение неустойчивым и неопределённым, а ландшафт таял и смещался вокруг них, как картины в калейдоскопе. Словно потерявшиеся призраки, они, казалось, преследовали призрачного врага через путаницу и беспорядок какой-то невероятной области космического помешательства.

Скопление густой растительности с аномально высокими стволами и монструозной листвой, словно из ниоткуда выпрыгнуло на пути людей. Обогнув скопление листвы, которое казалось относительно стабильным, они внезапно оказались в поле зрения одетых в лётные костюмы и шлемы японцев, которые стояли прямо напротив них, по-видимому на другой стороне водного потока.

Американцы не могли понять, находятся ли они в поле зрения Сакамото и его спутников. Японцы смотрели в сторону Морриса и Маркли, которые не стали ждать убедительных доказательств того, что противник их заметил. Они быстро схватили свои автоматические пистолеты и прицелились. Каждый выбрал целью одну из двух ближайших фигур.

К их удивлению, после всех тех озадачивающих и беспорядочных явлений, с которыми им довелось столкнуться, за нажатием спусковых крючков последовала пара резких выстрелов. Японцы, однако, похоже, даже не понимали, что в них стреляют, и их кажущаяся близость, и относительное положение, несомненно, были иллюзорными.

Маркли и Моррис, признавая такую вероятность не стали стрелять повторно, а бросились вперёд, пытаясь приблизиться к обманчивым фигурам. Японцы исчезли; вся долина, словно свернулась полукругом и перестроилась, и два американца оказались у подножия бесплодного холма, замеченного ими вдалеке во время первого обзора местности, со склона которого стекал второй поток, сливающийся внизу с извилистым ручьём.

Однако с этой новой, не слишком удобной точки наблюдения, им был виден только один поток, который, стекая по дну долины к преграждающему путь склону, в дальнейшем своём течении уверенно взбирался в гору, в серии взмывающих к небесам стремительных порогов и каскадов!

Глава III. Обитатели случайности

Слишком изумленные, не в силах даже выругаться, американцы молча смотрели на это уникальное преобразование того, что они привыкли считать естественным законом. На значительном расстоянии по обе стороны от потока склон был вогнутым и гладко источенным, словно после оползня или в процессе медленного истирания. Изредка, пока люди стояли, наблюдая за потоком, из рыхлой почвы вырывались камешки, куски конгломератной почвы или несколько частиц песка, и быстро катились вверх, исчезая позади зазубренного гребня оползня вместе с каскадами воды.

Влекомый безрассудным любопытством и пытливым интересом, Моррис шагнул к началу склона, который находился примерно в десяти футах от него. Это было похоже на шаг в пропасть. Казалось, земля под ним наклонилась, а склон повалился, словно опрокинулся весь окружающий мир. Моррис скатился вниз под острым углом, а небо оказалось у него под ногами. Не в силах остановить своё странное падение, он свалился в бегущую воду, и его, с грубой головокружительной силой понесло вниз по порогам, через каскады. Задыхаясь в полуошеломлении, он чувствовал, что взлетает над всем миром, что его несёт по направлению к бездонной пропасти, в которой висело падшее солнце.

Маркли, при виде странного происшествия с его товарищем, рванулся к оползню с каким-то смутным инстинктивным желанием вытащить Морриса из перевёрнутого потока. Один шаг – и он тоже оказался захвачен силой обратного тяготения. Оскальзываясь, катясь и ударяясь, точно в крутом жёлобе, не в силах за что-то зацепиться, Маркли скользнул по вывернутому наизнанку склону, следуя за ливнем обломков, но не упав при этом в воду.

Они с Моррисом, пронесясь по краю жёлоба, словно устремлялись к красновато-коричневому небу, которое теперь находилось под ними. Каждый из них испытал ещё одно озадачивающее потрясение. Моррис обнаружил, что он барахтается в каком-то бассейне на вершине холма, где лениво пенился последний каскад, тогда как Маркли, ошеломлённый, но с целыми костями, лежал, растянувшись, на куче щебня, который обычно собирается на дне откоса.

Моррис выскочил из заводи, глубина которой едва достигала пояса, и помог Маркли подняться на ноги. Сила тяжести была здесь почти нормальной с точки зрения землян, а все объекты, которые утащило к небу вдоль области с недостаточно сильным притяжением, довольно быстро остановились, достигнув вершины. Стремительный и бурный текущий вверх водопад изгибался над краем спокойной заводи.

Земляне, счастливо избежавшие травм, продолжили изучать свои лётные костюмы и шлемы в поисках возможных повреждений. Неисследованная местная атмосфера могла оказаться вредной для людей, и в таком случае любое нарушение целостности искусственной кожи воздушного костюма было чревато серьёзными проблемами. К счастью, костюмы не получили повреждений, и трубки, по которым подавался кислород из плоских резервуаров за плечами, находились в отличном состоянии.

Вершина, на которую люди поднялись таким необычным способом, в действительности представляла собой часть неровного плато, которое, казалось, окружало всю долину. Плато было разделено длинными буграми из пёстрой почвы и камня, которые постепенно вырастали в мрачные возвышенности и невысокие горы, лежащие на расстоянии нескольких миль – по крайней мере, так казалось людям.

С того места, где они сейчас находились, долина под ними выглядела словно огромная раковина. Они видели теперь всё русло извилистого ручья, области причудливой растительности и какой-то блестящий металлический объект, который, как они решили, был их собственным реактивным самолетом. Японский самолёт не был виден, возможно он был скрыт за одним из лесных участков. Разумеется, памятуя обо всех оптических искажениях и перемещениях, с которыми они успели сталкивались за время разведки, Моррис и Маркли не могли быть уверены в истинности расстояний, перспектив и взаимосвязи различных элементов в этом диковинном пейзаже.

Отвернувшись от долины, они принялись рассматривать само плато. Ручей, текущий здесь вполне привычно и спокойно, уходил в овраг и исчезал в нём. Весь пейзаж был невыносимо тоскливым и отталкивающим, с теми же хаотическими минеральными образованиями, что и долина. Но здесь не было даже аномальной растительной жизни, которая могла бы хоть немного смягчить здешнее смертное запустение.

Косое, однобокое солнце, очень быстро снижающееся, или же оказавшееся подверженным здешним всеобъемлющим оптическим искажениям, уже висело на полпути от зенита к горизонту с бесформенными горами. Все тучи растаяли, но далеко над долиной люди всё ещё могли различить таинственное воздушное размытое пятно.

– Полагаю, нам лучше вернуться к самолёту, – ска зал Маркли. – Если конечно мы сможем найти дорогу к нему.

После обозрения открывшейся перед ними картины безжизненного плато, он пытался подавить ужас, подобный тому, что ощущает потерявшийся ребёнок, пытающийся идти наугад по непроходимой местности.

– Если мы пойдём по краю долины, мы должны найти место, где гравитация не затащит нас туда, куда не надо.

Удвоив осторожность с учётом возможной дезориентации, люди тронулись в путь по краю впадины. На некотором расстоянии земля была завалена каменными обломками и даже рыхлыми валунами, которые катились вверх, чтобы остановиться на самой вершине. Подойдя к концу этой осыпи, они догадались, что вышли за пределы пояса обратного тяготения.

Следуя по краю к месту, где склон становился почти пологим, они внезапно вступили в зону высокого тяготения, намного более сильного, чем все те, что встречались им раньше. Уже при первом шаге их вес, казалось, утроился; сокрушительное бремя опустилось на них, и люди могли поднимать ноги лишь с огромным усилием.

Сопротивляясь сверхъестественному притяжению странной земли, находясь буквально на грани паники, они услышали неописуемый грохот и шуршание позади, и в немалом испуге с трудом повернули головы, чтобы понять причину этого шума.

Толпа невообразимо чудовищных существ, словно возникших из пустого воздуха, собралась за их спинами на краю унылого плато. Там были десятки, если не сотни сущностей, сложение и формы которых, будь то простые звери или же какие-то подобия людей, были не менее разнообразными и причудливыми, чем странная флора на дне долины.

Очевидно, здесь не было никакой общей нормы или типа развития, как у земных видов. Некоторые из существ отличались гигантским ростом в двенадцать или тринадцать футов, другие были приземистыми пигмеями. Их конечности, туловища и органы чувств выглядели не менее разнообразно. Одно из созданий было похоже на громадную рыбу-луну, стоящую на ходулях. Другое было безногим, катящимся шаром, окаймлённым по окружности упругими жгутами, с помощью которых это существо передвигалось, цепляясь за выступы камней. Ещё одно создание напоминало бескрылую птицу с большим соколиным клювом, сужающимся змеевидным телом и ногами ящерицы, плавно скользящими по земле. Некоторые из существ обладали двойными или тройными телами, иные – головами гидр или чрезмерным количеством конечностей, глаз, ртов, ушей и других анатомических деталей.

Воистину, эти создания были порождением случайности, хаотичными творениями необузданной биологической силы. Орда сказочных, фантастических кошмарных невероятностей бросилась вперёд на Морриса и Маркли, издавая бессмысленные вавилонские звуки, состоящие из гогота, шипения, кудахтанья, завываний, рёва и рычания. Земляне не могли решить: враждебны ли эти существа или всего лишь любопытны, будучи ошеломлены запредельным страхом, превышающим ужасы самых злобных кошмаров.

Свинцовая тяжесть гравитации, делающей медленными и утомительными даже самые малые движения, лишь усиливала ощущение кошмарности всего происходящего. Лётчики с трудом вытащили свои пистолеты и, кое-как направив их в сторону несущейся на них толпы, нажали на спусковые крючки. Выстрелы были слабыми и приглушёнными; пули летели с видимой медлительностью и не причинив никакого вреда, отскакивали от монстров, точно брошенные камешки.

Толпа биологических ужасов, словно обезумевшее стадо, настигла Морриса и Маркли. Борясь с гравитацией, и сопротивляясь напору окруживших их отвратительных тел и членов, люди оказались захвачены неудержимой бурлящей массой и теперь неслись куда-то вперёд, не в силах вырваться из чудовищной толпы. Пистолеты оказались вырваны у них из рук. Люди видели отвратительные лица и безликих существ, которые мелькали вокруг, как поток проклятых душ в каком-то нижнем кругу ада. Иногда, в просветах между телами, они видели беспорядочный ландшафт аморфных пород, с заводями, с потоками мелкого песка, и внезапную, случайную растительность, подобную сумасшедшим миражам, через которые их несла безумная толпа.

Происхождение монстров, их цель, направление движения и дальнейшие намерения в отношении землян были совершенно загадочными, как тайны горячечного бреда. Сопротивляться было бесполезно, так что Моррис и Маркли подчинились стремительному движению толпы, в надежде, что в конце концов им представится какая-нибудь возможность сбежать.

Казалось, что они двигались много часов. Гравитация всё ещё менялась, но чаще оставалась постоянной на достаточно больших участках. Солнце вместо того, чтобы опускаться дальше, снова поднялось в зенит. Иногда случались краткие промежутки темноты, будто какие-то странные атмосферные флуктуации преграждали путь льющемуся с небес мертвенному свету. Поднимались и тут же прекращались дикие порывы ветра. Скалы и целые возвышенности, казалось, рассыпались с невообразимой скоростью, превращаясь в бесполезный мусор. Но чудовищная орда продолжала мчаться через всю эту хаотическую обстановку вперёд, не отпуская своих пленников.

По-видимому, земляне оказались на пути у целого племени этих аномальных существ, которые скорее всего мигрировали из одной зоны своего беспорядочного мира в другую. По крайней мере, такое объяснение вполне подходило в качестве рабочей гипотезы.

Маркли и Моррис заметили, что земля наклоняется вниз. Глядя поверх голов монстров, они увидели, что орда занесла их в плоскую пологую долину. Грубые горы, возможно, те же самые, что они видели с края котловины, казалось, нависали над ними, находясь теперь совсем рядом.

Низменная долина вывела их в неглубокую впадину, похожую на кратер. Здесь орда внезапно прервала своё порывистое продвижение и начала потихоньку располагаться в довольно любопытном порядке. Маркли и Моррис, получив наконец возможность двигаться самостоятельно, увидели, что существа расположились кольцом вокруг склонов круглой впадины, оставляя её дно совершенно свободным.

Глава IV. Яма растворения

В центре пустующего пространства происходило что-то необычное. Из камней и грунта поднимался фонтан тонкой, бесцветной пыли, достигая трёхфутовой высоты. Он медленно рос, расширялся и поднимался выше, сохраняя форму круглой колонны. Его грибообразная вершина превратилась в туманное облако, расползающееся над головами собравшейся толпы и уплывающее к небесам. Казалось, что фонтан формировался в результате процесса какого-то молекулярного распада.

Маркли и Моррис были очарованы этим зрелищем. Перед ними продолжалось тихое круговое осыпание грунта, колонна раздувалась до титанических размеров, возвышаясь над кратером. Похоже, монстры, в возбуждении столпившиеся плотным кольцом вокруг ямы, тоже были очарованы.

Затем, по мере роста атомарной колонны, орда начала постепенно двигаться вперёд. Кольцо существ сужалось до тех пор, пока его внутренние ряды не оказались в самом фонтане, подчиняясь мощному натиску тех, что находились позади. Когда обречённые существа входили в колонну фонтана, было видно, как истаивают их конечности и тела, подобно рассеивающимся спорам лопнувшего гриба-дождевика, отчего столбчатое облако растворения раздувалось ещё больше, продолжая подниматься ввысь.

– Они все собираются покончить жизнь самоубийством и прихватить нас с собой? – страшным шёпотом поинтересовался Маркли.

Плотно стиснутые передними рядами существ, люди медленно приближались к фонтану. Теперь перед ними оставалось всего лишь два ряда монстров. Когда Маркли задал этот вопрос, тела самых первых уже начали растворяться в колонне.

Земляне отчаянно боролись с массой тел, которые напирали на них сзади. Но живая стена, близкая и неумолимая, словно позабывшая обо всём кроме истового желания самосожжения, дюйм за дюймом толкала людей вниз.

Грибовидная колонна над их головами полностью закрыла солнце. Небо приняло цвет мареново-коричневых сумерек. Затем, с внезапностью какого-то атмосферного иллюзиона, сумерки затмились совершеннейшей киммерийской тьмой. Безумный вой стихий разорвал воздух, слепой ураган, дующий вертикально вниз, заполнил кратер, и стрелы молний рванулись вверх с грунта, окутав синим и фиолетовым огнём ужасную орду биологических аномалий.

Внезапно давление позади землян ослабло. Казалось, что монстров охватила паника и теперь они разбегались в темноте, пронзаемой огненными стрелами. Пробираясь наверх, земляне, натыкались на полу-обугленные тела тех, кто был убит молнией. Оглядываясь назад, в прерывистых вспышках зарниц, они увидели, что колонна атомного рассеяния по-прежнему изливается со дна кратера, чтобы слиться с неожиданной, пришедшей невесть откуда бешеной бурей.

Чудом избежав ударов молний, Моррис и Маркли оказались в плоской долине, через которую они попали к кратеру. Большинство монстров исчезло, растаяв, как тени кошмара лишь немногих ещё можно было различить в свете последних вспышек среди голой почвы и безжизненных камней.

Молнии прекратили бить, оставив Морриса и Маркли в темноте. Неодолимый ветер, словно поток стремительной воды, понёс их через стигийскую ночь, и они потеряли друг друга в этом хаосе. Ветер бесконечно швырял их вперёд, сбивая с ног или отрывая от земли, отдавая человеческие тела на милость необузданных, никому неподвластных стихий. В конечном итоге друзей разнесло в стороны, точно опавшие листья.

Буйство стихий прекратилось столь же внезапно, как и началось, сменившись всеобъемлющей тишиной. Тьма растворилась в небесах. Моррис, ошеломлённый и задыхающийся, оказался один среди песка и голых скал. Он не мог отыскать ничего знакомого в этом новом пейзаже. Горы пропали из виду, и он не видел никаких признаков молекулярного фонтана. Его словно перенесли в другую область этого фантастического царства случайности.

Моррис громко позвал товарища, но ответом ему было лишь сардоническое эхо. Тогда он двинулся наугад, пытаясь отыскать Маркли. Один или два раза, среди смещающихся иллюзорных образов, через которые он брёл, Моррису мерещились горы, которые вырисовывались за кратером растворения.

Солнце, меняя своё видимое положение прыжками и скачками, теперь висело низко над горизонтом, а его лучи были неописуемо тёмными и жуткими. Моррис, упрямо бредущий среди иллюзорных холмов и впадин тоскливого пейзажа, без всякого предупреждения внезапно оказался в плоской долине, которая выглядела смутно знакомой. Перед ним, словно по волшебству, вновь выросли потерянные горы. Продолжая двигаться вперёд, он оказался во впадине с кратером.

Множество обугленных тел монстров, убитых электрическим штормом, были разбросаны по склонам. Но сам фонтан больше не работал. Лишь на дне впадины виднелся отверстый зев круглой воронкообразной ямы диаметром в двадцать футов.

Моррис почувствовал, как его захлёстывает отчаяние. Для него, затерянного в этом ужасном трансмерном преддверии ада, разлучённого со своим товарищем, чью судьбу он не мог себе даже представить, дальнейшая перспектива здешнего существования представлялась исключительно мрачной и безнадёжной. Всё его тело болело от накопившейся усталости, невыносимая жажда разъедала рот и горло. Несмотря на то, что кислород всё ещё свободно поступал из резервуара, Моррис не мог сказать, сколько его ещё осталось. Самое большее через несколько часов его испытания могут закончиться смертью от удушья. На краткий миг, подавленный всеми этими ужасами, он присел на склоне кратера в ржаво-коричневом мраке.

Глава V. Повелители случайности

Как ни странно, окружающие сумерки не становились темнее, словно солнце, двигаясь в обратном направлении по небесной дуге, медленно возвращалось на небеса. Но совершенно отчаявшийся Моррис едва ли был способен воспринять это новое явление.

Тупо уставившись на землю, вновь освещённую лучами вернувшегося вспять солнца, он увидел несколько появившихся рядом с ним гротескных, необычных теней, которые падали на склон откуда-то сзади. Он испуганно вскочил, очнувшись от своей летаргии. Дюжина или более местных чудовищных обитателей вернулись к кратеру. Некоторые грызли обугленные тела своих покойных товарищей; но трое монстров, словно пренебрегая такой пищей, приближались к Моррису.

Едва он успел повернуться, как они напали на него. Один из монстров, безголовая тварь с длинными, похожими на канаты руками и сморщенным ротовидным отверстием в центре тыквообразного тела, попытался стащить Морриса вниз со склона, вцепившись в него своими ужасно вытянутыми членами. Другой, походивший на геральдического грифона без крыльев и перьев, принялся клевать воздушный костюм Морриса своим огромным роговым клювом. Третий, больше всего похожий на ужасную жабу-переростка, прыгал по земле вокруг человека, хватая его беззубым ртом за лодыжки.

Моррис боролся с ними, испытывая невообразимую тошноту. Снова и снова он отбрасывал жабоподобное существо, которое возвращалось к нему с отвратительным упрямством. Моррис не мог ослабить хватку тягучих членов безголового ужаса, которые обернулись вокруг него пластичными кольцами. Но больше всего он боялся, что грифон сумеет разорвать искусственную кожу его одежды своим острым клювом. Моррис бил кулаками огромное птичье тело, отгоняя тварь, но грифон, словно обезумев от ярости или голода, вновь и вновь нападал на него. Моррис испытывал страшную боль в ногах и по всему телу от ударов жестокого клюва.

Позади нападавших Моррис невольно увидел ужасный пир, который устроили себе другие монстры. Это было похоже на кормление гарпий в каком-то из кругов ада, так что Моррис легко мог догадаться, какая судьба вскоре может постигнуть и его самого. Он заметил, что несколько проглотов, бросив свою пищу недоеденной, повернулись в его сторону, словно собираясь присоединиться к трём нападавшим.

В то время, пока Моррис сражался с атакующими тварями, до его слуха донёсся ритмичный хлопающий звук, раздававшийся откуда-то сверху. Звук приблизился и прервался. Кружась в битве, Моррис увидел, что к окружившим его монстрам добавилась ещё пара гигантских существ, которые стояли поодаль, словно наблюдая за ужасной оргией с отстранённым интересом.

Несмотря на то, что он был полностью поглощён своей борьбой, Моррис заметил странную вещь. Новоприбывшие были первой из всех жизненных форм, встречавшихся им с Маркли в этом странном мире, которые обладали общим типом физического развития. Оба существа стояли вертикально, и их облик по своим очертаниям был смутно схож с человеческим, за исключением огромных ребристых кожистых крыльев, которые виднелись за их спинами, наполовину сложенные, как у древних птеродактилей. Их окраска была тёмной, битумно-коричневой, граничащей с эбеновой чернотой на крыльях и слегка осветляясь на головах и лицах. Ростом в одиннадцать или двенадцать футов, они отличались массивным телосложением, и покатыми, по-орлиному лысыми головами, намекающими на солидные умственные способности. Не было заметно никаких следов ушей, а два круглых, светящихся золотисто-жёлтых глаза располагались довольно далеко друг от друга на их лицах, над ртом и ноздрями, подобными тем, что можно встретить на изображениях сфинксов. При виде их в голове Морриса промелькнула мысль о сатанинских ангелах. Однако они не выглядели злобными, а скорее абсолютно уравновешенными, отчуждёнными и бесстрастными.

Именно так воспринял их Моррис, не имея в тот момент возможности более детально разобраться в своих новых впечатлениях. Жестокое сражение с тремя монстрами не прерывалось ни на мгновение. Однако в этот момент одно из гигантских крылатых существ огромными шагами приблизилось к землянину и нападающим на него монстрам, словно наблюдая за неравной битвой. Моррис почувствовал внимательный взгляд непостижимых громадных жёлтых глаз, которые словно пронизывали его насквозь, легко читая самые сокровенные тайны его разума.

Существо приблизилось, подняв огромную руку в неторопливом, но властном жесте. Словно испугавшись или признавая высшую власть, отвратительные нападавшие отказались от своих усилий стащить Морриса вниз и торопливо сбежали, чтобы успокоить свой голод нетронутой падалью, которая лежала рядом с ямой на дне кратера.

Страшная слабость охватила землянина – реакция на все невыносимые ужасы и усталость, которые ему довелось испытать за этот день. Посреди крутящейся тьмы, в которую скользнуло его сознание, он увидел сияние двух золотистых месмерических глаз, и почувствовал жёсткую хватку гигантских рук, которые, казалось, поддерживали и поднимали его тело.

Их прикосновение пронзило Морриса словно электрический ток. Чудесным образом его слабость рассеялась, и теперь он чувствовал себя удивительно бодрым. Казалось, что сила вливалась в него из этих могучих рук – магнетическая, жизнерадостная, сверхчеловеческая сила. Ужас оставил его потрясённые нервы. Моррис больше не был растерян и сбит с толку – теперь его переполняла поистине мистическая уверенность.

Опыт, который он только что пережил, был, пожалуй, самым странным из всего, что случилось с ним в пространстве случайности. Кроме того, эти переживания было труднее всего запомнить или хотя бы описать.

Под захватывающим прикосновением крылатого существа, чьи руки крепко держали его за плечи, Моррис, казалось, почти вышел за пределы собственного сознания. Мысли, которые не были его собственными, возникали и проявлялись в его разуме с ясностью реальных видений или объективных впечатлений. Каким-то невыразимым образом он на мгновение разделил свои мысли и воспоминания с существом, которое спасло его от монстров. Он так и не узнал, был ли это акт сознательной телепатии, но как бы то ни было, перед ним в этот миг, казалось, открылись совершенно чуждые перспективы, увиденные им с помощью доселе совершенно незнакомых ему органов чувств.

Он узнал, что два крылатых существа были представителями довольно немногочисленной расы. Они правили этим диковинным миром, являясь самосотворёнными повелителями его неисчислимых сил и неорганизованных элементов. Их эволюция была чрезвычайно сложной и болезненной. По собственной воле они возвысились из дикого состояния, будучи лишь немногим более разумными, чем другие несчастные монстры. Они развивали у себя способности, которые позволили им обходить отсутствие законов здешней Ойкумены, предсказывать её случайности и навязывать свой закон и порядок постоянно меняющемуся хаосу. Они даже научились контролировать окружающую природную среду.

Кошмарная впадина, в которой стоял Моррис, в какой-то момент исчезла. К нему пришло ощущение потрясающего полёта над странными горизонтами. Казалось, величественные крылья несли его над пустошами хаотически нагромождённых и разбросанных камней, а рядом с ним летело существо, которое как он знал, являлось одним из Повелителей Случайности. Среди меняющихся миражей запустения, через искажающие зоны воздуха, над растянувшимися на неизмеримые мили областями, похожими на сплюснутую сторону какой-то деформированной планеты, Моррис безошибочно летел к месту своего назначения.

За пределами хаоса, на ступенчатых возвышенностях колоссальных гор, он увидел высокие, многоярусные цитадели Повелителей. Словно опустившись к зубчатым вершинам этих гор, Моррис узнал белые стены величественной упорядоченной архитектуры, которая бросала вызов хаотической бесформенности лежащего внизу мира, распространяя присущую им гармоническую строгость на окрестные пустоши разрушенных скал. Моррис увидел террасы, покрытые геометрическими рядами деревьев и цветов, в которых здешняя беспорядочная флора оказалась покорена силой какого-то чудесного садоводческого мастерства, приняв устойчивые свойства вполне определённых типов и видов растительности.

Смутно, на пределах своих умственных способностей, он сумел кое-что узнать о самих Повелителях. Их силы представляли собой динамическую волю, оккультный магнетизм и чувственное развитие, так что сами Повелители не были полностью зависимы от простой материальной науки или техники любого рода. В былые времена они были более многочисленными и управляли большей областью этого нестабильного, непредсказуемо коварного мира. Казалось, пик их эволюции уже миновал, и, хотя они всё ещё обладали немалой мощью, им всё больше угрожали осаждающие их силы космической анархии.

Таковы были существа, о которых Моррис узнал в тот краткий миг общения со своим спасителем. Возвращаясь в собственное сознание, он чувствовал, что телепатический обмен был взаимным – существо узнало собственную историю Морриса, оценив каким-то непостижимым образом его затруднительное положение безнадёжного отчуждения в странном мире, и было настроено оказать ему помощь.

Он не ощущал ничего удивительного в более чем необычных событиях, которые последовали за этим. Как бы то ни было, Моррис словно обрел способность своего защитника читать будущее; всё, что происходило дальше, было знакомо ему, как дважды рассказанная история. В этой странной, но уже заранее известной драме крылатое создание осторожно, но крепко подняло его на своих могучих руках, точно на ложе, и, расправив эбеновые крылья, быстро направилось к уродливому солнцу. За Повелителем следовал его спутник; и когда они уверенно полетели над меняющимися зонами тяготения, над муторным беспорядком блуждающих миражей, Моррис понял, что они разыскивают Маркли.

Каким-то неясным образом Моррис, казалось, отчасти разделял с Повелителями их способность к ясновидению, благодаря которому они могли отличать реальное от иллюзорного посреди беспорядочных преломлений и отражений в здешней атмосфере. Он также обрёл способность видеть предметы, расположенные на далеком расстоянии, что позволяло ему теперь обследовать отдалённые или скрытые части пустыни.

Могучие кожистые крылья уверенно били по воздуху, неуклонно приближая конечную цель. Среди калейдоскопов опустошения появился грубый край долины, в которой Моррис и Маркли оставили свой реактивный самолёт.

Крылья били всё быстрее, хлопая всё громче, как будто Повелители считали необходимым как можно быстрее добраться до намеченной цели. Странное беспокойство овладело Моррисом, словно они могли опоздать.

Теперь Повелители парили над долиной, постепенно опускаясь к земле. За истёкшее время это место каким-то образом изменилось, однако Моррис не мог определить в точности характер произошедших перемен. Затем он понял, что некоторые из окружающих её обрывов и склонов осыпались, и всё ещё продолжали разрушаться, образуя целое движущееся море бесцветного песка. Местами колонны атомарной пыли образовывали некие подобия гейзеров, а отдельные районы лесных зарослей осыпались бесформенными кучами пыли, подобно разлагающимся грибам. Эти внезапные, беспорядочные, ограниченные вспышки разложения материи были обычными явлениями мира случайности, и Моррис в очередной вспышке мистического откровения понял, что даже тот участок формы и порядка, который Повелители сумели вырвать из хаоса, не был полностью защищён от подобных всеуничтожающих атак.

Затаив дыхание от страха, Моррис встревожено осматривал местность, куда неторопливо опускалось несущее его на своих крыльях могучее существо. Маркли был где-то в этом районе, куда он забрёл в слепом, запутанном поиске своего потерянного товарища, и сейчас ему угрожала двойная опасность.

Словно с помощью острых, всепроницающих глаз Повелителя, Моррис увидел на дне долины реактивный самолёт. Он понял, что это был японский летательный аппарат. Самолёт выглядел покинутым, и пока Моррис наблюдал за ним, машина оказалась охвачена движущимся потоком песка из рушащихся скал.

В середине долины он заметил сверкание другого самолёта – того, который принадлежал Маркли. Четыре крошечные фигуры метались рядом с ним туда-сюда, как в бешеном бою. Похоже, что они не слышали приближающегося к ним быстрого потока атомарного распада. Пески катились гребнистыми волнами. Деревья вздулись и взлетели ввысь чудовищными древесными призраками, растворившись в пылевых облаках. Колонны освобождённых молекул вырастали из дна долины, формируясь в зловещие плавающие купола, которые закрывали солнце.

Это была картина стихийного ужаса и молчаливого смятения. Над ней, вздымаясь и опускаясь, хлопали крылья Повелителей, пока наконец они не зависли над сплетением борющихся фигур.

Трое мужчин в шлемах и воздушных костюмах атаковали четвёртого, одетого в почти такой же лётный костюм. Однако местное слабое тяготение делало битву не столь уж неравной, как это могло показаться на первый взгляд. Помимо прочего, в условиях слабой гравитации требовалось меньше сил чтобы уклоняться от ударов противника.

Большую часть времени Маркли старался ускользать от японцев большими двадцатифутовыми прыжками; но он явно был сильно утомлён и трое противников вскоре загнали его в угол. Несколько автоматических пистолетов, отброшенных, словно в них не осталось патронов, или же просто оказавшихся бесполезными в здешних условиях, лежали на земле, но один из японцев вытащил уродливый изогнутый нож и теперь примеривался напасть с ним на Маркли.

В этой отчаянной борьбе никто из четырёх не заметил прибытия Повелителей. Маркли был первым, кто увидел их. Словно в ошеломлении, он остановился, не закончив сделанный шаг, уставившись на Морриса и крылатых существ.

Двое японцев обернулись и тоже увидели парящие фигуры. Они стояли, словно окаменев от изумления или ужаса. Но третий, собиравшийся нанести удар своим отвратительным ножом, не видел их – он уже летел по воздуху в длинном прыжке, целясь в Маркли.

Второй Повелитель, висящий в воздухе рядом с тем, который нёс Морриса, поднял правую руку и указал на летящего японца. На мгновение его пальцы, казалось, сжали и швырнули большое копьё из живого огня. Копьё метнулось и поблекло – и японец бесформенной кучей дымящейся золы осыпался к ногам Маркли.

Двое других, прикрывая руками вытаращенные глаза, словно ослеплённые ужасным копьём света, бросились навстречу надвигающейся буре атомарного распада. Перед ними, на дне долины, внезапно поднялся сильно раздувшийся столп пыли, пожиравший конгломератную почву. Казалось, столп упал на японцев – и они исчезли.

Моррис, наблюдая за всем этим в бессловесном благоговении, почувствовал, что державшие его руки разжались, а сам он уже стоит на земле. Рядом с ним возвышались два Повелителя с распростёртыми крыльями. Казалось, чей-то громогласный голос настоятельно подсказывал ему, что следует делать дальше, не упуская ни единого мгновения.

– Бежим скорее – мы можем запустить самолёт! – крикнул он Маркли. – Ну же, быстрее!

Уставившийся на Повелителей Маркли словно очнулся от какого-то транса.

– Хорошо, раз ты так уверен – и если топливо воспламенится, – согласился он. – Но прежде чем мы улетим, я хотел бы поблагодарить твоего крылатого друга за то, что он поджарил Сакамото. Не знаю, как это было сделано, но он определённо получил по заслугам. Этот япошка располосовал бы меня через секунду, как потрошёную рыбу.

Воющий ветер внезапно ворвался в долину, разгоняя вокруг громадные волны пыли, раздувая и разнося её во все стороны, вздымая колонны атомарного праха, соединяющиеся над их головами в гибельный свод. Буря распада быстро устремилась в сторону самолёта.

Следуя за Моррисом, Маркли, запрыгнул в открытый люк. Пока Моррис задраивал тяжёлую крышку, его спутник прыгнул к панели управления. Словно благодаря какому-то нежданному чуду, исчезновению неведомых препятствующих сил или перемене свойств местной атмосферы, в ответ на нажатие пускового рычага раздался громкий рёв реактивных двигателей. Самолёт поднимался ввысь, разгоняясь всё быстрее, пока не взлетел над бурлящей долиной.

Бросив взгляд в один из иллюминаторов, Моррис заметил двух летящих колоссов, которые висели в стороне в небесах, словно наблюдая за взлётом самолёта. Безмятежные, бесстрастные, на расправленных крыльях, они выплывали за пределы атомарной бури, которая уже начала ослабевать.

Моррис отвернулся со странным трепетом, смешанным с благоговейной признательностью. Под умелым управлением Маркли самолёт направлялся прямо к бесформенному атмосферному пятну, которое всё ещё заслоняло от них немалую часть красновато-коричневого неба.

Моррис снова оглянулся. Далекие и крошечные, летящие в высоте между уродливым солнцем и раскинувшимся под ними хаотическим расколотым миром, таинственные существа, которых он знал как Повелителей Случайности, несомые широкими крыльями, уверенно направлялись к своему отдалённому городу. Это был его последний взгляд на них, и дарованное ему мистическое знание теперь понемногу угасало в его разуме.

Телепатическое видение цитаделей, которые навязывали своё суровое архитектурное упорядочение окружавшей их безумной местности; сверхъестественная, тяжело завоёванная власть Повелителей, постоянно сражавшихся с необузданными элементами и предательскими, непокорными силами космического пандемониума – всё это постепенно сделалось немного нереальным, как страна грёз, которую покидает сновидец.

Слепое воздушное пятно уже окутало самолёт. Цепкая, всепроникающая серость, наполнила его глухой ватной атмосферой. Взгляд, звук, даже чувства и мысли терялись в ней, словно в каких-то чудовищных глубинах забвения.

Из размытого пятна, как из бесформенного, бледного смертного сна между двумя жизнями, самолёт и его экипаж выплывали в тёмную лазурь земной стратосферы. Зрение, сознание, чувства, память внезапным потоком возвратились к Моррису и Маркли. Под собой они вновь увидели пёстрый рельеф знакомых долин Невады, окружённых белыми горами с зубчатыми вершинами.

Мир без времени

Кристофер Чандон подошёл к окну своей лаборатории, чтобы в последний раз взглянуть на уединённый горный пейзаж, который он, скорее всего, никогда больше не увидит. С решимостью, но всё же не без сожаления, он рассматривал лежавшую внизу суровую ложбину, на дне которой серебряные нити бурливого ручейка пронизывали готические тени, отбрасываемые пихтами и канадскими елями. За оврагом виднелся слоистый гранитный склон и два ближних пика Сьерр, сланцевая лазурь которых местами уже была тронута первым осенним снегом. Кристофер бросил взгляд на перевал между горами, который лежал на линии выбранного им маршрута через пространственно-временной континуум.

Затем он повернулся к странному аппарату, работа над которым отняла у Чандона так много лет труда и экспериментов. На приподнятой платформе в центре комнаты стоял большой цилиндр, немного похожий на водолазный колокол. Его основание и нижние стенки были сделаны из металла, а верхняя половина полностью состояла из прочнейшего стекла. Между стенками цилиндра, под углом в сорок градусов, был подвешен гамак, в котором Чандон собирался надёжно закрепиться, обеспечивая себе достаточную защиту, чтобы, насколько это будет возможным, успешно выдержать неизвестную скорость намеченного им полёта. Глядя сквозь прозрачное стекло, он мог с комфортом наблюдать все визуальные феномены, которые откроются перед ним во время его путешествия.

Цилиндр был установлен прямо перед огромным диском диаметром в десять футов. Его серебристую поверхность усеивали сотни маленьких отверстий. Позади диска располагался ряд динамо-машин, предназначенных для выработки малопонятной энергии, которую за неимением лучшего варианта Чандон назвал отрицательной силой времени. Эту энергию он с невероятными трудами сумел, наконец, отделить от положительной энергии времени – четырёхмерной гравитации, которая вызывает и контролирует чередование событий. Отрицательная энергия, усиленная в тысячу раз динамо-машинами, отбросит на неизмеримое расстояние всё, что окажется на пути его корабля в настоящем времени и пространстве. Конечно, таким образом не получится путешествовать в прошлое или будущее, но зато так он сможет мгновенно спроецировать свой аппарат сквозь временной поток, охватывающий бесконечным, ровным течением весь известный космос.

К сожалению, Чандону не удалось построить мобильную машину, в которой он мог бы путешествовать как на ракетном корабле, что позволило бы вернуться к отправной точке. Ему предстояло смело и навсегда погрузиться в неизвестность. Однако он оснастил цилиндр кислородным аппаратом, электрическим освещением и обогревателем, а также месячным запасом еды и воды. Даже если его полёт закончится в пустом пространстве или в каком-то мире, условия которого не позволят человеку выжить, Чандон, по крайней мере, сможет продержаться достаточно долго, чтобы тщательно исследовать новую обстановку. У него, однако, была теория, что это путешествие не прекратится посреди чистого эфира. По его мнению, космические тела представляли собой ядра временного тяготения, так что ослабление движущей силы позволит цилиндру оказаться притянутым к одному из таких тел.

Опасности его предприятия были очевидны, но он счёл, что это лучше, чем безопасная, монотонная определённость земной жизни. Чандона всегда раздражало чувство ограниченности, в то время как его душа жаждала исключительно неисследованных просторов. Для него были невыносимы мысли о любых горизонтах, кроме тех, которые ещё никогда не были преодолены.

Со странным волнением в груди Кристофер отвернулся от горного пейзажа и принялся устраиваться в цилиндре. Он установил таймер, который в нужный момент автоматически запустит динамо-машины.

Лёжа в гамаке, опутанный кожаными ремнями, застёгнутыми вокруг его пояса, лодыжек и плеч, он стал отсчитывать последние минуты до запуска двигателя. В этот момент его впервые охватил ничем не сдерживаемый поток абсолютного ужаса от осознания всей опасности эксперимента. Чандон почти поддался соблазну снять с себя ременные крепления и выпрыгнуть из цилиндра, пока не стало слишком поздно. Он чувствовал себя в точности, как человек, которым вот-вот выстрелят из пушки.

Будучи подвешенным в странной тишине за звуконепроницаемыми стенами, Чандон смирился с неизвестностью, со множеством противоречивых предположений относительно того, что произойдёт с ним дальше. Он либо выживет, либо нет, проходя через неведомые измерения со скоростью, превышающей скорость света. Но если с ним ничего не случится, то он сможет за какое-то мгновение достичь самых дальних галактик.

Его страхи и догадки были прерваны чем-то, что пришло как внезапный сон или смерть. Казалось, всё окружающее растворилось и исчезло в яркой вспышке, а затем перед Чандоном предстала быстро меняющаяся, изломанная картина – вавилонская путаница впечатлений, невыразимо разнообразная в своём бесконечном умножении. Ему казалось, что он обладает тысячами глаз, которые мгновенно воспринимали, как вокруг него в единый миг протекает множество эпох, как проносятся мимо бесчисленные миры.

Казалось, что цилиндр перестал двигаться, и исчез. Но мимо Чандона продолжали проплывать все солнечные системы, миры и времена. Он ловил обрывки и фрагменты миллионов сцен: предметы, лица, формы, аспекты и цвета, о которых он вспоминал позже, как наркоман вылавливает из памяти бредовые искажённые видения, вызываемые некоторыми галлюциногенами.

Он видел гигантские вечнозелёные леса лишайников, континенты великанских трав на дальних планетах систем Геркулеса. Словно архитектурный маскарад, мимо Чандона проносились города высотой в милю, которые были украшены эфемерной пестротой роз, изумрудов и тирского пурпура, создаваемой касательными лучами тройного солнца. Он видел то, чему нет названия в сферах, неизвестных астрономам. Там перед ним раскрылся ужасный, не имеющий ограничений эволюционный ряд жизни за пределами звёзд, окруживший его панорамой бесконечного изобилия жизненных форм.

Казалось, границы разума Чандона расширились, чтобы суметь охватить весь этот космический поток; что его мысли, подобно паутине какого-то колоссального и божественного паукообразного создания, раскинулись от мира к миру, от галактики до галактики, над ужасающими пропастями бесконечного континуума.

Затем, с той же внезапностью, которая ознаменовала начало этого видения, оно столь же неожиданно прекратилось, сменившись какими-то совершенно другими образами.

Только после этого Чандон смог понять, что произошло, ощутив надмирный характер и законы новой среды, в которую он перенёсся. В то время (если только для этого можно использовать столь неподходящее слово) он был совершенно неспособен ни к чему, кроме как созерцать единственную доступную ему картину – странный мир, который открывался за прозрачными стенками цилиндра: мир, который мог быть грёзой какого-то геометра, помешавшегося на бесконечности.

Это было похоже на какой-то планетарный ледник, изъеденные формы которого отличались необъяснимой упорядоченной гротескностью, наполненные белым, неугасимым светом и подчиняющиеся законам других перспектив, не таких как в нашем собственном мире. Открывающиеся перед Чандоном дали были в буквальном смысле бесконечными. Горизонт не был виден, и всё же, казалось, что здесь ничто не уменьшалось в размерах, не теряло определённости, как бы далеко оно ни было. Чан-дону казалось, что этот мир дугообразно изогнулся вокруг самого себя, как внутренняя поверхность полого шара, и что бледные трещины и проходы продолжались дальше у него над головой после того, как они исчезли из поля зрения непосредственно перед ним.

Самым близким к нему объектом на этой сцене, была большая круглая секция из нешлифованных досок – та самая часть лабораторной стены, которая лежала на пути луча отрицательной энергии. Секция оставалась на том же расстоянии от цилиндра, как и до того, в лаборатории. Она неподвижно зависла в воздухе, как будто вмёрзла в слой невидимого льда.

На переднем плане за дощатой секцией толпились бесчисленные ряды объектов, которые напоминали одновременно и статуи, и кристаллические образования. Каждая из бледных как мрамор или алебастр форм представляла собой смешение простых кривых и симметричных углов, которые каким-то образом неявно содержали в себе почти бесконечное геометрическое совершенство. Они были гигантскими, с рудиментарным разделением на голову, конечности и тело, словно являлись человеческими существами. Позади них, на неопределённых расстояниях находились другие формы, которые могли быть нераспустившимися бутонами или замороженными цветками неведомых растительных новообразований.

Чандон совершенно не чувствовал хода времени, пока смотрел на картины, разворачивавшиеся за пределами цилиндра. Он не мог ничего вспомнить или вообразить. Он не осознавал своего тела, не чувствовал гамак, в котором лежал, лишь самым краешком глаза улавливая какие-то полузнакомые изображения.

Каким-то образом, в этом странном, замороженном состоянии восприятия он ощущал инертный динамизм окружавших его форм. Тихий гром, остановившиеся молнии, так и не брошенные застывшими в каталепсии богами; сложенные из атомов тепло и пламя, похожие на несветящие солнца. Непостижимые, они пребывали в состоянии размышлений перед Чандоном, как делали это на протяжении бесконечности, и продолжая оставаться таковыми, пока не исчезнут вместе с вечностью. В этом мире не было места никаким изменениям, никаким событиям: всё здесь должно было сохранять один и тот же облик, пребывать в одном и том же состоянии.

Как позже понял Чандон, его попытка изменить своё положение в потоке времени привела к непредвиденному результату. Он спроецировал себя за пределы времени в какой-то значительно более дальний космос, где сам эфир, возможно, не был способен взаимодействовать с силой времени, и потому явления временной последовательности здесь были невозможны.

Исключительная скорость полёта забросила Чандона на грань этой вечности. Чандону казалось, что его судьба – остаться здесь и подчиниться законам безвременья, подобно какому-нибудь исследователю Арктики, застрявшему в вечных льдах. Жизнь, в том виде какой мы её знаем, оказалась для него невозможна, но вместе с тем он не мог и умереть, поскольку смерть также была неразрывно связана с поступательным движением времени. Ему предстояло оставаться в том положении, в котором он сюда прибыл, навсегда задержав в груди тот вздох, который он совершил в момент своего столкновения с безвременьем. Он был зафиксирован в оцепенении чувств, в яркой нирване созерцания. Рассуждая логически, у него, казалось, не было никакого выхода из этого затруднительного положения.

Однако я должен теперь рассказать о самом странном событии из всех; событии, которое казалось необъяснимым, бросающим вызов неопровержимым законам вневременной сферы.

В замороженное поле зрения Чандона, двигаясь поперёк бесконечных рядов неизменных фигур, вторгся некий объект; предмет, который словно проплывал сквозь бесчисленные эоны, постепенно увеличиваясь среди окружающего пейзажа с медлительностью какого-то тысячелетнего кораллового рифа, растущего в кристальном море.

С первого взгляда на него было заметно, что этот объект совершенно чужд всему здешнему окружению. Он был явно родом не из этой замёрзшей Вечности, так же как цилиндр Чандона, и секция стены его дома. Он был чёрным и не блестел; его чернота была более глубокой, чем космос за пределами звёзд или металл, скрытый от света в ядре планеты. Этот объект выглядел так, словно он обладал сверхматериальной прочностью и вместе с тем казалось, он отклоняет кристаллический свет, чтобы оградить себя от здешнего, никогда не меняющегося, сверкания.

Он раскрылся, как острый и расширяющийся клин, движущийся сквозь несокрушимый эфир, создавая этим жестоким вторжением новый визуальный образ в парализованных глазах Чандона. Вопреки всем мыслимым законам здешнего окружения, объект заставил путешественника сформировать для себя некое представление о продолжительности и движении.

В целом, это был большой корабль в форме веретена. В сравнении с ним цилиндр Чандона смотрелся словно спасательная шлюпка рядом с океанским лайнером. Отрешённый от всего окружающего, он проплывал мимо – бесшовная масса нерушимой эбеновой черноты. Корабль утолщался в центре почти до шарообразного состояния и истончался до игольной остроты на обоих концах. Такая форма вероятно была рассчитана на возможность движения в некоей неподатливой среде.

Вещество, из которого был создан этот корабль, равно как и силы, приводящие его в движение, оставались непостижимыми для Чандона. Возможно, корабль перемещался при помощи какой-то неимоверно сконцентрированной силы времени, с которой Чандон играл столь невежественно и неумело.

Вторгшийся корабль, полностью неподвижный, висел теперь над рядами статуй неведомых сущностей, занимавших почти всё поле зрения Чандона. С бесконечной поступательностью, в днище корабля открылся огромный круглый люк, откуда выдвинулась краноподобная рука, состоявшая из такого же чёрного материала, что и корабль. Рука заканчивалась многочисленными свешивающимися вниз прутьями, которые выглядели гибкими, как пальцы.

Рука опустилась на голову одной из странных геометрических фигур, и бесчисленные стержни, изгибаясь и растягиваясь с бесконечно медленной текучестью, точно сеть из цепей, обернулись вокруг кристаллоидного тела. С геркулесовым усилием, фигура была поднята вверх, после чего она вместе с укорачивающейся рукой исчезла внутри корабля.

Рука вновь выдвинулась из люка, чтобы повторить странное, невозможное похищение, и утащить ещё одно из загадочных созданий с его насиженного места. И вновь опустилась рука, и третья сущность была поднята на корабль, словно с мраморного неба украли ещё одного мраморного бога.

Всё это происходило в глубокой тишине и с неизмеримой медлительностью движений, приглушённых эфиром, не создавая ничего, что ухо Чандона могло бы воспринять как звук.

После третьего исчезновения со своей странной добычей, рука вернулась, вытягиваясь по диагонали и на большую длину, чем раньше, до тех пор, пока чёрные пальцы не накрыли наблюдательное стекло Чандона и не сжали его цилиндр мёртвой хваткой.

Он едва ли ощущал какое-либо движение; но ему показалось, что ряды белых фигур, которые тянулись дальше несуществующего горизонта, не меняясь в перспективе, медленно уходят из его поля зрения, как будто мир начал опускаться куда-то вниз. Чандон увидел чёрный корпус огромного корабля, к которому его тянула укорачивающаяся рука, – и так продолжалось до тех пор, пока борт корабля не занял всё пространство перед его глазами. Затем цилиндр был поднят в чёрное как ночь отверстие. Казалось, даже свет был бессилен последовать за ним.

Чандон ничего не видел. Он не осознавал ничего, кроме сплошной темноты, окутывавшей цилиндр, даже когда его охватил белый, ахроматический свет безвременья. Он почувствовал вокруг себя длительную, жуткую вибрацию. Беззвучная пульсация, казалось, распространялась по кругу из какого-то энергетического центра; она проходила над ним и сквозь него, на протяжении целых эпох, словно исходила из какого-то титанического сердца, удары которого бросали вызов окружающей вневременной вечности.

Одновременно Чандон осознал, что его собственное сердце снова забилось, повторяя ритм неведомой пульсации, а его вдохи и выдохи происходят в соответствии с этими циклическими колебаниями. В его оцепеневшем мозге зародилась идея удивления – обычное начало естественной последовательности разумного мышления. Тело и ум Чандона вновь начали функционировать под влиянием энергии, которая была достаточно сильной, чтобы вторгнуться в вечную вселенную безвременья и вырвать путешественника из этого окаменевшего эфира.

Вибрация стала ускоряться, распространяясь вовне могучими волнами. Теперь она была различима на слух – как циклопические удары; и Чандон каким-то образом представил себе гигантский механизм, поворачивающийся и пульсирующий в тюрьме подземного мира. Казалось, корабль медленно, с непреодолимой силой пробивается вперёд через какой-то материальный барьер. Несомненно, он вырывался из этого измерения вечности, пробивая себе путь назад в пространство нормального времени.

Чернота сохранялась некоторое время, причём не в качестве обычного отсутствия света, а как самое настоящее положительное излучение. Но вот она исчезла, а на смену ей пришло красноватое освещение, открывая всё, что доселе таилось под завесой тьмы. В то же время громкая вибрация, словно исходившая от корабельного двигателя, стихла до приглушённой пульсации. Возможно, темнота была каким-то образом связана с полным действием странной силы, которая позволяла кораблю двигаться и функционировать в этой ультра-временной среде. С возвращением в мир нормального времени и уменьшением действия этой неведомой силы, темнота исчезла.

Способности мыслить, чувствовать, познавать и двигаться в соответствии с обычными временными аспектами, одновременно вернулись к Чандону, подобно прорвавшему плотину наводнению. Он смог сопоставить всё, что с ним произошло, и в какой-то мере сделать выводы о значимости его уникального опыта. С растущим благоговением и изумлением он изучал сцену, которая была видна с его позиции в гамаке.

Цилиндр путешественника покоился в огромном помещении, заполненном странными, кристаллоидными фигурами, вырисовывающимися совсем рядом с ним. Похоже, это был главный грузовой отсек корабля. Внутренняя часть помещения была изогнутой, словно сфера. Повсюду – и вокруг, и наверху, располагались гигантские, незнакомые Чандону механизмы. Неподалёку он увидел убранную внутрь руку крана. Казалось, что сила тяготения действовала по всей внутренней поверхности судна. Несколько причудливых существ прошли перед Чандоном, пока он осматривался. Затем они побежали вверх по стенам, взобравшись на потолок и зависнув там вверх ногами с беззаботностью мух.

В пределах видимости находилось около дюжины этих существ. Их невозможно было соотнести ни с одним представителем земных биологических видов. У каждого из устроившихся на потолке существ было почти шарообразное тело. Верхнее его полушарие расширялось примерно посередине между «полюсом» и «экватором», образуя пару конических голов без шей. Нижнее полушарие разделялось на множество конечностей и придатков, часть которых использовалась для ходьбы, а другие – исключительно для хватания.

Головы были безликими, но между ними висела блестящая, похожая на паутину, непрерывно дрожащая мембрана. Некоторые из нижних придатков, шевелившиеся точно любознательные щупальца, были снабжены органами, которые могли служить глазами, ушами, ноздрями и ртами.

Существа сияли серебристым светом и казались почти прозрачными. В центре их остроконечных голов периодически вспыхивали и гасли яркие, малиновые пятна, подобные пылающим углям, а сферические тела затмевались и осветлялись, словно под их поверхностью пульсировали и перемещались ребристые затемнённые участки. Чандон чувствовал, что они были сформированы из некоей субстанции, не имеющей отношения к протоплазме, возможно – из минерала, организовавшего себя в живые клетки. Их движения были очень быстрыми и ловкими, отличаясь нечеловеческой уравновешенностью. Казалось, в одно и то же время они могли выполнять множество самых разных действий.

Землянин вновь застыл в удивлении, поражённый открывшимися перед ним чудесами. Он стремился постичь эту тайну, теряясь в бесплодных, фантастических догадках. Кем были эти создания? Какую цель преследовали они, проникнув в измерение вневременной вечности? Зачем они взяли с собой некоторых обитателей этого места? Куда направлялся корабль? Возвращался ли он куда-то в нормальное время и пространство, в планетарный мир, откуда Чандон отправился в это странное путешествие?

Чандон не был ни в чём уверен, однако он понял, что попал в руки сверхучёных существ, явно имевших солидный опыт пространственно-временной навигации. Им удалось построить такой корабль, о котором он сам мог только мечтать. Возможно, они уже успели исследовать и измерить все неведомые бездны обычного космоса и теперь целенаправленно планировали вторжение в замёрзший мир за его пределами.

Если бы они не пришли вытащить его, он бы никогда не спасся от гибели в безвременьи, куда его забросили собственные неуклюжие попытки пересечь поток мирской жизни.

Размышляя над этим, он повернулся к громадным фигурам, которые оказались его спутниками. Чандон едва мог различить их в красном свечении: их бледные плоскости и углы, казалось, претерпели неуловимую реорганизацию; и свет кровавыми отблесками дрожал на них, словно передавая странное тепло и предлагая пробудиться к жизни. Более чем когда-либо они создавали впечатление скрытой силы, замороженного динамизма.

Затем, внезапно, Чандон безошибочно увидел движение одной из сущностей, похожей на статую, и понял, что она начала изменяться! Холодное, мраморное вещество, казалось, текло, точно ртуть. Рудиментарная голова приняла суровую, многоликую форму, такую, которая могла бы принадлежать полубогу какого-то чужого мира. Конечности удлинились, выдвинулись новые члены неопределённого назначения. Простые кривые и углы умножались с таинственной сложностью. На лице появился глаз в форме алмаза, сияющий синим огнем. Вслед за ним быстро проявились и другие глаза. Выглядело всё это так, будто в течение нескольких мгновений неведомое существо прошло полный цикл какой-то надолго приостановленной эволюции.

Чандон увидел, что и другие фигуры демонстрируют необычные изменения, хотя в каждом случае последующее развитие было полностью индивидуальным. Геометрические грани начали раздуваться, как раскрывающиеся бутоны цветов, разливаясь в линии небесной красоты и величия. Северная бледность наполнилась неземной многоцветностью с опаловыми тонами, которые быстро двигались и дрожали в вечно живых узорах, бегущих арабесках, радужных иероглифах.

Наблюдающий за ними Чандон почувствовал, как в этих замечательных существах вспыхивает неизмеримая мятежная стремительность, оживает надзвёздный интеллект. Трепет ужаса пронзил его сверхъестественным электрическим разрядом. Процесс, который он только что видел, был слишком непредсказуемым, слишком потрясающим. Кто или что могло бы сдержать и контролировать ничем не ограниченные действия этих Обитателей Вечности, пробудившихся от сна? Разумеется, он находился в присутствии существ, похожих на богов, демонов или мифических джиннов. То, что он наблюдал, напоминало распечатывание кувшинов Соломона, выброшенных морем на берег.

Чандон увидел, что хозяева корабля тоже заметили чудесные преобразования пленников. Эти существа, толпившиеся по всему сфероидному помещению, начали собираться вокруг сущностей из безвременья. Механические, порывистые движения членов экипажа, поднятие и вытягивание некоторых их членов, которые заканчивались зрительными органами, демонстрировали нечеловеческое возбуждение и любопытство. Казалось, что они изучают преображённые формы с видом учёных-биологов, готовых к такому событию и полностью удовлетворённых его завершением.

Похоже, что Вневременные испытывали не меньшее любопытство в отношении своих похитителей. Их пылающие глаза столь же внимательно смотрели на перископические щупальца, а некоторые странные, роговидные придатки их величественных корон начали пытливо трепетать, будто воспринимая неизвестные чувственные впечатления. Затем, внезапно, каждая из трёх поднятых на борт фигур выдвинула по единственной бессуставной руке, испуская в воздух семь длинных веерообразных лучей пурпурного света вместо пальцев.

Эти лучи, несомненно, были способны воспринимать и передавать тактильные ощущения. Медленно и целенаправленно, словно ощупывающие всё вокруг себя пальцы, они вытянулись, и каждый из этих вееров волнообразно изогнулся, соприкоснувшись со стенами, после чего заиграл ритмичным светом на телах двуглавых существ, которые находились поблизости от него.

Серебристые существа отступили назад, словно в тревоге или дискомфорте, стремясь ускользнуть от шарящих лучей. Пурпурные пальцы тем временем удлинялись, окружая беззащитных членов экипажа, пробегая по их телам расширяющимися круговыми движениями, словно изучая их анатомию. Несколько серебристых существ оказались полностью окружены мягкими кольцами и лентами света, от двойных голов до дискообразных подушечек, которые служили им в качестве ног.

Другие члены экипажа, находящиеся вне досягаемости любознательных лучей, отошли на более безопасное расстояние. Один поднял часть своих членов в быстром, решительном жесте. Насколько Чандон мог видеть, существо не коснулось ни одного из внутренних корабельных устройств. Однако, словно в соответствии с его жестом, огромный круглый зеркальный механизм вверху начал вращаться в своей раме на массивных опорных стержнях.

Механизм выглядел так, словно был сделан из какого-то бледного, прозрачного вещества, не являвшегося ни стеклом, ни металлом. Прекратив своё вращение, как будто желаемый фокус был установлен, могучая линза испустила бесцветный луч, который каким-то образом напомнил Чандону о холодном, застывшем сиянии мира безвременья. Этот луч, павший на обитателей безвременья, явно обладал подавляющим эффектом. Пальцеобразные лучи тут же прекратили свои поиски и угасли в бессуставных руках, которые в свою очередь были втянуты обратно. Глаза закрывались, точно спрятанные драгоценности, опаловые узоры становились холодными и тусклыми, и странные полубожественные существа, казалось, теряли свой сложный облик, возвращая себе прежней покой, словно приостановившие рост кристаллы. Однако, так или иначе, они всё еще были живы, сохраняя зародившееся начало своего сверхъестественного цветения.

В благоговении и изумлении перед этой чудесной картиной, Чандон автоматически освободился от кожаных ремней, поднялся с гамака и встал, прижавшись лицом к стенке цилиндра. Изменение его позы не осталось незамеченным экипажем корабля. Все щупальца тут же поднялись вверх и на мгновение указали на него, после того как Вневременные были успокоены.

Затем, в ответ на ещё один загадочный жест одного из существ, гигантская линза немного повернулась, и ледяной луч начал смещаться и расширяться, пока не заиграл на цилиндре, при этом всё еще удерживая в своём бесцветном кругу ранее ожившие фигуры.

У землянина было ощущение, что он оказался в неподвижном потоке чего-то невыразимо плотного и вязкого. Его тело, казалось, застыло, мысли ползли с болезненной медлительностью через какую-то препятствующую среду, которая пронизывала весь его мозг. Это не было полной остановкой всех жизненных процессов в результате его столкновения с вечностью безвременья. Скорее, это было торможением таких процессов; подчинение какому-то немыслимо замедленному ритму поступательного движения времени. Между ударами сердца Чандона казалось проходили целые годы. На то, чтобы согнуть мизинец, ему понадобилось бы пять лет. В течение утомительно долгого времени мозг Чандона пытался сформировать одну-единственную мысль. Он подозревал, что похитители были встревожены изменением положения его тела, сочтя это какой-то пугающей демонстрацией силы, как ранее это сделал оживший Вневременный.

Затем, в течение последующих десятилетий, он обдумывал новую мысль. Наверняка эти инопланетные путешественники сквозь время приняли его самого за одно из богоподобных существ. Ведь в самом деле, пришельцы нашли его в лишённой времени вечности, среди неисчислимых рядов стоявших там фигур. Откуда они могли знать, что Чандон, как и они сами, пришел из мира с нормальным течением времени?

В состоянии искажённого ощущения протяжённости, землянин не мог сформировать достаточно верного представления о продолжительности путешествия в пространственно-временном континууме. Для него это была всего лишь другая вечность, перемежающаяся длинными многолетними интервалами гудящей вибрации корабельных механизмов. Для замедленного зрительного восприятия Чандона всё выглядело так, словно экипаж корабля двигался с невероятной медлительностью, незаметно переходя из одного положения в другое. Вместе со своими странными спутниками он был отделён от мира холодным лучом в тюрьме замедленного времени, пока корабль погружался в непостижимые измерения извечной космической бесконечности.

Наконец, путешествие закончилось. Чандон почувствовал постепенное зарождение всепроникающего света, который затопил красноватое освещение корабля яростной белизной. Пройдя бесконечные степени изменений, стены стали совершенно прозрачными, как и все машины на борту судна, и Чандон понял, что свет приходит из внешнего мира. Грандиозные картины, многообразные и замысловатые, с неторопливой медлительностью начали заполнять поле его зрения, соединяясь в ослепительном великолепии. Затем, несомненно, чтобы извлечь охраняемых пленников из трюма, замедляющий луч был выключен, и к Чандону вернулись его нормальные способности мышления и движения.

Он созерцал потрясающую картину сквозь стену, которая стала прозрачной. Скорее всего, это стало возможным благодаря отключению энергетической установки. Кристофер увидел, что корабль покоится теперь на площадке в форме огранённого бриллианта, окружённой громоздящимися друг на друга строениями, непоколебимая массивность которых подавляла все его чувства.

Вдалеке, в огненном оранжевом небе, он увидел неясные очертания пузатых титанических колонн с платформами капителей и скопления странных крестообразных башен. С удивлением он рассматривал их необычайные купола, похожие на перевёрнутые пирамиды. Он созерцал спиральные, остроконечные башни, которые, казалось, служили опорами для невероятно массивных террас, наклонные стены гигантских строений, подобные изрезанным горным склонам, на которых формировались невообразимые кучевые облака. Все строения были сделаны из какого-то блестящего, чёрного как ночь камня, подобного мрамору, добытому в ультракосмическом Эребусе. Их тяжёлые, мрачные, зловещие громады вырастали между Чандоном и пламенем скрытого от глаз солнца, которое было несравненно более ярким, чем земное.

Ослеплённый бликами, испытывая головокружение от этих высоких громад, и чувствуя странную тяжесть во всём теле, несомненно, из-за возросшей гравитации, землянин обратил своё внимание на то, что находилось непосредственно перед ним. Площадка, похожая на огранённый бриллиант, на которую смотрел Чандон, была заполнена существами, того же вида, что и экипаж пространственно-временного корабля. Словно гигантские, серебристые, шарообразные насекомые, они быстро двигались во все стороны по тёмной мостовой. Вокруг корабля располагалось кольцо колоссальных зеркал такого же типа, как те, которые испускали замедляющий луч. Собравшиеся жители города остановились на небольшом расстоянии, оставив свободное пространство между лучевыми машинами и кораблём – видимо для того, чтобы позволить выйти экипажу и пленникам.

Словно повинуясь действию какого-то скрытого механизма, в бесшовной стене открылся огромный круглый люк. Сложенный кран начал удлиняться, накрыв одну из фигур безвременья своими щупальцами. Затем таинственная сущность, всё ещё спокойная и не оказывающая сопротивления, была выгружена через отверстие и оставлена на мостовой снаружи.

Рука вернулась и повторила эту процедуру со второй фигурой, которая тем временем, похоже, осознала, что замедляющий луч отключился, и оказалась менее покорной, чем первая. Она попробовала оказать неуверенное, осторожное сопротивление и стала набухать, когда её охватили щупальца крана. Фигура выпустила конечности-псевдоподии и пальцеобразные лучи, которые принялись мягко пощипывать стягивающуюся вокруг неё сеть щупалец. Но несмотря на это, через несколько секунд вторая сущность присоединилась к своей спутнице снаружи корабля.

В то же время третья фигура продемонстрировала потрясающее изменение. Чандон чувствовал, что он присутствует в момент явления какого-то скрытого, веками жившего в уединении бога, который раскрывал свой истинный облик, растапливая материальный кокон, в котором пребывал до сего времени. Происходящая с ним трансформация, выглядела так, словно какой-то застывший сталагмит готовился распуститься в тысячеликое огненное облако. В одно апокалиптическое мгновение эта сущность расширилась, устремляясь ввысь, изменяя всю свою организацию, выращивая и развивая органы и иные части, которые могли соответствовать невообразимо высокой стадии эволюции, ушедшей за грань материального. Эоны звёздной и планетарной жизни, медленная алхимия атомов сократились до этого единственного мига.

Чандон не мог сформировать чёткого представления о происходящем. Наблюдаемая им метаморфоза выходила далеко за пределы того, что можно было объяснить в рамках человеческого восприятия. Он увидел нечто, что росло перед ним ввысь, заполняя корпус корабля до самого потолка, и с ужасной силой давило на изогнутую прозрачную поверхность. Затем, под действием этой неистовой силы, корабль раскололся на тысячи летящих, сверкающих, стеклянных фрагментов, разлетавшихся во все стороны и падавших наземь с высоким, мучительно пронзительным звоном.

Ещё до того, как последние обломки корабля упали наземь, цилиндр времени был пойман и поднят наверх, словно чья-то могучая рука спасала его от разрушения. Чандон так до конца и не понял: был ли его цилиндр поднят при помощи магнитных сил, или же нависший над ним гигант схватил его одной из своих нечеловеческих рук. Всё, что он мог вспомнить впоследствии – это свет и парение в воздухе, когда он испытал внезапное и полное освобождение от уз мощной гравитации этой неизвестной планеты.

Чандону показалось, что он невероятно быстро взлетел на высоту, которую трудно было оценить, из-за отсутствия привычных масштабов, а затем цилиндр опустился на облакоподобное плечо Вневременного, и прочно утвердился там, словно оказавшись в каком-то далёком, совершенно отдельном мире, обособленном от известного космоса.

То, что чувствовал сейчас Чандон, было за пределами благоговения, удивления или недоумения. Словно пребывая в каком-то видении, наполненном разрушительными катаклизмами, он смирился со стремительно разворачивающимися перед ним чудесами. Со своего наблюдательного пункта в небесах, Чандон увидел над собой голову бога, который разрушил инопланетный корабль времени и восстал над его обломками, как освобождённый мятежный джинн. Голова этого джинна была подобна кучевому облаку над вершиной горы, а его грозные глаза сияли, точно солнца.

Далеко внизу Чандон заметил чёрный бриллиант площади, заполненной серебристыми существами. Затем, с мостовой, словно столбы дыма от чудовищного взрыва, в небеса устремились растущие, изменяющиеся точно мягкий воск, сущности других Вневременных. Буйные, ужасные, подобные ураганам, они встали рядом с первым богом, чтобы завершить эту восставшую троицу. И всё же, сколь бы ни были они огромными и высокими, окружающие пилоны были выше их. Остроконечные башни, поддерживавшие террасы, перевёрнутые пирамиды, крестообразные башни всё еще хмуро смотрели на них из светящегося, яркого, как пылающие угли, воздуха, словно тёмные, колоссальные стражи трансгалактического ада.

На Чандона навалились тысячи впечатлений. Он ощущал божественные и безграничные энергии, которые пробуждались от вечного сна и расцветали с невероятно динамичной, живой силой. И в то же самое время он чувствовал концентрацию враждебных раздражающих излучений, с помощью которых злобные силы нового мира старались покорить и сдержать явленных богов. Даже сам свет выглядел враждебным, подавляющим в своём огненном биении, а чёрные тени, словно тусклые всесокрушающие булавы в руках угрюмых, жестоких безмолвных древних гигантов-анакимов, тысячами обрушивались вниз, на лежащие внизу купола и перистили. Вращающиеся линзы стоящих на мостовой машин блестели точно глаза северных циклопов, направляя свои замораживающие лучи вверх, на облачных гигантов. Небо периодически освещалось огненно-белым сверканием, словно отблесками пламени из миллионов далёких сталеплавильных печей. Чандон слышал угрюмый, низкий басовитый лязг, подобный отражённому звону колоколов, громкие барабанные ноты разбивающихся миров, обрушивавшиеся на него со всех сторон в пульсирующем воздухе.

Окружающие его громады зданий, казалось, потемнели, будто напитавшись неизмеримым злом и абсолютной чернотой, и теперь излучали их вовне, притупляя и оглушая все чувства. Но помимо этого, за пределами всякого физического восприятия, Чандон почувствовал какой-то дьявольский магнетизм, вздымавшийся вокруг него непрекращающимися волнами, восстававший вокруг границ его воли, стараясь овладеть его разумом, искажая и формируя его собственные мысли в образы чудовищного рабства.

Бессловесный, затерявшийся в толпе образов ужасающей странности, он улавливал обрывки нечеловеческих проклятий, исполненных межзвёздной ненависти. Сами камни массивных зданий соединялись с разумом здешних экзотических обитателей, чтобы возобновить контроль над Чандоном и тремя Вневременными Богами!

Загадочным образом землянин всё понял. Он должен был не только подчиниться серебристым существам, но и выполнять все их указания. Он и его спутники были доставлены сюда из вневременной вечности с определённой целью – помочь своим захватчикам в какой-то грандиозной войне с соперничающим народом, обитающим в этом же мире. Подобно тому, как человечество применяет в боях взрывчатые вещества титанической силы, серебряные существа намеревались использовать мощь освобождённых из безвременья Вневременных Богов против равных им по силе противников! Им был известен путь через тайные измерения из времени в безвременность. С почти демонической дерзостью серебряные существа спланировали и осуществили сверхъестественное похищение; и они решили, что Чандон был одной из этих вневременных сущностей, скрывавших в себе неизмеримую мощь и богоподобную силу.

Волны злобных увещаний поднимались всё выше. Чандон чувствовал, что он тонет, засасываемый этим ужасом. С невообразимой ясностью в его уме вырастал облик врага, которого его призывали атаковать. Он видел ослепительные перспективы отдалённых неземных областей, могучие скопления нечеловеческих городов, лежащих под раскалённым солнцем, которое было больше невообразимо огромного Антареса. На мгновение Чандон почувствовал, как он ненавидит эти земли и города, с холодной, невообразимой злобностью иномировой психики.

Затем, когда гигант, на плече которого он сидел, вырос ещё больше, Чандон понял, что море чёрной злобы больше не терзает его. Он был свободен от оков гипнотизма, и более не воспринимал чужеродных эмоций и картин, которые вторгались в его разум. Чудесная лёгкость и величественная безопасность окутали его; он был центром сферы стойкой, жизнерадостной непокорной силы. Ничто постороннее не могло проникнуть в границы этой сферы.

Сидя словно на горном троне, он увидел, что триада демиургов, презрительно и высокомерно не обращая внимания на копошащихся внизу пигмеев, возобновила свой магический рост, достигнув и превысив уровень самых высоких зданий. Миг спустя Чандон уже смотрел с высоты на вавилонские ярусы угрюмых каменных строений, переполненных серебряными существами. Теперь он мог видеть окраины гигантского мегаполиса, а за их пределами – уходящие вдаль горизонты безымянной планеты.

Казалось, он понимал мысли Вневременных, когда они смотрели на этот мир, нечестивые обитатели которого вознамерились подчинить себе их беспредельную сущность. Чандон понял, что боги видели и постигали всё это с первого взгляда. Он почувствовал, как они останавливаются на мгновение в сиюминутном любопытстве, ощутив их быстрый, неумолимый гнев, за которым последовало необратимое окончательное решение.

Затем, очень осторожно и демонстративно, будто проверяя свои неиспытанные силы, три сущности начали разрушать город. Из головы белого божественного носильщика Чандона изошёл круг рубинового пламени, который отсоединился, расширился и закрутился громадным колесом, когда Вневременной решительно наклонился над одним из самых высоких зданий. Под этой горящей короной противоестественные купола и перевёрнутые пирамиды начали дрожать и увеличиваться в размерах, подобно тёмным облакам. Строения потеряли свои твёрдые очертания и посветлели, покрывшись узорами осыпающегося песка. Они содрогались, поднимаясь ввысь в ритмичных кругах мрачной, смертельной радуги, бледнея и исчезая в невыносимом сиянии.

От Вневременных исходили видимые и невидимые разрушительные силы – сначала медленно, а затем с ураганным ускорением, будто их гнев усиливался, или их всё больше поглощала ужасная фантасмагорическая игра.

Из их божественных тел, как из высоких скал, вырывались живые реки и бушующие водопады энергии; вылетали стрелы, сферы, эллипсоидные кольца белого или разноцветного огня, которые падали на обречённый город, как дождь опустошительных метеоров. Скопления домов растворялись в расплавленном шлаке, колонны и нагромождения свайных террас под воздействием огненной бури превращались в несомненно зловонные испарения. Город превратился в быстрые потоки лавы; он дрожал в спиралях призрачной пыли, вздымавшихся в зловещем сиянии чёрного пламени.

Над его руинами двигались Вневременные, без малейших задержек расчищая себе путь. Позади них, на чёрных очищенных участках, которые они успели вытоптать, начали появляться очаги распада. Сама почва и камни растворялись в постоянно вращающихся, расширяющихся вихрях, которые пожирали поверхность планеты, пронизывая её до самого ядра. Вневременные становились всё более громадными, словно добавляя в субстанцию своих собственных тел молекулы и атомы, из которых состояло всё то, что они разрушили.

Чандон смотрел на это из своего фантастического орлиного гнезда, пребывая в божественной отдалённости и отрешённости. Находясь в движущейся зоне нерушимого мира и покоя, он узрел огненный дождь, который поглотил ультрагалактический Содом увидел пояса опустошения, которые быстро расширялись во все стороны. С постоянно увеличивающейся высоты он смотрел на безбрежные горизонты, которые в ужасе убегали прочь от гигантов из безвременья.

Всё быстрее и быстрее играли вокруг смертоносные сферы и лучи. Они плодились в воздухе, порождая бесчисленное множество столь же опасных подобий себя. Они рассеивались повсюду, как зубы мифического дракона, и двигались по меридианам огромной планеты к её полюсам. Сокрушённый город вскоре остался позади, и гиганты маршировали по чудовищным морям и пустыням, по широким равнинам и высоким горным хребтам, к сияющим вдалеке другим городам, похожим на разбросанные цветные камешки.

Перед ними неслись высокие приливы атомного огня, заливая пламенем огромные горные массивы. Мстительные, летающие сферы мгновенно превращали моря в пар, а пустыни – в расплавленные, бурные океаны магмы. Дуги, круги и четырёхугольники аннигиляции постоянно росли в размерах и опускались вниз, погружаясь в кору планеты.

Огненный-яркий полдень укутала хаотическая мутная мгла. Как кровавый циклоп или красный Лаокоон, сражающийся со змеевидными кольцами облаков и теней, могучее солнце, казалось, болталось в середине неба, головокружительно носясь туда-сюда, когда мир пошатнулся под адской поступью макрокосмических титанов. Земли внизу были покрыты зловонными испарениями, завеса которых изредка раскрывалась, чтобы явить взору вспучивающиеся и плавящиеся континенты.

Теперь уже сами элементы обречённого мира добавляли свою высвобождающуюся мощь к этому грандиозному хаосу. Тучи, выглядевшие чёрными Гималаями с молниями во всю длину неба, следовали за разрушителями. Поверхность планеты рассыпалась, высвобождая огонь в жерлах вулканов, возносящих к небесам чудовищные фонтаны пламени. Моря отступали от берегов, обнажая мрачные вершины подводных гор и древние затопленные руины. Вода ревела в глубоких пещерах, просачиваясь сквозь океанское ложе, потрескавшееся от землетрясений, и наполняла кипящие котлы подземных пустот, образовавшихся в результате разрушений.

Воздух сошел с ума от грома, словно сам Тифон вырвался из темницы подземного мира. В нём слышался рёв чудовищных закручивающихся языков пламени в красных ямах разрушающегося ада; стоны и жалобные рыдания джиннов, попавшихся в ловушку среди гор, рушащихся в какую-то неизмеримую бездну; завывания безумных демонов, освободившихся из первобытных гробниц.

Возносясь всё выше и выше над этим сумасшествием, Чандон наконец смог бросить взгляд вниз, со спокойной высоты эфира на кипящий и расколотый шар. Он видел теперь и огромное солнце, которое казалось одного размера с планетой. Стоны катастрофы и безумный гром, казалось, затихли. Уничтоженные, расплескавшиеся моря выглядели теперь не более чем капельками на ступнях Вневременных Богов. Яростные, всепожирающие водовороты казались эфемерными клубами пыли, потревоженной случайным шагом прохожего.

Затем, под Чандоном исчезла даже туманность, оставшаяся после разрушения планеты. Существо, на плече которого он всё ещё держался, словно атом на каком-то планетарном парапете, шагало через космическую пустоту; а с презрением отторгнутый им разрушенный мир со всеми исчезнувшими загадками чуждой жизни и цивилизации был отброшен в бездну за исчезающим вдали солнцем, вокруг которого он вращался.

Землянин уже с трудом воспринимал немыслимые размеры, до которых увеличились Вневременные. Он созерцал их мерцающие очертания, расплывчатые массы их форм со звёздами позади них, видимыми словно сквозь светящуюся кометную вуаль. Сидя на существе-туманности, огромном, как орбита звёздной системы, и мчавшемся быстрее скорости света, он проносился сквозь безымянные галактики, через никогда и никем не описанные измерения пространства и времени. Чандон ощущал неисчислимые завихрения эфира, видел лабиринты и водовороты звёзд, которые формировались и исчезали, сменяясь бегущими узорами других звёздных лабиринтов. В величественной безопасности, в сфере, похожей на грёзы, Чандон совершенно не представлял, куда и зачем он несётся с такой невообразимой лёгкостью; и, словно человек, которому снится какой-то потрясающий сон, он даже не пытался задавать себе подобные вопросы.

После бесконечностей умирающего света, кружащейся и рушащейся пустоты, после пересечения многих небес и бесчисленных звёздных систем, путешественник ощутил внезапную остановку. На мгновение, всё ещё пребывая в застывшей бездне, Чандон увидел крошечное солнце в окружении девяти планет и отстранённо подумал, не является ли эта звезда каким-то знакомым ему астрономическим телом?

Затем ему показалось, что он с невыразимой лёгкостью и скоростью падает на одну из находящихся поблизости планет. Размытая и расширяющаяся масса её морей и континентов поднялась навстречу путешественнику. Казалось, он, словно метеор, опускался в область суровых гор с заострёнными снежными вершинами, возвышавшимися над мрачными шпилями сосен.

И там, словно сданный на хранение какой-то всемогущей рукой, цилиндр путешественника замер на месте. Чандон выглянул наружу с жутким изумлением пробудившегося сновидца, чтобы увидеть вокруг себя стены своей собственной лаборатории в Сьеррах! Всеведущие Вневременные Боги по какой-то добродушной прихоти вернули его в родное место во времени и пространстве, а затем продолжили своё путешествие, возможно, с целью завоевания других вселенных, а может быть, в поисках своего родного вечного белого мира, чтобы вновь свернуться в коконы в бледной Нирване неизменного созерцания.

Бог астероида

Завоевание человечеством межпланетных бездн сопровождалось множеством трагедий. Ракета за ракетой, подобно отважным мотылькам, исчезали в бесконечности – и не возвращались. Неизбежным было и то, что пропавшие исследователи по большей части не оставили никаких записей о своей судьбе. Их космические корабли вспыхивали небывалыми метеорами в атмосферах дальних планет, падая бесформенными металлическими огарками в неизведанных землях. Многие корабли превратились в мёртвые, замороженные спутники других миров или лун. Некоторые из тех кораблей, которым не довелось вернуться, возможно сумели где-то совершить посадку, но их экипажи чаще всего погибали на месте, или смогли протянуть совсем недолго в непостижимо враждебных условиях космического пространства, не предназначенного для людей.

В последующие годы благодаря развитию исследовательской техники были обнаружены несколько таких давно потерянных кораблей, следующих по одинокой орбите, без экипажа на борту, а обломки других были найдены на дальних планетах. Иногда, но не часто, можно было реконструировать подробности одинокой, отдалённой катастрофы. Временами в оплавленных и искорёженных корпусах находили неповреждённые журналы или аудиозаписи. Так, например, известен случай с «Селенитом», ракетным кораблём, экипаж которого первым осмелился отправиться в пояс астероидов.

К тому времени, когда пропал «Селенит», пятьдесят лет назад, в 1980-м году на Марс были отправлены десятки кораблей, а на плато Большой Сирт основана ракетная база с небольшой постоянной колонией землян. Все они были серьёзными учёными, отличавшимися необычайно твёрдым характером и физической выносливостью.

Воздействие марсианского климата и полное отчуждение от привычных условий, как и следовало ожидать, оказались для людей чрезвычайно тяжёлыми и даже катастрофическими. Здесь происходила непрекращающаяся борьба со смертельными и заразными бактериями, неизвестными науке, беспрерывное сражение с опасными излучениями почвы, воздуха и солнца. Играла свою роль и пониженная гравитация, приводящая к необычным и глубоким нарушениям обмена веществ.

Хуже всего были нервные и психологические проблемы и явления. Странная, иррациональная враждебность, мании и фобии, доселе неизвестные психиатрам, начали развиваться среди персонала ракетной базы.

Ожесточённые ссоры вспыхивали между людьми, которые до этого были вежливы и умели держать себя в руках. Партия, насчитывавшая всего пятнадцать человек, вскоре разделилась на несколько враждующих групп, и этот болезненный антагонизм порой приводил к настоящим боевым действиям и даже кровопролитию.

В одной из таких групп было три человека: Роджер Кольт, Фил Гершом и Эдмонд Беверли. Эти трое, сумевшие объединиться совершенно непонятным образом, оказались нетерпимы и недружелюбны по отношению ко всем остальным. Казалось, что они словно приблизились к границе безумия, оказавшись во власти истинных галлюцинаций. Как бы там ни было, им пришла в голову идея, что Марс с его пятнадцатью землянами был слишком перенаселён. Выражая эту идею самым оскорбительным и воинственным образом, они также начали намекать о своем намерении отправиться ещё дальше в космос.

Их намёки не воспринимались другими людьми всерьёз, поскольку экипажа из трёх человек было недостаточно для надлежащего комплектования даже самого лёгкого ракетного корабля из тех, что использовались в то время. Кольт, Гершом и Беверли без всяких затруднений угнали с базы «Селенит», – меньший из двух кораблей, располагавшихся тогда на Большом Сирте. Однажды ночью их товарищей-колонистов разбудил пушечный грохот реактивных двигателей. Выскочив из своих бараков, собранных из листового железа, люди только и успели увидеть пламенный след корабля, удаляющегося в сторону Юпитера.

Никто не пытался преследовать, Гершома со сторонниками, но этот инцидент помог оставшимся двенадцати колонистам прийти в себя и усмирить свою противоестественную враждебность. Судя по некоторым репликам недовольных заговорщиков, они собирались направиться на Ганимед или на Европу. Считалось, что оба этих спутника обладают атмосферой, пригодной для дыхания человека.

Однако представлялось весьма сомнительным, что они сумеют пройти через опасный пояс астероидов. Среди этих бесчисленных, разбросанных в пространстве камней трудно было провести корабль, а «Селенит» к тому же не имел на борту достаточного количества топлива и провизии для столь продолжительного путешествия. Гершом, Кольт и Беверли в своём безумном и поспешном бегстве с Марса забыли рассчитать фактические потребности предполагаемого рейса, полностью упустив из виду все грозящие им опасности.

После того как «Селенит» в пламенной вспышке исчез в марсианском небе, корабль больше никто не видел, и его дальнейшая судьба оставалась загадкой на протяжении тридцати лет. Впоследствии его измятый разбитый корпус был обнаружен экспедицией Холдейна на крошечной, далёкой Фокее, в процессе исследования астероидов.

К моменту прибытия экспедиции Фокея находилась в афелии. Как и на других планетоидах, здесь была обнаружена разрежённая атмосфера, слишком скудная для человеческого дыхания. Оба полушария астероида были покрыты тонким слоем снега. Посреди этих снегов и был замечен «Селенит», когда корабль исследователей кружил вокруг этого маленького мира.

Их весьма заинтересовала узнаваемая форма частично обнажённого холма, который заметно отличался от окружающих его скал. Холдейн скомандовал идти на посадку, и несколько человек в скафандрах занялись изучением места крушения. Вскоре они опознали в этом корабле давно пропавший без вести «Селенит».

Вглядываясь внутрь сквозь один из толстых, неразрушимых, неокристаллических иллюминаторов, они повстречались с безглазым взором человеческого скелета, который опирался на наклонную, нависающую над ним стену. Казалось, что скелет приветствовал их сардонической усмешкой. Корпус корабля частично зарывшийся в каменистую почву, был смят и слегка оплавлен, но даже это падение не смогло его сокрушить. Крышка люка была настолько основательно помята и сплавлена с корпусом, что войти внутрь без использования плазменного резака представлялось невозможным.

Чудовищные, иссохшие, крошащиеся от прикосновений споровые растения, похожие на виноградные лозы, цеплялись за корпус и соседние скалы. В светлом снегу под охраняемым скелетом иллюминатором лежало несколько сегментированных тел, которые оказались какой-то высокоразвитой формой насекомых, похожих на гигантских палочников.

Судя по позам этих насекомых и расположению их гладких, трубчатых конечностей, более длинных чем у людей, создавалось впечатление, что они были прямоходящими. Они были невообразимо гротескными, а структура их тел, развивавшихся в среде, где почти отсутствовала сила тяжести, была фантастически пористой и хрупкой. Множество других тел аналогичного типа впоследствии были найдены на других участках планетоида; но больше никаких живых существ экспедиция не обнаружила. Очевидно, вся жизнь Фокеи погибла в трансарктической зиме афелия.

Когда людям удалось проникнуть внутрь «Селенита», они нашли на полу нечто вроде журнала или блокнота. Прочитав его, они выяснили, что скелет – это всё, что осталось от Эдмонда Беверли. В корабле не было никаких следов двух его спутников; но при изучении журнала нашлись записи об их судьбе, а также о последующих приключениях Беверли почти до самого момента его смерти, причина которой была весьма подозрительной и совершенно необъяснимой.

История его была странной и трагической. Похоже, что Беверли вёл свои записи день за днём, с самого момента отлёта с Большого Сирта, стремясь сохранить некое подобие морального и душевного здоровья среди чёрного отчуждения и дезориентации в необъятной беспредельности. Я переписываю здесь содержание журнала, опуская только более ранние отрывки, которые полны незначительных деталей и самоосуждений. Все начальные записи имели даты, и Беверли совершил героическую попытку измерить и разграничить с точки зрения земного времени ночь пустоты, лишённую времён года. Но после катастрофической посадки на Фокее он отказался от этого; и остаётся только гадать, как долго он вёл свои записи.

10-е сентября. Марс – всего лишь бледно-красная звезда в наших кормовых иллюминаторах. Согласно моим расчётам, мы скоро приблизимся к орбитам ближайших астероидов. Юпитер и его система лун кажутся сейчас далёкими, как никогда, словно маяки на недосягаемом берегу безмерности. Ещё больше, чем в начале, я чувствую, эту ужасную, удушающую иллюзию, сопровождающую путешествие по эфиру, когда ты совершенно неподвижно висишь в статичной пустоте.

Гершом, однако, жалуется на нарушение равновесия, сильное головокружение и постоянное ощущение падения, словно корабль под его ногами с невероятной скоростью погружается в бездонное пространство. Причина таких симптомов мне непонятна, так как регуляторы искусственной гравитации находятся в отличном рабочем состоянии. Мы с Кольтом не страдали от подобного расстройства. Мне кажется, что чувство падения было бы облегчением от этой иллюзии кошмарной неподвижности, но Гершом, похоже, сильно огорчён этим и говорит, что его галлюцинации усиливаются, а интервалы между ними, когда он чувствует себя нормально, становятся всё меньше и короче. Он опасается, что эти галлюцинации станут непрерывными.

11-е сентября. Кольт сделал оценку наших запасов топлива и провизии, и считает, что при тщательной экономии мы сможем достичь Европы. Я проверил его расчёты и обнаружил, что он слишком оптимистичен. По моим оценкам топливо закончится, когда мы будем ещё на полпути, в поясе астероидов; хотя еды, воды и сжатого воздуха нам, возможно, хватит на большую часть пути до Европы.

Это открытие я должен скрывать от других. Возвращаться назад слишком поздно. Интересно, были ли мы все безумны, начав это бродяжное путешествие в космическую необъятность без настоящей подготовки, не подумав о последствиях? Кольт, кажется даже потерял способность к математическим расчётам: его вычисления полны самых вопиющих ошибок.

Гершом не может спать и даже не способен выстоять свои часы на вахте. Галлюцинация падения постоянно преследует его, и он в ужасе кричит, думая, что корабль вот-вот рухнет на какую-то тёмную неизвестную планету, к которой его тянет непреодолимая гравитация. Еда, питьё и передвижения очень трудны для него, и он жалуется, что даже не может сделать полноценный вдох, что от стремительного падения у него перехватывает дух. Состояние Гершома в самом деле болезненно и плачевно.

12-е сентября. Гершому становится хуже; бромид калия и даже огромная доза морфия из аптечки «Селенита» не облегчают его состояния и не помогают ему уснуть. У него вид утопающего человека, и он, похоже, находится на грани удушья. Ему трудно говорить.

Кольт стал очень замкнутым и угрюмым, он огрызается, когда я обращаюсь к нему. Я думаю, что бедственное положение Гершома сильно на него повлияло, так же, как и на меня. Но моё бремя тяжелее, чем у Кольта, поскольку мне известно о неизбежной гибели нашей безумной и злополучной экспедиции. Иногда я хочу, чтобы всё закончилось… Преисподние человеческого разума более обширны, чем космос, они темнее межпланетной ночи… и мы втроём провели в аду несколько вечностей. Наша попытка бежать лишь погрузила нас в чёрный безбрежный лимб, через который нам суждено тащиться к нашей собственной личной погибели.

Я, так же, как и Гершом, не могу уснуть. Но, в отличие от него, меня мучает иллюзия вечной неподвижности. Несмотря на ежедневные расчёты, которые заверяют меня в нашем продвижении через бездну, я не могу убедить себя в том, что мы вообще куда-то движемся. Мне кажется, что мы, подобно гробу Магомета, висим одинаково далеко и от Земли, и от звёзд, в неизмеримых просторах без течений и направлений.

13-е сентября. Во время моей вахты Кольт открыл аптечку и накачался морфием. Когда пришла очередь его дежурства, он был в ступоре, и я не мог ничего сделать, чтобы привести его в чувство. Гершому становится всё хуже, он выглядит так, будто выдержал уже тысячу смертей, и мне ничего не остаётся делать, кроме как стоять на вахте так долго, как только смогу. Во всяком случае, я заблокировал элементы управления, чтобы корабль продолжал путь без моего контроля, если я усну.

Я не знаю, как долго я бодрствовал, и как долго спал. Меня разбудило странное шипение, характер и причину которого я не мог поначалу определить. Осмотревшись по сторонам, я увидел, что Кольт всё еще лежит в тяжёлом наркотическом сне в своём гамаке. Затем я заметил, что Гершом исчез, и начал понимать, что шипение доносилось от переходного шлюза. Его внутренняя дверь была надёжно заперта, но, видимо, кто-то открыл наружный люк, и шипение было вызвано вытекающим воздухом. Звук становился всё слабее и, наконец, прекратился, пока я прислушивался к нему.

Тогда я понял, что случилось – Гершом, не в силах больше выдерживать свою странную галлюцинацию, в самом деле выбросился из «Селенита» в открытый космос! Подойдя к кормовым иллюминаторам, я увидел его тело с бледным, слегка раздутым лицом и открытыми выпученными глазами. Он следовал за нами как спутник, сохраняя дистанцию в десяти или двенадцати футах за кормой. Я мог бы одеть скафандр и выйти наружу, чтобы вернуть тело, но понимал, что Гершом уже мёртв, так что не было никакого смысла утруждать себя этим. Поскольку утечки воздуха из корабля не было, я даже не попытался закрыть люк.

Я надеюсь и молюсь, что Гершом теперь покоится в мире. Он будет вечно плавать в космическом пространстве – и в той запредельной пустоте, в которую никогда не смогут последовать муки человеческого сознания.

15-е сентября. Мы каким-то образом сохранили свой курс, хотя Кольт слишком деморализован и накачан наркотиками, так что помощи от него мало. Мне будет жаль его, когда наш ограниченный запас морфия иссякнет.

Тело Гершома по-прежнему следует за нами, его удерживает небольшая сила гравитационного притяжения нашего корабля. Похоже, что покойник пугает Кольта, когда у того случаются моменты просветления; и он жалуется, что нас преследует мёртвый человек. Мне тоже от этого не по себе, и я удивляюсь, как мой ум и нервы всё ещё выдерживают это. Иногда мне кажется, что у меня развивается та же галлюцинация, что мучила Гершома и довела его до смерти. Ужасное головокружение охватывает меня, и я боюсь, что начну падать. Но каким-то образом мне удаётся восстановить душевное равновесие.

16-е сентября. Кольт использовал весь морфий и начал проявлять признаки сильной депрессии и неконтролируемой нервозности. Его страх перед сопровождающим нас трупом, казалось, начал расти, точно навязчивая идея; и я не мог сделать ничего, чтобы успокоить его. Его ужас был усугублён жуткой суеверностью.

– Говорю тебе, я слышу, как Гершом зовёт нас, – кричал он. – Ему нужна компания там, в чёрной, холодной пустоте; и он не отстанет от корабля, пока один из нас не выйдет к нему. Тебе нужно идти туда, Беверли, тебе или мне, иначе Кольт вечно будет следовать за «Селенитом».

Я пытался успокоить его, но напрасно. Он повернулся ко мне, внезапно превратившись в разгневанного маньяка.

– Чёрт бы тебя побрал, я выброшу тебя вон, если ты не хочешь по-другому! – вскричал он.

Бессвязно бормоча и размахивая руками, как взбесившийся зверь, он подскочил к пульту управления «Селенита», за которым я сидел. Кольт едва не одолел меня своим натиском, он сражался с дикой и безумной силой. Я не хочу записывать всё, что произошло дальше, одно лишь воспоминание об этом вызывает у меня тошноту… Наконец он схватил меня за горло, впившись в него острыми ногтями, от которых я не мог освободиться, и он начал душить меня насмерть. Обороняясь, мне пришлось выстрелить в него из автоматического пистолета, который я носил в кармане. Шатаясь от головокружения, задыхаясь, я обнаружил, что смотрю на его поверженное тело, из которого по полу растекалась малиновая лужа.

Кое-как мне удалось надеть скафандр. Схватив Кольта за ноги, я потащил его к внутренней двери воздушного шлюза. Когда я открыл дверь, поток выходящего воздуха швырнул меня в сторону открытого люка вместе с трупом, и я с трудом восстановил равновесие, чтобы не унестись в космос. Тело Кольта в тот момент развернулось поперёк и застряло в люке, так что мне пришлось выталкивать его руками. Избавившись наконец от тела, я закрыл люк. Когда я вернулся в салон корабля, то увидел плывущего за иллюминатором Кольта, бледного и раздувшегося, рядом с трупом Гершома.

17-е сентября. Я остался один, но всё же меня ужасным образом преследуют и сопровождают мертвецы. Я пытался сосредоточить свои мысли на безнадёжной проблеме выживания, на проблемах космической навигации, но всё это было бесполезно. Я постоянно ощущаю присутствие этих застывших опухших тел, плывущих в ужасной тишине и пустоте; в этом безвоздушном пространстве белый свет солнца, как проказа, ложится на их перевёрнутые лица.

Я стараюсь удерживать взгляд на панели управления, на астрономических картах, на журнале, в котором я пишу, на звёздах, к которым я держу путь. Но страшный и непреодолимый магнетизм заставляет меня через определённые интервалы времени, машинально, беспомощно поворачиваться к задним иллюминаторам. У меня нет слов для описания того, что я чувствую и думаю, – они утрачены вместе с мирами, которые я оставил так далеко позади. Я погружаюсь в хаос головокружительного ужаса, без малейшей возможности вернуться.

18-е сентября. Я вхожу в зону астероидов – далеко разбросанных друг от друга рваных и бесформенных пустынных скал, во множестве кружащихся между Марсом и Юпитером. Сегодня «Селенит» прошёл совсем рядом с одним из них – небольшим космическим телом, похожим на расколотую гору, которая внезапно вынеслась из бездны, с острыми, как ножи шпилями скал и чёрными трещинами, которые, казалось, рассекали само её сердце.

Через несколько мгновений «Селенит» врезался бы в него, если бы я не включил задний ход, круто вывернув корабль вправо. Как бы то ни было, я прошёл достаточно близко для того, чтобы тела Кольта и Гершома попали в поле тяготения планетоида; и когда я оглянулся на отступающую скалу, после того как опасность миновала, мертвецы уже исчезли из вида. Наконец, я нашёл их с помощью телескопа и увидел, что они вращаются в пространстве как бесконечно малые луны вокруг этого ужасного, голого астероида. Возможно, они будут плавать таким образом целую вечность, или постепенно их орбита сократится, и мертвецы найдут себе гробницу в одном из этих мрачных, бездонных ущелий.

19-е сентября. Я миновал ещё несколько астероидов – асимметричные осколки, немногим крупнее метеоритных камней. Всё моё мастерство управления космическим кораблём было подвергнуто суровому экзамену, когда я старался предотвратить столкновения. Мне нужно сохранять неустанную бдительность, и я вынужден постоянно бодрствовать. Но рано или поздно сон одолеет меня, и «Селенит» попадёт в катастрофу.

В конце концов, это не так уж и важно: конец неизбежен, и в любом случае он наступит достаточно скоро. Запас консервов и резервуары сжатого кислорода могут поддерживать моё существование в течение многих месяцев, так как кроме меня использовать их некому. Но, насколько мне известно из предыдущих расчётов, на корабле почти не осталось топлива. В любой момент я могу потерять ход. Затем корабль будет медленно и беспомощно дрейфовать в этой космическом лимбе, пока не найдёт свою гибель на каком-нибудь скалистом астероиде.

21-е сентября (?). Всё, чего я ожидал, произошло, и всё же благодаря какому-то чуду, случайности или неудаче я всё ещё жив.

Топливо закончилось вчера (по крайней мере, я думаю, что это было вчера). Но я был слишком близок к физическому упадку и умственному истощению, чтобы полностью осознать тот факт, что шум ракетных двигателей прекратился. Я смертельно хотел спать и находился в состоянии, выходящем за пределы надежды или отчаяния. Припоминаю, как я настраивал рулевое управление корабля, будучи в состоянии автоматизма; а затем привязал себя к гамаку и сразу заснул.

У меня нет возможности определить, как долго я спал. Смутно, в бездне за пределами грёз я услышал грохот подобный далёкому грому и почувствовал сильную вибрацию, которая привела меня в состояние притуплённого пробуждения. Ощущение неестественного, душного тепла начало угнетать меня, когда я боролся с сонливостью; но подняв свои тяжёлые веки, я не мог определить, что произошло на самом деле.

Вывернув голову, чтобы посмотреть в один из иллюминаторов, я был поражён, увидев на лилово-чёрном небе ледяной, сверкающий горизонт из зубчатых скал.

На мгновение я подумал, что корабль вот-вот ударится о какой-то надвигающийся планетоид. Затем, в состоянии подавленности, я понял, что авария уже произошла – из состояния дремотной комы меня вывело падение «Селенита» на один из этих бесплодных космических островков.

Окончательно пробудившись я поспешил отвязать себя от гамака. Я обнаружил, что пол корабля сильно накренён, как будто «Селенит» приземлился на склоне или зарылся носом в чуждый рельеф. Чувствуя странную, смущающую лёгкость, едва в силах переставлять ноги по полу, я направился к ближайшему иллюминатору. Было ясно, что система искусственной гравитации корабля вышла из строя во время крушения, и теперь на меня действует лишь слабое тяготение астероида. Мне казалось, что я лёгок и бесплотен, как облако, что я не более чем воздушный призрак моего прежнего «я».

Пол и стены были странно горячими; и мне пришло в голову, что нагрев, должно быть, был вызван прохождением корабля сквозь какое-то подобие атмосферы. Таким образом, астероид не был полностью безвоздушным, как это обычно бывает; очевидно, это была одна из самых больших космических скал, диаметром которой составлял много миль, возможно, сотни. Но даже это понимание не смогло подготовить меня к странной и удивительной сцене, которая открылась передо мной за стеклом иллюминатора.

Горизонт с зазубренными пиками, похожий на миниатюрный горный хребет, лежал на расстоянии нескольких сотен ярдов от меня. Над хребтом висело маленькое, ослепительно сияющее солнце, подобное пылающей луне. С заметной быстротой оно тонуло в тёмном небе, на котором проявлялись основные звёзды и планеты.

«Селенит» свалился в неглубокую долину, наполовину углубившись носом в грунт, образованный рассыпающимися скальными породами, в основном базальтовыми. Повсюду виднелись изрезанные хребты, колонны, купола и башенки; а по ним, к моему удивлению, карабкались хрупкие, трубчатые, безлистные лозы с широкими желто-зелёными усиками, плоскими и тонкими, как бумага. Нереально выглядящие лишайники, выше человеческого роста, формой своей напоминавшие плоские оленьи рога, росли одиночными рядами и зарослями вдоль долины рядом с водяными струями родника, похожими на расплавленный лунный камень.

Между зарослями я увидел, как к кораблю приближаются какие-то живые существа, которые выскочили из середины скальных нагромождений с внезапностью и лёгкостью прыгающих насекомых. Казалось, они скользили по земле длинными, летящими шагами, которые были в равной степени лёгкими и резкими.

Пятеро таких существ, несомненно, привлечённых падением «Селенита» из космического пространства, похоже, пришли осмотреть корабль. Через несколько мгновений они приблизились и остановились перед «Селенитом» с такой же лёгкостью, какой были исполнены все их движения.

Кем они были на самом деле – я не знаю, но ввиду отсутствия других аналогий я вынужден уподобить их насекомым. Стоя совершенно прямо, они поднимались на семь футов в высоту. Их глаза, подобные огранённым опалам на концах изогнутых выдвигающихся стебельков, поднялись на один уровень с иллюминатором. У них были невероятно тонкие конечности, их стеблеподобные тела, сравнимые с телами палочников или «ходячих тростинок», были покрыты серо-зелёными надкрыльями. Их головы треугольной формы обрамляли огромные дырчатые мембраны, а ротовые отверстия со жвалами, казалось, постоянно ухмылялись.

Я думаю, они увидели меня своими странными, невыразительными глазами, потому что они приблизились, прижавшись к самому иллюминатору. Будь он открыт, я мог бы дотронуться до них рукой. Возможно, они тоже удивились, поскольку тонкие глазные стебли, казалось, удлинялись, когда они смотрели на меня. Существа странно размахивали надкрыльями, их рты с роговидными жвалами подрагивали, словно они о чём-то переговаривались друг с другом. Через некоторое время они ушли, быстро исчезнув за недалёким горизонтом.

После этого я осмотрел «Селенит» как можно тщательнее, чтобы выяснить степень повреждений. Полагаю, что внешний корпус был смят или даже оплавился в некоторых местах. Когда, надев скафандр, я подошел к люку, думая выйти из корабля, я обнаружил, что не могу открыть крышку. Мой выход наружу оказался невозможным, поскольку у меня нет инструментов для резки прочного металла или для того, чтобы разбить стойкие неокристаллические окна. Я запечатан в «Селените», как в тюрьме, и эта тюрьма в своё время станет моей могилой.

Позже. Я больше не буду пытаться датировать эти записи. В сложившихся обстоятельствах невозможно сохранить даже приблизительное ощущение земного времени. Хронометры перестали работать, их механизмы были безнадёжно испорчены во время падения корабля. Дневные периоды этого планетоида, по-видимому, имеют продолжительность не более часа или двух, и столь же коротки здешние ночи. Тьма накрыла пейзаж своим чёрным крылом после того как я закончил описывать последние события, и с тех пор прошло так много этих эфемерных дней и ночей, что я перестал их считать. Моё восприятие времени перепуталось каким-то совершенно странным образом. Теперь, когда я несколько привык к своему положению, короткие дни тянутся с неизмеримой скукой.

Существа, которых я называю «тросточками», вернулись к «Селениту». Они приходят ежедневно, приводя с собой десятки и сотни своих сородичей. Похоже, что они в какой-то мере являются местным эквивалентом человечества, являясь доминирующей жизненной формой в этом маленьком мире. В большинстве случаев их поведение выглядит непостижимо чуждым, но некоторые из их действий имеют отдалённое родство с подобными действиями людей, из чего можно сделать вывод, что у них имеются влечения и инстинкты, подобные нашим.

Несомненно, им не чуждо любопытство. Они в большом количестве толпятся вокруг «Селенита», осматривая его своими глазами на стебельках, прикасаясь к корпусу и окнам своими тонкими конечностями. Я полагаю, что они пытаются наладить со мной какое-то общение. Я не могу быть уверен, что они издают вокальные звуки, поскольку корпус корабля звукоизолирован, но уверен, что резкие, семафорные жесты, которые они повторяют в определённом порядке перед иллюминатором, когда видят меня, сознательны, более того, преисполнены вполне определённого смысла.

Кроме того, я подозреваю, что таким образом они, подобно нашим дикарям, проявляют особое почтение таинственному посетителю с небес. Каждый день, когда они собираются перед кораблём, они приносят удивительные губчатые плоды и пористые растения, оставляя их на земле как жертвенное подношение. Судя по их жестам они, кажется, умоляют меня принять эти дары.

Как ни странно, фрукты и овощи всегда исчезают по ночам. Их едят большие, светящиеся, летающие существа с прозрачными крыльями. Судя по их поведению, они ведут полностью ночной образ жизни. Однако, «тросточки» вне всякого сомнения считают, что я, странный надзвёздный бог, принял их жертвоприношение.

Всё это странно, нереально, нематериально. Потеря привычной силы тяжести заставляет меня чувствовать себя призраком, и мне кажется, что я живу в фантомном мире. Мои мысли, мои воспоминания, моё отчаяние – всё это не что иное, как туманы, которые колеблются на грани забвения. И всё же, по какой-то фантастической иронии, мне поклоняются как богу!

Прошло бесчисленное количество дней с тех пор, как я сделал последнюю запись в этом журнале. Сезоны астероида изменились: дни стали более короткими, ночи удлинились, и в долине воцарилась безрадостная зима. Хрупкие, плоские лозы увядают на скалах, а высокие заросли лишайников принимают погребальные мареновые и розовато-лиловые оттенки осени. Солнце движется по низкой дуге над зубчатым пилообразным горизонтом, оно превратилось в маленький бледный шарик, который будто отступает в чёрную пропасть между звёзд.

Жители астероида появляются всё реже. Похоже, что их количество уменьшилось, а их жертвенные дары редки и скудны. Они больше не приносят губчатые фрукты, но только бледные пористые грибы, которые, скорее всего, собирают в пещерах.

Они двигаются медленно, будто зимний холод начинает вызывать у них оцепенение. Вчера трое из них упали после подношения своих даров и распростёрлись перед кораблём. Они не шевелятся, и я уверен, что они мертвы. Светящиеся ночные летающие существа перестали являться, и жертвоприношения остаются нетронутыми рядом с теми, кто их принёс.

Сегодня меня накрыло ужасом моей дальнейшей судьбы. «Тросточки» больше не появляются. Я думаю, что все они умерли – существа-однодневки этого крошечного мира, который несёт меня с собой в какой-то арктический лимб Солнечной системы. Несомненно, они способны существовать только в летний период – когда астероид находится в перигелии.

Тонкие облака собрались в тёмном воздухе, из них, словно мелкий порошок, сыплется снег. Я ощущаю невыразимое опустошение, тоскливость, которую я не в состоянии описать. Отопитель «Селенита» всё ещё работает, так что холод не может до меня добраться. Но чёрный мороз космоса проник в мою душу. Странно, я не чувствовал себя настолько потерянным и одиноким, когда к кораблю ежедневно приходили люди-насекомые. Теперь, когда они больше не показываются, меня, похоже, настиг окончательный ужас одиночества, холодный страх отчуждения от всего живого. Я больше не могу писать, потому что мой разум и моё сердце подводят меня.

И тем не менее, я, похоже, пережил вечность тьмы и безумия в корабле и смертоносную зиму внешнего мира. Всё это время я ничего не писал в журнале, и не знаю, какой неясный импульс побуждает меня возобновить столь нерациональное и бесполезное занятие.

Думаю, что это солнце, проходящее по более высокой и длинной дуге над мёртвым ландшафтом, вырвало меня из беспросветного отчаяния. Снег на скалах растаял, образуя небольшие ручейки и водоёмы, а из песчаной почвы поднимаются странные зародыши растений. Они поднимаются и набухают, пока я смотрю на них. Я нахожусь за пределами надежды, за гранью жизни, в странном вакууме, но я смотрю на эти живые создания, как осуждённый пленник смотрит на буйство весны из окна своей камеры. Они пробуждают во мне чувства, названия которых я успел позабыть.

Мои запасы продовольствия почти на исходе, сжатого воздуха – и того меньше. Я боюсь подсчитывать, насколько его хватит. Я попытался разбить неокристаллическое стекло большим разводным ключом; но все удары, отчасти из-за моего собственного малого веса бесполезны и выглядят, как похлопывание пёрышком. В любом случае, внешний воздух окажется слишком разрежённым для человеческого дыхания.

Существа-тросточки снова появились перед кораблём. Я уверен, что их небольшой рост, более яркая окраска и некоторая недоразвитость членов – признак того, что все они представляют собой новое поколение. Ни один из моих бывших посетителей не пережил зиму, но почему-то новые «тросточки» рассматривают «Селенит» и меня с таким же любопытством и почтением, как и их предки. Они тоже начали приносить мне в дар невесомые плоды и возложили пышные цветы под иллюминатором… Интересно, как они размножаются и каким образом передают из поколения в поколение свои знания?..

Плоские, похожие на лишайник лозы, цепляются за камни, карабкаются по корпусу «Селенита». Молодые тросточки ежедневно собираются, чтобы поклониться мне. Они делают те же загадочные знаки, которые я никогда не понимал, и быстро двигаются вокруг корабля, словно в культовом танце… Я, потерянный и обречённый, стал богом для двух поколений здешних обитателей. Вероятно, они будут поклоняться мне даже когда я умру. Думаю, воздух почти закончился – сегодня моя голова кружится больше, чем обычно, а в горле и груди наблюдается странное стеснение…

Возможно, у меня начался лёгкий бред, и я принялся воображать себе разных существ, однако я только что заметил странное явление, которого до сих пор не замечал. Я не знаю, что это. Тонкий столб тумана движется, извиваясь, как опалесцирующая змея, окраска которой ежесекундно меняется. Он появился среди скал и приближается к кораблю. Похоже, это живое существо, некая туманная, ядовитая и враждебно настроенная сущность. Она скользит вперёд, возвышаясь над толпой палочников, которые все упали ниц, словно в страхе. Теперь я вижу его более ясно: оно полупрозрачно, с паутиной седых нитей среди меняющихся оттенков, и оно выдвигает длинное, колеблющееся щупальце.

Это какая-то редкая жизненная форма, неизвестная земной науке, и я не могу даже делать предположения о её природе и свойствах. Возможно, этот астероид – единственный в своём роде. Несомненно, это существо только что обнаружило присутствие «Селенита» и так же как людей-тросточек его привлекло сюда любопытство.

Щупальце коснулось корпуса – оно дотянулось до иллюминатора, за которым я стою, записывая эти слова. Серая нить в щупальце вспыхнула внезапным огнём. Боже мой, оно проходит сквозь неокристаллическое стекло!..

Комната с призраком

Несколько лет назад – не буду указывать точную дату, – я получил приглашение от своего второго кузена, Чарльза Берли, который звал меня погостить в его лондонском доме в течение нескольких зимних недель. Поскольку нас с Чарльзом связывали крепкие узы дружбы, и в то время у меня не было никаких важных дел, я поспешил ответить утвердительно на это письмо.

Через три дня я оказался на железнодорожной станции города, в котором родился кузен. Правильней было бы назвать его не городом, а деревней Х. Уже начались снегопады, и когда я вышел из поезда, то обнаружил, что земля была белым-бела. Погода была очень холодная, поэтому я счёл целесообразным надеть тяжёлое пальто.

Некоторое время я стоял на платформе, высматривая человека, который, как мне сообщили, будет меня встречать. Наконец, я заметил старого слугу своего кузена. Он был смуглым, с кожей бронзового оттенка, характерным для обитателей тропиков. Насколько мне было известно, слуга участвовал в великом восстании сипаев, так что его облик меня не удивил. Однако в свете последовавших событий, мне пришлось вспомнить об этом факте.

Дом Чарльза находился на самом краю деревни, примерно в полумиле от станции. Это было величественное старинное здание, построенное во времена короля Якова Первого. Во многих местах стены были покрыты плющом. Тихий, густой сад, посреди которого скрывался дом, был окружён высокой каменной стеной.

Прежде чем наше семейство вступило во владение этим домом, он принадлежал некоему роду, имена которого хорошо известны моим читателям, но по некоторым причинам я не буду их упоминать.

Чарльз взволнованно ожидал меня. Ему было около тридцати пяти лет. У него было приятное лицо, с лёгким оттенком печали, как у человека, которому довелось многое повидать в жизни.

Его юность были омрачена неприятными событиями, однако, я не могу сейчас говорить о них, поскольку они слабо связаны с этой историей, или не имеют к ней никакого отношения.

Обменявшись приветствиями, мы вошли в дом. Ужин был подан в большом зале через несколько часов после моего приезда. В этом помещении чувствовалось одиночество из-за его необъятности и царящей здесь странной печальной атмосферы. Она подействовала на меня так же, как и сам дом, то есть вызвала меланхолию, сходную с той, которую некогда описал один американский поэт:

С волною тоски и желанья —

Пусть даже она не печаль, —

Но дальше, чем дождь от тумана,

Тоска от печали едва ль.

После ужина мы просидели несколько часов, разговаривая о разных вещах. Большинство из них выпали из моей памяти, но один из эпизодов будет пребывать в ней ней до конца моих дней. Я никогда этого не забуду.

В своей беседе мы коснулись темы призраков и духов, обмениваясь мнениями и воспоминаниями. Сам я не придавал значения теме сверхъестественного до того момента, когда мы заговорили об этом.

– Не существует никаких призраков, – заявил я.

– Откуда ты знаешь? – возразил кузен.

– Потому что люди всегда могли удовлетворительно объяснить самим себе и окружающим, что единственное основание таких феноменов – какая-нибудь оптическая иллюзия, или же за этим стоит человеческий фактор.

– В данной ситуации мне ничего не известно о «человеческом факторе» – сказал мой кузен в ответ, – но точно знаю, что в этом доме я видел своими глазами и слышал своими ушами такие вещи, которые нельзя объяснить простой иллюзией.

– Как долго ты их наблюдал? – спросил я. В тот момент меня охватило нешуточное любопытство.

– В течение трёх месяцев, – ответил Чарльз, – каждый раз, когда я ночевал в определённой комнате этого дома, я видел и слышал странные вещи.

– Всего три месяца? – спросил я.

– Да, раньше в этой комнате не происходило ничего особенного. Это было такое же хорошее и удобное помещение, которое было бы желанным для любого человека. Я держу эту комнату открытой даже сейчас, и в любое время, за исключением ночей, там нет ничего, что могло бы показаться необычным. Это моя личная спальня, только она не годится для отдыха из-за того, что в ней происходит. Я пользовался ею до недавнего времени, но был вынужден отказаться от неё из-за невозможности продолжать там спать. На прошлой неделе я оставил эту комнату и даже запер её.

– Что ты видел? – спросил я.

– Намного более странные вещи, чем ты думаешь. Я не хочу рассказывать тебе о них.

– И почему? – удивился я. – Разве ты не хочешь поделиться со мной секретом?

Кузен призадумался.

– Ты такой недоверчивый, – был его ответ.

– Я хотел бы занять эту комнату с призраком на несколько ночей, – заявил я. – Мне любопытно самому увидеть то же, что видел ты. Поэтому тебе не нужно рассказывать мне о чём-либо сейчас. Я люблю сюрпризы.

– Я хорошо знаю твой характер, Роберт, – сказал кузен, – но не хочу, чтобы ты подвергал себя ненужной опасности. Даже я, всегда отличавшийся крепкими нервами, был потрясён странными явлениями в этой трижды проклятой комнате. Я твёрдо верю, что в ней поселились призраки.

Я, однако, всерьёз настаивал на своей идее, и после долгих увещеваний вырвал у моего кузена неохотное обещание позволить мне занять комнату с призраками, по крайней мере, на одну ночь.

Его опасения настолько утомили меня, что я объявил о своём намерении идти спать. Я взял с собой крепкую ирландскую дубинку, которую подобрал себе несколько лет назад на Изумрудном острове, когда проживал там. Я мастерски владел этой дубинкой, и был готов к битве с любым призраком или духом, которые осмелились бы меня побеспокоить.

Мы поднялись по длинной дубовой лестнице на верхний этаж здания. В доме кузена было два этажа, и большой чердак на самом верху. На верхнем этаже находилась комната с призраками. Мы прошли мимо двух комнат и оказались перед тяжёлой дубовой дверью. Мой кузен открыл её, и мы вошли внутрь. Комната мало отличалась от остальных в этом доме, за исключением того, что она была обставлена редкой и антикварной мебелью. Там была большая гобеленовая кровать времён Карла Первого, и несколько старинных тяжелых стульев, а также большое бюро и другие разные предметы.

В комнате было только одно решётчатое окно – в стиле королевы Анны.

Лунный свет вытягивался в тусклую полоску белого света на полу, и через окно в комнату проникал лёгкий, холодный бриз, слегка раскачивавший гобелены на стенах. Я поспешил закрыть окно, так как от проникающего в комнату ветра здесь было очень холодно. Затем кузен, дав мне ещё несколько советов, попрощался со мной, и вышел, закрыв за собой дверь, как я и просил.

В холодном воздухе комнаты чувствовалось что-то странное, жуткое и неприятное. Внезапно я понял, что зубы мои стучат, а глаза нервно посматривают по сторонам. Я посмеялся над собой и поспешил раздеться. Однако в кровати мои чувства изменились. Я задёрнул занавески, сжал в руке свою дубинку и приготовился ко сну.

Но сон не приходил. Я долго лежал, отчаянно напрягая весь свой слух, пытаясь уловить любой, самый слабый звук. Мои глаза тщетно пытались пронзить стигийскую тьму. Наконец, обзывая себя дураком, я отвернулся к стене, закрыл глаза и принялся считать воображаемых овец, прыгающих через каменную стену. Но мои овцы были очень необычны. Не успел я начать счёт, как стадо овец сделалось настолько многочисленным, что я потерял им счёт. Мне пришлось отказаться от идеи уснуть таким способом, ибо все эти усилия лишь заставили меня напрячь все свои чувства и нервы.

Часы тянулись как эпохи. По-видимому, им не было конца. Половина десятого, одиннадцать, полдвенадцатого. Наконец прозвучал полуночный бой часов. Я приподнялся, испуганный звуком, но, поняв, что было его причиной, собрался снова лечь.

Внезапно, пока я сидел на постели и все мои мышцы были напряжены, занавески на окне медленно раздвинулись, по-видимому, без участия человека. С тошнотворной быстротой они отступили назад, впустив в комнату широкую полосу лунного света, пролёгшую поперёк кровати. И в самом центре этой полосы, – о, я никогда не забуду эту ужасную картину – находилась призрачная фигура индуса в белых одеяниях, которая тянула свои руки к моей кровати! Призрак был виден довольно отчётливо, хотя моему взволнованному уму казалось, что его очертания были туманными. У него было тёмное, едва ли человеческое лицо, с вперившимися в меня фанатичными глазами, с диким, хитрым, демоническим выражением. Фигура была одета в белые облегающие брюки и индийскую куртку, а на голове её красовался белый тюрбан. В тот момент она показалась мне какой-то совершенно запредельной сущностью. Несколько мгновений я сидел, застыв в ужасе, возможно, околдованный злобными глазами призрака. Затем я неожиданно вспомнил о своём скептицизме относительно существования привидений и замахнулся дубинкой на это злополучное явление.

Бац! Бац! Бац! – Дубинка ударила по чему-то более материальному, нежели воздух. Былой дух закричал и завизжал, умоляя о пощаде голосом, который я уже где-то слышал. Я схватил призрака и сорвав с него личину жителя востока, обнаружил что это старый слуга моего кузена, индийский солдат, о котором я говорил в самом начале этой истории.

Не успел я разоблачить пленника, как дверь в комнату распахнулась, и мой Чарльз ворвался в неё с зажжённой свечой в руке. Он застал меня стоящим над призраком с дубинкой в руке, читающим ему лекцию о грехе обмана, – отдельные пункты я подчеркивал взмахами своего оружия.

Удивление Берли было безгранично, когда он увидел своего слугу. Он просто не знал, что сказать. Наконец, заикаясь, кузен обратился к призраку.

– Что это значит, Рагглз?

Индиец молчал. Несмотря на свой испуг, он сидел, напрочь отказываясь отвечать и лишь угрюмо глядел на нас. Он ничего не объяснил и позже, хотя мы приставали к нему с вопросами до конца ночи.

– Что ты думаешь об этом? – спросил я кузена.

– Я крайне озадачен, – ответил Чарльз. – Какая причина могла заставить этого человека так разыгрывать меня?

Я мог только пожать плечами.

Утром слуга исчез. Он был заперт хозяином в одной из верхних комнат дома. Повреждённая и сломанная ветвь плюща свидетельствовала о способе его побега.

На столе мы обнаружили поспешно набросанную записку, написанную корявым языком, с большим количеством ошибок. В общих чертах послание сообщало следующее:

Мистер Берли,

Я хранил обиду на вас в течение многих лет, но не показывал никаких признаков этого. В течение последних нескольких месяцев я старался отомстить вам, пытаясь изгнать людей из этого дома, изображая по ночам призрака в вашей спальне. Я потерпел неудачу. Вы больше никогда не увидите меня и не услышите обо мне.

Бессмертные Меркурия

I

Первым ощущением Клиффа Говарда, когда он пришёл в сознание, была почти невыносимая жара. Казалось, что она избивает его со всех сторон взрывными волнами пламени из печи, а тяжёлый расплавленный металл заливает лицо и всё тело. Затем, ещё до того, как он открыл глаза, Говард ощутил неистовый свет, который ударил по его векам, превратив их в пламенно-красный занавес. Его глазные яблоки пронзила боль от слабой радиации, все его нервы сжались, заливаемые этим раскалённым океаном, а под скальпом глухо колотился пульс, порождённый не то головной болью от жары, не то болезненными ощущениями от недавнего падения.

С невероятным трудом Говард вспомнил о какой-то экспедиции, в которой он принимал участие, но все его усилия, направленные на то, чтобы припомнить подробности, оказались мгновенно расстроены новыми и необъяснимыми ощущениями. Он чувствовал быстрое движение – что-то несло его, связанного, над землёй, навстречу сильному ветру, который обжигал его лицо, словно дыхание ада.

Он открыл глаза и едва не ослеп, обнаружив, что смотрит на белёсые небеса. Тянущиеся к ним пыхтящие столбы пара проносились мимо, подобно призрачным джиннам. Краем глаза Клифф заметил что-то огромное, раскалённое добела. Инстинктивно он боялся повернуться к этому явлению. Внезапно он понял, что это было, и наконец начал осознавать своё положение. Память возвращалась к нему чередой мучительных кувыркающихся образов. Вместе с ней проявлялось растущее удивление и тревога.

Он вспомнил, как совершал прогулку, один, посреди странных низкорослых джунглей сумеречной зоны Меркурия – в узком поясе, тёплом, и насыщенном испарениями, лежащем между раскалёнными пустынями, над которыми постоянно висит огромное свирепое солнце, и нагромождениями горных ледников ночной стороны планеты.

Говард не отходил далеко от ракетного корабля – всего лишь на милю по направлению к сернистому, дымящемуся послесвечению солнца, теперь полностью скрытому либрацией планеты. Джонсон, глава первой научной экспедиции на Меркурий, предупредил его об опасности таких одиночных экскурсий, но Говард, профессиональный ботаник, торопился как можно скорее начать исследования в неизвестном мире, где экспедиция находилась уже неделю, если считать по земному времени.

Вопреки ожиданиям, они обнаружили тонкую, разреженную, но всё же пригодную для дыхания атмосферу, которую питали тающие льды в изменчивом сумеречном поясе. Образующийся при этом воздух постоянно притягивало солнце, создавая сильные ветры, так что ношение специального оборудования оказалось ненужным. Говард не ожидал никакой опасности, поскольку местные животные были пугливы, не проявляли никакой враждебности и убегали от землян всякий раз, когда те приближались. Другие формы жизни, насколько можно было определить, являлись слаборазвитыми, лишёнными чувствительности, полурастительными существами. Если они оказывались ядовитыми или плотоядными, избежать встречи с ними было совсем нетрудно.

Даже огромные, уродливые, саламандроподобные рептилии, которые, казалось, вольно бродили между сумеречной зоной и обжигающей пустыней под вечным солнечным светом, выглядели совершенно безобидными.

Говард изучал причудливое, неведомое растение, похожее на большой трюфель, которое он нашёл на открытом пространстве посреди бледных, одиночных кустов, согнувшихся под ветром. От прикосновения растение проявило признаки вялого оживления и попыталось спрятаться, зарываясь в болотистую почву. Говард тыкал в трюфель светлой губчатой веткой мёртвого кустарника, задаваясь вопросом, как его классифицировать, и вдруг, подняв глаза, увидел, что его окружили меркурианские дикари. Они бесшумно подкрались к учёному, выйдя из зарослей грибовидных растений. Поначалу Клифф не встревожился, решив, что эти существа наконец преодолели свою застенчивость и теперь начали проявлять варварское любопытство.

Это были скрюченные карликовые создания, которые в большинстве случаев передвигались почти вертикально, но, испугавшись чего-либо, убегали на четвереньках. Земляне назвали их длуку – из-за кудахтающих звуков, похожих по звучанию на это слово; дикари часто общались так меж собой. Их шкуры были покрыты прочной чешуёй, как у рептилий, а маленькие, выпученные глаза, казалось, всегда были покрыты тонкой плёнкой. Вряд ли на внутренних планетах Солнечной системы можно было найти более ужасных или отталкивающих существ, чем эти. Но когда они приблизились к Говарду, неуклюже двигаясь на четвереньках и кудахтая, он принял их действия за какое-то заигрывание и даже не стал вынимать свой тонанитовый пистолет. Клифф увидел, что они несут необработанные куски какого-то черноватого минерала, и предположил, что раз перепончатые руки дикарей тянутся к нему, значит они принесли ему подарок или мирное подношение.

Их дикие лица были непроницаемы, и они подошли очень близко, прежде чем Говард понял, что ошибался в их намерениях. Затем, без предупреждения, в хладнокровной, организованной манере, дикари напали с этими камнями на Говарда. Ему пришлось вступить в бой, но сопротивлялся он недолго. Кто-то сильно ударил его сзади по голове, и Говард потерял сознание.

Всё это он вспомнил достаточно ясно, но оставался ещё неопределённый пробел в воспоминаниях, пока он был без чувств. Что же случилось с ним за это время, и куда его несут? Был ли он пленником длуку? Слепящий свет и палящий жар могли означать только одно: он был перенесён в земли на солнечной стороне Меркурия, а раскалённой формой, на которую Говард не осмеливался взглянуть, было само солнце, огромной дугой возвышавшееся над горизонтом.

Он попытался сесть, но ему удалось лишь слегка поднять голову. Говард увидел, что на его груди, руках и ногах были кожаные ремни, крепко удерживавшие его на какой-то подвижной поверхности, которая, казалось, покачивалась и натужно пыхтела под ним. Повернув голову в сторону, он обнаружил, что эта поверхность была мозолистой, округлой и сетчатой. Похоже, ему уже доводилось видеть нечто подобное.

Затем, содрогнувшись от ужаса, Говард понял, что это. Он был привязан, как Мазепа, к спине одного из тех саламандроподобных монстров, которых земные учёные назвали «тепловыми ящерами». Эти существа были похожи на больших крокодилов, но обладали более длинными ногами, чем любой земной ящер. Их толстые шкуры, по-видимому, совершенно не проводили тепло и способствовали изоляции от высоких температур, способных парализовать любую другую известную форму жизни.

Точный диапазон температур, в котором они могли существовать ещё не был изучен но эти тепловые ящеры были замечены с ракетного корабля во время короткого броска через солнечную сторону, в пустынях, где вода постоянно находилась в состоянии кипения, а ручейки и реки, вытекающие из сумеречной зоны, превращались в густые испарения, исходящие из ужасных каменных котлов среди голых скал.

Ужас Говарда, когда он осознал своё тяжёлое положение и свою вероятную судьбу, оказался смешан с мимолётным удивлением. Он был уверен, что длуку привязали его к спине монстра, и подумал, что существа, стоящие на таком низком уровне развития, должны были быть достаточно умны, чтобы знать как пользоваться ремнями. Их действие демонстрировало определённую расчётливость, а также дьявольскую жестокость. Было очевидно, что они умышленно отправили его на ужасную гибель.

Однако, у него было мало времени на размышления. Тепловой ящер с неописуемо стремительным рывком перешёл на бег, быстро направляясь в ужасный ад раскалённых камней и извивающихся струй пара. Огромный шар невыносимой белизны, казалось, с каждым мгновением поднимался всё выше, заливая Говарда своими лучами, словно потоком жара из открытой печи. Броня рогатого монстра под человеком превратилась в горячую решётку, прожигающую его тело сквозь одежду. Запястья, шею и лодыжки Говарда обжигали жёсткие кожаные ремни, и он сходил с ума, безуспешно пытаясь освободиться от них.

Поворачивая голову из стороны в сторону, он смутно видел рогатые скалы, которые наклонялись к нему сквозь завесу адского тумана. Говард начал бредить, и сама кровь, казалось, кипела у него в жилах. Периодически его одолевала смертельная слабость: чёрная пелена, казалось, падала на него, но его рассеянные чувства всё ещё были подавлены сокрушающей, жгучей радиацией. Казалось, он спускался в бездонные пропасти, преследуемый безжалостными водопадами огня и морями всерасплавляющего жара. Тьма его обморока превратилась в неумолимый свет.

Время от времени Говард полностью возвращался в сознание и тогда ему приходилось изо всех сил стискивать зубы, чтобы не закричать в агонии. Его веки, казалось, обжигали глаза, пока он моргал среди ослепляющих отражений. Окружающий мир он воспринимал в виде сияющих осколков, несущихся сквозь крутящиеся колёса огня и пятна пылающих цветов, словно картины в безумном калейдоскопе.

Тепловой ящер следовал за извилистым потоком, который бежал по шипящим речным порогам, среди искривлённых скал и бездонных расселин. Полотнища и столбы пара, поднимавшиеся над яростными водами, периодически сдувало в сторону землянина, ошпаривая его незащищённое лицо и руки. Ремни невыносимо врезались в его тело, когда монстр прыгал через широкие трещины, возникшие в камнях от сильного нагрева.

Мозг Говарда, казалось, запекался в его голове, а кровь огненным потоком текла в изжарившемся теле. Он боролся за каждый вдох – но само дыхание прожигало его лёгкие. Испарения окутывали его, сгущаясь в горячие вихри, и Говард услышал приглушённый рев, причину которого не смог определить. Он почувствовал, что тепловой ящер остановился. Немного повернув голову, землянин увидел, что они стоят на скалистом краю огромной пропасти, и вода падает в неё на неизвестную глубину среди завесы пара.

Его сердце и чувства отказали ему, когда он, подобно умирающему, изо всех сил старался сделать вдох в удушающем воздухе. Пропасть и монстр, казалось качались и катились под Говардом, испарения головокружительно колебались, и землянин подумал, что он погружается со своим странным скакуном в непостижимую, окутанную тайной бездну.

Затем ему показалось, что из горящего тумана появились скрытые капюшонами образы белых, сверкающих дьяволов, которые поднялись и схватили Говарда, чтобы утащить его в свой неведомый ад. Говард увидел их странные, нечеловеческие лица; почувствовал на своей обожжённой коже сверхъестественное прохладное прикосновение их пальцев, а затем всё провалилось во тьму…

II

Говард очнулся в совершенно новой и необъяснимой обстановке. Мгновенно, с величайшей ясностью, он вспомнил всё, что произошло перед его последним обмороком, но не смог найти никакого объяснения ситуации, в которой оказался сейчас.

Он лежал на спине в зелёном сиянии мягкого успокаивающего света, который напоминал ему свежую траву и изумрудную морскую воду далёкой Земли. Свет окружал его со всех сторон, казалось, он течёт сверху и снизу, окутывая тело Говарда прохладной рябью, которая оставляла ощущение совершеннейшего благополучия.

Он увидел, что полностью обнажено. Говард испытывал сейчас необъяснимое ощущение удивительной плавучести, будто тело его сделалось невесомым. С изумлением землянин заметил, что ожоги на его коже полностью исчезли, и понял, что не чувствует ни боли, ни каких каких-либо вредных эффектов, казавшихся неизбежными после таких ужасных испытаний в меркурианской пустыне.

Некоторое время он не связывал зелёное свечение с какой-либо идеей пространственного ограничения, поскольку ему казалось, что он плавает в огромной я подчеркивал взмахами своего оружия. Однако вскоре Говард осознал свою ошибку. Вытянув руки в обе стороны, он коснулся стен узкого склепа и увидел, что потолок находится всего в нескольких футах у него над головой. Пол лежал на таком же расстоянии под ним, а сам Говард без видимой поддержки висел в воздухе. Зелёный свет, таинственно льющийся со всех сторон склепа, создавал иллюзию неограниченного пространства.

Внезапно у его ног стена склепа, казалось, исчезла в белом сиянии, словно в чистом солнечном свете. Длинные, извилистые руки с шестью пальцами вытянулись из сияния, схватили Говарда за ноги и осторожно вытащили из зелёного пространства, в котором он плавал. Вес, казалось, возвращался к нему, когда его конечности и тело вошли в ослепительную белизну, и через мгновение он обнаружил, что стоит вертикально в большой комнате, облицованной каким-то бледным, мерцающим металлом. Рядом с ним странное, неземное существо закрывало панельную дверь, через которую землянина вытащили из склепа с изумрудным свечением. За спиной этого существа находились ещё два таких же создания. Одно из них держало в руках одежду Говарда.

С растущим удивлением Клифф уставился на этих невероятных существ. Каждое из них было ростом с высокого человека и статью напоминало представителей некоторых земных рас, но при этом отличалось почти богоподобной красотой и изяществом очертаний, какие едва ли можно было найти в самых совершенных античных скульптурах.

Ноздри, уши, губы, руки и все другие черты и конечности этих существ словно бы вышли из-под резца какого-то фантастически утончённого скульптора. Ни одно из них не носило никакой одежды, а их кожа была полупрозрачной и, казалось, сияла изнутри и белым светом. Вместо волос их объемистые головы мыслителей были увенчаны массой тяжёлых нитей, похожих на плоть, которые переливались меняющимися радужными оттенками, вытягивались и скручивались, словно обладая собственной странной, беспокойной жизнью, подобно змеиным локонам Медузы. Их ноги были похожи на человеческие, за исключением длинных роговых шпор, которые выступали из пяток.

На изумлённый взгляд землянина эти три существа ответили непроницаемым взглядом глаз, блестящих, как бриллианты, и холодных, как далёкие звезды. Затем, чтобы окончательно изумить гостя, существо, которое только что закрыло дверцу склепа, обратилось к Говарду высоким, сладкозвучным, как флейта, голосом, что сначала озадачило его слух. Однако чуть позже он распознал речь существа как безупречный английский язык.

– Мы надеемся, – сказало существо, – что ты полностью оправился после своего последнего испытания. Нам повезло, что мы наблюдали за тобой через наши следящие устройства, когда тебя схватили дикари и привязали к спине гроко – это животное известно вам как «тепловой ящер». Эти звери часто приручаются дикарями, которые, будучи не знакомы с искусством добывания огня, необычным образом используют склонность гроко к блужданиям в ужасных пустынях солнечной стороны. Пленники, захваченные ими у соперничающего племени, а иногда и их собственные родичи, привязываются к монстрам, которые таскают добычу по печной жаре до тех пор, пока жертвы не будут полностью зажарены или, как бы вы сказали, до полной готовности. Затем гроко возвращаются к своим хозяевам, которые приступают к пиршеству из приготовлен ного таким образом мяса.

К счастью, мы смогли вовремя спасти тебя благодаря тому, что гроко в своих странствиях приблизился к одному из наших пещерных выходов в великой пустыне. Когда мы нашли тебя, твоё тело было покрыто огромными ожогами, и ты наверняка бы умер от них, если бы мы не поместили тебя под исцеляющий луч в зелёном склепе. Этот луч, как и многое другое, неизвестен вашим ученым. Помимо прочего, он обладает своеобразной способностью обнулять гравитацию. Отсюда твоё ощущение невесомости под влиянием этого луча.

– Где я? И кто ты такой? – воскликнул Говард.

– Ты внутри Меркурия, – сказало существо. – Я Агвур, учёный из высокого рода правящей расы этого мира.

Существо продолжило говорить тоном полупрезрительного разъяснения, словно читая лекцию ребенку:

– Мы называем себя оумни. Мы являемся древним народом, мудрым и познавшим все тайны природы. Чтобы защитить себя от сильных излучений Солнца, намного более мощных на Меркурии, чем на дальних планетах, мы живем в пещерах, выложенных металлическим веществом нашего собственного изобретения. Это вещество в форме тонких листов отражает все вредные лучи, включая те, которые способны проникать через все другие формы материи на любую глубину. Когда мы выходим на поверхность, то одеваем костюмы из этого металла. На нашем языке он носит название мауффа.

Будучи таким образом постоянно изолированными, мы практически бессмертны, а также свободны от болезней, ибо естественные процессы смерти и разложения вызываются определёнными солнечными лучами, частота которых находится за пределами чувствительности ваших измерительных приборов. Металл пропускает лишь те излучения, которые являются полезными и необходимыми для жизни. С помощью аппарата, подобного по своему принципу радиоприёмнику, наш глубинный мир освещён переданным сюда настоящим солнечным светом.

Говард принялся благодарить Агвура. Голова его шла кругом от удивления, и мысли его вращались в лабиринте поразительных домыслов.

Агвур быстрым и грациозным жестом, казалось, отверг благодарность землянина. Существо, которое держало одежду Говарда, вышло вперёд и с ловкостью камердинера помогло человеку одеться.

На языке Говарда вертелись сотни вопросов, так как сам факт существования разумных, высокоразвитых существ, таких как оумни, на Меркурии, не был известен земным учёным. Прежде всего, ему было любопытно узнать, как Агвур овладел человеческим языком. Однако меркурианец опередил его, словно предугадав этот вопрос благодаря какой-то форме телепатии.

– Мы обладаем множеством чувствительных инструментов, – сказал Агвур, – которые позволяют нам видеть, слышать, и получать другие чувственные ощущения на огромных расстояниях. Мы давно из учаем ближайшие планеты – Венеру, Землю и Марс, и часто развлекаемся, подслушивая разговоры людей. Наш мозг развит значительно больше, чем ваш. Поэтому понять ваш язык для нас не составило никакого труда. Наука, история и социология вашего мира для нас являются открытой книгой. Мы наблюдали за приближением вашего космического корабля из внешнего пространства и отслеживали все перемещения членов вашего экипажа с самого момента приземления.

– Как далеко я от ракетоплана? – спросил Говард. – Надеюсь, вы сможете помочь мне вернуться?

– Сейчас мы находимся в миле под поверхностью Меркурия, – сказал Агвур, – а та часть сумеречной зоны, в которой приземлился ваш корабль, лежит примерно в пяти милях отсюда. До неё можно легко добраться по наклонному туннелю, ведущему вверх к небольшому выходу в естественную пещеру в пределах видимости корабля. Несомненно, некоторые из членов твоей команды видели эту пещеру, сочтя её логовом какого-то животного. Когда ваш корабль совершил посадку, мы позаботились о том, чтобы заблокировать выход с помощью нескольких больших валунов и кусков породы, которые при необходимости можно легко убрать. Что касается воссоединения с твоими товарищами, то я боюсь, что это вряд ли осуществимо. Ты должен остаться нашим гостем, причём, скорее всего, навсегда.

В тоне меркурианца была слышна какая-то резкость, когда он завершил свою речь:

– Мы не хотим, чтобы наше существование стало известно земным исследователям. Из того, что мы видели в вашем мире, и в ваших отношениях с народами Марса и Венеры, чьи территории вы начали присваивать, мы полагаем, что было бы неразумно подвергать себя любопытству и алчности людей. Мы малочисленны, и предпочитаем оставаться в мире, где нас никто не по тревожит.

Прежде чем Говард смог выразить какой-либо протест, беседа их внезапно оказалась прервана. В пустом пространстве между Агвуром и землянином раздался громкий властный голос, похожий на звук горна. Говард непроизвольно отшатнулся, а трое меркурианцев, казалось, застыли в восторженном внимании. Голос продолжал звучать почти минуту, быстро, с высокомерными командными интонациями. Говард ничего не мог понять из этой речи, фонетические элементы которой были странными и незнакомыми. Неприятный холодок пробежал по его спине, ибо он ощутил в этом грозным голосе нечто такое, что свидетельствовало о безжалостной, суровой власти.

Речь закончилась на высокой, резкой ноте, и слушавшие этот голос меркурианцы сделали странный жест своими головами и руками, как бы подчиняясь высшей воле.

– Наш светский правитель и главный учёный, Оуна водо, – объявил Агвур, – только что говорил с нами из своего зала на нижних уровнях. После долгих раздумий он принял решение относительно твоей судьбы. В не котором смысле я сожалею о решении, которое кажется мне несколько суровым, но предписания Шола, как мы называем нашего древнего правителя, должны выполняться без каких-либо вопросов. Я должен попросить тебя следовать за мной; объясню всё по дороге. Приказ должен быть выполнен без промедления.

В недоумении, к которому примешивалось чувство растущего ужаса, Говард последовал за Агвуром по какому-то наклонному залу или туннелю, в который вела дверь из комнаты. Туннель казался бесконечным и был освещён ослепительно ярким светом, не имеющим явного источника. Очевидно это был тот самый солнечный свет с поверхности, передаваемый сюда аппаратом, о котором говорил меркурианец. Как и комната, туннель был облицован бледной металлоидной субстанцией.

Странная машина, похожая на небольшую открытую лодку, установленную на маленьких колёсах или роликах, стояла перед дверью, в тоннеле, уходящем вниз под небольшим равномерным уклоном. Агвур устроился в пустотелой носовой части лодки, показывая Говарду, чтобы он следовал за ним. Когда другие оумни разместились за спиной Говарда, Агвур потянул за какой-то изогнутый рычаг, и машина в абсолютной тишине быстро заскользила вниз по бесконечному коридору.

– Этот туннель, – объяснил Агвур, – продолжается вверх до самого выхода на поверхность, который расположен рядом с вашим кораблём. Другой его конец ведёт вниз, в сердце наших подземных царств. Если случится самое страшное, а я опасаюсь, что это произойдёт, ты увидишь только самую окраину нашего лабиринта пещер, в которых мы жили на протяжении многих веков, невосприимчивые к болезням и старости. Мне в самом деле очень жаль, ведь я надеялся отвезти тебя в свои лаборатории на нижних уровнях. Там ты, возможно, послужил бы мне… в некоторых биологических испытаниях. Оунаводо, – продолжал Агвур спокойным тоном экскурсовода, – приказал выплавить и отлить определённое количество сплава мауффы, чтобы использовать его для изготовления новой одежды. Этот сплав, изобретённый нашими металлургами предыдущих эпох, представляет собой соединение не менее шести различных элементов и выпускается в двух сортах. Один идёт на облицовку наших пещер, а другой используется исключительно для одеяний.

Чтобы сплав получился в самом деле безупречным, для него требуется седьмой ингредиент – небольшая примесь живой протоплазматической материи, которую следует добавить к расплавленному металлу в печи. Только таким образом, по причине, которая до сих пор остаётся загадкой для наших учёных, мауффа может обрести полную силу отражения смертоносных солнечных лучей.

Мауффа, идущая на сравнительно тяжёлые пластины для облицовки пещер, нуждается только в субстанциях, получаемых от низших жизненных форм, таких как гроко, полуживотных дикарей сумеречной зоны и различных существ, которых мы ловим или разводим в наших подземных туннелях. Но более высокий сорт мауффы, используемый для производства лёгких гибких листов, из которых создаются костюмы, требует протоплазмы от высших форм жизни.

К сожалению, на протяжении долгих периодов времени нам всякий раз приходилось жертвовать одним из наших собственных соплеменников, число которых и без того невелико, для создания нового сплава, чтобы заменить износившийся. Когда это возможно, мы выбираем тех, кто каким-то образом преступил наши законы. Но такие нарушения редки, и обычно жертва выбирается при помощи некоего прорицания.

Тщательно изучив тебя в своём передающем зеркале, Оунаводо решил, что твоё эволюционное развитие является достаточно высоким, чтобы предоставить нам протоплазматический элемент для следующей партии мауффы. По крайней мере, он считает, что в интересах науки стоит провести данное испытание.

Однако, чтобы ты не чувствовал, что тебя подвергают дискриминации или несправедливому обращению, ты просто воспользуешься своим шансом быть избранным из числа множества других кандидатов. Способ отбора будет открыт тебе в должное время.

Пока Агвур говорил, их транспортное средство быстро неслось вниз по бесконечному склону, миновав несколько других машин в форме баржи, ведомых белыми, обнажёнными бессмертными, чьи змеевидные локоны струились в воздухе за их спинами. Иногда в стене туннеля появлялись отверстия, несомненно, ведущие в боковые пещеры. Через милю или две Говард и его сопровождающие подъехали к тройному разветвлению, где пещеры под обратным углом уходили вверх от главного прохода. Испуганный и потрясённый откровениями Агвура, Говард внимательно следил за маршрутом, по которому они следовали.

Он не стал ничего говорить меркурианцу. Землянин чувствовал свою беспомощность в руках чужой, нечеловеческой расы, обладавшей научными знаниями и силой, которые казались недостижимыми для человечества. Размышляя с отчаянной быстротой, он решил, что будет лучше притвориться, словно он подчиняется воле своих захватчиков. Рука Говарда инстинктивно нащупала карман, в котором он носил маленький тонанитовый пистолет с двенадцатью зарядами смертоносного взрывчатого вещества с высокой теплоотдачей. Обнаружив, что оружие исчезло, он встревожился, хотя и не особо удивился этому факту.

Его движение было замечено Агвуром; и странная сардоническая улыбка мелькнула на нечеловеческом, интеллектуальном лице учёного. В отчаянии Говард подумал о том, чтобы спрыгнуть с машины, но на той высокой скорости с которой они спускались, это наверняка привело бы к смерти или серьезной травме.

Он увидел, что наклонный туннель заканчивается в огромной пещере с плоским дном и многочисленными боковыми отверстиями, сквозь которые в пещеру входили и выходили многочисленные местные жители. Здесь прибывшие покинули колёсную лодку и Агвур повёл Говарда через один из боковых выходов в другое просторное помещение, где находилось с полсотни белых существ. Не издавая ни звука, они стояли, выстроившись в несколько рядов в форме полукруга.

Все они смотрели на противоположную стену, но многие из них обернулись, чтобы взглянуть на землянина с выражением непроницаемого любопытства или презрения, когда Агвур провёл его вперёд, к первому ряду ожидающих чего-то существ и жестом пригласил его занять место на самом краю.

Теперь впервые Говард увидел тот необычный объект, на который смотрели оумни. По-видимому, это было какое-то растение без корней, с опухшим желтоватым стволом или телом, похожим на бочкообразный кактус. На этом стволе, высотой с человека, росли ярко-зелёные, как мышьяк, длинные, свисающие ветви без листьев. Они были покрыты бахромчатой белой щетиной, и их спутанная масса лениво стелилась по полу пещеры.

Агвур заговорил пронзительным шёпотом:

– Это растение называется роккалим, и мы используем его для того, чтобы выбрать из этой группы особу, которая должна быть брошена в печь с расплавом мауффы. Ты должен понимать, что, кроме тебя, здесь есть ещё около пятидесяти кандидатов на эту почётную роль. Все они по той или иной причине и в разной степени вызвали неудовольствие Оунаводо или дали повод для сомнений относительно их полезности для общества. Вы должны, следуя друг за другом, пройти вокруг роккалима, находясь в пределах досягаемости чувствительных подвижных ветвей. Растение укажет на избранную жертву, прикоснувшись к ней своими кончиками.

Пока Агвур говорил, Говард ощутил холод зловещей угрозы, но в странности последовавшей за этим церемонии он почти утратил чувство страха перед грозившей ему опасностью.

Поочерёдно, с противоположного от Говарда конца шеренги, молчаливые оумни двинулись вперёд, образовав цепочку вокруг странного растения и медленно проходя в нескольких футах от неподвижных, ядовито-зелёных ветвей, которые напоминали сонных, полусвернувшихся змей. Роккалим сохранял спокойное оцепенение, без малейших признаков жизни, пока оумни один за другим завершали свой опасный путь и отходили в дальнюю часть комнаты. Встав там, они наблюдали за дальнейшим продвижением шеренги.

Около двадцати белых бессмертных уже прошли через это испытание, когда наступила очередь Говарда. Решительно, с чувством нереальности и нелепости происходящего, потеряв истинное ощущение опасности, он шагнул вперёд и пошёл вокруг спящего растения. Стоящие оумни походили на алебастровые статуи. Вокруг всё было совершенно неподвижно и тихо, за исключением приглушённой, таинственной пульсации, как будто где-то далеко в подземном мире работали неведомые механизмы.

Говард двинулся по дуге, с растущей напряжённостью наблюдая за зелёными ветвями. Он прошёл уже половину необходимого расстояния, когда скорее почувствовал, чем увидел быструю вспышку интенсивного света, который словно обрушился вниз с потолка пещеры и ударил в неуклюжий, жёлтый ствол роккалима. Свет погас через долю секунды, так что Говард даже засомневался, видел ли он что-то на самом деле, или это ему пригрезилось.

Затем, продолжая идти, он с изумлением и ужасом заметил, что свисающие ветви-щупальца начали дёргаться и дрожать, а затем медленно поднялись с пола и качнулись в сторону Говарда. Вновь и вновь они поднимались и выпрямлялись, подобно массе волокнистых водорослей, которые струятся в океанском потоке. Они дотянулись до человека, с рептильной лёгкостью скользнули по его телу и коснулись его лица своими ядовитыми, липкими и пытливыми кончиками.

Говард попятился назад, вырвался из колеблющейся массы и увидел сбоку от себя Агвура. Лицо меркурианца выражало неземное злорадство, а его переливающиеся локоны взмыли вверх, дрожа от странного возбуждения, подобно ветвям роккалима.

В этот момент до Говарда дошло, что его судьба была предопределена с самого начала, а быстро мелькнувшая вспышка света, исходившего из неизвестного источника, вероятно, служила неким средством, чтобы раздражать живое растение и провоцировать движения его конечностей-щупалец.

Говарда охватил внезапный гнев, но он подавил его. Он должен быть осторожным, должен найти любой, пусть даже самый малый шанс для побега. Возможно, создав впечатление покорности, он сможет вырваться из-под охраны своих стражей.

Говард увидел, что в пещеру вошли несколько меркурианцев, вооружённых длинными сверкающими трубками, похожими на газовые горелки. Новоприбывшие бессмертные окружили Говарда. Все прочие участники испытания начали расходиться в разные стороны.

– Мне очень жаль, – сказал Агвур, – что выбор пал на тебя. Но твоя смерть будет быстрой, и время близится. Плавку следует завершить, а металл должен быть разлит и раскатан в тонкие, пластичные листы до следующего срока темноты и сна, который наступит через час с небольшим. В течение этого срока – три часа из каждых тридцати шести – передача солнечного света отключается во всех наших комнатах и коридорах, и большая часть нашей техники, которая получает свою силу от света, прекращает свою работу.

III

В смешении чувств ужаса и ошеломления Говард был выведен через противоположный выход из пещеры роккалима. Его провели по коридору, который, похоже, проходил параллельно тому, в котором оканчивался наклонный туннель. Агвур шёл рядом с человеком, а охранники-оумни сгруппировались впереди и позади него. Говард предположил, что сверкающие полые трубки, которые они несли, были оружием какого-то незнакомого ему типа.

Пока они шли, таинственный пульсирующий шум постепенно становился всё более близким. Говард увидел, что дальний конец коридора озарён пламенным красным светом. В воздухе чувствовался странный металлический запах, а температура, которая до сих пор ощущалась как ненавязчивая теплота, похоже, понемногу повышалась.

Когда процессия приблизилась к источнику красного света, с одной стороны, через открытую дверь в стене прохода Говард увидел большую комнату, дальняя часть которой была до потолка заполнена сияющими цилиндрическими механизмами. Перед этими механизмами стоял одинокий меркурианец, наблюдая за огромным шаром, установленным на поворотном шарнире. Шар, казалось, был почти доверху заполнен жидкой чернотой, и только в самом верху оставался полумесяц светлого хрусталя. Рядом с шаром располагался своеобразный наклонный распределительный щит с множеством стержней и рычагов, сделанных из какого-то прозрачного материала.

– Устройство освещения всех наших пещер контролируется из этой комнаты, – сказал Агвур с какой-то небрежной хвастливостью. – Когда шар станет полностью чёрным, солнечный свет отключится на три часа, что даст нам всем необходимое время для сна и отдыха.

Через мгновение Говард вместе с сопровождающими оказался у прохода. Землянин остановился, моргая и затаив дыхание, с изумлением глядя на источник ослепительного красного света.

Он находился на пороге пещеры, настолько огромной, что её потолок терялся в далёком свечении, создавая эффект натурального неба. Титанические машины всевозможных типов – одни приземистые и неуклюжие, другие, похожие на колоссальные луковицы или огромные перевёрнутые воронки, заполняли пол пещеры. В центре её, возвышаясь над остальным пространством, находилась двойная платформа в виде террасы из чёрного камня, высотой в тридцать футов, со множеством труб из тёмного металла, которые разветвлялись от двух верхних ярусов до пола, точно ноги какого-то колоссального паука. Из центра платформы бил алый луч в форме большой колонны. Поблёскивая на фоне огненного свечения, движущиеся фигуры оумни походили отсюда на мелкую мошкару.

У входа в циклопическую комнату располагалось некое подобие вешалки, на которой висела дюжина костюмов из сплава мауффы. Их конструкция была очень простой, они закрывались и открывались на груди с помощью странных перехлёстывающихся застёжек. Для защиты головы у костюма имелся свободный, вместительный капюшон; а напротив глаз металл каким-то образом становился прозрачным, образуя полукруглое окошко.

Агвур и стражники надели эти костюмы, и Говард заметил, что они были чрезвычайно лёгкими и гибкими. В то же время ему самому приказали раздеться.

– Сплав мауффы в процессе плавления испускает некоторые опасные излучения, – объяснил Агвур. – Это вряд ли имеет какое-то значение для тебя, но костюмы из полированного металла защитят моих товарищей и от этих излучений, и даже от смертоносных солнечных лучей.

Говард снял всю свою одежду, и оставил её лежать возле вешалки. Он всё ещё притворялся смирившимся с судьбой, но при этом продолжал отчаянно размышлять над своим положением, внимательно наблюдая за всем, что его окружало. Говарда провели по заваленному оборудованием полу, посреди зловещих, пульсирующих и бормочущих странных двигателей. Крутая, извилистая лестница вела на террасу из тёмного камня. Когда землянин поднялся наверх, он увидел, что на нижнем ярусе располагались широкие, плоские литейные формы, которые несомненно использовались для отливки и последующего охлаждения металлических листов.

Когда Говард встал на верхнюю платформу, он ощутил всепоглощающий жар. Красный блеск ослепил его. Сама печь, как он теперь видел, представляла собой круглый кратер в чёрном камне, пятнадцати футов в поперечнике. Кратер был почти до краёв заполнен расплавленным металлом, который медленно кружился, словно водоворот, вращающийся под действием неведомой силы и сияющий невыносимым светом. Чёрный камень, должно быть, не проводил тепло, оставаясь прохладным под голыми ступнями Говарда.

На широкой площадке возле печи стояла дюжина оумни, все в защитной одежде из мауффы. Один из них поворачивал маленькое, сложное на вид колесо, наклонно установленное на миниатюрной колонне. Похоже, таким образом регулировалась температура в печи, так как металл засветился ярче и быстрее закружился во внутренности чёрного кратера.

Помимо этого колеса и нескольких стержней, которые выступали из длинных, вырезанных в камне канавок, на платформе не было заметно никаких других механизмов. Сам камень выглядел как один сплошной блок, за исключением плиты длиной в десять и шириной в два фута, которая была направлена к кратеру. Говарду велели встать на другой конец этой плиты, напротив печи.

– Через минуту, – объяснил Агвур, – плита начнёт двигаться, наклонится и сбросит тебя в расплавленную мауффу. Если хочешь, мы можем дать тебе сильный наркотик, чтобы твоя смерть была полностью свободна от страха или боли.

Преодолев нереальный ужас, Говард, соглашаясь, механически кивнул головой, безнадёжно пытаясь ухватиться даже за краткую отсрочку. Возможно, у него всё ещё оставались какие-то шансы уцелеть, хотя он мог лишь посмеяться над собой, поверившим в такую невозможную идею.

Вглядываясь в ужасную печь, Говард был поражён, увидев необъяснимую вещь. Из сплошного камня на дальней стороне кратера поднималась фигура исключительно высокого, полностью обнажённого меркурианца с надменным лицом, пока не встала, наконец, в полный рост на платформе. Затем, когда Говард недоверчиво ахнул, фигура, казалось, величественно шагнула с платформы и повисла в воздухе над пылающим кратером.

– Это Шол, Оунаводо, – благоговейно произнёс Агвур. – Находясь сейчас в нескольких милях от нас, в нижних пещерах, он спроецировал сюда свой образ для участия в церемонии.

Один из меркурианских стражей вышел вперёд, держа в руках тяжёлую, неглубокую чашу из какого-то похожего на бронзу вещества, она была наполнена бесцветной жидкостью. Страж предложил её землянину.

– Наркотическое средство, действует моментально, – произнёс Агвур, словно успокаивая жертву.

Бросив на него быстрый, сдержанный взгляд, Говард принял чашу и поднёс ее к своим губам. Бесцветный наркотик не имел запаха, напоминая по консистенции густое, тягучее масло.

– Поторопись, – предупредил Авгур. – Плита реагирует на механизм синхронизации и уже начинает двигаться.

Говард увидел, что плита медленно скользит, неся его, словно на большом, выступающем вперёд языке, в сторону печи. Она начала понемногу наклоняться под его ногами.

Напрягая все свои мышцы, Говард спрыгнул с плиты и швырнул тяжёлую чашу в лицо Агвура, стоявшего рядом. Меркурианец пошатнулся, и, прежде чем он смог восстановить равновесие, Говард бросился к нему, поднял и бросил Агвура на плиту, которая ещё сильнее наклонилась под весом свалившегося на неё тела. Ошеломлённый падением и неспособный подняться, меркурианец скатился с качающейся плиты в раскалённый добела водоворот жидкого металла и со всплеском исчез. Жидкость закипела и закружилась ещё быстрее.

На мгновение собравшиеся оумни застыли, как металлические статуи. Изображение фигуры Шола, с непостижимой реалистичностью возвышавшееся над печью, тоже не двигалось. Прыгнув на стоявших перед ним охранников, Говард отбросил их в сторону, как только они начали поднимать своё трубчатое оружие. Говард отбил себе место на платформе, но тут же увидел нескольких бегущих к ней оумни, собиравшихся перехватить его раньше, чем он сможет добраться до лестницы. Вторая платформа находилась на двенадцать футов ниже, и Говард побоялся прыгать на неё босыми ногами. Только странные изогнутые трубы, которые тянулись от верхней платформы до каменного основания пещеры, могли предложить ему единственный возможный путь для побега.

Эти трубы были из тёмного металла, идеально гладкие и без сочленений, диаметром около десяти дюймов. Оседлав ближайшую трубу в том месте, где она выходила из камня чуть ниже края платформы, Говард начал скользить вниз к полу так быстро, как мог.

Его похитители последовали за ним к краю платформы. Скользя по трубе, землянин повернулся к ним лицом и увидел, что двое бессмертных нацелили на него своё оружие. Полые трубки испустили светящиеся шары жёлтого огня, которые полетели в его сторону. Один из них немного не долетел, ударившись о стенку большой трубы и заставив её расплавиться, словно под огнём газовой горелки. Пригнувшись, чтобы уклониться от второго огненного шара, Говард заметил, как с трубы капает вниз расплавленный металл.

Другие оумни тоже направили на него своё оружие, и дождь из ужасных огненных шаров посыпался вокруг Говарда, когда он скользил по нижней части трубы, в том месте, где она резко изгибалась к полу. Один из шариков задел правую руку, оставив мучительный ожог.

Человек достиг пола и увидел, что бессмертные, числом около дюжины, огромными прыжками спускаются с платформы по лестнице. К счастью, главная пещера пустовала. В поисках убежища землянин прыгнул к огромной ромбовидной машине и услышал шипение и капание жидкого металла, когда огненные шары ударили позади него.

Прокладывая путь между нагромождениями механизмов и опрокидывая их, чтобы затруднить продвижение преследователей, Говард достиг входа, через который Агвур привёл его к печи. Конечно, из этой огромной пещеры были и другие выходы, но они наверняка завели бы его ещё глубже в неизвестный лабиринт. У Говарда не было чётко продуманного плана, и его окончательный побег был более чем проблематичным, но инстинкты побуждали человека двигаться до тех пор, пока его вновь не поймают.

Он слышал вокруг себя таинственный стук автоматических устройств, но его преследователи двигались совершенно беззвучно, невероятными прыжками, в мрачном молчании, явно догоняя беглеца.

Затем случилось нечто поразительное. Когда Говард обогнул одну из машин, он столкнулся с призрачным образом Шола. Тот стоял в угрожающей позе и делал руками какие-то властные жесты. Говард почувствовал ужасный горящий взгляд гипнотических глаз, исполненных вековой мудрости и могущества. Землянину показалось, что он словно натолкнулся на невидимый барьер, когда пронёсся сквозь этот грозный образ, ощутив лёгкий электрический шок, который потряс всё его тело; но похоже, что фантом был способен только на подобные визуальные проявления. Казалось, Шол растаял в воздухе, однако вскоре появился выше и немного впереди Говарда, указывая своим движением цель для оумни, которые продолжали преследовать беглеца.

Пробежав мимо огромного приземистого цилиндра, Говард оказался у стойки, на которой висели костюмы из мауффы. Два из них по-прежнему были там. Не обращая внимания на свою собственную одежду, которая кучей лежала рядом, Говард схватил один из металлических костюмов и скатал тонкий, удивительно гибкий материал в рулон, продолжая бег. Возможно, у него появится шанс надеть этот костюм. Замаскировавшись подобным образом, он сможет обрести надежду на то чтобы продлить свою свободу или даже отыскать выход из этого огромного подземного мира.

Между стойкой и выходом из пещеры располагалось широкое открытое пространство. Преследователи Говарда выбрались из нагромождения возвышавшихся над ними механизмов, прежде чем он смог добраться до дверного проёма. Землянину пришлось уклоняться от очередной атаки огненных шаров, которые яростно взрывались вокруг него. Угрожающий призрак Шола всё ещё парил перед Говардом.

Наконец Говард добежал до выхода в коридор, ведущий за пределы пещеры. Он намеревался по мере возможности выйти отсюда тем же путём, по которому его привёл сюда Агвур. Но когда Говард приблизился к двери, за которой до этого видел наблюдателя за темнеющим шаром и механизмами управления светом, он заметил, что несколько меркурианцев, вооружённых огненными трубками, бегут к нему, стараясь перехватить его в коридоре. Несомненно, их вызвали смотрители печей при помощи какой-то телесвязи.

Оглянувшись, Говард увидел, что его бывшие охранники наступают ему на пятки. Через несколько секунд он будет окружён и пойман в ловушку. Не осознавая ничего, кроме стремления сбежать, Говард бросился в открытую дверь пещеры световых машин.

Одинокий наблюдатель всё ещё стоял рядом с массивным шаром, спиной к землянину. Хрустальный полумесяц в тёмной сфере сузился до тонкого рога, словно серп умирающей луны.

Сумасшедшая, дерзкая идея пришла в голову Говарда, когда он вспомнил, что Агвур рассказывал ему об управлении системой освещения. Быстро и тихо он устремился к наблюдателю, следившему за шаром.

Мстительный образ Шола вновь встал перед человеком, словно пытаясь отогнать его. Когда Говард приблизился к ничего не подозревающему наблюдателю, призрак взмыл в воздух и завис над шаром, предупредив оумни громким, резким криком. Наблюдатель развернулся, схватил лежавший на полу тяжёлый металлический стержень, и прыгнул навстречу Говарду, замахнувшись своим оружием для свирепого удара.

Прежде чем стержень смог опуститься, кулак землянина ударил меркурианца в лицо, отбросив его на наклонную панель с рычагами и регуляторами, расположенную возле укреплённого на шарнирной опоре шара. Когда меркурианец упал посреди изогнутых кристаллических стержней, панель затрещала, и в то же мгновение пещера погрузилась в абсолютную, давящую темноту, скрыв блестящие механизмы, упавшего оумни и призрак Шола.

IV

Сбитый с толку застывший на месте землянин услышал низкий стон раненого меркурианца и громкие вопли ужаса из коридора, где две группы его преследователей оказались застигнуты врасплох опустившейся тьмой. Вопли неожиданно быстро прекратились, так что, если не считать продолжающихся рядом с ним стенаний, воцарилась абсолютная тишина. Говард понял, что он больше не слышит ворчания странных двигателей в помещении с печами. Несомненно, их работа каким-то образом была связана с системой освещения и прекратилась с наступлением тьмы.

Говард всё еще держал при себе костюм из мауффы. Ощупывая окружающие предметы, он нашёл металлический стержень, который выпал из руки наблюдателя. Этот стержень вполне мог сгодиться в качестве оружия. Крепко сжав его в руке, Говард двинулся туда, где, по его мнению, находилась дверь. Он шёл медленно и осторожно, понимая, что его преследователи должны были собраться вместе, чтобы дождаться, когда он пройдёт мимо них, если только уже не подбираются к нему.

Внимательно прислушиваясь, он услышал слабый металлический шорох. Кто-то из оумни, одетых в мауффу, проходил рядом, пытаясь отыскать его в темноте. Босые ноги Говарда позволяли ему передвигаться бесшумно. Шагнув в сторону, он услышал шорох от прошедшего рядом меркурианца. С удвоенной осторожностью Говард крался к двери, вытянув перед собой руку.

Внезапно его пальцы коснулись гладкой поверхности, в которой он опознал стену. Двигаясь наощупь, Говард каким-то образом прошёл мимо двери. Прислушавшись вновь, он, казалось, услышал слабый звук слева, как будто кто-то следовал за ним. Двигаясь в противоположном направлении, вдоль стены, он обнаружил пустое пространство, различив в нём тусклый проблеск света, исходившего из какого-то непонятного источника.

Глаза Говарда привыкли к темноте, и он разглядел в этом мерцании массу колеблющихся теней. Он нашёл дверь, возле которой выстроились поджидающие его оумни.

Подняв свой стержень, Говард бросился на эти тени, нанося удар за ударом, и спотыкаясь о тела, которые упали под его натиском. Вокруг него пронзительно кричали, и Говард вырвался из холодных пальцев, покрытых мауффой, которые пытались схватить его во мраке. Затем он каким-то образом прорвался наружу и оказался в коридоре.

Мерцание, как он заметил, исходило из пещеры с машинами, где всё ещё пылала скрытая печь. В умирающем сиянии, которое освещало вход, появились спешащие фигуры, каждая из которых, казалось, обладала огромным циклопическим глазом из зелёного льда. Говард понял, что другие меркурианцы, несущие искусственные огни, собираются присоединиться к погоне.

Держась ближе к стене коридора, он бежал сквозь плотную черноту настолько быстро, насколько мог осмелиться, направляясь к пещере роккалима. Говард услышал едва заметное металлическое шуршание, словно его догонял передовой отряд оумни. Оглянувшись, он увидел их смутные фигуры, проявившиеся в отдалённом свечении. Они двигались осторожно, будто ожидали дополнительное подкрепление меркурианцев с зелёными огнями. Чуть позже Говард увидел, что обе партии объединились и теперь неуклонно следовали за ним.

Периодически касаясь пальцами стены в процессе бега, Говард достиг входа в большой зал, в центре которого стоял роккалим. Огни преследователей быстро приближались. Рассчитав в уме насколько это было возможно, расположение противоположного дверного проёма, ведущего к главному наклонному туннелю, Говард направился к нему. Продвигаясь вперёд, он немного свернул в сторону, чтобы не наткнуться на чудовищное растение. Это было похоже на погружение в слепую бездну. Ему казалось, что он зашёл неимоверно далеко, и был уверен, что в любой момент может достигнуть противоположной стены.

Внезапно его ноги споткнулись о неизвестное препятствие, и он упал во весь рост, свалившись на какое-то сплетение толстых волосатых верёвок, которые кололи его голую кожу в тысяче мест. Он тут же понял, что столкнулся с роккалимом.

Масса ветвей, похожих на питонов, неподвижно лежала под ним, не проявляя никаких признаков жизни. Несомненно, при отсутствии света странное полуживотное-полурастение впадало в оцепенение.

Выбираясь из массы колючих отростков, на которые он свалился, Говард оглянулся и увидел множество зелёных огней, холодных и зловещих, как глаза северных драконов. Его преследователи вошли в пещеру и через несколько мгновений могли его догнать.

Всё ещё сжимая одежду из мауффы и металлический стержень, Говард принялся нащупывать путь среди сплетений ветвей. С каждым шагом их иголки болезненно кололи его ноги. Внезапно он провалился куда-то вниз и обнаружил, что стоит на открытом пространстве, где тяжелые ползучие побеги, спускающиеся со ствола, разделялись по обе его стороны. Пока огни приближались, Говард пригнулся и обнаружил невысокий проход, через который он мог проползти под ветвями, рядом с кактусоподобным стеблем.

Ползучие побеги растения были достаточно толстыми, чтобы скрыть его от случайного взгляда. Лёжа там, придавленный их колючей массой, Говард через узкие щели видел, как зелёные огни проходят мимо него к внешней пещере. По-видимому, ни один из меркурианцев не догадался остановиться, чтобы исследовать массу ветвей роккалима.

Выбравшись из своего фантастического укрытия после того, как все оумни прошли мимо, Говард смело последовал за ними. Он видел, как исчез свет их ледяных ламп, когда они вышли во внешний туннель. Двигаясь в полной темноте, Говард обнаружил выход. Там он вновь разглядел удаляющиеся пучки света от ламп – несущие их существа направлялись к наклонному тоннелю.

Последовав за ними, Говард наткнулся на невидимый объект, который судя по всему был либо тем самым экипажем, которым управлял Агвур, либо другим похожим транспортом. Похоже, что из-за отключения энергии эти транспортные средства сейчас были бесполезны: в противном случае некоторые из них могли быть использованы теми, кто преследовал землянина. Охотники и добыча находились в равных условиях, и осознав это, Говард впервые почувствовал трепет настоящей надежды.

Продолжая идти за движущимися перед ним огнями, Говард начал бесконечный подъём, который, возможно, вёл к свободе. Туннель был пуст, если не считать охотников и человека, которого они наметили в качестве жертвы. Казалось, что все оумни, которых Говард видел, когда ехал в экипаже с Агвуром, полностью ушли на покой, когда упала тьма. Скорее всего, они удалились на обычный для них трёхчасовой период ночного отдыха.

Светоносцы, по-видимому, игнорировали все боковые проходы, которые отходили от главного туннеля. Говарду пришло в голову, что они спешат к выходам на поверхность с намерением отрезать ему возможный путь к бегству. После этого они смогут спокойно охотиться на него.

Наклонный тоннель был совершенно прямым, так что можно было не опасаться потерять огни из виду. Говард остановился, чтобы натянуть на себя костюм из мауффы, надеясь, что это поможет обмануть или дезориентировать его преследователей. Одежда наделась легко и оказалась достаточно удобной, но незнакомые замысловатые застёжки не поддавались неопытным пальцам Говарда. Он не мог вспомнить, как с ними обращались меркурианцы, так что, надев необычный костюм, он просто пошёл дальше с распахнутой грудью. Причудливые удлинённые каблуки, сделанные для помещения в них шпор на ногах бессмертных, хлопали позади.

Говард старался держаться как можно дальше от идущих впереди оумни. Спустя некоторое время он обернулся и в ужасе увидел далеко внизу крошечные зеленые глаза ещё одной группы огней, которые следовали за ним. Очевидно, другие жители подземелья тоже объединились для погони.

Это был долгий, нескончаемый, утомительный подъём, миля за милей по однообразному туннелю, мрак которого рассеивали только зловещие точки зелёного света. Меркурианцы продолжали двигаться в неутомимом темпе, нечеловечески и неумолимо, так что землянину приходилось изо всех сил стараться сохранять свое положение на полпути между группами огней, часто переходя с шага на бег.

Говард тяжело дышал, время от времени на него наваливалась слабость, огни, казалось, расплывались перед его взором. Громадная усталость сковывала его конечности и мысли. Он не представлял, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз ел. Говард не чувствовал голода или жажды, но ему казалось, что он сражается с постоянно растущей слабостью. Коридор стал чёрной вечностью, заполненной зелёными глазами космических демонов.

Час за часом Говард продолжал идти сквозь круговорот бессолнечной ночи. Он потерял чувство времени, и двигался едва ли не автоматически. Его конечности онемели и потеряли чувствительность, и лишь непреклонная воля к жизни продолжала вести его дальше. Время от времени Говард почти забывал, куда он идёт, забывал всё, кроме слепого, примитивного побуждения вырваться на свободу. Он был безымянным существом, спасающимся от неописуемого ужаса.

Наконец, преодолев давящее онемение усталости, Говард осознал, что он понемногу приближается к группе огней впереди. Возможно, их носители остановились в сомнениях или чтобы обсудить дальнейшие действия. Затем он внезапно увидел, что огни стали расходиться в стороны и исчезать. На месте осталось всего четыре зелёных огня.

Слегка озадаченный, Говард продолжил двигаться и вскоре подошёл к тройной развилке. Он помнил, как проезжал это место с Агвуром. Отсюда Говард увидел, что партия оумни разделилась на три отряда, и каждый двинулся по своей ветке. Несомненно, все эти туннели вели к отдельным выходам.

Вспоминая рассказ Агвура, Говард держался среднего прохода. Если Агвур говорил правду, то этот путь выведет его к выходу в сумеречной зоне, недалеко от ракетного корабля. Другие туннели могли бы завести его неизвестно куда, возможно, в ужасные жаркие пустыни или в хаотические нагромождения ледников ночного полушария. Если повезёт, то дорога, которую он выбрал, позволит ему воссоединиться с товарищами.

У Говарда открылось нечто вроде второго дыхания, как будто надежда воскресила его застывшие чувства и способности. Более ясно, чем раньше, он осознал полнейшую тишину и глубокую тайну этой подземной империи, на которую ему удалось взглянуть лишь краем глаза, почти ничего толком не увидев. Его надежды оживились, когда он оглянулся и заметил, что огней позади него стало меньше, словно вторая партия меркурианцев тоже разделилась, чтобы обследовать все три туннеля. Было очевидно, что никакой всеобщей облавы не было. По всей вероятности, поломка рычагов управления вывела из строя все механизмы бессмертных, включая их систему связи. Наверняка о побеге Говарда знали только те, кто присутствовал при этом или был неподалёку. Он поверг этот сверхучёный народ в хаос и деморализацию.

V

Миля за милей Говард шёл сквозь этот монотонный мрак. Затем, с недоумением, землянин осознал, что все четыре огня впереди него исчезли. Оглянувшись, он увидел, что лампы, которые следовали за ним, тоже исчезли. Вокруг, впереди и позади не было ничего, кроме сплошной стены тьмы, как в гробнице.

Говард почувствовал странное замешательство, вместе с которым к нему вернулась свинцовая, сокрушительная усталость. Он продолжил свой путь неуверенным, медленным шагом, пальцами правой руки осторожно касаясь стены. Через некоторое время ему пришлось круто повернуть, следуя за изгибом тоннеля, но пропавших огней он так и не увидел. В темноте ощущался сквозняк, запахи камней и минералов. Ничего подобного Говард не чувствовал раньше, когда находился в пещерах, где производили мауффу. Его начали одолевать сомнения: может он каким-то образом сбился с пути? Здесь могли быть и другие ответвления, которые он пропустил, когда ощупывал стену. Ослеплённый тревогой, Говард бросился бежать, но почти тотчас же больно ударился головой об угловую стену другого поворота в проходе.

Ошеломлённый, он поднялся на ноги. Говард с трудом теперь понимал, поддерживает ли он первоначальную скорость движения или идёт в два раза быстрее. Теперь он был точно уверен, что заблудился после всех изменений его маршрута в пересекающемся лабиринте пещер. Он спотыкался и едва не падал, постоянно наталкиваясь на стены туннелей, которые, казалось, смыкались вокруг него и становились всё более грубыми, с выступающими желваками кремния.

Сквозняк, дувший в лицо Говарда стал сильнее, в нём ощущался запах воды. Вскоре слепая тьма перед ним растворилась в холодном, синеватом мерцании, в котором проявились складчатые стены и потолок, сложенный из валунов. Это был естественный природный проход, по которому он сейчас следовал.

Говард вышел в огромную пещеру, похожую на зал, стены которого были сложены из какого-то мраморно-бледного камня, с искривлёнными столбчатыми формами. Мерцание, которое привлекло его сюда, оказалось своеобразной фосфоресценцией, порождаемой некими растительными образованиями, вероятно, лишайниками или примитивными грибами, которые росли густыми пучками, поднимаясь от пола на высоту человеческого роста. Растения были дряблыми и неприятными на вид. От их пухлых беловато-голубых стеблей тянулись недоразвитые ветви, с которых свисали гроздья бледно-фиолетовых плодов. Фосфоресцирующее свечение, которое исходило от всех частей этих растений, рассеивало мрак на небольшом расстоянии от них, и слегка освещало колонноподобные стены пещеры, уходящие в непроглядную даль.

Когда Говард проходил через заросли этих растений, он заметил, что у них не было корней. Казалось, что их можно легко опрокинуть одним прикосновением; но споткнувшись об одно из таких растительных скоплений, обнаружил, что они оказались упругими и достаточно прочными для того, чтобы выдержать вес человека. Без сомнения, они были хорошо прикреплены к гладкому камню, словно присосались к нему.

В середине пещеры, за высокими зарослями этих светящихся грибов, Говард обнаружил озерцо воды, питаемое тонкой струйкой, которая стекала сквозь мрак с высокого свода, куда не достигало слабое растительное свечение. Побуждаемый внезапной и яростной жаждой, он откинул с головы капюшон из мауффы и безрассудно принялся пить, невзирая на то, что вода была едкой и горькой, со странным минеральным привкусом. Затем, с хищным голодом человека, не евшего несколько дней, Говард стал рассматривать грушевидные утолщения высоких грибовидных растений. Он отломил одно из них от родительского стебля, сорвал мерцающую кожуру и обнаружил под ней мясистую мякоть. Аппетитный, перечный запах соблазнял Говарда попробовать её. Мякоть не была неприятной, и, забыв обо всякой осторожности (возможно, Говард немного рассердился из-за сверхчеловеческих испытаний, выпавших на его долю), он принялся поглощать её поспешными глотками.

Должно быть, растение содержало наркотические вещества, так как почти сразу же землянина охватила непреодолимая сонливость. Он пошатнулся, упал, и так и остался лежать на том же месте, в глубоком, тяжёлом ступоре без сновидений в течение неопределённого времени, которое показалось ему промежутком смерти между двумя жизнями. Говард очнулся с сильным чувством тошноты, страшной головной болью и ощущением безнадёжной, безысходной дезориентации.

Он снова выпил из горького озерца, а затем, с затуманенными чувствами, передвигаясь слабыми, неуверенными шагами, принялся искать другой выход из этой пещеры, чтобы не возвращаться в туннель, из которого он пришёл. Его разум был притуплён, похоже, от затянувшегося воздействия неизвестного наркотика, и Говард не мог выработать никакого сознательного плана действий, двигаясь под одним лишь воздействием животного импульса к бегству.

В противоположной стене пещеры он обнаружил другое отверстие, низкое, покрытое сталактитами, напоминавшими сломанные колонны. В отверстии царила стигийская тьма; и, прежде чем войти в него, Говард отломил бугристый стебель от одного из фосфоресцирующих грибов, чтобы использовать его как источник света.

Его последующие скитания оказались поистине бесконечными и кошмарными. Казалось, он попал в какой-то потрясающий лабиринт естественных пещер, сильно различающихся по размеру и пересекающихся друг с другом подобно невообразимым сотам. Это был отдельный подземный мир, лежавший за пределами изолированной металлом области обитания оумни.

Там были длинные, утомительно извилистые туннели, которые спускались в киммерийские глубины или поднимались под острыми углами вверх. Были узкие проходы с влажными натёками неизвестных рудных растворов, через которые Говарду приходилось ползти, подобно ящерице, на животе. На его пути оказывались дантовские пропасти, которые он обходил по скользким и опасным разбитым уступам, слыша далеко внизу угрюмые вздохи или сверхъестественный раскатистый рёв меркурианских подземных вод.

Некоторое время его путь вёл главным образом вниз, словно погружаясь в недра планеты. Воздух стал более тёплым и влажным. Наконец, Говард подошёл к отвесному краю неизмеримой бездны. Серебристые грибы, намного большие, чем все, что он видел до этого, словно гигантские деревья росли вдоль пропасти, по краю которой он следовал на протяжении многих миль. Они были похожи на фантастические монолитные сугробы; но их свечение не могло полностью осветить головокружительную глубину пропасти, над которой они росли.

Он не встретил ни одного оумни в этом нескончаемом мире ночи и тишины. Но после того, как Говард обошёл громадную пропасть и вновь начал подниматься, проходя по небольшим пещерам, ему периодически стали попадаться какие-то слепые, белые существа отталкивающего вида, размером с крысу-переростка, но без рудиментарного хвоста и даже без ног. В своём упадническом состоянии ума и тела он чувствовал примитивный страх перед этими существами, а не простое отвращение, которое они должны были бы обыкновенно вызывать. Однако твари были неагрессивны и медленно отступали от него. Однажды Говард случайно наступил на одно из этих существ и тут же отскочил прочь, завывая от испуга, когда оно тошнотворно задёргалось под его пяткой. Обнаружив, что он раздавил ему голову, Говард осмелел и стал колотить уродца металлическим стержнем, который он всё ещё нёс с собой. Он измолотил его в мягкую массу, которая всё еще дрожала как живая, а затем, охваченный звериным, первобытным голодом, позабыв все мучительно приобретённые предрассудки цивилизованного человека, опустился на колени и с бесстыдной жадностью пожрал эту массу. После этого, насытившись, он растянулся на камне и проспал много часов.

VI

Говард проснулся с обновлёнными силами, однако его нервы и разум всё ещё оставались частично расстроены минувшими переживаниями. Как дикарь, который пробуждается в какой-то первобытной пещере, он чувствовал иррациональный ужас тьмы и тайны. Его память была исковеркана и подавлена, оумни запомнились ему лишь как смутный и почти сверхъестественный источник страха, от которого он бежал.

В темноте рядом с ним лежала грибная ветка, которая служила ему вместо факела или фонаря. С веткой в одной руке и с металлическим стержнем в другой Говард возобновил свои странствия. Ему встречалось всё больше белых безногих существ, но теперь он овладел своим страхом перед ними и рассматривал их только как возможный источник пищи. Он продолжал убивать и есть их по одному, наслаждаясь мягкой червячьей плотью, подобно аборигену, который с наслаждением лакомится личинками или белыми муравьями.

Говард потерял всякое представление о времени или его измерении, бесконечно карабкаясь по тартарским склонам пещер или двигаясь вдоль берегов неосвещённых рек, заводей и пропастей, убивая, когда он был голоден, укладываясь спать, когда его усталость становилась слишком сильной. Он шёл так на протяжении многих дней или даже недель, в слепом инстинктивном поиске света и внешнего воздуха.

Флора и фауна пещер изменились. Он протискивался через туннели, полностью заросшие колючими, светящимися грибами, многие из которых были жёсткими и острыми, будто сделанные из железа. Затем Говард вышел к прохладным озёрам, воды которых были заселены длинными, гибкими, гидроподобными существами, разделёнными на сегменты, как ленточные черви. Они поднимались из воды, чтобы не дать человеку пройти дальше, но их беззубые мясистые пасти были не в силах причинить вред его конечностям, покрытым мауффой.

Некоторое время он двигался через зону неестественной теплоты, которая, без сомнения, являлась признаком скрытой вулканической деятельности. Здесь были горячие гейзеры и пропасти, откуда поднимались знойные испарения, наполняя воздух странными газами с металлическим запахом, которые разъедали ноздри и обжигали лёгкие землянина. Какие-то прежние остатки научных знаний заставили его убраться их этого района и по своим следам вернуться в пещеры, свободные от газов.

Выбежав из одной такой ядовитой пещеры, Говард оказался в полости, шириной в милю, где в необычайном изобилии произрастали грибы. В этих светящихся зарослях с ним случилось одно из самых страшных приключений. Огромный змееподобный монстр, такой же белый, как и все прочие формы здешней жизни, безногий, с единственным циклопическим светящимся глазом, бросился на Говарда из неземных зарослей, отшвырнув его на каменную почву одним ударом своей тупой бесформенной головы. Пока землянин лежал в состоянии полуошеломления, монстр принялся заглатывать его своей огромной пастью, начиная со ступней. Казалось, что металл, в который был одет Говард, не был препятствием для аппетита этого монстра. Тварь проглотила человека почти до бёдер, когда он опомнился и осознал весь кошмар своего нынешнего положения.

Поражённый отвратительным ужасом, завывая и бормоча, как пещерный человек, он поднял металлический стержень, который каким-то образом удерживали его пальцы, и отчаянно ударил им по чудовищной голове, пасть которой поглощала его дюйм за дюймом. Удары не произвели ни малейшего впечатления на громадную упругую массу, и вскоре Говард оказался по пояс в чудовищной пасти. Крайняя опасность положения вернула ему немного рассудка и, используя стержень, как рапиру, он воткнул его в громадный, блестящий глаз на всю длину, очевидно, пронзив насквозь рудиментарное подобие мозга этого животного. Бледная жидкость, словно из яйца, потекла из лопнувшего глаза, а слюнявые губы с нестерпимой болью сжались вокруг Говарда, почти сокрушив его в этом последнем смертельном спазме. Белое, распухшее тело, толщиной с дерево, металось в течение долгих минут, колотясь о стены в конвульсиях вместе с бесчувственным Говардом. Когда он пришёл в себя, существо лежало сравнительно неподвижно, и его мешковидный рот начал расслабляться, так что Говард смог выбраться из ужасной глотки.

Шок от этого испытания довершил его умственное разложение и ещё глубже загнал Говарда в примитивную дикость. Разум его становился всё более пустым, он ничего не знал и не помнил, кроме слепого ужаса этих пещер под поверхностью чужой планеты и тупого инстинкта, который всё ещё побуждал его искать спасения.

Несколько раз, когда Говард продолжал свой путь через заросли грибов, он вынужден был бежать или прятаться от других монстров той же породы, что и тот, который едва не проглотил его. Затем он вошёл в область с крутыми склонами, которые начали понемногу выводить его наверх. Воздух сделался холодным, а пещеры по-видимому были лишены растительной или животной жизни. Он пытался размышлять о причине усиливающегося холода, но его повреждённый разум не мог предложить никаких объяснений.

Прежде чем войти в эту область, он добыл себе ещё один фрагмент светящегося гриба, чтобы осветить дорогу. Говард шёл наощупь через дикую гористую местность с пропастями, расколотыми уступами, мощными доломитовыми колоннами, когда на некотором расстоянии над собой он с невыразимым испугом увидел мерцание, словно от пары холодных зелёных глаз, которые двигались среди скал. Он практически забыл про оумни и их лампы, но что-то неясное, то ли интуиция, то ли память, предупреждало его о более страшной опасности, чем всё, с чем он до сих пор сталкивался во тьме.

Он бросил светящуюся ветку и скрылся за одним из доломитовых образований. Из своего укрытия Говард увидел проходящих мимо двух бессмертных, одетых в серебристую мауффу, которые спустились с уступа и исчезли в скалистых пропастях внизу. Говард не мог знать, охотились они за ним или нет, но, когда меркурианцы исчезли из виду, он возобновил свой подъём, страшно торопясь и чувствуя, что должен как можно дальше уйти от носителей этих ледяных зелёных огней.

Доломитовые колонны уменьшились, истончились, а потом их сменили тонкие сталактиты и сталагмиты, и крутая пещера стала сужаться, как горловина бутылки, сжимаясь со всех сторон, пока не превратилась в узкий, извилистый проход. Пол стал довольно ровным. Вскоре пробравшийся достаточно далеко по этому туннелю Говард был поражен и ослеплён близостью света прямо перед собой – света, сияющего, как яркое солнце. Землянин съёжился и отступил назад, прикрывая глаза руками, пока они немного не привыкли к освещению. Затем украдкой, со смесью беспорядочных страхов и смутных, бессловесных надежд, он пополз на свет и вышел в бесконечный металлический коридор, судя по всему пустой, но залитый, насколько мог видеть глаз, сиянием, не имевшим явного источника.

Горловина грубого естественного прохода, из которого выбрался Говард, была оснащена своего рода заслонкой, которая была оставлена открытой. Несомненно, это сделали бессмертные, которых он видел среди нижних скал. В коридоре стояла колёсная лодка, на который они сюда прибыли. Эта лодка и сам коридор были знакомы Говарду, и он понемногу начал вспоминать тяжёлые испытания, которым он подвергся среди оумни, прежде чем вырваться во внешнюю тьму.

Пол был слегка наклонным, и землянин, казалось, вспомнил, что подъём приведёт его к утраченному миру свободы. Настороженно крадучись, он пошёл по коридору, оглядываясь, как животное.

После того, как он одолел примерно с милю, пол стал совершенно ровным, но сам коридор начал изгибаться дугой. Говард не мог видеть слишком далеко перед собой. Затем, настолько внезапно, что он не смог сразу остановиться, Говард увидел трех оумни, в блестящих костюмах, которые стояли спиной к нему. Рядом с ними находилась колёсная лодка. Один из бессмертных тянул огромный, похожий на веретено стержень, который выступал из стены, и, как будто в ответ на его действия с крыши медленно сползала заслонка из какого-то блестящего металла. Дюйм за дюймом она опускалась, как могучий занавес. Вскоре она должна была перекрыть весь проход и отрезать землянину путь на поверхность.

Говарду почему-то не пришло в голову, что туннель за заслонкой может привести в другие пещерные области, а не на поверхность, куда он так отчаянно стремился. Каким-то чудом часть прежней храбрости и находчивости вернулась к нему, так что он не развернулся и не убежал в испуге, увидев бессмертных, как сделал бы это совсем ещё недавно. Он чувствовал, что бежать из пещер меркурианцев надо либо сейчас, либо никогда.

Выпрыгнув вперёд на ничего не подозревающих оумни, внимание которых было поглощено закрывающейся заслонкой, Говард ударил ближайшего из них своим металлическим стержнем. Меркурианец свалился на пол и покатился вниз по склону, гремя костюмом из мауффы. Тот, кто управлялся с рычагом, продолжал свою работу, и Говард не успел его ударить, потому что оставшийся бессмертный с тигриной ловкостью отпрыгнул назад и направил на человека смертоносную огнемётную трубку, которая была при нём.

Говард увидел, что большая заслонка всё ещё опускается – она была всего в паре футов над полом пещеры. Землянин в прыжке нырнул в отверстие, упав на четвереньки, а затем прополз по склону на животе под ужасным металлическим полотном.

Пытаясь подняться, Говард обнаружил, что ему что-то мешает и не даёт двигаться дальше. Вокруг царила беспросветная тьма, но опустившись на колени, он сумел определить, что его задержало. Опустившаяся заслонка придавила болтающуюся вытянутую шпору из мауффы на правой ноге. Пытаясь освободиться, Говард чувствовал себя пойманным в ловушку зверем. Мауффу, придавленную тяжёлой заслонкой, невозможно было вытащить, и казалось, что спасения не было.

Затем, в проблеске надежды, Говард каким-то образом вспомнил, что его костюм не застёгнут на груди. Неловко и мучительно извиваясь, он смог выбраться из наряда бессмертных, оставив его там, словно кожу, сброшенную ящерицей.

Поднявшись на ноги, Говард помчался вперёд сквозь тьму. У него не было источника света, так как он выронил фосфоресцирующую ветку, когда подныривал под закрывающуюся заслонку. Пещера была грубой и твёрдой для его голых ступней, и Говард почувствовал ледяной ветер, суровый как дыхание ледников, который дул ему в лицо, пока он двигался вперёд. Пол стал изгибаться вверх, местами он был расколот, образуя что-то вроде ступенек. Говард споткнулся и упал, довольно сильно ударившись. Затем острый камень, который выступал из низкого потолка, серьёзно порезал ему кожу на голове. Влажная, тёплая кровь стекала по лбу и заливала глаза.

Проход сделался ещё круче, воздух наполнился ужасным холодом. Не было никаких признаков погони со стороны оумни, но опасаясь, что они поднимут заслонку и последуют за ним, землянин старался побыстрее убраться подальше. Он был озадачен усиливающимся арктическим холодом, но предполагаемая причина этого всё ещё ускользала от него. Его обнажённые конечности и туловище покрылись гусиной кожей, он начал дрожать в жестоком ознобе, несмотря на высокую скорость, с которой бежал и карабкался вверх.

Пещерные ступени постепенно сделались более правильными, повторяясь с вполне определённой последовательностью. Казалось, что они навеки застыли в темноте, и освоившийся с ними Говард мог нащупывать свой путь шаг за шагом, не опасаясь случайно упасть или споткнуться. Его ноги были изрезаны и кровоточили, но от холода они стали неметь, и он не чувствовал сильной боли.

Говард увидел тусклый круговой участок света над головой. С трудом дыша в ледяном воздухе, который, казалось, становился всё более разреженным и непригодным для дыхания, он устремился к свету. Казалось, Говард преодолел сотни и тысячи этих чёрных, заледенелых ступеней, прежде чем приблизился к свету.

Он вышел под блестящее чёрное небо, наполненное холодными, ослепительными немигающими звёздами, оказавшись в какой-то долине среди тоскливых, бесконечных утёсов и горных пиков, неподвижных и безмолвных, как замёрзший сон смерти. Скалы блестели в звёздном свете, отражая его в мириадах ледяных зеркал, а на самом дне долины светились лепрозные белые пятна. Одно из этих пятен окаймляло устье склона, на верхней ступени которого стоял Говард.

Он мучительно боролся за каждый вдох в разреженном, почти до вакуума, воздухе, и его тело моментально застыло, насквозь окоченев, пока он стоял, в замешательстве вглядываясь в ледяной горный хаос ландшафта, посреди которого оказался. Это было похоже на мёртвый кратер в мире невыразимого и бесконечного опустошения, где не могла существовать никакая жизнь.

Тёплая текущая кровь запеклась на лбу и щеках Говарда. Остекленевшими глазами он увидел на соседнем утёсе продолжение пещерных ступеней. Высеченные бессмертными для какой-то непредставимой цели, ступени бежали вверх по льду к самым высоким вершинам.

Это была не знакомая сумеречная зона Меркурия, к которой так безнадёжно стремился Говард. Это была мрачная ночная сторона, вечно отвращённая от Солнца, продуваемая ужасным холодом космического пространства. Он почувствовал, как вершины и пропасти смыкаются над ним, безжалостные и суровые, словно какой-то гиперборейский ад. Затем осознание собственного бедственного положения стало чем-то очень отдалённым и отступающим, смутной мыслью, которая плавала над его слабеющим разумом. Руки и ноги его окоченели и стали жесткими. Он упал ничком на снег, и милость окончательного бесчувствия стала полной.

Невидимый город

– Вынужден тебя огорчить, – напрягая силы, хрипло прошептал Лэнгли сквозь опухшие губы, сине-чёрные от жажды. – В прошлый раз, в пустыне Лобнор ты проглотил вдвое больше положенной тебе доли воды.

Он встряхнул фляжку, которую Фарнхэм только что ему вернул, и свирепо нахмурился, слушая, как зловеще тихо булькает её содержимое.

Двое оставшихся в живых участников археологической экспедиции Фарнхэма смотрели друг на друга с только что зародившейся, но быстро растущей неприязнью. Фарнхэм, руководитель этой самой экспедиции, побагровел от гнева под густым слоем пыли и солнечными ожогами, покрывавшими его лицо. Обвинение было несправедливым, ведь он всего лишь смочил свой иссохший язык водой из фляжки Лэнгли. Его собственная фляжка, которую он честно делил со своим спутником, теперь была пуста.

До этого момента двое мужчин были лучшими друзьями. Месяцы, проведённые вместе в безнадёжном поиске развалин полумифического города Кобар, предоставили им достаточно поводов для того, чтобы уважать друг друга. Причиной их ссоры стало не что иное как нарушение психики, болезненное истощение и перенапряжение, вызванное их отчаянным положением. Лэнгли временами даже слегка бредил от долгих мытарств и странствований пешком по пустыне, где не было ни одного колодца, под солнцем, пламя которого изливалось на них, точно расплавленный свинец.

– Мы должны побыстрее добраться до реки Тарим, – сухо сказал Фарнхэм, игнорируя обвинение и подавляя желание выразить как можно язвительней своё неодобрительное мнение о Лэнгли.

– Догадываюсь, что если мы этого не сделаем, то только по твоей вине, – огрызнулся другой. – Эту экспедицию с самого начала кто-то сглазил, и я не удивлюсь, если это был ты. В любом случае это была твоя идея искать Кобар. Я никогда не верил, что такое место существует.

Фарнхэм сердито посмотрел на своего спутника, находящегося на грани срыва, стараясь как следует оценить нервное состояние Лэнгли, а затем отвернулся, отказываясь отвечать на его выпады. Они медленно плелись вперёд, демонстративно игнорируя друг друга.

Археологическая экспедиция, состоящая из пяти американцев, работавших в Нью-Йоркском музее, вышла в путь из Хотана два месяца назад, чтобы исследовать остатки древних руин в Восточном Туркестане. Неудачи постоянно преследовали экспедицию, а главная цель исследователей – руины города Кобара, который, как говорят, был построен древними уйгурами, ускользали от них, как мираж. Они нашли развалины другого поселения, выкопали несколько греческих и византийских монет, несколько разбитых статуй Будды, но не встретили ничего особенного или важного с точки зрения музейной ценности.

В самом начале пути, едва они покинули оазис Чертчен, один из членов экспедиции умер от гангрены, вызванной жестоким укусом двугорбого верблюда. Позднее, второй участник, которого схватила судорога во время купания на мелководье реки Тарим, невдалеке от поросших тростником болот Лобнор, этого странного остатка обширного внутреннего моря, утонул прежде чем его спутники смогли добраться до него. Третий умер от какой-то загадочной лихорадки. Затем в пустыне к югу от Тарим, где Фарнхэм и Лэнгли всё ещё упорствовали в своих тщетных попытках отыскать потерянный город, монгольские проводники бросили их. Они забрали всех верблюдов и большую часть провизии, оставив двум мужчинам только их винтовки, фляги с водой, другие личные вещи, различные старинные реликвии, которые они успели собрать, и несколько банок консервов.

Это дезертирство выглядело труднообъяснимым, поскольку монголы до сих пор показывали себя достаточно надёжными проводниками. Тем не менее, за день до этого они проявили странное нежелание идти дальше через бесконечные песчаные барханы и галечники.

Фарнхэм, который знал местный язык лучше, чем Лэнгли, пришёл к выводу, что проводники чего-то боятся. Похоже, что их сдерживали суеверные легенды об этой части пустыни Лобнор. Но монголы были необычно малоразговорчивы и скрытны относительно предмета своего страха, и Фарнхэм ничего не смог выяснить о его истинном характере.

Оставив всю свою поклажу, кроме запасов еды, воды и винтовок, на милость дрейфующих песков, американцы направились на север к Тарим, протекавшей на расстоянии шестидесяти или семидесяти миль от этого места. Добравшись до реки, они могли бы найти приют в одном из редких поселений рыбаков вдоль её берегов, и в конечном итоге сумели бы вернуться к цивилизации.

Солнце перевалило за полдень второго дня их скитаний. Лэнгли сильно страдал, его немного шатало, когда они шли под вечно безоблачными небесами через недоброе запустение унылого пейзажа. Тяжёлый винчестер оказался для Лэнгли невыносимым бременем, и он бросил его, не обращая внимания на протестующего Фарнхэма, который всё ещё держал при себе своё оружие.

Солнце немного опустилось, но продолжало пылать тираническим жаром изнурительных лучей, в сияющем пекле неподвижного воздуха. Ветра не было, если не считать коротких яростных порывов, которые бросали лёгкий песок в лица людей, а затем умирали так же внезапно, как и возникали. Земля отражала тепло и сияние небес в дрожащих, ослепляющих волнах рефракции.

Лэнгли и Фарнхэм поднялись на низкий, ступенчатый хребет и остановились, изнемогая от жары и потери сил, на его каменистом гребне. Перед ними была широкая, неглубокая долина, на которую они уставились, как на хрупкую, изумительную картину, которая в любой момент может исчезнуть. Путешественников озадачило ровное, похожее на искусственное углубление, представлявшее собой идеальный квадрат шириной примерно в треть мили. Углубление находилось в самом центре долины. Оно было совершенно голым и пустым, без малейших признаков руин. Его усеивали многочисленные ямы, которые напоминали план какого-то исчезнувшего города.

Мужчины моргали, пытаясь протереть глаза, когда они вглядывались вниз сквозь мерцающие волны жары. У обоих возникло кратковременное впечатление, будто там мелькнул свет, отразившийся в бесчисленных шпилях и колоннах, которые, казалось, на миг заполнили неглубокую котловину и тут же исчезли, как мираж.

Всё еще помня о своей ссоре, но воодушевлённые одной и той же невысказанной мыслью, археологи стали спускаться по длинному склону, направляясь прямо к углублению. Если на этом месте находился какой-то древний город, возможно, у них появится надежда найти колодец или источник воды.

Они приблизились к краю котловины, крайне озадаченные правильностью её очертаний. Конечно, это не могло быть работой природы. Возможно, она была выкопана только вчера, поскольку на её отвесных стенах, казалось, не было никаких следов разрушений от ветра и непогоды. Дно было удивительно гладким, если не считать множества квадратных ям, которые походили на подвалы разрушенных или ещё не построенных домов некого аккуратно расчерченного квартала. Растущее изумление, предчувствие и тайны беспокоило двух мужчин. Периодически их ослепляли мимолётные вспышки света, который, казалось, переполнял котловину с её призрачными башнями и колоннами.

Археологи остановились в нескольких футах от края, недоверчивые, сбитые с толку. Каждый начал задумываться, не повлияло ли солнце на его разум. Их ощущения напоминали зарождающийся бред. Посреди волн поистине печного жара, со стороны широкой котловины на них словно повеяло какой-то ледяной прохладой. Влажная, но освежающая, такая, что может исходить от каменных стен в глубокой тени, прохлада оживила ослабевшие чувства археологов, возродив их желание разобраться с этой необъяснимой тайной.

Прохлада стала еще более заметной, когда они вышли на самый край обрыва. Здесь, вглядываясь вниз, археологи увидели, что гладкие ровные стены повсюду уходили на глубину в двадцать и более футов. На гладком дне котловины мрачно и непостижимо зияли ямы, похожие на погреба. Пол вокруг них был свободен от песка, гальки и обломков камня.

– Господи! Что ты думаешь об этом? – пробормотал Фарнхэм, обращаясь скорее к самому себе, чем к Лэнгли.

Он наклонился над краем, глядя вниз, переполненный лихорадочными и безрезультатными предположениями. Решение этой загадки находилось за пределами его познаний – он не встречал ничего подобного за всё время своих исследований. Однако озадаченность отступила перед другой, более насущной проблемой – как им спуститься вниз по отвесным стенам? Жажда и надежда найти воду в одной из ям были на тот момент для них важнее, чем происхождение и природа квадратной котловины.

Внезапно, пока он стоял, наклонившись над провалом, его охватило какое-то головокружение, и земля, казалось, сместилась под его ногами. Фарнхэм пошатнулся, потерял равновесие и упал с края обрыва.

В полуобморочном состоянии он закрыл глаза, чтобы не видеть, как летит вниз с двадцатифутового обрыва, но практически в тот же миг ударился о какую-то поверхность. Поражённый, ничего не понимающий Фарнхэм обнаружил, что лежит, распластавшись на животе, поддерживаемый в воздухе некоей твёрдой, плоской и невидимой субстанцией. Его раскинутые руки столкнулись с препятствием, холодным, как лёд, и гладким, как мрамор. Холод проник сквозь его одежду, когда он лежал, глядя вниз, в пропасть. Винтовка вырвалась у него из руки, когда он падал, и теперь висела в воздухе рядом с ним.

Он услышал испуганный крик Лэнгли, а затем понял, что тот схватил его за лодыжки и тащит назад к обрыву. Фарнхэм почувствовал, как невидимая поверхность скользит под ним, ровная, как бетонный тротуар, и скользкая, как стекло. Затем Лэнгли помог ему встать на ноги. Оба ненадолго забыли о своих разногласиях.

– Скажи, неужели я сумасшедший? – воскликнул Лэнгли. – Я думал, что с тобой всё кончено, когда ты упал. В любом случае, на что мы наткнулись?

– Недурственно я споткнулся, – размышлял Фарнхэм, рефлекторно пытаясь собраться с мыслями. – Эта котловина покрыта чем-то твёрдым, но прозрачным, как воздух; чем-то неизвестным ни геологам, ни химикам. Бог знает, что это за покрытие, откуда оно взялось и кто его там положил. Мы обнаружили тайну куда поинтересней Кобара. Полагаю, мы должны это исследовать.

Он шагнул вперёд, очень осторожно, всё еще опасаясь упасть, и остановился, словно подвешенный в воздухе над котловиной.

– Если ты можешь это сделать, думаю, что и я смогу, – сказал Лэнгли, последовав за товарищем. С Фарнхэмом во главе оба археолога пошли через котловину, медленно и осторожно двигаясь по невидимому покрытию. Ощущение от кажущейся пустоты под ногами, словно они шли по воздуху, было неописуемо странным.

Они начали свой путь с точки, расположенной между двумя рядами тёмных ям, которые лежали на расстоянии около пятидесяти футов друг от друга. Это было похоже на какую-то улицу. После того, как они немного отошли от края, Фарнхэм отклонился влево, желая заглянуть в один из этих таинственных провалов. Но прежде чем он смог оказаться над этой ямой, его остановила ровная, сплошная поверхность, похожая на стены здания.

– Полагаю, мы обнаружили город, – объявил археолог. Нащупав путь вдоль прозрачной, как воздух, сте ны, которая, казалось не имела ни углов, ни шероховатостей, он подошёл к открытому дверному проёму. Проём был около пяти футов в ширину, а высота его не поддавалась определению. Ощупывая пальцами стену, подобно слепому, он обнаружил, что её толщина составляет примерно шесть дюймов. Они с Лэнгли прошли внутрь, всё еще двигаясь по ровной поверхности, и не встречая на пути никаких препятствий, словно в большой пустой комнате.

На мгновение, пока они шли вперёд, свет, казалось, вспыхивал над ними в огромных арках и аркадах, придавая им быстро исчезающие цвета, подобные тем, которые можно наблюдать в брызгах фонтанов. Затем свет исчез, лишь солнце светило вниз, как прежде, с пустого и чистого неба. Прохлада, исходящая от неизвестного вещества, чувствовалась сейчас ещё явственнее чем когда-либо раньше, отчего люди едва не дрожали. Но это заметно освежило их, и муки жажды несколько утихли.

Теперь археологи могли смотреть прямо вниз, в квадратную яму под ними, в нижней части каменной котловины. Они не смогли увидеть её дно, потому что солнце клонилось к закату, и в яме стояла тень. Но люди могли видеть странный, ни на что непохожий объект, который, казалось, плавал неподвижно в воздухе чуть ниже устья ямы. Они ощущали неприятный ползучий холод, который был более коварным, более пронизывающим, чем невидимые ледяные стены.

– Я вижу какие-то предметы, – сказал Лэнгли.

– Полагаю, что я тоже их вижу, – отозвался Фарнхэм.

Объект представлял собой длинное безволосое, светло-серое тело, лежащее горизонтально, словно в каком-то невидимом саркофаге или гробнице. Рост его составлял не менее девяти футов. Фигура эта отчасти походила на человека с двумя ногами и двумя руками, но голова выглядела совершенно нечеловеческой. Казалось, у этого существа имелся двойной набор высоких, вогнутых ушей, с отверстиями, сделанными по одной линии, а вместо носа, рта и подбородка у него был длинный сужающийся хобот, который лежал, свёрнутый кольцом, на груди монстра, подобно змее. Глаза или то, что ими казалось, были покрыты кожистыми, отвратительно морщинистыми веками без ресниц.

Существо было неподвижным и видом своим походило на хорошо сохранившийся труп или мумию. Наполовину освещённое, наполовину в тени, оно висело посреди мрачной, бездонной ямы. Затем, когда глаза археологов адаптировались к мраку, они увидели под ним и другие похожие тела.

Они были не в силах озвучить сумасшедшие, зловещие мысли, которые одолевали их. Тайна была слишком жуткой, подавляющей и невозможной. Наконец, Лэнгли заговорил:

– Скажи, как ты думаешь, они все мертвы?

Прежде чем Фарнхэм смог ответить, они с Лэнгли услышали пронзительный, мелодичный звук, словно исходящий из какой-то неземной флейты; ноты звучали почти за пределами человеческого слуха. Люди не могли определить откуда доносится звук, поскольку он, казалось, доносился то с одной стороны, то с другой. Ощущение его близости или отдаления также постоянно менялось. Мелодия тянулась непрерывно и монотонно, пробуждая в душах необъяснимый страх перед открывшимся неизвестным миром, заключавшем в себе, ужас неведомых измерений. Казалось, что звук флейты исчезал в запредельных безднах, а затем, ещё громче и яснее, чем прежде, вновь раздавался в воздухе рядом с людьми.

Невыразимо испуганные, археологи озирались по сторонам, пытаясь отыскать источник звука, но не могли ничего обнаружить. Окружающий воздух был чист и неподвижен, и вид на скалистые склоны, которые окружали котловину, размывала лишь танцующая дымка марева.

Звуки флейты прекратились, сменившись мёртвой, сверхъестественной тишиной. Но Фарнхэма и Лэнгли не покидало ощущение, будто кто-то или что-то находится рядом с ними – явное присутствие чего-то невидимого, что скрывалось, припадая к земле, но неуклонно приближалось. Археологи едва сдерживались, чтобы не завопить от ужаса ожидания чего-то неведомого. Казалось, что они пребывали среди нереальности бреда и миража, преследуемые каким-то непостижимым, проявленным ужасом.

Люди напряжённо всматривались и вслушивались, но ни единый звук, ни один зрительный образ не нарушал здешнего покоя. Затем Лэнгли закричал и рухнул на невидимый пол, отброшенный какой-то холодной и вполне осязаемой силой, сопротивляться которой было столь же немыслимо, как сжимающимся кольцам анаконды. Он беспомощно лежал, неспособный двигаться, под неживой текучей массой неизвестного инкуба, который сжал конечности и тело человека, почти парализовав его ледяным холодом космического эфира. Затем что-то коснулось горла Лэнгли. Поначалу легкое и незаметное, это касание вскоре превратилось в невыносимо усиливающееся давление колющей боли, будто его шею пронзила сосулька.

Чёрная слабость охватила Лэнгли, и боль, казалось, отступила, словно растянутая паутина нервов, несущих её к мозгу, погрузилась в пучину анестезии.

Фарнхэм, на мгновение оцепенев, услышал крик своего спутника и увидел, что Лэнгли упал и почти не сопротивляется. Он лежал безвольный, с закрытыми глазами и побелевшим лицом. Механически, не понимая, что произошло, Фарнхэм отметил, что одежда Лэнгли была странно сплющена и прижата какой-то невидимой массой. Затем он увидел, как из отверстия на шее Лэнгли брызжет вверх тонкий фонтанчик крови, который поднимался на несколько дюймов в воздух и рассеивался в виде какого-то красного тумана.

Причудливые, бессвязные мысли зарождались в голове Фарнхэма. Это было слишком невероятно, слишком нереально. Должно быть, его разум подвергся расстройству, он должен уступить… сдаться… Но ведь что-то напало на Лэнгли – невидимый вампир из этого невидимого города.

По счастью Фарнхэм сохранил свою винтовку. Он шагнул вперёд и встал рядом с упавшим спутником. Его свободная рука, шарящая в воздухе, встретила холодную, липкую поверхность, округлую, как сутулая спина. Кончики его пальцев онемели, едва он прикоснулся к неведомому существу. Затем из невидимого тела вытянулось какая-то конечность и резко отшвырнула Фарнхэма.

Ошеломлённо пошатнувшись, он всё же сумел сохранить равновесие и соблюдая осторожность, вновь приблизился к пострадавшему. Исчезающая в воздухе струйка крови всё ещё поднималась над шеей Лэнгли. Оценивая позицию невидимого вампира, Фарнхэм поднял винтовку и тщательно прицелился, направив дуло в невидимую тварь с расстояния меньше, чем в ярд.

Оружие взревело с оглушительным эхом, звук которого угас в тихих отголосках, словно повторяясь в лабиринте невидимых стен. Кровь перестала фонтанировать над шеей Лэнгли, превратившись в обычную, стекающую по коже струйку. Не было слышно ни звука, напавшее на Лэнгли существо никак себя на проявляло. Фарнхэм стоял в сомнениях, задаваясь вопросом – подействовал ли его выстрел? Возможно, он отпугнул невидимую тварь, однако нельзя исключать, что она всё ещё находилась где-то рядом, и в любой момент могла наброситься на него или вернуться к своей добыче.

Он посмотрел на Лэнгли, который лежал бледный и неподвижный. Кровь из крошечного прокола на его шее уже перестала течь. Фарнхэм подошел к приятелю, собираясь привести его в чувство, но его остановило странное обстоятельство. Он увидел, что лицо Лэнгли и верхняя часть его тела затуманила серая мгла, которая, казалось, сгущалась и принимала осязаемые очертания. Она быстро темнела, приобретая плотность и форму. Фарнхэм увидел чудовищную тварь, которая лежала ничком между ним и его спутником, частью своего массивного тела всё ещё навалившись на Лэнгли. Тварь была неподвижна и на её боку зияла дырка от пули, из которой сочилась вязкая фиолетовая жидкость, так что Фарнхэм счёл её мёртвой.

Чудовище выглядело чуждым всей земной биологии – огромное, беспозвоночное тело в форме продолговатой морской звезды, с присосками на концах распухших конечностей-щупалец. У него была круглая, бесформенная голова с изогнутым игольчатым клювом, как у какого-то гигантского насекомого. Должно быть, оно пришло с другой планеты или из какого-то чужого измерения. Оно было совершенно не похоже на мумифицированное создание, которое плавало в яме внизу. Фарнхэм предположил, что убитый им вампир представляет собой низший животный тип. Очевидно, оно состояло из неизвестной формы органической материи, которая стала видимой для человеческого глаза только после смерти.

Голова Фарнхэма кружилась от всех этих безумных загадок. Что это за место, на которое они с Лэнгли наткнулись? Было ли оно форпостом миров, выходящих за пределы человеческого знания или наблюдения? Из какого материала были возведены эти здания? Кто их построил? Откуда пришли строители и какова была их цель? Был ли город обустроен недавно, или это, возможно, некие руины, населённые лишь чудовищными вампирами, один из которых напал на Лэнгли, а сами строители лежат мёртвыми в своих склепах?

Содрогнувшись от отвращения при взгляде на мёртвого монстра, Фарнхэм принялся вытаскивать всё ещё находящегося без сознания товарища из-под отвратительной массы. Он избегал прикасаться к тёмному полупрозрачному телу, которое сползало с тела Лэнгли, подрагивая, как застывшее желе, когда он извлекал своего спутника из-под тела чудовища.

Словно что-то очень банальное и далёкое, он вспомнил их абсурдную ссору с Лэнгли, и своё собственное негодование – как эпизод неясного сна, рассеявшегося и исчезнувшего на фоне сверхчеловеческой тайны их нынешнего окружения. Фарнхэм с тревогой наклонился над своим товарищем и увидел, что его бледное лицо вновь приобретает естественный цвет, а веки начинают трепетать. Кровь успела свернуться на крошечной ранке. Взяв фляжку Лэнгли, он вылил последние капли воды ему в рот сквозь стиснутые зубы.

Немного спустя Лэнгли смог приподняться и сесть. Фарнхэм помог ему встать на ноги, и они начали нащупывать путь из хрустального лабиринта.

Они нашли дверной проём, и Фарнхэм, всё ещё поддерживая товарища, попробовал восстановить свой путь вдоль странной улицы, с которой они начали пересекать котловину. Они прошли несколько шагов, когда до их слуха донесся слабый, почти неслышный шорох в воздухе перед ними, а вместе с ним послышался таинственный скрежет. Шорох, казалось, распространялся и множился со всех сторон, будто поблизости собиралась невидимая толпа, а скрежет вскоре прекратился.

Археологи продолжали идти медленно и осторожно, с ощущением близкой сверхъестественной опасности. Лэнгли успел достаточно восстановить силы, чтобы идти без посторонней помощи, а Фарнхэм держал наготове заряженную винтовку. Смутные шелестящие звуки отступили, но окружали их по-прежнему.

Одолев примерно полпути между рядами ям, они двинулись к пустынной пропасти, держась поближе друг к другу. Но не успели они сделать и дюжину шагов по холодному, твёрдому покрытию, как ноги их внезапно встретили пустоту, и люди с жутким грохотом свалились на несколько футов ниже, на другую такую же твёрдую поверхность.

Должно быть, это была верхняя площадка гигантской лестницы, ибо, потеряв равновесие, Фарнхэм и Лэнгли пошатнулись, упали и покатились вниз вдоль ряда одинаковых поверхностей, пока наконец не оказались на дне, в полном ошеломлении.

Лэнгли от падения вновь потерял сознание, но Фарнхэм с некоторым трудом сумел заметить несколько странных, похожих на сон феноменов. Он услышал слабый, призрачный, свистящий шорох, ощутил лёгкое и липкое прикосновение к своему лицу и почувствовал запах удушающей сладости, в которую он, казалось, погрузился, как в бездонное море. Шорох растаял в тишине бесконечного пространства, забвение погрузило Фарнхэма во тьму, и он быстро соскользнул в небытие.

Археолог очнулся, когда вокруг уже стояла ночь. Первым его впечатлением было белое сияние полной луны, светившей ему в глаза. Затем он осознал, что окружность большой лунной сферы была странно искажена и расколота, словно на картине какого-то кубиста. Вокруг него и над головой находились яркие, кристаллические углы, скрещения и смешения контуров полупрозрачной архитектуры, купола на куполах и стены поверх стен. Когда Фарнхэм двигал головой, ливни призрачных радуг – лунно-жёлтых, зелёных и фиолетовых – водопадами стекали с изломанного круга перед его глазами и исчезали.

Он увидел, что лежит на стекловидном полу, в толще которого мерцали пойманные искорки света. Лэнгли лежал рядом с ним, так и не придя в сознание. Несомненно, они всё ещё находились в таинственной подземной темнице с потайным люком, в который они провалились при падении с невидимой лестницы. Сквозь смешение прозрачных перегородок, он мог различить далёкие расплывчатые скалы в пустыне Лобнор, то есть, Гоби, искажённые и преломленные таким же образом, как и луна.

Фарнхэм был удивлён. Почему город оказался виден теперь? Возможно, он был создан из вещества, которое каким-то образом становилось частично проявленным под воздействием каких-то неизвестных лучей, которые могли присутствовать только в спектре лунного света, но не в прямых лучах солнца? Такое объяснение выглядело совершенно ненаучным, но в данный момент он не мог думать ни о чём другом.

Приподнявшись на локте, Фарнхэм увидел стекловидные очертания гигантских ступенек, с которых они свалились с Лэнгли. Бледная, прозрачная фигура, похожая на призрак мумифицированного существа, которое они видели в яме, спускалась по лестнице. Она двигалась вперёд быстрыми шагами, более длинными, чем у человека, и, приблизившись к ним, наклонилась над Фарнхэмом. Призрачный визитер, забавно шевеля своим полупрозрачным хоботом, остановился в паре дюймов от лица человека. Два круглых, фосфоресцирующих глаза, излучающих довольно-таки ощутимые лучи, подобно фонарям, торжественно сияли над основанием хобота.

Глаза, казалось, пронизывали Фарнхэма неземным взглядом. Он чувствовал, что свет, который излучают глаза этого существа, льётся непрерывным потоком в его собственные глаза, проникая в самый мозг. Свет, казалось, собирался в образы, поначалу бесформенные и непонятные, но постепенно они становились всё более ясными и последовательными. Затем, каким-то неописуемым образом, изображения связались в голове Фарнхэма с членораздельной речью, как будто существо произносило слова, которые он понимал, как человек понимает язык сновидений.

– Мы не собираемся причинять вам никакого вреда, – произнёс этот голос. – Однако вы наткнулись на наш город, и мы не можем позволить вам уйти. Мы не хотим, чтобы наше существование стало известно людям. Мы жили здесь много веков. В то время, когда мы только основали наш город, пустыня Лобнор представляла собой изобильную, плодородную область. Мы пришли в ваш мир, как беглецы с прекрасной планеты, которая когда-то была частью Солнечной системы – планеты, полностью состоящей из ультрафиолетовых субстанций, которая была разрушена в ужасном катаклизме. Зная о неизбежности катастрофы, некоторые из нас смогли построить огромный космический корабль, на котором мы прилетели на Землю. Из частей корабля и других материалов, которые мы привезли с собой, мы создали наш город, название которого, насколько это возможно передать фонетикой человеческого языка, звучит как Циис… Предметы вашего мира всегда были ясно видны для нас, и, по сути, из-за нашего огромного диапазона восприятия, мы, вероятно, видим многое, чего вы не в состоянии заметить. Кроме того, мы не нуждаемся в искусственном освещении ни днём, ни ночью. Ещё в давние времена нам стало ясно, что и мы сами и наши постройки невидимы для людей. Как ни странно, после смерти в наших телах происходит разложение субстанции, которая удерживает их в пределах инфрафиолетового диапазона, и, таким образом, они оказываются в области вашего зрительного восприятия.

Голос, казалось, умолк, и Фарнхэм понял, что он был слышен только в его уме, очевидно, представляя собой своеобразную форму телепатии. Он попытался сформулировать мысленный вопрос:

– Что вы собираетесь с нами делать?

И вновь он услышал тихий, беззвучный голос:

– Мы планируем постоянно держать вас при себе. После того, как вы провалились в открытую нами дверь-ловушку, мы оглушили вас при помощи анестетика, и пока вы на протяжении многих часов были без сознания, мы вводили в ваши тела препарат, который уже начал влиять на ваше зрение, в определённой степени визуализируя ультрафиолетовые субстанции, которые вас окружают. Повторные инъекции, которые следует осуществлять без лишней спешки, сделают для вас эти субстанции столь же явными и плотными, как и вещество вашего собственного мира. Кроме того, существуют и другие процедуры, которые мы намерены с вами провести… Эти процедуры необходимы для того, чтобы адаптировать и приспособить вас во всех отношениях к вашему новому окружению.

Позади странного собеседника Фарнхэма по едва различимым ступеням спустились ещё несколько призрачных фигур. Одна из них склонилась над Лэнгли, который начал шевелиться и через несколько мгновений пришёл в себя. Фарнхэм попытался сформулировать новые вопросы и практически тут же получил ответ:

– Существо, которое напало на вашего товарища, было домашним животным. В тот момент мы были заняты в своих лабораториях и не знали о вашем присутствии, пока не услышали выстрелы из винтовки. Вспышки света, которые вы видели среди наших не видимых стен, когда вошли в город, были вызваны каким-то странным феноменом преломления. Под определёнными углами солнечный свет искажается или усиливается молекулярной структурой невидимого вещества.

В этот момент Лэнгли приподнялся и сел, с недоумением оглядываясь вокруг.

– Что это такое, чёрт побери? И где, чёрт побери, мы находимся? – поинтересовался он, уставившись на жителей города.

Фарнхэм постарался объяснить ему ситуацию, повторяя только что полученную им телепатическую информацию. К тому времени, когда он прекратил говорить, сам Лэнгли, похоже, получил какое-то мысленное подтверждения от призрачного существа, которое было собеседником Фарнхэма, потому что уставился на это создание со смесью просветления и удивления на лице.

И снова появился тихий, надзвуковой голос, в котором теперь явственно чувствовался повелительный командный тон.

– Пойдёмте с нами. Ваше посвящение в нашу жизнь должно начаться немедленно. Меня зовут Айсфа, если вы хотите как-то называть меня в своих мыслях. Мы сами общаемся друг с другом без использования привычной для вас речи и почти не нуждаемся в именах, так что их использование является для нас всего лишь нечастой формальностью. Наше общее имя звучит для вас так же, как имя всего нашего народа – Тиисин.

Фарнхэм и Лэнгли поднялись с беспрекословной готовностью, которую позднее едва ли могли объяснить, и последовали за Айсфой. На них словно оказалось наложено гипнотическое принуждение. Каким-то образом Фарнхэм автоматически сумел для себя отметить, что они вышли из склепа и что его винтовка исчезла. Несомненно, её предусмотрительно унесли, пока он был без сознания.

Они с Лэнгли с трудом поднимались по высоким ступеням. Люди не ощущали никакой скованности в движениях и не обнаружили на своих телах даже синяков, что было довольно странно, с учётом их недавнего падения. И в то же время они не чувствовали удивления – лишь заторможенное согласие со всеми чудесами и затруднениями их нынешнего положения.

Они оказались снаружи, на мостовой, среди изумительных очертаний возвышавшихся над ними светящихся кристаллических зданий, состоявших из бесчисленных пересечений кривых и углов. Айсфа продолжал идти без остановок, направляя их к фантастической словно увитой змеями арке открытого дверного проёма в одном из самых высоких зданий, чьи бледные купола и шпили громоздились в нематериальном великолепии, словно причудливая ограда на пути приближающейся к зениту луны.

Четверо ультрафиолетовых существ, спутников Айсфы, замыкали процессию. Айсфа, по-видимому, был безоружен; но другие несли оружие – массивные клинки и прямые остроконечные косы из стекла или хрусталя. Множество других представителей этой невероятной расы, поглощённые своими загадочными делами, двигались туда-сюда по открытым улицам, проходя через порталы неземных зданий. Город представлял собой удивительно безмолвное место с отрясающей активностью.

В конце улицы, по которой они шли, Фарнхэм и Лэнгли увидели скалистый склон Лобнор, который, казалось, приобрёл странную слюдянистость и невещественность под светом луны. С каким-то странным потрясением Фарнхэм понял, что инъекции, о которых сказал ему Айсфа уже начали оказывать воздействие на его визуальное восприятие земных объектов, а вместе с тем – и ультрафиолетового города.

Здание, в которое они вошли, было заполнено аппаратами, имевшими вид искажённых сфер, асимметричных дисков и кубов. Некоторые из них, казалось, ежесекундно меняли свои очертания совершенно немыслимым образом. Другие, похоже, функционировали в качестве сверхмощных линз, концентрировавших лунный свет, превращая его в ослепительное огненное сияние. Фарнхэм и Лэнгли не могли даже представить себе назначение этих устройств. Ни Айсфа, ни его спутники не дали людям ни одного телепатического ответа на все их мысленные предположения о сути этих предметов.

Когда они вошли в здание, в воздухе почувствовалась какая-то странная, назойливая и тонкая вибрация, неприятно действовавшая на людей. Её источник, был для них загадкой, и Фарнхэм с Лэнгли даже не представляли себе, было ли их собственное восприятие этой вибрации исключительно ментальным или же она затрагивала одно, а может и сразу несколько физических чувств. Вибрация каким-то образом ощущалась ими как тревожная и в то же время наркотически притягательная; и люди инстинктивно пытались противостоять её влиянию.

Нижний этаж здания, казалось, представлял собой один огромный зал. Странные аппараты вокруг людей делались всё выше, поднимаясь концентрическими ярусами, пока они шли дальше. В огромном куполе над ними живые лучи загадочного света, словно пересекались и перекрещивались под всеми возможными углами, свиваясь в яркую, постоянно меняющуюся паутину, которая слепила глаза.

Процессия вышла на круглое свободное пространство в центре здания. Десять или двенадцать ультрафиолетовых людей стояли здесь вокруг тонкой колонны, высотой примерно в пять футов, на вершине которой располагался неглубокий чашеобразный предмет. В чаше находился светящийся объект овальной формы, большой, как яйцо какой-то вымершей птицы. Из этого объекта исходили многочисленные тонкие, словно спицы, лучи света, вытянувшиеся по горизонтали во всех направлениях, и казалось, пронизывавшие насквозь головы и тела тех, кто стоял широким кольцом вокруг колонны. Фарнхэм и Лэнгли услышали высокое, тонкое гудение, которое исходило из светящегося яйца. Гул этот, казалось составлял единое целое со спицами света, словно сияние сделалось слышимым.

Айсфа остановился перед людьми, и в их головах раздался голос:

– Светящийся объект носит имя Дёэ. Любая наша попытка объяснения его истинной природы и происхождения окажется выше вашего понимания. Могу лишь сказать, что он связан с тем рядом веществ, который вы классифицируете как минералы, и является одним из множества подобных объектов, существовавших в нашем прежнем мире. Он порождает могучую силу, которая тесно связана с первоосновой нашей жизни, а исходящие от него лучи служат нам вместо пищи. Если бы Дёэ оказался потерян или уничтожен, последствия были бы весьма серьезными, а срок нашей жизни, который обыкновенно составляет многие тысячи лет, заметно сократился бы из-за недостатка необходимых нам питательных животворных лучей.

Очарованные, Фарнхэм и Лэнгли уставились на яйцеобразный объект. Гул, казалось, становился всё громче, а спицы света удлинялись и увеличивались в числе. Люди поняли, что это и был тот самый источник вибрации, которая так беспокоила и угнетала их. Эффект был коварным, тяжёлым, гипнотическим, как будто в объекте, который стремился подчинить их своей власти, был живой мозг, который стремился подавить их волю, разрушить чувства и разум, обратив их в какое-то противоестественное рабство.

Они услышали мысленное повеление Айсфы:

– Идите вперёд и присоединитесь к тем, кто принимает светящиеся эманации Дёэ. Мы уверены, что, поступая таким образом, вы со временем очиститесь от земной грубости и сама субстанция ваших тел по степенно преобразуется в нечто иное, не похожее на то, чем вы являетесь сейчас; ваши чувства смогут возвыситься до такой же силы восприятия, которой владеем мы сами.

С видимой неохотой и жутким осознанием принуждения, люди шагнули вперёд.

– Не нравится мне это, – шёпотом обратился Фарнхэм к Лэнгли. – Я начинаю чувствовать себя довольно странно.

Собрав всю силу воли, он остановился неподалёку от источника лучей и протянул руку, чтобы остановить Лэнгли.

Ослеплённые, они стояли, глядя на Дёэ. Холодный, беспокойный огонь, с живущим в нём каким-то безымянным злом, которое никак не было связано ни с одной из форм земного зла, пульсировал в его внутренностях. Длинные, острые, слегка дрожащие лучи подобно дротикам, пронизывали полукристаллические тела существ, неподвижно замерших вокруг колонны.

– Поспешите! – раздалось беззвучное приказание Айсфы. – Через несколько секунд сила Дёэ, с её регулярным ритмом отливов и приливов, будет обращена внутрь себя. Испускание лучей прекратится, и вам придется ждать не сколько минут, пока излучение не восстановится.

В голове Фарнхэма мелькнула дерзкая мысль. Внимательно наблюдая за Дёэ, он был впечатлён кажущейся хрупкостью этого яйца. Очевидно, этот предмет не был прикреплён к чаше, в которой покоился и, по всей вероятности, разбился бы как стекло, если его швырнуть или даже просто уронить на пол. Опасаясь, что это весьма нелояльное рассуждение прочитает Айсфа или другие ультрафиолетовые люди, археолог старательно оттеснял его на задворки сознания, стремясь в то же время как можно более невинным образом сформулировать мысленный вопрос:

– Что произойдет, если Дёэ будет разрушен?

Он мгновенно ощутил гнев, смятение и ужас в сознании Айсфы. Однако вопрос его остался без ответа. Казалось, что Айсфа не хотел отвечать, скрывая от него что-то слишком опасное и страшное, чтобы это можно было раскрыть. Вместе с тем Фарнхэм почувствовал, что у Айсфы возникло подозрение, словно он уловил ту мысль, которую археолог изо всех сил старался подавить.

Он понял, что должен действовать быстро, иначе другого шанса у них могло не оказаться. Презрев колебания, он прыгнул вперёд через кольцо тел вокруг Дёэ. Лучи уже начали понемногу укорачиваться, но Фарнхэм чувствовал себя сейчас словно воин, который грудью бросается на множество вражеских копий. У него возникло странное, неописуемое ощущение, будто его пронизывало что-то одновременно горячее и холодное, но не являющееся ни теплом, ни холодом, находящееся за гранью его выносливости. Через мгновение он стоял рядом с колонной, подняв из чаши светящееся яйцо и, повернувшись лицом к ультрафиолетовым людям, демонстративно показал его им.

Предмет оказался необычайно лёгким. Казалось, он обжигал и одновременно замораживал пальцы. Фарнхэм почувствовал странное головокружение и неописуемое замешательство, однако ему удалось взять себя в руки. Насколько он понял из объяснений Айсфы, контакт с Дёэ мог оказаться для человека более смертоносным, чем контакт с радием. Но он должен был рискнуть. Во всяком случае, это не убьёт его немедленно, и если он разыграет свою карту с достаточной смелостью и мастерством, то хотя бы поможет сбежать Лэнгли, если уж не удастся бежать ему самому.

Собравшиеся в круг ультрафиолетовые существа стояли, очевидно, ошеломлённые его дерзостью. Лучи света медленно втягивались в яйцо, но они всё ещё пронизывали насквозь тело Фарнхэма. Его пальцы, сжимавшие странный объект, казалось, постепенно становились полупрозрачными.

Он встретил фосфорический взгляд Айсфы и услышал безумные мысли, которые вливались ему в голову – не только от Айсфы, но и от всех, кого касались светящиеся лучи Дёэ. На него обрушивались страшные, нечеловеческие угрозы, отчаянные приказания вернуть Дёэ на его пьедестал. Собрав всю свою волю, Фарнхэм бросил им вызов.

– Освободите нас, – мысленно произнёс он, обращаясь к Айсфе. – Верните моё оружие и позвольте моему другу и мне покинуть ваш город. Мы не хотим причинить вам вред, но мы не можем позволить вам удерживать нас. Дайте нам уйти, или я разрушу Дёэ, разобью его, как яйцо, об пол.

Когда Фарнхэм сформировал свою разрушительную мысль, дрожь охватила полупризрачных существ; и он почувствовал крайний страх, вызванный его угрозами. Он был прав: Дёэ был хрупким, и его разрушение практически немедленно должно повлечь за собой какую-то ужасающую катастрофу, природу которой археолог не мог определить.

Шаг за шагом, часто оглядываясь, чтобы никто не смог подкрасться к нему сзади, Фарнхэм вернулся к Лэнгли. Тиисины отпрянули от него с явным ужасом. Всё это время Фарнхэм продолжал оглашать свои требования и угрозы:

– Быстро принесите винтовку… оружие, которое вы забрали у меня… и передайте её моему спутнику. Дайте нам уйти без препятствий и нападений – или я разобью Дёэ. Когда мы окажемся за пределами города, одному из вас – только одному – будет разрешено подойти к нам, и я отдам ему Дёэ.

Один из тиисинов покинул группу, чтобы вернуться менее чем через минуту с винчестером Фарнхэма. Он передал его Лэнгли, который тщательно осмотрел оружие и убедился, что оно не повреждено, а его механизм и магазин не испорчены. Затем, после того, как ультрафиолетовые существа последовали за ними в явном возмущении, Фарнхэм и Лэнгли выбрались из здания и двинулись по свободной улице в ту сторону, где предположительно должна была находиться река Тарим. Лэнгли приблизительно определил это направление по своему компасу.

Они шли среди фантастически высоких кристаллических нагромождений. Жители города, привлечённые каким-то безмолвным призывом, валом валили наружу из дверных проёмов, собираясь в постоянно увеличивавшуюся толпу, следовавшую за людьми. Местные жители не выказывали никакой явной активности, но оба археолога всё больше осознавали негодование и ужас, вызванные дерзким воровством Фарнхэма, осмелившегося поднять руку на Дёэ – такая кража выглядела для ультрафиолетовых людей настоящим богохульством.

Ненависть тиисинов, словно материальное излучение, – тёмная, угрюмая, одурманивающая, ошеломляющая, – хлестала людей на каждом шагу. Казалось, что ненависть вцеплялась в их разум и ноги, как какая-то вязкая среда ночного кошмара, отчего продвижение к склону Гоби оказалось болезненно медленным и невероятно утомительным.

Перед ними из одного здания появился монстр, похожий на морскую звезду со щупальцами, подобный тому, что ранее напал на Лэнгли. Он улёгся посреди улицы, как бы препятствуя движению людей. Подняв свой злобный клюв, он свирепо глядел на них глазами, прикрытыми плёнкой, но когда процессия приблизилась, монстр ушёл с дороги, словно получил приказ от хозяев.

Фарнхэм и Лэнгли, осторожно обошли его с непроизвольной дрожью отвращения и продолжили свой путь. Сам воздух давил на них чуждой, невыразимой угрозой. Люди чувствовали ненормальную сонливость, периодически наваливавшуюся на них. Казалось, вокруг них плывёт неслышная наркотическая музыка, которая стремилась усыпить их бдительность, обольстив сонными чарами.

Пальцы Фарнхэма онемели от неизвестных излучений Дёэ, несмотря на то, что острые лучи света постепенно собрались в центре похищенного яйца, оставив снаружи лишь бесформенное туманное свечение, которое заполнило странный округлый объект. Казалось, в нём скрывается какая-то ужасная жизнь и мощь Рука Фарнхэма выглядела прозрачной на фоне шара, так что были ясно различимы очертания всех её костей.

Оглянувшись назад, он увидел, что Айсфа внимательно следит за ними и идёт впереди других тиисинов. Теперь он уже не мог читать мысли Айсфы, как это было раньше. Казалось, что между ним и Айсфой выросла сплошная, тёмная стена. Каким-то образом у Фарнхэма появилось предчувствие беды – некоей формы опасности с привкусом предательства, – которую он не мог толком уразуметь или хотя бы представить.

Они с Лэнгли подошли к концу улицы, где ультрафиолетовая мостовая соприкасалась с откосом пустынного холма. И, медленно поднимаясь по склону, поняли, что их визуальное восприятие в самом деле изменилось под воздействием процедурных инъекций тиисинов. Им казалось, что полупрозрачная почва слегка светилась у них под ногами, а окрестные валуны были похожи на полукристаллические массы, со смутно различимой внутренней структурой.

Айсфа следовал за ними по склону, но другие жители Цииса, как это было оговорено Фарнхэмом, остановились на границе, отделявшей их инфрафиолетовые улицы и постройки от привычного мира Земли.

После того, как люди прошли с полсотни ярдов по пологому склону, Фарнхэм остановился и подождал Айсфу, удерживая Дёэ на расстоянии вытянутой руки. Он чувствовал, что возвращать мистическое яйцо было по меньшей мере неразумно, но Фарнхэм сдержал свое обещание, поскольку его соплеменники до сих пор выполняли свою часть договора. Айсфа взял Дёэ из рук Фарнхэма, но его мысли, какими бы они ни были, оставались тщательно скрытыми от человека. В нем чувствовалось что-то зловещее. Инопланетянин повернулся и пошёл вниз по склону с огненным яйцом, сияющим сквозь его тело, как огромный бдительный глаз. Лучи света вновь начали исходить из центра шара.

Два человека, постоянно оглядываясь назад, возобновили своё движение. Циис мерцал под ними, как город-мираж в лунном цирке. Археологи видели, как ультрафиолетовые люди толпились в начале улицы, ожидая Айсфу.

Затем, когда он приблизился к соплеменникам, два луча холодного, извивающегося огня вырвались из основания башни, которая сверкала, как стекло на окраине города. Цепляясь за землю, лучи волной побежали по склону, изгибаясь подобно питонам. Они быстро неслись в сторону Лэнгли и Фарнхэма и вскоре должны были настичь их.

– Они берут нас в клещи! – предупредил Фарнхэм. Он выхватил винчестер у Лэнгли, опустился на колени и тщательно прицелился, совместив мушку винтовки со светящимся яйцом Дёэ сквозь призрачную фигуру Айсфы, который уже добрался до города и собирался слиться с ожидающей толпой.

– Беги! – крикнул он Лэнгли. – Я заставлю их заплатить за предательство, а ты тем временем, возможно, сможешь убежать.

Фарнхэм нажал на спусковой крючок. В Айсфу он не попал, но свалил по крайней мере двоих тиисинов, которые стояли рядом с Дёэ. Фарнхэм вновь принялся выцеливать противника, лучи из башни, извиваясь, двигались вперёд. Бледные, холодные и смертоносные, они были уже почти у его ног. Пока Фарнхэм целился, Айсфа укрылся за первыми рядами толпы, но Дёэ всё ещё сиял сквозь их туманные тела.

На этот раз тяжёлая пуля из мощной винтовки нашла свою цель, прошив по дороге нескольких ультрафиолетовых существ прежде чем достигла Айсфы и мистического светящегося яйца.

Фарнхэм с трудом представлял себе, что за этим последует, и всё же был уверен, что разрушение Дёэ обязательно повлечёт за собой какую-то катастрофу. Результат оказался совершенно непредвиденным и едва ли поддающимся описанию.

Прежде чем Дёэ выпал из рук своего подстреленного носителя, он, казалось, начал стремительно увеличиваться в размерах, превращаясь в круг интенсивного сияния, вращаясь и размывая фигуры ультрафиолетовых людей на переднем плане по мере своего роста. С ужасной скоростью вращающийся круг света ударил по ближайшим зданиям, которые, казалось, взлетели вверх и исчезли, как башни исчезающего миража. Разрушение не сопровождалось ни грохотом взрыва, ни каким-либо другим звуком – виден был лишь этот бесшумно вращающийся, непрестанно расширяющийся диск света, который в скором времени угрожал поглотить весь город Циис.

Зачарованный зрелищем, Фарнхэм почти забыл про змеящиеся лучи. Слишком поздно он заметил, что один из них уже дотянулся до него. Он отпрыгнул назад, но луч поймал его, обмотавшись вокруг его конечностей и тела, точно анаконда. Фарнхэм ощутил ледяной холод, ужасное сжатие, а затем, лишённый всякой возможности сопротивляться, обнаружил, что странный силовой луч тащит его обратно вниз по склону в сторону Цииса, в то время как второй луч продолжал преследовать убегающего Лэнгли.

Между тем расширяющийся диск огня достиг башни, из которой исходили лучи. Внезапно Фарнхэм почувствовал себя свободным – оба змеевидных луча исчезли. Он стоял как вкопанный, в безмолвном трепете, и Лэнгли, спустившись с холма, чтобы помочь ему, также остановился, наблюдая за могучим кругом света, который, казалось, заполнил беззвучным вихрем разрушения всю котловину, лежавшую у них под ногами.

– Боже мой! – воскликнул Фарнхэм после краткого молчания. – Посмотри, что происходит на склоне.

Валуны и массы земли начали подниматься в воздух перед белым пылающим водоворотом. В медленной, молчаливой левитации они поплыли по направлению к людям, будто сила сверхъестественного взрыва вышла за пределы Цииса.

Фарнхэм и Лэнгли спотыкаясь, бросились бежать по склону. В этот миг их настигла некая сила – подняла их мягко, плавно и неодолимо. И людей, внезапно ощутивших себя в невесомости, понесло по небу, словно листья или пёрышки на ветру. Они увидели, как покрытый валунами склон проплывает далеко внизу, а они всё летели, летели ввысь в лунном свете, над мрачной пустыней, протянувшейся на много лиг. Людей охватила слабость, их начало мутить от нарастающего головокружения. Незаметно для себя, где-то во время этого невероятного полёта, они впали в бессознательное состояние.

Луна висела совсем низко над горизонтом, и она светила едва ли не прямо в глаза Фарнхэму, когда тот очнулся. Поначалу он пришёл в полное замешательство, совершенно сбитый с толку видом окружающей обстановки. Он лежал на песчаном склоне, среди редкого кустарника, скудного и чахлого. Неподалёку от него лежал Лэнгли. Слегка приподнявшись, Фарнхэм увидел под склоном белые, окаймлённые тростниками воды реки, которая не могла быть ничем иным, как Таримом. Едва веря собственным ощущениям, он понял, что сила странного взрыва перенесла Лэнгли и его самого на расстояние многих миль, и, судя по всему, опустила на землю невредимыми рядом с целью их пустынных скитаний!

Фарнхэм поднялся на ноги, чувствуя странную лёгкость и неустойчивость. Он сделал пробный шаг и, взлетев в воздух, приземлился через четыре или пять футов, словно потерял половину своего обычного веса. Двигаясь с большой осторожностью, Фарнхэм подошёл к Лэнгли, который уже принял сидячее положение, с искренним облегчением обнаруживая, что его зрение вновь становится нормальным. Сейчас он видел лишь едва заметное сияние окружавших его предметов. Песок и валуны были приятно твёрдыми, и его собственные руки уже не выглядели полупрозрачными.

– Боже! – обратился он к Лэнгли. – Это был какой-то взрыв. Высвободившаяся при разрушении Дёэ сила, похоже, что-то сделала с тяготением всех окружающих объектов. Полагаю, город Циис и его жители, должно быть, вернулись во внешний космос, наверняка даже земная материя вокруг инфрафиолетового города в какой-то мере должна была лишиться собственной массы. Однако мне кажется, ее действие постепенно ослабевает, и нам с тобой не о чем беспокоиться, иначе мы бы до сих пор летели по воздуху.

Лэнгли встал и попытался сделать несколько шагов – с таким же обескураживающим результатом, как ранее это произошло с Фарнхэмом. После нескольких попыток он смог управиться со своими ногами и достиг равновесия.

– Я всё ещё чувствую себя дирижаблем, – прокомментировал он. – Полагаю, нам лучше не упоминать об этом в нашем отчёте для музея. Город, его жители, все невидимые, в самом сердце Лобнор – это было бы слишком для научной достоверности.

– Согласен, – ответил Фарнхэм. – Всё это было бы слишком невероятным, даже для научно-фантастического рассказа. На самом деле, – добавил он с лёгкой ехидцей, – это даже более невероятно, чем существование руин Кобара.

Безымянное отродье

Велико число и многообразие смутных ужасов Земли, что наводняют её со времени сотворения нашего мира. Они дремлют под нетронутым камнем, растут вместе с корнями деревьев, движутся по дну моря и ползают под землёй; они обитают в самой глубине святилищ. В нужное время эти ужасы выбираются из закрытых бронзовых гробниц и запечатанных глиной могил. Есть такие, что давно известны человеку, и другие, ещё неведомые, что проявят себя только в последние страшные дни. Самые ужасные и омерзительные из всех этих созданий ещё ждут, когда их случайно обнаружат. Но среди тех, что раскрыли себя в былые времена и проявились в своем истинном обличии, было одно существо, что не могло получить имя из-за своей крайней скверны. Се – исчадие, от смерти в смерти порождённое тем, кто незримо пребывает в склепах.

Из «Некрономикона» Абдула Альхазреда

В некотором смысле нам повезло, что история, которую я собираюсь вам поведать, по большей части основана на видении непонятных теней, неясных полунамеках и моём недопустимом воображении. Иначе она никогда бы не была написана рукой человека или прочтена людьми. Моё незначительное участие в этой отвратительной драме ограничивалось лишь последним актом, а то, что происходило до этого, я воспринимал лишь как далёкую призрачную легенду. Но даже в таком расколотом отражении его противоестественный ужас того происшествия вытеснил все другие события из моей повседневной жизни, превратив их в подобие непрочной тонкой паутинки, сотканной на самом краю продуваемой всеми ветрами раскрывшейся чёрной бездны, уходящей глубоко внутрь полуоткрытых подземных склепов, в самых нижних пределах коих таятся гниль, тлен и разложение.

Легенда, о которой я говорю, была знакома мне с детства. В моей семье её рассказывали шёпотом, качая головой – о сэре Джоне Тремоте, что был школьным другом моего отца. Но я никогда лично не встречал сэра Джона, никогда не посещал Тремот-Холл до тех самых событий, которые стали основой для финала этой трагедии. Мой отец увёз меня из Англии в Канаду, когда я был ещё младенцем. Он процветал в Манитобе как пчеловод. После смерти отца забота о его пчёлах легла на мои плечи, и я провел много лет на пасеке, прежде чем исполнить свою давнюю мечту – посетить свою родину, прогуляться по её сельским тропинкам.

Когда, наконец, я стал свободен, легенда о сэре Джоне почти исчезла из моей памяти, так что, путешествуя на мотоцикле по сельской Англии, я никак не планировал оказаться в Тремот-Холле.

Во всяком случае, меня никогда не тянуло в такие места из одного лишь нездорового любопытства, какое, возможно, подобные жуткие истории пробуждали в других. Мой визит, как это обычно бывает, оказался чисто случайным. Я забыл точное расположение Тремот-Холла и даже не думал, что нахожусь в его окрестностях. Если бы я знал, то, наверное, объехал бы его стороной, чтобы не нарушать покой испытывающего поистине демонические страдания владельца, даже несмотря на то, что мне нужно было найти место для отдыха.

Ранним осенним днём, до того, как попасть в Тремот-Холл я весь день не спеша путешествовал на мотоцикле по извилистым сельским дорогам и тропинкам. День был ясным и светлым, с нежно-лазурным небом над величественными парками, тронутыми первыми красками янтаря и багрянца уходящего года. Но ближе к полудню из-за скрывавших океан холмов пришел туман, замкнув меня в свой скользящий призрачный круг. Каким-то образом в этом обманчивом тумане я потерял дорогу и пропустил путевой столб, указывавший направление к городку, в котором я собирался заночевать.

Я проехал ещё немного наугад, думая, что вскоре достигну другого перекрёстка. Путь, по которому я следовал, был всего лишь неровной, на редкость пустынной тропой. Туман сгустился, потемнел и приблизился ко мне, закрывая обзор до горизонта. Я мог лишь видеть, что попал в какую-то пустошь с валунами, без признаков обработанной земли. Я перевалил через холм и стал спускаться по длинному однообразному склону, в то время как сумерки и туман вокруг меня продолжали сгущаться. Я думал, что двигаюсь в сторону заката, но в этом полумраке не было видно ни малейшего отблеска или красного всполоха, который мог бы послужить признаком тонущего в тумане солнца. Ноздрей моих коснулся промозглый запах воды и соли, будто впереди лежала гниющая морская топь.

Дорога повернула под острым углом, и мне показалось, что я еду между холмами и болотами. Ночь надвигалась неестественно быстро, будто спеша догнать меня, и я начал ощущать какое-то неясное беспокойство и тревогу, словно сбился с пути не в родной Англии, а в каких-то незнакомых враждебных краях. Туман и сумерки удерживали окружающий пейзаж в холодной тишине, в смертельной и тревожной тайне.

Затем слева от тропы, чуть впереди я увидел пятно света, которое напоминало скорбный, наполненный слезами глаз. Оно смутно просвечивало сквозь какую-то неопределённую хаотическую массу, словно находилось за деревьями в призрачном лесу. Когда я пошёл в сторону света, то увидел маленькую сторожку, какие обычно строят у въезда в некоторые поместья. В сторожке было темно и пусто. Остановившись и вглядываясь в полумрак, я заметил в изгороди из неподстриженных кустов очертания кованых железных ворот.

Всё вокруг имело запущенный и неприступный вид. Из невидимого болота наползали угрюмые, бесконечно извивающиеся спирали тумана, и я продрог до костей. Но свет указывал на возможное присутствие живых людей посреди этих пустынных холмов, и я надеялся получить место для ночлега или, по крайней мере, найти того, кто мог бы указать мне дорогу к городу или постоялому двору.

К моему удивлению ворота были не заперты. Они с жутким скрипом повернулись на ржавых петлях, словно их не открывали в течение долгих лет. Толкая перед собой мотоцикл, я пошёл по заросшей сорняками дорожке к источнику света. Хаотичная масса передо мной оказалась большой усадьбой, расположившейся среди деревьев и кустов, искусственные формы которых, как и живая тисовая изгородь у ворот, давно лишённые ухода садовника, приобрели дикие и гротескные очертания.

Туман тем временем превратился в унылую морось. Почти наощупь пробираясь сквозь мрак, я нашёл тёмную дверь недалеко от окна, в котором светила одинокая лампа. Я трижды постучал в дверь, и в ответ услышал медленные приглушённые, шаркающие шаги. Дверь была отворена с той неспешностью, что свидетельствовала об осторожности и нерасположении хозяина, и я увидел перед собой старика с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от паралича или дряхлости, и чудовищные тени подобно зловещим взмахам крыльев порхающих летучих мышей трепетали позади в сумрачной прихожей, падая на его сморщенное лицо.

– Что вам угодно, сэр? – спросил он. Хотя голос старика дрожал, и говорил он нерешительно, тон его речи был далек от неучтивости. Он не выказывал явного негостеприимства и подозрительности, которых я опасался. Однако я все же ощутил некую нерешительность и сомнения, и пока старик слушал рассказ о причинах моего стука в эту одинокую дверь, я заметил, что он внимательно осматривает меня с той проницательностью, которая опровергла моё первое впечатление о его крайней дряхлости.

– Вижу, вы чужак в этих местах, – заметил старик, когда я закончил свои объяснения. – Могу ли я узнать ваше имя, сэр?

– Генри Чалдейн, – ответил я.

– Вы случайно не сын мистера Артура Чалдейна?

Немного удивившись, я признал, что это действительно так.

– Вы похожи на своего отца, сэр. Мистер Чалдейн и сэр Джон Тремот были большими друзьями до того, как ваш отец уехал в Канаду. Не желаете ли войти, сэр? Это Тремот-Холл. Сэр Джон долгое время не принимал гостей, но я скажу ему, что вы здесь, и может быть он захочет вас увидеть.

Испуганный и не совсем приятно удивлённый выяснением своего местонахождения, я последовал за стариком в заставленный книгами кабинет, чья меблировка свидетельствовала о роскоши и небрежности. Здесь старик зажег древнюю масляную лампу с пыльным, раскрашенным абажуром и оставил меня наедине с покрытыми пылью книгами и мебелью.

Я ощущал странное смущение, чувствуя, будто я проник в запретное место, пока ждал хозяина при тусклом свете жёлтой лампы. Здесь ко мне вернулись во всех подробностях воспоминания о странной, жуткой, полузабытой истории, которую я в детстве слышал от своего отца.

Леди Агата Тремот, жена сэра Джона в первый год после их женитьбы стала жертвой приступов каталепсии. Третий приступ, по-видимому, привёл к её смерти, поскольку она не очнулась спустя некоторое время, как обычно бывало ранее, а на её теле проявились все признаки трупного окоченения. Тело леди Агаты поместили в фамильный склеп, настолько древний и протяжённый, что он занимал огромное пространство под холмом позади дома. На следующий день после погребения сэр Джон, обеспокоенный странными устойчивыми сомнениями в окончательном медицинском заключении, вошёл в склепы. В тот же миг он услышал дикий крик и обнаружил леди Агату сидящей в своем гробу. Крышка гроба вместе с торчащими гвоздями лежала на каменном полу. Казалось невозможным, чтобы крышка могла быть выбита руками столь хрупкой женщины. Однако никакого другого правдоподобного объяснения этому не было, поскольку сама леди Агата мало что могла поведать об обстоятельствах своего странного воскрешения.

Наполовину в оцепенении, почти в бреду, в состоянии крайнего ужаса, который был вполне понятен в данном положении, она повела бессвязный рассказ о том, что с ней произошло. Она, похоже, не помнила, как пыталась освободиться из гроба, но её больше беспокоили воспоминания о бледном, омерзительном нечеловеческом лице, которое она увидела во мраке, пробудившись от долгого, похожего на смерть, сна. Именно вид этого ужасного лица, склонившегося над ней, когда она лежала в уже открытом гробу, и вызвал у неё столь дикий крик. Тварь исчезла до того, как сэр Джон приблизился к Агате, быстро умчавшись во внутренние склепы, и у женщины осталось лишь смутное представление о внешнем виде этого создания. Ей показалось, что оно было большим и белым, и бежало подобно животному на четвереньках, хотя его конечности напоминали человеческие.

Конечно, её рассказ был расценен как своеобразное виде́ние или порождение бреда, вызванного чудовищным шоком от испытанного ею переживания, истинный ужас которого вытеснил из её памяти все реальные события. Но воспоминания об этом жутком лице и фигуре, казалось, постоянно преследовали леди Агату, и, в конце концов, страх свёл её с ума. Она не оправилась после той болезни, и прожив девять месяцев в расшатанном состоянии разума и тела, умерла после того, как родила своего первенца.

Смерть стала милостью для неё, так как ребенок, похоже, оказался одним из тех ужасных монстров, которые изредка появляются в человеческих семьях. Точная природа его ненормальности была неизвестна, хотя пугающие и противоречивые домыслы вроде бы исходили от доктора, нянь и слуг, которым довелось его увидеть. Некоторые из них навсегда покинули Тремот-Холл и отказывались возвращаться после того как всего лишь мельком увидели его уродство.

После смерти леди Агаты сэр Джон удалился от общества. С тех пор почти ничего не было известно о его дальнейших действиях, так же, как и о судьбе жуткого ребёнка. Люди, однако, шептали, что ребёнок был заперт в комнате с зарешеченными окнами, куда не входил никто, кроме самого сэра Джона. Эта трагедия разрушила всю его жизнь, и он превратился в затворника, живущего всего с одним или двумя оставшимися верными слугами, в то время как его поместье, лишённое ухода, постепенно пришло в тягостный упадок. Несомненно, думал я, тот старик, который впустил меня, является одним из тех слуг, что остались верны хозяину. Я всё ещё обдумывал эту жуткую легенду, по-прежнему пытаясь припомнить какие-то определённые детали, что почти выветрились из моей памяти, когда услышал шаги, медленные и немощные – очевидно возвращался тот старик-слуга.

Однако я ошибся. В кабинет вошёл сам сэр Джон Тремот. Высокая, слегка сутулая фигура, лицо, словно исчерченное струйками какой-то едкой кислоты – всё это выражало особое достоинство и победу над разрушительной смертельной скорбью и болезнями. Учитывая его возраст, я ожидал увидеть пожилого человека, но ему казалось было едва ли больше пятидесяти лет. Его трупная бледность и нетвёрдая походка являли собой признаки какого-то смертельного заболевания. Его манера поведения, с которой он обратился ко мне, была безупречно вежливой и даже любезной. Но по его голосу было заметно, что в своей жизни он не видит уже ничего ценного и интересного.

– Харпер сообщил мне, что вы сын моего школьного друга Артура Чалдейна, – сказал Тремот. – Прошу вас быть как дома. Я давно не принимал гостей, и боюсь, что Холл покажется вам довольно унылым и мрачным местом, а я – бездушным хозяином. Тем не менее, вы должны остаться, хотя бы на ночь. Харпер приготовит вам ужин.

– Вы очень добры, – ответил я. – Но боюсь, что я вам мешаю. Если…

– Ничуть, – твёрдо ответил хозяин. – Будьте моим гостем. До ближайшей гостиницы много миль, а туман уже превратился в ливень. В любом случае я рад вас видеть. Вы должны рассказать мне о своём отце и о себе за ужином. Тем временем я подыщу вам комнату, если вы пойдёте со мной.

Он повел меня на второй этаж особняка и далее по длинному коридору с балками и панелями из старого дуба. Мы прошли мимо нескольких дверей, которые, очевидно, вели в спальни. Все двери были заперты, а одна даже укреплена стальными брусьями, тяжёлыми и зловещими, как в тюремной камере. Мне пришла в голову неизбежная мысль, что тот уродливый ребенок должен был находиться за этой укреплённой дверью. Но жив ли он еще? По моим подсчётам с момента его рождения прошло уже лет тридцать. Насколько же ужасно и отвратительно должно быть его расхождение с нормальным человеческим обликом, если это потребовало немедленного удаления новорожденного подальше от людских глаз! И какие ещё особенности его дальнейшего развития привели к необходимости закрыть дубовую дверь такими тяжёлыми брусьями, что могут выдержать натиск любого человека или зверя?

Хозяин даже не взглянул на дверь, продолжая идти вперёд. Тонкая свеча слегка дрожала в его немощных пальцах. Мои пытливые размышления, пока я шёл следом за Тремотом, внезапно были прерваны громким душераздирающим криком, исходящим из зарешёченной комнаты. Он был долгим, завывающим, низкие басы приглушенного замогильного демонического голоса постепенно возрастали до омерзительно пронзительного визга алчной ярости, как будто демон поднимался по ступенькам из-под земли на поверхность. Крик был ни человеческим, ни животным, он был совершенно противоестественным, дьявольским, смертоносным, и я содрогнулся от невыносимой жути, не исчезавшей даже после того, как достигнув наивысшей громкости, вопли стихли будто издававшее их создание снова постепенно погрузилось в глубокую могилу.

Сэр Джон не обращал никакого внимания на эти крики, продолжая двигаться неторопливой шаркающей походкой. Он достиг конца коридора и остановился возле комнаты, которая находилась через дверь от той запертой темницы.

– Я предоставлю вам эту комнату, – сказал он. – Она как раз рядом с моей.

Он не смотрел на меня, пока говорил, и его голос был неестественно сдержан и невыразителен. Я с содроганием осознал, что дверь, на которую указал хозяин как на свою, соседствовала с той, откуда исходил ужасающий вой.

Комната, которую он позволил мне занять, явно пребывала в запустении на протяжении многих лет. Воздух внутри был холодный, застоявшийся и какой-то нездоровый. Повсюду царила затхлость, а старинная мебель была вся в пыли и паутине. Сэр Джон начал извиняться.

– Я не подумал о состоянии комнаты, – пробормотал он. – После ужина я отправлю Харпера немного прибраться и постелить чистое постельное белье.

Я запротестовал, скорее из вежливости, что ему не нужно извиняться. Нечеловеческое одиночество и угасание в этом старом особняке, десятилетия запущенности, и полностью соответствующее ей затворничество владельца болезненно впечатлили меня. И я не осмеливался слишком много размышлять о призрачной тайне зарешёченной комнаты и адском вое, что потряс все мои нервы. Я уже сожалел о той странной случайности, что привела меня в это место обитания зла и гниющих теней. Я испытывал непреодолимое желание уехать, чтобы продолжить своё путешествие даже под секущим лицо холодным осенним дождем и дующим в темноте ветром. Но я не мог придумать никакого, достаточно реального и основательного оправдания своему уходу. Что ж, делать нечего, придётся здесь остаться.

Наш ужин был накрыт в мрачной, но величественной комнате стариком, которого сэр Джон называл Харпером. Еда была простой, но сытной и хорошо приготовленной, обслуживание – безупречным. Я сделал вывод, что Харпер был единственным слугой – камердинером, дворецким, экономом и поваром в одном лице.

Несмотря на мой голод и старания хозяина, чтобы я чувствовал себя спокойно и уверенно, ужин получился мрачным, словно на похоронной церемонии. Я никак не мог выбросить из головы легенду, рассказанную отцом, и уж тем более не мог заставить себя не думать о той запечатанной двери и зловещем завывании. Что бы это ни было, но уродец всё ещё был жив, и чувствами моими владела сложная смесь восхищения, жалости и ужаса, когда я смотрел на измождённое и любезное лицо сэра Джона Тремота, отражавшее все те адские муки, которые ему пришлось претерпеть в жизни, и ту стойкость, с которой он переносил эти немыслимые испытания.

Слуга принёс отменный херес. За вином мы просидели больше часа. Сэр Джон некоторое время говорил о моём отце, о смерти которого он не знал. Тремот искусно вытягивал из меня сведения о моей жизни и делах с утончённой ловкостью человека, повидавшего жизнь. Он немного рассказал о себе, но ни одним намёком не указал на ту трагическую историю, о которой я уже говорил.

Поскольку пил я мало, и стакан мой пустел медленно, то бо́льшую часть крепкого вина выпил хозяин. Вскоре сквозь его таинственность начало потихоньку прорезываться любопытство, и он впервые заговорил о своей болезни, следов которой невозможно было скрыть. Я узнал, что Тремот болен тяжёлой формой стенокардии, и недавно пережил необычайно острый приступ.

– Следующий добьёт меня, – сказал Тремот. – И он может произойти в любое время, может даже этой но чью.

Он сообщил об этом так просто, словно смертельный приступ был чем-то заурядным, как прогноз погоды. Затем, немного помолчав, он продолжил говорить, но в его голосе появилась необычная решимость.

– Вам это может показаться чудачеством, но у меня имеется твёрдое предубеждение против того, чтобы меня похоронили в могиле или в склепе. Я хочу, чтобы моё тело тщательно кремировали, а пепел развеяли по ветру на все четыре стороны. Харпер проследит за тем, чтобы всё было выполнено в точности. Огонь – самый чистый элемент, он сокращает все отвратительные процессы между смертью и окончательным распадом тела. Для меня непереносима сама мысль о заплесневелой, кишащей червями могиле.

Он ещё некоторое время продолжал рассуждать на эту тему во всех подробностях, и напряжённость в его голосе показывала, что он давно размышлял о кремации, которая в конце концов сделалась его навязчивой идеей. Казалось, он чувствовал в ней него какое-то нездоровое очарование, в его пустых болезненных глазах отражалась некая затравленность, а в голосе чувствовалась едва сдерживаемая истерия. Я вспомнил о погребении леди Агаты, о её трагическом воскрешении, и о сумрачном, бредовом подземном ужасе, которые образовывали необъяснимую туманную и тревожную часть её истории. Было нетрудно понять, почему сэр Джон испытывает такую неприязнь к погребению, но я был далёк от понимания того мертвящего кошмара, на котором основывалось его отвращение.

Харпер исчез после того, как принес херес, и я предположил, что он отправился готовить мне комнату. Мы допили последние бокалы, и мой хозяин прекратил свои разглагольствования. Его недолгий порыв оживления казалось, завершился, и он выглядел теперь ещё более больным и изможденным, чем раньше. Сославшись на усталость, я выразил желание отправиться спать, и сэр Джон со своей неизменной учтивостью настоял на том, что перед сном он посетит меня в комнате и проверит, удобно ли я устроился.

В холле наверху мы встретили Харпера, который как раз спускался по лестнице, что, должно быть, вела на чердак или на третий этаж. Он нёс тяжелую чугунную сковороду в которой осталось несколько клочков мяса, и на мгновение мне явственно почудился доносящийся из неё прогорклый запах гниения, когда он прошёл мимо. Мне подумалось – не кормил ли он того чудовищного ребенка? Похоже было, что Харпер бросал ему еду через дыру в потолке. Догадка была вполне логичной, хотя запах выносимых объедков навеивал какие-то далёкие полу-литературные ассоциации, предлагая другие догадки, далеко отстоящие от области разумного и возможного. Некоторые неуловимые разрозненные намёки внезапно начинали указывать на нечто чудовищное и отвратительное. С переменных успехом я уверял себя, что, воображаемое мною существо невозможно с точки зрения науки, это скорее творение суеверной чертовщины. Нет, такого не может существовать здесь… в Англии, где угодно… это пожирающий трупы демон из восточных сказок и легенд… гуль.

Вопреки моим опасениям, когда мы снова проходили мимо таинственной комнаты, дьявольский вой больше не повторился. Но мне показалось, что я слышал размеренный хруст, словно гигантское животное что-то грызло.

Моя комната, всё ещё унылая и довольно мрачная, была очищена от наслоений пыли и густой паутины. Осмотрев всё лично, сэр Джон покинул меня и уединился в своей комнате. Я был поражён его смертельной бледностью и слабостью, когда он пожелал мне спокойной ночи. Я ощущал вину и тревогу за то, что ради беседы со мной, Тремот, возможно, потратил слишком много сил, и это могло усугубить его болезнь. Казалось, я ощущал его боль и мучения, скрытые под маской вежливости, и удивлялся тому, какой ценой удается хозяину оставаться столь бодрым и учтивым.

Усталость от дневного путешествия и крепкое вино за ужином должны были способствовать моему скорейшему засыпанию. Но хоть я и лежал с закрытыми глазами в темноте, мне никак не удавалось избавиться от мыслей о нечистой тени, что легла на этот дом, и о чёрных могильных ларвах, что копошатся где-то рядом, в стенах старинного особняка. Невыносимые и запретные мысли осаждали мой ум, словно грязные когти; они щекотали меня зловонными кольцами змей, пока я в течение несколько часов лежал на кровати, уставившись в серый проём окна, за которым были лишь тёмная ночь и буря. Шелест дождя, лёгкий шум и стон ветра отступали на задний план на фоне страшного бормотания нечленораздельных голосов, что шептали о тошнотворных безымянных тайнах на своём демоническом языке.

Наконец, после ночи, длившейся едва ли не столетие, буря стихла, и я уже не слышал чудившихся мне двусмысленных голосов. Окно в чёрной стене стало немного светлей, и ужасы моей долгой ночной бессонницы казалось, частично отступили, но сон ко мне всё не шёл. Меня окружала абсолютная тишина, а затем в этом безмолвии я услышал странный, отдалённый тревожный звук, причина и местонахождение которого сбили меня с толку на несколько минут.

Звук был приглушённый и время от времени отдалялся. Затем он, казалось, начал приближаться, словно его источник находился в соседней комнате. Он напоминал царапанье когтей животного по твёрдому дереву. Сев в постели, я внимательно вслушивался и с новым приступом страха осознал, что звук доносится со стороны запертой комнаты. Звук обладал странным резонансом. Затем он стал почти неслышимым и внезапно ненадолго прекратился. Тем временем я услышал стон, будто человек стенал в агонии или от ужаса. Я не мог ошибиться в источнике стона – он исходил из комнаты сэра Джона Тремота, но я больше не сомневался и в причине скрежета.

Стоны более не повторялись, но мерзкое царапанье когтей снова возобновилось и продолжалось до рассвета. Затем, словно существо, издававшее скрежет, вело полностью ночной образ жизни, слабый резонирующий звук прекратился, и далее не раздавался. В состоянии притуплённого, кошмарного предчувствия, уставший и сонный, я с нестерпимой напряжённостью вслушивался в окружающие звуки. Дождь прекратился, наступал мертвенно-бледный рассвет, и я провалился в глубокий сон. Бесформенные бормочущие призраки старого дома уже не могли удерживать моё внимание.

Разбудил меня громкий стук в дверь. Даже в нынешнем сонном состоянии и спутанных чувствах я заметил, что стук выглядел повелительным и спешным. Должно быть, было уже около полудня, и, чувствуя вину за свой долгий сон, я подбежал к двери и открыл ее. Снаружи стоял старый слуга Харпер. Дрожащим печальным голосом он сообщил мне плохую новость.

– С сожалением хочу сказать вам, мистер Чалдейн, – сказал старик, – что сэр Джон умер. Он не ответил на мой стук как обычно, так что я осмелился войти в его комнату. Должно быть, он скончался рано утром.

Неописуемо поражённый этой новостью, я вспомнил одинокий стон, который донёсся до моего слуха на рассвете. Мой хозяин, должно быть, как раз умирал в этот момент. Также я вспомнил и отвратительное кошмарное скрежетание. Неизбежно я задался вопросом – что было причиной этого стона: физическая боль или страх? Не привели ли беспокойство и страшные звуки к последнему приступу болезни сэра Джона? Я не мог быть уверен в истинной причине, но мозг мой кипел от жутких и отвратительных догадок.

Соблюдая бесполезные в таких случаях формальности, я попытался выразить старому слуге свои соболезнования и предложил свою помощь в необходимых приготовлениях к похоронам в соответствии с завещанием Тремота. Так как в доме не было телефона, я вызвался привезти доктора, который смог бы осмотреть тело и выдать свидетельство о смерти. Старик, казалось, всем своим видом выражал облегчение и благодарность.

– Спасибо, сэр, – с жаром сказал он, и добавил: – Я не хочу покидать сэра Джона. Я обещал ему, что прослежу за его телом.

Затем Харпер заговорил о желании сэра Джона быть кремированным. Баронет оставил на этот счёт недвусмысленные указания: необходимо соорудить из найденных в реке брёвен погребальный костёр на холме за домом, сжечь тело, а пепел развеять по всем полям его поместья. Тремот поручил слуге выполнить эти действия как можно скорее после своей смерти. На церемонии не должно быть никого из посторонних, кроме Харпера и тех, кто будет нести тело. Даже близких родственников сэра Джона, живущих неподалёку, не следовало извещать о его смерти, пока обряд кремации не будет закончен.

От предложения Харпера приготовить мне завтрак я отказался, сообщив, что могу поесть в соседней деревне. В поведении слуги наблюдалось какое-то странное беспокойство, но по его невысказанным мыслям и эмоциям я понял, что старику не терпится скорее приступить к обещанному дежурству возле тела сэра Джона.

Было бы утомительно и бесполезно рассказывать о деталях последовавшего погребального обряда. С моря вернулся густой туман, и я едва ли не наощупь отправился в соседний городок через промокший нереальный мир, с трудом отыскивая дорогу. Мне удалось найти доктора, а также нескольких человек, согласившихся сложить погребальный костёр и отнести к нему покойного. Повсюду я натыкался на странную неразговорчивость. Казалось, никто не хотел обсуждать смерть сэра Джона или говорить о тёмных преданиях, связанных с Тремот-Холлом.

Харпер, к моему удивлению, предложил как можно быстрее выполнить кремацию. Однако это оказалось неосуществимо. Когда все формальности и вопросы были решены, туман превратился в сплошной затяжной ливень, сделавший невозможным зажжение погребального костра, и нам пришлось отложить церемонию. Я пообещал Харперу, что останусь в Холле, пока не будет сделано всё задуманное. Таким образом, мне пришлось провести ещё одну ночь под крышей этого проклятого дома с его омерзительными тайнами.

Тьма опустилась рано. Ещё раз посетив соседнюю деревню, в которой я добыл сэндвичи на ужин для Харпера и себя, я вернулся в одинокий Холл. Я встретил Харпера на лестнице, когда поднимался в комнату с покойником. Слуга выглядел встревоженным, как будто его что-то сильно испугало.

– Я надеюсь, вы составите мне компанию этой но чью, мистер Чалдейн, – сказал он. – Это страшное дежурство может оказаться опасным, и я прошу вас разделить его со мной. Но сэр Джон был бы благодарен вам, я уверен. Если у вас есть какое-нибудь оружие, будет хорошо, если вы его возьмёте.

Отказать слуге в его просьбе было невозможно, и я без колебаний согласился. Оружия у меня не было, и Харпер настоял на том, чтобы я взял один из его старинных револьверов.

– Послушайте, Харпер, – обратился я к нему, когда мы следовали по коридору к комнате сэра Джона, – скажите прямо, чего вы боитесь?

Он заметно вздрогнул от моего вопроса. Похоже, ему не слишком хотелось отвечать. Но уже миг спустя он, казалось, осознал, что откровенность будет более полезна, чем молчание.

– То существо в закрытой комнате, – прошептал старик. – Вы должны были его слышать, сэр. Мы заботились о нём, сэр Джон и я, все эти двадцать восемь лет, и мы всегда опасались, что оно может вырваться на свободу. Оно нас никогда особо не беспокоило, пока мы кормили его как следует. Но в последние три ночи оно повадилось царапать толстую дубовую стену между своей комнатой и спальней сэра Джона. Раньше оно такого не делало. Сэр Джон полагал, что существо чувствует скорую смерть хозяина, и жаждет добраться до его тела. Оно алчет ту еду, которую мы не могли ему дать. Вот почему этой ночью мы должны охранять покойного, мистер Чалдейн. Я молю бога, чтобы стена выдержала, но тварь царапает её без перерыва, точно демон. И мне не нравится гулкость звуков – похоже, что стена стала совсем тонкой.

Потрясённый подтверждением моих собственных чудовищных догадок, я не нашёл что возразить, поскольку любые комментарии тут были излишни. С открытым признанием Харпера ненормальность ситуации стала ещё более зловещей и опасной, а тени зла – более могущественными и угрожающими. Как хотел бы я избежать этого ночного дежурства, но увы – это было невыполнимо.

Звериное, дьявольское царапанье становилось всё громче и неистовей. Оно ворвалось в мои уши, когда мы проходили мимо запертой комнаты. Теперь я понимал причину того невыразимого страха, что побудил старого слугу попросить меня составить ему компанию. Звук был невыразимо тревожный, он жестоко действовал на нервы, с мрачной, жуткой настойчивостью указывая на дьявольский голод невидимого существа. Его неистовые царапанья сделались ещё более явственными и омерзительными, когда мы вошли в комнату покойного.

В течение всего дня похорон я воздерживался от посещения этой комнаты, так как никогда не испытывал болезненного любопытства, которое заставляет многих людей пристально рассматривать мёртвых. Таким образом, я увидел моего хозяина во второй и последний раз. Полностью одетый и приготовленный к погребальному костру, он лежал на холодной белой кровати, её узорный полог, похожий на вышитый гобелен был отдёрнут. Комнату освещали лишь несколько высоких свечей, стоявших на маленьком столе в причудливых, позеленевших от древности бронзовых канделябрах. Но этот колеблющийся мерцающий свет был настолько слаб, что не мог разогнать печальные тени смерти в этой большой и мрачной комнате.

Вопреки своей воле я посмотрел на мёртвого хозяина, но быстро отвёл взгляд. Я был готов увидеть каменную бледность и строгость лица, но оно полностью изменилось. На нём застыло отвратительное выражение нечеловеческого испуга и ужаса, разъедавшего душу этого человека на протяжении всех этих адских лет, которые он тщательно скрывал от других случайных людей с поистине сверхчеловеческим самообладанием. Это открытие оказалось для меня столь болезненным, что я больше не мог смотреть на покойного. Казалось, что сэр Джон не умер, и всё ещё мучительно прислушивается к ужасающим звукам из соседней комнаты, которые, возможно, послужили причиной столь скорого наступления последнего приступа его недуга.

В комнате было несколько стульев. Думаю, что они, как и кровать, были изготовлены в семнадцатом веке. Мы с Харпером сели у столика, между постелью и, покрытой черными дубовыми панелями стеной, за которой слышалось непрестанное царапанье. В негласном молчании, с револьверами наготове, мы начали наше жуткое ночное бдение.

Пока мы сидели и ждали, я всё пытался представить себе облик это безымянного чудовища. В моей голове непрерывной хаотической чередой проносились бесформенные или полуоформившиеся образы кладбищенских кошмаров. Жестокое, несвойственное любопытство подталкивало меня расспросить Харпера, но я старался сдерживать себя могучим усилием воли. Со своей стороны, старик не выказывал желания говорить хоть что-либо. Покачивая головой, точно парализованный, он наблюдал за стеной, и глаза его блестели от ужаса.

Невозможно выразить словами то неестественное напряжение и жуткое ожидание зловещей неизвестности, в которых мы провели несколько последующих часов. Деревянная стена, должно быть, была очень толстой и прочной, способной выдержать атаку любого земного животного с когтями и зубами, но этот очевидный довод рушился на наших глазах. Скребущий звук продолжался бесконечно, он становился всё резче и ближе, с каждым мгновением усиливая мои лихорадочные фантазии. Время от времени я слышал тихое голодное поскуливание, похожее на собачье, словно хищный зверь почуял добычу за стеной и жаждет туда пролезть.

Никто из нас не высказал ни слова о том, что мы будем делать, если монстр вырвется наружу. Казалось, что между Харпером и мной образовалось молчаливое соглашение по этому вопросу. Однако в своём суеверии, которого раньше мне не доводилось за собой замечать, я рассчитывал, что существо окажется хоть в чём-то похожим на человека, а значит, будет уязвимо для обычных револьверных пуль. До какой степени в этом монстре проявлены черты его неведомого фантастического родителя? Я пытался уверить себя, что эти вопросы и размышления совершенно абсурдны, но они увлекали меня всё дальше, как соблазняет некоторых запретная бездна.

Ночь тянулась бесконечно, как тёмный медлительный поток, а высокие ритуальные свечи в позеленевших канделябрах уже догорели почти до конца. Лишь это обстоятельство давало мне представление о том, сколько прошло времени. Казалось, что я падаю в чёрную загробную яму, на дне которой ползают и копошатся ужасные слепые твари. Я уже почти привык к царапающему звуку, доносящемуся из-за деревянной панели. Он длился так долго, что увеличение его громкости и гулкости я посчитал обычной галлюцинацией. Финал нашего ночного бдения наступил резко, без всякого предупреждения.

Внезапно, когда я, застыв, неподвижно смотрел на стену, прислушиваясь к звукам, до моего слуха донёсся резкий звук ломающегося дерева. В дубовой панели появилась узкая полоса, от которой отвалилась щепка. Не успел я собраться с мыслями от ужаса, как от стены под ударом какого-то тяжеловесного тела отвалился большой полукруглый кусок, развалившийся на множество частей.

Возможно, это было божьей милостью, что дальнейшие события почти стёрлись из моей памяти, и я не могу достаточно определённо вспомнить, что за адская тварь вылезла из дыры. Шок от увиденного и крайний ужас почти затмили все подробности. Остались лишь туманные, размытые образы огромного, белесоватого, безволосого тела, стоящего на четвереньках, с собачьими клыками на получеловеческом лице. На задних и передних конечностях, похожих на руки, были длинные когти, как у гиены. Появлению этой твари предшествовало жуткое зловоние, похожее на запах падали из берлоги животного, питающегося мертвечиной. Одним кошмарным прыжком существо пересекло комнату и напало на нас.

Я услышал отрывистый треск револьвера Харпера, такой резкий и мстительный в этой закрытой комнате, и всего лишь ржавый щелчок моего оружия. Возможно, мне попался слишком старый патрон, и револьвер дал осечку. Прежде чем я снова смог нажать на курок, меня с ужасающей силой швырнуло на пол, и я ударился головой о тяжелое основание стола. Чёрная завеса с бесчисленными огнями упала на меня и скрыла комнату из виду. Затем все огни погасли и осталась только темнота.

Медленно приходя в себя, я начал различать пламя и тени. Казалось, что пламя это становится всё более ярким, живым и ослепляющим. Вскоре мои притупившиеся чувства прояснились, и я различил едкий запах горящей ткани. Возвращающееся зрение явило мне очертания комнаты, и я обнаружил себя лежащим возле перевёрнутого стола. Взгляд мой был направлен на смертное ложе. Угасающие свечи были сброшены на пол. Пламя одной из них пожирало ковер рядом со мной, а другая свеча подожгла полог кровати, и огонь быстро распространялся вверх по большому балдахину. Пока я лежал, большие ярко-красные лохмотья горящей ткани упали на кровать в нескольких местах, и тело сэра Джона Тремота окружило пламя.

Шатаясь, я кое-как поднялся на ноги и осмотрелся, ошеломлённый. Голова моя кружилась после падения, ввергшего меня в небытие. В комнате никого не было за исключением старого слуги, который лежал у двери и невнятно стонал. Сама дверь была распахнута, как будто некто или нечто выбежало наружу, пока я лежал без сознания. Я снова повернулся к кровати с инстинктивным полуоформившимся намерением потушить огонь. Пламя разрасталось быстро и поднималось высоко, но всё же не настолько, чтобы скрыть от моих измученных глаз руки и лицо, – если кто-то мог это так назвать – того, что было телом сэра Джона Тремота. О последнем, настигшем его ужасе я воздержусь рассказывать, и надеюсь, что мне больше не придется об этом вспоминать. Огонь спугнул чудовище слишком поздно…

Осталось рассказать совсем немного. Оглянувшись назад ещё раз, пошатываясь от заполнившего комнату дыма, с Харпером на руках, я увидел, что пылает уже вся кровать, а её навес полностью объят пламенем. Несчастный хозяин нашёл в своей комнате погребальный костер, к которому так долго стремился.

Уже почти рассвело, когда мы выбрались из обречённого особняка. Дождь прекратился, на небе остались лишь высокие мертвенно-серые тучи. Холодный воздух, казалось, немного оживил старого слугу. Ослабевший, он стоял рядом со мной, не произнося ни слова, и мы вместе наблюдали, как столб пламени прорвался через крышу Тремот-Холла, отбрасывая зловещие блики на неухоженную живую изгородь.

Пламенеющий рассвет и зловещий огонь пожара позволили нам заметить на земле получеловеческие чудовищные следы с отметинами длинных собачьих когтей, глубоко отпечатавшиеся в размокшей под дождём земле. Следы начинались от особняка и шли в сторону поросшего вереском холма, возвышавшегося позади нас.

Всё ещё ничего не говоря, мы пошли по следам. Почти не прерываясь, они привели нас с Харпером к входу в древние фамильные склепы, к тяжёлой железной двери, ведущей внутрь холма, скрывавшей за собой всех предков сэра Джона Тремота. Она была открыта, и мы заметили, что ржавая цепь и замок были сорваны с силой, превышающей силу любого человека или зверя. Вглядываясь внутрь, мы увидели глинистые отпечатки следов на лестнице, которые уходили вниз, во тьму мавзолея. Обратных следов видно не было.

Мы оба были безоружны, наши револьверы остались в комнате покойного сэра Джона, но мы долго не колебались. У Харпера был большой запас спичек. Посмотрев по сторонам, я нашел сырое полено, которое могло послужить в качестве дубины. В угрюмой тишине, с молчаливой решительностью, забыв о всех опасностях, мы провели тщательный обыск почти бесконечных склепов, зажигая спичку за спичкой, продвигаясь сквозь заплесневелую тьму.

Дьявольские следы становились всё незаметнее, но мы продолжали идти по ним в чёрных глубинах. Однако мы не обнаружили ничего, кроме зловонной сырости и непотревоженной паутины на бесчисленных гробах с телами мертвецов. Тварь, которую мы искали, странным образом исчезла, как будто её поглотили стены подземелий.

Наконец, мы вернулись к выходу. Когда мы стояли с посеревшими и изможденными лицами, моргая от яркого дневного света, Харпер впервые заговорил медленным и дрожащим голосом:

– Много лет назад, вскоре после смерти леди Агаты, сэр Джон и я обыскали все склепы из конца в конец, но не нашли ни единого следа того существа, о котором она говорила. Сейчас, как и тогда, бесполезно что-то искать. Есть тайны, которые по воле бога никогда не будут нам открыты. Мы знаем только, что отродье из склепа вернулось обратно. Пусть там и остаётся!

Тихо, с дрожащим сердцем, я повторил последние слова и пожелание Харпера.

Наркотик с Плутона

– Примечательно, как расширился наш список лекарственных препаратов благодаря исследованиям других планет, – сказал доктор Маннерс. – За прошедшие тридцать лет в других мирах Солнечной системы были обнаружены сотни неизвестных до сих пор субстанций, действующих как наркотические или лекарственные вещества. Интересно будет посмотреть, что привезёт экспедиция Алана Фарквара с планет Альфы Центавра, когда – или если – ей удастся достичь их и вернуться на Землю. Я, однако, сомневаюсь, что там будет найдено что-то более ценное, чем селенин. Селенин, извлечённый из окаменевших лишайников, найденных первой ракетной экспедицией на Луне в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, как вы знаете, практически уничтожил древнее проклятие рака. В форме раствора селенин является надёжной основой сыворотки, одинаково способствующей как лечению, так и предотвращению болезни.

– Боюсь, что новых открытий будет не очень много, – слегка извиняющимся тоном произнёс скульптор Руперт Балкот, гость Маннерса. – Конечно, все слышали о селенине. И я в последнее время видел в прессе много упоминаний о минеральной воде с Ганимеда, воздействие которой похоже на мифический «Фонтан Молодости».

– Они пишут о клифни, – прервал скульптора Маннерс. – Так ганимедяне называют это вещество. Это чистая, изумрудная жидкость, бьющая из величественных гейзеров в кратерах спящих вулканов. Ученые верят, что почти сказочное долголетие ганимедян связано с тем, что они пьют клифни. И ученые думают, что такой эликсир сможет сходным образом воздействовать и на людей.

– Некоторые из инопланетных лекарственных средств оказались не такими уж благотворными для человечества, не так ли? – с сомнением спросил Балкот. – Я, кажется, слышал о марсианском яде, который значительно облегчает искусство тихого убийства. И мне говорили, что мнофка, венерианский наркотик, оказывает намного худшее воздействие на организм человека, чем любой земной алкалоид.

– Естественно, – с философским спокойствием за метил доктор, – что многие из этих новых химических веществ способны стать причиной значительных зло употреблений. Их нужно использовать столь же ответственно, как и любые земные наркотические средства. Человек, как обычно, оказывается перед выбором до бра или зла… Полагаю, что марсианский яд, о котором вы говорите, это – акпалоли, сок распространённого жёлто-рыжего сорняка, растущего в оазисах Марса. Сок этот не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Он убивает почти мгновенно, не оставляя следов, в точности имитируя симптомы сердечно-сосудистых заболеваний. Несомненно, многих людей отправили в мир иной с помощью капли акпалоли, незаметно под мешанной в их еду или лекарства. Но даже акпалоли, если его использовать в ничтожно малых дозах, является очень мощным возбуждающим средством. Он полезен при обмороках, а в некоторых случаях может совершенно чудесным образом вернуть парализованным людям способность двигаться… Несомненно, – продолжал Маннерс, – нам предстоит ещё бесконечно долго изучать все свойства этих внеземных субстанций. Их достоинства чаще всего были обнаружены случайно, а благотворные свойства некоторых веществ до сих пор ещё не открыты.

Возьмём, к примеру, мнофку, о которой вы недавно упоминали. Хотя она имеет некоторое родство с земными наркотиками типа опиума и гашиша, от неё мало пользы в качестве обезболивающего или болеутоляющего средства. Её главные эффекты – экстраординарное ускорение чувства времени и многократное усиление и расширение всех ощущений, как приятных, так и болезненных. Человеку кажется, что он живёт и движется со скоростью бешеного вихря, даже если на самом деле он просто неподвижно лежит на диване. Он существует в стремительном потоке чувственных впечатлений, и, похоже, что за несколько минут пользователь мнофки претерпевает опыт многих лет жизни. Физический результат плачевен – полное истощение и натуральное старение тканей. Подобные изменения возможны только у хронического наркомана, прожившего долгие годы в своих иллюзиях.

Есть ещё несколько других наркотиков, сравнительно мало известных, чьё воздействие на человека ещё более любопытно, чем эффекты мнофки. Полагаю, вы никогда не слышали о плутонии?

– Нет, не слышал, – признался Балкот. – Расскажите мне о нём.

– Я могу поступить даже лучше – показать вам это вещество, хотя смотреть особо не на что – просто мелкий белый порошок.

Доктор Маннерс поднялся со своего пневматического кресла, в котором он сидел лицом к гостю, и подошёл к большому шкафу из искусственного эбенового дерева, полки которого были заставлены колбами, бутылками, тюбиками и картонными коробками различных размеров и форм. Повернувшись, Маннерс протянул Балкоту маленький сплющенный пузырёк, на две трети заполненный крахмалистой субстанцией.

– Плутоний, – объяснил доктор, – как видно из его названия, прибыл к нам с забытого богом замёрзшего Плутона, который посещала только одна земная экспедиция, и то очень давно. Братья Джон и Августин Корнеллы возглавляли ту экспедицию, которая стартовала в тысяча девятьсот девяностом году и не возвращалась на Землю до тысяча девятьсот девяносто шестого, когда все уже считали её потерянной. Джон, как вы могли слышать, умер по пути домой вместе с половиной экипажа, оставшиеся достигли Земли, имея только один резервный бак кислорода.

Этот пузырёк содержит около десяти процентов от всего существующего запаса плутония. Августин Корнелл, который был моим старым школьным другом, дал мне это вещество три года назад, как раз перед тем как присоединиться к экспедиции Алана Фарквара. Я считаю, что мне очень повезло оказаться владельцем такой редкости.

Геологи экспедиции нашли это вещество, когда пытались выведать, что находится под застывшими газами, которые покрывают поверхность этой сумрачной планеты, освещаемой далёкими звёздами, пытаясь что-нибудь узнать о её строении и истории. В таких обстоятельствах геологи не могли добиться многого, ввиду недостатка времени и оборудования, но они сделали несколько любопытных открытий, среди которых плутоний был далеко не самым последним.

Как и селенин, это вещество является побочным продуктом окаменения древней растительности. Несомненно, ему много миллиардов лет, и его происхождение датируется той эпохой, когда Плутон обладал достаточным внутренним теплом, обеспечившим возможность возникновения некой зачаточной формы растительной жизни на своей тёмной поверхности. В ту эпоху планета должна была обладать атмосферой, хотя никаких свидетельств существования животных Корнеллы не нашли.

Плутоний, в дополнение к углероду, водороду, азоту и кислороду содержит незначительное количество нескольких неизвестных элементов. Он был обнаружен в кристаллическом состоянии, но как только попал в воздушное пространство внутри космического корабля, тут же превратился в мелкий порошок, который вы сейчас видите. Он легко растворяется в воде, образуя долговременный коллоид без малейших признаков осадка – неважно, как долго он остается в состоянии суспензии.

– Вы хотите сказать, что это наркотик? – спросил Балкот. – Как он подействовал на вас?

– Я подойду к этому через минуту – хотя эффект, вызываемый плутонием довольно трудно описать. Свойства этого вещества были обнаружены случайно: на обратном пути с Плутона член экспедиции, в полубреду космической лихорадки, взял неподписанную банку, содержащую плутоний, и принял маленькую дозу, думая, что это бромид калия. Плутоний ненадолго приостановил его лихорадку, но также дал его разуму совершенно новые представления о пространстве и времени.

После этого другие люди также экспериментировали с плутонием. Эффекты его продолжались недолго (срок воздействия никогда не превышал полутора часов) и варьировались в зависимости от индивидуальности экспериментатора. Впоследствии с испытателями не происходило ничего плохого – ни с нервами, ни с сознанием, ни в физическом плане – ничего такого, что можно было бы заметить или ощутить. Я сам принимал плутоний один или два раза и могу засвидетельствовать это.

Однако я не знаю, как именно он воздействует на людей. Возможно, он просто вызывает расстройство или изменение ощущений, подобно гашишу, или, может быть, он стимулирует какой-то рудиментарный орган, некое спящее чувство в человеческом мозге. В любом случае, как я понимаю, плутоний вызывает изменение восприятия времени – его фактической продолжительности, а также частично затрагивает пространственное восприятие. Кто-то видит прошлое и будущее в отношении собственного физического «я», подобно картине, простирающейся в обе стороны. Правда, заглянуть получалось не слишком далеко – на самом деле, взору доступны события всего лишь нескольких часов в обоих направлениях. Но и это очень любопытный опыт – ведь он помогает вам узнать новые грани и тайны времени и пространства. Это полностью отличается от тех иллюзий, которые вызывает мнофка.

– Звучит весьма интересно, – согласился Балкот. – Однако сам я никогда не принимал больших доз наркотических веществ, хотя один или два раза в романтические дни своей молодости экспериментировал с индийской коноплей. Я также читал Готье и, кажется, Бодлера. В любом случае, я считаю, что результат был довольно неутешительным.

– Полагаю, что именно из-за малых доз ваш организм не получил достаточного количества наркотика, чтобы что-то ощутить, – высказал свое мнение Маннерс. – Поэтому и эффекты видений оказались столь незначительными. Но плутоний совсем не таков – вы можете получить максимальный результат уже с первой дозы. Думаю, Балкот, вам это будет очень интересно, так как вы по профессии скульптор – и вы можете увидеть какие-то необычные пластические картины, которые не так-то просто передать в терминах евклидовых плоскостей и углов. Я с удовольствием дам вам щепотку прямо сейчас, если вы захотите провести эксперимент.

– О, вы очень щедры, если это вещество в самом деле столь редкое! – воскликнул Балкот.

– Я вовсе не настолько щедр, – возразил Маннерс. – В течение многих лет я собирался написать монографию о внеземных наркотиках, и вы могли бы предоставить мне некоторые ценные данные. С вашим типом интеллекта и высокоразвитым художественным чувством, виде́ния, вызванные плутонием, должны быть необычайно ясными и выразительными. Всё, что я прошу от вас – описать мне в подробностях то, что будет с вами происходить.

– Хорошо, – согласился Балкот. – Я попытаюсь.

Скульптора влекло любопытство, его воображение разыгралось после рассказа Маннерса об этом замечательном наркотике.

Доктор вытащил маленький старинный бокал и наполнил его почти до краёв какой-то золотисто-красной жидкостью. Вытащив пробку из пузырька с плутонием, он добавил в жидкость маленькую щепотку мелкого белого порошка, которая мгновенно растворилась без единого пузырька.

– Жидкость – это вино из сладкого марсианского клубня, известного под названием оввра, – объяснил доктор. – Оно лёгкое и безвредное, и смягчает горький вкус плутония. Быстро выпейте его и откиньтесь на спинку кресла.

Балкот заколебался, рассматривая золотисто-красную жидкость.

– Вы уверены, что воздействие закончится так быстро, как вы говорите? – спросил он. – Сейчас пятнадцать минут десятого, и мне нужно будет уйти около десяти часов, так как у меня назначена встреча с одним из моих покровителей в клубе Бельведер. Меня ждет миллиардер Клод Вишхэвен, который хочет, чтобы я создал барельеф из искусственного нефрита и неояшмы для зала в его загородном особняке. Он хочет от меня что-то действительно выдающееся и футуристическое. Мы обсуждали это с ним до ночи, решали какие нужны узоры и тому подобное.

– Плутоний отнимет у вас сорок пять минут, – уверил доктор, – но уже через полчаса большая часть вашего мозга и органов чувств снова будут в полном порядке. Я никогда не слышал, чтобы воздействие длилось дольше. У вас будет пятнадцать минут, в течение которых вы расскажете мне о своих ощущениях.

Балкот одним глотком осушил старинный бокал и откинулся назад, глубоко погрузившись в мягкие пневматические подушки кресла, как указал ему Маннерс. У него появилось чувство, что он легко падает в бесконечную мглу, которая с необъяснимой быстротой заполнила комнату. Сквозь мглу, укрывшую его сознание, скульптор смутно ощутил, что Маннерс забрал пустой бокал из его расслабленных пальцев. Он видел далеко над собой лицо доктора, маленькое и размытое, будто тот смотрел на него с какого-то потрясающего дальнего ракурса, точно с горной вершины, а простые движения Маннерса, казалось, происходили в каком-то в другом мире.

Балкот продолжал падать и плыть сквозь вечную мглу, в которой все вещи растворялись, словно в первичных туманностях хаоса. Спустя неизмеримый промежуток времени мгла, которая сначала была бесформенной, серой и бесцветной, начала плавно переливаться подобно радуге. В каждый последующий момент времени цвета? менялись, не повторяясь, и чувство мягкого падения обернулось головокружительным вращением, как будто Балкот был захвачен постоянно ускоряющейся воронкой вихря.

Одновременно с движением в этом водовороте призматического сверкания Балкоту казалось, что его чувства подвергаются неописуемым изменениям. Цвета водоворота незаметно для глаз непрерывно изменяли оттенки и, наконец, стали распознаваться как твёрдые формы. Подобно акту творения, они возникали из бесконечного хаоса, и занимали свои места в столь же безграничной перспективе. Ощущение движения по сужающейся спирали превратилось в абсолютную неподвижность. Балкот больше не осознавал себя живым органическим телом. Он был абстрактным глазом, нематериальным центром визуальной осознанности, одиноко висящей в космосе, и этот наблюдающий глаз всё ещё пребывал в тесных отношениях с застывшей перспективой, в которую он всматривался из своей неописуемой позиции.

Ничуть не удивившись, он обнаружил, что пристально смотрит одновременно в двух направлениях. По обе стороны от него в дальнюю даль простирался странный своеобразный ландшафт, который был полностью лишён нормальной перспективы. Это пространство пересекала идеально прямая стена, похожая на неразрывный фриз или на барельеф из скульптурных изображений человека.

Некоторое время Балкот не мог понять смысл этого фриза. Он не мог ничего выделить из его застывших гладких очертаний и заднего плана, состоявшего из повторяющихся масс и замысловатых углов. Он видел и другие части фриза из скульптур, что приближались и удалялись – зачастую очень резко – из невидимого запредельного мира. Затем его зрение, казалось, обрело ясность, и Балкот начал понимать увиденное.

Барельеф, который он лицезрел, был полностью составлен из бесконечных повторений его собственной фигуры. Теперь эти образы были ясно различимы как отдельные волны потока, в котором они обладали неким единством. Непосредственно перед Балкотом и на некотором расстоянии от него по другую сторону находилась сидящая в кресле фигура. Это кресло само было субъектом такого же волнообразного повторения. На заднем плане возникла сдвоенная фигура доктора Маннерса в другом кресле, а позади него виднелось множество отражений медицинского кабинета и панельных стен.

Следуя за перспективой того, что за отсутствием лучшего определения можно было назвать левой стороной, Балкот увидел сцену со своим участием – он пил из старинного бокала, а возле него стоял Маннерс. Затем, ещё дальше, он увидел себя за момент до этого – в той обстановке, когда доктор протягивал Балкоту бокал; до этого доктор приготовил ему дозу плутония; вот он отходит к шкафу за пузырьком; поднимается со своего пневматического кресла. Каждое телодвижение, каждое положение доктора и самого Балкота во время их прошлого разговора виделось ему как бы в обратном порядке, уходя вдаль, собираясь в стену из каменных скульптур, в странный, вечный пейзаж. Не было никаких промежутков в неразрывности его собственной фигуры, но Маннерс, казалось, периодически исчезал, уходя в четвёртое измерение. Как вспоминал позже Балкот, эти исчезновения доктора происходили, когда Маннерс скрывался из его поля зрения. Восприятие было полностью визуальным, и, хотя Балкот видел свои собственные губы и губы Маннерса, которые что-то произносили, он не мог слышать ни слов, ни прочих звуков.

Пожалуй, самой необычной особенностью его видений было абсолютное отсутствие ракурса. Хотя Балкоту казалось, что он смотрит на мир из одной определённой неподвижной точки, почему-то ландшафт и пересекающиеся фризы виделись ему без каких-либо изменений в размере. Они сохраняли фронтальную полноту и отчётливость на протяжении многих миль.

Продолжая смотреть вдоль левой стороны перспективы, Балкот увидел себя входящим в апартаменты Маннерса, а затем столкнулся с образом самого себя, стоящего у лифта, что привез его на девятый этаж стоэтажного отеля, в котором жил доктор. Затем фриз явил ему вид на улицу с беспорядочно меняющимися лицами и множеством форм, автомобилей, зданий – всё это спуталось вместе, словно в некой старомодной футуристической картине. Некоторые из деталей были полностью завершены и ясны, другие же таинственно изломаны и размыты, так что едва узнавались. Всё, вне зависимости от своего пространственного положения и соотношения, было перемешано в плавном замёрзшем потоке временных структур.

Балкот вернулся на три квартала назад от отеля Маннерса в собственную квартиру. Он видел все свои прошлые перемещения, независимо от их направления в трёхмерном пространстве, как прямую линию в измерении времени. Наконец, он оказался в своей квартире, и фриз его собственной фигуры отступил в жуткую перспективу пространственно-временного искажения посреди других фризов, сформированных из созданных им скульптур. Балкот наблюдал, как он сам в последний раз касается зубилом статуи из бледного мрамора, с которой работал в конце дня, когда в окно падал свет ярко-красного заката. За пределами этой сцены наблюдалось обратное затухание закатного света, уплотняющиеся и размытые очертания наполовину высеченной из камня статуи женщины, которой Балкот дал условное имя «Забвение». Чуть дальше влево, среди едва видимых скульптур, перспектива становилась неясной и медленно таяла в аморфном тумане. Балкот увидел свою жизнь в виде непрерывного застывшего потока, что растягивался в прошлое примерно на пять часов.

Повернувшись вправо, скульптор увидел перспективу будущего. Здесь находилось продолжение его фигуры, находящейся под действием наркотика напротив него тянулся барельеф доктора Маннерса, повторения кабинета и настенных панно. После существенного перерыва Бал-кот осознал своё движение – он поднимался с кресла. Ему показалось, что встав, он, как в старом немом фильме что-то говорил, а доктор внимательно его слушал. После этого Балкот пожал руку Маннерсу, вышел из апартаментов, спустился на лифте и последовал по открытой ярко освещённой улице к клубу Бельведер, где у него была назначена встреча с Клодом Вишхэвеном.

Клуб был всего в трёх кварталах, на другой улице, и кратчайшим путем к нему после первого квартала был узкий переулок между офисным зданием и складом. Балкот намеревался пройти по этому переулку, и в его видении будущего он увидел барельеф своей фигуры, идущей вдоль прямого тротуара, а на заднем плане виднелись пустые дверные проёмы и тусклые стены, что возвышались под взором гаснущих звёзд.

Казалось, что он был совсем один – прохожих не было, только тишина, мерцание бесконечно повторяющихся углов, косо освещённых стен и окон, что сопровождали его повторяющуюся фигуру. Он видел себя идущим по переулку, подобно потоку в глубоком каньоне; и там, на полпути, странное видение внезапно пришло к необъяснимому концу, без постепенного размывания в бесформенный туман, которым был отмечен его ретроспективный вид в прошлое.

Скульптурный фриз, похожий на архитектурное сооружение, казалось, внезапно заканчивался, резко и ровно обрываясь в неизмеримую бездну черноты и пустоты. Последнее волнообразное повторение его собственной персоны, неясная дверь за ней, мерцание булыжника переулка – всё будто отсекло мечом, что упавшим из тьмы, оставил вертикальную линию разделения пространства, за которой уже ничего не было.

Балкот, выброшенный из потока времени, отринутый от берегов пространства в некое абстрактное измерение, ощутил непередаваемое чувство обособленности от себя самого. Весь эксперимент, от начала до конца мог длиться всего лишь мгновение – или вечность. Без удивления, без любопытства или раздумий, словно глазами четвёртого измерения, он одновременно рассматривал неодинаковые периоды своего прошлого и будущего.

После этого вневременного интервала полного восприятия, начался обратный процесс изменений. Бал-кот, только что бывший всевидящим оком, висящим в сверхпространстве, осознал движение назад, как будто тонкая нить магнетизма потянула его обратно в темницу времени и пространства, из которой он на мгновение выглянул. Ему казалось, что он следует вправо за фризом из своих сидящих тел, смутно ощущая ритм и пульсации, которые были вызваны слиянием всех его копий в одну фигуру. С необычайной ясностью он понял, что единицы времени, которые определяли каждый отдельный дубликат его фигуры, являлись пульсациями его собственного сердца.

Теперь с увеличивающейся скоростью видение окаменевших форм и пространства вновь растворялось в спиральном водовороте многочисленных оттенков, с помощью которых он до этого двигался вверх. И тут Балкот пришёл в себя. Он всё ещё сидел в пневматическом кресле, а доктор Маннерс – напротив него. Комната, казалась, слегка колебалась, будто затяжное прикосновение иного видения необычно изменило её, а в уголках глаз доктора ещё мерцали висящие разноцветные паутинки. Не считая этих мелочей, эффекты наркотика полностью исчезли, оставив, однако, исключительно чёткие и яркие воспоминания о почти неописуемом опыте.

Доктор Маннерс сразу же приступил к расспросам, и Балкот описал свои визионерские ощущения так полно и образно, как только мог.

– Есть одна вещь, которую я не понимаю, – сказал Маннерс в конце, озадаченно нахмурившись. – Согласно вашему рассказу, вы заглянули на пять или шесть часов в прошлое, которое располагалось на прямой пространственной линии в виде некоего непрерывного ландшафта, но перспектива будущего резко оборвалась после того, как вы следовали по ней на протяжении сорока пяти минут или даже меньше. Я никогда не слышал, чтобы плутоний действовал так неравномерно: перспективы прошлого и будущего всегда были соразмерны друг другу у всех, кто принимал этот препарат.

– Что ж, – заметил Балкот, – настоящее чудо заключается в том, что я вообще смог увидеть будущее. Таким образом я могу понять видение прошлого. Оно явно состояло из моих физических воспоминаний – из всех моих последних движений, а фон был сформирован из впечатлений, полученных за это время моими зрительными нервами. Но как я мог увидеть то, что еще не произошло?

– Разумеется, сие есть тайна, – согласился Маннерс. – Мне кажется, что существует лишь одно объяснение, доступное для понимания нашим ограниченным ума. События, которые составляют поток времени, уже произошли, происходят и будут происходить вечно. В нашем обычном состоянии сознания мы воспринимаем своими физическими чувствами лишь тот момент, который мы называем настоящим. Под воздействием плутония вы смогли расширить момент познания настоящего в обоих направлениях и одновременно увидеть часть того, что обычно находится за гранью восприятия. Так появилось видение себя как непрерывного, неподвижного тела, проходящего через перспективу времени.

Балкот, который уже стоял на ногах, направился к двери.

– Я должен идти, – сказал он, – а то опоздаю на встречу.

– Не буду вас больше задерживать, – произнёс доктор. Он помедлил мгновение, а затем добавил:

– Я всё ещё не могу понять внезапный обрыв и завершение перспективы вашего будущего. Переулок Фолман, в котором оборвалось ваше будущее, должно быть является кратчайшим путём до клуба Бельведер. На вашем месте, Балкот, я бы выбрал другой путь, даже если это потребует несколько лишних минут ходьбы.

– Звучит довольно зловеще, – рассмеялся Балкот. – Вы думаете, что со мной может что-то случиться в переулке Фолман?

– Надеюсь, что нет, – ответил доктор, – но я не могу гарантировать, что с вами ничего не случится. – Тон Маннерса был странно сухим и суровым. – Вам бы лучше поступить так, как я советую.

Балкот почувствовал мгновенное касание тени, когда покидал отель – кратковременное и лёгкое предчувствие, промелькнувшее словно бесшумные крылья ночной птицы. Что это может означать – пропасть бесконечной черноты, в которую, подобно замерзшему водопаду, низвергся странный фриз его будущего? Была ли это какая-то угроза, которая поджидала его в определённом месте и в определённое время?

Идя по улице, Балкот ощущал странное чувство повторения, будто он уже делал всё это ранее. Достигнув начала переулка Фолман, он вынул часы. Если он поспешит по аллее, то достигнет клуба Бельведер в точно назначенное время. Но если он пойдёт через следующий квартал, то немного опоздает. Балкот знал, что его потенциальный покровитель Клод Вишхэвен был по-военному пунктуален и требовал того же от других. Так что скульптор свернул в переулок.

Место это оказалось совершенно пустынным, как в его видении. На середине пути Балкот приблизился к едва заметной двери – заднему входу в огромный склад. Эта дверь в его видении являлась линией обрыва будущего. Дверь была его последним визуальным впечатлением, поскольку в этот момент что-то обрушилось на его голову, и Балкот потерял сознание, за которым последовала тьма, которую он ранее предвидел. Бандит двадцать первого века тихо и точно ударил его мешочком, наполненным песком. Удар был смертельным; и время, о котором беспокоился Балкот, подошло к концу.

Предвечный город

Вспоминая прошедшее, когда неразрешимые сомнения и отрешённость касаются всего былого, я уже не уверен в цели, которая привела нас в те мало посещаемые земли. Помню, однако, что у нас был единственный существующий экземпляр книги, в которой мы нашли чёткое указание на некие обширные дочеловеческие руины, лежащие среди голых плато и острых вершин этой области. Я не помню, как к нам попала эта книга, однако мы с Себастьяном Полдером посвятили всю свою молодость и большую часть взрослой жизни поискам скрытых знаний. Эта же книга представляла собой компендиум всего того, что люди забыли или проигнорировали в своем желании отречься от необъяснимого.

Будучи влюбленными в мистику и стремясь к пониманию того, что было отвергнуто материалистической наукой, мы много размышляли над теми страницами, написанными буквами древнего алфавита. Расположение развалин было указано вполне ясно, пусть и с точки зрения устаревшей географии; и я помню наше волнение, когда мы отметили нужную точку на глобусе. Мы были поглощены диким желанием посетить этот чуждый всему земному город и верили, что сумеем его найти. Возможно, мы хотели проверить зародившуюся у нас странную и пугающую теорию относительно природы первых обитателей Земли, а может мы стремились восстановить погребённые летописи утраченной науки… Возможно, что у нас была и какая-то другая, более тёмная цель…

Я ничего не помню о первых этапах нашего путешествия, которые, должно быть, были нелёгкими и продолжительными. Но я отчётливо помню, как мы на протяжении многих дней странствовали по безрадостным безлесным холмам, поднимавшимся подобно многоярусной насыпи навстречу высоким пирамидальным вершинам, указующим нам путь к охраняемому ими таинственному городу. Наш туповатый молчаливый проводник был местным уроженцем, с интеллектом ненамного выше, чем у лам, которые везли наши запасы. Проводник никогда сам не посещал руины, но нас уверили в том, что он знает тайную дорогу, о которой давно забыло большинство его земляков. Редкими и скудными были местные легенды относительно этого места и его строителей. Даже после множества вопросов, заданных местным жителям, мы не смогли ничего прибавить к знаниям, полученным из древней книги. Казалось, что город не имел названия, а окружавшие его земли люди не посещали с незапамятных времён.

Вожделение и любопытство бушевали в наших душах, как тропическая лихорадка, и мы едва обращали внимание на опасности и тягости нашего путешествия. Над нами висела вечная лазурь безоблачных небес, гармонирующая с заброшенным пустынным пейзажем. Тропа, ведущая в горы, становилась всё более крутой, и теперь над нами простиралась дикая местность, изобилующая неровными скалами, изрезанная ущельями, единственными обитателями которой были зловещие ширококрылые кондоры.

Часто мы теряли из виду некоторые приметные вершины, которые служили нам ориентирами. Но, казалось, наш проводник знал дорогу столь хорошо, словно его вёл инстинкт, более изощрённый, чем память или разум, так что он ни разу не испытывал колебаний в выборе пути. Периодически останавливаясь, мы подошли к разбитым обломкам мощёной дороги, которая ранее пролегала через весь этот труднопроходимый район. Широкие циклопические плиты из гнейса словно разметало штормами на протяжении долгих временных периодов, превосходящих историю человечества. А в некоторых, особенно глубоких пропастях мы видели изъеденные эрозией опоры громадных мостов, которые в прежние времена простирались над этими безднами. Вид этих развалин ободрил нас, ибо в той доисторической книге упоминались могучие мосты и великая дорога, ведущая в сказочный город.

Полдер и я ликовали, и всё же думаю, что мы оба задрожали от странного ужаса, когда попытались прочесть некоторые надписи, которые были так глубоко вырезаны на истёртых камнях, что их всё еще можно было разглядеть. Ни один из живущих, даже если бы он знал все языки Земли, не мог бы расшифровать эти символы, и, возможно, именно их чужеродность так напугала нас. В течение долгих напряжённых лет мы усердно искали всё, что выходило за пределы смертной жизни, выделяясь необычайным возрастом, отдалённостью или странностью, мы страстно жаждали эзотерического и необычного, древних тёмных тайн. Но тоска по запредельному была несовместима со страхом и отторжением. Мы были осведомлены об опасностях, которые могли подстерегать нас в наших нелёгких одиночных исследованиях намного лучше тех, кто предпочитал ходить проторенными тропами.

Часто мы строили различные фантастические гипотезы относительно загадочного города, построенного в горах. Но, приближаясь к конечной цели нашего путешествия, когда следы неведомого первозданного народа множились вокруг нас, мы впадали в длительные периоды молчания, становясь такими же неразговорчивыми, как наш бесстрастный проводник. Мысли, приходящие нам на ум, были слишком странными, чтобы высказывать их; из руин холод древнейших эпох вошёл в наши сердца и более не уходил.

Мы тащились между пустынными скалами и стерильными небесами, вдыхая воздух, который сделался разрежённым и болезненным для лёгких, словно к нему добавилась некая примесь космического эфира. В полдень, достигнув открытого перевала, мы увидели впереди и в высоте, в конце длинной и головокружительной перспективы, город, который был описан как «безымянные руины» в книге, предшествующей всем другим известным книгам.

Город был построен на внутреннем горном пике в области, окружённой бесснежными вершинами, чуть менее суровыми и высокими, чем он сам. С одной стороны горы под выступающими крепостными валами скала обрушивалась в пропасть глубиной в тысячу футов, с другой стороны располагались уступчатые дикие утёсы, но третья сторона, обращённая к нам, представляла собой крутой откос с расколотыми уступами и узкими расщелинами. Опытные альпинисты могли бы без особых сложностей преодолеть этот подъём. Все горные породы, из которых состоял этот пик, отличались необычными разрушениями и странной чернотой, но грандиозные мегалитические стены города, в равной степени обветшалые и рассыпающиеся, были легко различимы с расстояния в несколько лиг.

Мы с Полдером созерцали цель нашего всемирного поиска с не поддающимися описанию мыслями и эмоциями. Индеец ничего не комментировал, бесстрастно указывая на далёкую вершину, увенчанную короной руин. Мы ускорили шаг, желая завершить наше путешествие при свете дня, и, спустившись в глубокую долину, недоступную для солнечных лучей, около полудня начали восхождение по склону, ведущему к городу.

Нас вновь поразили аномальная чернота и многообразие расщепления скал. Это было похоже на восхождение посреди низвергнутых, опалённых каким-то адским огнём блоков титанической цитадели. Склон повсеместно был расколот на огромные, наклонные, угловатые громады камней, частично покрытые стеклянистой коркой, что делало подъём вверх более трудным делом, чем мы ожидали. Было совершенно очевидно, что когда-то в древности гора подверглась воздействию сильного жара, хотя в окрестностях не было никаких следов вулканических кратеров. Испытывая смешанное чувство благоговения и ужаса, крайне озадаченный, я вспомнил отрывок из того древнего писания, неоднозначно намекающий на мрачную судьбу, когда-то давным-давно постигшую местных жителей:

«Жители этого города слишком высоко воздвигли свои стены и башни в царстве облаков; и в гневе спустились облака, и поразили город ужасающим пламенем; после чего он перестал быть домом для тех первобытных гигантов, которые его построили, и с тех пор одни только облака стали обитателями и хранителями этого города».

Но из этого отрывка я всё равно не мог сделать никакого определённого вывода, ибо сие измышление выглядело слишком фантастическим, чтобы воспринимать его не в качестве сомнительной легенды, а как что-то более серьёзное.

Мы оставили трёх наших лам у подножия склона, взяв с собой лишь провизию на одну ночь. Таким образом, несмотря на постоянно сменяющиеся препятствия в виде разрушенных утёсов и обрывов, мы смогли достичь значительного прогресса в своём продвижении к цели. Через некоторое время мы подошли к огромным ступеням высеченной в скале лестницы, ведущей к вершине. Однако ступени её были сработаны для ног колоссов, к тому же во многих местах они были частично разрушены и накренены, так что это ненамного облегчило наше восхождение.

Солнце по-прежнему висело позади нас над западным перевалом, и когда мы двинулись дальше, я был очень удивлён внезапно сгустившейся угольной чернотой на окрестных скалах. Обернувшись, я увидел, что несколько сероватых туманных масс, которые могли быть облаками или дымом, лениво дрейфовали вокруг горных вершин, возвышавшихся над перевалом. Одна из этих масс, постепенно принимающая форму колоссальной вертикальной фигуры без конечностей, оказалась между нами и солнцем.

Себастьян и проводник также заметили это явление. Летом, посреди этих засушливых гор облака были почти неслыханным явлением, да и присутствие дыма казалось столь же малообъяснимым. Кроме того, серые массы были полностью отделены друг от друга, разительно отличаясь от любых известных облачных формаций, которые нам когда-либо доводилось видеть. Им была присуща какая-то специфическая непрозрачность и резкость контуров, создающая странное впечатление необычайной плотности и массивности. Лениво двигаясь в небесах над перевалом, они сохраняли свои первоначальные контуры и обособленность. Казалось, они набухали и вырастали, приближаясь к нам в голубом воздухе, который до сих пор не тронул нас ни единым дуновением ветра. Плывя таким образом по небу, они сохраняли прямолинейность массивных колонн или гигантов, шествующих по широкой равнине.

Думаю, все мы почувствовали тревогу, которая усугублялась своей неопределённостью. Каким-то образом с того момента нам начало казаться, что мы окружены неизвестными силами и отрезаны от любой возможности отступления. Смутные легенды из древней книги сразу же приобрели угрожающую реальность. Мы отважились прийти в место скрытых опасностей – и опасность нависла над нами. В движении облаков было что-то тревожное, целенаправленное и неумолимое.

Полдер заговорил с каким-то ужасом в голосе, озвучивая мысль, которая уже пришла мне в голову:

– Это стражи, охраняющие здешние земли, и они заметили нас!

Мы услышали резкий крик индейца, который стоял, запрокинув голову и указывал куда-то вверх. Взглянув в ту сторону, мы увидели, что на вершине, к которой мы поднимались, над мегалитическими руинами появилось несколько неестественных облачных фигур. Некоторые из них были наполовину скрыты стенами, словно стояли за бруствером, другие расположились на самых высоких башнях и зубчатых стенах, собираясь в зловещую, пугающую массу, подобно тучам перед грозой.

Затем с ужасающей быстротой многие из приплывших облаков одновременно разрослись во все четыре стороны, выходя из-за суровых пиков или словно внезапно проявившись в воздухе. С одинаковой скоростью, без малейших усилий, как будто услышав безмолвную команду, облака собрались в сходящиеся линии над руинами, похожими на орлиное гнездо. Мы, вьющиеся по утёсам растения, весь склон вокруг нас и долина внизу погрузились в созданные облаками сумерки, сверхъестественные и устрашающие, как во время солнечного затмения.

Воздух был все ещё тих, но он давил на нас, будто обременённый тяжестью крыльев тысяч какодемонов. Помню, как я осознал, что наш отряд находится перед ними как на ладони, ибо в тот момент мы остановились на широкой площадке, вырубленной в скале посреди громадной горной лестницы. Конечно, можно было укрыться среди больших каменных обломков, усеивавших склон, но мы были слишком вымотаны тяжёлым подъёмом, чтобы суметь хотя бы тронуться с места. Мы задыхались в разрежённом воздухе, теряя последние силы и дрожа от пронизывающего высокогорного холода.

Ряды облаков собрались в армию над нами и вокруг нас. Они возвысились до самого зенита, безостановочно разбухая во всю ширь небес и потемнели, как боги Тартара. Солнце исчезло, не оставив ни малейшего луча, чтобы доказать, что оно всё ещё висит в небесах, не разрушенное и не провалившееся в бездну.

Под безглазым оценивающим взором этого ужасного скопления, судившего нас и выносящего нам приговор, я чувствовал себя раздавленным и размолотым, подобно окружающим нас камням. Я понял, что мы нарушили границы региона, давно завоёванного странными стихийными существами и с тех пор запретного для людей. Мы подошли к самой их цитадели, и теперь, из-за своего безрассудства должны встретить свою смерть. Такие мысли, словно зловещие молнии, вспыхнули в моей голове, пока я пытался логически проанализировать причину этих соображений.

Сейчас я впервые осознал обволакивающий меня звук, если только данное слово может быть применимо к столь аномальному ощущению. Казалось, что гнёт, который на меня давил, стал теперь слышимым, как будто осязаемый гром изливался на мою голову и вокруг меня. Я чувствовал и слышал удары грома в каждом нерве, они ревели в моем мозгу, как потоки из открытых шлюзов какой-то огромной плотины в мире джиннов.

На нас обрушились облачные когорты шагающих безногих атлантов. Их стремительность была подобна урагану, сметающему горы. Воздух раздирал грохот словно от тысяч буйствующих штормов, исполненный неизмеримой стихийной злобы. Последовавшие за этим события я могу вспомнить лишь частично, но впечатление невыносимой тьмы, демонических воплей и топота, гнёт грозового натиска облаков никогда не изгладятся из моей памяти. Кроме того, я помню хриплые трубные, призывные голоса богов войны, изрекавшие угрожающие слова, которые никогда до этого не доводилось слышать человеку.

Перед этими мстительными фигурами мы не могли выстоять ни мгновения. Охваченные безумием, мы бросились вниз по укрытым в тени ступеням гигантской лестницы. Полдер и проводник оказались немного впереди и левее меня. В пагубных сумерках, сквозь полосы внезапного ливня я увидел их на краю глубокой пропасти, которую нам пришлось долго обходить в нашем восхождении. Я видел, как они вместе прыгнули вниз – и всё же, клянусь, что они не упали в пропасть, ибо одна из облачных фигур настигла их, кружась и склоняясь над моими спутниками, даже когда они оттолкнулись от края. Это выглядело как богохульное, немыслимое слияние форм, которые можно увидеть только в бреду. На мгновение оба человека сделались похожи на испарения, которые распухали и закручивались, поднимаясь ввысь, как и то облачное существо, которое накрыло их, и это существо выглядело туманным Янусом, с двумя уже нечеловеческими головами и телами, растворяющимися в этой неземной облачной колонне…

После этого я больше ничего не помню, кроме чувства головокружительного падения. Каким-то чудом я, должно быть, добрался до края пропасти и смог спуститься в её глубины, не будучи схваченным, как мои спутники. Как я избежал погони этих облачных Хранителей – навсегда останется загадкой. Возможно, по какой-то непостижимой причине они позволили мне уйти.

Когда я очнулся, звёзды смотрели на меня, как холодные безразличные глаза между чёрными зубчатыми выступами скалы. Воздух стал колючим от холода горных сумерек. Мое тело болело от сотни ушибов, онемевшее правое предплечье, оказалось бесполезным, когда я попробовал подняться. Тёмный туман ужаса заглушил мои мысли. Мучительно пытаясь подняться на ноги, я звал на помощь, зная, что никто не ответит. Затем, зажигая спичку за спичкой, я осмотрелся на дне пропасти и, как и предполагал, обнаружил, что нахожусь здесь один. Нигде не было никаких следов моих спутников: они бесследно исчезли – как исчезают облака.

Так или иначе, ночью, со сломанной рукой, я поднялся по крутой расщелине, сумев затем как-то пробраться вниз по ужасающему горному склону и выйти из этой безымянной земли, охраняемой призраками. Помню, что небо было ясным, а свет звёзд не был омрачён ни малейшим подобием облаков, и что где-то в долине я нашёл одну из наших лам, всё ещё нагруженную запасами провизии.

По правде говоря, Хранители меня не преследовали. Возможно, они беспокоились только о том, чтобы оградить таинственный предвечный город от человеческого вторжения. Я никогда не узнаю их истинную природу и сущность, мне не откроются тайны этих разрушенных стен и рассыпающейся цитадели, а судьба моих товарищей навсегда останется загадкой. Но через мои ночные сны и дневные видения с шумом и громом тысяч штормов проносятся тёмные фигуры. Моя душа вдавливается в землю под страшным бременем Их неминуемости. Они мчатся надо мной со скоростью и необъятностью мстительных богов, и я слышу в небесах Их призывные трубные голоса, выкрикивающие зловещие, потрясающие весь мир слова, которые наши уши никогда не сумеют уловить.

Тринадцать Призраков

По-своему я верен был тебе, Чинара.

Джон Алвингтон попытался чуть приподняться на подушке, бормоча про себя любимую строчку из лирического стихотворения Доусона. Но его голова и плечи откинулись назад, вновь наливаясь бессилием. В его мозг тонкой струйкой ледяной воды просочилось осознание того, что, вероятно, доктор был прав – конец действительно неизбежен. Алвингтон было задумался о бальзамах, цветах бессмертника, гвоздях для гроба и комках земли, падающих на его крышку, но подобные мысли были совершенно чужды его умонастроению, и он предпочёл подумать об Элспет. Умирающий нашёл подходящий повод уклониться от размышлений о смерти.

В эти дни он часто вспоминал об Элспет. Но он, разумеется, никогда и не забывал о ней. Многие люди называли Алвингтона распутником, но он всегда считал, что они не правы. Говорили, что он разбил сердца двенадцати женщинам, доставив им значительные мучения. Две из них когда-то были его жёнами. И хотя это звучало странно, учитывая, что в сплетнях всегда всё преувеличивают, число это было точным. Тем не менее, Джон Алвингтон был уверен, что лишь одна женщина оставила серьёзный след в его жизни, и она никогда не входила в число тех двенадцати.

Он любил только одну Элспет и более никого, он потерял её в результате глупой ссоры, после которой они так и не помирились, а год спустя она умерла. Все другие женщины были его ошибками, миражами: они привлекали Алвингтона только потому, что ему на какое-то время казалось, будто в них есть какие-то черты, присущие Элспет. Возможно, он был жесток с ними, и, безусловно, не был им верен. Но, расставаясь с ними, неужели он не демонстрировал тем самым свою верность Элспет?

Каким-то образом её образ в воображении Алвингтона сегодня был более отчётливым, чем в предыдущие годы. Как будто вся скопившаяся за это время пыль была сметена с её портрета, и он с необычайной ясностью узрел эльфийскую насмешку её глаз и вспыхивающий свет на завитках её каштановых волос, когда она заливалась озорным смехом. Она была высокой неожиданно высокой для женщины, столь похожей на фею, но рост делал её особенно восхитительной. Алвингтону всегда нравились высокие женщины.

Как часто его пугали, словно привидения, встречи с некоторыми особами, у которых были очень похожие манеры, фигура, выражение глаз или переливы голоса, и насколько полным было его разочарование, когда он убеждался в нереальности и ошибочности этого сходства! Как безнадёжна была она, настоящая любовь, рано или поздно возникавшая между ним и теми, другими!

Он стал вспоминать вещи, о которых почти забыл, – такие, как брошь с камеей из сердолика, которая была на ней в день их первой встречи, или крошечную родинку на её левом плече, которую Алвингтон заметил, когда на ней было платье с необычайно глубоким декольте. Он вспомнил и то совсем простое платье бледно-зелёного цвета, которое так очаровательно струилось, подчёркивая её стройную фигуру в то утро, когда он бросился прочь, сказав лишь краткое «Прощай», чтобы никогда больше не увидеть её вновь…

Никогда, думал он про себя, его память не была столь ясной, как сейчас. Несомненно, доктор ошибается в том, что Алвингтон теряет умственные способности. Совершенно невозможно было представить, что он смертельно болен, если он может с такой лёгкостью и ясностью обращаться к своим воспоминаниям об Элспет.

Сейчас он пересматривал последовательно каждый день их семимесячной помолвки, которая могла завершиться удачным браком, если бы не её склонность причинять ему ничем не обоснованные обиды, и его собственный буйный характер в сочетании с отсутствием тактики примирения во время их решающей ссоры. Каким близким и мучительным всё это казалось! Он удивлялся тому, как злое провидение привело к расставанию с Элспет и затем отправило его на тщетные поиски её лица, затерявшегося среди множества иллюзорных лиц, на всю оставшуюся часть жизни…

Он пытался, но не мог вспомнить других женщин – лишь мысли о том, как он иногда мечтал, чтобы они походили на Элспет. Другие могут считать его Дон Жуаном, но сам он видел себя безнадёжным сентименталистом, если можно так сказать.

«Что это за звук? – удивился он. – Кто-то открыл дверь в комнату? Должно быть это медсестра, потому что никто больше не приходит сюда в это время по вечерам». Медсестра была приятной девушкой, впрочем, совсем не похожей на Элспет. Он попытался повернуться на постели, чтобы посмотреть на медсестру, и, благодаря титаническому усилию, несоизмеримому с результатом, это ему удалось.

Однако это была не медсестра, потому что та девушка всегда была одета в безупречную белую униформу, соответствующую её профессии, тогда как на вошедшей в палату женщине было лёгкое струящееся платье цвета морской волны. Он не мог увидеть её лицо, она стояла спиной к кровати, но в этом платье ему чудилось что-то странно знакомое, что-то, чего он не мог поначалу вспомнить. Затем, с явственным потрясением, он осознал, что оно похоже на то платье, которое было на Элспет в день их ссоры – то самое платье, которое он так недавно представлял себе. В наши дни никто уже не носил платья такой длины и такого фасона.

Кто это вообще мог быть? Что-то странно знакомое было в её фигуре, она была довольно высокой и стройной.

Женщина обернулась, и Джон Алвингтон увидел, что это Элспет – та самая Элспет, с которой он так горько распрощался, та, которая умерла, так и не позволив ему больше увидеться с ней. Но как эта женщина может быть Элспет, ведь она много лет как мертва? И если рассуждать логически, то как она могла когда-либо умереть, и при этом быть здесь сейчас перед ним? Ему казалось бесконечно предпочтительным верить в то, что она всё еще жива, и ему умирающему, так хотелось поговорить с ней, но голос подвёл его, когда он попытался произнести её имя.

И тут ему послышалось, что дверь отворилась вновь, и другая женщина встала в тени позади Элспет. Она вышла вперёд, и он заметил, что и на ней зелёное платье, в каждой детали сходное с тем, которое носила его возлюбленная. Она подняла голову, и лицо её оказалось таким же как у Элспет, с теми же дразнящими глазами и капризным ртом! Но как одновременно могли существовать две Элспет?

Пребывая в глубочайшем недоумении, он попытался свыкнуться с этой необычайной идеей; и пока он старался осмыслить это причудливое явление, появилась третья фигура в бледно-зелёном одеянии, а за ней четвёртая и пятая, и все они встали рядом с первыми двумя. Но и эти женщины не были последними, потому что другие фигуры входили, одна за другой, пока комната не заполнилась женщинами, и все они носили одежды, подобные одеянию его умершей возлюбленной. Ни одна из них не произнесла ни слова, но все они пристально смотрели на Алвингтона, теперь в их глазах он, казалось, различал глубокую издёвку, ещё более жестокую, чем та эльфийская дразнящая насмешка, которую ему однажды довелось узреть в глазах Элспет.

Он лежал очень тихо, неподвижно, борясь со своим мрачным и ужасным замешательством. Как могло существовать такое множество Элспет, если он мог вспомнить, что знал всего лишь одну? И сколько их было здесь вообще? Что-то побудило его сосчитать женщин, и он обнаружил, что в комнате находится тринадцать призраков в зелёных платьях. Убедившись в этом, Алвингтон был озадачен тем, что в этом числе было что-то знакомое. Разве не говорили злые языки, что он разбил сердца тринадцати женщинам? Или их было всего двенадцать? Так или иначе, если считать вместе с Элспет, которая действительно разбила его сердце, выходило ровно тринадцать.

Теперь все женщины стали вскидывать свои курчавые головы в той самой манере, которую он помнил столь отчётливо, и все они засмеялись легким и озорным смехом. Они смеются над ним? Элспет часто делала так, но он всё равно самозабвенно любил ее…

Вдруг он почувствовал некоторую неуверенность относительно точного числа фигур, заполнивших его комнату, ему чудилось, что в какой-то момент их стало больше, чем он их насчитал, а затем – меньше. Он спрашивал себя: кто из них может быть настоящей Элспет – ведь он был уверен, что никогда не существовало второй такой же. Существовала лишь череда женщин, каждая из которых чем-то напоминала её, но когда он узнавал их получше, всякое сходство с Элспет терялось.

Наконец, когда он попытался ещё раз подсчитать и внимательно изучить окружавшие его лица, все они потускнели, сделавшись туманными и расплывчатыми, и он почти забыл, что пытался только что сделать… Которая из них Элспет? И существовала ли когда-нибудь настоящая Элспет? В последнее мгновение он уже не был уверен ни в чём, когда, наконец, к нему пришло забвение, и он перешел в ту сферу, где нет ни женщин, ни призраков, ни любви, ни проблем с числами.

Content

Кларк Смит
Бог астероида

Убийство в четвёртом измерении

Звезда преображения

Шах и мат

Двойной космос

Возмездие незавершённого

Феникс

Странные тени

Тёмная эпоха

Дротик Расасфы

Пространство случайности

Мир без времени

Бог астероида

Комната с призраком

Бессмертные Меркурия

Невидимый город

Безымянное отродье

Наркотик с Плутона

Предвечный город

Тринадцать Призраков