Кларк Смит

Дверь на Сатурн

© ООО «Издательство «Северо-Запад», 2021

* * *

Женщины-цветы

– Ах, Атле, надо мной довлеет ужасное проклятие всемогущества, – вздохнул Маал Двеб. – На всем Цикарфе и на пяти планетах тройного солнца никто и ничто не может оспаривать мое владычество. Это навевает на меня нестерпимую скуку.

Глаза Атле смотрели на колдуна все тем же взглядом вечного удивления, вызванного, однако, вовсе не его странным признанием. Она была последней, пятьдесят первой, женщиной, обращенной Маал Двебом в статую, чтобы уберечь от неумолимого времени, безжалостно подтачивающего хрупкую и скоротечную женскую красоту, точно жадный червь-древоточец. С того времени как, обуреваемый похвальным желанием избежать однообразия, волшебник решил больше никогда не повторять это колдовство, он лелеял Атле с той особой любовью, которую художник испытывает к своему последнему шедевру. Он водрузил ее в комнате для медитаций на маленький постамент рядом со своим креслом из слоновой кости. Часто он обращал к ней свои вопросы и монологи, и то обстоятельство, что она никогда не отвечала ему и даже не слышала его слов, было в его глазах ее блестящим и неизменным достоинством.

– Правда, есть одно средство, чтобы развеять мою скуку, – продолжал он. – Надо отказаться, по крайней мере, на время, от той слишком очевидной силы, которая всему виной. Поэтому я, Маал Двеб, правитель шести миров и их лун, тайком уйду в путь, совершенно один, и не возьму с собой ничего, кроме того, чем может владеть любой начинающий колдун. Может быть, так я смогу возвратить утраченное очарование неопределенности будущего и забытое волшебство угрожающей опасности. Я переживу приключения, которых не смогу предвидеть заранее, и грядущее будет подернуто восхитительной дымкой таинственности. Осталось только решить, куда я направлюсь.

Маал Двеб поднялся со своего украшенного диковинной резьбой кресла и отмахнулся от четырех железных роботов, имевших сходство с вооруженными людьми, которые бросились было сопровождать его. Он прошел по залам своего дворца, где расписанные пурпуром и киноварью занавеси в красках представляли грозные легенды о его могуществе.

Створки дверей черного дерева бесшумно распахнулись, подчиняясь какому-то слову, произнесенному им высоким голосом, и пропустили его в зал, где располагался планетарий.

Стены, пол и своды комнаты были сделаны из темного кристалла, в котором играли бесчисленные крошечные огоньки, создававшие иллюзию бескрайней Вселенной со всеми ее звездами. В воздухе, без цепей или какой-либо другой видимой опоры, плавали шары различной величины, представлявшие три солнца, шесть планет и тринадцать лун галактики, находящейся под властью Маал Двебом. Миниатюрные солнца: янтарное, изумрудное и карминовое – омывали свои замысловато вращающиеся миры ярким светом, воспроизводя во всех подробностях ежедневное состояние системы, а крошечные спутники кружили по надлежащим орбитам, сохраняя соответствующее им положение относительно своих планет.

Колдун прошел вперед, словно прогуливаясь в бездонной пропасти ночи, проходя над звездами и галактиками, будто сами по себе миры были вровень с его плечами, когда он проходил мимо них. Не обращая внимания на шары, соответствовавшие Морноту, Цикарфе, Уласе, Ноуфу и Рхулу, он подошел к Вотальпу, самому отдаленному, занимающему положение в дальнем конце комнаты.

Вотальп, большая безлунная планета, незначительно повернулась, пока он рассматривал ее. В одном полушарии солнце из кармина полностью затмило янтарное светило, но вопреки этому и, несмотря на то, что расстояние от этой планеты до солнечной триады было самым большим, Вотальп был освещен достаточно ярко. Он был похож на огромный дымчатый опал, испещренный пятнами странных оттенков; и эти пятна был микроскопическими океанами, островами, горами, лесами и пустынями. Фантастические пейзажи на мгновение становились объемными, как в калейдоскопе, обретая четкость и перспективу реальных ландшафтов, а затем вновь расплывались радужным пятном. Маал Двеб, подглядывавший за планетой, точно какой-то небесный шпион, видел мелькание бьющей ключом разнообразной жизни и смену невероятно живописных чудовищных событий.

Но, казалось, он не нашел ничего забавного и соблазнительного в необычных происшествиях или экзотических чудесах. Перед его глазами одна картина сменяла другую, появляясь и исчезая по воле волшебника, точно он перелистывал знакомую книгу. Борьба гигантских тварей, брачные игры чудовищных полурастений-полуживотных, диковинные водоросли, заполнявшие океаны живой шевелящейся путаницей, великолепные отроги полярных ледников – все это не зажгло ни лучика, ни искорки в его потухших глазах цвета темного изумруда.

Наконец, на том континенте, где безлунная ночь еще только сменялась двойным рассветом, он заметил нечто, что привлекло и захватило его внимание. Впервые он стал рассчитывать точную широту и долготу этого места.

– Вот, – сказал он себе, – где складывается небезынтересная ситуация. В самом деле, все происходящее достаточно необычно и любопытно, чтобы оправдать мое вторжение. Навещу-ка я Вотальп.

Он вышел из планетария и начал несложные приготовления к задуманному путешествию. Сменив алую мантию владыки мира, подбитую соболем, на грубый домотканый плащ и сняв с себя все амулеты и талисманы, колдун вышел в сад, окружавший его затерянный в горах дворец. Он не оставил своим многочисленным слугам никаких указаний, ибо эти слуги были роботами из железа и бронзы, и колдун знал, что они безо всяких приказов будут выполнять свои обязанности до тех пор, пока он не вернется.

Пересекая хитроумный лабиринт, из которого лишь он один мог найти выход, маг подошел к краю отвесного обрыва, откуда похожие на питонов лианы уходили в бездну, и металлические пальмы грозили своими смертоносными саблевидными листьями широко раскинувшемуся горизонту планеты Цикарф. Города и империи, покорные его магической власти, расстилались перед ним, но, едва удостоив их равнодушным взглядом, волшебник пошел по дорожке из черного мрамора, вившейся по самому краю обрыва. Вскоре он достиг узкого мыса, над которым неизменно висело густое бесцветное облако, заслоняя вид на земли, лежащие под ним. Тайна этого облака, открывающего проход в разные измерения и самые укромные уголки Вселенной, была известна лишь одному Маал Двебу. Он построил на этом мысе серебряный подъемный мост, и, опуская его конец на облако, мог попасть в какое угодно место на Цикарфе или даже пересечь безвоздушное пространство между планетами.

Произведя несколько крайне запутанных расчетов, колдун взялся за рычаги управления легким мостиком так, чтобы другой его конец опустился в то самое место, которое он хотел посетить на Вотальпе. Затем, убедившись, что его расчеты и настройки безупречны, маг прошествовал по серебряному мосту в поразительный сумрачный хаос облака. Погрузившись в непроницаемый мрак, он почувствовал, как его тело словно натянулось над необъятной бездной, а руки и ноги изогнулись под немыслимыми углами. Единственный неверный шаг мог забросить его в такие места Вселенной, откуда все его изощренное колдовство не смогло бы вернуть его назад, но он часто бродил по этим скрытым тропам, и не потерял равновесия. Переход, казалось, занял целое столетие, но, наконец, колдун вынырнул из облака и спустился по дальнему концу мостика.

Перед ним развернулась картина, привлекшая его внимание к Вотальпу. Его взгляду предстала субтропическая долина, ровная и открытая, постепенно уходящая вверх, во всем вообразимом разнообразии растительности, ощеренная вдали, у скал и ущелий мрачных гор, зубами из кроваво-красного камня. Еще только разгорался рассвет, но янтарное солнце, медленно освобождаясь из плена тени карминового светила, уже начало окрашивать ночную долину странным медно-рыжим светом. Изумрудное солнце все еще скрывалось за горизонтом.

Выход из межпланетного тоннеля пришелся на поросший мхом бугор, за которым клубилось бесцветное облако, такое же, как и у потайного мыса на Цикарфе. Маал Двеб ступил на холмик, нимало не заботясь о мосте. Он останется там, где странствующий волшебник его покинул, до его возвращения. Если же за время его отсутствия какое-нибудь создание с Вотальпа дерзнет пересечь бездну и потревожить его горную цитадель, наглеца настигнет ужасная гибель в западнях и закоулках лабиринта или от рук его верных железных слуг.

Спустившись с холма в долину, волшебник услышал жуткое заунывное пение, точно сирены оплакивали какое-то непоправимое горе. Пение исходило от группы необычных существ, наполовину женщин, наполовину цветов, растущих в низине у тихой пурпурной реки. Там росло несколько дюжин этих красивых и очаровательных существ, чьи жемчужно-розовые женственные тела поникли на алые бархатные ложа трепещущих лепестков, к которым они крепились. Эти лепестки держались на плотных массивных листьях и крепких коротких стеблях с цепкими корнями. Цветы располагались неровными кругами, густо теснясь в центре и образуя зияющие дыры во внешних рядах.

Маал Двеб приблизился к женщинам-цветам с некоторой опаской, ибо он понимал, что они – вампиры. Их руки плавно переходили в длинные, бледные, как слоновая кость, и более стремительные и гибкие, чем разящие змеи, усы, которыми они обычно связывали опрометчивых путников, привлеченных их колдовским пением. Конечно, зная неумолимые законы природы, Маал Двеб в своей мудрости не порицал такой вампиризм, но, с другой стороны, совершенно не жаждал оказаться жертвой.

Он обошел эту странную клумбу на почтительном расстоянии, скрытый от их взглядов огромными валунами, пышно заросшими высокими желтыми и красными лишайниками. Вскоре он приблизился к беспорядочно разбросанному внешнему ряду цветов, находящемуся в противоположном направлении от того холма, где он приземлился. И здесь его глазам предстала картина, подтверждающая то, что он видел в искусственном мирке своего планетария: дерн был разворочен в том месте, где пять цветков, растущих поодаль от других, были с корнем вырваны из земли и куда-то унесены. В своем планетарии колдун стал свидетелем похищения пятого цветка, и понял, что подруги оплакивают ее.

Внезапно, точно разом забыв свое горе, причитания женщин-цветов перешли в громкое, мелодичное и сладострастное пение Лорелей. По этому признаку волшебник сообразил, что его присутствие раскрыто. Хотя и привычный к разного рода колдовским чарам, он обнаружил, что далеко не равнодушен к манящему хору опасных голосов. Вопреки своим намерениям, словно забыв об опасности, он выглянул из-за спасительных валунов, поросших лишайником. Обманчиво медленно мелодия зажгла в его крови огонь странного возбуждения и ударила в голову, точно хмельное вино. Шаг за шагом, постепенно теряя осторожность, чему он сам впоследствии не мог дать внятного объяснения, чародей приблизился к цветам.

Остановившись на некотором расстоянии, которое он в своем колдовском опьянении счел безопасным, Маал Двеб отчетливо различил получеловеческие черты вампиров, склонившихся к нему в причудливых приглашающих позах. Их загадочно опущенные глаза, точно чистые как слеза и смертельно опасные удлиненные опалы, змеящиеся локоны бронзово-зеленых волос, яркий, смертельный кармин губ, плотоядно шевелящихся даже во время пения, внезапно пробудили в нем страх. Слишком поздно он попытался сопротивляться искусно наведенным чарам. Мгновенным движением, словно солнечный луч, длинный бледный ус одного из этих созданий обвился вокруг него, и колдун, тщетно сопротивляясь, оказался притянутым на ложе вампира.

В момент его пленения все сестры прекратили пение, начав издавать короткие крики торжества, шипящие и пронзительные. Предвкушающее бормотание, словно урчание голодного пламени, донеслось от ближайших из них, рассчитывавших разделить с захватчицей хорошую добычу.

Маал Двеб, однако, мог воспользоваться своими колдовскими способностями. Не выказывая беспокойства или страха, он пристально разглядывал прелестное чудовище, затянувшее его на край своего бархатного ложа и ласкавшего его плотоядным взглядом.

Применив элементарные основы ясновидения, он получил кое-какие сведения относительно пленившего его создания. Узнав ее истинное, тайное имя, которым назывались и ее сестры, он произнес его вслух твердым, но нежным тоном, и, получив, таким образом, при помощи первичных законов магии, власть над своей пленительницей и над всем ее племенем, он в мгновение ока освободился от их пут. Женщина-цветок, с выражением страха и изумления в своих странных глазах, отшатнулась от него, точно испуганная ламия, но Маал Двеб, произнося полуотчетливые слова ее языка, начал успокаивать и утешать ее. Очень быстро он завоевал расположение всех сестер. Эти простые и наивные существа мгновенно забыли свои кровожадные намерения, свое удивление и изумление, и, казалось, приняли волшебника так же, как они принимали три солнца и погодные условия планеты Вотальп.

Разговорившись с ними, маг убедился в правильности тех сведений, которые он получил, рассматривая крошечный шарик в своем планетарии. Как правило, мысли и эмоции женщин-цветов были мимолетными, а их природа напоминала скорее растительную или животную, нежели человеческую, но потеря пяти сестер одной за другой, каждое утро, наполнила их горем и ужасом, которые они были не в состоянии забыть. Похищенные цветы куда-то унесли, а похитителями были какие-то рептилии, огромного размера, с крыльями, как у птеродактилей, спускавшиеся из недавно построенной цитадели в горах на дальнем краю долины. Эти существа, называемые испазарами, которых было семеро, стали грозными колдунами и развили свой разум до вершин, недоступных их сородичам, вместе с многочисленными эзотерическими способностями. Сохранив холодную и гибельно загадочную натуру рептилий, они превратились в знатоков неизвестных людям наук. Но Маал Двеб до тех самых пор не обращал на них внимания и не считал нужным мешать их развитию.

И сейчас, потакая своей прихоти, в поисках приключений, он решил помериться силами с испазарами, не используя никаких колдовских средств, кроме своего разума и воли, своих познаний и ясновидения, при помощи двух простых амулетов.

– Будьте спокойны, – заверил он бедняжек. – Я накажу этих негодяев по заслугам.

При этих словах женщины-цветы разразились пронзительным гомоном, повторяя все истории, которые люди-птицы из долины рассказывали им о крепости испазаров. Ее стены отвесно возвышались на скрытой от всех глаз горной вершине, куда не ступала нога человека; в них не было ни дверей, ни окон, за исключением отверстий в самых верхних бастионах, сквозь которые летающие рептилии могли проникать внутрь и наружу. Они рассказали ему и о свирепости и жестокости испазаров…

Забавляясь, будто слушая детский лепет, Маал Двеб переключил их внимание на другие темы, рассказывая многочисленные истории о небывалых и диковинных чудесах и удивительных происшествиях в далеких мирах. Тем временем он оттачивал свой план, как пробраться в цитадель колдовских рептилий.

День прошел, и одно за другим три солнца скрылись за краем долины. Женщины-цветы стали рассеянными, начали клевать носом и зевать в сгущающихся сумерках, и Маал Двеб приступил к некоторым приготовлениям, которые составляли существенную часть его плана.

Воспользовавшись даром ясновидения, он определил, которой из женщин-цветов суждено на следующее утро стать жертвой рептилий. Так случилось, что ей оказалась одна из тех, кто пытался пленить его. Как и остальные, сейчас она готовилась укладываться на ночь на свое массивное ложе из лепестков. Доверив ей часть своего плана, Маал Двеб применил один из амулетов и уменьшился до размеров лилипута. В таком виде он с помощью сонной сирены мог спрятаться в потайном местечке между лепестками, и, надежно укрытый, как пчела в розовом бутоне, спокойно проспал всю короткую безлунную ночь.

Его разбудил рассвет, проникший в его убежище словно сквозь прозрачные пурпурные и рубиновые занавеси. Волшебник слышал, как сонно перешептываются друг с другом женщины-цветы, раскрывая свои цветки навстречу первым солнечным лучам. Их мирное бормотание, однако, быстро сменилось криками беспокойства и страха, заглушаемыми резонирующим грохотом, производимым как будто гигантскими крыльями драконов.

Он выглянул из укрытия и увидел в свете двойного восходящего солнца снижающихся испазаров, чьи перепончатые крылья заслонили солнечный свет и погрузили долину во тьму. Колдун разглядел холодные красные глаза под чешуйчатыми бровями, длинные изогнутые тела, лапы, как у ящериц, с цепкими когтями, и услышал их низкое отчетливое шипение. Потом лепестки над ним наглухо закрылись, сжимаясь и дрожа, словно пытаясь защитить их хозяйку от отвратительных пикирующих чудовищ. Вокруг колдуна царил беспорядок, ужас, суматоха; но судя по тому, что он видел, наблюдая за предыдущим похищением, двое испазаров обвили змеиными хвостами толстый стебель цветка и потянули его из земли, как колдун человеческого племени мог бы тащить корень мандрагоры. Маал Двеб чувствовал предсмертную агонию выдранного с корнем цветка и слышал горестные крики ее сестер. Потом все заглушило барабанное хлопанье крыльев, и его охватило головокружительное ощущения подъема в воздух и полета.

Все это время Маал Двеб сохранял исключительное присутствие духа и не ничем не выдал своего присутствия испазарам. Спустя много томительных минут стремительный полет замедлился, и он понял, что рептилии приближаются к своей цитадели. Еще через мгновение красноватая полумгла сомкнутых лепестков потемнела и стала пурпурной – они влетели во тьму. Грохот крыльев внезапно стих; еще живой цветок с высоты сбросили на какую-то твердую поверхность, и сила удара чуть было не выбросила Маал Двеба из укрытия. Слабо постанывая и бессильно содрогаясь, женщина-цветок лежала там, где ее бросили похитители. Колдун слышал шипящие голоса колдовских рептилий и неприятный пронзительный скрежет их хвостов по каменному полу.

Шепча слова утешения умирающему цветку, он почувствовал, как лепестки, скрывающие его, обмякли. Очень осторожно маг выбрался прочь и очутился в бескрайнем зале с нависшими сводами и окнами, похожими на выходы из глубокой пещеры. Место выглядело, как лаборатория алхимии, узилище чуждого колдовства и хранилище омерзительных зелий. Повсюду в полумраке виднелись казавшиеся лилипутским глазам Маал Двеба неестественно массивными и огромными чаны, пробирки, маленькие горны, перегонные кубы и реторты, совсем не похожие на человеческие. Неподалеку дымился, точно кратер пробуждающегося вулкана – чудовищный котел из черного металла, чьи закругленные стенки вздымались много выше головы волшебника. Маг не видел ни одного испазара, но, зная, что они в любой момент могут вернуться, поторопился подготовиться к борьбе с ними, чувствуя в первый раз за многие годы возбуждение от надвигающейся опасности и предвкушения битвы.

При помощи своего второго амулета он вернул себе нормальные размеры. Комната, хотя все еще просторная, больше не казалась колдуну залом великанов, и котел рядом с ним уменьшился, доставая лишь ему до плеча. Заглянув внутрь, Маал Двеб увидел, что котел был наполнен дьявольской смесью, в которую, кроме всего прочего, входили мелко искромсанные части похищенных женщин-цветов, желчь химер и амбра левиафанов. Подогреваемое незримыми огнями, содержимое котла бурно кипело, покрытое шапкой черных как смоль пузырей, и испуская тошнотворный пар.

Прозорливым оком опытного мастера алхимии Маал Двеб продолжил исследовать содержимое котла и смог определить, для каких целей предназначалось зелье. Заключение, к которому он пришел, несколько его ошеломило и невольно укрепило его уважение к мастерству и способностям колдунов-рептилий. Он понял, что было бы исключительно благоразумным приостановить их развитие.

По некотором размышлении он пришел к выводу, что, в соответствии с химическими законами, добавка некоторых несложных компонентов в адское зелье приведет к такому результату, которого испазары не только не желали, но и совсем не предвидели. На высоких столах, расставленных вдоль стен лаборатории, в изобилии громоздились кувшины, флаконы и пузырьки, содержавшие хитрые снадобья и сильнодействующие вещества, некоторые из которых были добыты в самых тайных природных царствах. Не обращая внимания на лунную пыль, угли из звездного огня, желе из мозгов горгон, кровь саламандр, споры смертоносных грибов, спинной мозг сфинксов и другие такие же диковинные и пагубные вещества, волшебник разыскал нужные ему эссенции. Влить их в кипящий котел было минутным делом, и, закончив, он стал хладнокровно ждать возвращения рептилий.

Женщина-цветок тем временем перестала стонать и содрогаться в конвульсиях. Маал Двеб понял, что она умерла, ибо существа такого рода, столь варварски вырванные из родной земли, не могли выжить. Она поникла на своем ложе из лепестков, окутавших ее, точно темно-красный саван. Колдун не без сострадания попрощался с ней коротким взглядом, но в этот момент до него донеслись голоса семи испазаров, вернувшихся в лабораторию.

Они приблизились к человеку, двигаясь прямо, подобно людям, на коротких, как у ящериц, лапах, сложив на спинах темные рубчатые крылья, а их глаза красным огнем светились во мраке комнаты. Двое из них были вооружены длинными зазубренными клинками, а остальные несли огромные алмазные пестики, намереваясь, вне всякого сомнения, растолочь ими останки цветка-вампира.

Увидев чародея, они одновременно были ошеломлены и рассержены. Их шеи и тела стали раздуваться, как клобуки кобр, и они начали издавать громкое устрашающее шипение, напоминающее свист бьющего струей пара. Их вид ужаснул бы любого обычного человека, но Маал Двеб невозмутимо смотрел им в глаза, повторяя вслух ровным низким голосом заклинание верховной защитной силы.

Испазары бросились к нему, некоторые – извилистыми движениями скользя по полу, другие – отчаянно хлопая крыльями, поднявшись, чтобы атаковать его с воздуха. Но все они тщетно бились о невидимую силовую сферу, которую колдун воздвиг вокруг себя магическим заклинанием. Странно было смотреть, как они кровожадно царапают пустой воздух и бесполезно размахивают своим оружием, отскакивавшим, звеня, точно от медной стены.

Тогда, убедившись, что перед ними колдун, они пустили в ход свою нечеловеческую магию. Они создали из воздуха огромные огненные молнии, непрестанно двигавшиеся и извивавшиеся, точно гигантские питоны, и пытались поразить защитную сферу, оттесняя ее назад, как щит, который поддается под натиском превосходящей силы. Но им так и не удалось полностью разрушить ее. Кроме того, они начали петь зловещие шипящие руны, призванные сковать память колдуна и заставить его забыть заклинания своей магии. Маал Двебу пришлось немало потрудиться, отражая змеящиеся молнии и борясь с руническим колдовством, и кровь мешалась с потом на его взмокшем от напряжения лбу. Но все же, хотя молнии били все ближе и ближе, и пение становилось все более громким, он продолжал произносить заклятие силы, и оно все еще защищало его.

Вдруг он услышал заглушившее грозное песнопение шипение котла, кипевшего более бурно, чем прежде, из-за тех веществ, которые он тайком добавил к их содержимому. Между вспышками беспрестанно извивающихся молний волшебник увидел, что густой дым, черный, как испарения предвечной трясины, поднимается над котлом и расползается по лаборатории.

Вскоре испазары оказались окутаны парами, точно облаком тьмы, и вдруг начали непонятно извиваться и спотыкаться, сотрясаемые приступом странной агонии. Питонообразные огни растаяли в воздухе, и шипение испазаров стало неотчетливым, точно у обычных змей. Затем, упав на пол под стягивающимся и густеющим облаком черного тумана, они начали ползать на животах туда-сюда, как обыкновенные рептилии, и время от времени показываясь в клубах дыма; они съеживались и уменьшались в размерах, точно адское пламя пожирало их изнутри.

Все случилось точно так, как рассчитывал Маал Двеб. Он понял, что испазары позабыли свою науку и магию, и быстрое вырождение, отбросившее их на начальную ступень развития змей, поразило их из-за колдовского действия пара. Но прежде чем дождаться завершения этого превращения, он впустил одного из испазаров в свою сферу, служившую ему теперь для защиты от испарений. Это существо лизало его ноги, точно ручной дракон, признавая в нем хозяина. Некоторое время спустя черное облако начало подниматься, освободив оставшихся испазаров, которые теперь были не больше обыкновенных болотных змей. Их крылья сморщились и стали бесполезными придатками, и они с шипением ползали по полу, среди перегонных кубов, тиглей и реторт – останков их утраченного знания.

Маал Двеб несколько секунд глядел на них не без гордости за собственное колдовство. Борьба была трудной, даже опасной, и он подумал, что полностью победил тоску, по крайней мере, на какое-то время. С практической точки зрения, он поступил очень предусмотрительно, ибо, избавив женщин-цветы от их мучителей, он одновременно устранил возможную в будущем угрозу его владычеству над миром трех солнц.

Повернувшись к испазару, которого он оставил для своих целей, он удобно уселся на его спине, за толстым гребнем, где сходились крылья, и произнес магическое слово, понятное укрощенному чудищу. Взмахнув огромными крыльями, бывший колдун-рептилия послушно поднялся в воздух, вылетел через одно из высоких окон, навсегда покинув цитадель, в которую не было доступа ни человеку, ни любому другому бескрылому существу, и понесло волшебника над красными отрогами мрачных гор, через долину, где обитало племя цветов-вампиров, и опустилось на мшистом холме, у конца того серебряного мостика, по которому Маал Двеб пришел на Вотальп. Там колдун спешился и в сопровождении ползущего за ним испазара начал обратное путешествие на Цикарф через бесцветное облако над бездной, существующей сразу во многих измерениях.

В середине своего необычного перехода он услышал внезапное громкое хлопанье крыльев, стихшее с поразительной резкостью и больше не повторившееся. Оглянувшись, он увидел, что испазар упал с моста, соскользнул в бездну, из которой нет возврата.

Лабиринт Маал Двеба

Освещаемый четырьмя маленькими ущербными лунами Цикарфе, Тильяри преодолел бездонную топь, где не жила ни одна рептилия, на чью зыбкую поверхность не рисковал спуститься ни один дракон, и где лишь черная как смоль трясина жила своей жизнью, беспрестанно вздымаясь и опускаясь. Не осмелившись воспользоваться высокими мостками из корунда, соединявшими берега болота, он с огромной опасностью для жизни прокладывал путь с одного поросшего осокой островка на другой, чувствуя под ногами отвратительное колебание студенистой массы. Выбравшись на твердый берег и нырнув в заросли высоких, точно пальмы, тростников, он не подошел к порфировой лестнице, ведущей вверх через головокружительные ущелья вдоль зеркальных обрывов к дворцу Маал Двеба. Мостки и лестницу охраняли огромные молчаливые роботы, чьи руки заканчивались длинными серповидными лезвиями закаленной стали, грозно занесенными вверх и неумолимо поразившими бы любого, кто осмелился вступить во владения их господина без его позволения.

Обнаженное тело Тильяри было умащено соком растения, отпугивавшего все живые существа на Цикарфе – так он надеялся беспрепятственно пройти мимо свирепых обезьяноподобных тварей, которые привольно бродили по утесам в пышных садах тирана. Он нес моток сплетенной из древесных волокон веревки, легкой и крепкой, с медным шаром на конце, с помощью которой он собирался взобраться на гору. На его боку, в ножнах из кожи химеры, в такт шагам покачивался острый как бритва нож, отравленный смертельным ядом летучей змеи.

Многие до Тильяри, вдохновленные той же благородной мечтой убить тирана, пытались пересечь болото и взобраться по отвесным скалам обрыва. Никто из них не вернулся назад, и о судьбе тех, кто достиг дворца Маал Двеба, оставалось лишь гадать. Но Тильяри, искусный охотник, знавший джунгли как свои пять пальцев, не дрогнул перед лицом страшной опасности, угрожавшей ему на пути.

Подъем был бы невозможным в ярком свете всех трех солнц Цикарфа. Остроглазый, как ночной птеродактиль, Тильяри накидывал канат на узкие уступы и углы на поверхности отвесного утеса. С ловкостью обезьяны он карабкался от одной опоры до другой, и, наконец, добрался до маленькой площадки у основания последнего утеса. Оттуда он с легкостью закинул веревку так, что она обвилась вокруг скрюченного дерева с листьями, похожими на ятаганы, что смотрело в бездну обрыва из сада Маал Двеба.

Уворачиваясь от острых полуметаллических листьев, свесившихся вниз, когда дерево гибко склонилось под его тяжестью, Тильяри стоял, осмотрительно согнувшись, на вершине зловещей легендарной горы. Здесь, как говорили, полудемонический волшебник один, без чьей-либо помощи, превратил горные вершины в стены, купола и башни, а оставшуюся часть горы сровнял, превратив в обширную площадку. Эту площадку он при помощи своих магических чар покрыл суглинистой почвой, в которую посадил диковинные губительные деревья из дальних миров и цветы, которые, верно, прежде росли в каком-нибудь аду.

Об этих садах было известно не слишком многое; но говорили, что растения, окружавшие дворец с северной, южной и западной сторон, были менее опасными, чем обращенные к восходу трех солнц. Мифы гласили, что многие из них были посажены и подстрижены так, что образовывали хитроумный лабиринт, в котором путника подстерегали коварные ловушки и жестокая смерть. Помня об этом, Тильяри приблизился к дворцу со стороны заката.

Выбившись из дыхания во время подъема, он затаился во мраке сада. Вокруг него тяжелые гроздья цветов склонялись в дурманящем бессилии, льнули к нему, раскрыв чашечки, дышащие опьяняющим ароматом, и осыпали пыльцу, вселяющую безумие в того, кто ее вдохнет. Уродливые, бесконечно разнообразные, с очертаниями, леденящими кровь и затмевающими разум, деревья Маал Двеба, казалось, тайно сговорившись, подбираются к Тильяри и окружают его. Некоторые принимали вид извивающихся питонов или угрожающе вздыбленных драконов, другие шевелили светящимися ветками, точно гигантские пауки – волосатыми лапами. Они как будто сжимали свое кольцо вокруг Тильяри. Они, как копьями, потрясали шипами и листьями, похожими на косы, и их причудливые угрожающие переплетения черными пятнами выделялись на фоне четырех лун.

С бесконечными предосторожностями охотник пробирался вперед, разыскивая щель в этой чудовищной изгороди. Все его чувства, и так постоянно настороженные, еще более обострились под влиянием страха и ненависти. Он боялся не за себя, но за Атле, свою возлюбленную и первую красавицу его племени, которая этим вечером в одиночестве поднялась по корундовым мосткам и порфировой лестнице по приказанию Маал Двеба. Ненависть Тильяри была ненавистью оскорбленного любовника ко всемогущему и ужасному тирану, которого никто никогда не видел, из жилища которого ни одна женщина не вернулась назад, кто разговаривал металлическим голосом, слышным в дальних городах и в самых диких уголках джунглей, кто наказывал непокорных смертью от падающего с небес пламени, поражавшего жертву быстрее молнии.

Маал Двеб каждый раз выбирал прекраснейшую из всех девушек планеты Цикарф, и ни один дом ни в равнинных городах, ни в глухих пещерах не мог укрыться от его всепроникающего взгляда. Не меньше пятидесяти девушек были избраны им за время его правления, и те, покинув возлюбленных и родных, чтобы не навлечь на них гнев Маал Двеба, одна за другой поднимались в горную цитадель и исчезали за ее неприступными стенами. Здесь, как говорила молва, они стали одалисками стареющего волшебника, и им прислуживали медные женщины и железные мужчины.

Тильяри окружил Атле неуклюжим обожанием, принося к ее ногам пойманную им дичь, но у него было много соперников, и он не был уверен в ее благосклонности. Холодная, точно речная лилия, она равно безучастно принимала поклонение Тильяри и всех остальных, среди которых, пожалуй, наиболее выдающимся был воин Мокейр. Вернувшись с охоты, Тильяри нашел свое племя в горестных стенаниях; и, узнав, что Атле отправилась в гарем Маал Двеба, в мгновение ока последовал за ней. Он никого не оповестил о своем намерении и не знал, опередил ли его Мокейр или кто-либо еще на его полном опасностей пути. Но предположение, что Мокейр уже бросил вызов зловещей и опасной горе, не казалось слишком невероятным.

Одной мысли об этом оказалось достаточно, чтобы Тильяри стремительно рванулся вперед, не обращая внимания на цепляющуюся за него листву и стелющиеся цветы. Он достиг просвета в ужасной роще и увидел шафраново-желтый свет, лившийся из окон дворца колдуна. Огни выглядели бдительными, словно глаза дракона, и, казалось, они наблюдают за ним с мрачной настороженностью. Но Тильяри сквозь просвет рванулся туда и услышал лязг саблевидных листьев, сомкнувшихся за его спиной.

Перед ним расстилалась ровная лужайка, покрытая странной травой, которая извивалась под его ногами подобно бесчисленным червям. На газоне не было видно следов ног, но, приблизившись к галерее, охотник увидел моток тонкой веревки, отброшенный кем-то в сторону, и предположил, что Мокейр все-таки опередил его.

Дворец огибали дорожки из пятнистого мрамора, и фонтаны били из разверстых пастей пещерных чудовищ. Открытые ворота никто не охранял, и все здание, освещенное тусклыми лампами, хранило тишину мавзолея. Тильяри, однако, не доверял этой видимости дремотной тишины, и крался по тропинке в некотором отдалении, прежде чем решиться приблизиться к дворцу.

Несколько больших призрачных животных, которых он принял за обезьяноподобных чудовищ Маал Двеба, во мраке подобрались к нему. Некоторые из них бегали на четырех ногах, тогда как остальные передвигались в полусогнутом состоянии, подобно человекообразным обезьянам, но все они были покрыты густой шерстью и выглядели неуклюже. Они не пытались напасть на Тильяри, а, жалобно поскуливая, убежали прочь, точно избегая его. По этому признаку воин понял, что они были настоящими животными и не могли выносить запаха, исходящего от его умащенного зловонным снадобьем тела.

Наконец, он пришел в темную галерею с множеством колонн, и молчаливо, точно змея из диких джунглей, проскользнул во дворец Маал Двеба. Дверь, скрытая темными колоннами, была не заперта, и за ней ему открылось сумрачное пространство пустого холла.

Тильяри вступил внутрь с удвоенной осторожностью и пошел вдоль занавешенной стены. Воздух в помещении был напоен незнакомыми запахами, тяжелыми и усыпляющими, и неуловимо тонкими курениями, как будто источаемыми кадильницами в скрытых любовных альковах. Аромат был ему неприятен, а тишина начинала тревожить все больше и больше. Казалось, что темнота наполнена неслышными вздохами и каким-то не видимым глазу движением.

Медленно, точно распахивающиеся гигантские желтые глаза, медные лампы на стенах холла разгорелись ярким огнем. Тильяри спрятался за шпалерой, и, подсматривая из своего убежища, увидел, что холл все еще пуст. Наконец он решился возобновить свое продвижение. Повсюду вокруг него были пышные занавеси, расшитые изображениями пурпурных мужчин и синих женщин на кровавом фоне, казалось, шевелились, наполненные собственной тревожной жизнью, на ветру, которого он не ощущал. Но ничто не выдавало присутствия ни самого Маал Двеба, ни его металлических прислужников, ни одалисок.

Все двери на противоположной стороне холла, с искусно подогнанными створками из черного дерева и слоновой кости, были закрыты. В дальнем углу Тильяри заметил тоненький лучик света, пробивающийся сквозь мрачную двойную шпалеру. Очень медленно раздвинув шпалеры, он увидел огромный ярко освещенный зал, бывший, очевидно, гаремом Маал Двеба, где собрались все девушки, которых колдун забрал в свой дворец. Действительно, казалось, их были здесь сотни, склонившихся или прилегших на богато украшенные кушетки, или стоящих в расслабленных или настороженных позах. Тильяри различил в толпе красавиц из Омму-Зейна, чья кожа была белее кристаллов пустынной соли; стройных девушек Утмайи, словно высеченных из дышащего, трепещущего черного янтаря; царственных топазовых дочерей экваториальной Цалы, и маленьких женщин Илапа, оттенком своей кожи напоминавших только что позеленевшую бронзу. Но среди них он не мог найти свою похожую на лотос красавицу Атле.

Он очень удивился числу женщин и той абсолютной неподвижностью, с которой они сохраняли свои причудливые позы, точно богини, спящие зачарованным сном в зале вечности. Тильяри, бесстрашный охотник, ощутил благоговейный трепет и леденящий ужас. Эти женщины – если они и вправду женщины, а не простые статуи – наверняка были скованы какими-то смертельными чарами – свидетельством гибельного колдовства Маал Двеба.

Однако если Тильяри намеревался продолжить свой путь, ему предстояло пересечь этот зачарованный зал. Боясь, что такой же мраморный сон может сковать и его, как только он пересечет порог, он вступил в зал, затаив дыхание и ступая неслышно, как крадущийся леопард. Женщины, окружавшие его, сохраняли все то же вечное спокойствие. Чары, казалось, заставили каждую из них замереть в миг какого-то отдельного чувства: страха, удивления, любопытства, тщеславия, скуки, гнева или сладострастия. Число статуй оказалось меньшим, чем он предположил с первого взгляда, да и сама комната была меньшей, но металлические зеркала на стенах, создавали иллюзию многолюдности и необъятности помещения.

В дальнем конце воин раздвинул вторую двойную шпалеру, и вгляделся в сумрак соседнего зала, тускло освещенного двумя курильницами, испускавшими разноцветный дым. Курильницы стояли на обращенных друг к другу треногах. Между ними, под полуистлевшим балдахином из какого-то темного материала с бахромой, заплетенной на манер женских кос, стоял диван цвета полночного пурпура, окаймленный вышивкой в виде серебряных птиц, борющихся с золотыми змеями.

На диване полулежал мужчина в скромной одежде, как будто уснувший или просто усталый. Его лицо было точно затуманенно пляшущими тенями, но Тильяри и не пришло в голову, что это мог быть кто-то другой, кроме как наводящий ужас тиран. Он понял, что это – Маал Двеб, кого ни один человек не видел во плоти, но чья сила была очевидна всем – таинственный и всеведущий правитель Цикарфа, повелитель трех солнц и всех их планет и лун.

Словно призрачные стражи, символы величия Маал Двеба и воплощения его владычества ожили, чтобы противостоять Тильяри. Но мысль об Атле красным туманом затмила все. Он забыл свои суеверные страхи, свой трепет перед этим заколдованным местом. Ярость обездоленного возлюбленного и вся кровожадность искусного охотника пробудились в нем. Он приблизился к лежащему без сознания колдуну, и его ладонь сжала рукоятку острого ножа, отравленного змеиным ядом.

Тиран лежал перед ним с закрытыми глазами; отпечаток таинственной усталости сковывал его уста и сомкнутые веки. Казалось, он скорее размышляет, чем спит, точно человек, блуждающий в лабиринте давних воспоминаний или погруженный в мечты. Стены вокруг него были задрапированы траурными занавесями с темным узором. Над ним курильницы образовывали клубящуюся дымку и наполняли комнату навевающей дрему миррой, от которой все чувства Тильяри приобрели какую-то странную притупленность.

Пригнувшись, как тигр перед прыжком, воин приготовился к удару. Затем, преодолевая легкое головокружение от дурманящего аромата, он поднялся, и его рука стремительным движением мощной, но гибкой гадюки направила острие прямо в сердце колдуна.

Он как будто пытался поразить каменную стену. В воздухе, не доходя и немножко выше лежащего навзничь волшебника, нож наткнулся о незримую и непроницаемую преграду, и острие, отколовшись, звякнуло, упав на пол рядом с ногами Тильяри. Ничего не понимая, сбитый с толку, воин смотрел на существо, которое только что пытался убить. Маал Двеб не пошевелился и не открыл глаз, но загадочное выражение на его лице каким-то образом приобрело легкий оттенок злорадства. Тильяри протянул руку, чтобы проверить только что осенившую его любопытную мысль. Как он и подозревал, между курильницами вовсе не было ни дивана, ни балдахина – только вертикальная непробиваемая отполированная до зеркального блеска поверхность, отражавшая ложе и спящего на ней человека. Но, к его еще большему удивлению, сам он в зеркале не отражался.

Он обернулся, полагая, что Маал Двеб должен находиться где-то в комнате. Как только он повернулся, траурные занавеси со зловещим шелестом обнажили стены, как будто отдернутые чьей-то невидимой рукой. Комната внезапно озарилась ярким светом, стены словно отступили вдаль, и обнаженные шоколадно-коричневые великаны в угрожающих позах, чьи тела блестели, точно намазанные маслом, возникли у каждой стены. Их глаза сверкали, как у диких зверей, и каждый из них был вооружен огромным ножом с отколотым острием.

Тильяри решил, что это какое-то грозное колдовство, и, согнувшись, настороженно, точно попавшее в ловушку животное, стал ожидать нападения великанов. Но эти существа, точно так же согнувшись, копировали все его движения, и он понял, что все увиденное им было лишь его собственным отражением, многократно увеличенным колдовскими зеркалами.

Он снова повернулся. Украшенный кистями балдахин, ложе цвета полуночного пурпура и возлежащий на нем человек – все исчезло. Остались лишь курильницы, возвышающиеся перед зеркальной стеной, отражавшей, как и все остальные, изображение Тильяри.

Пораженный и испуганный, он чувствовал, что Маал Двеб, всевидящий и всемогущий волшебник, играл с ним, как кот с мышью и насмешливо дразнил его. Поистине неосмотрительной была попытка Тильяри использовать безыскусную силу своих мышц и свою хитрость охотника против существа столь искушенного в демонических уловках. Он не решался шевельнуться и едва отваживался дышать. Чудовищные отражения, казалось, наблюдают за ним, как великаны, стерегущие пленного лилипута. Свет, лившийся словно из спрятанных ламп в зеркалах, приобретал все более безжалостный и тревожный блеск. Пространство комнаты все углублялось; и далеко в полумраке он увидел клубы дыма с человеческими лицами, плавившимися и постоянно изменявшими свои очертания.

Колдовское свечение усиливалось; дымка, населенная образами, словно сернистый дым преисподней, растворялась и вновь возникала за неподвижными гигантами во все время удлиняющейся перспективе. Тильяри не смог бы сказать, как долго длилось его ожидание, ибо сияющий леденящий ужас этого зала существовал вне времени.

Затем в ярко освещенном пространстве раздался голос – невыразительный, размеренный и бесплотный. Он был чуть презрительным, немного утомленным и неуловимо жестоким. Тильяри слышал его, как биение собственного сердца – и все же он звучал неизмеримо далеко.

– Что ты ищешь, Тильяри? – спросил колдун. – Ты рассчитывал безнаказанно проникнуть во дворец Маал Двеба? Другие – их было немало, и все с такими же намерениями – уже приходили сюда до тебя. И все они дорого заплатили за свое безрассудство.

– Я ищу девушку, Атле, – ответил Тильяри. – Что ты сделал с ней?

– Атле прекрасна, – вновь раздался голос. – По воле Маал Двеба ее красота найдет себе применение. Применение, которое не должно касаться охотника на диких зверей. Ты неблагоразумен, Тильяри.

– Где Атле? – упорствовал Тильяри.

– Она ушла за своей судьбой в лабиринт Маал Двеба. Не так давно воин Мокейр, последовавший за ней в мой дворец, по моему предложению вышел на поиски в нескончаемые закоулки лабиринта. Иди же, Тильяри, и тоже попытайся найти ее. В моем лабиринте много загадок, и среди них, возможно, есть и та, которую тебе суждено разрешить.

Дверь распахнулась в отделанную зеркалами комнату. Точно возникнув из зеркал, показались два железных слуги Маал Двеба. Выше любого живущего человека, с головы до ног сияющие невыносимым блеском, словно полированные мечи, они напали на Тильяри. Правая рука каждого из них заканчивалась великанской серповидной ладонью. Охотник опрометью кинулся прочь через раскрытую дверь и услышал за собой твердый лязг сомкнувшихся створок.

Короткая ночь планеты Цикарф еще не закончилась, но все луны уже зашли. Тильяри увидел перед собой вход в легендарный лабиринт, подсвеченный пылающими сферическими плодами, свисающими, подобно фонарям, с изогнутых ветвей. Ориентируясь лишь по этим огням, он вступил в лабиринт.

Сперва это был мирок чудесных иллюзий. В нем были старомодные тропинки, окаймленные гротескными деревьями и увитые насмешливо скалящимися орхидеями, ведущие в удивительные тайные жилища гоблинов. Место выглядело так, как будто было сооружено исключительно с целью развлечения.

Затем стало казаться, что настроение создателя лабиринта с каждым шагом постепенно все более и более портилось, становилось все более мрачным и угрожающим. Искривленные переплетающиеся стволы деревьев, окаймляющих путь, походили на статуи, олицетворяющие борьбу, их освещали громадные флюоресцирующие грибы, которые, напоминали дьявольские свечи. Тропинка спускалась к зловещим омутам, освещенным мечущимися колдовскими огнями, или карабкалась по опасно наклоненным выступам сквозь пещеры, образованные густой листвой, сверкавшей, как медные чешуйки дракона. Она разделялась на каждом шагу, разветвление все увеличивалось, и, хотя Тильяри никогда не заблудился бы в джунглях, он был бы бессилен повторить свой путь по закоулкам этого лабиринта. Он продолжал идти, поддерживаемый надеждой, что какая-нибудь счастливая случайность выведет его к Атле. Много раз он выкрикивал ее имя, но ответом было лишь далекое насмешливое эхо или печальный вой какого-то невидимого зверя.

Воин пробирался сквозь щупальца смертоносных гидр, хаотично свивавших и развивавших свои кольца рядом с ним. Его путь все более и более светлел, светившиеся в ночи плоды и цветы бледнели и тускнели, точно угасающие свечи на шабаше ведьм. Взошло самое первое из трех солнц; его янтарно-желтые лучи просачивались сквозь вычурные сплетения ветвей ядовитых виноградных лоз.

Вдалеке, точно обрушившись на лабиринт с невидимой вершины, раздался хор медных голосов, похожих на говорящие колокольчики. Охотник не мог различить слов, но тон был похож на мрачно-торжественное объявление, предсказывающее смертельный исход. Затем голоса стихли, и ни один звук не нарушал тишину, за исключением шипения и шелеста колышущихся растений.

Теперь, когда Тильяри продвигался вперед, казалось, что каждый его шаг предопределен заранее. Он больше не волен был выбирать свой путь, ибо множество тропинок заросли растениями, с которыми он не отваживался столкнуться, другие же преграждали ужасающие переплетения кактусов или водоемы, кишевшие пиявками, размером превосходящих рыбы. Взошли второе и третье солнца, освещая своими изумрудными и алыми лучами кошмарную паутину, неотвратимо сплетающуюся вокруг него.

Он взбирался вверх по ступенькам, увитым ползучим виноградом, и по уступам, заросшим колючими цепляющимися столетниками. Изредка ему открывались пространства под ним или площадки, к которым он шел. Где-то в тупике ему встретилась одна из обезьяноподобных тварей Маал Двеба – мрачное, дикое создание, чья шерсть лоснилась и блестела, как у мокрой выдры, точно оно только что выкупалось в одном из водоемов. Животное пробежало мимо Тильяри с хриплым рыком, отшатнувшись, как и другие, от его тела, намазанного дурно пахнущим соком… Но нигде не видел он ни Атле, ни Мокайра, который должен был опередить его.

Воин дошел до причудливой маленькой панели из оникса, продолговатой и окруженной огромными цветами с бронзовыми стеблями и склоненными великанскими чашечками-колокольчиками, напоминавшими разверстые пасти зевающих химер, обнажающие их малиновые глотки. Он ступил на панель, пробравшись через узкий просвет в своеобразной изгороди, и остановился в нерешительности перед сомкнутым рядом цветов, ибо путь здесь, казалось, заканчивался. Ониксовая панель под его ногами оказалась влажной и липкой. Мгновенное ощущение опасности всколыхнулось в душе охотника, и он повернулся, чтобы выйти назад на тропинку. Как только он сделал шаг к отверстию, сквозь которое он пришел, длинные и прочные, точно медная проволока, усы с поразительной быстротой отделились от основания каждого стебля и обвились вокруг его щиколоток. Плененный, он беспомощно стоял в центре натянутого силка. Он сделал слабую попытку сопротивления, но стебли начали склоняться к нему, пока их красные рты не оказались на уровне его колен, точно круг зевающих чудовищ.

Они придвигались все ближе, почти касаясь Тильяри. С их губ, сначала медленными каплями, потом небольшими ручейками, стекала прозрачная бесцветная жидкость, заливая его ступни, лодыжки и голени. Охотник ощутил сперва неописуемое легкое покалывание в ногах, затем быстро прошедшее онемение, а потом точно жала тысяч свирепых мошек вонзились в его плоть. Сквозь прижавшиеся друг к другу чашечки чудовищных цветов он видел, как его ноги претерпевают загадочные и ужасающие изменения. Их естественная волосатость усилилась, став похожей на косматую шерсть обезьяны, сами голени каким-то образом укоротились, ступни, напротив, удлинились, а пальцы неуклюже вытянулись, как у встреченных им зверей Маал Двеба.

В несказанном смятении Тильяри выхватил обломанный нож и начал рубить коварные цветы. Эффект оказался таким же, как если бы он пытался отсечь покрытые панцирем головы дракона или разрубить звенящие железные колокола. Нож искрошился до самой рукоятки. А растения, приподнявшись, склонили головы над талией Тильяри, поливая своей смертоносной слюной его бедра.

Захлебываясь в этом кошмаре, воин услышал слабый испуганный женский крик. Поверх склонившихся над ним цветов он увидел сквозь ранее непроницаемые стены лабиринта, расступившиеся точно по волшебству, странную сцену. В пятидесяти футах от него, на том же уровне, что и ониксовая площадка, возвышался овальный помост из лунно-белого камня, в центре которого Атле, вышедшая из лабиринта по тропинке из порфира. Девушка замерла в удивлении. Перед ней в когтях гигантской мраморной ящерицы, поднявшейся на дыбы, отвесно стояло круглое стальное зеркало. Атле, точно пораженная каким-то удивительным зрелищем, вглядывалась в поверхность диска. Посередине между ониксовой площадкой и помостом возвышался ряд тонких бронзовых колонн, разделенных широкими промежутками и увенчанных высеченными из камня головами демонических божков.

Тильяри хотел закричать, чтобы остановить девушку. Но тут она сделала один-единственный шаг к колдовскому зеркалу, будто что-то в его глубинах притягивало ее, и тусклый диск ярко засиял блестящим внутренним огнем. Охотник был ослеплен жалящими лучами, на мгновение вырвавшимися из зеркала, обволакивающими и пронзающими девушку. Когда дымка в его глазах рассеялась, превратившись в кружащиеся цветные пятна, он увидел, что Атле, оцепеневшая, как статуя, все еще вглядывается в зеркало. Она не двигалась; выражение изумления застыло на ее лице, и Тильяри понял, что она точь-в-точь напоминает тех спящих зачарованным сном женщин, которых он видел в гареме Маал Двеба. Как только эта мысль осенила его, он вновь услышал хор звенящих металлических голосов, казалось, исходивших из резных демонических голов на верхушках колонн.

– Красавица Атле, – торжественно и зловеще возвестили голоса, – взглянула в Зеркало Вечности и избежала неумолимого дыхания Времени.

Тильяри показалось, что его затягивает в какую-то ужасную мрачную трясину. Он не мог осмыслить того, что случилось с Атле, и его собственная судьба представлялась ему такой же зловещей и чудовищной загадкой, разгадка которой была недоступна простому охотнику.

Кровожадные цветы уже дотянулись до его плеч; их яд омывал его руки и тело. Под действием их отвратительной алхимии превращение продолжалось: длинная шерсть покрыла раздавшийся вширь торс, руки удлинились, точно у обезьяны, ладони приобрели сходство со ступнями. Все тело Тильяри вниз от шеи ничем не отличалось от тел обезьяноподобных созданий, бегавших в садах Маал Двеба.

Охваченный унизительным ужасом, воин ожидал завершения метаморфозы. Потом он понял, что человек в темных одеждах, с глазами и ртом, хранящими печать утомления от приевшихся ему чудес, стоит перед ним в сопровождении двух железных роботов с серповидными руками.

Каким-то безжизненным голосом человек произнес непонятное слово, долгим загадочным эхом задрожавшее в воздухе. Круг безжалостных цветов отступил от Тильяри, и они опять встали прямо, образуя тесную изгородь, а их гибкие усы освободили щиколотки жертвы. Едва осознавая свое освобождение, охотник услышал медные голоса, и смутно понял, что демонические головы, венчавшие колонны, опять заговорили:

– Охотник Тильяри омылся в нектаре цветов первозданной жизни, и вниз от шеи во всем стал похож назверей, на которых он охотился.

Когда хор умолк, утомленный человек в темном одеянии подошел ближе и сказал, обращаясь к Тильяри:

– Я, Маал Двеб, хотел поступить с тобой точно так же, как я поступил с Мокейром и многими другими до тебя. Тот зверь, которого ты встретил в лабиринте, и был Мокейр, чей новообретенный мех еще хранил влажность и блеск амброзии этих цветов; и многих его предшественников ты видел в моем саду. Однако я передумал. Ты – Тильяри, в отличие от других останешься человеком, покрайней мере, выше шеи, и будешь волен повторить свои блуждания по лабиринту и выбраться из него, если сможешь. Я не желаю больше тебя видеть, и мое милосердие проистекает из совсем другого источника, нежели почтение к твоим заслугам. Иди же, ибо в лабиринте есть еще много закоулков, которые тебе предстоит преодолеть.

Страх овладел Тильяри; его природная свирепость, его дикая сила воли – все было укрощено повелением колдуна. Кинув полный удивления прощальный взгляд на Атле, он покорно пошел прочь тяжелой походкой огромной обезьяны. Его шерсть влажно блеснула в свете трех солнц, и он затерялся в путанице лабиринта.

Маал Двеб, сопровождаемый своими железными рабами, подошел к фигуре Атле, все еще вглядывающейся в зеркало изумленными глазами.

– Манг Лат, – произнес он, обращаясь по имени к ближайшему из двух прислуживающих ему роботов, – ты знаешь, что по своей прихоти я решил увековечить скоротечную женскую красоту. Атле, как и ее предшественницы, прошла сквозь мой лабиринт и взглянула в зеркало, чье сияние превращает живую плоть в камень более прекрасный, чем мрамор, и столь же прочный. Ты также знаешь, что по другой своей причуде я превращал мужчин в зверей при помощи сока искусственных цветов, чтобы их внешний облик больше соответствовал их внутреннему миру. Разве не справедливо, Манг Лат, то, что я сделал сними? Разве я не Маал Двеб, в ком сосредоточены все знания и все колдовские силы мира?

– Да, повелитель? – эхом отозвался робот. – Ты Маал Двеб, всеведущий и всемогущий, и то, что ты сделал с ними, справедливо.

– Однако, повторение даже самых поразительных чудес со временем становится утомительным, – продолжал Маал Двеб. – Я думаю, что больше не стану проделывать такие вещи ни с женщинами, ни с мужчинами. Разве не правильно, Манг Лат, что я собираюсь разнообразить свои заклятия в будущем? Разве я не Маал Двеб, великий и изобретательный?

– Воистину ты Маал Двеб, – согласился робот. – Несомненно, будет правильно изменять твои заклятия.

Маал Двеб не получил никакого удовольствия от ответов робота. Он и не ожидал от своих железных слуг ничего другого, кроме бездумного повторения своих слов, избавляющего его от утомительных споров. И возможно, иногда ему наскучивала даже такая беседа, и он предпочитал слугам молчаливое общество своих окаменевших женщин или бессловесных зверей, которых никто больше не назвал бы мужчинами.

Письмо с Мохаун Лос

Читатель, без сомнения, помнит исчезновение в 1940 году чудаковатого миллионера Домициана Мальграфа и его слуги-китайца Ли Вонга, обеспечившее газеты цветистыми заголовками и давшее повод для различных слухов и домыслов.

По этому случаю было исписано огромное количество бумаги, но, если отбросить все репортерские выдумки, нельзя сказать, что получилась связная история. Не нашлось ни правдоподобных мотивов, ни объясняющих суть дела обстоятельств, никаких следов или зацепок. Двое мужчин бесследно исчезли, словно покинули земное пространство, испарились, подобно тем странным химикалиям, с которыми Мальграф экспериментировал в своей частной лаборатории. Никто не знал, для чего предназначались эти вещества, и что случилось с Мальграфом и Ли Вонгом.

Вероятно, немногие обратили внимание, что теперь, после публикации рукописи, полученной Сильвией Тал-бот год назад, осенью 1941 года, разгадка вполне возможна.

Мисс Талбот некогда была обручена с Мальграфом, но разорвала помолвку за три года до его исчезновения. Она любила его, но мечтательный характер и непрактичные склонности Домициана воздвигли между ними определенный барьер. Юноша, казалось, легко перенес разрыв и углубился в научные изыскания, природу и объект которых он не поверял никому. Но ни тогда, ни позже Мальграф не выказывал ни малейшей склонности приумножить богатство, унаследованное от отца.

Куда он исчез, мисс Талбот знала не больше остальных. После разрыва помолвки она продолжала иногда получать письма, но он писал все реже и реже, погруженный в непонятные опыты. Исчезновение Домициана ее потрясло.

Его адвокаты и родственники организовали поиски по всему миру, но безрезультатно. Затем, в конце лета 1941 года, в море Банда, между островами Целебес и Пряностей, голландским ловцом жемчуга был обнаружен странный сосуд с вышеупомянутой рукописью.

Сосуд представлял собой сферу из какой-то неизвестной прозрачной субстанции. Он был восемнадцати дюймов в диаметре, внутри находился механизм из миниатюрной динамо-машины и индуктивных катушек все из того же прозрачного материала, а также аппарат, напоминающий песочные часы, наполовину заполненный серым порошком. Внешнюю поверхность сосуда усеивали крошечные кнопки. В центре, в маленьком отделении цилиндрической формы, был помещен толстый свиток желто-зеленой бумаги, на котором даже различные слои сферы можно было ясно различить имя и адрес мисс Сильвии Талбот, написанные кистью или ручкой с очень толстым пером фиолетовой краской необычного оттенка.

Два месяца спустя этот предмет был доставлен мисс Талбот, которая, увидев почерк Домициана Мальграфа, пришла в необычайное волнение.

После тщетных попыток и манипуляций с многочисленными кнопками, сосуд все-таки удалось открыть. Он распался на два полушария. Мисс Талбот обнаружила, что свиток содержит объемное послание от Мальграфа, написанное на листах бумаги длиной в ярд. Это письмо, за исключением мест, носивших интимный характер, теперь предлагается вниманию публики. Так пожелал автор.

Невероятную историю Мальграфа, конечно, легко объяснить обыкновенной мистификацией. Но розыгрыши, по мнению тех, кто хорошо знал пропавшего миллионера, были не в его характере. Правда, он любил пошутить, причем, в свойственном ему эксцентрическом духе. Теперь снова предпринимаются поиски; предполагается, что он поселился где-нибудь на Востоке, и все острова в окрестностях моря Банда будут тщательно прочесаны.

Однако косвенные детали довольно загадочны и вызывают недоумение. Материал, из которого сделан шар, и заключенный в нем механизм совершенно неизвестны ученым, они все еще не поддаются какому-либо объяснению. К тому же анализы не позволяют установить природу как материала, на котором было написано послание, так и краски. Бумага по своему химическому составу схожа и с пергаментом, и с папирусом, а краска не имеет земных аналогов.

I. Письмо

ДОРОГАЯ СИЛЬВИЯ,

ВЫ всегда считали меня безнадежным мечтателем, и я в последнюю очередь желал бы изменить ваше мнение. Могу добавить, что я один из тех мечтателей, которые не довольствуются одними фантазиями. Такие люди, как правило, неудачливы и несчастны, так как очень немногим удается претворить в жизнь свои мечты или хотя бы приблизиться к их осуществлению.

В моем случае предпринятые попытки реализовать собственные мечты привели к своеобразному результату: я пишу это письмо из мира, который находится бесконечно далеко в двухмерном лабиринте времени и пространства; он удален на много миллионов лет от того мира, где живете вы и родился я.

Как вы знаете, я никогда не придавал значения материальным, земным вещам. Меня всегда утомляло мое время, я страдал чем-то вроде ностальгии по другим эпохам и местам. Мне всегда казалось странной и капризной случайностью, что я нахожусь здесь, а не где-нибудь еще, в неопределенных, бесконечных пластах бытия. И меня давно интересовало, возможно ли приобрести контроль над законами, определяющими наше положение во времени и пространстве, и перемещаться по своему желанию из мира в мир или из эпохи в эпоху.

После того, как вы разорвали нашу помолвку, мои размышления в этом направлении начали приобретать практическое оформление. Вы говорили, что мои мечты неосуществимы и бесполезны. Может быть, помимо всего прочего, я хотел доказать, что они не так уж невозможны. Их полезность или бесполезность не волновала меня, к тому же оценить их пользу никто не мог.

Не буду утомлять вас подробным описанием моих опытов и исследований. Я хотел изобрести машину, с помощью которой мог бы путешествовать во времени, проникать в прошлое или будущее. Я начал с предположения, что движение во времени может быть проконтролировано, ускорено или замедлено под воздействием некоей особой силы. С помощью такого регулирования можно было бы перемещаться вперед или назад в вечности.

Скажу только, что мне удалось выделить теоретическую время-силу, хотя я и не сумел постичь ее истинную природу и сущность. Это всепроницающая энергия, волны которой короче, чем космические лучи. Затем я изобрел сплав, прозрачный и очень прочный, прекрасно подходивший для того, чтобы направлять и концентрировать эту силу.

Из этого сплава я построил свою машину, снабдив ее несколькими динамо, в которых мог развивать почти неограниченную мощность. Полное изменение этой силы, вызывающее обратное движение во времени, получалось путем пропускания тока через разреженные летучие вещества, заключенные в специальном устройстве, напоминающем большие песочные часы.

После многих месяцев напряженного труда, машина времени была собрана в моей чикагской лаборатории. Внешняя ее форма более или менее напоминала сферу со сглаженными углами, круглую, как китайский апельсин. В ее конструкции предусматривался генератор кислорода, люк герметично закрывался. Кроме того, там имелась просторная комната на трех человек, мощные динамо-машины, множество хронометрических приборов и пульт управления. Все эти части, сделанные из того же материала, были прозрачны, как стекло.

И хотя меня никогда не увлекало конструирование механизмов, обозревая свое творение, я испытывал что-то вроде гордости. Какая-то восхитительная ирония присутствовала в мысли о том, что, используя этот сверхмеханизм, я смогу спастись из эпохи машин, в которой мне привелось родиться.

Исследование будущего – вот что стало моим первым намерением. Я рассчитывал узнать, переместившись достаточно далеко вперед, смогли ли люди отказаться от своих громоздких и сложных машин или же механизмы их уничтожили, а место людей заняли другие, более разумные создания, появившиеся в ходе вселенской эволюции.

В любом случае, если бы будущее человечества показалось мне не слишком привлекательным, я смог бы повернуть силу времени вспять и отправиться в прошлое. Там, если история и легенды не лгут, условия жизни более подходили моим вкусам. Однако ненасытное любопытство влекло меня в неизвестные эпохи будущего.

Все исследования проводились в частном порядке, мне помогал только Ли Вонг, мой повар, камердинер и эконом. Сперва я не раскрывал назначение машины времени даже Ли Вонгу, хотя знал, что он самый осторожный и разумный из живущих на земле людей. Если бы кто-нибудь узнал о моих замыслах, меня бы подняли на смех. А еще имелись кузены и другая родня, только и ждущие случая, чтобы прибрать к рукам унаследованное мной богатство… и страна, полная адвокатов, психиатров и сумасшедших домов. Меня всегда считали чудаком, и я не хотел дать обожаемым родственничкам повод, который сочли бы вполне достаточным, чтобы признать человека невменяемым.

Я намеревался совершить мое путешествие во времени в одиночку, но когда закончил строить машину и все подготовил, стало ясно, что не смогу отправиться без верного слуги, Ли Вонга. Маленький китаец был очень полезен в быту и отличался верностью, и, кроме того, мог бы составить мне хорошую компанию. По его словам, он был кем-то вроде ученого и принадлежал к знати. Хотя Ли Вонг неважно говорил по-английски, а мои познания в китайском находились в зачаточном состоянии, мы часто обсуждали поэзию и философии его страны, а также вели беседы на менее возвышенные темы.

Ли Вонг воспринял известие о предстоящем путешествии с такой невозмутимостью и спокойствием, как будто я предложил ему поездку в соседний штат.

– Я собираться, – сказал он. – Кладу ваша рубашки?

Наши приготовления вскоре завершились. Кроме перемены белья, предложенной Ли Вонгом, мы взяли с собой провизии на десять дней, аптечку и бутылку бренди, – все это китаец уложил в ящики, которые я специально сконструировал для этой цели. Не зная, что нам встретится по пути и что может случиться, нужно было подготовиться к любым неожиданностям.

Наконец все было готово. Вместе с Ли Вонгом мы вошли в машину времени, я герметично закрыл люк и сел перед пультом управления. Я чувствовал себя Колумбом или Магелланом, открывающим новые континенты, ведь по сравнению с моим путешествием все предыдущие человеческие открытия окажутся просто ничтожными.

В этот торжественный момент, несмотря на уверенность в том, что все вычисления производились с максимальной точностью, я осознавал неопределенность и опасность моего предприятия. Еще никто до меня не путешествовал во времени. Ведь мы можем не пережить ускорения, когда пятилетия, десятилетия и века будут мелькать, как секунды.

Я объяснил это Ли Вонгу.

– Может, будет лучше, если ты останешься, – предложил я ему.

Он энергично помотал головой.

– Вы ехать, я ехать, – сказал он с безмятежной улыбкой.

Запомнив день, час и минуту нашего отправления, я повернул рычаг и запустил ускоритель.

Я едва ли мог предвидеть свои физические и психические реакции, а также чувства. Среди прочих неожиданностей, я предполагал, что могу частично или полностью потерять сознание, поэтому пристегнулся к креслу, чтобы не упасть.

Однако реальный эффект был очень странным и непредвиденным. Первое, что я испытал, было ощущение необыкновенной легкости во всем теле, какой-то бестелесности. В то же время машина, казалось, увеличилась в объеме, ее стены, механизмы и другие части потускнели, расплылись и как бы повторялись в бесконечном мелькании образов. Я сам, как и Ли Вонг, так же размножился и видел себя в виде мелькающей тени, из которой проецировалась серия теней. Я пытался заговорить, и слова возвращались ко мне, словно эхо.

На короткое время сфера, казалось, зависла в море света. Затем необъяснимым образом окружившее ее сияние начало меркнуть. Чернота, появившись неизвестно откуда, сомкнулась вокруг, но контуры механизмов и предметов внутри машины все еще можно было различить, так как они были окутаны слабым светом, похожим на флюоресцентный.

Меня поразили эти следующие друг за другом явления и, в особенности, темнота снаружи, которой я не мог найти объяснения. Теоретически, дни и ночи, сквозь которые мы проходили с такой невероятной быстротой, должны были сливаться и давать серый свет.

Века, эпохи, кальпы времени проходили мимо нас в этой странной ночи. Затем, так же загадочно, как и темнота, внезапно появился ослепительный луч света. Более сильный, чем любой, какой я когда-либо наблюдал, он пронизал сферу и тут же погас, словно вспышка. Через некоторое время последовали еще две вспышки, одна за другой, а затем снова наступила тьма.

Я протянул руку, которая стала сотнями рук, и как-то ухитрился включить лампу, висевшую над пультом управления и хронометрическими приборами. Один из них показывал мое движение вперед во времени. Было трудно различить приборы среди призрачных теней, но после многих попыток я выяснил, что ушел в будущее не менее чем на двадцать тысяч лет!

Несомненно, этого вполне хватало, по крайней мере, на начальной стадии моего полета. Я нажал на рычаг и выключил ускоритель.

Тут же ко мне вернулось ощущение трехмерного пространства и нормального времени. Но чувство легкости и бестелесности не исчезло. Мне казалось, что я взлетел бы в воздух, словно пушинка, если бы не металлические зажимы, которыми прикрепил себя к креслу.

До меня донесся голос Ли Вонга, о существовании которого я почти забыл, но почему-то сверху! Удивленный, я поднял голову. Китаец парил в воздухе, нелепо размахивая широкими рукавами, и тщетно пытался перевернуться в воздухе и встать на пол!

– Я летать, как чайка, – засмеялся он, находя, видно, свое положение скорее забавным, чем опасным.

Что же случилось? Разве в мире будущего нет силы тяжести? Я принялся вглядываться сквозь прозрачные стены, пытаясь определить географическое положение территории, на которой мы оказались.

Должно быть, стояла ночь. Мне так показалось, потому что вокруг царил мрак, нарушаемый лишь блеском миллионов холодных звезд. Но почему звезды светили со всех сторон? Ведь даже если мы оказались на вершине горы, нас должны окружать смутные очертания далекого горизонта.

Но нигде не было видно ничего похожего – только рой огней неизвестных созвездий. С растущим удивлением я посмотрел на кристально-прозрачный пол. Подо мной, словно в ужасной бездне, горели ледяные огоньки неизвестных галактик! Я понял, пораженный до глубины души, что мы оказались в открытом космосе.

Первой мыслью, пришедшей мне в голову, было предположение, что солнечная система исчезла. Что-то с ней через двадцать тысяч лет произошел какой-то космический катаклизм. А мы с Ли Вонгом, двигаясь с невероятной скоростью в абстрактном временном измерении, каким-то образом смогли его избежать.

II. Причудливый мир

Затем, как удар грома, пришло понимание истинного положения вещей. Сфера двигалась только во времени; а земля и солнце перемещались в пространстве прочь от нас, так же как все звездные и планетные тела. Мне даже в голову не приходило такое непредвиденное обстоятельство, когда я делал подсчеты, поскольку я считал, что законы гравитации будут держать нас в том же самом положении по отношению к земле, из которого мы стартовали. Но, очевидно, эти законы не действовали в таком измерении, как время. Мы все еще оставались на месте относительно обычного пространства и в тоже время отделились от земли примерно на двадцать тысяч лет космического дрейфа! Задуманное как машина времени, мое изобретение стало маленьким волшебным транспортным средством для межпланетного полета.

Сказать, что я был ошарашен, значит – подтвердить неадекватность человеческих слов. Меня охватила волна ужасной и отвратительной паники, какой я раньше никогда не испытывал. Чувства исследователя, потерявшегося без компаса среди бескрайних льдов арктической пустыни, не шли ни в какое сравнение с охватившими меня ужасом и отчаянием. Я раньше и предположить не мог, какой безмерный страх можно испытывать перед межзвездной глубиной и пространством, бездной, не имеющей ни границ, ни направления. Мне казалось, что я кружусь, как пылинка на ветру безмерного хаоса, в головокружительном смятении как духа, так и тела.

Я потянулся к рычагу, обращающему вспять энергию времени, и послал сферу назад, к точке старта. И тут же, несмотря на охватившие меня панику, страх и смущение, я почувствовал, что не хочу возвращаться. Даже в холодной межзвездной бездне меня не привлекала мысль о неинтересном для меня и заурядном мире, который я покинул.

Я вновь стал обретать что-то вроде уверенности и равновесия духа и вспомнил об ярких вспышках, которые сбили меня с толку. Они, как я теперь понял, обозначали столкновение с другим солнцем и планетами, орбиты которых совпадали с орбитами той солнечной системы, в которую входит Земля. Если я двигался в абстрактном времени, другие планеты, без сомнения, заняли то же самое положение в вечном движении вселенной. И если замедлить движение сферы во времени, вполне можно было бы приземлиться на одной из них.

Для вас, я уверен, абсолютная глупость и сумасшествие такого намерения были бы более чем очевидны. И в самом деле, я, должно быть, немного свихнулся от физического и психического напряжения, вызванного беспримерным экспериментом. Иначе трудности приземления, которое я так холодно намеревался осуществить, забыв об опасности, были бы мне совершенно ясны.

Я продолжил полет во времени, уменьшив скорость наполовину. Это, как я подсчитал, даст мне возможность вовремя увидеть следующее приближение орбиты, чтобы подготовиться к приземлению.

Темнота вокруг нас не нарушалась ни малейшим разрывом в потоке множества веков. Мне казалось, что сама вечность проходит мимо в беспросветной темноте. Но вот появился яркий блеск – предвестник приближающегося солнца. Оно проследовало мимо нас очень близко, закрыв в этот момент половину пространства. Очевидно, вокруг него не было планет – или, по крайней мере, ни одной в поле видимости.

Мы по-прежнему двигались во времени; пока я не перестал смотреть на циферблат со слившимися в один круг цифрами. Я старался не думать о нереальном и призрачном времени, зная, что мы летим в сфере более миллиона лет.

Неожиданно еще одна солнечная орбита появилась перед нами. Мы должны были проследовать сквозь нее. Когда сферу окружило раскаленное белое пламя, казалось, оно уничтожит нас своим нестерпимым сиянием. Затем мы оказались вне орбиты, снова в черном космосе, и неожиданно какое-то значительно меньшее по величине, сверкающее тело полетело прямо на нас.

Я понял, что это планета, и замедлил сферу до скорости, позволяющей изучить это тело, кружившееся так быстро, что невозможно было что-либо рассмотреть в калейдоскопе многочисленных маячивших перед нами видов. Мне казалось, что я вижу моря и континенты, острова и горы. Планета приблизилась и закружилась перед нами круговоротом очертаний, напоминающих растительность.

Моя рука застыла на рычаге, поворот которого должен был закончить наш полет. Мы головокружительно парили в зеленом водовороте, и я остановил машину, без сомнения, рискуя разбиться. Послышался страшный треск, и сфера безумно завертелась. Затем она, кажется, выправилась и окончательно остановилась, но с креном на один бок, так что я почти вывалился со своего места, а Ли Вонг растянулся на полу. Но, тем не менее, мы приземлились.

Все еще испытывая головокружение, я вылез из сиденья и, стараясь сохранять равновесие, приник к прозрачной стене. Передо мной открылось таинственное и буйное сплетение поразительных растительных видов. Машина времени застряла между непомерно высокими темно-каштановыми стволами каких-то растений и висела на расстоянии четырех или пяти футов над красноватой топкой почвой, из которой торчали похожие на рога коричнево-пурпурные верхушки неизвестной поросли.

У нас над головой висели огромные бледные обвислые листья с фиолетовыми жилками, в которых я заметил что-то вроде медленной пульсации. Листья выходили из вершин луковичной формы наподобие круга плоских рук, тянущихся из безголового туловища.

Там были и другие растения, теснящиеся и нелепо колеблющиеся в зеленом парном воздухе, таком плотном, что раскинувшийся перед нами пейзаж можно было бы сравнить с неким подводным садом. Со всех сторон нас окружали пальмы со стволами, похожими на питонов, отовсюду свисали бледно-коралловые листья и белые или ярко-красные цветы размером с маленький бочонок. Плотную атмосферу рассекали оливково-золотистые лучи скрытого за переплетенными вершинами солнца.

Первым моим чувством было изумление. Затем, постепенно присмотревшись к мешанине внеземных видов окружавшей нас растительности, я испытал смертельный ужас и самое настоящее отвращение.

Мое внимание привлекли огромные шарообразные цветы, которые росли на сильных, покрытых жесткой щетиной трехногих стеблях, окрашенных в отвратительно зеленый и пурпурный цвет гниющей плоти. В этих шарах теснились множество насекомых – или, вернее, что-то такое, что я принял за насекомых, – они свисали над краем шаров в какой-то настороженной неподвижности, опустив к земле свои странные то ли щупальца, то ли другие органы или члены.

Казалось, эти чудовища дразнят цветы окрашенного в трупный цвет растения. Они вызывали невыразимое отвращение, и я даже не берусь описать с какой-либо степенью точности их анатомию. Упомяну лишь три, как у улитки, рога, на концах которых поблескивали рубиново-красные глаза, обозревающие окружающий лес с мрачной настороженностью.

Возле основания каждого из трехногих стеблей я заметил валяющиеся остовы огромных животных в различной стадии разложения. Из разлагающейся падали тянулись вверх новые растения точно такого же вида, с не успевшими еще развернуться темными отвратительными ростками.

Пока я рассматривал эти растения и их стражей, какое-то шестиногое животное, напоминающее то ли бородавочника, то ли игуану, вынырнуло из глубины джунглей в дюжине футов от сферы. Оно подбежало к одному из шарообразных цветов и потянулось носом к волосатому трехногому стеблю. И тут, к моему ужасу, свернутая в шаре спираль молниеносно выбросилась вперед и вонзилась в спину беспомощного животного ножевидным жалом. Жертва слабо боролась и скоро свалилась, в то время как противник продолжал вонзать ей в спину какой-то орган, похожий на яйцеклад у наездника.

Все это выглядело в высшей степени отталкивающе. И еще более отвратительным было мое открытие, что создания, похожие на насекомых, в действительности оказались частью цветка, с которого свисали. Они подвешивались с помощью длинных мертвенно-бледных канатов, вроде пуповины, выходящих из центра цветка. И после того как отвратительное создание покончило со своей жертвой, отросток начал сокращаться, поднимая цветок назад, в засаду. Растение свернулось, как и прежде, приготовившись к охоте, и принялось высматривать свежую добычу своими рубиновыми глазками. Совершенно очевидно, эта тварь принадлежала к полуживотному виду и откладывала свои семена (или яйца) в тела убитых животных.

Я повернулся к Ли Вонгу, который наблюдал эту сцену с явным неодобрением.

– Мне не нравится это, – он покачал головой.

– Не могу сказать, что испытываю восторг, – ответил я. – Если рассматривать эту планету, как место для приземления, она оставляет желать лучшего. Думаю, нам надо пролететь еще пару миллионов или триллионов лет и попытать удачу где-нибудь в другом месте.

Я снова стал вглядываться, стараясь узнать, обладали ли другие виды растений какими-нибудь неприятным и агрессивным характером подобно шарообразным цветам. Я не успел в этом убедиться, когда заметил, что несколько пальм со змеевидными стволами наклонились к сфере, а одна из них уже достигла ее и поползла по стене своими крошечными усиками с круглыми присосками на концах.

В этот момент среди поднимающихся испарений и массы растений появилось поразительное существо и бросилось к машине времени, явно спасаясь от одного из свесившихся на пуповидных отростках чудовищ. Выброшенный с высокого цветка, тот приблизился к своей ускользающей добыче на расстояние один или два дюйма и угрожающе завис в густом воздухе, раскачиваясь, как маятник, прежде чем вонзить свое длинное жало. Существо имело рост среднего человека. Передвигалось оно на двух ногах, но имело четыре руки, две из которых выходили по бокам его длинной, как столб, шеи, а две другие из тонкой осиной талии. Черты его лица были нежны, как у эльфа, и высокий резной гребень цвета слоновой кости поднимался над лишенной волос макушкой.

Нос его, или то, что можно было принять за таковой, украшали подвижные усики, которые свисали по сторонам маленького складчатого рта, а круглые оттопыренные уши представляли собой трепещущие, прозрачные перепонки, тонкие, как листы пергамента, на которых имелись странные иероглифические знаки. Маленькие, словно блестящие сапфиры, глаза укрывались под черными полукружьями, которые резко выделялись на жемчужно-бледной коже. Короткая накидка из какой-то ярко-красной шелковистой ткани, прикрывала его тело; сверх этого на нем не было ничего, что можно было бы назвать одеждой.

Уклонившись от нескольких растений-чудовищ, он приблизился к машине времени. Очевидно, он заметил нас; и мне показалось, что его сапфировые глаза молили о помощи.

Я нажал на кнопку, с помощью которой поднимался люк, и открыл вход в сферу. Как только люк распахнулся, на нас с Ли Вонгом хлынул настоящая лавина незнакомых запахов, большинство из которых не отличались благовонием. Сферу заполнила волна воздуха, насыщенного кислородом и парами каких-то неизвестных химических элементов.

Длинным летящим прыжком странное создание взвилось в воздух и достигло прозрачной стены сферы. Я схватил гибкую трехпалую ладонь нижней руки и потянул его внутрь. И сразу же захлопнул вход, оборвав опасное, похожее на сталь, жало одного из выброшенных с цветка чудовищ, бросившееся за своей жертвой. На прозрачной стене сферы остался подтек янтарно-желтого яда.

– Добро пожаловать, – приветствовал я незнакомца.

Наш гость тяжело дышал; волоски на его лице подрагивали от дрожи его прозрачных ноздрей. Очевидно, ему не хватало дыхания, чтобы ответить, но он несколько раз кивнул своей украшенной гребнем головой и выразительным движением тонких пальцев показал, что признателен и благодарен.

Восстановив дыхание и придя немного в себя, он начал говорить очень высоким голосом с резкими модуляциями и медленно возрастающими интонациями, сравнимыми разве что с пением какой-нибудь тропической птицы. Конечно, мы с Ли Вонгом могли только догадываться о смысле слов, если можно так назвать произносимые с интервалами звуки, которые совершенно не были похожи ни на один человеческий язык или диалект.

Мы, тем не менее, поняли, что он благодарит нас, а также объясняет, от какой опасности мы его спасли. Он, казалось, предлагал нам длинный рассказ, сопровождая его многочисленными драматическими жестами, странными, но красноречивыми. По некоторым из них мы поняли, что он попал в опасные джунгли не по собственной воле; его доставили туда враги, которые надеялись, что он никогда не выберется из чудовищного леса.

Знаками он показал нам, что джунгли очень обширны и наполнены растениями, еще более опасными, чем шарообразные цветы.

Спустя некоторое время, уже после того, как нам стал понятен язык этого привлекательного существа, мы убедились, что почти не ошиблись, но его история в целом оказалась еще более странной и фантастической, чем мы воображали.

Слушая нашего гостя и наблюдая за быстрыми волнообразными движениями его четырех рук, я вдруг заметил упавшую на нас тень, закрывшую зеленый, как под водой, свет туманных небес. Посмотрев вверх, я заметил маленькое воздушное судно, имеющее форму диска, с крутящимися колесами и остроконечными крыльями, вертевшимися, как лопасти ветряной мельницы. Оно спускалось к нам и зависло как раз над машиной времени.

Наш гость также его увидел и резко прервал свой рассказ. Я заметил, что он очень взволнован и встревожен. Я предположил, что воздушное судно принадлежит, возможно, его врагам, тем самым существам, которые оставили его на жестокую гибель в этих ужасных местах. Скорее всего, они вернулись, чтобы узнать о его судьбе, или, возможно, их внимание привлекла наша сфера.

Чужое судно висело у самых верхушек огромных растений, между стволов которых застряла сфера. Несмотря на крученье колес и крыльев, я смог разглядеть лица нескольких существ, похожих на нашего гостя и явно принадлежащих к тому же самому расовому типу. Один из них держал орудие со множеством отверстий, отдаленно напоминающее пулемет Гэтлинга или митральезу, и целился в машину времени.

Наш пассажир издал пронзительный крик и схватил мою руку двумя нижними руками, а верхними показывал наверх. Мне не требовалось переводчика и не понадобилось много времени, чтобы понять, что от чужого судна и его пассажиров исходит ужасная опасность. Я мгновенно бросился к пульту управления и повернул рычаг, чтобы послать нас вперед во времени с предельной скоростью, на которую была способна машина.

III. Полет сквозь время

Как только я нажал на рычаг, из чужого корабля вырвалась вспышка холодного фиолетового света, который, казалось, окутал машину времени. А потом все в мире, откуда мы бежали, распалось на летучий рой бесформенных образов, и вскоре вокруг нас снова сомкнулась черная тьма межзвездного пространства. И вновь корабль наполнился фантомами, к которым прибавились отображения нашего странного гостя. И снова приборы, рычаги и двигатели размножились в мутном фосфоресцирующем свете.

Позже я узнал, что наш полет в будущее спас от аннигиляции. Сила, выпущенная оружием со множеством дул, которым нам угрожали обитатели воздушного судна, превратила бы сферу в пыль, если бы мы задержались еще на долю секунды.

Каким-то образом я ухитрился снова пристегнуться к сиденью, и сидел, наблюдая за странно размножившимися цифрами, которые регистрировали наше продвижение во времени. Пятьдесят тысяч лет… сто тысяч… миллион… а мы все еще плыли в одиночестве в ужасной пропасти вечной космической ночи. Если даже солнца или планеты проходили мимо нас в это время, они находились так далеко, что мы не могли их разглядеть.

Ли Вонг и новый пассажир вцепились в ручки ящиков для хранения провизии, чтобы не болтаться в воздухе. Я слышал звук их голосов, каждый тон и слог которых разделялся на миллион отголосков эха.

Меня одолела странная слабость и похожее на сон чувство нереальности, иррациональности всего происходящего, вытеснившее все другие впечатления и мысли. Мне казалось, что все это выше моего понимания и восприятия, что я перешел саму границу мироздания. Черный хаос, в котором я блуждал, был бесконечен во всех направлениях, был вне самой жизни и даже вне памяти о жизни, и мое сознание, казалось, барахталось и тонуло в темной бездне безмерной пустоты.

Мы продолжали лететь сквозь время, удаляясь от Земли и других планет, чьи цивилизации развивались, рушились, забывались, а исторические эпохи и геологические эры пролетали мимо нас. Луны, миры и даже огромные солнца исчезали невесть куда. Даже созвездия поменяли свое положение в бесконечности, сойдя со своих вековечных орбит. Это не укладывалось в голове, и мой мозг был подавлен попыткой представить и понять весь ужас происходящего. Самым удивительным было то, что мир, который я знал, оказался затерянным не только в звездном пространстве, но и во мраке глубокой древности! Гораздо сильнее, чем заблудившийся в незнакомом океане моряк, я желал снова почувствовать под ногами твердую почву – не важно где. Один раз мы уже приземлились в головокружительном лабиринте времени и пространства; и где-то, когда-то, среди эпох, сквозь которые мы проходили, другое космическое тело, возможно, предлагало себя, пересекая в своем пространственном пути наше положение в абстрактном времени.

Снова, как перед нашим первым приземлением, я замедлил скорость до уровня, позволяющего увидеть какое-нибудь солнце или мир, которые могли бы оказаться у нас на пути.

Мы долго и тоскливо ждали, и казалось, что вся вселенная, ее звездные системы и галактики прошли мимо нас, и мы остались одни в пустоте, находившейся вне живой материи. Затем я заметил постепенно усиливающийся свет, и, продвинувшись вперед во времени, увидел, что рядом с нами находится планета, а за ней два огромных огненных тела, которые я принял за бинарную солнечную систему.

Нам подвернулся подходящий случай, и я решил им воспользоваться. Новая планета кружилась то под нами, то над нами, а мы все еще двигались во времени со скоростью, когда дни измеряются минутами. Еще миг, и она поднялась из мрака, словно быстро растущий фантастический мыльный пузырь, окруженный роем полуузнаваемых образов. Там высились гигантские горные вершины, меж которых, казалось, мы пролетали, расстилались моря или пустыни, над которыми мы парили посреди облаков. На один миг мы оказались среди зданий или чего-то на них похожего. Затем нас швырнуло к широкому открытому пространству. Я увидел беспорядочное мелькание множества огней и круговорота непонятных очертаний, и, потянув за рычаг, резко остановил сферу.

Как я уже упоминал, остановка в ускоренном времени над двигающейся планетой представляла большую опасность. Запросто могло произойти столкновение, которое разрушило бы машину, или мы могли бы оказаться под толстым слоем почвы или горой камней. Последствия могли быть самые непредсказуемые, и только чудом мы избежали несчастья.

Как бы то ни было, мы зависли в воздухе примерно в пятнадцати или двадцати футах над землей. Естественно, нас тут же потянула к земле гравитация нового мира. В тот самый момент, как мои ощущения прояснились, мы упали с оглушительным грохотом; сфера отскочила от земли, перевернулась, а затем остановилась, завалившись на бок. От удара я вылетел из кресла, а Ли Вонга и нашего пассажира отбросило от ящиков, и они свалились на пол рядом со мной. Мы с незнакомцем, несмотря на ушибы, все же не потеряли сознания, но Ли Вонг оглушило ударом. У меня кружилась голова, но я попытался встать, балансируя руками, и каким-то образом мне это удалось. В первую очередь меня беспокоил Ли Вонг, который неподвижно лежал рядом с опрокинутыми динамо-машинами. Быстро осмотрев его, я убедился, что он цел и невредим. Следующей была мысль о машине времени. На ее плотном металле я не заметил явных повреждений. Затем, естественно, мое внимание привлек мир, в который мы так стремительно обрушились.

Мы попали в самый центр того, что показалось мне полем битвы! Вокруг нас теснилось огромное скопление похожих на колесницы повозок с большими колесами и кузовами, в которые были запряжены гигантские чудовища, напоминавшие геральдических драконов. Управлялись колесницы существами, не похожими ни на одно из созданий Земли, ростом чуть больше пигмеев.

Огромное поле заполняли толпы пеших воинов, вооруженных удивительным оружием, какое никогда не использовалось в истории человечества: копьями, заканчивающимися кривыми зазубренными клинками, мечами, у которых рукоятки располагались посередине, и шипастыми шарами, прикрепленными к длинным кожаным ремням, которые солдаты метали во врагов, а затем подтаскивали за ремни к себе. К тому же на каждой колеснице стояла катапульта, посылающая в противника такие же шары.

Создания, использующие это оружие, прервали яростную битву и смотрели во все глаза на машину времени. Многие, видимо, погибли, раздавленные тяжелым шаром, когда мы упали прямо на них. Другие отступили назад и с недоумением смотрели на нас.

Пока я наблюдал эту странную сцену с изумлением, которое позволило мне рассмотреть лишь часть ее запутанных подробностей, прерванная битва возобновилась. Запряженные драконами колесницы сновали взад и вперед, воздух гудел от летящих снарядов, попадавших иногда и в стены сферы. У меня создалось впечатление, будто наше присутствие подстегнуло боевой дух этих удивительных воинов. Многие из тех, кто сражался поблизости от машины времени, начали отступать, в то время как другие ринулись вперед, тесня их. Через некоторое время я уже мог различать солдат двух армий, принадлежавших, очевидно, к разным расам.

Одна группировка, в которой сражались пехотинцы, вооруженные копьями и мечами, состояла, похоже, из варваров. Численностью они сильно превосходили своих противников. Их уродливые грубые лица напоминали высеченные из камня маски, выражающие ярость и злобу. Сражались они отчаянно и свирепо.

Их противники, ведущие бой на колесницах, имели хрупкое телосложение и выглядели более цивилизованными. Они искусно использовали катапульты, и военная удача, похоже, была на их стороне. Поскольку раздавленные нашей машиной воины принадлежали к расе варваров, сам собой напрашивался вывод, что, возможно, наше появление восприняли, как благоприятное для одной стороны и враждебное для другой. Метающие ядра из катапульт преисполнились храбрости, а сражающиеся мечами и копьями явно деморализованы.

Битва достигла своего апогея. Корпус колесниц в подавляющем большинстве сосредоточился около машины времени и оттеснял врага, в то время как ураганный шквал снарядов обрушился на стекловидные стены сферы, оказавшейся в самом центре схватки.

Свирепо выглядевшие драконы, кажется, не принимали активного участия в битве: их использовали как тягловую силу. Но кровопролитие произошло ужасное; раздавленные или изрубленные тела лежали повсюду. Роль deus ex machina, которую, похоже, мне довелось сыграть в этой чужеземной битве, досталась мне не по собственной воле; и вскоре я решил, что будет лучше еще немного продвинуться во времени.

Я нажал на рычаг, но к моему изумлению и испугу, необходимой реакции не последовало. Механизм был каким-то образом расстроен или поврежден силой удара, хотя я в тот момент не мог определить точно, в чем состояла поломка. Позже я обнаружил, что связь между пультом управления и динамо-машинами прервалась, и сила времени оказалась неуправляемой.

К тому времени Ли Вонг пришел в сознание. Потирая голову, он сел и стал обдумывать наше удивительное положение со всей важностью восточного философа. Наш пассажир оглядывал ясными сапфировыми глазами мир, которому он был чужд не менее нас. Казалось, он изучает странных воинов и драконов с холодным научным интересом.

Более цивилизованная сторона изгоняла врагов с поля боя, устроив кровавую резню. Наши звуконепроницаемые стены ограждали нас от звуков столкновения и крушения колесниц, лязга мечей и криков, оглашающих, без сомнения, поле битвы.

Поскольку в это время ничего нельзя было предпринять, чтобы починить машину, я примирился, правда, не без дурных предчувствий, с необходимостью неопределенного пребывания в мире, в который мы случайно попали.

Примерно через десять минут битва закончилась. Оставшиеся в живых варвары были окружены, а победители, лавиной катившие мимо нас, повернули свои колесницы и собрались вокруг шара.

Несколько из них, по виду – офицеры, сошли со своих экипажей и приблизились к нам. Они распростерлись перед машиной в универсальной позе почтения.

Наконец-то я получил полное представление о внешности этих существ. Самые высокие едва достигали четырех футов, а количество их конечностей совпадало с нашим. Движения коротышек были быстры и грациозны, в чем им, по-видимому, помогала пара небольших крыльев или перепонок, прикрепленных к покатым плечам.

На лицах у них выделялись глаза и ноздри, а уши и рты были почти незаметны. Носовой аппарат, изогнутый, как у летучей мыши, имел подвижные клапаны, устроенные в виде розеток, а также придатком, напоминающим лепестки орхидеи. Огромные раскосые глаза с вертикальными веками могли поворачиваться на сто восемьдесят градусов, выпячиваться и втягиваться в орбиты. Эта способность, как мы потом узнали, позволяла им по желанию увеличить или уменьшить визуальный образ, а также переворачивать и менять перспективу.

Эти странные создания были облачены в чешуйчатые доспехи из красного металла, оставлявшие обнаженными их светло-коричневые руки и ноги эльфов. В целом они показались мне очень кроткими и совсем не воинственными. Я подивился храбрости, которую они проявили в битве.

Коротышки продолжали кланяться машине времени, поднимаясь и снова простираясь ниц, чередуя это с молитвенными жестами и коленопреклонениями, в которые вкладывался какой-то особый священный смысл. Я предположил, что они воспринимают машину как сознательное, разумное и, возможно, высшее существо, а нас, ее владельцев, если вообще воспринимали, то лишь как внутренние неотъемлемые части. Мы с Ли Вонгом начали спорить, стоит ли открывать двери и появляться перед этими странными фанатично молящимися существами. К несчастью, я не догадался снабдить сферу каким-нибудь прибором, который определял бы химический состав атмосферы чужого мира, и поэтому не знал, пригоден ли наружный воздух для дыхания. Именно это обстоятельство, а не страх перед кроткими, дружелюбными на вид существами, вынуждало меня колебаться.

Я решил отложить наше богоявление, и уже собирался осмотреть поврежденные механизмы, как вдруг заметил волнение среди воинов, построившихся на небольшом расстоянии от нас. Ряды быстро расступились, словно растеклись по полю, открыв широкую лужайку, через которую прямиком к нам двигался примечательный экипаж.

Он представлял собой что-то вроде открытой прямоугольной платформы, установленной на многочисленные небольшие колеса и запряженной дюжиной драконоподобных тварей; в каждой упряжке их было по четыре. Маленькие, похожие на ролики, колеса приподнимали платформу на фут над землей. Я не мог определить, из какого материала они сделаны; медно-красные ролики больше напоминали камни, чем плавкий металл. На платформе не было никаких сооружений или надстроек, кроме низких поручней спереди, за которыми стояли трое возниц, и каждый держал вожжи для упряжки. Сзади высоко поднимался в воздухе странный изогнутый рычаг или подъемный кран из какого-то черного блестящего материала, заканчивающийся широким диском. Рядом с краном стоял один из эльфов.

С восхитительным мастерством возничие провели свой изысканный экипаж в широкий полукруг между машиной времени и войском. Офицеры, молящиеся сфере, отошли в сторону, и задняя часть платформы оказалась напротив сферы, а черный рычаг с тяжелым горизонтальным диском навис над нашими головами.

Эльф, стоявший рядом с краном, начал манипулировать странно изогнутым и подвижным выступом, похожим на рукоятку. Наблюдая за ним, я заметил внезапно появившийся и усиливающийся свет наверху, и, взглянув туда, обнаружил, что с диска, прикрепленного на конце рычага, сползает похожее на чехол покрытие, открывая ослепительно сверкавшую огненную субстанцию.

Одновременно я почувствовал необычайную легкость в теле из-за изменившейся силы тяжести. У меня закружилась голова, и, попытавшись добраться до стены, чтобы обрести равновесие, я взлетел над полом и завис в воздухе. Ли Вонг и незнакомец, как я заметил, тоже беспомощно и жутковато парили среди механизмов.

Сбитый с толку отсутствием гравитации, я сначала не понял, что то же самое произошло и с машиной времени. Затем, снова закувыркавшись в воздухе, я догадался, что сфера оторвалась от земли и теперь висит на уровне пола странной платформы. И тогда до меня дошло, что именно из яркого диска исходит неизвестная магнетическая сила.

Едва я успел подумать об этом, как рычаг начал поворачиваться, раскачиваясь над платформой, частью которой являлся. И машина времени, как будто притягиваемая невидимыми цепями, заняла вертикальное положение под движущимся диском. Мгновение, и вот она уже аккуратно опущена на платформу. Потом как будто выключили свет, блестящий диск покрылся темным чехлом, и ко мне и моим спутникам вернулся нормальный вес.

IV. Великая битва

Весь процесс погрузки сферы на платформу проходил быстро и эффективно. Как только все было закончено, трое возниц в совершенном согласии вывели своих животных из длинного полукруга, образованного выстроенным войском, и мы отправились в ту сторону, откуда они прибыли. Двигаясь со значительной скоростью, мы легко катили вдоль широкого прохода, образованного расступившимися рядами причудливой армии. Колесницы и пешие воины смыкались позади нас по мере того, как мы проезжали, и, посмотрев назад, я увидел, что они разворачиваются и перестраиваются, а колесницы занимают положение в авангарде. Проследовав через центральные шеренги, мы возглавили шествие, и вся армия последовала за нами военным строем через низкую долину.

Я был поражен явным несоответствием: эти странные люди способны контролировать гравитацию, неподвластную земным жителям, но пользуются примитивными способами ведения войны и передвижения. Применяя земные стандарты, я не мог примирить между собой эти явления, а истинная причина такого несоответствия все равно слишком поразительна и фантастична для меня, чтобы заранее ломать над ней голову.

Мы следовали вперед к неизвестному месту назначения, влекомые драконами, которые неспешным шагом покрывали намного большее расстояние, чем можно было ожидать. Я стал оглядываться и заметил многое из того, что упустил прежде.

Равнина, по которой мы следовали, безлесная, с небольшими возвышенностями, перемежаемыми причудливыми линиями холмов, была покрыта короткой, похожей на лишайник растительностью, чем-то вроде желто-зеленого торфа. Одно из двух солнц стояло в зените, а другое либо только что поднялось, либо садилось, так как почти касалось серовато-голубой линии холмов на горизонте. Небо имело насыщенный зеленый цвет, и я понял, что получался он из сочетания света двух солнц, одно из которых было лазурно-голубым, а другое желтым.

Мы пересекли несколько возвышенностей, покрыв порядочное расстояние. Вскоре вдалеке показался странный город с низкими грибообразными строениями в окружении массивных колонн, которые блестели, как розовый мрамор на солнце, среди стволов оранжевых, синих и фиолетовых растений.

Этот город, очевидно, был целью нашего путешествия. Когда платформа, влекомая драконами, двинулась по улицам, толпы его жителей приветствовали нас, как трофеи триумфа. Город был хорошо спланирован, вдоль широких улиц стояли здания в окружении глубоких портиков с пузатыми колоннами. Мне показалось, что материал, используемый в конструкции, похож на окаменевшее дерево, разделенное на огромные блоки.

Проследовав по многочисленным улицам, мы приблизились к центру города – огромной круглой площади, в центре которой находилось всего одно здание, окруженное рядами колоссальных колонн и с достаточно широким и высоким входом, чтобы платформа со сферой могла проехать внутрь. Мы проследовали через ворота и покатили по высокому тротуару.

Дворец был освещен горизонтальными лучами опускающегося желтого солнца, падавшими на красноватый пол в широком проеме между массивными колоннами, что производило впечатление огромного пустого пространства, заполненного розово-золотистым светом. Затем я увидел в центре что-то вроде помоста, на котором располагался какой-то удивительный механизм из разноцветного металла, возвышающийся, как идол в пагоде.

Круглый, как и здание, помост поднимался над уровнем пола примерно на четыре или пять футов и имел, возможно, около шести футов в диаметре. К нему вели несколько ступеней, соразмерных шагу маленьких людей. Вокруг помоста полукругом на значительном пространстве стояло множество низеньких столов на резных ножках, окруженных скамьями, и все было сделано из того же самого материала, что и здание. Столы заполняли черные горшки всевозможной формы, глубокие и мелкие, в которых стояли цветы: ярко-оранжевые и малиновые, ослепительно белые, нежно розовые и серебристо-зеленые.

Все это я торопливо осмотрел, пока мы двигались вперед к центральному помосту. Суетившиеся вокруг столов люди, производившие впечатление прислуги, сновали туда и сюда, принося новые цветы и унося уже завядшие. Многие из хрупких воинов, спустившись со своих колесниц, последовали за нами через главный портал.

И вот платформа остановилась возле помоста. При помощи черной руки с волшебным диском машина времени была поднята с платформы, помещена на помост и поставлена недалеко от высокой конструкции из разноцветного металла. Затем, обогнув помост, платформа покинула зал, исчезнув в открытом проеме.

Для меня оставалось загадкой, было ли это здание храмом или каким-нибудь публичным местом. Все происходившее напоминало фантасмагорию из путаного сна с неразрешимой тайной того, что в нем привиделось. Сотни удивительных людей усаживались за столы и склонялись к цветкам своими спиралевидными ноздрями, как будто вдыхая их нежный аромат. К своему удивлению, я не мог разглядеть на столах ничего такого, что сошло бы за яства и вина, которые вполне заслужили эти героические воины после трудной битвы.

Временно отказавшись от разрешения этой трудной загадки, я обратил свое внимание на загадочный механизм, который занимал помост по соседству со сферой. Но я вновь обнаружил свое бессилие, так как не мог понять его природы и предназначения. Я никогда не видел ничего подобного среди остроумных, опасных или нелепых изобретений земной механики.

Эта огромная конструкция состояла из устрашающей массы гладких блестящих стержней и поршней. Ее опутывали длинные винтообразные полосы, повсюду торчали острые выступы, за которыми скрывались неясные контуры цилиндрического тела. Агрегат покоился на семи или восьми лапах, которые опирались на огромные опоры, массивные, как ноги гиппопотама.

Над этой сложной массой возвышалось что-то похожее на тройную голову или структуру из трех шаров, расположенных один над другим, на длинной металлической шее. Головы были снабжены рядами похожих на глаза граней, холодных и ярких, как бриллианты, и имели множество антенн и странных длинных приспособлений. Аппарат походил на какое-то удивительное живое существо – супермашину, наделенную чувствами и интеллектом, взирающую на нас своими яркими глазами злобно и загадочно, как металлический Аргус.

Эта чудо-машина сверкала оттенками золота и стали, меди и малахита, серебра, лазурита и киновари. Но мне все больше становилось не по себе от зловещей ауры, окружающей ее. Это чудовище было недвижно, но разумно. Присмотревшись, я заметил движение передних опор, и мне стало ясно, что машина медленно приближается к нам на своих массивных подошвах.

Она остановилась на расстоянии пяти или шести футов и выпустила из массы приспособлений, украшавших ее верхнюю голову, длинное, тонкое, многосуставчатое щупальце. Им, как поднятым хлыстом, она несколько раз провела по поверхности сферы.

Я сильно встревожился, так как ее действия выглядели враждебными. Удары щупальца носили характер своеобразного вызова, так сказать, пощечины. А когда, прекратив резкие удары, машина отступила назад и остановилась, мне показалось, что она готовится к схватке. Чудовище как будто присело на своих слоновьих металлических ногах и угрожающе выставило вперед таинственные и кажущиеся смертельно опасными части и приспособления.

В этот момент произошла странная заминка, которая, возможно, означала лишь недолгую отсрочку разрушения сферы и нашей смерти. Четверо похожих на эльфов людей поднялись по ступеням и направились к нам, таща какую-то большую емкость, что-то вроде урны или глубокого таза, наполненного до краев густой бесцветной жидкостью, похожей на минеральное масло. За этой группой следовала другая с еще одной емкостью, в которой поблескивала такая же маслянистая жидкость.

Эти делегации, двигаясь вперед в полном согласии, одновременно поставили ноши и совершили одинаковые коленопреклонения, причем один таз – перед нашей сферой, а другой у ног воинственно настроенного механизма. После этого они ретировались в том же порядке. Все это представление имело явный религиозный привкус – некое сакральное приношение для того, чтобы умиротворить подозрительное и злое существо.

Не без внутреннего смеха, я задал себе вопрос, каким образом наша сфера могла бы использовать маслянистую жидкость. Было похоже, что к нам и нашему противнику относились одинаково, считая механизмами, способными действовать и мыслить.

Однако машина обнаружила явное знакомство с этими подношениями, так как без всяких церемоний выставила и погрузила в масло некоторые из своих металлических приспособлений. Эти органы, вероятно, были полыми внутри, как хобот слона; жидкость в тазу быстро убывала, как будто ее высасывали.

Когда емкость наполовину опустела, чудовище убрало свои хоботы. Затем, с невероятной гибкостью одновременно поворачивая и изгибая все свои члены в различных направлениях, оно принялось смазывать многочисленные сочленения и отростки своего удивительного механизма. Несколько раз оно проделало этот примечательный процесс, воинственно уставясь на сферу, как будто настороженно следя за движением врага. Все представление выглядело на удивление нелепым, но, тем не менее, зловещим.

Тем временем весь огромный, обрамленный колоннами зал заполнился маленькими воинами, которые, сидя за украшенными цветами столами, вдыхали запах цветов в манере, напоминающей дегустацию. Мне пришло в голову, что таким образом они пируют, угощаясь изысканными запахами и, возможно, им не требуется другой пищи.

Бросив на этот причудливый спектакль один только взгляд, я вновь повернулся к металлическому чудовищу. Оно, очевидно, уже закончило смазывать свой сложный механизм и снова готовилось к сражению. Колеса и зубцы стали поворачиваться, хорошо смазанные стержни пришли в движение, когда машина повернулась в нашу сторону, а некоторые ее щупальца поднялись, как оружие, взятое наизготовку.

Что должно было произойти потом, если бы события шли своим чередом, я не знаю; но вполне вероятно, что нас бы очень быстро и эффективно уничтожили. Но благодаря странной заминке машина времени была спасена от гнева своего странного противника.

Совершенно неожиданно возникла яркая вспышка, как будто молния блеснула между помостом и потолком здания. Раздался оглушительный грохот, проникший даже через наши звуконепроницаемые стены; и все вокруг нас, казалось, закачалось, как от толчков страшного землетрясения. Толчки отбросили меня от стены, и я подумал, что сфера скатилась с помоста. Придя в себя, я увидел, что невесть откуда на помосте материализовалась третья машина!

Она напоминала огромный многогранник с многочисленными прозрачными и непрозрачными гранями. Через прозрачные, как стекло, грани я с ужасом разглядел странных существ, похожих на тех, которые хотели уничтожить нас в том далеком мире, где мы взяли на борт нашего необычного пассажира.

Здесь могло быть только одно объяснение: эти мстительные упрямцы устремились за нами в погоню сквозь космическое пространство, а значит, у них имелась своя собственная машина времени. Причем они должны иметь уникальные приборы невероятной точности, с помощью которых им удалось определить наш курс в лабиринте звездных пропастей и веков! Повернувшись к нашему пассажиру, я увидел по выражению его лица и взволнованным жестам, что он также узнал преследователей. Поскольку я не мог починить нашу сферу, наше положение оказалось весьма затруднительным. У нас не было никакого оружия, так как мне не пришло в голову взять собой хотя бы револьвер. И в тот момент я пожалел, что не снарядил машину времени арсеналом американских гангстеров.

Однако не оставалось времени ни для сожалений, ни для опасений. События принимали непредвиденный оборот. С появлением пришельца странный робот немедленно отвел от нас свои воинственные приспособления и, угрожающе подняв свои металлические члены, развернулся навстречу многограннику.

Пилоты инопланетного корабля со своей стороны, кажется, вообще не обратили внимания на робота. Несколько непрозрачных граней заскользили внутрь, открыв зияющие жерла трубчатых орудий, направленных на сферу. Очевидно, эти существа, преследовавшие нас с фантастическим упорством через бесчисленное множество эпох, желали только одного – нашего уничтожения.

Робот же, вероятно, расценил открытие люков чужеземного судна, как враждебный по отношению к себе акт. Или, может быть, не пожелал уступить свою законную добычу невесть откуда появившемуся врагу. В любом случае, он устремился вперед, заколыхав всеми своими щупальцами, хоботами и отростками и тяжело затопал по помосту многочисленными подошвами, пока не остановился на подходящем для схватки с многогранником расстоянии.

Выпустив из клапанов цилиндрического тела и высокой столбообразной шеи клубы пара, робот поднял один из хоботов и выбросил вперед струю темно-красного пламени – короткий пылающий язык, который достиг стен многогранника, и внешнее покрытие корабля мгновенно начало плавиться.

Пилоты инопланетной машины времени сейчас же направили свое оружие против робота. Яростное пламя вырвалось из трубок, распространившись веером, и начисто срезало поднятое щупальце металлического монстра.

Получив ответный залп злобный механизм, казалось, обезумел и бросился на многогранник, как огромный осьминог из металла. Он выпустил из своих хоботообразных органов струи алого огня. Под их жаром на гранях чужого корабля появились огромные дыры.

Не дрогнув под этим натиском, владельцы трубчатого оружия сконцентрировали свой яростный огонь на роботе, причинив ему ужасные разрушения. Из самой верхней головы, простреленной и свернутой на сторону, сыпались, как раскромсанный мозг, всевозможные металлические части. Многочисленные вскинутые вверх органы обуглились, как лес, уничтоженный пламенем пожара. Стержни, зубцы, поршни и другие части механизма частым дождем посыпались на помост. Две выставленные вперед ноги подломились, превратившись в бесформенную груду металла, – но чудовище все еще продолжало борьбу. Многогранник в свою очередь начал разрушаться под его сосредоточенным красным огнем.

Вскоре несколько вражеских орудий были уничтожены, а их владельцы превратились в пар и пепел. Но остальные продолжали действовать: один удар пришелся по центральному цилиндру робота, который все еще оставался невредим, несмотря на разрушения внешних органов. Он неустрашимо направлял струю пламени, плавя металл, словно ацетиленовой горелкой. Удар, должно быть, поразил жизненно важную часть механизма: возникла вспышка пламени, сопровождаемая страшным грохотом, и раздался ужасающий взрыв.

Огромное здание дрогнуло на закачавшихся колоннах, а помост заходил ходуном, и почти сразу же из поднявшегося темного облака дыма и пара посыпался дождь металлических фрагментов, замелькавших перед прозрачными стенами сферы, и усыпал помост и пол зала на большое расстояние вокруг. Чудовище своим взрывом накрыло инопланетную машину времени, которая сгорела, и ничего не осталось от наших противников, кроме кучи шлака, над которым поднимался черный дым.

Враждебные механизмы уничтожили друг друга, но никто из эльфов не пострадал, так как здание к тому времени уже было пусто – крошечные его обитатели покинули свои пиршественные столы, уставленные цветами, и благоразумно ретировались, вероятно, еще в самый разгар сражения. А наша сфера, хотя и не принимала участие в сражении, по иронии судьбы осталась на поле битвы целой и невредимой.

Я решил, что судьба и в дальнейшем будет к нам благосклонна. Итак, я открыл двери судна и обнаружил, что атмосфера вполне подходящая для дыхания, хоть и насыщена странной смесью металлических испарений, поднимающихся с места взрыва, и сладкого, ароматного благоухания, исходящего от стоявших в вазах цветов.

V. Мохаун Лос

Мы все вместе – Ли Вонг, пассажир и я – вышли на помост. Желтое солнце зашло, и дворец наполнился голубым таинственным светом второго светила. Мы разглядывали рассыпанные остатки странных машин, когда появилась процессия маленьких воинов. Нам, конечно, было невдомек, что у них на уме и что они чувствуют; но мне казалось, что их жесты и коленопреклонения выражают почитание и благодарность, похожее на то, которое оказывалось нашей сфере после разгрома вражеской армии. Я, почти как телепат, понял, что они благодарят нас за избавление.

Механическое чудовище, вероятно, появилось так же, как и мы, из космоса и осталось среди этих питающихся запахами людей. Они, как стало известно позднее, приняли его со всем уважением, поместили в своем дворце ассамблей и добровольно снабжали необходимыми минеральными веществами. Машина, в свою очередь, снизошла до того, чтобы открыть им несколько научных и механических секретов, таких как антигравитация с помощью противоположно направленных магнетических сил. Но эти люди по своей природе не склонны были к изобретательству и инженерии, поэтому мало использовали полученные от робота знания.

Металлическое чудовище со временем стало непомерно требовательным и тираничным. Кроме того, оно наотрез отказалось помогать пигмеям в их войне с другими обитателями планеты, когда в этом возникла необходимость. Поэтому они были рады избавиться от него, и кажется, решили, что это мы уничтожили механического монстра, так же как и инопланетную машину времени. Мы не стали лишать их этой иллюзии, и я до сих пор не жалею, что скрыл правду.

Сейчас уже прошло не менее семи месяцев с тех пор, как приземлилась сфера. Я со своими компаньонами все еще живу среди питающихся запахами людей, и у нас нет причин жаловаться на судьбу и горевать по миру, который остался так далеко от нас во времени и пространстве.

Мы многое смогли узнать о мире, куда нас занесло волею судьбы, как только обрели возможность вести разговор с нашими хозяевами, постепенно освоив необычную фонетику их речи.

Название этого мира, как я мог судить по произношению, было Мохаун Лос. Находясь между двумя солнцами и испытывая гравитационную тягу обоих светил, эта планета следовала по какой-то своеобразной вытянутой орбите. Тем не менее, климат там был ровным и здоровым, хотя частенько сыпались метеоритные дожди.

Люди, среди которых мы оказались, называли себя псунами. Это была прекрасная и многочисленная раса, хотя и кажущаяся весьма необычной с точки зрения человека, как какое-нибудь мифическое племя, описанное Геродотом. На планете они были правящей расой, и во многих сферах, кроме производства оружия и способов ведения войны, намного превосходили землян. Астрономия и математика были разработаны ими до такого уровня, какой и не снился ученым Земли.

Они питались только запахами, и поначалу им нелегко было понять, что нам требуется более существенная пища. Однако как только это до них дошло, они стали щедро снабжать нас фруктами и другими плодами земли, которые в изобилии произрастали на Мохаун Лос. И наш хороший аппетит не вызвал у них неприятия, несмотря на то, что фруктами питались только животные и аборигены этой планеты. Псуны и в самом деле все время демонстрировали терпимость и снисходительность.

Они были мирной расой, в течение всей предшествующей истории им не требовалось военное искусство. Но эволюционное развитие дикого племени гхолпов, которые постепенно начали делать оружие и проявлять агрессивность, заставило псунов взяться за самозащиту.

Появление машины времени, упавшей на их врагов во время жестокой битвы, оказалось счастливым событием. Поскольку гхолпы были дики и невежественны, они усмотрели в появлении сферы проявление некоей божественной или демонической силы, ставшей на сторону псунов, потеряли боевой дух и вскоре были окончательно разгромлены и усмирены.

Псуны, кажется, с самого начала более реалистично понимали характер и происхождение сферы. Их долгое знакомство со странным межзвездным роботом помогло им выйти из заблуждения по поводу сверхъестественного происхождения машины времени. Мне не трудно было объяснить им конструкцию нашего судна, а также путешествие, которое мы проделали сквозь вечность.

Однако мои попытки рассказать о нашем мире, его людях и обычаях наталкивались на вежливое недоверие и явное непонимание. Такой мир, говорили они, невозможно даже вообразить; и если бы не их тактичность, они заявили бы, что рассказанное мной не поддается логическому объяснению.

Мы с Ли Вонгом, так же как и псуны, учили язык того существа, которое я избавил от дьявольских цветов в мире, где мы побывали до Мохаун Лос. Он назвал себя Туокуан и оказался необычайно эрудированным ученым. Его идеи и открытия каким-то образом привели его к столкновению с народом, который властвовал в его мире, что стало причиной подозрений и ненависти с их стороны. И как я и предполагал, он был приговорен после надлежащего судебного процесса к жестокой казни в джунглях.

Машина времени, на которой они преследовали нас до Мохаун Лос, была, как он считал, единственным судном такого рода, имеющимся в распоряжении этих упрямцев. Усердие и фанатическая приверженность букве закона заставили их преследовать нас до границ вселенной. К счастью, маловероятно, что они смогут отправить другую машину времени по нашему следу, так как продолжительная эфирная вибрация, которая позволила им преследовать нас, как собаки преследуют по запаху свою добычу, исчезнет прежде, чем они смогут создать двойника разрушенного многогранника.

С помощью псунов, которые снабдили меня необходимыми металлическими элементами, я восстановил разорванные связи в машине времени. Я сделал также миниатюрный дубликат этого механизма, в который предполагал вложить это письмо и послать обратно во времени в призрачной и фантастической надежде, что он как-нибудь достигнет Земли и попадет в ваши руки.

Астрономы-псуны помогли мне сделать необходимые подсчеты, что и в самом деле было выше моих способностей или математических знаний любого человеческого существа. В этих вычислениях сочетались хронометрические записи циферблатов машины времени с эфемеридами Мохаун Лос в течение последних семи месяцев, учитывались паузы и изменения скорости во время нашего путешествия. Псуны составили карту невероятно сложного курса, по которому механизм должен следовать в пространстве и времени.

Если подсчеты верны до самых бесконечно малых величин, и движение устройства будет точно им соответствовать, эта мини-машина времени остановится в тот самый момент, когда мы отправились в путешествие, и в том самом месте, с которого мы покинули Землю. Но, конечно, будет чудом, если она вообще достигнет Земли.

Псуны указали мне одну звезду, которая, как они считали, является центром солнечной системы, откуда я родом.

Если письмо когда-нибудь попадет в ваши руки, я совсем не уверен, что вы поверите моему рассказу.

Тем не менее, я прошу опубликовать его, пусть даже мою историю сочтут фантазией сумасшедшего или розыгрышем. Мне доставит удовольствие чувство иронии от сознания того, что правда будет услышана теми, кто считает ее фантастической выдумкой.

Такая развязка, возможно, далеко не оригинальна.

Как я и говорил раньше, меня вполне устраивает жизнь на Мохаун Лос. Даже смерть там приятна; когда псуны стареют и устают от жизни, они, вдохнув смертельный и сладостный запах наркотических цветов, отправляются в некую потаенную долину.

Однако, возможно, ностальгия по новым эпохам и планетам охватит меня вновь, и я почувствую желание продолжить мое путешествие среди будущих временных циклов. Ли Вонг, без всякого сомнения, отправится вместе со мной куда угодно в будущее; хотя сейчас он вполне доволен настоящим, переводя Конфуция и других китайских классиков для жителей Мохаун Лос. (Эта поэзия, кстати, встречает здесь куда лучший прием, чем мои рассказы о западной цивилизации.)

Туокуан, который помог псунам создать устрашающе разрушительное оружие своей планеты, возможно, тоже отправится с нами, так как он одержим жаждой знаний. Кто знает, может быть, мы совершим огромный цикл во времени, пока бессчетные годы и эры не вернутся снова и прошлое не станет продолжением будущего!

Навсегда ваш

Домициан Мальграф

Примечание издателя:

Ручаться за правдивость рассказа Домициана Мальграфа и признать, что письмо послано из какого-то мира в будущем, я бы не стал. Смущают несколько сбивающих с толку обстоятельств. Никто не знает, как долго письмо пролежало в механизме, который был найден в море Банда, прежде чем его вскрыли. Ведь, чтобы достичь Земли по невообразимо запутанному курсу в пространстве и времени, он должен был упасть сразу же после исчезновения машины времени из лаборатории Мальграфа. Как сам Мальграф указал в своем письме, если сделанные им совместно с псунами подсчеты времени абсолютно точны, механизм должен оказаться в его лаборатории в тот самый момент, когда он вместе с Ли Вонгом начнет свое путешествие!

Свет из ниоткуда

I. Таинственная пирамида

Очевидно, большая часть тех, кто прочтет эту повесть, скажет, что я, должно быть, с самого начала был не в своем уме, и даже самое первое явление, описанное здесь, было галлюцинацией, предвещавшей опасное психическое расстройство. Возможно, что я безумен и сейчас, когда волна воспоминаний уносит меня в бездну, когда я снова заблудился в пространствах невероятного света и непонятного существования, открывшихся передо мной на последней стадии моего приключения. Но я был совершенно нормален в начале, и я вполне нормален сейчас, чтобы записать четкую и ясную летопись всего, что произошло.

Моя привычка к уединенной жизни вместе с репутацией человека эксцентричного и экстравагантного, несомненно, будет обращена многими против меня и поддержит их гипотезу о моей психической ненормальности. Те же, кто непредубежден, чтобы не усомниться в моем здравом рассудке, с насмешкой отнесутся к этому рассказу и сочтут, что я покинул сферу нетрадиционного изобразительного искусства (где я достаточно преуспел) ради лавров на поприще фантастической литературы.

Однако если бы хотел, я мог бы представить множество доказательств, подтверждающих реальность тех странных посещений. Некоторые из этих явлений не остались незамеченными другими жителями округи. Одна или две кратких невразумительных заметки, дающие всему происшедшему рациональное объяснение с точки зрения падающих метеоритов, были напечатаны в центральных журналах, откуда их еще более кратко и невразумительно перепечатали научные бюллетени. Я не буду приводить их здесь, чтобы избежать повторения подробностей, которые сами по себе достаточно сомнительны и неубедительны.

Мое имя Дориан Вирмот. Цикл иллюстраций, сделанных мной к поэмам Эдгара По, возможно, знаком кому-то из моих читателей.

По ряду причин, приводить которые излишне, я решил провести целый год в Сьеррах. На побережье крошечного сапфирового горного озера, в долине, скрытой величественными кедрами и гранитными утесами, я построил грубую хижину и набил ее запасами провизии, книгами и принадлежностями своего искусства. На некоторое время я мог не зависеть от мира, чьи соблазны и чары, скажем так, больше не прельщали меня.

Этот край, однако, обладал и другими притягательными для меня чертами, кроме своей уединенности. Повсюду: на могучих горных хребтах и вершинах, на заросших можжевельником скалах, покрытых льдом утесах, – я видел смесь величия и таинственности, которая невыразимо притягивала мое воображение. Хотя мои рисунки и картины никогда и ни в каком смысле не были зарисовками с натуры, а зачастую были откровенно фантастическими, я всегда очень тщательно изучал природные композиции. Я понял, что самые причудливые проявления неизвестного по сути своей – всего лишь рекомбинация знакомых форм и цветов, точно так же, как даже самые дальние миры – только соединения элементов, привычных земной химии.

Поэтому в этом пейзаже я отыскал многое, что дало мне пищу для дальнейших размышлений, что мог вплести в причудливый узор своих фантастических воображаемых эскизов, или изобразить более непосредственно, как суровый пейзаж в полуяпонском стиле, с которым я тогда экспериментировал.

Место, где я поселился, было удалено от государственных магистралей, железных дорог и воздушных трасс. Моими ближайшими соседями были лишь горные вороны, сойки да бурундуки. Изредка во время своих прогулок я встречал рыбака или охотника, но округа радовала поразительным отсутствием туристов. Я вел безмятежную жизнь, работая по хозяйству и делая этюды, мое уединение не нарушал ни один человек. Явление, положившее конец моему пребыванию там, пришло, я уверен, из областей, не нанесенных на карты географами и не зарегистрированных астрономами.

Мистерия началась, неожиданно и непредвиденно, тихим июльским вечером, после того как узенький серп луны скрылся за темными кедрами. Я сидел в своей хижине, отдыхая и наслаждаясь чтением детектива, название которого я уже забыл. Вечер был довольно теплым, ни ветерка не пробегало в уединенной долине, и керосиновая лампа ровно горела между полуоткрытой дверью и широко распахнутыми окнами.

Затем в неподвижном воздухе разлилось внезапное душистое благоухание, заполнившее хижину, точно хлынувший поток. Это был не смолистый запах хвои, но постоянно усиливавшийся терпкий пряный аромат, полностью чуждый в этом краю и, возможно, несвойственный Земле вообще. Он напомнил мне мирт, сандал и фимиам, и все-таки это был незнакомый запах, пряность казалась божественно чистой, как у запахов, которые, по слухам, сопровождают явление Святого Грааля.

Ошеломленно вдохнув его, размышляя, не стал ли я жертвой какой-то причудливой галлюцинации, я услышал тихую музыку, непостижимым образом связанную с ароматом и неотделима от него. Звук, напоминающий пение флейт, волшебно нежное, волнующее, сверхъестественное, наполнял комнату и раздавался, казалось, в самых сокровенных уголках моего мозга, как бывает, когда слушаешь шепот моря, приложив к уху раковину.

Я подбежал к двери и настежь распахнул ее, вступив в лазурно-зеленый вечер. Аромат разливался повсюду, он доносился до меня, точно ладан скрытых алтарей, от озера и кедров, он точно исходил от безмолвно горящих звезд над готическими верхушками деревьев и гранитными утесами на севере. Затем, повернувшись к востоку, я увидел таинственный свет, пульсирующий и вращающийся веером широких лучей над холмом.

Свет был скорее приглушенным, чем сверкающим, и я понял, что это не полярное сияние, не сигнальный огонь самолета. Бесцветный, он, казалось, включал в себя намеки на сотни цветов, лежащих вне привычного людям спектра. Лучи походили на спицы полускрытых колес, замедленно вращавшихся, но не изменявших своего положения. Их центр, или ступица, находился где-то за холмом. Внезапно лучи застыли в неподвижности и лишь легонько подрагивали. Я увидел согнутые ветви нескольких громадных можжевельников.

Должно быть, я простоял там целую вечность, изумленно глазея на эту картину, точно деревенщина, увидевший на ярмарке диковину выше его понимания. Я все еще ощущал неземной аромат, но музыка почти стихла после того, как светящееся колесо остановило свой ход, и превратилась в чуть слышные вздохи, точно отголосок шепота в каком-то неведомом далеком мире. Без колебаний, хотя, возможно, в моих умозаключениях отсутствовала какая-либо логика, я связал звук и аромат с этим необъяснимым свечением. Я не мог решить, находилось ли колесо лишь за можжевельником, на скалистой вершине, или же в миллиардах миль где-то в бескрайнем космосе, и мне даже не пришло в голову взобраться на вершину и разобраться в этом вопросе.

Моими чувствами овладели полумистическое удивление и отвлеченное любопытство. Я праздно ждал, не имея понятия о том, сколько прошло времени, пока лучистое колесо снова не начало вращаться. Его движение все ускорялось, и внезапно я перестал различать отдельные лучи-спицы. Я мог видеть лишь кружащийся диск, подобный головокружительно вращающейся луне, которая при этом все же сохраняет свое положение относительно скал и можжевельника. Затем без видимого удаления диск побледнел и растворился в сапфировой темноте. Я больше не слышал отдаленный шепот, напоминавший пение флейт, и аромат схлынул из долины, точно убегающая волна, оставив после себя неуловимый дух неизвестной пряности.

После того, как это явление закончилось, мое удивление обострилось, но я не мог вынести какого-либо заключения относительно его происхождения. Мои знания в области естественных наук, впрочем, далеко не полные, не давали правдоподобного объяснения. Охваченный диким волнением, наполовину испуганный, наполовину ликующий, я подспудно ощущал: то, чему я стал свидетелем, вряд ли возможно найти в каталогах, составленных земными наблюдателями.

Это посещение, что бы оно собой не представляло, привело меня в состояние чрезвычайного нервного возбуждения. Когда мне, наконец, удалось заснуть, дивный аромат и еле слышная мелодия постоянно повторялись в моих видениях со странной яркостью, точно запечатлевшись в мозгу сильнее, чем обычные чувственные впечатления.

Я встал рано на рассвете, наполненный почти лихорадочным убеждением, что я непременно должен сейчас же посетить восточный холм и разузнать, оставило ли лучистое вращающееся колесо какие-либо осязаемые следы своего приземления. Кое-как позавтракав на скорую руку, я начал восхождение, вооруженный этюдником и карандашами. Это был короткий подъем среди обрушенных валунов, крепких лиственниц и карликовых дубов, которые приняли форму низкого кустарника.

Вершина имела площадь в несколько сотен ярдов и приблизительно овальную форму. Она полого спускалась в восточном направлении и с двух сторон заканчивалась отвесно расколотыми утесами и зазубренными обрывами. Земляные тропинки пролегали между огромными гранитными складками, выходящими на поверхность, но эти тропинки были лишены всякой растительности, лишь чахлые горные цветы и трава пробивались кое-где по обочинам. Место было в основном захвачено зарослями сучковатых и раскидистых можжевельников, укоренившихся прямо в твердой скале. С самого начала оно стало одним из моих любимых прибежищ. Я сделал множество эскизов этих корявых деревьев, некоторые из них, как я искренне думаю, старше знаменитых секвой и ливанских кедров.

Окидывая восхищенным взглядом пейзаж, залитый ярким светом безоблачного утра, я сначала не заметил ничего необычного. Как всегда, на островках рыхлой земли виднелись следы оленей, но кроме них, да еще отпечатков моих собственных ног, оставленных в предыдущие посещения, не обнаружил признаков других гостей. Несколько разочарованный, я начал думать, что светящееся колесо останавливалось где-то далеко в космосе, а не на этом холме.

Затем на нижних ступенях гребня я обнаружил в укромном местечке нечто, прежде скрытое от моего взгляда деревьями и гранитными выступами.

Это была пирамида из гранитных осколков, которую я никогда не видел ни в одном из моих походов по горам. Построенная в форме четкой звезды с пятью углами, она возвышалась, доставая мне до пояса, в центре участка, покрытого просеянным грунтом и песком. Над ней росло несколько горных флоксов. На одной стороне торчали обуглившиеся останки дерева, уничтоженного недавно попавшей в него молнией. С других сторон сходились острым углом высокие стены, с которых склонялись несколько можжевельников, изогнувшиеся, точно драконы с цепкими когтями, вгрызшиеся в расколотый утес.

На вершине этого странного кургана я обнаружил тусклый холодно поблескивающий камень с похожими на звездочки крапинками, которые повторяли все углы и совпадали с ними. Я подумал, что этот камень, несомненно, огранен искусственно. Он был из неизвестного мне материала, который, я был абсолютно уверен, никогда не добывался в этом краю.

Я ощутил восторг первооткрывателя, полагая, что набрел на доказательства инопланетной тайны. Пирамиду, с какой бы целью она ни строилась, и кто бы ни были ее строители, возвели за одну ночь, ибо день назад я посещал это место чуть раньше заката и непременно увидел бы это сооружение, будь оно здесь в то время.

По какой-то причине я раз и навсегда отмел любую идею о причастности людей. Мне в голову пришла странная мысль, что путешественники из чужих миров остановились на этом холме и оставили таинственный курган как знак их пребывания. Таким образом, загадочное ночное происшествие становилось хоть сколько-нибудь понятным, если не совершенно объяснимым.

Завороженный отпечатком сверхъестественной тайны, я остановился на краю песчаного островка на расстоянии примерно двенадцати футов от пирамиды и, объятый огнем фантастической догадки, шагнул вперед, чтобы более подробно исследовать это сооружение. К моему крайнему удивлению, она отступила передо мной, сохраняя то же самое расстояние. Я делал шаг за шагом, но земля подо мной уплывала прочь, точно движущаяся дорожка. Мои ноги ступали в прежние следы, и я не мог хоть немного продвинуться к цели, которая так очевидно располагалась на расстоянии вытянутой руки! Мои движения ничто не связывало, но я чувствовал усиливающееся головокружение, которое скоро стало граничить с тошнотой.

Мое замешательство легче представить, чем выразить. Казалось очевидным – либо я, либо природа внезапно сошли с ума. Происходящее было абсурдным, невозможным – оно попирало все основные законы измерения. Какими-то необъяснимыми способами пирамида приобрела загадочные свойства.

Чтобы тщательнее исследовать эти гипотетические свойства, я оставил свои попытки приблизиться к кургану напрямую, и начал огибать участок, повторяя попытку под углом. Странное сооружение, как выяснилось, было недоступно со всех сторон: на расстоянии двенадцати футов земля начинала свое зловещее движение, когда я пытался его преодолеть. Пирамида, на самом-то деле, могла быть в миллионах миль отсюда, в бездне между мирами!

Через некоторое время я бросил свои странные и напрасные эксперименты, усевшись под одним из нависающих можжевеловых деревьев. Тайна сводила меня с ума, она вызывала какое-то сумасшедшее головокружение, когда я начинал обдумывать ее. Но зато привносила в установившийся порядок вещей оживление нового, и возможно, сверхъестественного элемента. Оно говорило о скрытых бесконечных пространствах, которые я тщетно жаждал исследовать, и побуждало мою лихорадочную фантазию к неудержимым полетам.

Пытаясь прекратить строить догадки, я тщательно зарисовал звездообразный курган со всех сторон. Разумеется, существа, которые возвели его, должны были оставить свои следы. Однако нигде не нашлось различимых глазом отпечатков, и я ничего не смог узнать из расположения камней, сложенных с безукоризненной аккуратностью и симметрией. Я все еще был сбит с толку камнем с пятью точками на вершине, ибо не припоминал ни одного земного минерала, который мог бы сравниться с этим веществом. Он казался слишком темным для лунного камня или хрусталя, но чересчур светлым и блестящим для гипса.

Тем временем, пока я сидел там, делая зарисовки, на меня мимолетно повеяло тем пряным ароматом, который затопил мою хижину прошлой ночью. Он возникал и исчезал, и я даже не был полностью уверен в его присутствии.

Через некоторое время я поднялся и устроил тщательный осмотр холма, чтобы узнать, не оставили ли загадочные гости еще каких-либо следов своего пребывания. На одной из песчаных дорожек мне на глаза попался необычный отпечаток, похожий на размытый трехпалый след какой-то невероятно гигантской птицы.

Неподалеку виднелась маленькая выемка, недостающий обломок камня из которой, несомненно, использовали в строительстве пирамиды. Трехпалый след был совсем неотчетливым, точно оставивший его ходил с воздушной легкостью. Но за исключением этого неясного следа, мой поиск не дал абсолютно никаких результатов.

II. Мрак сгущается

В течение последующих недель неземная загадка, на которую я натолкнулся, преследовала меня с неотступностью мании. Возможно, если бы я с кем-то обсудил ее, и этот кто-то смог бы пролить спокойный и трезвый свет технического знания, я в какой-то степени освободился бы от наваждения. Но я был совершенно один, и, насколько мне известно, никто не появлялся в окрестностях пирамиды.

Неоднократно я возобновлял попытки приблизиться к колдовской пирамиде, но неслыханное свойство незримого удаления и эффект бегущей дорожки в пространстве вокруг нее, охраняли пирамиду от вторжения незваных гостей. Столкнувшись с бессилием законов земной геометрии, я чувствовал безумие человека, перед которым в мнимой надежности его уютного мирка вещей вдруг раскрылась зияющая бездна безграничности.

Я сделал карандашный рисунок длинного, неотчетливого отпечатка трехпалой ноги, пока гуляющие в Сьеррах ветры не занесли его, и по этому следу пытался воссоздать в воображении побывавшее здесь существо, подобно палеонтологу, который по одной кости восстанавливает облик доисторического чудища. Пирамида послужила темой для многочисленных набросков, и я полагаю, что создал и отверг по очереди все мыслимые теории о ее назначении и личности строителей.

Был ли это памятник, обозначавший могилу межзвездного путешественника с Алгола или Альдебарана? Была ли она возведена как знак открытия и обладания неизвестного Колумба с Ачернара, приземлившегося на нашей планете? Указывал ли он местоположение загадочного клада, к которому его хозяева намеревались вернуться когда-либо в будущем? Была ли это веха между двумя измерениями, диковинный дорожный столб для других путешественников, пересекающих границу между мирами, следующих из одной бездны в другую?

Все гипотезы были одинаково обоснованными – и столь же бесполезными. Перед лицом завораживающей загадочности пирамиды собственное невежество доводило меня до исступления.

Прошла еще пара недель, и июль уже подходил к концу, когда я заметил новые явления. Мне кажется, я уже упоминал, что в заколдованном кругу, охранявшем пирамиду, росло несколько тоненьких стебельков горных флоксов. Однажды с изумлением, граничившим с настоящим шоком, я обнаружил поразительную перемену, произошедшую с цветами. Количество лепестков удвоилось, и теперь они стали необычно огромными и имели яркий пурпурный и сияющий рубиновый оттенок. Эта перемена могла происходить в течение некоторого времени постепенно, пока я не видел цветы, но могла случиться и за одну ночь. Как бы то ни было, маленькие скромные лепестки приобрели пышность и великолепие асфоделей какой-то мифологической земли!

Точно невидимым рвом защищенные от посягательств любого смертного, они пламенели в этом магическом кругу. День за днем я возвращался туда, охваченный благоговейным трепетом человека, ставшего свидетелем чуда, и видел там эти все более яркие и огромные цветы, точно питаемые какими-то иными стихиями, чем обычный воздух и почва.

Некоторое время спустя я заметил точно такую же перемену, произошедшую с ягодами на толстом можжевеловом суке, нависавшем над границей круга. Маленькие бледно-голубые шарики невероятно увеличились и налились сияющим кармином, будто огненные яблоки диковинного райского сада. Листва на ветке можжевельника зеленью могла бы соперничать с пышной тропической растительностью. Но на остальной части дерева, которая не попала в загадочный круг, листья и ягоды оставались совершенно обыкновенными.

Все было точно так, как если бы что-то из другого измерения проникло в наш мир… Я чувствовал, что звезда из блестящего безымянного камня, венчавшая пирамиду, – источник или ключ к разгадке этого необыкновенного явления. Но я не мог ни узнать ничего, ни доказать, и был уверен лишь в одном: я стал свидетелем действия сил, никогда прежде не попадавших в поле зрения человечества. Эти силы подчинялись своим собственным законам, похоже, совершенно не совпадавшим с началами, которые человек самонадеянно считал основой явлений природы.

Загадку засекретили шифром, к которому не было ключа.

Я уже забыл точную дату тех событий, которые вынесли меня за границы времени и пространства. В самом деле, мне кажется, что невозможно датировать их по земной хронологии. Иногда я думаю, что они принадлежат оборотам другого мира; иногда – что ничего этого просто не случилось, а иногда – что они все еще происходят или произойдут когда-то в будущем.

Однако я помню, что в тот роковой вечер полумесяц успел взойти над темными утесами и молчаливыми пихтами. В воздухе уже чувствовалось пронизывающее дыхание наступающей осени. Я закрыл дверь и окна и разжег огонь из сухих веток можжевельника, наполнивших хижину своим неуловимым фимиамом. Я слышал пение ветра в высоких кедрах, сидя за столом и проглядывая свои последние наброски пирамиды и ее окрестностей, и уже, наверное, в миллионный раз сомневаясь, что я или кто-нибудь еще смогут разгадать эту неземную загадку.

В тот вечер моих ушей снова коснулась негромкая нежная музыка, звучавшая точно в самых потаенных извилинах моего мозга, потом я уловил таинственный аромат. Сначала мелодия казалась всего лишь воспоминанием о звуке, но затем стала громче, потекла плавной рекой и полилась наружу, медленно, извилисто, точно сквозь изгибы раковины незримого моллюска, ее запутанный шепот окружил меня. Хижина, пространство за ее пределами, да и небеса наполнились звуками горнов и флейт, грезивших о невыносимо прекрасной стране чудес.

Затем, заглушив благоухание горящих ярким огнем, но не дающих дыма дров, моих ноздрей коснулся другой аромат – пряный и изысканный. Казалось, что закрытые окна и двери не были помехой для него, он проник по какой-то иной среде, а не воздуху, по какому-то другому пути, нежели окружающее пространство, в котором мы двигались и существовали.

В лихорадке восторженного удивления и любопытства я распахнул дверь и выбежал наружу, окунувшись в океан божественного аромата и мелодии, словно переполнявшей весь мир. На восточном холме, как я и ожидал, замедляло свое вращение колесо света, зависнув за огромными можжевельниками. Лучи были приглушенными и бесцветными, как и раньше, но их сияние на этот раз не затмевал лунный свет.

Я ощутил непреодолимое желание разгадать загадку, оно потянуло меня рвануться, продираясь сквозь скалистые глыбы и стелющиеся колючие кусты, наверх, навстречу этому свету. Когда я добрался до вершины, музыка превратилась в еле слышный далекий шепот, а колесо вращалось в отдалении.

Зачатки той осторожности, с которой человечество всегда относилось к присутствию непонятных вещей, побуждало меня замедлить так опрометчиво начатую гонку. Однако несколько огромных деревьев и гранитных выступов все еще отделяли меня от источника дрожащих лучей. Я подобрался ближе и с невыразимым волнением, как некое мистическое подтверждение, увидел, что излучение действительно исходило из того места, где возвышалась пирамида в форме звезды.

Я с легкостью вскарабкался на массивные складки утеса, отыскав позицию, с которой мог бы без помех смотреть на эту таинственную площадку. Ползком на животе, укрытый выступающими можжевельниками, я добрался до своей цели и мог выглядывать из-за тяжелого сука, росшего горизонтально вдоль скалы.

Песчаный островок, на котором была воздвигнута пирамида, лежал подо мной. В воздухе, ровно и неподвижно, чуть отклонившись к одной стороне пирамиды, висел странный корабль, который я могу сравнить только с огромным открытым катером. Его нос и корма задирались кверху. В центре, над фальшбортом, возвышалась короткая мачта или тонкий столб, увенчанный ослепительно ярким диском, из которого, точно спицы из ступицы, вертикально и поперечно исходили лучи светящегося колеса. Корабль был сделан из совершенно прозрачного материала, я видел смутные очертания простирающегося за ним пейзажа, и лучи били в землю сквозь его дно. Диск, насколько я мог судить по той сильно урезанной картине из своего убежища, казался единственным подобием механизма на корабле.

Мне представлялось, что растущая луна из молочного хрусталя спустилась вниз, чтобы залить укромный уголок леса своим инопланетным светом. И нос этого месяца находился не далее чем в шести или семи футах от гранитной стены, бывшей местом моего наблюдения!

Четыре существа, которых я не мог сравнить ни с одним земным созданием, реяли над пирамидой без крыльев или какой-либо опоры, как будто не зависели от земной гравитации. Хотя рост их и был чуть меньше человеческого, во всем облике проскальзывало что-то изящное и невесомое, присущее лишь птицам и насекомым. Их тела были почти прозрачными, позволяющими смутно видеть сплетения вен и сухожилий, точно переливающиеся нити сквозь просвечивающую ткань жемчужного и бледно-розового цвета.

Один из них, парящий перед лучистым колесом, держал в длинной худощавой руке холодную блестящую звезду, украшавшую пирамиду. Другие, грациозно ступая по воздуху, поднимали и отбрасывали прочь осколки, сложенные с такой безупречной симметрией.

Лица двух из них были скрыты, но странный профиль третьего хорошо виден. Я разглядел его нос, который слегка напоминал совиный клюв, и глаз на безухом черепе, и гребень, увенчанный султаном из раскачивающихся кистей, как хвост на девичьей макушке.

Курган они разобрали с замечательной быстротой и ловкостью, похожие на трубы руки этих созданий оказались куда сильнее, чем можно было предположить. Разбирая пирамиду, они опускались ниже и ниже и вскоре стали перемещаться практически горизонтально почти над самой землей. Когда все осколки были убраны, существа начали пальцами раскапывать грунт, и я решил, что он рыхлый, потому что в одно из своих предыдущих посещений они уже вскапывали землю.

Затаив дыхание и трепеща от любопытства, я выглянул из своего гнезда, размышляя, что за немыслимое сокровище, какой таинственный клад собираются отыскать эти разведчики из другого мира.

Наконец одно из четырех существ вытащило руку из глубокой ямы, вырытой ими в глинистой почве, держа на весу какой-то маленький бесцветный предмет. Очевидно, эту вещь они и искали. Создания все вместе всплыли к своему катеру, точно на невидимых крыльях. Двое заняли места в задней части корабля, встав за похожим на мачту столбом и его лучистым колесом. Тот, кто нес сияющий камень, ограненный в форме звезды, и пришелец, в чьей руке тускло мерцал неизвестный предмет, устроились на носу в девяти или десяти футах от утеса, на котором скорчился я.

Впервые увидел я их лица спереди и смотрел прямо в дымчатые бледно-золотые глаза, чье своеобразие не мог бы выразить словами. Я не был уверен, заметили они меня или нет: казалось, их взгляд направлен сквозь меня в безграничную даль – в непостижимые пучины и миры, навеки скрытые от людского взора.

Теперь я мог более ясно различить безымянный предмет, который они выкопали из-под разрушенной пирамиды. Он был гладким, тускло-коричневым, овальной формы и по размеру напоминал соколиное яйцо. Я принял бы его за обычный голыш, если бы не одно странное обстоятельство – из трещины в предмете выходило несколько коротких светящихся нитей. Почему-то он напомнил мне раскрывшееся зерно с проросшими из него корнями.

Забыв обо всех опасностях, я вскочил на ноги, восхищенно глядя на корабль и его пассажиров. Через несколько секунд я заметил, что лучистое колесо начало медленно раскручиваться, точно подчиняясь какому-то незримому механизму. В то же мгновение послышался зловещий шепот миллиона флейт, и я ощутил накрывающую меня волну райского благоухания. Колесо вращалось все быстрее, касаясь земли и неба своими призрачными спицами, пока я не перестал улавливать что-либо, кроме кружащейся луны, делившей серповидный корабль пополам и будто разрезавшей землю и утесы.

Мои чувства были захвачены вращающимся сиянием, несмолкаемой музыкой и божественным ароматом. Моя реакция на эту неописуемую красоту оказалась парадоксальной: я почувствовал тошноту, твердая гранитная скала, казалось, наклонялась и тряслась под ногами, будто я был пьян, а можжевельники, чьи могучие корни прочно привязывали их к земле, нависали над головой, как падающие небеса.

Очень быстро колесо, корабль и его пассажиры приобрели размытую тусклость, исчезая в ночном небе. Это очень трудно описать – как будто без уменьшения, как следовало бы по законам перспективы, они сместились в иное геометрическое пространство. Их очертания все еще виднелись, но они уже находились неизмеримо далеко. Одновременно я почувствовал себя внутри гигантской воронки, словно невидимый поток завладел мною, когда я стоял, свесившись со скалы. Мимо пронеслись чудовищно раскачивавшиеся деревья.

Я не упал на землю – потому что подо мной не было никакой земли. С ощущением существа, разорванного на куски в момент гибели миров, вернувшихся в первозданный хаос, я окунулся в сумрачное и холодное пространство. Вокруг не было ни воздуха, ни земли, ни небес, ни звезд – лишь бескрайний, предвечный космос, сквозь который призрачный серп странного корабля падал в никуда впереди меня, унося на своем борту странную луну.

Насколько помню, за все время полета-падения я ни разу не утратил сознания, но ближе к концу меня охватило все усиливающееся оцепенение и ощущение какой-то неясности. Мимо плыли смутные видения чудовищных переплетений цветов, возникающих точно сами по себе из сумрачного ниоткуда.

Мир был расплывчатым и двумерным, точно еще не приобрел свойства глубины. Казалось, я следую сквозь нарисованный лабиринт. Через некоторое время я попал через лазурь в спиральное пространство розового цвета, и этот свет заполнил все вокруг меня.

Мое оцепенение уступило место резкому и болезненному покалыванию, точно на морозе, и чувства ожили. Я ощутил, как что-то или кто-то крепко сжимает мои плечи, и понял, что голова и торс вынырнули из моря розового цвета.

III. Бескрайний мир

На мгновение мне показалось, что я горизонтально всплываю из медленно падающего потока какого-то сверхъестественного вещества – ни воды, ни воздуха или пламени, но напоминающего все три стихии. Оно было более осязаемым, чем воздух, но отсутствовало ощущение влажности; оно текло с легким трепетом пламени, но не горело.

Два странных неземных существа вытаскивали меня на сияющий золотой утес, с которого воздушно-легкая растительность, похожая на радугу бьющих вверх фонтанов, глядела в зелено-золотую бездну на отражения куполов пышных зарослей. Серповидный корабль со своим светящимся колесом, сейчас неподвижный, парил на расстоянии вытянутой руки, полуопрокинувшись. Дальше, между изящными деревьями, я увидел горизонтальные башни. Пять солнц, утопающих в собственном сиянии, плавали в бездне.

Я удивился странному изменению гравитации, о котором свидетельствовало мое положение, но затем, как будто восстановив равновесие, ощутил, что огромный утес – ни что иное, как гладкая равнина, а водопад – всего лишь спокойный поток.

Теперь я стоял на берегу рядом с созданиями из корабля. Они уже не поддерживали меня своими тонкими сильными руками. Я не мог угадать их отношения, и точно резкий электрический удар вдруг пронзил мой мозг, пробуждая сверхъестественный ужас от ошеломляющей странности всего происходящего. Мир вокруг определенно не был частью известного космоса. Почва под моими ногами колебалась и пульсировала несказанной энергией. Все окружающее, чудилось мне, состояло скорее из чистой силы, чем из привычной материи. Деревья напоминали божественные фейерверки, поднятые в воздух и застывшие там. Сооружения, возвышавшиеся вдали подобно небесным минаретам, казались построенными из утренних облаков и света, которым придали нужную форму. Воздух, что я вдыхал, пьянил больше, чем ветер с альпийских лугов.

За границей этого царства чудес я увидел, как множество людей, похожих на тех, что стояли сейчас рядом со мной, собирались вместе. Они высыпали из-за деревьев и башен, появились из мерцающей перспективы, точно по волшебству. Они двигались мгновенно и бесшумно, будто скользящие призраки, ступая скорее по воздуху, чем по земле. Из их толпы до меня не доносилось ни малейшего шепота, но появилось чувство, что они ведут неслышный разговор, издавая легкий трепет слишком высоких для человеческого уха обертонов.

Их глаза бледного золота глядели на меня с необъяснимым равнодушием. Я заметил их мягко изогнутые губы, как будто выражавшие странную грусть. Под их взглядами меня охватило непонятное смущение, за которым быстро последовало то, что я могу определить как внутреннее озарение. Это озарение, казалось, не было телепатическим, просто мой разум приобрел, как дополнение к моему новому состоянию, более сильные способности или лучшее понимание, невозможное в обычной жизни. Эти способности я словно вобрал в себя из странной почвы и воздуха, из соседства необычной толпы. Но даже тогда мое понимание было лишь частичным, и я осознавал, что многое ускользало из-за некой неизбежной ограниченности моего разума.

Существа, подумал я, были настроены ко мне доброжелательно, но недоумевали, что же им со мной делать. Я неумышленно вторгся в мир, совершенно отличный от моего собственного. Затянутый в межпространственную воронку, созданную серповидным кораблем в тот момент, когда он покидал Землю, я последовал за пришельцами в их мир, который примыкал к нашему в трансцендентальном космосе.

Все это я понял, но механика моего прохода в это божественное царство оставалась неясна. Очевидно, мое падение в розовую реку было счастливой случайностью, ибо живая вода потока воскресила меня, и, возможно, помогла предотвратить оледенение, неизбежное в дрейфе по вакууму между мирами.

О назначении гранитной пирамиды и смысле посещений Земли ее строителями я догадывался, но смутно. Они что-то посадили под ней и оставили на некоторое время, как будто затем, чтобы впитать из более плодородной земной почвы какие-то элементы или силы, отсутствующие в земле этого мира. Весь процесс был основан на открытиях загадочной, но строго упорядоченной науки, и тогда на Земле они проводили хитроумный эксперимент. Блестящий камень на вершине пирамиды каким-то образом, недоступным моему пониманию, устанавливал вокруг нее охранную зону бегущей дорожки, которую не мог преодолеть ни один землянин. Изменения земной растительности, попавшей в эту зону, имели причиной какие-то загадочные излучения зарытого в землю семени.

Природа семени от меня ускользнула, но я понял, что оно имело огромную жизненную важность. И время пересадки в почву его родного мира вот-вот должно было наступить. Мой взгляд был прикован к пальцам существа, которое несло его, и я увидел, что семя заметно раздулось, а сияющие корешки, выглядывающие из расщепленной вершины, существенно удлинились.

Тем временем местные обитатели прибывали и прибывали, выстраиваясь молчаливой толпой на берегу розовой реки и между деревьями воздушной рощи. Некоторые жители, насколько я заметил, были бледными и тонкими, точно исчезающие призраки. Их плоть, словно тронутая болезнью, казалась серой и матовой, или была изъедена нездоровыми пятнами тени на полупрозрачном фоне, который, очевидно, был присущ здоровому существу.

На свободном участке почвы этого райского сада под парящим в воздухе кораблем была вырыта яма. Накрытый с головой лавиной поразительных впечатлений, я не заметил ее раньше. Она приобрела огромное значение, когда существо, несущее семя, выступило вперед, чтобы положить его в эту неглубокую ямку и закопать диковинной продолговатой лопаткой из блестящего металла в золотистую почву, похожую на смесь земли с закатным сиянием.

Толпа отступила назад, оставляя вокруг посаженного в землю семени пустое место. В безмолвии ожидающих людей ощущалось что-то ужасное и торжественное, точно выполнялся какой-то неизвестный мне обряд. Смутные, возвышенные, непостижимые образы забрезжили в моем мозгу, будто еще не вставшие солнца, и я задрожал, предчувствуя приближение какого-то волшебства. Но цель все еще оставалась за границами моего понимания.

Я неотчетливо ощущал предвкушение инопланетной толпы… и где-то – во мне самом или в тех, кто стоял рядом – огромную нужду и вопиющий неописуемый голод.

Казалось, проходят месяцы и годы; что пять солнц вращаются вокруг нас по изменившимся эклиптикам… Но время и его ход, возможно, подчинялось незнакомым мне законам, как и все в этом совершенно чуждом мире, и земные часы и годы не имели к нему никакого отношения.

Наконец произошло долгожданное чудо: из золотистой земли проклюнулся бледный росток. Он рос прямо на глазах, точно питаемый соком ускоряющихся лет, превратившихся в простые минуты. Из него потянулось к солнцам множество побегов. Они были как фонтан нетленного света, как бьющий вверх изумрудный и опаловый гейзер, принявший форму дерева.

Скорость роста была неимоверной, будто к этому приложили руку неведомые боги. С каждым мгновением ветви умножались и удлинялись, точно языки раздуваемого ветром пламени. Внезапно на них возникла листва, словно россыпь драгоценных камней вдруг засияла на ветках. Растение стало громадным, его мощный ствол, казалось, упирался в небо, листва затмевала пять солнц, и нависала над рекой, кораблем, толпой и меньшими деревьями.

Но рост все продолжался, ветви склонялись вниз сияющими арками и гирляндами под тяжестью похожих на звезды цветов. Я видел лица тех, кто стоял рядом со мной в сени радужной листвы, вдоль древесной аркады, точно под какой-то райской смоковницей. Затем, когда гирлянды склонились ниже, я увидел, как на дереве появляются плоды – маленькие шарики, состоящие точно из крови и света, сменили внезапно увядшие звезды цветов. Плоды быстро наливались, достигнув размера груш, и опускались все ниже, пока не оказались в пределах досягаемости – моей и затаившей дыхание толпы.

Казалось, сверхъестественной быстроты рост достиг своей кульминации и теперь прекратился. Мы словно оказались под кроной удивительного Древа Жизни, возникшего из смешавшихся энергий Земли и божественного Иноземелья.

Я внезапно понял смысл всего происходящего, увидев, что некоторые из стоящих рядом со мной жителей срывают и жуют плоды. Но другие не притронулись к ним, и я догадался, что только слабые и болезненные существа, о которых я упоминал раньше, ели эти кроваво-красные груши. Похоже, плод были целебным лекарством, излечивавшим болезнь: их тела становились ярче, а пятна тени исчезали, и жители принимали нормальный вид, присущий всем остальным.

Я глядел, и на меня внезапно обрушилось чувство такого же голода, неутолимого и необъяснимого желания, бездумное головокружение человека, затерянного в мире, который находится слишком далеко и высоко от проложенных человечеством путей и дорог. Я засомневался, но забыл свои сомнения еще прежде, чем они родились. Чьи-то предостерегающие руки потянулись удержать, но я не обратил на них никакого внимания. Одна из сияющих груш прямо просилась мне в руки, и я сорвал ее.

Мои пальцы почувствовали острое электрическое покалывание, на смену которому пришел холод, сравнимый лишь со снегом посреди летнего дня. Нельзя сказать, что плод состоял из чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего то, что мы привыкли называть материей, но все же был твердым на ощупь, и его божественная мякоть брызнула мне в рот терпким, точно вино, соком. Я жадно поглощал грушу, и молния невыносимого божественного восторга пробежала по нервам и воспламенила все фибры моей души.

Я уже почти забыл тот экстаз (если это действительно был экстаз), который охватил меня впоследствии… Это было чувство слишком безграничное, чтобы слабая человеческая память могла удержать его. И многое из того, что я помню, может быть рассказано лишь на языке Олимпуса.

Я вспоминаю, однако, потрясающее расширение всех моих чувств, расцвет мыслей, превратившихся в огромные миры и ослепительно яркие звезды, как будто мое сознание воспарило над своей бренной оболочкой вместе с волшебным ростом Древа. Казалось, что жизнь странных людей превратилась в часть моего существа, что я издревле знал тайны их мудрости, нечеловеческий масштаб их восторгов и печалей, их побед и поражений.

Решив, что таков мой удел, я поднялся в последующие, более высокие сферы. Передо мной лежали бесконечные пространства, и я изучал их, точно развернутую карту. Я смотрел вниз на далекие небеса и преисподние, лежащие рядом с небесами, и видел извечный процесс их непрестанного переплетения и превращения друг в друга.

У меня был миллион глаз и ушей; я знал все, что делалось на дне самой глубокой пропасти и между пятью солнцами. Я был повелителем странных чувств, спешивших осознать энергию темных звезд и невиданных планет.

И все это я принимал с восторгом пьяного творца, и все было знакомо, как будто я уже когда-то открывшуюся мне Вселенную.

А потом, быстро и ужасно, пришло чувство раздвоения, ощущение, что эта часть меня больше не владеет царством космического великолепия и беспредельности. Мой экстаз исчез, как лопнувший мыльный пузырь, и я, казалось, утратил призрачного гигантского бога, который все еще вздымался выше звезд. Я снова стоял под Древом с людьми из другого измерения, и румяный плод, никем не тронутый, все еще горел на широко раскинувшихся арках листвы.

Меня неумолимо преследовало раздвоение, и я больше не был один, но чувствовал себя двумя. Я отчетливо видел себя самого, свое тело и черты, тронутые неземным сиянием существ, живущих в этом мире, но Я, видевший alter ego, мое второе Я, осознавал чугунную тяжесть, точно меня притягивала какая-то непонятно усилившаяся гравитация. Казалось, золотистая земля подо мной пружинит, точно поверхность закатного облака, и я погружаюсь и падаю сквозь находящуюся под ним пустоту, в то время как мое другое Я остается под Древом.

Проснулся я под горячими лучами полуденного солнца, ласкающими мое лицо. Глинистая земля, на которой я лежал, разбросанные вокруг осколки пирамиды, скалы и можжевеловые заросли были совершенно неузнаваемы, точно пейзаж принадлежал какой-то другой, не нашей планете. Очень долго я не мог вспомнить, где нахожусь, и все то, что я в подробностях изложил в этом рассказе, восстанавливалось в моей памяти очень медленно, а цепь событий была прерывистой и беспорядочной.

Как я вернулся на Землю, до сих пор загадка. Иногда мне кажется, что небесные существа привезли меня назад на том сияющем корабле, чье устройство я так и не понял. Иногда, когда меня окутывает пелена безумия, я думаю, что меня – или часть меня – выбросило сюда, потому что я съел Плод. Силы, действию которых я подвергся, совершенно непредсказуемы. Возможно, в соответствии с законами того измерения, действительно произошло разделение элементов моего тела, благодаря чему я превратился в двух человек в разных мирах. Несомненно, любой физик счел бы мои мысли бредовыми…

Это событие не нанесло никакого вреда моему телесному здоровью, за исключением, кажется, небольшого обморожения, и необычного жжения на коже, скорее легкого, чем сильного, что, возможно, объясняется тем, что я подвергся временному действию радиации. Но во всем остальном я стал, да и сейчас остаюсь лишь тенью человека, которым был когда-то. Кроме всего прочего, я вскоре обнаружил, что мои способности к рисованию полностью исчезли и не вернулись даже через много месяцев. Какая-то высшая сущность, кажется, покинула меня, совершенно и навсегда.

Я превратился в юродивого. Но часто на этого юродивого обрушиваются безбрежные небеса во всем их ужасе и немыслимой красоте. Я покинул уединенные Сьерры и искал убежища в обществе людей. Но улицы зияли безднами, не нанесенными ни на одну карту, и Силы, которые ощущал и видел лишь я один, бродили среди ничего не подозревающей толпы. Иногда я чувствую, что нахожусь уже не здесь, рядом с моими товарищами, но стою под Древом Жизни, рядом с неземными существами в их непостижимо ином мире.

Свиток Марлока

Шаман Йехемог, подавленный черствым отказом своих собратьев Вурмитов избрать его главным жрецом, серьезно подумывал уйти из родовых нор примитивного мехового племени и уединиться в ледяных скалах севера; области, не посещаемой его робким, живущим под землей народцем.

Семь раз он предлагал свою кандидатуру на обладание заветным головным убором из черного огового дерева, завершавшимся легендарными суусимовыми перьями, и в седьмой раз старейшины несправедливо отказали ему в том, что он считал наградой, трижды заслуженной его благочестием и суровым аскетизмом. После моего исчезновения, клялся отверженный шаман, у них не будет восьмой возможности пренебречь именем Йехемога в вопросе о даровании странной иерархической власти. Он уже не сомневался, что вскоре они раскаются в своем выборе жалкого святоши взамен единственного ревностного почитателя бога Вурмиша.

В доисторический период большинство племен Вурмитов обитало в норах, проложенных под непроходимыми дебрями горного полуострова Гипербореи, другое его название Мху Тулан. Их косматые полуживые предки воспитывались в рабстве у ощущающих человеко-змей, чей первобытный континент был расколот на части вулканическими сотрясениями и низвергнут в океаническую пучину одним или двумя зонами ранее. Спасаясь из рабских загонов своих прежних хозяев, теперь, к счастью, почти вымерших, прародители нынешних Вурмитов силой захватили эту территорию у совершенно деградировавших людоедских племен отталкивающего обличья и мерзких обычаев. Немногие из оставшиеся в живых людоедов были вытеснены на север и поселились на суровом, загроможденном ледниками Полярионе.

Позже количество Вурмитов необъяснимо сократилось, их военная доблесть выродилась до робости, а угрюмые и мстительные потомки их древних врагов превратились в зловещий, многочисленный и своенравный народ. В те времена многие из Вурмитов нашли прибежище в подземных обителях, дававших им покой и защиту, и теперь меховые создания уже привыкли к укромной темноте и разлитому повсюду зловонию своих нор. Редко кто из них осмеливался выйти в верхний мир, ставший чужим под пронзительными и тревожными просторами неба, освещенного нестерпимым сиянием враждебных солнц.

В размышлениях о судьбах своего племени разгневанный шаман не забывал, конечно, о предстоящих опасностях. Этот особенный регион полуострова впоследствии назовут Фенкором, самой северной провинцией Мху Тулана. В те дни на протяжении Эоценского периода первые настоящие люди только начинали просачиваться в Гиперборею, покидая южные районы тропиков, где климат становился слишком жарким для них, и весь Фенкор был дикой необитаемой местностью, если не считать живших под землею Вурмитов. Йехемог знал, что рискует, отправляясь в путь. Ему предстояло пересечь доисторические джунгли и зловонные топи молодого континента, любимые места обитания агатовогрудных варвенов и прожорливых котоплебов, если брать в расчет только наименее грозных хищников этих мест.

Однако, как любой доисторический человек, Йехемог имел навыки простейшего шаманства и колдовства. С этим оружием он чувствовал себя спокойно и намеревался достичь Фенкорианских Гор, где мог проводить дни в относительной безопасности.

Ведя подземный образ жизни – наверное, нужно это здесь отметить – Вурмиты только подражали своему нелепому божеству, которому поклонялись с ритуалами, которые могли бы показаться нам мерзкими и кровожадными. Как известно из мифов о вере Вурмитов, божество, которое они называли Тзаттогуа, сделало себе жилище в лишенных света проходах, расположенных глубоко под землей. Таким образом, их выбор пещерного способа существования являлся изначально символическим. Довольно рано в истории народа, мифологический прародитель расы, Вурм Древнейший, провозгласил, что принятие подземного образа жизни дарует Вурмитам особую мистическую близость с их богом, который сам предпочел погрузиться в бездну под горой Н’каи на Юге, считавшейся священной у Вурмитов. Эту истину преподобный Вурм обнародовал незадолго до своего ухода в глубокое ущелье, примыкающее к ранее упомянутой горе Н’каи, где он мог скоротать преклонные эоны вблизи объекта своего поклонения.

Старейшины рода единогласно высказались о патриархе, как о непогрешимом, ибо боялись пойти вразрез с общественным мнением. Люди верили, что их верховный жрец и общий прародитель был рожден самим Тзаттогуа во время его мимолетной связи с второстепенным женским божеством по имени Шатак. С этим основным патриархальным учением старейшины рода согласились, хотя и запоздало. Помимо прочего, они повиновались последней заповеди Духовного Учителя из разумной предосторожности, вспоминая упадок, к которому они так недавно и так внезапно привели расу.

Приняв твердое решение покинуть сырые и зловонные норы своего рода, шаман Йехемог надумал сменить их на головокружительные пики, вздымавшиеся вдоль северных границ Фенкора, но обнаружил, что впадает в опасную ересь. Пытаясь примирить свои наклонности с религиозными откровениями мифологического прародителя расы, он невольно подвергал сомнению сущность учения, а в итоге пришел к отрицанию его непогрешимости. Отвергнув ничего, в сущности, не стоящие догматы, Йехемог, раньше почитаемый, как святой, от состояния ереси докатился до богохульного мира атеизма.

Его разочарование скисло в горькое чувство обиды, обида загноилась завистью, и уже зависть ядовитым бичом терзала корни его веры, пока полностью не изорвала жалкие лоскуты его прежних убеждений. Ничего теперь не осталось в сердце Йехемога, кроме глухой пустоты, которую заполняла желчь самоедной злобы и язвительного презрения ко всему, что когда-то он считал дорогим и священным. Именно это презрение требовало теперь дикого жеста предельного оскорбления, чтобы вызвать у старших собратьев шоковое оцепенение и ужас. Йехемог желал размахивать новоприобретенным атеизмом, как вонючей тряпкой перед набожными рылами отцов рода.

Для начала он наметил подходящий для его целей порядок действий: проникнуть в святилище Тзаттогуы и похитить свиток с описаниями неких ритуалов, которые вызывали высочайшее религиозное отвращение у членов его веры. Документ был частью добычи, захваченной его победоносными предками на полях сражений против омерзительной расы, которая населяла регион во времена вторжения дикарей в Мху Тулан. Считалось, что пергамент хранит темнейшие секреты колдовства ненавистных Гнофексов. Это имя принадлежало косматым антропофагам, которых предки Йехемога обрекли на арктическое изгнание. Но на самом деле он содержал таинственные и могущественные обряды, с помощью которых Гнофексы поклонялись своему жестокосердному божеству, земному воплощению космической непристойности Рхан-Тегозу. В те времена оно приписывалось Марлоку, Великому Шаману.

Сами Вурмиты верили своим давним малоубедительным источникам и считали себя избранным народом Тзаттогуы, единственного божества, которого они почитали. Тзаттогуа был земной стихией, состоявшей в непримиримой вражде с Рхан-Тегозом и его войсками, которые, в принципе, относились к стихии воздуха и презирались такими Древними Сущностями, как Тзаттогуа. Он не любил воздушной пустоты над миром и предпочитал ей мрак подземного логова. Такая же обоюдная и непримиримая вражда существовала между расами, которые были слугами Тзаттогуа (среди них Вурмиты выделялись особым усердием), и теми, кто поклонялся воплощению космической непристойности Рхан-Тегозу (к ним принадлежали нездоровые людоеды Гнофексы). Похищение свитка Марлока повергло бы Вурмитов в панику, и предчувствие ужаса, с каким они будут смотреть на эту пропажу, вызывало в Йехемоге приятную дрожь ожидания.

Свиток тысячелетиями хранился в святая святых Тзаттогуа, вложенный в сосуд из мамонтового бивня. Положение свитка символизировало триумф Вурмитов над врагом. Чтобы украсть пергамент, прежде чем покинуть грязные смрадные норы, где он провел невосполнимые века своей молодости, Йехемог должен был переступить порог святыни.

Для шамана, только окончившего период ученичества (столетие или два назад), нарушить святость запретного места являлось величайшим проступком. Одним присутствием Йехемог уже осквернял обитель. Этот акт поругания он совершил под холодным испытующим взглядом всемогущего Тзаттогуа. Самая древняя статуя бога, объект всеобщего почитания и поклонения, стояла в святилище, помещенная там навеки.

Сама по себе мысль о вторжении в священное место для презренной кражи со взломом в устрашающем присутствии божества, которому Йехемог когда-то поклонялся со столь чрезмерными усилиями, огорошивала. Однако, к счастью для внутренней ясности Йехемога, рвение, с каким он принял свой атеизм, значительно превосходило пыл его прежней религиозной преданности. Идолоборчество закалило его сердце до такого несокрушимого окоченения, что Йехемог разуверился теперь во всех земных и сверхъестественных сущностях больше, чем раньше в них верил. Объект поклонения – только кусок обработанного камня, думал он про себя, а архимятежник Йехемог не боится изделий из камня!

Однажды ночью вероломный шаман забрался в глубочайшую нору, где находилось сокровенное святилище, посвященное Тзаттогуа. Предварительно он навеял сон на евнухов, поставленных охранять святыню в неприкосновенности. Их тучные тела развалились на мозаичном полу перед блестящим пологом, скрывавшим внутренние пределы от случайного осквернения нечестивым глазом. Йехемог, крадучись, прошел мимо них на босых трехпалых ногах. За блестящей тканью его глазам открылась комната, лишенная украшений. Она была пуста, если не считать идола – жирного, непотребного, похожего на жабу божества. Привыкший к неотесанным идолам, вырезанным из ноздреватой лавы неумелыми руками своих соплеменников, шаман изумился мастерству, с каким неизвестный скульптор создал изваяние из твердого и хрупкого обсидана. Он восхищался непревзойденным искусством забытого художника, который снабдил приземистую жирную фигуру бога подобием волос и свел в его чертах признаки жабы, летучей мыши и ленивца. Громоздкое божество полуприкрыло сонные глаза, которые, казалось, светились холодной ленивой злобой; безгубый оскал рта вызвал у Йехемога мысль об улыбке, хотя она больше напоминала злорадную усмешку.

Его недавнее презрение к божествам поблекло, сменившись предательской дрожью. Мгновение он колебался, почти напуганный неестественным, почти живым видом идола, который, казалось, мог вот-вот пошевелиться, бдительно и вполне реально. Но идол так и не ожил, и тогда насмешка и отрицание всего неземного укрепили шамана в его слепой уверенности.

Настало время окончательного осквернения: теперь Йехемог метафорически отрекся от прежних убеждений и похитил из-под ног божественного святого образа его главное сокровище, пергамент, где хранились дьявольские секреты древних Гнофексов. Собравшись с духом, он отбросил последние остатки суеверного ужаса. Йехемог опустился на колени, взломал печать сосуда из мамонтового бивня и извлек драгоценный свиток.

И… абсолютно ничего не случилось. Черная блестящая статуя оставалась неподвижной: она не шевелилась, не карала Йехемога молнией или внезапной проказой. Волна облегчения коснулась его волосатой груди; он замер в ликующем исступлении. Но в следующий миг Йехемогу стало грустно, ведь только сейчас он разобрался в порочной мистификации, какую хранители культа учинили над ним. Невинных юнцов Вурмитов вводили в заблуждение так, что их самым заветным стремлением становилась мечта о головном уборе иерофанта! Изысканнейшее извращение! Эта мысль возбудила в нем страстное желание осквернить священные пределы с невиданной доселе силой богохульства.

Перед тем, как покинуть навеки сырые и грязные норы для поисков новой уединенной жизни среди болотных миазмов и саговниковых джунглей, он решил совершить поругание столь непоправимое, чтобы испачкать, развратить и растлить на все времена приверженцев идола, которые придут в цитадель этой лживой религии. Йехемог держал в лапах истинное орудие триумфального мщения. Чтобы вернее осквернить храм Тзаттогуы, он принялся распевать перед древним изваянием, внутри самого священного места, отвратительные литургии, которые прежде служили врагам его народа для прославления своего непристойного зверского божества.

С искаженным яростью лицом Йехемог развернул древний пергамент и, напрягая маленькие глазки, принялся читать письмена. Ему удалось установить их значения. Черное знание Гнофексов сводилось, в сущности, к прославлению и задабриванию их скверного божества. Ритуал заклинательного культа показался шаману исключительно обидным для Тзаттогуы и его самообманывающихся слуг. Заклинание начиналось резкой диковинной фразой: «УЗА-ЙЕИ! УЗА-ЙЕИ! Й’КАА ХАА БХО-ИИ», – и заканчивался серией безумных завываний Вурмитов. Стоило Йехемогу прочесть литургические формулы вслух, он заметил, с какой легкостью произносит их. К концу ритуала шаман обнаружил, что его глухой и дребезжащий голос достиг необычайной музыкальности, а маленькие уши начали расти, напоминая теперь хлопающие уши уродов Гнофексов. Глаза также изменились и, казалось, вылезали из орбит… Закончив последнее завывание, шаман бросил свиток Марлока. Он с ужасом рассматривал себя.

Его гладкая миловидная кожа исчезла, взамен появилась густая поросль всклокоченных волос. Рыло расширилось и вышло за пределы, считавшиеся красивыми у Вурмитов, оно превратилось в голый хобот. Йехемог истошно завыл, когда охваченный леденящей душу паникой понял, что слова, призывающие поклоняться, имеют при определенных обстоятельствах совершенно буквальное значение. Отвратительные крики шамана подняли из заколдованной дремоты грубых тяжеловесных евнухов, и те с шумом ввалились за блестящий занавес. Они обнаружили прокравшегося тайком Гнофекса, корчившегося на грязном волосатом брюхе, издавая кулдыкающне звуки перед улыбчивыми, загадочными и лениво-злобными глазами Тзаттогуы, и отправили вонючего гостя на тот свет. Один из евнухов замешкался с некой анатомической натурой, но читатели, наиболее подверженные тошноте, будут только благодарны, что я сдерживаю свое перо от подробного описания.

Тени

Теней во дворце Августа было много. С серебряного трона, который почернел намного раньше, чем люди научились вести отсчет времен, с колонн и разрушенной крыши, через проемы разбитых окон они падали и, смешиваясь, создавали многообразные, доныне невиданные узоры. Передвигаясь черными, фантастическими спектрами гибели и опустошения, они постепенно пересекали залы, комнаты и каморки дворца серьезным и едва различимым танцем, а музыкой служили изменчивые движения солнц и лун. Они были длинны и стройны, подобно всем другим теням, возникающим в промежутке между ранним рассветом и закатом снижающегося солнца. Сядьте на корточки и внимательно приглядитесь, как они интенсивны в полнолуние и слабо угасают под увядающей луной; а в межлунной темноте они как бесчисленные языки, скрытые стиснутыми и тихими губами ночи…

Ежедневно в место теней и опустошения прибывали паломники, чтобы насыщаться зрелищем серебряного трона, наблюдая тени, которые несли опустошение. Ни король, ни раб не обсуждали последнего посетителя дворца, его прежние обитатели, короли и рабы, были бессильны, подобно неосязаемой темнице столетий. Могилы несчитанных и забытых монархов белели на желтых окольных путях пустыни. Гниение некоторых зашло так далеко, что они всплывали из песков и вглядывались пустыми глазницами черепов в крышку смотрящих вниз небес; другие все еще сохраняли неоскверненную изоляцию смерти, и были словно закрытые глаза – лишь миг как мертвы. Но тот, кто наблюдал тени, ползущие от серебряного трона, не замечал ни костей, ни перемещения барханов, что двигались к разрушенным могилам, протягивая к ним невидимые руки, темные от праха королей.

Он был философ, но некому было узнать – из каких земель. И при этом не было никого, чтобы спросить, чем восхищался и какое знание искал он в разрушенном дворце глазами, полными прошлого.

Какие мысли перетекали через его сознание в унисон с перемещением прозрачных теней? Его глаза были стары и грустны от мыслей и мудрости; его борода длинна и бела, она свисала на простую белую одежду.

В течение многих дней он приходил с рассветом и отбывал с закатом; и его тень клонилась рядом с тенью трона и перемещалась вместе с другими. Но однажды он не ушел; и тогда его тень слилась в одно с тенью серебряного трона. Смерть нашла его лежащим слева, там, где он истощался в пыль, которая была точно такой же, как пыль рабов или королей.

Но прилив и отлив теней происходили во дни, которые сменялись перед концом времен; до того, как старый мир, заблудившись с солнцем в странных небесах, должен был потеряться в космической темноте или под влиянием изменившегося противоречивого тяготения обособленно обрушиться в пустоту; его гранитные кости в свете странных солнц должны были отряхнуться от пыли рабов и королей. Полдень был окружен темнотой, и сумерки в глубине дворца смешивались с солнечным светом. Там ничего не менялось, земли были мертвы, только перемешивались устойчивые массы времен. И в настороженной тишине перед наступлением сумерек перемещающиеся тени казались насмешкой над переменами; всего лишь бессмысленная фантасмагория вещей, которые давно исчезли; останки предметов забытого времени.

И теперь солнце медленно темнело в середине небес, некогда обширных, а сейчас большой частью невидимых. И сумерки успокаивали тени во дворце Августа, поскольку сам мир катился вниз к длинной и единственной тени невосполнимого забвения.

Семена из склепа

– Да, место я нашел, – сказал Фалмер. – Странное такое. И очень похоже на то, как его описывают легенды.

Как бы отгоняя от себя неприятное воспоминание, он быстро сплюнул в огонь и, отвернувшись от внимательного взгляда Тона, хмуро уставился в быстро темнеющую чащобу венесуэльских джунглей.

Тон, который едва оправился от перенесенной тропической лихорадки, свалившей его в тот самый момент, когда их совместное путешествие подходило к концу, молча и с недоумением разглядывал Фалмера. За три дня, что они расстались, с его напарником произошла какая-то странная перемена, и внешние проявления казались Тону совершенно необъяснимыми.

Перемены были, что говорится, налицо. Фалмер, этот жизнелюб и балагур, который даже в трудные минуты жизни никогда не замыкался в себе, сейчас сидел молча, с угрюмым видом и, казалось, весь поглощен своими мыслями, от которых ему было явно не по себе. Его грубовато-добродушное лицо осунулось и как-то вытянулось, а глаза странно сузились, превратившись в две ничего не выражающие щелки. Хотя Тон и пытался списать свои впечатления на только что перенесенную лихорадку, он очень беспокоился.

– Ну, а что хоть за место это, ты можешь мне сказать? – попытался он продолжить разговор.

– Да ничего особенного, – странно-глуховатым голосом откликнулся Фалмер. – Просто пара полуразрушенных стен да покосившиеся колонны.

– Так ты что, так и не нашел той могилы, о которой шла речь в индейской легенде, ну, там, где говорится о спрятанном золоте?

– Могилу-то я нашел, но… никаких сокровищ там нет, – буркнул Фалмер, и в голосе его послышалось такое раздражение, что Тон решил воздержаться от дальнейших расспросов.

– Ну, что ж, – заключил он с наигранной легкостью, – тогда будем заниматься тем, ради чего мы сюда приехали: охотой за орхидеями. Поиски кладов, видимо, не по нашей части. Кстати, тебе по пути ничего не попалось: ну, там, какого-нибудь необычного цветка или растения?

– Нет, черт бы их всех побрал! – взорвался Фалмер, и Тон в пламени костра увидел, как внезапно посерело его лицо, и в глазах за сердитым блеском замаячило выражение страха и боли. – И больше ни слова об этом, – отрезал он. – У меня и так голова раскалывается. Опять, видимо, лихорадка идет, будь она трижды неладна. Завтра же двинем в обратный путь к Ориноко. Эта поездка у меня уже в печенках сидит.

Джеймс Фалмер и Родерик Тон были профессиональными собирателями орхидей. В сопровождении двух индейцев-проводников они продвигались вдоль одного из доселе не исследованных притоков в верховьях реки Ориноко. Местность буквально кишела довольно редкими экземплярами растений, но кроме богатства ее флоры, их привлекло сюда еще и другое. Среди местных племен ходили слухи о существующих поблизости развалинах древнего города. В этих руинах будто бы вместе с захороненными останками древнего народа зарыты в земле несметные сокровища – золото, серебро и драгоценные камни. Посоветовавшись, приятели решили проверить эти слухи. Тон заболел, когда до места захоронения оставался день пути, и Фалмер ринулся туда на каноэ с индейцем один, оставив Тона на попечение второго проводника. Вернулся он под вечер на третий день.

После некоторого размышления, Тон пришел к выводу, что неразговорчивость и замкнутость Фалмера можно, по-видимому, объяснить разочарованием, которое тот испытал, не найдя сокровищ. Должно быть, так оно и было, плюс какая-нибудь тропическая зараза, которую он подхватил в пути. Хотя, с другой стороны, отметил про себя Тон, прежде в подобных обстоятельствах Фалмер никогда не вешал носа.

Больше в тот вечер напарник не произнес ни слова. Он сидел, вперившись остекленелым взглядом во что-то видимое ему одному. Во тьме, сгустившейся за языками костра, сплетались нависшие над ними лианы. От Фалмера исходило ощущение страха. Продолжая наблюдать за ним, Тон, к своему удивлению, обнаружил, что индейцы, сидевшие рядом с непроницаемым и загадочным видом, тоже украдкой бросают взгляды на его приятеля, как бы в ожидании грядущих перемен. В конце концов, он решил, что не в состоянии найти ключ к разгадке того, что творится с Фалмером. Тон оставил свои попытки и забылся тревожным сном, выходя из которого, он неизменно утыкался взглядом в окаменелое лицо Фалмера, но оно становилось все менее различимым в гаснущих бликах костра.

Утром Тон снова почувствовал себя окрепшим: голова прояснилась, и сердце четко и ровно отбивало пульс. Зато недомогание Фалмера явно прогрессировало: он уже не мог без усилий подняться на ноги, почти совсем не разговаривал, и в движениях его появилась какая-то странная одеревенелость и медлительность. Он, похоже, совсем забыл о своем намерении сняться с лагеря, и Тону пришлось взять на себя все заботы, связанные с отправкой в путь. Нездоровье его приятеля все больше и больше тревожило Тона: лихорадкой тут явно не пахло, симптомы были совсем другими. На всякий случай он, однако, перед отправкой ввел Фалмеру сильную дозу хинина.

Бледно-золотистые лучи утренней зари пробивались сквозь густые кроны высоких деревьев, когда путники погрузили свою поклажу в долбленки и, оттолкнувшись от берега, тихо заскользили вниз по течению. Тон занял место на носу, Фалмера усадил на корме, а объемистый тюк с корнями орхидей разместил посередине. Оба индейца погрузились вместе с походным снаряжением в другой лодке.

Это было долгое и томительное путешествие. Река вилась усталой зеленой змеей в окружении нескончаемого тропического леса, из которого, словно физиономии гномов, с издевательской ухмылкой проглядывали головки орхидей. На всем лежала печать тишины, нарушаемой лишь всплесками погружаемых в воду весел, истерической перебранкой возбужденных мартышек и гортанными кликами птиц огненно-яркого оперения. Из-за верхушек деревьев показалось солнце, сразу обрушив настоящие водопады сверкающего зноя.

Изредка поглядывая через плечо, чтобы приободрить Фалмера дружеским замечанием или вопросом, Тон продолжал упорно грести. Его напарник сидел на корме, неестественно выпрямившись и не делая никаких попыток взять весло в руки. В его глазах, в странно побледневшем и сведенном страдальческой гримасой лице застыло выражение крайнего испуга. Он никак не реагировал на реплики Тона и только время от времени конвульсивно встряхивал головой, словно кто-то невидимый дергал ее за веревочку. Потом эта тряска и дрожь стали сопровождаться глухими стонами, как будто он от боли начинал впадать в беспамятство.

Так они продвигались нескольких часов. В пространстве реки, зажатой с обеих сторон сплошной стеной тропического леса, жара усиливалась с каждой минутой. Стоны Фалмера участились, в них появились высокие резкие ноты. Оглянувшись, Тон увидел, что его друг, сорвав с себя защитный шлем и явно не чувствуя убийственного зноя, отчаянно скребет обеими руками макушку, и при этом все тело его содрогается в жестоких конвульсиях, а стенания перерастают в почти нечеловеческий пронзительный вопль.

Нужно было срочно что-то делать, и Тон, увидев прогалину в зарослях темнеющего леса, немедленно направил лодку к берегу. Вслед за ним туда же повернули и индейцы. Тон заметил, что они шепотом переговариваются между собой, бросая на его друга взгляды, исполненные суеверного ужаса, и это привело его в еще большее смятение. У него возникло ощущение какой-то дьявольской мистики. Другого объяснения тому, что происходит с Фалмером, он придумать не мог. Все известные ему типы тропических болезней предстали в его воображении, словно свора отвратительных фантазий, но ни одна из них не походила на недуг, поразивший товарища.

Видя, что индейцы ни в какую не желают приближаться к больному, Тон сам, без их помощи, вытащил Фалмера из лодки и уложил на песчаном пятачке пляжа, густо устланным лианами. Достав из ящика с медикаментами шприц, он сделал ему укол морфия. Это, по-видимому, облегчило страдания бедняги, потому что его конвульсии прекратились. Тогда Тон, воспользовавшись передышкой, решил осмотреть голову своего друга.

Раздвинув спутанную копну волос, он со страхом и изумлением обнаружил, что у того на темени появилась твердая шишка, словно из-под кожи торчит небольшой рог. Как бы наделенная своей собственной жизненной силой, неодолимо толкающей ее наружу, эта шишка, казалось, росла у Тона прямо под руками.

В этот самый момент, совершенно неожиданно и необъяснимо, Фалмер открыл глаза и пришел в себя. На несколько минут к нему вернулась былая ясность ума. Словно желая во что бы то ни стало освободиться от угнетающего душу бремени, он начал что-то быстро говорить. Тон отметил, что речь стала больше похожа на безжизненно монотонное бормотание, но, несмотря на это, ему все же удалось связать все обрывки в единое целое.

– Это все яма, яма! – выкрикивал Фалмер. – Там, в ней, в этом чертовом логове, наверное, сам дьявол поселился!.. Нет, больше меня туда не затащишь, пусть даже там зарыты все сокровища Эльдорадо… Ты знаешь, я тебе специально ничего не рассказал о руинах. Это так невероятно, просто невозможно передать словами!

…Думаю, что индеец знал, что туда лучше не соваться. Он довел меня до места, но дальше идти отказался наотрез. Даже говорить со мной об этом не стал. Я пошел один, а он ждал меня у реки. От города остались одни стены, огромные, серые и такие древние, что казалось, они появились раньше самих джунглей. Как будто народ, возводивший их, прибыл на землю с какой-нибудь далекой, затерянной в Космосе планеты. Эти стены гигантскими козырьками нависали над землей: они кренились к земле под какими-то невообразимыми углами, угрожая обрушиться на деревья, стоявшие вокруг. А колонны – толстые, в два обхвата, и какой-то совершенно нелепой формы… И все испещрены странными, непонятными рисунками, которые даже время не смогло уничтожить.

Найти это чертово захоронение оказалось делом нетрудным. Вся поверхность там выстлана камнем, в одном месте этот каменный настил кем-то недавно разбит. Огромный фикус пустил корни в трещины между каменными плитами, покрытыми толстым слоем древней плесени. Одна из плит была выкорчевана и лежала поверх настила, другая провалилась вовнутрь, в недра подземелья. Заглянув в пролом, я смог разглядеть внизу, на дне колодца, что-то светящееся бледным светом, но что это было такое, понять сверху было невозможно.

Если ты помнишь, я взял с собой моток веревки. Обмотав ее вокруг ствола фикуса, я бросил второй конец в яму и стал по-обезьяньи спускаться вниз. Очутившись на дне колодца, я вначале ничего толком не мог рассмотреть в царившем здесь полумраке и ничего не видел, кроме беловатого свечения, идущего у меня из-под ног. Я сделал пару шагов и почувствовал, что ступаю по чему-то хрупкому и сухому, с хрустом крошащемуся под ногами. Включив фонарик, я увидел, что весь пол усеян человеческими костями. Повсюду валялись скелеты, которые, по-видимому, когда-то перетащили со своих первоначальных мест. Я бродил по склепу, словно привидение, пробираясь сквозь все эти кости и пыль, но там абсолютно ничего не было! Я там ничего не нашел, даже браслета какого-нибудь паршивого или кольца на скелете!

Но настоящий ужас охватил меня позже, когда я уже собрался выбираться наверх. В одном из углов потолка, рядом с отверстием в крыше подземелья, затаилось в тенях что-то… живое. Оно висело у меня над головой на высоте трех метров, и я понял, что только чудом не задел его, спускаясь вниз.

Поначалу мне показалось, что это какая-то беловатая решетка. Затем, присмотревшись, я увидел, что это не решетка, а целый и хорошо сохранившийся скелет, принадлежавший некогда высокому и сильному человеку, скорее всего, воину. Прямо из черепа у него росла какая-то мощная ветвь, что-то вроде оленьих рогов, расходящихся в разные стороны множеством отростков с длинными гибкими щупальцами, которые все тянулись вверх, к пролому, и некоторые уже за него зацепились. Разрастаясь, ветвь подняла скелет в воздух и потащила его за собой наверх.

Я решил осмотреть всю эту жуть в свете фонаря. Да, действительно, это было очень похоже на растение, и оно росло прямо из черепа. Часть веток выбивалась из лопнувшей надвое макушки, другие тянулись из пустых глазниц, рта и носа, и все, как одержимые, перли вверх. Корни богомерзкой твари уходили вниз, обвиваясь вокруг каждой кости и таким образом поддерживая скелет на весу. Даже пальцы ног были накрепко окольцованы ими, а самые кончики щупальцев свисали маленькими змейками, как бы притаившимися в ожидании новой жертвы. Самое страшное во всем этом было то, что часть нижних щупальцев уходила корнями в другой череп, болтающийся на них возле самой земли, а рядом были рассыпаны остатки развалившегося скелета…

Да, зрелище было не из приятных, мне даже дурно стало, глядя на это отвратительное и непостижимое сращение человека и растения. Напуганный до смерти, я стал с лихорадочной скоростью взбираться вверх по веревке, но эта тварь так завладела моим воображением, что я не мог не остановиться на полпути, чтобы еще раз не взглянуть на нее вблизи. Я, видимо, слишком резко наклонился в ее сторону, потому что веревка качнулась, и я оказался прямо под белесоватыми ветками-рогами, свисающими из черепа.

В этот момент у меня над головой раздался негромкий хлопок – как будто с треском лопнул стручок – и сверху высыпался сноп жемчужно-серой пыли, очень мелкой, легкой и совершенно без запаха. Меня буквально всего обсыпало этой чертовой пудрой – попало в волосы, глаза и нос: я чуть не задохнулся! Стряхнув пыль, я продолжил подъем и наконец вылез на свет божий…

Словно израсходовав все силы на рассказ, Фалмер снова впал в беспамятство и перешел на бессвязное бормотание. Злосчастный недуг овладел им с новой силой, и теперь его бредовые вскрикивания перемежались с громкими стонами человека, испытывающего непереносимые страдания. Временами, правда, к нему возвращалось сознание, и его речь вновь на мгновение обретала связность.

– Что у меня с головой! – бормотал Фалмер. – Что там такое? У меня в мозгу что-то застряло, и оно растет!

Я это чувствую! С тех пор, как я вылез из этого треклятого склепа, мне все хуже и хуже… У меня что-то с мозгом, с того самого момента… Наверно, эти проклятые споры туда попали… они, наверное, пустили там свои вонючие корни… эта тварь разрывает мне голову… она все глубже и глубже проникает в мозг… оно, словно растение в цветочном горшке… рвется наружу!

Ужасные конвульсии сотрясали тело Фалмера, он корчился от боли на руках у Тона, испуская пронзительные крики, когда муки становились нестерпимыми. Видя, как он страдает, Тон с болью в сердце оставил попытки успокоить друга и вновь наполнил шприц морфием. Изловчившись, он всадил ему тройную дозу, после чего Фалмер затих: он лежал, уставившись перед собой остекленелым взглядом и тяжело дыша. Тон вдруг в первый раз за все время заметил, что у Фалмера глаза стали как бы навыкате: белки выпятились так, что веки не могли закрыться, и от этого осунувшееся лицо его превратилось в бессмысленную маску – маску ужаса. «Как будто глаза его кто-то изнутри выдавливает», – мелькнуло в голове Тона.

Дрожа от тошнотворной слабости, подкатившей к горлу, Тон в оцепенении глядел на своего друга, чувствуя, что падает в какую-то жуткую пропасть кошмара. Он и мысли не мог допустить, что в рассказе есть какая-то, пусть самая малая толика правды. Такого просто не могло быть! Все это чистый вымысел, уверял он себя, наклоняясь к Фалмеру, игра больного воображения, отравленного каким-то непостижимым вирусом, воспалившим его мозг и тут, к своему ужасу, он увидел, что шишка, образовавшаяся на темени, уже прорвала кожный покров.

Чувствуя себя на грани безумия, Тон расправил спутанные волосы приятеля и со страхом уставился на то, что открылось его изумленному взору. Да, действительно, это был какой-то росток неизвестного ему вида, бледно-зеленой окраски с розоватыми прожилками кровеносных вен, и он рос прямо как на дрожжах! Эта тварь угнездилась в том месте, где сходятся кости черепной коробки, другими словами, в темечке.

Чувствуя, как тошнота подступает к горлу, Тон с отвращением отшатнулся от бессмысленно болтающейся головы с уродливо торчащим отростком. Он вдруг понял, что у него опять начинается приступ лихорадки: отяжелело, наливаясь слабостью, тело, сквозь нарастающий звон в ушах стали пробиваться первые сигналы бредового забытья. Он старался всеми силами побороть симптомы надвигающейся болезни.

Главное – не сдаваться, твердил он про себя, нужно во что бы то ни стало добраться до ближайшей фактории, которая находится в нескольких днях пути вниз по Ориноко, а там Фалмеру окажут первую помощь.

Словно подчиняясь его воле, голова Тона прояснилась, и он почувствовал новый прилив сил. Он огляделся, ища глазами проводников, но тех и след простыл – исчезли самым непостижимым образом, а вместе с ними и одна из долбленок. Было ясно, что они бросили искателей на произвол судьбы. По-видимому, индейцы с самого начала догадывались об истинной причине недуга Фалмера и, спасая собственные жизни, решили вовремя смотать удочки, прихватив с собой при этом большую часть провизии и снаряжения. Преодолевая чувство омерзения, Тон повернулся к лежащему на спине другу. Не долго думая, он вытащил из кармана складной нож и одним махом отсек торчащий из головы отросток, стараясь подрезать его «под самый корешок». Растение оказалось на ощупь необычно крепким и упругим, из него сочилась кроваво-гнойная жидкость. Осмотрев место среза, Тон увидел, что внутри оно состоит из тонких крепких волокон, обвивающихся вокруг хрящевидной сердцевины. С отвращением он швырнул отросток в песок, поднял Фалмера на руки и, спотыкаясь от тяжести, двинулся в сторону лодки. Пару раз он падал вместе со своей ношей и долго лежал в полуобмороке, уткнувшись лицом в неподвижное тело друга. Наконец, собрав остаток сил, он кое-как дотащил Фалмера до лодки и усадил на корме, прислонив спиной к тюку со снаряжением.

Приступ болезни усиливался с каждой минутой. От навалившейся на него слабости Тон вынужден был делать частые остановки. Уже полыхая в бреду, он с огромным усилием оттолкнулся от берега и вывел лодку на середину реки. Взяв в руки весло, он попытался грести, но руки ему плохо повиновались, и после нескольких взмахов весло выскользнуло из его непослушных пальцев, и Тон провалился в огненный котел лихорадки…

…Пришел в себя он на рассвете следующего дня. Голова немного прояснилась: болезнь ушла, оставив после себя общее состояние вялости и полного безразличия. Однако его первая мысль была о Фалмере. Он резко повернулся к корме, качнув при этом лодку, и чуть не свалился за борт, взглянув на Фалмера, не в силах оторвать взгляда от того, что предстало его взору.

Фалмер сидел все так же, привалившись к тюку с вещами. Колени у него были поджаты к подбородку, он обхватил их руками, как бы в предсмертной судороге. Черты лица застыли и обескровились, как у мертвеца. Но самое страшное – то, что заставило Тона содрогнуться от ужаса, было не это. Чудовищная почка, которая, по всей видимости, только выиграла от подрезки, снова с невероятной быстротой вылезла из головы Фалмера. Отвратительный желто-зеленый побег хорошо укрепился в черепе, достиг высоты нескольких сантиметров и уже начал ветвиться, расходясь в стороны похожими на рога оленя веточками. Еще более жутким было то, что такие же побеги торчали у Фалмера из глаз, и их стебли, карабкаясь вверх по надбровью, заполонили собой глазницы. Они тоже ветвились. Кончики веточек были окрашены бледной киноварью и, казалось, дрожали от какого-то неестественного вожделения, ритмично раскачиваясь в неподвижном жарком воздухе… Еще один стебель, словно длинный белесый язык, выполз изо рта Фалмера, но он еще не начал ветвиться.

Тон закрыл глаза, стараясь отогнать от себя это жуткое зрелище. Но и там, в желтом мареве света, проникающего сквозь закрытые веки, ему виделись все те же мертвенно-бледные черты лица его друга с прущими вверх стеблями растения. Они подрагивали в свете утренней зари, словно обесцвеченные тьмою бледно-зеленые щупальца спрута. Ростки, казалось, тянутся к нему в безмолвном зове и растут, все время удлиняясь. Тон открыл глаза и с ужасом отметил, что веточки действительно увеличились в размере за те несколько мгновений, пока он зажмуривался.

Словно в трансе, наблюдал Тон за их ростом, и в нем все больше и больше укоренялась мысль, что происходящее – не иллюзия, а реальность. От Фалмера осталось лишь жалкое подобие: его лицо скукожилось и усыхало, как будто бледно-зеленая тварь своими корнями высасывала остатки крови и, питаясь плотью, поедала его изнутри с жадностью изголодавшегося зверя.

Тон с трудом оторвал взгляд от жуткого зрелища и стал смотреть вдаль, в сторону берега. Река раздалась вширь, и поэтому течение еще больше замедлилось. Тщетно искал он хоть какой-нибудь знакомый ориентир на берегу в нескончаемой гряде темно-бурых зарослей, пытаясь определить местоположение. Он чувствовал себя брошенным на произвол судьбы, теряющим связь с действительностью. Казалось, его несет куда-то на волне безумия и бреда, да еще в компании чего-то такого, что страшнее, чем сама смерть.

Мысли его блуждали без цели, перескакивая с одного предмета на другой, но двигались как по замкнутому кругу и всегда возвращались к росткам, пожирающим Фалмера. На мгновение вдруг проснулся чисто научный интерес к этой твари, и он стал размышлять о том, к какому виду ее отнести. Она была не похожа ни на грибковые, ни на насекомоядные, ни вообще на что-либо виденное им во время экспедиций. Должно быть, его друг был прав, и это чудище действительно занесено к нам из космоса: ничего подобного земля ни породить, ни взрастить не могла.

Одно утешало: Фалмер, без сомнения, мертв. Хоть в этом была милость божья. Однако не успел Тон додумать эту мысль, как с кормы донеслись низкие, горловые звуки – не то стоны, не то урчание. Подняв в неописуемом страхе глаза, он увидел, что все члены Фалмера трясутся мелкой дрожью. В тряске проявлялась некая ритмичность, которая не походила на конвульсии, сотрясавшие друга накануне. Судороги повторялись с чисто механической регулярностью, как будто сквозь тело пропускали электрический ток, и Тон понял, что их ритм зависит от равномерного раскачивания дьявольского растения. Этот ритм действовал на него, как гипноз, усыпляя и притупляя чувства, и однажды Тон даже поймал себя на том, что отбивает такт ногой.

Тон делал все, чтобы не поддаться панике, цепляясь, по возможности, за любое проявление здравого смысла. К несчастью, его собственная болезнь наваливалась на него с новой силой: его трясло и мутило, и было так плохо, что не хотелось жить. За мгновение до того, как провалиться в омут лихорадки, Тон ухитрился вытащить из кобуры револьвер и выпустил все шесть пуль в извивающееся тело Фалмера… Он был уверен, что не промахнулся, но и после того, как прозвучал последний выстрел, стоны и судороги Фалмера продолжались, следуя ритму, задаваемому дьявольским растением. Даже и в бреду Тон не мог отделаться от регулярно повторяющихся звуков.

В мире вскипающих видений и бескрайней тишины забвения, в котором оказался Тон, время отсутствовало. Когда к нему снова вернулось сознание, он не мог определить, сколько длилось его беспамятство: часы или дни, – но сразу понял, что лодка стоит на месте. Приподнявшись на локте, он увидел, что их вынесло на мелководье, и лодка уткнулась носом в прибрежную грязь крошечного, заросшего мелкими рощицами джунглей островка, намытого рекой посередине русла. Берег был покрыт гниющей тиной, распространяющей ужасное зловоние, а в воздухе стоял неумолчный гул, издаваемый мириадами насекомых.

Время близилось к полудню, и солнце стояло высоко в безоблачном небе. С деревьев, стоявших у самой реки, длинными змеями свисали лианы, к нижним ветвям прилепились орхидеи, которые, казалось, протягивали Тону свои необыкновенные змеино-крапчатые головки. Огромные бабочки порхали с цветка на цветок, поражая воображение роскошью окраски. Преодолевая приступы тошноты и головокружения, Тон выпрямился в лодке и бросил взгляд на то, что находится на ее корме. Чудовище разрослось неимоверно: его ветвистый стебель возвышался над головой Фалмера, он превратился в настоящее дерево со множеством побегов и гибких усиков, расходящихся веером в разные стороны. От ветра или сам по себе ствол непрерывно раскачивался. Он как будто искал для себя новый фундамент. «Или, может, новую питательную среду?» – подумалось Тону. На самом верху в переплетении веточек распустился жуткого вида цветок: его мясистый диск размером с человеческое лицо светился мертвенно-бледным светом.

Черты лица Фалмера так усохли, что сквозь тонкую как бумага кожу проступали кости черепа: казалось, лик самой смерти глядел на Тона сквозь человеческую оболочку. От тела тоже ничего не осталось, и было видно, что одежда болтается на костях скелета. Мертвец сидел неподвижно, как истукан, по его неестественно раздвинутым членам спорадически пробегала дрожь, вызванная движением веток. Растение-хищник высосало из человека кровь и выело его внутренности и плоть.

У Тона вдруг возникло дикое желание наброситься на эту тварь и разорвать ее в клочья. Но странное дело, в то же самое время он чувствовал, что не может сдвинуться с места. Им овладел какой-то душевный ступор. Казалось, эта штука была наделена своим собственным разумом и ревниво следила за Тоном, парализуя его и подчиняя своей нечистой, но более сильной воле. Всматриваясь в цветок, Тон обнаружил, что его мясистая сердцевина, как бы в ответ на пристальный взгляд, складывается в некое подобие человеческого лика, в котором угадывалось лицо Фалмера. Его черты были искажены до карикатуры, придававшей им выражение бессмысленной насмешки над оригиналом. Тон сидел, как пригвожденный к месту, не сводя глаз с этой богомерзкой хари.

Потом его лихорадка внезапно прекратилась. Зато ей на смену пришел просто животный страх, и это состояние, граничащее с безумием, продолжалось целую вечность. Тон сидел, не в силах оторвать глаз от леденящего душу зрелища. Растение нависло над ним, раскинув во все стороны свои налившиеся соками и напитанные плотью Фалмера ветви. Они слегка раскачивались от собственной тяжести, а на гигантской чаше цветка застыла омерзительная ухмылка урода. Тону показалось, что он слышит низкий напевный звук, словно кто-то водил смычком по струнам контрабаса. Мелодия была невыразимо нежной, но откуда она исходила – от цветка или из его собственного мозга, Тон сказать не мог.

Время, казалось, тоже остановилось. Безжалостное солнце низвергало потоки ослепительного света, падавшего раскаленным свинцом из бездонной купели неба. От слабости и нестерпимого зловония у Тона все плыло перед глазами, но он был не в состоянии стряхнуть с себя оцепенение, порождаемое близостью растения. Похоже, беспрерывно кивающее чудовище, вымахав в полный рост, остановилось в развитии и теперь горделиво возвышалось над головой своей жертвы. Взгляд Тона сместился на усохшие руки Фалмера, которыми тот, словно клещами, сжимал подтянутые к подбородку колени. Тон увидел, что из пальцев, прямо из-под ногтей, тоже тянутся наружу крошечные белесые щупальца. То скручиваясь, то разжимаясь, они как бы ощупывали пространство вокруг, выискивая новые источники питания. Из шеи и подбородка Фалмера также выбивались молодые побеги, а тело как-то странно шуршало и шевелилось под одеждой, словно по нему ползали сотни юрких ящериц.

Звуки, издаваемые ветвями, стали еще более призывными и нежными, а в их движениях появился неизъяснимо притягательный ритм. Это было похоже на сладкозвучное пение невидимых сирен и в то же самое время на завораживающий танец кобр, раскачивающихся перед смертоносным прыжком. Тон ощущал неодолимость силы, которая принуждала его к действию. Проросшие усиками пальцы Фалмера, казалось, зовут его к себе. Внезапно, словно подчиняясь чьей-то команде, Тон рухнул на днище лодки, встал на четвереньки и по-обезьяньи двинулся в сторону растения. Медленно, сантиметр за сантиметром, обуреваемый то ужасом, то неодолимым влечением, полз он к твари, карабкаясь через теперь уже ненужный тюк с корнями орхидей. Сантиметр за сантиметром, шаг за шагом преодолевал он. Наконец его голова уткнулась в скрюченные пальцы мертвеца, из которых ему навстречу тянулись подрагивающие от вожделения щупальца.

Словно находясь во власти колдовских чар, Тон впал в гипнотическое оцепенение. Он еще чувствовал, как скользят по голове и шее быстрые щупальца твари, как колют их жала, проникая под кожу, но помешать им уже не мог. Тон даже не мог закрыть глаза… В его застывшем взгляде отразилось золотисто-пунцовое брюшко порхающей бабочки, а потом иглы проткнули его зрачки.

Все глубже и глубже в тело Тона въедались жадные корни, пуская во все стороны все новые отростки и опутывая его плоть сетью разветвлений… Некоторое время Тон трясся в конвульсиях, словно жизнь уходящая и зарождающаяся сплелись воедино в ожесточенном поединке… Наконец все было кончено, и Тон повис, развернутый навзничь, словно муха, прекратившая борьбу в смертоносной схватке с паутиной… Раздавшееся вширь и окрепшее, растение продолжало жить, и в его верхних ветвях, в неподвижном и безмолвном мареве полдня, начал распускаться новый цветок.

Воспоминания Аматуса

Вот и пришло время поведать о любопытных и печальных событиях, произошедших еще до того, как Коморион оставили король и жители, хотя я и привык иметь дело скорее с длинным двуручным мечом, чем с палочкой из бронзы или пером из тростника, и совсем не обладаю даром рассказчика. Но Судьба подготовила меня к этому повествованию, отведя ключевую роль в тех давних событиях… Я ушел из города последним.

Все знают, что в далекие времена Коморион, блистательная и великолепно отстроенная из мрамора и гранита столица, считалась венцом Гипербореи. Но вот о том, как она опустела, ходит теперь слишком много противоречивых легенд и сказаний. Они настолько фантастичны и неправдоподобны, что мне, старику, трижды заслужившему почет; мне, трудившемуся, как минимум, одиннадцать пятилетий на благо обществу; именно мне приходится писать эти воспоминания о случившемся, пока события, о которых пойдет речь, совершенно не исчезли из народной молвы и памяти людей. И я делаю это, несмотря на то, что мне придется подписаться в собственном поражении, признаться в своей единственной ошибке…

Разрешите представиться тем, кому доведется прочитать мое повествование в будущем. Мое имя – Атамус. Я – главный палач Узулдарума, и эту же должность исправлял в Коморионе. Мой отец, Мандхай Тал, служил палачом до меня, палачами были и все его предки, включая даже тех, кто жил в годы легендарных поколений ранних правителей. Все они блестяще владели большим медным мечом правосудия, легко управляясь им на плахе.

Простите старика, если его рассказ покажется вам слишком медленным, старости свойственно задерживать внимание на юношеских воспоминаниях об отливающем вдали королевском пурпуре и славе, которая освещает безвозвратно ушедшее. О чудо! Я снова становлюсь молодым, вспоминая Коморион! Мысленно, находясь в этом мрачном городе, я созерцаю сквозь ушедшие в прошлое годы стены Комориона, громадами возвышающиеся над джунглями, и вижу множество устремленных в небо белоснежных шпилей. Коморион считался главным, лучшим и самым богатым из всех других городов, управляя ими всеми. Комориону платили дань все земли – от берегов Атлантского моря до моря, омывавшего огромный континент Му. Сюда съезжались купцы из далекого Тулана, граничащего на севере с неизведанной страной льдов, и из южных областей Тешо Вулпаноми, вдоль которых протянулись озера кипящей лавы. Ах! Каким гордым и величественным был Коморион. Его самые бедные дома выглядели роскошнее дворцов в других городах. Нынешние легенды гласят, что город из-за невнятного предсказания седой колдуньи со снежного острова Полярион, был обезображен ползучими растениями и пятнистыми змеями. Вовсе не так все было! Нет, виной всему другие, более серьезные и страшные причины, вызвавшие такой неподдельный ужас, против которого и закон королей, и мудрость святых, и острота мечей – все оказалось бессильно. Ах! Как не хотел город сдаваться, с каким нежеланием отступали его защитники! И хотя многие забыли это или, возможно, считают Коморион не более, чем пустой и сомнительной легендой, я никогда не перестану оплакивать его.

Силы моих мышц, к сожалению, истощились. Время иссушило кровь в моих венах и засыпало волосы пеплом умирающего солнца. Но в те далекие времена, о которых я веду речь, не было во всей Гиперборее более здорового и рослого палача, чем я, и мое имя грозило кровавой расправой и служило громогласным предупреждением всем злодеям в лесах и в городе и диким разбойникам из бесчисленных чужеземных племен. Облаченный в яркий пурпур, говорящий о моем ремесле, я стоял каждое утро на главной городской площади, где исполнял в назидание всем свой долг, и каждый желающий мог присутствовать на экзекуции и наблюдать за действом. Ежедневно, по несколько раз, крепкая золотисто-красная медь огромного серповидного меча обагрялась кровью. Я пользовался большим уважением короля Локваметроса и простых людей Комориона за то, что моя рука ни разу не дрогнула, за мой верный глаз и безошибочный удар, который никогда не приходилось повторять дважды.

Однажды, по городу разнеслись слухи о беззаконных деяниях Кнегатина Зума. Я прекрасно помню их, поскольку доходившие сведения отличались невероятной жестокостью. Разбойник принадлежал к невежественному и очень дикому племени, называемому вурмис. Этот народ обитал в черных Эйглофианских горах, находившихся в сутках пути от Комориона. Вурмис селились, по традиции, в пещерах диких животных. Самих зверей они убивали или просто выгоняли. Представители племени, впрочем, сами были похожи скорее на зверей, чем на людей, отличаясь чрезмерной волосатостью, отвратительным видом, а также склонностью к жутким обрядам и обычаям. Главным образом из этих отвратительных существ пресловутый Кнегатин Зум и сколотил банду, которая постоянно грабила и наводила страх на все население холмов, прилегающих к Эглофианским горам. Причем, ограбление считалось наименьшим из их преступлений, а людоедство не было самым худшим.

Из сказанного становится понятно, что вурмисы являлись представителями расы аборигенов Гипербореи с самыми отвратительными и неприглядными этническими чертами. Утвердилось мнение, что Кнегатин Зум имел более противные черты, чем другие его сородичи, поскольку являлся родственником по материнской линии странного и совсем не похожего на человека бога Тсатогуа, которому поклонялись в доисторические времена. Находились и такие, кто нашептывал, что в его жилах течет еще более чуждая людям кровь, если это вообще кровь, и что сам Кнегатин появился в результате чудовищной связи женщины и темного отродья Протеан, явившегося в эти земли вместе с Тсатоггуа из древних миров. Судя по росту разбойника, тело его отрицало законы физиологии и геометрии. Говорили, все из-за того, что в жилах Кнегатина Зума текла смешанная кровь аборигенов и существ из другого мира. На его теле, в отличие от тел его лохматых разноцветных соплеменников, не было волос, зато от макушки и до пят его покрывали пестрые большие пятна черного и желтого цвета. Более того, он считался самым жестоким и хитрым из всех вурмисов.

Долгое время отвратительный разбойник оставался для меня не более, чем страшным именем, но определенный профессиональный интерес, с неизбежностью, возвращал к нему мои мысли. Многие верили, что Кнегатим Зум неуязвим для любого вида оружия. Рассказывали, как ему непонятным образом удалось сбежать из подземных темниц, откуда не под силу выбраться ни одному смертному. Но я, конечно, не принимал всерьез все эти сказки, потому что профессиональный опыт подсказывал мне, что людей, способных на такое, не существует. К тому же, мне хорошо была известна склонность к суевериям среди простого люда.

С каждым днем все новые слухи доходили до меня, в то время как я не уставал исполнять свой долг. Безжалостный Кнегатин, казалось, не удовольствовался обширными территориями его родных гор и прилегающих к ним холмистых районов с плодородными деревнями и густо населенными городами. Его участившиеся грабительские набеги становились с каждым разом все смелее. И вот однажды ночью он оказался в одной из деревень в непосредственной близости от Комориона, считавшейся его пригородом. Здесь Кнегатин Зум совершил немыслимо жестокие убийства и увел в пещеры ради своих непристойных целей многих селян. Прежде чем служители правосудия успели схватить их, грабители скрылись в глубине Эйглофиана.

Именно это наглое нападение заставило власти направить все свое внимание и силу на то, чтобы уничтожить Кнегатина Зума. До этого с его шайкой боролись пограничные отряды, но отныне его преступления превзошли компетенцию местных властей, потребовав участия армии Комориона. С тех пор все дороги патрулировали конные разъезды; города, в которых мог появиться разбойник, строго охранялись, везде были устроены засады.

Но проходили месяцы, а Кнегатин Зум избегал всех ловушек. Банда людоедов продолжала совершать набеги со все более устрашающей частотой. И только, вероятно, случайно или в результате безрассудного поведения разбойника, его, в конце концов, схватили вблизи столицы. Вопреки всем ожиданиям, а свирепость Кнегатина Зума была хорошо известна, он не оказал никакого сопротивления. Бандит сразу же сдался, как только увидел, что окружен лучниками в кольчугах и воинами с алебардами. Но при этом он как-то загадочно и криво ухмыльнулся. Эта ухмылка не одну ночь тревожила сон всех, кто присутствовал при аресте.

Никто так и не узнал, почему он оказался один в тот момент, когда его схватили, и почему ни один из его приспешников так никогда и не попался в руки полиции. Тем не менее, это не помешало всеобщему ликованию и радости в Коморионе. Каждый горожанин с любопытством стремился увидеть страшного разбойника. Но, наверно, наибольший интерес он вызывал у меня, поскольку именно мне после окончания официального следствия предстояло его обезглавить.

Наслушавшись страшных рассказов и легенд, которые, как я уже говорил, уходили корнями в далекое прошлое, я ожидал от преступника чего-нибудь необычного. Но он превзошел все мои, даже самые зловещие и неприятные, предчувствия сразу же, как только я увидел его в первый раз, когда Кнегатина Зума вели в тюрьму сквозь беспорядочную толпу. Обнаженный до пояса, он носил лишь в бурую накидку из шкуры какого-то длинношерстного зверя, которая грязными лохмотьями свисала до колен. Вид разбойника добавлял мало приятного к уже известным мне сведениям об особенностях его внешности, которые шокировали меня и вызывали отвращение. Руки и ноги, тело и даже черты лица бандита казались такими же, как и у остальных аборигенов, и даже полное отсутствие волос можно было объяснить тем, что Кнегатин своего рода карикатурна – издевательское изображение бритого жреца. Даже бесформенную пестроту его кожи, напоминающую окрас шкуры большого удава, можно было принять за экстравагантную неестественную пигментацию. Но за этими чертами притаилось что-то еще. Масляная мягкость тела, поразительная легкость, волнообразная гибкость, текучесть каждого движения говорили о строении несвойственном человеческому организму и позвоночнику. Порой возникало подозрение, что у Кнегатина вообще не было скелета, как, например, у змеи. В результате всех этих размышлений я впервые за всю свою жизнь взглянул на пленного и на предстоящую мне задачу с непривычным отвращением. Создавалось впечатление, что Кнегатин не идет, а скользит по дороге, да и сам вид его суставов – коленей, бедер, локтей и плеч – казался произвольным и неестественным. По всему чувствовалось, что внешний вид этого существа являлся своего рода уступкой анатомической условности, и его тело могло бы с легкостью принять самый невероятный вид и необъяснимо огромные размеры, свойственные представителям тех миров, которые расположены за пределами нашей галактики. Конечно, теперь-то я мог поверить в ужасные рассказы о его предках. И с ужасом, впрочем, не меньшим, чем любопытство, я жаждал узнать, что станет с ним в результате справедливого удара меча, и какой зловонный гной, вместо благородной крови, осквернит мой беспристрастный клинок.

Нет надобности описывать подробности судебного процесса и вынесения приговора Кнегатину Зуму за многочисленные его чудовищные преступления. Судебные власти действовали неумолимо, быстро и безошибочно, а беспристрастность их решения не позволила ни уклониться от исполнения приговора, ни затянуть следствие. Пленника заключили в потайную подземную темницу, находившуюся под главной подземной тюрьмой города. Темница представляла из себя узкую камеру на большую глубину. Единственным входом в нее служило отверстие, через которое при помощи длинного каната и лебедки опускали и поднимали преступника. Отверстие закрывалось большой каменной плитой и охранялось день и ночь дюжиной вооруженных стражников. Однако Кнегатин Зум не предпринял ни одной попытки бежать. Он казался неестественно покорным судьбе.

Я всегда обладал даром интуитивного предвидения событий. На этот раз мне показалось, что в такой неожиданной покорности таится нечто угрожающее. Кроме того, мне не нравилось поведение заключенного в ходе судебного процесса. Со времени пленения он не проронил ни слова. Хранил молчание он и перед судьями. Несмотря на предоставленных ему переводчиков, владевших грубым свистящим Эйглофианским диалектом, разбойник не отвечал на вопросы и не оправдывался. Но больше всего мне не понравился равнодушный вид, с которым он прослушал объявление смертного приговора в высшем суде Коморина, зачитанного последовательно восемью судьями и торжественно утвержденного затем королем Локваметросом. После этого я тщательно проверил, хорошо ли заточен мой меч, и дал себе обет собрать всю силу и проявить все мастерство, на которое только был способен, во время предстоящей казни.

На этот раз казнь отложили ненадолго. Обычно с момента вынесения приговора и до его исполнения проходило две недели, но, приняв во внимание тяжесть преступлений Кнегатина Зума, этот срок сократили до трех дней.

Накануне выбранного для казни дня я спал очень плохо, всю ночь меня мучили отвратительные кошмары. И все же утром с привычной для себя точностью я направился к деревянной плахе, установленной ровно посередине главной площади. Там уже собралась огромная толпа, и яркое янтарное солнце царственно освещало серебро и драгоценности, украшавшие одеяния королевских сановников, грубую шерсть одежды купцов и ремесленников, а также шкуры чужестранцев.

Вскоре появился Кнегатин Зум в сопровождении стражи, окружившей его колючей изгородью из алебард, копий и трезубцев. Утром этого дня все улицы, ведущие из города, а также выходящие на площадь охранялись множеством солдат – власти опасались, что разбойники могут в последний момент попытаться освободить своего предводителя.

Под бдительным наблюдением стражников Кнегатин Зум вышел вперед. Он остановил на мне внимательный, но невыразительный взгляд своих желтых глаз. Только тогда я разглядел, что у разбойника не было век. Зрачков я тоже не заметил. Преступник опустился на колени перед плахой и без колебаний подставил мне свой пестрый затылок. Когда я взглянул на него расчетливым глазом, примериваясь к смертоносному удару, меня более чем прежде охватило непонятное отвращение к его беспозвоночному телу, скрытому под кожей и обладавшему тошнотворной и не свойственной человеку пластичностью. Словно издеваясь и глумясь, принял Кнегатин Зум человеческую форму. Я ощутил невероятный холод, отрешенный и непроницаемый цинизм, который исходил от каждой частицы его тела. Бандит напоминал дремлющую змею или огромную лиану в джунглях.

Я очень хорошо осознавал, что, возможно, имею дело с особенным существом, и тогда обезглавить его было делом непосильным для обычного общественного палача. Тем не менее, я поднял огромный меч, засверкавший гранями, описал им безупречную дугу, и опустил его на пестрый затылок с привычной для меня силой и точностью.

В момент удара рука, держащая меч, испытывает различные ощущения от соприкосновения с шеей преступника. На этот раз я ощутил нечто совершенно непохожее на то впечатление, связанное в моем сознании с обезглавливанием любого известного живого существа. С облегчением я увидел, что удар оказался успешным. Идеально отрубленная голова Кнегатина Зума лежала на пористом основании плахи, а его тело распростерлось на мостовой, без малейших признаков предсмертных конвульсий. Как я и ожидал, вместо крови вытекла только черная, густая, зловонная жидкость. После удара меча стало очевидно, что у казненного в самом деле не было позвоночника, необходимой части скелета любого человека. Судя по всему, Кнегатин Зум все же отдал свою постыдную жизнь. Таким образом, приговор короля Локваметроса и восьми судей Комориона был приведен в исполнение.

Гордо, но сдержанно, принял я аплодисменты толпы, наблюдавшей за казнью. Горожане с готовностью засвидетельствовали смерть негодяя и теперь громко ликовали над телом казненного. Проследив, чтобы останки Кнегатина Зума передали в руки могильщиков, в чьи обязанности входило захоронение трупов, я отправился домой, потому что других казней на этот день не назначали. Моя совесть была спокойна, и я чувствовал, что вел себя достойно при выполнении далеко не приятного долга.

С телом Кнегатина Зума поступили так, как это было принято по отношению к телам наиболее опасных преступников. Его останки с особенной поспешностью кинули в яму, вырытую между двумя кучами мусора на бесплодном поле за городом, куда люди выбрасывали отходы. Яму закидали землей. Место захоронения никак не отметили, и даже не сделали могильной насыпи. Закон восторжествовал, и все остались довольны, начиная от короля Локваметроса и заканчивая селянами, пострадавшими от грабежей.

Той ночью я лег спать после обильного ужина из фруктов суваны и бобов джонгуа, смоченных в вине фоум. С моральной точки зрения, я имел полное право спать сном праведника, но, как и прошлой ночью, меня терзали страшные кошмары. Я запомнил только все нарастающее ощущение невыносимого беспокойства и постепенно накапливающийся ужас, у которого не было ни имени, ни формы. Меня преследовало мучительное чувство напрасного, темного, безнадежного и тяжелого труда, а также ощущение крушения всех надежд. Кроме того, в памяти остался смутный образ чего-то странного, что не напоминало ни один из известных мне предметов, не предназначенного для человеческого восприятия и понимания. Все эти ощущения и весь ужас, оставшийся в памяти от прошедшей ночи, были как-то связаны с этим образом.

Утром я проснулся разбитым и измученным от, казалось, бесконечной вереницы безуспешных попыток и однообразных неудач. Приписав ночные страдания бобам джонгуа, я решил, что, должно быть, накануне съел слишком много. Хорошо, что тогда мне не пришло в голову обвинить в этих кошмарных снах те зловещие символы, которым вскоре предстояло проявить себя…

Теперь пришло время описать то, что представляет грозную опасность для Земли и ее обитателей; то, что находится за пределами человеческого или земного распорядка, ниспровергает закономерности, насмехается над масштабами и бросает вызов биологическому развитию. Имя этому – страх. И даже по прошествии семи пятилетий моя рука, пишущая эти строки, все еще дрожит при одном воспоминании о пережитом страхе.

Но обо всем этом я еще не знал, когда шел в то утро к месту казни, где трое ничем не примечательных преступников, чьи лица и вину я уже забыл, готовились встретить свою смерть. Однако не успел я отойти от своего дома, как услышал немыслимый шум, который быстро наполнял Коморион. Я различил множество криков, яростных и жалобных, наполненных ужасом и страхом. По-видимому, их подхватывал и повторял каждый, оказавшийся в этот час на улице. Встретив нескольких горожан, которые, пребывая в состоянии крайнего возбуждения, все еще продолжали кричать, я спросил, что случилось. От них-то я и узнал, что Кнегатин Зум, чьим преступлениям, казалось, был положен конец, появился вновь, отметив свое сверхъестественное возвращение совершением пугающего действа на главной улице города на глазах у прохожих! Он схватил уважаемого в Коморионе продавца бобов джонгуа и тут же начал поедать свою жертву живьем, не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон удары и проклятия, на кирпичи, стрелы, копья и булыжники, которыми закидывала его собравшаяся толпа и полиция. Лишь утолив зверский аппетит, он позволил полиции увести себя, оставив на месте жуткого происшествия только кости и одежду продавца. Поскольку случай был беспрецедентным, Кнегатина Зума бросили в потайную темницу под городской подземной тюрьмой, дожидаясь решения Локваметроса и восьми судей.

Нетрудно представить, какое невообразимое замешательство и глубокое смущение почувствовал не только я, но и городские власти, и жители Комориона. Все видели, что Кнегатин Зум, успешно казненный, был похоронен в соответствии с традиционным ритуалом. Его воскрешение не только нарушало законы природы, но и являлось наиболее дерзким и загадочным вызовом правовым нормам. По существу, с юридической точки зрения, требовалось немедленно провести и утвердить специальный закон, который бы закрепил право проведения повторного суда и пересмотр дел тех преступников, кто смог выбраться из своих законных могил. Но проблема заключалась не только в отсутствии юридических норм. Народ оказался невероятно напуган происшедшим, и сразу же после известия о возвращении разбойника, наиболее невежественные и религиозные горожане стали склоняться к мысли, что в этом событии кроется предзнаменование неминуемого бедствия.

Что же касается меня, то научный склад моего ума не позволял мне верить в существование сверхъестественных сил и заставлял искать объяснение в неземном происхождении Кнегатина Зума. Я был уверен, что тут не обошлось без участия чуждых нам законов биологии и неизведанных свойств внеземного живого организма.

С воодушевлением, почувствовав себя настоящим исследователем, я собрал могильщиков, которые похоронили тело Кнегатина Зума, и приказал им привести меня к месту его погребения на поле отбросов. Тут-то и открылись исключительные обстоятельства дела. Земля над могилой осталась нетронутой, но сбоку было проделано глубокое отверстие, которое мог бы прорыть какой-нибудь крупный грызун. Ни одно существо, обладающее размерами человека или хотя бы имеющее человеческую форму, не смогло бы выбраться через эту дыру. По моему приказу могильщики раскопали могилу. Когда они выгребли всю свежую землю, перемешанную с черепками и мусором, которой они накануне засыпали обезглавленного преступника, то на дне ничего не оказалось, кроме слоя слизи на том месте, где лежал труп. Впрочем, и слизь вскоре испарилась.

Это поставило меня в тупик и еще больше, чем раньше, заинтриговало. Однако все еще уверенный, что происшествие имеет вполне объяснимые причины, я стал ждать нового суда. На этот раз судебное разбирательство прошло быстрее, и судьи вели себя более уверенно, чем раньше. Заключенного снова осудили, и решили казнить его сразу же, на рассвете следующего дня. К приговору суд добавил особые требования к погребению: останки должны были запечатать в прочном деревянном саркофаге, саркофаг поместить на дно глубокой шахты, пробитой в цельном камне, и заполнить шахту массивными валунами. Такие меры предосторожности посчитали достаточными для того, чтобы помешать останкам этого отъявленного негодяя исчезнуть.

На утро Кнегатина Зума вновь привели ко мне под усиленным конвоем. На этот раз народу собралось еще больше. Толпа заполнила площадь и все прилегающие к ней улицы. Я посмотрел на преступника с глубоким беспокойством и с еще более усилившимся отвращением. Обладая хорошей памятью к анатомическим подробностям строения тела, я заметил некоторые странные изменения в его облике. Большие пятна серовато-черного и болезненно-желтого цвета, которые раньше покрывали все его тело с головы до ног, теперь перераспределились. В результате появившиеся вокруг глаз и рта пятна придали лицу негодяя невероятно жестокое и, в то же время, язвительное выражение. Его шея заметно укоротилась, хотя от среза между головой и плечами не осталось и следа – все идеально срослось. Рассматривая конечности разбойника, я разглядел другие, почти незаметные, изменения. Несмотря на свою проницательность в вопросах строения его тела, я не хотел размышлять о тех процессах, которые явились причиной этих изменений, и еще менее хотел строить догадки об их сомнительных последствиях. Искренне надеясь, что Кнегатин Зум и отвратительные изощренные свойства его жуткого тела теперь навсегда будут уничтожены, я поднял меч правосудия в воздух и обрушил его на шею негодяя.

Как и положено, глаза смертных вновь увидели безупречный удар. Голова разбойника отскочила от тела, а туловище с конечностями рухнуло на покрытую пятнами мостовую и лежало там бездыханно. С точки зрения закона этот дважды злодей был теперь дважды мертв.

Тем не менее, на этот раз я сам наблюдал за захоронением останков. Я видел, как закрепили болтами крышку крепкого деревянного саркофага, куда прежде уложили останки; как опустили его на глубину в десять футов в каменную шахту, а затем наполнили эту шахту специально отобранными для этого валунами. Поднять самый легкий из этих валунов можно было только усилиями троих мужчин. Всем нам казалось, что теперь неугомонному Кнегатину Зуму наступил конец.

Но, увы! Суетны земные надежды и труды! Следующее утро началось с невыразимого, невероятного известия о том, что насилие возобновилось. Жуткий преступник-получеловек снова оказался на воле, и в очередной раз его склонность к людоедству принесла смерть достопочтенному жителю Комориона. Оживший разбойник с жадностью сожрал одного из восьми судей, и, не доев этого достойного гражданина, откусил на десерт самую выдающуюся часть лица одного из полицейских, который пытался остановить его зверства. Все это, как и в предыдущий раз, свершилось под неистовые крики и протесты толпы. После того как Кнегатин Зум обгрыз остатки левого уха несчастного стража порядка, он, казалось, насытился и покорно позволил тюремщикам увести себя.

Эта новость поразила меня и всех тех, кто помогал мне в трудной работе по захоронению. К тому же происшедшее плачевно сказалось на настроениях жителей. Наиболее суеверные и робкие начали покидать город. Тут же вспомнились забытые пророчества, жрецы начали активно обсуждать необходимость умиротворения мистических богов и идолов щедрыми жертвоприношениями. Я полностью игнорировал эту чепуху, но при таких обстоятельствах новое возвращение Кнегатина Зума являлось для науки не менее опасным, чем для религии.

На всякий случай мы обследовали гробницу и обнаружили, что некоторые из лежащих в ней валунов смещены таким образом, что между ними могло протиснуться тело, не превышающее в ширину размеров большой змеи или выхухоли. Саркофаг, закрепленный металлическими болтами, с одной стороны оказался вскрыт, и мы содрогнулись при мысли о том, какая же страшная сила для этого потребовалась.

Из-за того, что возвращение преступника нарушало все известные биологические законы, формальности гражданского права теряли силу. В тот же день, еще до того, как солнце оказалось в зените, меня, Атамауса, вызвали и торжественно возложили на меня обязанность немедленно обезглавить Кнегатина Зума еще раз. Погребение и различные распоряжения, связанные с останками, оставили полностью на мое усмотрение, а все местные войска и полиция, если понадобится, поступали под мое командование.

Прекрасно осознавая честь, которую мне тем самым оказали, я не на шутку забеспокоился, но бесстрашно взялся за работу. Когда преступник появился в третий раз, все увидели, что строение его тела после возрождения невероятным образом изменилось. Пестрота кожи Кнегатина Зума непредсказуемо увеличилась, а его человеческий облик исказило воздействие неземных сил. Теперь между головой и туловищем почти совсем не было шеи, глаза располагались на лице по диагонали, став более плоскими и выпученными, нос и рот, казалось, стремились поменяться местами. Остальных изменений я не стану описывать, поскольку они связаны с отвратительным исчезновением наиболее важных и отличительных человеческих органов. Я, однако, упомяну о странных колышущихся образованиях, появившихся у разбойника вместо суставов. Например, вместо коленок, у него свисали подвижные наросты, состоящие из нескольких кольцеобразных кожных складок. Тем не менее, это был Кнегатин Зум, собственной персоной, который вновь стоял перед плахой правосудия.

Из-за фактического отсутствия шеи, третье обезглавливание требовало особой точности глаза и верности руки, чего ни один другой палач, кроме меня, не смог бы продемонстрировать. Я рад заметить, что мое мастерство отвечало необходимым для этого требованиям, и в очередной раз у преступника отсекли отвратительный придаток, заменявший голову. Но если бы лезвие меча хотя б чуть-чуть отклонилось в сторону, такое расчленение уже нельзя было бы назвать отсечением головы.

Особое внимание, с которым я вместе со своими помощниками осуществляли третье погребение, заслуживало того, чтобы увенчаться успехом. Мы положили тело в прочный бронзовый саркофаг, а голову – в другой саркофаг, поменьше, но сделанный из того же материала. Затем мы приварили крышки расплавленным металлом, после чего увезли эти своеобразные гробы в противоположные части города. Саркофаг с телом захоронили глубоко под грудой камней, а саркофаг с головой я решил не закапывать, собираясь наблюдать за ним всю ночь вместе с вооруженными стражниками. На месте захоронения тела я также поставил хорошую охрану.

Настала ночь, и с семью надежными гвардейцами, вооруженными трезубцами, я направился к малому саркофагу. Он стоял во дворе заброшенного особняка, в пригороде, вдали от людных мест. В ту ночь я вооружился коротким мечом и алебардой. Мы взяли много факелов, чтобы не испытывать недостаток в освещении во время нашей тяжелой вахты, и сразу же зажгли несколько из них, воткнув в щели между плитами мощеного двора таким образом, чтобы саркофаг оказался внутри освещенного круга.

Кроме того, мы принесли с собой много кожаных бутылок с вином и большие игральные кости, чтобы скоротать темные ночные часы. Не упуская из виду саркофаг, мы благоразумно переключили внимание на вино, начали играть в кости на незначительные суммы, ставя на кон не более пяти пазуров, – такая манера свойственна хорошим игрокам, так, начиная с малого, они постепенно полностью разоряют соперников. И лишь время от времени мы бросали внимательные взгляды в сторону саркофага.

Темнота быстро сгущалась. В темно-синем небе, слегка подкрашенном отблесками факелов, мы заметили Полярис и красные планеты, которые в последний раз видели Коморион в дни его славы. Но тогда мы не думали о приближении беды, а лишь отважно шутили и пили, позволяя себе непристойно насмехаться над безобразной головой, наконец, занявшей свое место в гробу. Теперь-то она находилась на безопасном расстоянии от отвратительного тела. Мы все пили и пили вино, и вскоре его благотворный дух вскружил нам головы. Теперь на кону уже стояли большие суммы, и игра пошла с невероятным возбуждением.

Я не знаю, ни сколько звезд промчалось над нашими головами в задымленном небе, ни сколько раз я прикладывался к бутылкам, постоянно ходившим по рукам. Но я хорошо помню, что выиграл тогда не меньше девяноста пазуров у охранников, которые громко и крепко ругались, безуспешно пытаясь помешать моему выигрышу. Я, также как и все остальные, абсолютно забыл о цели нашего ночного бдения.

Саркофагом, в котором находилась голова, послужил один из тех гробов, что первоначально предназначались для погребения ребенка. Можно, конечно, поспорить, было ли грешно и кощунственно расточать великолепную бронзу для такого дела. Но ничего другого, подходящего размера и настолько же прочного, в данный момент не оказалось у нас под руками.

В запале игры, как я уже намекнул, мы забыли, что надо следить за гробом. Я содрогаюсь при одной только мысли о том, что мы могли бы заметить или даже услышать, до того момента, как необычное и пугающее поведение саркофага привлекло к себе наше внимание. Внезапно раздался резкий металлический звук, похожий на колокольный звон или удар меча по щиту. Мы поняли, что за спиной у нас что-то происходит. Мы все одновременно обернулись в направлении странного звука и увидели, как в кругу неровно горящих факелов самым невероятным образом подпрыгивает саркофаг. Приподнимаясь то с одного, то с другого конца, он танцевал и выделывал сложные пируэты, постоянно стуча по гранитным плитам.

Едва мы осознали весь ужас происходящего, как ситуация стала меняться к худшему. Страх нарастал. Мы увидели, что у саркофага выпятились крышка, бока и дно, и он быстро начал терять правильную форму. Он вздувался и кривлялся, как видение из ночного кошмара, пока не принял овальную сферическую форму, после чего с жутким скрежетом треснул по швам, в тех местах, где крышка была приварена к корпусу, и лопнул, расколовшись на части. Сквозь длинные неровные щели с адским бульканьем полилась черная пенящаяся масса отвратительного вещества, в котором тошнотворно бурлили миллионы змей, шипя, как бродящее вино и пуская огромные черные пузыри. Опрокинув несколько факелов, гадкая масса потекла в разные стороны, затопляя плиты мостовой, и мы в страхе отступили.

Прижавшись к забору, мы наблюдали в свете вспыхивающих чадящих факелов за удивительными превращениями бесформенной массы, которая неожиданно приостановилась, словно для того, чтобы собраться с силами, и затихла, как некое дьявольское тесто. Затем она начала собираться в комок, пока ее размеры не приблизились к размерам головы. Впрочем, ей не удалось сразу принять нужную форму. Постепенно этот ком превратился в черный шар, и на его пульсирующей поверхности начали вырисовываться неясные очертания. Сначала появился глаз, рыжеватый, мерцающий, без зрачка и века, который уставился на нас из центра шара. С минуту голова лежала спокойно, затем резко подпрыгнула и покатилась мимо нас к открытым воротам, исчезнув в ночных улицах.

Мы остолбенели от изумления и замешкались, но это не помешало нам заметить направление, в котором исчезла голова. К нашему смущению и ужасу, она отправилась в сторону пригорода Комориона, где захоронили тело Кнегатина Зума. Мы даже не осмелились предположить, что все это значит и чем может закончиться… Несмотря на невероятный страх и множество дурных предчувствий, мы схватили оружие и бросились вслед за этой нечестивой головой со максимальной скоростью, на которую оказались способны после такого количества выпитого вина.

На улицах в этот час никого не было, не считая отъявленных кутил, которые либо возвращались домой, либо спали, напившись, под открытым небом. Улицы потонули во мраке, и казались страшными и мрачными. Сквозь туман, образованный ядовитыми испарениями, едва просвечивали звезды. Мы бежали по главной улице, и стук наших шагов по тротуару разносился в тишине глухим эхо, как будто внутри сплошного камня под нашими ногами оказалась полость, содержащая склепы для наших грешных тел.

За все время, пока мы бежали, нам не попалось никаких признаков невообразимо омерзительного и жуткого существа, которое появилось из лопнувшего саркофага. Нас не столько успокаивало, сколько пугало, то, что мы так и не встретили ничего похожего по своему происхождению на страшное существо, и это, в свою очередь, лишь подтверждало наши самые худшие опасения. Недалеко от главной площади Комориона, мы встретили вооруженную алебардами, трезубцами и факелами группу людей, оказавшихся охранниками, которых вечером я поставил над могилой с телом Кнегатина Зума. Их состояние вызывало жалость. В сильном возбуждении они поведали нам страшную историю о том, как огромные блоки, наваленные на гробницу, приподнялись, будто от сильного землетрясения, и похожая по форме на питона пенящаяся текучая масса просочилась между камнями и исчезла в темноте, двигаясь по направлению к Комориону. В ответ мы рассказали о том, что произошло за время нашего дежурства. Все единогласно пришли к выводу, что страшный уродец – тварь, более смертоносная, чем дикий зверь или змея, опять разгуливает на свободе и разбойничает в ночи. И мы испуганно стали перешептываться о том, что может принести утро.

Объединив наши усилия, мы обыскали весь город, тщательно прочесав аллеи, главные улицы и переулки. Мы хотели отыскать темное, преступное отродье, которое мнилось нам за каждым поворотом, в каждом укромном месте, в каждой подворотне. Но поиски оказались напрасны. Звезды потускнели. Среди мраморных шпилей с серебряным мерцанием занимался рассвет. Первые лучи солнца омыли янтарем стены и тротуары.

Вскоре послышались шаги горожан, разносившиеся эхом по городу, и мало-помалу знакомые стуки и звуки просыпающейся жизни наполнили город. Появились ранние прохожие. Пришли из ближайших окрестностей продавцы молока и бобов. Но от того, кого мы искали, не осталось и следа.

Мы продолжали обыскивать улицы, в то время как город вокруг нас просыпался. Вдруг, внезапно, без всякого предупреждения, мы настигли свою добычу, при таких обстоятельствах, которые поразили бы самых сильных духом и напугали бы самых доблестных. Мы как раз выходили к площади, где стояла плаха, на которой тысячи и тысячи злодеев сложили свои головы, когда услышали крик. Так кричат только в агонии или от смертельного испуга, который могло вызвать лишь одно существо на свете. Кинувшись туда, мы увидели, что двое прохожих, еще недавно мирно шедших по площади рядом с помостом справедливости, боролись, оказавшись в лапах немыслимого чудища, которое выглядело страшнее самых жутких созданий, когда-либо существовавших в истории человечества или встречавшихся в мифах.

Непонятные особенности телодвижений чудовища мешали опознать его, но, подойдя поближе, мы признали в нем Кнегатина Зума. Голова после третьего воссоединения с омерзительным туловищем приклеилась практически вплотную, где-то в районе грудины и диафрагмы. Видимо, во время процесса очередного сращивания, один глаз отскочил, потеряв связь не только с другим глазом, но и с головой, и теперь расположился ровно посередине торса, под выпуклым подбородком. Произошли другие, еще более удивительные изменения: руки удлинились и превратились в щупальца, а пальцы стали похожи на скрюченные ядовитые жала. На плечах, где по всем законам природы должна была находиться голова, образовался конический нарост, оканчивающийся чашеподобным ртом. Наиболее фантастическим и невероятным образом изменились и нижние конечности: каждое колено разветвлялось на длинные гибкие хоботы, с рядами присосок. Используя их многочисленные рты, странное существо пожирало обоих схваченных им несчастных.

Пока мы приближались к центру площади, где разыгрывалось это жуткое зрелище, собралась привлеченная криками толпа. Мгновенно весь город наполнился возгласами, шум голосов все нарастал, и в каждом звуке чувствовался невероятный ужас.

Я не буду говорить о тех чувствах, которые мы, как воины и просто как люди, испытали в те минуты. Стало ясно, что неземные черты предков Кнегатина Зума проявились в самом неприглядном виде, ускоренном его последним воскрешением. Но, несмотря на это и на чудовищную злобу находящегося перед нами негодяя, мы все еще были готовы выполнять свой долг и охранять беззащитное население настолько, насколько могли. Я не хвастаюсь проявленным героизмом. Будучи самыми обычными людьми, мы должны были сделать то, в чем чувствовали свое призвание.

Наш отряд окружил страшное создание и сразу же попытался атаковать его алебардами и трезубцами. Но нам помешали внезапно возникшие трудности: чудовище загораживалось от нас, обвивая свои жертвы. Они находились в постоянном движении, и мы боялись использовать оружие, чтобы не убить и не ранить горожан. Однако, борьба стала затихать по мере того, как чудовище поглощало тела и высасывала из них кровь.

Когда же наступил удобный момент, мы бы все возобновили атаку, пусть даже и безуспешную. Но, очевидно, чудовище устало от бесполезной траты времени, ему надоели досадные приставания людей. Когда мы подняли оружие и приготовились нападать, существо отступило, все еще крепко сжимая обескровленные и обессилевшие жертвы, и вскарабкалось на плаху. Здесь, перед лицом собравшегося народа, все части его тела начали раздуваться, источая нечеловеческую вражду и злость. Скоро оно достигло таких размеров, что перестало помещаться на плахе и начало постепенно сползать с нее во все стороны волнообразными складками. Надо заметить, что его тело раздувалось скорее вширь, чем в высь. Скорость, с которой увеличивались рост и размеры существа, могли устрашить любого героя древних мифов.

Когда уродец достиг размеров, превысивших размеры любого живого существа, обитающего в этом мире, и стал агрессивно двигаться в нашу сторону, медленно вытягивая удавообразные руки, мои доблестные товарищи отступили. Еще меньше я осуждаю население города – горожане покидали Коморион, пронзительно крича и причитая. Бегство, без сомнения, ускорили звуки, которые впервые в нашем присутствии издало чудовище. Они, скорее, напоминали шипение, но звучали так громко, что были почти невыносимы, а их тембр мучительно воспринимался ухом. Но хуже всего было то, что это шипение исходило не только изо рта, расположенного на голове, но и изо всех маленьких ртов, которыми заканчивались присоски. Даже я, Атамаус, отступил и остановился поодаль, за пределами досягаемости извивающихся змееобразных пальцев.

Тем не менее, я с гордостью готов поведать, что задержался на краю опустевшей площади дольше других. Жуткое создание, которое раньше было Кнегатином Зумом, по-видимому, осталось довольно своим триумфом и размышляло о чем-то, лениво развалившись на побежденной плахе, словно гора живой плоти. Его пронзительное шипение притихло, превратившись в слабый свистящий звук, который могла бы издавать семья дремлющих питонов. Существо не предпринимало никаких попыток наброситься или даже приблизиться ко мне. Осознав, что я не имею ни малейшей возможности исполнить профессиональный долг и казнить это чудовище, а также то, что Коморион остался теперь без короля, судебной власти, полиции и населения, я, наконец, покинул обреченный город и последовал за остальными…

Дверь на Сатурн

Как-то с восходом солнца Морги, верховный жрец богини Йоунде, отправился в сопровождении своих двенадцати наиболее способных и жестоких помощников на поиски проклятого грешника Эйбона. Однако, подойдя к мысу над северной дорогой, они с удивлением обнаружили, что в доме из черного гнейса, где жил Эйбон, никого нет. Такой поворот дела, несомненно, разочаровал их.

Тут было чему удивляться. Жрецы рассчитывали застать колдуна врасплох, не зря же весь заговор против Эйбона разрабатывался в самых глубоких подземельях, за запертыми дверьми, не пропускавшими ни единого звука. Сами служители культа тайком пробрались к его дому всего за одну ночь, подойдя к дверям в тот момент, когда был оглашен приговор Эйбону. Отсутствие преступника на месте разочаровало их еще и потому, что грозное предписание о его аресте, а также символически выжженные на свитках из человеческой кожи руны, оказались бесполезными. Все было напрасно. Кажется, теперь им уже не представится возможность поиздеваться над грешником самыми изощренными способами, применив к нему мучительные пытки, которые они так тщательно придумывали.

Морги оказался разочарован больше всех. Из его уст вырвалось воистину кабалистическое проклятие, длинное и ужасное, когда выяснилось, что верхняя комната пуста. Эйбон являлся его основным соперником в колдовстве и, к тому же, становился все более известным и популярным среди населения Му Талана, этого отдаленного полуострова, лежавшего на краю континента Гипербореи. Поэтому Морги с радостью поверил в некоторые злые сплетни ходившие об Эйбоне и выдвинул на их основании свои обвинения против него.

Слухи заключались в том, что Эйбона считали почитателем древнего, ныне запрещенного, а когда-то очень распространенного, культа языческого бога Зотаквы. Этот бог был древнее самого человечества, и, говорили, что Эйбон черпает силы именно из своей незаконной приверженности этому божеству, которое пришло на Землю из других миров, из чуждой вселенной в доисторические времена, когда земля была еще дымящимся болотом. Люди до сих пор боялись могущества Зотаквы, и ходила молва, что те, кто готов забыть свою человеческую сущность, служа ему, получат в дар жуткие знания и мастерство; им откроются доисторические секреты, принесенные с других планет – обителей ночи и хаоса.

Дом Эйбона, построенный в форме пятиугольной башни, состоял из пяти этажей, в том числе двух подземных. На каждом этаже располагалось по комнате. Приспешники Морги обыскали все помещения тщательно и усердно, но обнаружили только трех слуг Эйбона. Их подвергли мучительным пыткам, медленно заливая их кипящей смолой. Жрецы пытались выяснить, куда пропал их хозяин. Слуги хором утверждали, что ничего не знают, и вскоре пришлось признать, что они говорят правду.

Никаких признаков подземного хода в доме не оказалось. Потайных дверей ни в стенах, ни в полу подземных этажей жрецы не обнаружили. Морги даже дошел до того, что снял плиты пола, под непристойной фигурой Зотаквы, находившейся в одной из комнат на нижнем этаже. Впрочем, сделал он это с большой неохотой, потому что коренастый, обросший шерстью бог со своими неприятными, напоминающими летучую мышь, чертами лица и телом ленивца казался страшно отвратительным для верховного жреца богини-лосихи Йоунде.

Обыск возобновился. Поднявшись на верхний этаж башни Эйбона, и осмотрев комнату, инквизиторы вынуждены были признать, что все их планы рухнули. Они не нашли ничего, кроме нехитрой мебели, полки древних книг с заклинаниями, которые могли принадлежать любому из колдунов, нескольких отвратительных картинок, нарисованных на свитках, выделанных из кожи птеродактиля, и нескольких десятков примитивных урн, скульптур и тотемных столбов, которые коллекционировал Эйбон. Зотаква, в том или ином виде, был изображен на большинстве из этих предметов. На ручках урн красовалось его лицо со злобно и полусонно смотревшими на мир глазами. Не удивительно, что его фигура украшала половину тотемов, доставшихся нынешнему их владельцу от древних племен, наравне с другими тотемами, изображавших тюленей, мамонтов, гигантских тигров и зубров. Морги чувствовал, что все обвинения против Эйбона теперь легко можно было бы доказать, иначе, зачем понадобилось бы человеку, не являвшемуся почитателем Зотаквы, хранить хотя бы одно изображение этого отвратительного существа.

Не смотря на то, что теперь вина преступника была с очевидностью доказана, какой бы значительной и еретической она ни представлялась, это никак не облегчало поиски Эйбона…

Морги выглянул из окна комнаты и посмотрел вниз. Стены вырастали прямо из скалы, а в четырехстах футах внизу по обеим сторонам скалы бушевало море. Жрецу пришлось признать, что его соперник владеет магией лучше, чем он мог предположить. В противном случае, в исчезновении колдуна крылось слишком много мистического. Морги не любил ничего таинственного, если только оно не являлось его собственным изобретением.

Он отвернулся от окна и еще раз тщательно осмотрел комнату. Очевидно, что Эйбон использовал ее в качестве кабинета. Посреди помещения возвышался письменный стол из слоновой кости, на котором, в маленьких глиняных горшочках, хранились цветные чернила; там лежали тростниковые перья и листы бумаги, выделанной из тростника, полностью испещренные странными астрономическими и астрологическими вычислениями. Морги нахмурился, так как не смог понять, что они означают.

На каждой из пяти стен висело по одному рисунку на пергаменте. Казалось, что все они являлись работами какой-то одной расы аборигенов. На этих богохульных и возмутительных рисунках фигура Зотаквы была изображена среди различных животных на фоне природы. Возможно, эти картины являлись грубыми и некрасивыми вследствие примитивной техники художников. Не долго думая, Морги сорвал их, одну за другой, со стен, словно надеясь, что Эйбон каким-то образом прячется за ними.

Теперь стены остались совершенно голыми, и Морги долго рассматривал их, в то время как его помощники почтительно молчали. На юго-восточной стене, высоко под потолком, оказалась странная панель, которую раньше скрывал рисунок. Густые брови Морги вытянулись в длинную черную полосу, пока он внимательно разглядывал эту панель. Она заметно выделялась на общей поверхности стены. Это была вставка овальной формы из какого-то красноватого металла, но не золота и не меди. Металл излучал непонятное мимолетное свечение, но если смотреть на него пристально, слегка прикрыв глаза, то он переливался редкими цветами. Однако вспомнить оттенки этого свечения с широко открытыми глазами было невозможно.

Морги, вероятно, оказался умнее и проницательнее, чем думал о нем Эйбон. Он с большим подозрением отнесся стене, в которую была встроена панель. Жрец понимал, что абсурдно и безосновательно, предполагать, что колдун сбежал через эту своеобразную дверь. Сделать это было бы затруднительно, поскольку стена являлась продолжение высокого обрыва у подножия которого волны бились об острые утесы.

Тем не менее жрец взобрался на письменный стол и ударил по панели кулаком. Он испытал поразительное неприятное ощущение от удара, но результат превзошел все его ожидания. Ледяной холод, невероятно резкий, трудно отличимый от жара, пробежал по его руке и всему телу в момент удара о незнакомый красноватый металл. Панель легко откинулась наружу, словно держалась на невидимых петлях, высоко и мелодично зазвенев при этом. За ней, как оказалось, не было ни неба, ни моря, собственно, ничего такого, что Морги когда-либо видел, или о чем он хотя бы слышал. Даже в самых страшных ночных кошмарах он никогда не мечтал о таком…

Тогда Верховный жрец повернулся к своим помощникам. Его лицо выражало и изумление, и ликование одновременно.

– Ждите здесь, пока я не вернусь, – приказал он и нырнул головой вперед в пустоту.

Обвинения, которые выдвигались против Эйбона, на самом деле были справедливыми. Проницательный колдун всю свою жизнь посвятил изучению естественных и сверхъестественных законов и принципов действия, принимая во внимание, в том числе, и мифы о Зотакве, широко распространенные в Му Талане. Чародей был уверен в непреходящей ценности этих мифов, особенно в момент непосредственного исследования темной доисторической сущности мертвого бога.

Эйбон начал общаться с Зотаквой в то время, когда его культ уже считался запрещенным, и поэтому был вынужден вести скрытую жизнь. Он читал полагавшиеся этому божеству молитвы, приносил самые желанные для него жертвы, и странный дремлющий маленький божок, взамен доверил Эйбону некоторые знания, которые оказались весьма полезными в практике черной магии. Зотаква, кроме того, сообщил колдуну некоторые подробности своей биографии, подтверждавшие популярные легенды и дополнявшие их более подробными деталями. Бог не стал уточнять, почему решил поселиться на Земле, но рассказал, что давным-давно он перебрался сюда с планеты Цикранош – этим именем в Му Тулане называли Сатурн, который, в свою очередь, был только лишь перевалочным пунктом в его путешествии из отдаленных миров.

В качестве особого вознаграждения за многолетнюю службу и жертвоприношения, Зотаква подарил Эйбону большую тонкую овальную плиту и объяснил ему, как закрепить ее на петлях в верхней комнате дома. Если открыть панель со стены наружу, то она, благодаря своим чудесным свойствам, сможет перенести любого желающего в мир Цикраноша, через много миллионов миль, сквозь космос.

Если верить смутным и не очень подробным объяснениями Зотаквы, которыми он соизволил поделиться, эта панель, изготовленная из особого материала, очень распространенного в другой вселенной, обладает необыкновенными излучающими свойствами. Они соединяют ее с наивысшим измерением пространства, и тогда расстояние до астрономически удаленных планет становится равным одному шагу.

Зотаква, однако, предупредил Эйбона, чтобы тот не использовал панель до тех пор, пока не будет в том крайней необходимости. Колдун пообещал использовать ее, только когда она окажется единственным средством, чтобы спастись от неизбежной опасности. Он не мог гарантировать своему почитателю легкого возвращения с Цикраноша на Землю, если оно вообще было возможно. По словам Зотаквы, в новом мире Эйбон найдет все, что пожелает, но только не сможет быстро приспособиться к новым условиям жизни, которые будут полностью отличаться от привычного для него Му Тулана, хотя действующие там физические законы не так уж сильно отличаются от земных, как это обычно бывает на удаленных планетах.

Некоторые родственники Зотаквы все еще жили на Цикраноше, и местные жители почитали их. Зотаква сообщил Эйбону наиболее труднопроизносимое имя одного из самых могущественных из этих божеств, пообещав, что оно пригодится ему, как, своего рода, пароль, если он когда-нибудь вздумает посетить Цикранош.

Мысль о панели, которая будет открываться в какой-то отдаленный мир, поразила Эйбона, показавшись слишком фантастичной, если не выдуманной. Но он знал, что Зотаква всегда и во всем являлся самым правдивым божеством. Однако колдун даже не пытался проверить особые свойства панели, пока Зотаква, пристально наблюдавший за всеми тайными делами на Земле, ни предупредил его об интригах Морги и о процессе жрецов, проходившем в подземелье под храмом Йоунде.

Зная могущество этих завистливых фанатиков, Эйбон решил, что поступит неблагоразумно и глупо, если позволит себе попасться в их руки. Поблагодарив Зотакву и попрощавшись с ним, колдун собрал в дорогу маленький мешочек с хлебом, мясом и вином, вернулся в свой кабинет и влез на письменный стол. Затем, сдвинув грубую картину, изображавшую сцену из жизни на Цикраноше, на которую Зотаква вдохновил доисторического художника, он открыл панель, скрывавшуюся за рисунком.

Эйбон увидел, что Зотаква не соврал, потому что открывшийся за панелью пейзаж ничем не напоминал ни привычную местность Му Тулана, ни какой другой уголок Земли. Этот пейзаж совершенно не привлекал колдуна, но все же, оказаться на другой планете было лучше, чем томиться в пыточных камерах богини Йоунде. Мысленно оценив изощренность различных, невыносимых мучений, которые Морги готовил ему, Эйбон спрыгнул через отверстие на Цикранош с резвостью, по-юношески проворной, для колдуна зрелого возраста.

Он сделал всего один шаг, но, повернувшись, увидел, что не осталось и следа от панели и его дома. Эйбон стоял на длинном склоне, топча ногами сыпучую серую почву, а в низину с огромных неприступных высот, словно с плеч или рогов какого-то животного, медленно стекал поток, но не воды, а какого-то жидкого, напоминающего ртуть, металла. Он втекал в окруженное холмами озеро, заполненное той же жидкостью.

На склоне холма, уходящем вниз, рядами стояли странные создания, но Эйбон никак не мог понять, что это – деревья, неорганические соединения или живые организмы, потому что они являлись и тем, и другим, и третьим. Этот противоестественный ландшафт ничем не напоминал Землю, даже небо было темно-зеленым, освещенное ослепительно ярким, пересекающим его, словно арка, трехцветным кольцом. Воздух казался холодным, но Эйбон не обращал внимания на то, что вдыхал едкий запах серы, который оставлял в ноздрях и легких странное ощущение колючего прикосновения. Колдун сделал несколько шагов по чужой, непривлекательной, почве. Оказалось, что она такая же рыхлая, как зола, высохшая после дождя.

Волшебник начал спускаться по склону, несколько опасаясь, что какое-нибудь из этих сомнительных растений, стоявших вокруг, остановит его своими не то сучьями, не то руками и не пустит дальше. Они напоминали одну из разновидностей сине-пурпурных обсидиановых кактусов с ветвями, оканчивающимися страшными, похожими на когти, шипами и маленькими головками, которые могли оказаться как цветами, так и фруктами. Когда Эйбон проходил мимо, растения не шевелились, однако, послышался слабый звон на разные голоса, ни на что не похожий. Колдун недовольно поморщился, представив, что странные создания таким образом переговаривались друг с другом, обсуждая его самого или что можно с ним сделать.

Впрочем, ему так никто и не помешал добраться до конца склона, откуда открывался вид на многочисленные террасы и выступы бывшего кратера – словно громадная древняя лестница, обрамлявшие осевшее озеро жидкого металла. Эйбон в нерешительности замер на одном из выступов, размышляя, куда же ему теперь идти.

Стройный поток его мыслей прервало появление тени, которая внезапно упала перед ним, накрыв раскрошившиеся под его ногами камни исполинским темным пятном. Колдун не имел ничего против такой тени, но она оскорбила его эстетический вкус, настолько уродливыми и кривыми показались ее очертания, совершенно не соответствовавшие общепринятым формам. По меньшей мере, она выглядела экстравагантно.

Колдун обернулся, чтобы рассмотреть, как же выглядело то создание, которое отбрасывало столь неприятную тень. Существо не походило ни на одно животное, знакомое Эйбону – у него были нелепо короткие ноги, непропорционально длинные руки, сферическое тело и круглая голова. Казалось, оно засыпа́ло на ходу и раскачивало головой во сне. Изучая строение тела незнакомца, колдун заметил слабое, сходство с богом Зотаквой, только вывернутого на изнанку. Он вспомнил, как Зотаква рассказывал ему, что форма, которую он принял на Земле, не полностью соответствовала его образу на Цикраноше, поэтому Эйбону пришло в голову, что странное создание являлось родственником Зотаквы.

Он судорожно пытался вспомнить то труднопроизносимое имя, которое сообщил ему бог в качестве пароля, а тем временем хозяин необычной тени, казалось, не замечая присутствия Эйбона, начал спускаться по террасам и выступам вниз, к озеру. Существо передвигалось, в основном, при помощи рук, потому что ноги были слишком короткими, чтобы оно могло широко шагать.

Подойдя к краю озера, зверь стал пить металлическую жидкость энергичными, большими глотками, чем окончательно убедил Эйбона в своем божественном происхождении. Колдун рассудил, что ни одно животное, стоящее на более низкой ступени биологического развития, не стало бы утолять жажду этой необычной жидкостью. Затем, снова поднявшись на выступ, где стоял Эйбон, существо приостановилось и, кажется, впервые обратило внимание на землянина.

Эйбон, наконец, вспомнил чужеродное имя.

– Хзиулквоигмнзах, – нерешительно произнес он. Несомненно, результат его усилий несколько отличался от произношения цикраношан, но Эйбон и без того сделал все, что мог. Однако, потенциальный собеседник, похоже, узнал слово, и теперь пристально смотрел на Эйбона, менее сонно, чем раньше, изучая его своими криво расположенными глазами. Он даже соизволил что-то сказать, видимо, пытаясь исправить неправильное произношение пришельца. Эйбону очень хотелось бы знать, сможет ли он когда-нибудь выучить этот язык, и, если все же выучит его, как он будет произносить слова. Однако успокаивало то, что его все-таки поняли.

– Зотаква, – выговорил колдун, повторив имя три раза в своей наиболее звучной магической манере.

Зверь открыл глаза немного шире и снова поправил его, произнеся «Зотаква» несколько иначе, невероятным образом проглатывая гласные и выпячивая согласные. Некоторое время создание стояло и рассматривало Эйбона, будто сомневалось в чем-то или размышляло. Наконец, оно оторвало одну из своих четырехфутовых рук от земли и указало на берег, где между холмами едва был виден проход в низкую долину, сказав при этом загадочные слова:

– Икви длош одхлонг.

Пока колдун размышлял, что же это могло значить, существо отвернулось и широким шагом начало подниматься по направлению к просторной пещере с входом, окруженным колоннами. Эйбон почему-то раньше не заметил этой пещеры. Как только существо скрылось из вида, он услышал за спиной голос верховного жреца Морги, который с легкостью нашел его по следам, оставленным в золистой почве.

– Ненавистный колдун! Отвратительный еретик! Я арестую тебя! – воскликнул Морги с интонацией, свойственной всем жрецам.

Эйбон удивился, если не сказать, смертельно испугался, но, заметив, что Морги один, успокоился. Он вытащил меч из закаленной бронзы, который всегда носил при себе, и улыбнулся.

– Полегче в выражениях, приятель! – предостерег он. – Твоя идея арестовать меня – настоящий бред, потому что мы с тобой одни на Цикраноше, а Му Тулан и пыточные камеры в часовне Йоунде теперь остались за много миллионов миль отсюда.

Казалось, эти слова не пришлись по вкусу Морги. Он нахмурился и пробормотал:

– Предполагаю, это лишь твое очередное проклятое колдовство!

Эйбон сделал вид, что не заметил хамства.

– Я только что разговаривал с одним из богов Цикраноша, – многозначительно сказал он. Его имя Хзиулквоигмнзах, он возложил на меня ответственную миссию – вручил послание и попросил его доставить, указав направление, в котором я должен идти. Полагаю, у тебя нет выбора. Придется тебе отложить наши мелкие земные разногласия и последовать за мной. Конечно, мы можем запросто перерезать друг другу глотки или убить друг друга в бою, поскольку оба вооружены. Но в данных обстоятельствах, думаю, ты сочтешь это ребячеством, не говоря уже о явной бесполезности подобного поступка. Ведь если мы оба останемся в живых, то сможем оказаться полезными друг другу, помогая друг другу в этом странном мире, где я уверен, есть свои проблемы и трудности. Если я не ошибаюсь, нам будет намного легче преодолеть их сообща.

Морги нахмурился, размышляя.

– Хорошо, – наконец, произнес он с неохотой. – Я согласен. Но предупреждаю, что все встанет на свои места, как только мы окажемся в Му Тулане.

– Это обстоятельство не должно тебя беспокоить, – убедительно парировал Эйбон. – Ну что, в путь?

Оба гипербореанца пошли по ущелью, которое, извиваясь, уводило их прочь от озера из жидкого металла. Оно протянулось среди холмов, которые становились все ниже, а растительность на их склонах – более густой и разнообразной. Вскоре путники попали в ту самую долину, на которую указал колдуну зверь. По дороге Морги, будучи настоящим инквизитором до мозга костей, задавал Эйбону различные вопросы.

– Что это было за странное существо, которое скрылось в пещере перед тем, как я обратился к тебе?

– Это был бог Хзиулквоигмнзах.

– И что же это за бог такой? Клянусь, я никогда не слышал о нем.

– Он дядя Зотаквы со стороны отца.

Морги промолчал, издав только какой-то сдавленный звук, не то чихнув, не то фыркнув от отвращения. Однако через некоторое время он снова спросил:

– И в чем состоит твоя миссия?

– Всему свое время, – ответил Эйбон с нравоучительным достоинством в голосе. – Мне не разрешили обсуждать это раньше времени. У меня есть послание от бога, которое я должен доставить конкретной персоне.

Эти слова невольно произвели на Морги большое впечатление.

– Ладно, думаю, ты знаешь, что делаешь и куда идешь. Может, хотя бы намекнешь мне, куда мы все-таки направляемся?

– Я уже сказал, всему свое время.

Холмы постепенно перешли в густо заросшую долину, растительность которой привела бы в отчаяние земных ботаников. Пройдя мимо последнего холма, Эйбон и Морги оказались на узкой дороге, неожиданно начавшейся у подножия холма и убегающей вдаль. Колдун без колебания отправился вперед по дороге. Действительно, у него не оставалось выбора, потому что возвышавшиеся вокруг заросли неорганических растений и деревьев из металла быстро становились непроходимыми. Они свешивали на дорогу зазубренные ветви, которые напоминали клинки дротиков и кинжалов, лезвия мечей или иглы.

Эйбон и Морги вскоре заметили, что на дороге много больших следов, круглых по форме и окаймленных отпечатками когтей. Однако они предпочли не делиться дурными предчувствиями.

После часа или двух пути по мягкой дороге из золы, среди растений, которые по мере их продвижения вглубь все более ощетинивались ножами и колючками, напоминавшими проволочных ежей, путники почувствовали, что проголодались. Морги, спеша арестовать Эйбона, не завтракал, а колдун, ничуть не меньше торопясь избежать ареста, совершил ту же ошибку. Они остановились на обочине дороги, и Эйбон поделился прихваченными из дома хлебом, мясом и вином, со жрецом. Они очень бережно отнеслись к имеющимся продуктам, лишь слегка утолив голод и жажду, поскольку запасов были не так уж и много, а ландшафт вокруг не сулил никакого пропитания, пригодного для человеческого существа.

Перекусив, они почувствовали прилив сил и вновь пустились в путь. Не успели они далеко уйти, как их догнало удивительное чудище, которому, скорее всего, и принадлежали многочисленные следы на дороге. Оно присело на корточки, повернувшись к путникам бронированными бедрами, и полностью перекрыло путь слишком крупной задней частью тела. Колдун и жрец рассмотрели, что у странного создания множество коротких ног, но никак не могли понять, где на этом теле голова, и где передняя часть туловища.

Эйбон и Морги здорово испугались.

– Это еще один из твоих богов? – иронично спросил Морги.

Колдун не ответил. Но понял, что репутацию придется поддерживать. Он смело шагнул вперед и громко выкрикнул самым грозным голосом, на который только был способен:

– Хзиулквоигмнзах! – одновременно с этим, он выхватил меч и воткнул его между двумя плитами из роговой брони, покрывавшими заднюю часть тела зверя.

К большой радости колдуна, существо вскочило и отправилось дальше по дороге. Колдун и жрец последовали за ним, и, как только оно останавливалось, Эйбон повторял свои действия, которые оказались столь эффективными. Морги пришлось взглянуть на своего спутника с некоторым благоговением.

Так прошло несколько часов. Большое светящееся трехцветное кольцо так и висело аркой в зените, но удивительно маленькое и холодное солнце тем временем пересекло линию кольца и клонилось теперь к западу. Лес вдоль дороги так и стоял сплошной стеной, угрожая путникам острой металлической листвой, но появились многочисленные тропинки и дорожки, которые то тут, то там ответвлялись от основной дороги. По одной из них и направилось существо, а вслед за ним двое путешественников.

Вокруг стояла тишина, не считая шарканья многочисленных ног неуклюжего животного, ни Эйбон, ни Морги так и не решились заговорить. Верховный жрец все больше и больше жалел о своем необдуманном поступке – слишком уж стремительно он принял решение преследовать Эйбона, а колдун размышлял о том, почему Зотаква открыл ему доступ именно в этот мир. Внезапно раздался гул низких голосов, который вывел их обоих людей из тяжелых раздумий. Шум раздавался где-то впереди. Путешественникам показалось, что они попали в сущий ад нечеловеческих, гортанных звуков, мычания и карканья, в которых слышались упреки и выговоры, напоминавшие стук неугомонных барабанов, будто их провожатого бранила группа немыслимых существ.

– Ну? – спросил Морги.

– Все, что нам нужно увидеть, мы в свое время увидим, – ответил Эйбон.

Лес стал быстро редеть, и шум сварливых голосов приблизился. Продолжая двигаться следом за своим многоногим спутником, который упирался и нехотя полз вперед, путешественники вышли на открытое место и увидели весьма странную живописную картину. Их провожатый, видимо, ручное, безобидное и глупое создание, пригнулся перед группой существ, не крупнее человека, вооруженными лишь длинными кнутами.

Эти обитатели Цикраноша, хотя и ходили на двух ногах, имели не столь немыслимое анатомическое строение, как у того существа, которого Эйбон встретил у озера, тем не менее, выглядели достаточно необычно. Их голова сидела прямо на туловище, а уши, глаза, ноздри, рот и некоторые другие органы непонятного назначения располагались все вместе, на груди и животе. Совершенно голые, аборигены имели темную кожу, без каких-либо признаков волосяного покрова. За ними невдалеке маячило много странных строений, вид которых едва ли соответствовал человеческим представлениям о симметрии и внешнем виде архитектурного сооружения.

Эйбон отважно шагал впереди, а Морги предусмотрительно следовал позади. Головопузые существа прекратили бранить свое провинившегося животного и уставились на землян с непонятным выражением, которое не поддавалось интерпретации из-за странного и непонятного соотношения между чертами лица.

– Хзиулквоигмнзах! Зотаква! – произнес Эйбон торжественным и звучным голосом оракула. Затем, многозначительно выждав паузу, добавил. – Икви длош одхлонг!

Результат действительно был прекрасен, что, впрочем, и следовало ожидать от такой замечательной фразы. Цикраношане побросали кнуты и склонились перед колдуном, почти коснувшись своими выразительными животами земли.

– Я выполнил миссию и доставил послание, переданное мне Хзиулквоигмнзахом, – объявил Эйбон Морги.

В течение нескольких цикраношских месяцев гипербореанцы являлись почетными гостями странных, но достойных и добродетельных существ, которые называли себя блемпроимцами. У Эйбона проявился настоящий лингвистический дар, и он осваивал местные языки с большей готовностью, чем Морги. Он быстро пополнял свои знания о местных обычаях, а также об образе жизни, понятиях и верованиях, которые разочаровали его столь же сильно, как и вдохновили.

Бронированное чудовище, которого они вместе с Морги так отважно гнали перед собой, оказалось, как выяснилось, домашним животным, использовавшимся для перевозки тяжестей, но оно убежало от хозяев и заблудилось в неорганических лесах, примыкающих к Влору, главному городу Блемпроима. Коленопреклонение, с которым жители приветствовали Эйбона и Морги, оказалось не более чем выражением благодарности за благополучное возвращение этого животного, а отнюдь не являлось, как думал Эйбон, преклонением перед теми божественными именами, которые он произнес, и страшной фразой «Икви длош одхлонг».

Существо, которое Эйбон встретил у озера, действительно было богом Хзиулквоигмнзахом, а в древних мифах Блемпроима сохранились даже некоторые элементы культа Зотаквы. Но теперь люди, к сожалению, стали придерживаться иных взглядов и давно перестали приносить жертвы и возносить молитвы богам, хотя и говорили о них с прежним уважением и без богохульства.

Эйбон узнал, что слова «Икви длош одхлонг», несомненно, принадлежали к особому языку богов, который блемпроимцы не понимали, но зато этот древний язык изучали соседние племена идхеемцев, которые до сих пор поклонялись Хзиулквоигмнзаху и его различным родственникам.

Блемпроимцы и в самом деле были практичной расой. Они не имели других интересов, кроме выращивания разных видов съедобных грибов, разведения больших многоногих животных и размножения. Размножались они, как выяснили Эйбон и Морги, несколько необычным способом: хотя блемпроимцы были двуполыми, только одна женщина из поколения выбиралась для зачатия. Эта женщина откармливалась до гигантских размеров на особой диете, питаясь только пищей, приготовленной из специальных грибов, после чего становилась матерью всего нового поколения.

Когда гипербореанцы приспособились к новой жизни и освоились с обычаями Влора, им позволили взглянуть на будущую мать племени, по имени Денквом, которая теперь после нескольких лет усиленного питания достигла необходимых размеров. Она жила в специальном доме, который, в связи с особыми размерами хозяйки, был больше, чем остальные здания во Влоре, и вся ее деятельность пока заключались только том, чтобы потреблять необъятное количество пищи. Обоих, и колдуна, и жреца-инквизитора, поразило, если не привлекло, безграничное очарование и невиданное доселе строение тела удивительной женщины. Им сообщили, что ее будущий партнер, или партнеры, пока еще не выбраны.

Наличие головы у гиперборейцев, не слитой с телом, казалось, вызвало в глазах их радушных хозяев особый интерес. Считалось, что блемпроимцы, не всегда были безголовыми, но достигли своего нынешнего анатомического строения благодаря медленному процессу эволюции, в ходе которого у предков блемпроимцев незаметно атрофировалась голова, слившись с телом.

Но в отличие от большинства людей, они не принимали безоговорочно положительно современную им стадию биологического развития. Они считали отсутствие головы национальным горем, сожалея об этой ошибке природы, поэтому появление Эйбона и Морги, которых рассматривали как идеальные примеры анатомического строения головы, усугубило их мрачные раздумья о наследственных особенностях.

Колдуну и инквизитору, со своей стороны, жизнь среди блемпроимцев показалась довольно скучной, особенно, когда новизна экзотических ощущений сменилась однообразными буднями. Диетическое питание грибами также надоело им. Сырые и вареные грибы постоянно чередовались с жареными, и даже жесткое невкусное мясо домашнего животного, и без того редко попадавшее в их меню, больше не радовало. Приютившие их аборигены, всегда вежливые и очень уважавшие путешественников, казалось, без особого благоговения относились к гиперборейской магии, которую Эйбон и Морги демонстрировали им; а отсутствие у них религиозного рвения сводило на нет все попытки приобщить их к божественному культу. Полностью лишенные воображения, они ни мало не удивились, когда узнали, что их гости прибыли с отдаленной планеты.

– У меня такое чувство, что бог здорово ошибся, соизволив передать этим людям какое бы то ни было послание, – однажды сказал Эйбон жрецу.

Вскоре совет племени блемпроимцев пригласил Эйбона и Морги на свое заседание и известил их, что после долгого обсуждения именно они выбраны в качестве будущих отцов для следующего поколения и немедленно должны жениться на племенной матери. Местные жители надеялись, что в результате такого своеобразного скрещивания появится новая раса блемпроимцев с правильно расположенными головами.

Эйбон и Морги полностью потеряли самообладание от такой чудовищной чести. Представив себе огромную, словно гора, женщину, которую они видели, Морги с радостью готов был вспомнить свой священный обет безбрачия, а Эйбон согласился бы принять подобный обет без промедления. Инквизитор впал в состояние транса и почти лишился дара речи, зато Эйбон с редким самообладанием стараясь выиграть время, поинтересовался официальным и социальным статусом, который будет предоставлен Морги и ему самому, как мужьям Денквом. Наивные блемпроимцы ответили ему, что об этом не стоит беспокоиться, поскольку после выполнения своего супружеского долга мужья обычно преподносятся племенной матери в виде рагу или других кулинарных изысков.

Гипербореанцы попытались скрыть от своих хозяев отвращение, с каким они оба отнеслись к предоставленной им чести во всех ее проявлениях. Благодаря свойственной Эйбону дипломатичности, он, не долго думая, дал формальное согласие от имени их обоих. Но как только делегация блемпроимцев удалилась, он сказал Морги:

– Я больше чем когда-либо уверен, что бог ошибся. Мы должны уйти из этого города Влора как можно быстрее и путешествовать до тех пор, пока не найдем людей, заслуживающих того, чтобы получить послание моего бога.

Видимо, простым и патриотичным блемпроимцам, никогда не приходило на ум, что от отцовства, по сути, национальной привилегии, можно отказываться. Стать отцом очередного поколения считалось весьма почетным. Поэтому Эйбона и Морги не лишили свободы и не заточили в тюрьму, никто даже не наблюдал за их передвижениями. Им не составило труда выйти из дома, в который их поселили, пока их хозяева храпели, да так громко, что звук этого храпа поднимался высоко в небо, к большому кольцу цикраношских лун. Беглецы тем временем направились по дороге, ведущей из Влора в страну идхеемцев.

Дорога была хорошо освещена, поскольку кольца на ясном небе светили почти так же ярко, как и в разгар дня. Колдун и жрец все шли и шли вперед, наблюдая за сменой разнообразных и неповторимых пейзажей, которые развлекали их до восхода солнца, до того самого момента, когда блемпроимцы обнаружили их исчезновение. Этих простодушных двуногих, вероятно, так сильно смутила и ошарашила пропажа гостей, выбранных в качестве будущих отцов, что они даже не подумали преследовать их.

Страна идхеемцев, как можно было предположить из случайных высказываний блемпроимцев, находилась на расстоянии многих миль от Влора. Две страны разделяли пепельные пустыни, заросли кактусов неорганического происхождения, грибные леса и высокие горы. Границу Блемпроима, отмеченную у дороги грубым скульптурным изображением племенной матери, путники пересекли перед рассветом.

В течение следующих дней они повидали представителей нескольких самых различных и странных рас, обитавших в таком невероятном количестве на Сатурне. Они познакомились с дибисами бескрылыми и стилитеанами, человекоподобными птицами, которые селились по одиночке, каждый в своем собственном доломитовом гнезде, где годами размышляли о космосе, периодически выкрикивая друг другу мистические слова «йор», «йир» и «йуп», которые, как говорили, выражали непостижимо логичную последовательность эзотерических мыслей.

Встретили они и болтливых пигмеев, ефиксов, выдалбливавших свои дома в ножках некоторых сортов больших грибов, и всегда пребывавших в поисках новых жилищ, потому что старые через несколько дней рассыпались в пыль. Путешественники слышали кваканье таинственных людей, глонгсов, которые боялись не только солнечного света, но и света кольца, и поэтому ни один житель Сатурна никогда еще не видел их на поверхности планеты.

К заходу солнца, однако, Эйбон и Морги оставили позади владения всех перечисленных выше обитателей этого мира и даже успели вскарабкаться на нижний уровень крутых горных откосов, отделявших их от страны идхеемцев. Здесь, на уступе, усталость одолела беглецов, и пришлось сделать привал. К концу первых суток пути они перестали бояться преследования блемпроимцев, поэтому плотнее закутались в накидки, чтобы не замерзнуть ночью, и, скудно поужинав сырыми грибами, заснули.

Спали они очень плохо, просыпаясь каждый раз оттого, что видели жуткие сны, в которых они оба оказывались в плену у блемпроимцев, заставлявших их жениться на Денквом. Окончательно они проснулись перед рассветом от очередного кошмара, детали которого невыносимо ярко запомнились им, и решили сразу же снова подниматься в горы.

Горные уступы и отвесные скалы, возвышавшиеся над ними, и выглядели настолько неприступно, что могли бы отвратить любого путешественника, не отличавшегося большой храбростью. По мере их продвижения высокие заросли грибов становились все ниже и вскоре уменьшились до размера лишайника, после чего на склонах гор не осталось ничего, кроме голых черных камней. Жилистый и стройный Эйбон не испытывал особых затруднений в восхождении, зато Морги со свойственной любому жрецу полнотой и грузностью стал вскоре задыхаться. Но каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух, Эйбон говорил своему спутнику:

– Не забывай о племенной матери, – и Морги карабкался на следующий уступ, как проворный, но страдающий астмой, горный козел.

К полудню они добрались до перевала, с одной стороны которого высился остроконечный пик горной гряды, откуда они увидели распростершуюся внизу страну идхеемцев. Это была огромная и плодородная равнина с обширными лесами гигантских грибов, водорослей и лишайников, более крупных, чем такие же растения в тех районах, которые путешественники прошли в предыдущий день. К тому же, местность казалась более густо заросшей разнообразной растительностью. Даже горные склоны с этой стороны хребта были плодороднее, Эйбон и Морги лишь ненамного спустились с вершины горной гряды и сразу же оказались в роще громадных грибов-дождевиков и поганок.

Не успели они восхититься величиной и формами этих растений, как услышали звуки, напоминавшие раскаты грома, раздававшиеся с горы над ними. Звук приближался, превращаясь в громовой грохот. Эйбон хотел было начать молиться Зотакве, а Морги чуть не обратился к богине Йоунде, но, к сожалению, у них не хватило времени. Их подхватило могучей волной летящих дождевиков и сломанных поганок, опрокинутых огромной лавиной, которая образовалась на горных вершинах, и понесло вниз, унося все быстрее и быстрее, с головокружительной скоростью и ревом, вперемешку с растущим потоком поломанных грибов. В результате, они спустились с горы меньше, чем за минуту. Пытаясь выбраться из груды грибных обломков, которая чуть не погребла их под своей массой, Эйбон и Морги обратили внимание на то, что шум продолжается до сих пор, хотя лавина уже сошла. Кроме них, в грибной массе шевелился еще кто-то. Когда беглецам удалось высунуть головы и осмотреться, они обнаружили, что рядом с ними барахтаются люди, отличавшиеся от их недавних хозяев, блемпроимцев, только наличием головы.

Это оказались идхеемцы, жители города, на который обрушилась лавина. Постепенно из-под камней и дождевиков стали появляться крыши и башни, а прямо перед гипербореанцами оказалось большое, похожее на храм, здание, из заваленных дверей которого пробивала себе путь толпа аборигенов. Увидев Эйбона и Морги, они замерли. Колдун, только что выбравшийся из-под завала, убедившись в том, что все части его тела целы, решил использовать представившуюся возможность и обратился к ним с речью.

– Слушайте! – произнес он торжественным голосом. – Я пришел передать вам послание от бога Хзиулквоигмнзах. Я с честью пронес его сквозь все преграды и опасности трудного пути. На священном языке богов оно звучит так: «Икви длош одхлонг».

Поскольку Эйбон говорил на диалекте блемпроимцев, который несколько отличался от языка местных жителей, то он усомнился, поняли ли начало его торжественной речи идхеемцы. Но Хзиулквоигмнзах оказался именно тем божеством, которому они поклонялись, тотемом их рода, и к тому же, они понимали язык богов. Поэтому, услышав слова «Икви длош одхлонг», идхеемцы удивительно оживились. Они засуетились и забегали с места на место, выкрикивая гортанные приказания. Из завала с большой скоростью начали появляться все новые головы, руки и ноги.

Те, кто прокладывал себе дорогу из храма, возвратились обратно и тут же показались снова, неся огромное изображение Хзиулквоигмнзаха, несколько небольших, менее важных, икон других божеств, возможно, его родственников, и, казавшегося очень древним, идола, в котором оба, Эйбон и Морги, нашли сходные черты с Зотаквой. Остальные идхеемцы начали выносить утварь и мебель из своих домов. Призывая гиперборианцев сопровождать их, все население двинулось прочь из города.

Такой поворот дела очень заинтриговал Эйбона и Морги. И только после того, как на равнине, среди грибных лесов, возник новый город, на расстоянии дня пути от разрушенного, а сами путешественники заняли свое место среди прочих священников нового храма, они узнали причину этого перемещения и значение фразы: «Икви длош одхлонг». Слова означали всего лишь: «Иди прочь отсюда». Бог, обращаясь так к Эйбону, позволил тем самым ему уйти. Но случайный сход лавины и прибытие Эйбона и Морги со своим предполагаемым посланием от бога, идхеемцы восприняли, как божественную волю, указывающую им на необходимость уйти вместе с богами с привычного места. Оттого и началось всеобщее переселение людей, их идолов и имущества.

Новый город назвали «Гломф», в память о засыпанном лавиной. Здесь, до конца своих дней в большом почете и жили путешественники, и их появление с посланием «Икви длош одхлонг» считалось счастливым предзнаменованием, потому что лавины с тех пор не угрожали безопасности Гломфа, расположенного в новом месте, вдали от гор.

Гипербореанцы пользовались всеми благами, изобилием и благосостоянием, присущими этому обществу, постепенно возраставшими в результате того, что город избежал повторяющейся опасности схода лавины. У идхеемцев не было племенной матери, и они размножались более традиционным способом, в отличие от блемпроимцев, поэтому жизнь гипербореанцев протекала спокойно, в полной безопасности. Эйбон, наконец, попал в свою стихию. Новые сведения, принесенные им о Затаокве, которому все еще поклонялись в этом районе Цикраноша, позволили ему считаться своего рода малым пророком, независимо от известности, которую он приобрел как вестник священного послания и основатель нового города Гломфа.

Морги, однако, досталась не такая счастливая судьба. Хотя идхеемцы были людьми верующими, они не доводили свой религиозный пыл до фанатизма или нетерпимости. Поэтому он не видел никакой возможности внедрить в этом городе инквизицию. Но зато бывший жрец нашел утешение в другом. У идхеемцев оказались очень крепкие грибные вина, хотя и неприятными на вкус, и женщины, пусть несколько своеобразные, но подходящие для не слишком щепетильного человека.

Оба, Морги и Эйбон, обосновались в духовном правлении, которое в отличие от всего остального, ничем радикально не отличалось от подобного учреждения в Му Тулане или в любом другом месте их родной планеты.

Этим и закончились приключения бесстрашной парочки, в конце концов, обретшей покой на Цикраноше. А в башне Эйбона из черного гнейса, на полуострове Му Тулан в северном море помощники Морги дни и ночи ждали своего начальника, не желая следовать за верховным жрецом через магическую панель, и не отваживаясь нарушить его приказ.

Наконец, их отозвали особым распоряжением священнослужителя, который был назначен временным преемником Морги. Но окончательный результат дела высшим духовенством богини Йоунде был признан плачевным. Все верили в то, что Эйбон не только исчез с помощью магической силы, полученной им от Зотаквы, но в придачу избавился от Морги. В результате этого убеждения, религия Йоунде пришла в упадок, и в последнее столетие перед началом великого обледенения во всем Му Тулане возродилось массовое поклонение темному культу Зотаквы.

Кража тридцати девяти поясов

Перед тем как рассказать эту историю, хотелось бы предупредить вас, что я не ограбил ни одного человека, который бы не являлся, хоть в малой степени, грабителем сам. За всю свою долгую и трудную карьеру, я, Сатампра Зейрос из Узулдарума, известный некоторым, как лучший специалист по кражам, на самом деле лишь стремился, по сути, к справедливому перераспределению собственности. Приключение, о котором я сейчас собираюсь поведать, не было исключением. В результате, моя добыча оказалась поистине скудной, если ни сказать пустяшной.

Теперь я состарился. Ныне, предаваясь лени, которую я заслужил многими рискованными делами, я попиваю различные вина, приносящие бодрость в старости. Каждый раз, когда я начинаю тянуть вино маленькими глотками, ко мне возвращаются воспоминания о сокровищах и смелых нечестивых проделках. Передо мной блестят диалы и пазуры, ловко изъятые из сундуков несправедливых купцов и ростовщиков. В такие часы я мечтаю о рубинах, которые были бы краснее, чем кровь, пролитая за них; о сапфирах, более синих, чем глубины арктического льда; об изумрудах, зеленее, чем весенние джунгли. Я вспоминаю, как забирался на решетчатые балконы, карабкался на террасы и башни, охранявшиеся чудовищами, грабил алтари прямо на глазах злобных идолов или охранявших их змей.

Часто я вспоминаю Виксилу, мою единственную настоящую любовь, самую проворную и отважную из всех моих помощников, особенно если дело касалось краж со взломом. Она уже давно отошла в мир иной, где почивают все честные воры и их друзья, и все эти долгие годы я искренне оплакиваю ее. Моей памяти все еще дороги наши амурные и рискованные ночи, полные подвигов, которые мы совершали вместе. Наиболее замечательной и дерзкой из всех наших совместных проделок, вероятно, была кража тридцати девяти поясов.

Я имею в виду золотые, украшенные драгоценными камнями пояса девственниц, посвященных богу луны Леникве, чей храм с незапамятных времен стоял в пригороде Узулдарума, столицы Гипербореи. Девственниц всегда было тридцать девять. Их выбирали за молодость и красоту, и они прекращали служение богу в возрасте тридцати одного года.

Тела девственниц запирали на висячие замки из закаленной бронзы, и ключи к ним хранил верховный жрец, который иногда сдавал их за высокую плату самым богатым кавалерам города. Нетрудно догадаться, что девственность жриц оставалась чисто номинальной, но частота и повторяемость такой своеобразной продажи, считалась похвальным жертвоприношением божеству.

Сама Виксила однажды попала в число девственниц, но сбежала из храма и даже из самого Узулдарума за несколько лет до окончания жреческого срока и освобождения от ритуального пояса. Она предпочитала не рассказывать мне о своей жизни в храме. Я удивлялся тому, что она не находила удовольствия в служении богу, и ее раздражали ограничения, сопутствовавшие этому положению. После побега она страдала от нужды и лишений в южных городах. Об этом периоде своей жизни Виксила рассказывала, но очень мало, как человек, опасавшийся возвращения болезненных воспоминаний.

Она вернулась в Узулдарум за несколько месяцев до нашей первой встречи. Повзрослев со времени побега и перекрасив свои светло-коричневый волосы в черный цвет, она не боялась, что ее узнают жрецы Лениквы. По сложившейся традиции, они быстро заменили пропавшую красавицу другой, более молодой, и с тех пор мало интересовались судьбой правонарушительницы.

Ко времени нашей встречи Виксила уже совершила несколько мелких краж. Но, по неопытности, ей не удалось закончить ни одного крупного дела, кроме нескольких самых легких и простых, и она совсем исхудала от голода. Она все еще оставалась привлекательной, и ее проницательный ум и хватка в обучении вскоре понравились мне. Моя будущая напарница была небольшого роста, очень ловкой и могла взбираться по стенам, как лемур. Я вскоре пришел к выводу, что ее помощь неоценима, поскольку худенькая девушка могла влезать в окна, недоступные мне при моей комплекции.

Мы уже совершили несколько прибыльных ограблений, когда мне в голову пришла идея проникнуть в храм Лениквы и похитить ценные пояса. Связанные с этой задачей проблемы и трудности, которые требовалось решить, на первый взгляд, казались слишком уж непреодолимыми. Но наличие таких препятствий всегда лишь повышало интерес к делу, являясь стимулом, и никогда не устрашало меня.

Во-первых, нам предстояло решить, как проникнуть внутрь, избежав серьезных неприятностей, если нас обнаружат вооруженные серпами жрецы, охранявшие храм Лениквы. К счастью, во время своей службы в храме Виксела узнала о подземном ходе, давно не используемом, но, как она считала, все еще существующем. Попасть в подземный ход можно было через тоннель, являвшийся продолжением естественной пещеры, находившейся где-то в лесу за Узулдарумом. В давние времена его использовали посетители девственниц. Но теперь желающие открыто проходили через главные двери храма или через менее людный черный ход, что, возможно, являлось показателем либо усилившегося религиозного чувства в народе, либо потери скромности. Сама Виксила никогда не видела пещеры, но знала ее приблизительное расположение. Вход в тоннель из храма закрывался лишь плиткой пола, которую незаметно можно было сдвинуть как снизу, так и сверху – она находилась за статуей Лениквы в большом нефе.

Во-вторых, нам предстояло выбрать правильное время, когда жрицы снимали пояса. Вновь познания Викселы оказались бесценными, потому что она знала, в какие именно ночи у девственниц бывали гости. В основном, количество желающих пообщаться с красавицами увеличивалось в ночи жертвоприношений, главной из которых считалась ночь полнолуния. Тогда все женщины без исключений выходили к посетителям по несколько раз.

Однако задача осложнялась тем, что в храме в это время должно быть слишком много людей – священников, девственниц и их клиентов. Вначале Это показалось нам непреодолимой трудностью. Как бы мы смогли собрать пояса и уйти с ними в присутствии такого количества народа? Возникшее затруднение, должен признаться, ставило меня в тупик.

Понятно, что нам надо было найти какое-то средство, чтобы либо освободить храм от посетителей, либо привести их в бессознательное состояние, либо, в крайнем случае, лишить их возможности что-то предпринять.

Я подумал о некоторых усыпляющих веществах, которые применял уже несколько раз, чтобы усыпить хозяев домов. Но, к сожалению, этих средств было не так уж много, и они не смогли бы проникнуть во все уголки и альковы такого большого здания, как храм. Кроме того, нам пришлось бы ждать полчаса, открыв двери и окна, пока помещение полностью проветрится, иначе усыпляющее средство подействует и на нас, а не только на наши жертвы.

Существовал еще один способ. Я знал о редких лилиях, растущих в джунглях, пыльца которых, если ее бросить в лицо человека, вызывает временный паралич. Но и от этого средства я тоже отказался. Уж слишком со многими людьми нам предстояло иметь дело, а пыльцу трудно раздобыть в таком большом количестве.

Наконец я решил проконсультироваться с магом и алхимиком Визи Фенкором, который, владея плавильными печами и соответствующей техникой, часто помогал мне превращать украденное золото и серебро в слитки или другие формы, не напоминающие монеты. Я несколько скептически относился к его способностям, как мага, но зато ценил Визи Фен-кора, как искусного фармацевта и знатока ядов. Он всегда мог достать странные и смертоносные зелья, и, очевидно, мог помочь нам на этот раз, обеспечив чем-нибудь новеньким.

Когда мы зашли к нему, Визи Фенкор переливал из котла в прочные глиняные бутылки зловонное варево, которое все еще пузырилось и бурлило. По запаху я понял, что это нечто особенно сильнодействующее – по сравнению с запахом варева выделения хорька показались бы совершенно безобидными. Увлеченный делом, алхимик не заметил, что мы вошли, пока все содержимое котла ни было разлито по бутылкам. После чего он прочно закупорил их и запечатал черноватой смолой.

– Это – любовный напиток, – объяснил Визи с елейным самодовольством. – Он распалит любого инфантильного человека и восстановит силы умирающего девяностолетнего старика. Хотите попробовать?..

– Нет, – выразительно ответил я. – Мы не за этим пришли. Сейчас нам нужно нечто совершенно иное.

Я в нескольких словах обрисовал нашу проблему и добавил:

– Если ты сможешь нам помочь, то, уверен, тебе предстоит немалая работа по переплавке золотых поясов. И, как обычно, ты получишь треть прибыли.

Визи Фенкор сморщил бородатое лицо в полу ехидной и полу язвительной улыбке.

– Ваше предложение приятно со всех сторон. Мы освободим храмовых девушек от возложенных на них обязанностей, которые должны им казаться несколько неудобными, не говоря уж об их очевидной обременительности. К тому же, я использую драгоценные камни и металл исключительно для нашего обогащения. – И, словно раздумывая, он добавил. – По счастливой случайности я могу снабдить вас совершенно необычным препаратом. Гарантирую, что все посетители в один момент освободят храм.

Пройдя в затянутый паутиной угол, алхимик снял с верхней полки пузатую бутылку из бесцветного стекла, наполненную изумительным серым порошком, и вынес ее на свет.

– Теперь я объясню вам особые свойства этого порошка и способ его использования. Это – истинный триумф химии, последствия которого более опустошительны, чем чума.

Рассказ мага поразил нас, но потом мы рассмеялись.

– Будем надеяться, что тут не задействовано ни твое колдовство, ни заклинания, – шутливо заметил я.

Визи Фенкор надулся, сделав обиженный вид, будто бы я глубоко оскорбил его в лучших чувствах.

– Уверяю вас, что действие порошка, хотя и необычное, но ни в чем не противоречит законам природы, – запротестовал он. Однако немного подумав, он продолжал. – Я думаю, что могу помочь осуществлению вашего плана и другим образом. После того, как вы украдете пояса, возникнет новая проблема, как тайком провезти такой тяжелый товар через весь город, который к тому времени уже может быть взбудоражен ужасным преступлением. Стража станет патрулировать улицы… Однако у меня есть план…

Нам очень понравился остроумный план, намеченный Визи Фенкором. После того, как мы обсудили и уладили по нашему общему согласию различные детали, алхимик принес какое-то вино, оказавшееся на вкус более приятным, чем все те, которые мы до сих пор пробовали. Затем мы отправились домой. Я нес в плаще бутылку с порошком, за который Визи Фенкор благородно отказался принять плату. Воодушевленные очищенным пальмовым вином, мы радовались, как дети, предвкушая успех.

И я, и Виксила старались не выходить из дома, надеясь, что стража, давно подозревавшая за нами различные грешки, поверит, что мы либо покинули город, либо бросили воровать.

В условленный вечер, в полнолуние, немного раньше полуночи, Визи Фенкор осторожно постучал в нашу дверь – тройным стуком, как мы и договорились.

Как и мы, он надел грубую крестьянскую домотканую одежду.

– Я раздобыл двухколесную тележку у продавца овощей из деревни, – объяснил алхимик. – Она полностью загружена овощами и запряжена двумя маленькими ослами. Я спрятал ее в лесу как можно ближе ко входу в пещеру с тоннелем, насколько позволяла заросшая дорога. Я также разведал саму пещеру. Наш успех будет полностью зависеть от произведенного беспорядка. Если никто не увидит, как мы входим или выходим через подземный ход, то, по всей вероятности, никто и не вспомнит о его существовании. Жрецы будут искать всюду, но не там. Утащив пояса и спрятав их под грудой овощей, а затем, дождавшись назначенного часа перед восходом солнца, мы с другими крестьянами войдем в город.

Держась подальше от мест скопления народа, различных таверн и дешевых закусочных, куда, в основном, стягивались все силы полиции, мы прошли по Узулдаруму и вскоре оказались неподалеку от храма Лениквы, на дороге, ведущей в сторону пригорода. Джунгли становились все гуще, а домов встречалось все меньше. Никто не увидел, как мы свернули на боковую тропинку, заросшую кустарником. Повернув еще не раз, мы подошли к тележке с впряженными в нее ослами. Алхимик так искусно скрыл ее от посторонних глаз, что даже я смог ее обнаружить только по острому запаху овощей и свежего помета. Ослы, видимо, были хорошо обучены для нужд воров, они ни разу не закричали, и, тем самым, не выдали своего присутствия.

Мы ощупью прошли между изогнутыми корнями, обходя сросшиеся стволы, мешавшие проехать тележке. Я бы не заметил пещеру, но Визи Фенкор, приостановившись, наклонился перед низким холмиком и разъединил спутавшиеся ползучие растения, открыв черный вход, достаточно большой, чтобы ползком можно было проникнуть внутрь.

Мы зажгли факелы и забрались в пещеру. Визи полз впереди. К счастью, сезон выдался не дождливый, пещера оказалась сухой. Мы испачкали свои одежды в земле, что вполне подходило для тех, кто занимается сельским хозяйством.

В том месте, где камни вывалились из свода, пещера внезапно сузилась. Я со своей комплекцией с трудом пробрался через завал. Мы проползли еще какое-то расстояние, вдруг ход расширился и Визи остановился. Он оказался перед каменной стеной, вдоль которой поднимались едва различимые ступени.

Виксила проскользнула вперед него и поднялась вверх по лестнице. Я последовал за ней. Одной рукой воровка держала факел, а другой нащупала большую каменную плиту пола, закрывавшую выход с лестницы. Плита начала бесшумно подниматься. Виксила загасила факел и положила его на верхнюю ступеньку. Тем временем отверстие все расширялось, пропуская внутрь слабый колеблющийся свет. Наконец плита, полностью откинулась с помощью спрятанного механизма. Моя спутница осторожно выглянула а затем выбралась из подземного хода и поманила нас за собой.

Мы очутились в тени широкой колонны где-то в задней части храма Лениквы. Внутри не было видно ни священников, ни женщин, ни посетителей, но откуда-то издалека доносился беспорядочный шум голосов. Перед нами возвышался священный зад Лениквы, покоившийся на высоком престоле в центре нефа. Золотые, голубые и зеленые огни горели, пульсируя, на алтаре перед богом, заставляя его гигантскую тень извиваться на полу и на стене, словно в исступленном танце совокупления с невидимым партнером.

Виксила нашла механизм, управлявший пружиной и, с его помощью, вернула плитку в исходное положение, выровняв ее с полом. Затем мы все втроем прокрались вперед, оставаясь невидимыми в колеблющейся тени божества. В нефе пока еще было пусто, но шум голосов становился все громче, проникая из открытой двери с одной стороны зала. Мы отчетливо различали веселые крики и истерический хохот.

– Пора, – прошептал Визи Фенкор.

Я вынул из кармана бутыль, которую нам дал алхимик, срезал воск острым ножом, и легко вынул полусгнившую от времени пробку. Я высыпал содержимое бутылки на последнюю нижнюю ступеньку престола Лениквы. Бледная струйка порошка дрожала и колыхалась с неестественной живостью и страстью, попадая в тень бога. Когда бутылка опустела, я поджег порошок.

Он мгновенно вспыхнул, высоко взметнувшись вверх чистым пламенем. Тотчас же, казалось, воздух наполнился оживающими призраками – многочисленные беззвучные вспышки, окружившие нас, въедались в наши легкие могильным зловонием, пока мы задыхаясь и давясь пробирались через зал. Однако мы не ощутили реального воздействия этих отвратительных форм, которые, казалось, порхали вокруг и проникали сквозь нас, разбегаясь в разные стороны, как будто каждая мельчайшая частица сгоревшего порошка превратилась в отдельное привидение.

К тому же мы заткнули носы кусками толстой материи, специально прихваченной с собой по совету Визи. К нам частично вернулась свойственная нам самоуверенность, и мы двинулись вперед сквозь многочисленное сборище призраков. Похотливые голубые мертвецы сплетались вокруг нас. Над нами витали женщины совокупляющиеся с тиграми. Двухголовые и треххвостые чудовища, гоблины и вампиры взлетали к высокому потолку, кружились, таяли, превращались в других, не имеющих названия, призраков и улетали все дальше и дальше. Зеленые морские существа, похожие на помесь людей и осьминогов, скручивались кольцами и ползали илистой слизью по полу.

Потом мы услышали испуганные крики жрецов и посетителей, а затем показались голые мужчины и женщины, в испуге бежавшие к выходу сквозь осаждавшую их армию призраков. Те, кто встречался с нами лицом к лицу, в ужасе отскакивали, будто и мы выглядели также невыносимо жутко.

Голые мужчины, большей частью, были молодыми. За ними бежали купцы и чиновники среднего возраста, лысые с толстыми животами, некоторые успели надеть нижнее белье, другие схватили накидки, правда, слишком короткие, чтобы прикрыть их наготу. Худые, неповоротливые или, наоборот, проворные женщины толпились, крича, у наружных дверей. Ни одна из них, как мы заметили, не успела надеть своего пояса целомудрия.

Наконец мимо нас проследовала охрана храма и священники, разинувшие от ужаса рты и пронзительно кричавшие. Все стражники побросали серпы. Они пробегали мимо, не замечая нашего присутствия. Вскоре, туча рожденных порошком призраков скрыла их из вида.

Обрадовавшись, что, наконец, храм опустел, и внутри не осталось ни служителей, ни посетителей, мы направились к боковому коридору. Двери отдельных комнат все были открыты. Мы разошлись по комнатам, распределив их между собой, и забрали из оставленных в беспорядке кроватей и лежавшей на полу одежды брошенные золотые пояса с драгоценными камнями. Встретились мы в конце коридора, побросали собранную добычу в крепкую тонкую сумку, которую я принес с собой под одеждой. Многие призраки все еще витали в воздухе, приобретая новый, более жуткий, вид.

Вскоре мы обыскали все комнаты женщин. Моя сумка заполнилась, и в конце третьего коридора я насчитал тридцать восемь поясов. Одного пояса недоставало, но острые глаза Виксилы заметили мерцание изумруда пряжки, высовывавшейся из-под испаряющихся ног волосатого призрака, похожего на сатира, в куче мужской одежды в углу. Она схватила пояс и принесла его в вытянутой руке.

Мы поспешили обратно в неф Лениквы, думая, что теперь-то там точно никого нет. К своему изумлению мы увидели, что Верховный жрец, которого звали, насколько помнила Виксила, Маркуанос, стоял перед алтарем, кладя поклоны длинному бронзовому фаллосу. Знак отличия, свидетельствовавший о его принадлежности к священнослужителям, парил в воздухе на одном из призраков.

Не успели мы подойти ближе, как Маркуанос с громким криком бросился к нам, пытаясь ударить Виксилу, и чуть было не размозжил ей голову, но, к счастью, она успела увернуться. Верховный жрец пошатнулся, потеряв равновесие, и до того, как он снова повернулся к ней, Виксила ударила его по бритой голове тяжелым поясом девственницы, который все еще несла в правой руке. Маркуанос рухнул, как бык, заколотый топором мясника, и лежал, распростершись, на полу, корчась в конвульсиях. Кровь ручьями текла из рваной раны, оставшейся на его черепе от удара крупными драгоценными камнями. Но мы не стали задерживаться, чтобы удостовериться, умер ли он или остался жив.

Втроем, мы без промедления бросились к потайному ходу, надеясь, что служители культа, достаточно натерпевшись страха, в ближайшее время не отважатся вернуться в храм. Мы спустились по лесенке, и подвижная плита плавно легла на свое место. Торопливо пробираясь по подземному ходу, я тащил пояса, а Виксила и Визи ползли впереди, чтобы, в случае необходимости, помочь мне протащить пухлую сумку в узких местах и через кучи щебня, когда мне не удавалось протолкнуть ее самому. Мы добрались до выхода без происшествий. Там мы некоторое время выждали перед тем, как выбраться в лес, залитый лучами лунного света, внимательно прислушиваясь к крикам, приглушенным расстоянием. Очевидно, никто не вспомнил о подземном ходе и даже не догадался, что за нападением ужасных духов может стоять обычная кража.

Успокоившись, мы вышли из пещеры и разыскали спрятанную тележку и дремлющих ослов. Сбросив часть овощей в кусты, чтобы сделать выемку, мы уложили на тележку наполненную поясами сумку и закидали ее овощами. Затем, сев на траву, мы стали ждать предрассветного часа. Вокруг нас в скором времени послышалось тихое шуршание и топот маленьких лесных зверьков, решившихся отведать выброшенные нами продукты.

Если кто-то из нас и спал, то, как говорится, одним глазом и одним ухом. Мы поднялись в ранних сумерках, когда луна почти спряталась за горизонтом, а тени, уходящие к востоку, удлинились.

Ведя наших ослов под узцы, мы подошли к главной дороге и спрятались за кустом, выждав пока мимо не проехала первая телега. Когда скрип колес стих, мы выбрались из леса и направились к городу. Вскоре нас догнала еще одна телега.

Возвращаясь по удаленным от центра улицам, мы встретили только несколько ранних прохожих, которые едва взглянули на нас. Приблизившись к дому Визи Фенкора, мы оставили тележку на его попечение и проследили, как он свернул во двор. По дороге его никто не окликнул, и, видимо, кроме нас, никто не видел. Я подумал, что он надолго теперь обеспечен овощами и фруктами.

Мы старались не выходить из дома два дня. Было бы неразумно напоминать стражникам о своем присутствии в Узулдаруме. На третий день вечером наши съестные припасы закончились, и мы отправились на ближайший рынок, где никогда ранее не промышляли.

Вернувшись, мы обнаружили явные следы пребывания Визи Фенкора в нашем доме. Алхимик наведался в наше отсутствие, несмотря на то, что, уходя, мы закрыли все двери и окна, которые, впрочем, до сих пор были плотно закрыты. Маленький золотой кубик покоился на столе, придерживая небрежно написанную записку.

Записка гласила:

Мои уважаемые друзья и компаньоны. Я извлек из поясов различные камни и переплавил все золото в слитки, один из которых оставляю вам, в знак моего большого уважения. К сожалению, я узнал, что меня разыскивает стража, и поэтому я спешно, в большой секретности уезжаю из Узулдарума, положив оставшиеся слитки и камни в тележку с ослами и закрыв их овощами, которые я предусмотрительно сохранил, хотя они уже немного подгнили. Я предполагаю совершить длительное путешествие в направлении, которое не могу вам сообщить. Я уеду далеко, и, уверен, вы не будете настолько проницательны, чтобы последовать за мной. Мне потребуются остатки нашей добычи для непредвиденных расходов и прочего. Удачи вам во всех ваших будущих рискованных предприятиях.

С уважением, Визи Фенкор.

Постскриптум: Вас тоже разыскивают, и я советую вам покинуть город со всей возможной поспешностью. Маркуанос, несмотря на треснутую черепушку от удара Виксилы, полностью пришел в сознание вчера поздно вечером. Он опознал в Виксиле бывшую жрицу по натренированной ловкости ее движений. Хотя он так и не сумел распознать ее, но сейчас ведутся тщательные тайные расследования, и нескольких красавиц уже подвергли пытке служители Лениквы.

Тебя и меня, мой дорогой Сатампра, тоже взяли на учет, хотя еще и не объявили, возможными сообщниками девушки. Разыскивают человека твоего роста и комплекции. Порошок «Вонючие Призраки», следы которого остались на престоле Лениквы, уже взяли на экспертизу. К сожалению, и я, и другие алхимики уже применяли его раньше.

Надеюсь, вам тоже удастся сбежать, но только иным путем, чем тот, который наметил я.

Повесть Сатампра Зейроса

Я – Сатампра Зейрос из Узулдарума. Несмотря на то, что осталась у меня только левая рука, я все же найду в себе силы, чтобы поведать вам обо всех приключениях в гробнице бога Тсатоггуа, которые выпали нам с Тировом Омпаллиосом. Люди позабыли об этом склепе вот уже несколько столетий назад. И теперь он лежал в глубине дикого леса, который вырос на месте пригородов Коммориона, некогда блистательной столицы Гиперборианских правителей, давно уже покинутой своими жителями. Я напишу свой рассказ фиолетовым соком пальмы-суваны, который со временем приобретет кроваво-красный оттенок, на прочном тонком пергаменте, выделанном из шкуры мастодонта. И пусть моя повесть станет предостережением самым отважным ворам и авантюристам, которые, возможно, наслушавшись лживых легенд о потерянных сокровищах Коммориона, соблазнятся ими.

Итак, Тиров Омпаллиос был моим лучшим другом и надежным компаньоном во всем, где могли потребоваться ловкие руки и живой, находчивый ум. Не боюсь польстить ни себе, ни Тирову Омпаллиосу, сказав, что мы вдвоем достигли несравнимо больших успехов, чем прославленные умельцы, одно имя которых навевает жуткий страх. Чтобы пояснить, что я имею в виду, напомню о краже драгоценностей королевы Кунамбрии, хранившиеся в комнате под надзором двух дюжин ядовитых рептилий, или о взломанной алмазной шкатулке Акроми, где лежали все медальоны ранней династии Гиперборианских королей. Правда, от этих медальонов было нелегко избавиться, и при том рискованно, поэтому мы отдали их почти даром капитану варварского корабля из отдаленной Лемурии. Однако это был славный подвиг, ведь нам удалось взломать шкатулку в полной тишине, несмотря на охрану из дюжины стражников, вооруженных трезубцами. Пришлось использовать редкую ядовитую кислоту… Впрочем, мне не следует зря терять время, тратя его на всяческую болтовню, хотя все же есть немалый соблазн в том, чтобы с удовольствием окунуться в героические воспоминания, полные очарования доблестных подвигов и ловких проделок.

В нашем деле, как, впрочем, и в любом другом, стоит считаться с превратностями судьбы, ведь божественное провидение далеко не всегда бывает щедрым на успех. Случилось так, что в то время, о котором я веду речь, мы с Тировом Омпаллиосом оказались в затруднительном финансовом положении. Эта, хотя и временная, ситуация, тем не менее, чрезвычайно сильно раздражала нас, свалившись на наши головы, как всегда, не вовремя. Мне хорошо знаком такой период, наступающий обычно накануне череды удачливых дней, или, точнее, ночей. Люди стали чертовски осторожно относиться к своим драгоценностям и другими материальным ценностями, окна и двери они запирали в два раза крепче, поставив новые замысловатые замки, охранники стали более бдительными и менее сонливыми. Короче говоря, все привычные для нас профессиональные трудности умножились. В какой-то момент мы даже начали красть громоздкие и не особенно ценившиеся предметы, на которых раньше никогда не специализировались. Но и это таило свои опасности. Даже сейчас мне неприятно вспоминать ту ночь, когда нас чуть не поймали с мешком красных гранатов, и я упоминаю об этом только для того, чтобы не выглядеть хвастуном.

Однажды вечером, зайдя в аллею бедного квартала Узулдарума, мы остановились, чтобы подсчитать наши денежные средства, и обнаружили, что осталось всего три пазура на двоих, ровно столько, сколько могло понадобиться, чтобы купить большую бутылку гранатового вина или две буханки хлеба. Мы принялись обсуждать проблему, как нам лучше потратить эти деньги.

– Хлеб восстановит силы наших тел, придаст крепость нашим изможденным рукам и ногам, нашим измученным трудной работой пальцам, – утверждал Тиров Омпаллиос.

– Гранатовое вино облагородит наше мысли, воодушевит и просветит мозги и, может быть, подскажет способ, как решить наши трудности, – возражал я.

Тиров Омпаллиос, в результате, отказался от своих слабых доводов и согласился с моими превосходными аргументами. И мы отправились на поиски ближайшей таверны.

Судя по запаху, нам подали не самое лучшее вино, но нас вполне устроило его количество и крепость. Мы уселись в переполненной таверне и лениво потягивали ярко-красный напиток, пока весь его жар ни добрался до нашего рассудка. Наше мрачное и сомнительное будущее осветилось, словно светом факелов, и тотчас все самые непривлекательные черты этого мира чудесным образом смягчились. Меня тут же осенило.

– Тиров Омпаллиос, – начал я. – Знаешь ли ты хоть одну причину, по которой мы с тобой, такие бравые ребята, ничуть не подверженные страхам и суевериям большинства людей, не воспользовались бы старыми добрыми сокровищами Коммориона? Всего день пути от этого скучного города. Мы приятно проведем время в деревне, а вечером или ночью займемся археологическими раскопками. И, кто знает, что нам с тобой доведется найти?

– Это мудро и смело, мой дорогой друг, – поддержал меня Тиров Омпаллиос. – Действительно, я не вижу причины, почему бы не пополнить наши растаявшие финансы за счет нескольких мертвых королей или богов.

Сейчас все в мире знают, что Комморион опустел много столетий назад из-за пророчества седой колдуньи из Поляриона. Она предсказала неописуемую и отвратительную судьбу всем смертным, кто осмелится жить в предместьях города. Одни говорили, что оставшимся грозит смерть от чумы, которую принесут с северных просторов племена, живущие в джунглях, другие утверждали, что людям грозит какая-то форма сумасшествия. Во всяком случае, никого: ни короля, ни священника, ни купца, ни рабочего, ни вора – ни одной живой души не осталось в Комморионе. Никто не решился испытать на себе появление этого ужаса, чем бы оно ни было. Все жители, повинуясь единому порыву, ушли из города и основали новую столицу Узулдарум на расстоянии дня пути от проклятого места. Странные легенды до сих пор ходят в народе, пугая невиданными жуткими призраками, наведывающимися с тех пор в мавзолеи, гробницы и дворцы Коммориона. Подобных тварей никогда не видел ни один человек, а, встретившись с ними, непременно погибнет. О самом же городе легенды гласят, что он все еще стоит, во всем своем великолепии и блеске, не потускнел еще мрамор и не рассыпался гранит, а над стенами его все еще возвышаются шпили, купола и обелиски, которые так и не скрылись за мощными деревьями джунглей, заполонившими плодородную внутреннюю долину Гипербореи. Говорят, под сводами города лежат в целости и сохранности, со времен Оно, величайшие сокровища древних правителей. В высоких гробницах до сих пор хранятся драгоценные камни и украшения, захороненные с мумиями, в храмах еще остались золотые чаши и церковная утварь, а в ушах, ртах, ноздрях и пупках идолов сверкают драгоценные камни.

Думаю, нам лучше было бы отправиться в путь этой же ночью, но не хватило второй бутылки гранатового вина, которая могла бы поддержать и воодушевить нас. Поэтому мы решили выступить на рассвете. Тот факт, что в карманах не было денег на дорогу, нас мало волновал: пока свойственная нам ловкость не покинула нас, мы могли бы в любой момент собрать небольшую дань с простодушных селян. Приняв решение, мы вернулись домой. С недовольным ворчанием нас встретил хозяин квартиры и весьма недружелюбным тоном потребовал свои деньги. Однако надежда на залежи золота, которые мы рассчитывали найти завтра, позволила нам не беспокоиться по этому пустяшному поводу, и мы помахали парню с таким пренебрежением, которое, как минимум, удивило его, если не заставило поверить нам.

На следующий день проснулись мы поздно. Солнце уже высоко поднялось в лазурные небеса, а мы только лишь выходили за ворота Узулдарума, направляясь по северной дороге, ведущей к Коммориону. По пути мы плотно позавтракали янтарной дыней и украденной курицей, которую поджарили тут же, в лесу, после чего продолжили поход. Несмотря на усталость, нараставшую к концу дня, путешествие приятно радовало нас, и мы с удовольствием разглядывали встречавшихся по дороге людей и меняющийся пейзаж тех мест, где проходили. Некоторые из поселян, уверен, еще вспомнят нас недобрым словом. Что поделать, мы не смогли отказать себе в удовольствии прихватить с собой то, что казалось нам соблазнительным с профессиональной точки зрения. К тому же, мы успели проголодаться.

Дорога пролегала по благодатной стране. Вдоль нее тут и там встречались фермы, раскинувшиеся фруктовые сады, журчащие речки и зеленые цветущие леса. Наконец, ближе к вечеру, мы вышли к старой, почти заросшей дороге, которой давно никто не пользовался. Она вела от проезжего тракта, через старые джунгли, к Коммориону.

Никто не видел, как мы свернули на эту дорогу, и мы с тех пор тоже никого не встретили. Сделав всего один шаг, мы полностью исчезли из вида людей. Казалось, тишину леса, окружавшего нас, не тревожили звуки человеческих шагов с того времени, как здесь прошли легендарный король и его подданные много веков назад. Деревья, под кронами которых мы шли, были выше и мощнее всех тех, которые мы когда-либо встречали, их стволы, словно гигантская доисторическая паутина, обвивали бесконечным лабиринтом стеблей и листьев ползучие растения, почти такие же старые, как сами деревья. Вокруг росли неимоверно крупные цветы, и их запах был невыносимо сладким, если не сказать зловонным, а их лепестки – либо смертельно бледными, либо кроваво-красными. По пути нам встречались такие же громадные фрукты, пурпурного, оранжевого или красновато-коричневого цвета, но мы как-то не решались их есть.

По мере нашего продвижения вперед лес становился все гуще, наполняясь более буйной растительностью. Дорога, хотя и мощеная гранитными плитами, все больше зарастала, поскольку сильные корни деревьев взламывали тяжелые плиты, сдвигая их в разные стороны. Солнце еще не приблизилось к горизонту, а тени от гигантских стволов и ветвей становились все гуще, и теперь мы двигались в темно-зеленых сумерках, наполненных угнетающими ароматами ярких растений и гниющих плодов. В этих диких джунглях не было ни птиц, ни животных, которые должны водиться в любом густом лесу. Лишь изредка бесшумно крадущаяся гадюка с бледными и тяжелыми кольцами выскальзывала из-под наших ног и уползала в листья буйных придорожных растений, или вдруг громадный мотылек с причудливой пятнистой зловещей раскраской пролетал перед нами и исчезал в темноте джунглей. В наступившей полутьме, в стороне от нас огромные пурпурные летучие мыши с глазами, словно маленькие рубины, взлетали при нашем приближении с фруктов, казавшихся ядовитыми. Мы явно помешали их трапезе, и теперь они, паря тихо в воздухе, наблюдали за нами с враждебным вниманием. Чувствовалось, что за нами кто-то украдкой следит, и нас постепенно охватывал страх перед чудовищными джунглями. Мы уже давно перестали вести громкие беседы, лишь изредка перешептываясь.

По пути, среди прочего, мы раздобыли большой бурдюк с пальмовым спиртом. Несколько глотков горячительного напитка уже не раз облегчали утомительную скуку нашего путешествия, и теперь им предстояло в очередной раз поддержать наш дух. Мы оба отпили немного от этого живительного эликсира, и сразу же джунгли показались не такими уж страшными. Мы удивились, почему вдруг тишина и уныние, любопытные летучие мыши и необъятные джунгли смогли испортить нам настроение, пусть даже на короткое время, а я подумал, что после следующего глотка мы запоем.

Когда наступили сумерки, и растущая луна засияла в небесах после захода солнца, нас настолько переполнял азарт и жажда приключений, что мы решили идти дальше и добраться до Коммориона этой же ночью. Мы поужинали запасенными у селян продуктами, и по несколько раз отпили из бурдюка. Затем, хорошо подкрепившись, полные смелости и доблести, вдохновленные гениальной идеей, продолжили наше путешествие.

В действительности до города было недалеко. Даже когда, вдыхая запах, заставлявший нас забывать о цели долгого пути, обсуждали друг с другом, что из многочисленных мистических сокровищ Коммориона выберем для себя, мы уже видели в лунном свете блеск мраморных куполов над вершинами деревьев, а среди ветвей и стволов мелькали бледные колонны тенистых портиков. Еще несколько шагов, и мы уже добрались до мощеных улиц, разбегавшихся в стороны от основной дороги, по которой мы пришли, в высокий роскошный лес, возвышавшийся слева и справа. Листья гигантских пальмовых папоротников, растущих вдоль дороги, скрывали крыши древних домов.

Мы остановились. Вновь глубокая тишина, напоминавшая, что это место давно опустело, сомкнула наши уста. Белые дома напоминали гробницы. Вокруг лежали глубокие тени, холодные и зловещие, таинственные, словно тени смерти. Казалось, будто лучи солнца веками не проникали сюда, и ничего теплее, чем свет смертельно бледной луны, не касалось мрамора и гранита с тех пор, как все население Коммориона покинуло город, поверив предсказанию седой колдуньи из Поляриона.

– Как бы мне хотелось, чтобы сейчас был день, – пробормотал Тиров Омпаллиос странным низким шипящим голосом. Но и это тихое шипение прозвучало неестественно громко в гробовой тишине.

– Тиров Омпаллиос, я верю, что суеверие по-прежнему не свойственно тебе, – возразил я. – Не думаю, что ты вдруг поддался нелепым предрассудкам толпы. Однако давай лучше еще выпьем.

Мы заметно облегчили кожаный бурдюк, уделив повышенное внимание его содержимому, и удивительно приободрились благодаря этому. Причем, настолько сильно, что немедленно приступили к изучению дорожки, убегающей влево. Ровная, словно вымеренная по линейке, она, тем не менее, исчезала невдалеке, путаясь среди пальмовых деревьев. Здесь, поодаль от других строений, на небольшом участке земли, еще не заросшем джунглями, мы обнаружили маленькую, выстроенную в древнем стиле часовню, которая выглядела намного старше окружающих ее зданий. Материалом для нее послужил темный базальт, покрытый теперь лишайником, казалось, таким же древним, как и она сама. Строение кубической формы не имело ни купола, ни шпиля, ни фасада с колоннами, а только ряд узких окон, расположенных высоко над землей. Такие часовни редко встречаются в современной Гиперборее. Но мы хорошо знали, что когда-то они служили местом поклонения Тсатоггуа, одному из древнейших богов, которого уже давно перестали чтить люди. Когда-то, говорят, к его алтарю, выкрашенному в пепельный цвет, прокрадывались даже дикие животные джунглей: то обезьяна, то гигантский ленивец, а то и саблезубый тигр. Иногда людям доводилось увидеть, как они склонялись над этими алтарями и по-своему молились, издавая вой или жалобный визг.

Часовня, как и другие здания, почти идеально сохранилась. Следы запустения были видны только на резных перемычках дверей, которые местами выкрошились, а местами откололись. Сама дверь из темной бронзы, позеленевшая от времени, оказалась немного приоткрыта. Зная, что внутри должен находиться украшенный драгоценностями идол, не говоря уже о различной церковной утвари из драгоценных металлов, в нас проснулся воровской инстинкт.

Мы предположили, что нам может понадобиться недюжинная сила, чтобы открыть дверь, и поэтому сделали по большому глотку из бурдюка, после чего полностью посвятили себя выполнению поставленной задачи. Как мы и думали, петли заржавели, и, даже напрягши все свои мускулы, мы едва сдвинули дверь с места. После небольшого перерыва мы возобновили свои попытки. Дверь медленно начала подаваться вперед, а затем открылась внутрь с ужасным скрежетом и скрипом, похожим на крик, и в этом звуке нам послышался голос нечеловеческого существа. Внутри часовни было темно. Нам в лицо пахнуло затхлой плесенью и странным незнакомым запах. Но мы, будучи в радостном возбуждении, не обратили на это внимания.

Со свойственной мне проницательностью, я еще днем запасся смолистым суком дерева, подумав, что он может послужить нам факелом во время ночных прогулок по Коммориону. Я зажег его, и мы вошли в часовню.

Пол часовни был вымощен огромными пятиугольными плитами из того же базальта, что и стены. Внутри оказалось совсем пусто, лишь в дальнем конце стояла статуя, изображающая сидящего на троне бога, перед которой, по центру, располагался алтарь с двумя металлическими фигурами животных в непристойных позах и большой, странно смотревшейся бронзовой чашей на трех ножках. Бросив лишь беглый взгляд на чашу, мы бросились вперед и поднесли факел к лицу идола.

Я впервые видел статую Тсатоггуа, но легко узнал его по описаниям, которые не раз слышал. Коренастый и толстопузый, с головой, напоминавшей голову, скорее, чудовищной жабы, чем божества, и телом, покрытым каким-то подобием короткого меха, он производил впечатление одновременно и летучей мыши, и ленивца. Его выпуклые глаза были наполовину прикрыты сонными веками, а кончик странного языка высовывался изо рта, обрамленного толстыми губами. Честно говоря, такой бог не был ни миловидным, ни человекоподобным, и не удивительно, что люди перестали ему поклоняться, и только невежественные аборигены до сих пор придерживались древних верований.

Мы с Тировом Омпаллиосом одновременно выругались именами всех известных нам современных городских богов. Оказалось, что в этой отвратительной фигуре не было не только драгоценных, ни даже и самых обыкновенных, полудрагоценных, камней. Какая неслыханная скупость! Даже глаза бога был вырезаны из того же скучного камня. Ни рот, ни нос, ни уши, ни другие отверстия не были украшены. Нам оставалось только подивиться бедности и скупости тех существ, которые изваяли это уникальное животное.

Теперь, когда мы осознали тщетность наших надежд на немедленное обогащение, пришло время уделить внимание окружающей обстановке. Только тогда мы почувствовали отвратительный незнакомый запах, о котором я уже упоминал. Но теперь зловоние неприятно усилилось. Казалось, оно исходило из бронзовой чаши, которую мы тут же бросились изучать, хотя и не надеясь особенно, что обследование принесет выгоду или хотя бы приятным.

Я уже упоминал, что чаша была очень большой. Ее размеры, по сути, составляли не менее шести футов в диаметре и трех футов в глубину, а края находились на уровне плеча высокого мужчины. Чашу поддерживали три изогнутые массивные ноги, изображавшие тигриные лапы, выпустившие когти. Подойдя ближе и заглянув внутрь, мы увидели, что чаша заполнена какой-то вязкой полужидкой субстанцией, черной и мутной. Оттуда-то и распространялся по всей часовне отвратительный тошнотворный запах. Но воняло не гнилью, а каким-то грязным мерзким болотным существом. Эту вонь было почти невозможно терпеть, и мы уже чуть не повернули назад, как вдруг заметили слабое шевеление на поверхности черной жидкости, словно внутри проснулось какое-то подводное животное и решило выбраться наружу. Внезапно движение усилилось, мутная жидкость забурлила, и мы, оцепенев от ужаса, увидели, как странная аморфная голова с тусклыми глазами навыкате медленно поднялась над поверхностью. Злые глаза уставились на нас, затаив страшную ненависть. Потом показалась шея, которая вытягивалась все больше и больше, и, наконец, постепенно поднялись две руки, если только их можно было назвать руками, и мы увидели, что ошибались, думая, что существо жило на дне жидкости. Мы поняли, что отвратительная шея и голова образовывались из этой жидкости, из которой теперь формировались проклятые руки, тянувшиеся в нашу сторону своими щупальцами, тут же выраставшими вместо пальцев.

Даже во сне мы никогда не испытывали подобного ужаса, и никогда не представляли, что можно так сильно испугаться. Мы всегда бесстрашно совершали свои самые опасные ночные вылазки, а теперь внезапный страх лишил нас дара речи, но не заставил замереть на месте. Мы отпрянули от чаши, но в тот же миг, прямо на наших глазах, жуткая шея и мерзкие руки вытянулись. Затем и вся темная жидкость начала подниматься. Намного быстрее, чем сок суваны стекает с моего пера, она перелилась через край чаши, словно поток черной ртути. Как только существо коснулось пола, оно вытянулось и приняло форму змеи. Из извивающегося змеиного тела сразу же показалось более дюжины коротких лап.

Мы испытали такой немыслимый ужас перед протоплазменной жизнью, которая в самой отвратительной форме растянулась перед нами, оставляя за собой следы первобытной слизи и собираясь поглотить нас, что даже не успели толком рассмотреть своего врага и осознать происходящее. Мы ни на секунду не задумались о последствиях, настолько ужасно выглядело чудовище. Это существо проявляло по отношению к нам удивительную враждебность и с потрясающей очевидностью демонстрировало свои намерения. Оно непредсказуемо быстро поползло в нашу сторону, постепенно раскрывая свой беззубый громадный рот. Чудовище изумленно оглядело нас и высунуло язык, развернувшийся, будто длинная змея. Его пасть полностью раскрылись, так же эластично, как и любое другое его движение.

Тут-то мы поняли, что настало время делать ноги из часовни Тсатоггуа. Отвернувшись от отвратительного чудовища, мы одним махом перескочили через порог этой жуткой часовни и, очертя голову, бросились бежать по освещенным луной пригородам Коммориона. Нам приходилось заворачивать за угол каждого дома, чтобы как можно лучше замести следы. Бегая вокруг дворцов давно забытых аристократов и многочисленных складов купцов, мы подсознательно выбирали такие места, где росли самые мощные и высокие деревья. Наконец, в глухом переулке, откуда не было видно ни одного дома, мы остановились и, набравшись смелости, оглянулись.

И Тиров Омпаллиос, и я едва дышали, задыхаясь от быстрого бега, чуть не надорвав свои легкие от героических усилий. Накопившаяся за день усталость со всей тяжестью обрушилась на нас. Но как только мы увидели, что черное чудовище, чуть ли не наступая нам на пятки, преследовало нас легко и непринужденно, напоминая не то извивающуюся змею, не то поток, спускающийся с горы, наши ноги внезапно перестали дрожать. Мы вновь без оглядки бросились вперед, с предательски освещенной дороги в густые джунгли, бежали, не разбирая дороги, надеясь скрыться от преследователя в лабиринте стволов, лиан и гигантских листьев. Мы в клочья изорвали нашу одежду и исцарапались, попав в заросли колючей ежевики, но продолжали стремительно убегать прочь от преследователя. Спотыкаясь о корни и поваленные деревья, натыкаясь в темноте на огромные стволы и гибкие молодые деревца, стремившиеся обвиться вокруг нас, мы слышали шипение древесных змей, которые плевались ядом с верхних веток, и различали грозное рычание и вой невидимых во тьме зверей, которым наступали не то на лапы, не то на хвосты, не замечая ничего вокруг. Но мы так больше и не осмелились ни остановиться, ни оглянуться.

Должно быть, прошел не один час с тех пор, как страшная тварь бросилась за нами в погоню. Луна и без того слабо светила сквозь густую листву, а теперь она опустилась ниже и затерялась среди больших пальмовых листьев и спутанных ползучих растений. Но именно тусклый свет заходящей луны спасал нас от отвратительного болота, из которого торчали пучки трав и местами выпирали кочки, скрывающие опасную зловонную топь. Мы безостановочно и бездумно бежали вдоль кромки этого болота, не имея возможности даже сориентироваться, куда лучше ринуться в следующий момент, а следом мчался наш проклятым преследователь.

Наконец, луна зашла. С этих пор наши метания по лесу стали более беспорядочными и рискованными. Словно в кошмарном бреду, изможденные и отчаявшиеся, устав от изнурительной борьбы с бесконечными препятствиями, которые мы, по большому счету, не осознавали, мы прорывались сквозь ночь, цеплявшуюся за нас и мешавшую нам, будто зловещий груз, словно волочащийся следом шлейф чудовищной паутины. Казалось, чудовище, скользившее позади, благодаря своему неестественно гибкому телу, способному вытягиваться, и быстроте передвижения, могло схватить нас в любой момент, но, очевидно, решило продлить себе удовольствие. Всю ночь мы пребывали в состоянии нескончаемого ужаса. Но так ни разу не остановились и не оглянулись.

Среди деревьев, где-то вдалеке, забрезжил тусклый рассвет, предвещая наступление утра. Смертельно уставшие, мечтая лишь найти безопасное место, где можно было бы передохнуть, пусть даже в какой-нибудь нечестивой гробнице, мы с надеждой побежали к свету и, спотыкаясь, выскочили из джунглей на мощеную дорогу, ведущую между домами из гранита и мрамора. Окончательно раздавленные тяжестью навалившейся усталости, мы начали смутно понимать, что попали в замкнутый круг, и теперь снова вернулись в окрестности Коммориона. Перед нами, всего в нескольких шагах, высилась темная часовня Тсатоггуа.

Мы отважно оглянулись и прямо перед собой увидели мягкое тело чудовища. Его ноги удлинились, и теперь оно нависало над нами всей своей массой. Тело существа разрослось до таких размеров, что оно смогло бы одним махом проглотить нас обоих. Оно скользило следом за нами легко и уверенно, с невыносимо ужасным и циничным намерением нас съесть. Мы ворвались в часовню Тсатоггуа. Дверь с тех пор, как мы ее открыли, так и осталась распахнутой. Немедленно захлопнув за собой дверь, подгоняемые страхом и отчаянием, мы с нечеловеческим усилием ухитрились сдвинуть с места один из заржавевших засовов.

Узкие лучи холодного и мрачного рассвета падали на пол через расположенные высоко на стене окна. Мы попытались успокоиться, с воистину героическим смирением ожидая, что приготовила для нас судьба. Пока мы сидели внутри часовни, бог Тсатоггуа разглядывал нас еще более злобно, чем раньше. Теперь он казался нам другим, нежели при свете факела: каким-то по-глупому приземистым и уродливым.

Помнится, я уже говорил, что дверь по середине выкрошилась и в нескольких местах высыпалась. Теперь я увидел, что под воздействием времени образовалось три небольших отверстия, через которые просачивался дневной свет. Через них, например, внутрь часовни могло проникнуть небольшое животное размером со змею. Почему-то именно эти дырки приковали к себе наше внимание.

Но недолго мы наслаждались проникавшим сквозь них светом. Внезапно во всех трех отверстиях стемнело, и вскоре черное вещество начало стекать из них тремя струями вниз по двери на плиты пола, где вновь сливалось в одно целое, приобретая форму существа, которое нас преследовало.

– Прощай, Тиров Омпаллиос, – закричал я из последних сил, которые мог собрать. Затем ринулся вперед и спрятался за толстой фигурой Тсатоггуа, достаточно большой, чтобы скрыть одного человека из поля зрения чудовища, но, к сожалению, слишком маленькой, чтобы служить убежищем для двоих. Тиров Омпаллиос побежал было следом за мной, вдохновленной такой же похвальной мыслью спастись, но я оказался проворнее. Увидев, что для нас обоих не хватит места позади Тсатоггуа, он тоже крикнул мне что-то на прощание и залез в большую бронзовую чашу. Она оставалась единственным предметом во всей часовне, в которой можно было мгновенно спрятаться.

Выглядывая из-за спины отвратительного божества, единственным достоинством которого была толщина брюха и ляжек, я наблюдал за действиями чудовища. Как только Тиров Омпаллиос исчез из виду в трехногой чаше, жуткое создание взвилось вверх, словно черный столб, и зависло над чашей. Голова его начала менять форму, пока глаза, нос и рот не превратилась лишь в смутные очертания посередине аморфной туши без рук, ног и шеи. Существо нависло над чашей, собирая все свое тело в одну общую массу в виде заостренного хвоста, а, затем, будто падающая океанская волна, бросилось на Тирова Омпаллиоса. Все чудовищное тело, казалось, раскрылось, образовав огромный рот, нырнуло в чашу и пропало из вида.

Я едва переводил дух от ужаса, приготовившись к худшему, но из чаши не раздавалось ни единого звука. Все замерло. Не было слышно даже стонов Тирова Омпаллиоса. Наконец, с тревогой в глазах, перемещаясь очень осторожно, я отважился выбраться из-за спины Тсатоггуа, и, пройдя на цыпочках мимо чаши, умудрился добраться до двери.

Теперь, для того чтобы выбраться на свободу, нужно было лишь отодвинуть засов и открыть дверь. Но я панически боялся сделать это, не желая шуметь. Конечно, было бы крайне неблагоразумно беспокоить существо в чаше, пока оно переваривало Тирова Омпаллиоса, но, казалось, другого пути не было, если я хотел когда-нибудь вырваться из этой проклятой часовни.

Но как только я отодвинул засов, из чаши с дьявольской скоростью вылетело одно щупальце и, вытянувшись через все помещение, вцепилось мертвой хваткой в запястье моей правой руки. Вещество, из которого состояло щупальце, не было похоже ни на что, к чему я когда-либо прикасался. Оно оказалось невероятно вязким, липким и холодным, отвратительно мягким, как вонючая грязь болота, и колючим, как заостренный металлический наконечник. Щупальце начало сжиматься, мучительно всасываясь в мою кожу. Я громко вскрикнул, почувствовав, как оно стянуло мое запястье, врезаясь в него, словно лезвие ножа. Пытаясь вырваться, я распахнул дверь и рухнул на порог. Я далеко не сразу осознал, что оказался на свободе. Сильная боль заставила меня посмотреть на свою правую руку, и к своему ужасу я обнаружил, что вместо нее остался странный короткий обрубок, с которого капала кровь. Тогда, заглянув внутрь часовни, я увидел, как щупальце постепенно отступало, укорачиваясь, пока не исчезло за краем чаши, утащив туда и мою пропавшую руку, чтобы присоединить ее к останкам Тирова Омпаллиоса.

Семь испытаний

Лорд Ралибар Вуз, главный магистр Коммориона и третий кузен короля Хомквата, выехал в поисках добычи, водившейся в черных Эйглофианских горах, со своими двадцатью шестью наиболее доблестными вассалами. Оставив менее опытным поклонникам охоты больших ленивцев и летучих мышей-вампиров в джунглях, а также маленькую, но свирепую самку динозавра, Ралибар Вуз и его спутники быстро продвигались вперед и прошли за день расстояние от столицы Гипербореи до пункта назначения. Голые скалы и мрачные уступы горы Вурмисадрет, самой высокой из всех Эйглофианских гор и практически недоступной, нависали над ними, раскалывая солнце на части темными вулканическими пиками в полдень и полностью скрывая его из вида, заслоняя плотной стеной во время заката. Отряд провел ночь под самой низкой скалой Вурмисадрета, выставив на ночь охранников, чтобы они подбрасывали сухие сучья в костер и прислушивались к диким собачьим завываниям, раздававшимся в вызывающей ужас высоте. Так выли человекоподобные дикари, вурмисы, давшие название и самой высокой горе. До охотников доносился рев катоблепов, которых преследовали вурмисы, и дикое рычание саблезубого тигра, то усиливавшееся, то стихавшее, и Ралибар Вуз думал, что эти звуки предвещают удачную завтрашнюю охоту.

Он рано поднял своих людей, и, позавтракав вяленой медвежатиной с темным кислым вином с бодрящими свойствами, они немедленно начали подниматься на гору. Верхняя часть ее были изрыта пещерами, в которых и жили вурмисы. Ралибар Вуз не первый раз охотился на этих созданий, и многие комнаты его дома в Комморионе были увешаны их толстыми лохматыми шкурами. Они считались наиболее опасными представителями гиперборейской фауны, и даже обычное восхождение на Вурмисадрет, не сопровождавшееся встречей с ее обитателями, было уже подвигом, связанным с немалыми опасностями. Но Ралибар Вуз, увлеченный таким своеобразным видом спорта, не мог остановиться ни на чем заурядном.

Он со своими спутниками был хорошо вооружен и экипирован. Одни несли связки канатов и скальные крюки для подъема на крутые утесы. Другие волокли тяжелые арбалеты. Многие были вооружены длинными алебардами и секирами, которые, как показал опыт, оказались наиболее эффективным оружием в рукопашном бою с вурмисами. Кроме того, каждый получил что-нибудь из холодного оружия – ножей, дротиков, сабель, булав, кинжалов и зазубренных топоров. Всех охотников Ралибар Вуз снабдил куртками и облегающими штанами из кожи динозавра и обул в шипованные горные ботинки, а сам надел легкую медную кольчугу, гибкую, как материя, не стесняющую движений. Он взял щит из мамонтовой шкуры с длинным бронзовым шипом по центру, который можно было пользоваться как кинжал, и, человек рослый и сильный, надел на плечи перевязь, увешанную оружием.

Эйглофианские горы имели вулканическое происхождение, но четыре их кратера считались потухшими. Несколько часов группа с трудом поднималась на грозные откосы из черной лавы и обсидиана, в то время как крутые склоны вырастали на глазах, упираясь вершинами в безоблачный зенит, недоступный человеку. Солнце поднималось намного быстрее храбрецов, теперь оно жарило их спины и нагревало скалы, и вскоре охотники начали обжигать руки о камни, как о стенку печи. Но Ралибару Вузу не терпелось поскорее обагрить оружие, и поэтому он не позволял своим вассалам задерживаться ни в темных расселинах, ни под скудной тенью редких можжевельников.

Однако казалось, что в этот день вурмисы не выходили из горы Вурмисадрет. Без сомнения, они слишком бурно пировали ночью, когда их охотничьи возгласы доносились даже до подножия гор. Похоже, отряду на этот раз предстояло захватить потайные пещеры верхнего яруса, что тревожило даже для такого отважного охотника, как Ралибар Вуз. До этих пещер человеку не добраться без специального снаряжения, поэтому обладавшие сверхчеловеческой ловкостью вурмисы обычно прятались там. Сверху они сбрасывали камни на головы нападающих. Многие пещеры были узкими и темными, и охотники, входившие в них, попадали в заведомо невыгодное положение, вурмисы же сражались с удвоенной силой, защищая своих детенышей и самок, живших во внутренних пещерах. Впрочем, самки были даже свирепее и опаснее, чем самцы.

Ралибар Вуз на ходу обсуждал со своими соратниками предстоящие им сложности, а подъем тем временем становился все более трудным и опасным. И вот они увидели над своими головами дыры нижних пещер. Ходили легенды о храбрых охотниках, которые попадали в эти пещеры и больше не возвращались, и слухи о диких обычаях вурмисов, съедавших свои жертвы, о ритуалах перед каннибальским пиром и после того, как обглодают кости пленников. Вурмисы, по глубокому убеждению большинства населения, являлись потомками обычных женщин и неких ужасных существ, которые жили в первобытные времена в пещерах, а потом переселились в недра Вурмисадрет. Где-то в глубине этой многоярусной горы до сих пор жил медлительный и смертоносный бог Тсатоггуа, спустившийся с Сатурна, как повествуют мифы, в первые годы после создания Земли. Поэтому, поклоняясь ему у черных алтарей, верующие всегда встают лицом к Вурмисадрет. Другие, менее известные, чем Тсатоггуа, существа спали в жерлах потухших вулканов или в поисках добычи рыскали в этом скрытом от солнца подземном мире, но об этих созданиях знали лишь единицы, самые сведущие волшебники-затворники.

Ралибар Вуз был человеком здравомыслящим, и потому очень пренебрежительно относился ко всему сверхъестественному, чего не скрывал, а, напротив, открыто и недвусмысленно выражал свой скептицизм, если слышал, что его оруженосцы развлекают друг друга этими древними легендами. Он клялся, грубо ругаясь, что богов нет нигде – ни над горой, ни под горой Вурмисадрет. А сами вурмисы, несомненно, отвратительнейшие твари, но вряд ли нужно объяснять их происхождение причинами, которые не подчиняются законам природы. Они просто потомки выродившегося племени аборигенов, которым пришлось спрятаться в этой вулканической крепости после того, как появились настоящие гиперборейцы.

Некоторые седоволосые ветераны лишь качали головами в ответ и ворчали, слушая такую ересь, но из уважения к высокому титулу и отваге Ралибара Вуза не осмеливались открыто спорить с ним.

После нескольких часов героического подъема охотники оказались вблизи от нижних пещер вурмисов, а под ними в широкой головокружительной перспективе расстилались прекрасные плодородные равнины и лесистые холмы Гипербореи. Пока они не заметили ни одного дикаря в этом мире черных расколотых скал с бесчисленными обрывами и расселинами сверху и снизу. Как раз над их головами, на поверхности почти отвесной скалы находилось сразу три входа в пещеру, скорее всего, отверстия для выхода вулканических газов. Большая обсидиановая часть скалы блестела, на ее поверхности оказалось лишь несколько выступов, пригодных для того, чтобы зацепиться руками. Казалось, даже проворные как обезьяны вурмисы с трудом могли бы вскарабкаться на эту стену. Ралибар Вуз после тщательного изучения откоса решил, что до пещер можно добраться единственным способом. Диагональная трещина, начинавшаяся от уступа под ними и уходившая наверх, без сомнения, позволяла входить и выходить обитателям гор.

Но сначала нужно было одолеть провал наверху, задача сама по себе уже сложная и опасная. С одной стороны длинного выступа, на котором стояли охотники, расселина извивалась вверх по стене и заканчивалась в тридцати футах от вершины. Поднявшись вдоль расселины до верхнего конца, хороший скалолаз мог забросить туда канат и крюки, зацепив их за верхнюю выступающую кромку.

В этот момент из пещер посыпались камни и мусор, подтверждая предположения охотников о пире вурмисов, а, значит, дикари действительно имели определенное преимущество над своими противниками. Среди отбросов охотники обнаружили и человеческие останки, уже разлагающиеся, и хорошо обглоданные кости. Ралибар Вуз не на шутку разозлился на людоедов и повел двадцать шесть своих соратников на подъем, подбадриваемый их пылкостью. Вскоре он добрался до конца расщелины, где наклонный уступ позволял опереться на него ногой. После третьего броска веревка все же закрепилась, и он стал подтягиваться на руках вверх, к провалу.

Храбрец оказался на широком и относительно высоком уступе. Сама же гора уходила ввысь, возвышаясь над ним еще на две тысячи футов, словно ступенчатая пирамида. На уступе повсюду лежали россыпи черной застывшей лавы, образующие многочисленные гребни и странные завалы, похожие на пьедесталы развалившихся гигантских колонн. Сухая скудная трава и анемичные альпийские цветы там и сям тянулись из тонкого слоя темной почвы, невдалеке несколько низкорослых кедров, пустивших корни в растрескавшейся скале, выглядели, словно побитые молниями. Среди черных кряжей, до которых, казалось, рукой подать, поднималась струйка бледного дыма, странно извиваясь в спокойном воздухе полудня. Она взмыла высоко ввысь и только после этого исчезла. Ралибар Вуз пришел к выводу, что здесь, на уступе, жило некое существо, более близкое к цивилизованному человечеству, чем вурмисы, не умевшие добывать огонь. Удивленный своим открытием, он не стал дожидаться, пока его спутники присоединятся к нему, и сразу же отправился на поиски места, откуда поднималась струйка дыма.

Он думал, что костер находится в нескольких шагах от него, за первой же из этих уродливых борозд лавы. Но, видимо, ошибся. Он взбирался с уступа на уступ, прошел мимо широких и необычных камней, напоминавших гробницы, крупных минералов, выраставших неожиданно там, где, как он думал мгновением раньше, не было ничего, кроме обычных валунов. Бледные извивающиеся струйки дыма через одинаковые промежутки времени по-прежнему улетали в небеса.

Ралибара Вуза, главного магистра и знаменитого охотника, озадачило поведение дыма. Скалы вокруг него казались неприятно обманчивыми. Он потерял слишком много времени в бесплодных поисках, не имевших никакого отношения к самому важному делу этого дня, но охотник не имел обыкновения бросать начатое дело, каким бы банальным оно ни выглядело, не добившись результата. Громко окликнув своих спутников, которые, должно быть, уже поднялись к этому времени на скалу, он направился дальше, в сторону обманчивого дыма.

Ему показалось, что раз или два он слышал ответные возгласы охотников, очень далекие и едва различимые, словно они кричали, находясь по другую сторону пропасти шириной в милю. Ралибар снова позвал их, но на этот раз ответа не последовало. Пройдя еще дальше, он начал различать доносившийся из-за ближних скал странный монотонный разговор, прерываемый бормотанием. Казалось, звучали четыре или пять различных голосов. Очевидно, таинственные собеседники были значительно ближе, чем странный дым, который теперь исчез, будто мираж. Один из голосов явно принадлежал гиперборейцу, но у других был незнакомый тембр и акцент. Ралибар Вуз, несмотря на свои обширные этнографические познания, не мог приписать их ни одной из известных ему этнических групп. Эти звуки напоминали и жужжание больших насекомых, и треск огня, и журчание воды, и скрежет металла одновременно.

Ралибар Вуз издал гневное рычание, чтобы предупредить свой приход, заранее испугав собравшихся между скалами. Его оружие и снаряжение громко стучало, пока он перелезал через кромку лавы по направлению к голосам.

Оказавшись за гребнем, он посмотрел вниз. То, что он увидел, оказалось намного более таинственным и неожиданным, чем он мог себе представить. Под ним в круглом углублении стояла грубая хижина, сбитая из валунов и обломков камней и покрытая ветвями кедра вместо крыши. Перед этой хибарой на большом плоском камне из обсидиана горел костер, выбрасывая то синее, то зеленое, то белое пламя, из которого поднималась бледная спираль дыма. Ее-то странное появление и привлекло внимание Ралибара Вуза.

Перед огнем стоял изможденный и неприятный старик, одетый в куртку, казавшуюся не менее древней, чем ее хозяин. Нетрудно было заметить, что он не занимался приготовлением пищи и при таком жарком солнце едва ли нуждался в тепле, исходящим от странного цветного огня. Напрасно рядом с подозрительной личностью Ралибар искал участников только что подслушанного им разговора. Ему показалось, что вокруг обсидианового камня порхали быстро исчезающие тусклые и уродливые тени, но тени слишком быстро поблекли и исчезли. Поскольку вокруг не было ни одного объекта или существа, которое могло бы их отбрасывать, Ралибар Вуз подумал, что оказался жертвой весьма неприятной оптической иллюзии. Похоже, этой части горы Вурмисадрет свойственны миражи.

Старик посмотрел на охотника горящим взглядом, и как только тот спустился в углубление в скале, начал ругать на беглом, но несколько архаичном наречии. Птица с черным оперением и хвостом ящерицы, вероятно, какая-то разновидность ночных летающих археоптериксов, в унисон с ним начала щелкать зубастым клювом и хлопать крыльями, заканчивающимися когтями. Она сидела на корявом пне, служившем ей насестом. Ралибар Вуз поначалу не заметил этот пень, стоявший с подветренной стороны костра.

– Чтоб демоны обгадили тебя с ног до головы! – закричал старец. – О, неуклюжий горластый идиот, ты разрушил самый многообещающий и важный совет. Удивляюсь, как ты вообще здесь оказался. Я окружил это место двенадцатью кругами иллюзий, причем, их эффект умножался в зависимости от того, сколько раз их пересечь, поэтому вероятность того, что какой-нибудь незваный гость найдет путь к моему жилищу был невероятно мал и математически ничтожен. Будь проклят тот шанс, который привел тебя сюда! Теперь Те, которых ты спугнул, не вернутся больше, пока важнейшие звезды ни повторят определенное редкое и недолговременное сочетание. За этот период я лишусь так много мудрости!

– Прямо сейчас, негодяй! – воскликнул Ралибар Вуз. Его удивило и рассердило приветствие, из которого он почти ничего не понял, кроме того, что старику не нравится его присутствие. – Кто ты такой, что позволил себе говорить так грубо с магистром Коммориона и кузеном короля Хомквата? Советую тебе обуздать свою наглость, потому что если я захочу, то ничто мне не помешает поступить с тобой так же, как я поступаю с вурмисами. Хотя мне кажется, – добавил он, – твоя шкура слишком грязна и неприятна, чтобы стать достойным украшением комнаты и висеть среди моих охотничьих трофеев.

– Знай же, что я колдун Эздагор, – заявил старик, и его голос эхом разносился среди скал, приобретая страшное звучание. – По своему собственному выбору я поселился вдали от городов и людей, и никакие вурмисы не беспокоят меня в этом уединенном магическом месте. Мне безразлично, какого свинства ты магистр и какого собачьего короля ты кузен. Я отомщу тебе за то, что ты уничтожил волшебство, погубив его своим неуклюжим вторжением, я наложу на тебя страшное, смертоносное и мучительное заклятие.

– Твои слова устарели, никто не верит в эти предрассудки, – ответил Ралибар Вуз, несмотря на то, что подсознательно его все же поразил ораторский стиль обвинительной речи Эздагора.

Старик же не обратил на его слова никакого внимания.

– Тогда слушай, какие испытания тебе предстоят, о, Ралибар Вуз, – заявил он. – Начнем с того, что ты должен оставить здесь все свое снаряжение и безоружным отправиться в пещеры к вурмисам. Там тебе придется бороться голыми руками с их самками и детьми, ты должен победить их, после чего, наконец, добраться до скрытой в недрах Вурмисадрета пещеры, где с древнейших времен живет бог Тсатоггуа. Ты узнаешь его по большим размерам тела, по шкуре, похожей на шерсть летучей мыши, и по облику, напоминающему сонную жабу, вид которой он постоянно сохраняет. Он не поднимается со своего места, даже когда очень голоден, но будет в священной лени ждать жертвоприношения. Поэтому ты должен сказать Лорду Тсатоггуа: «Я – жертвоприношение, присланное волшебником Эздагором». Тогда, если это будет ему приятно, Тсатоггуа воспользуется твоим предложением.

– Чтобы ты не заблудился, птица Рафтонтис будет указывать тебе дорогу в скитаниях по горам и пещерам, – колдун особым жестом указал на ночного археоптерикса, сидевшего на отвратительном пне, и медленно добавил, словно раздумывая: – Рафтонтис останется с тобой до окончания мытарств и, соответственно, конца твоего путешествия под Вурмисадретом. Ему известны все секреты нижнего мира и жилища Древних. Если Лорд Тсатоггуа отвергнет жертвоприношение и великодушно пошлет к своим собратьям, Рафтонтис знает, как провести тебя по любому пути, предопределенному богом.

Ралибар Вуз не смог достойно возразить на это более чем оскорбительное разглагольствование. По сути, он не мог вообще ничего произнести, потому что почувствовал, что лишился дара речи. Более того, к его невероятному ужасу и изумлению, он осознал, что не только лишился способности говорить, его тело самопроизвольно двинулось. Ему казалось, что он спит, и его заставляют смотреть кошмарный сон, одновременно он осознавал, что теряет рассудок. Против своей воли лорд начал сбрасывать с себя оружие. Его щит, булава, широкий меч, охотничий нож, топор и дротик зазвенели рядом с обсидиановым камнем.

– Я разрешу тебе оставить шлем и доспехи, – вдруг добавил Эздагор. – Иначе, боюсь, ты доберешься до Тсатоггуа, не сохранив свое тело в целости, пригодной для того, чтобы стать жертвой. Зубы и когти вурмисов такие же острые, как и их аппетит.

Пробормотав какие-то непонятные и неясно прозвучавшие слова, волшебник отвернулся от Ралибара Вуза и начал гасить трехцветный костер смесью из праха и крови, высыпая их из мелкой бронзовой чаши. Не удостоив своего незваного гостя прощальным словом и даже не дав понять знаком, что он может идти, колдун повернулся спиной к охотнику, лишь слегка махнув левой рукой птице Рафтонтис. Это создание расправило темные крылья, после чего, щелкая пилообразным клювом, покинуло свой насест и повисло в воздухе, злобно уставившись на лорда угольно-красным глазом. Затем, медленно паря, птица с вытянутой змеевидной шеей, внимательно оглядывая окрестности единственным глазом, полетела среди гребней лавы к пирамидальному конусу Вурмисадрета, и Ралибар Вуз последовал за ней, движимый непонятными силами, которым не мог противостоять.

Птица-демон знала все повороты этого лабиринта иллюзий, с помощью которого Эздагор окружил свое жилище, она вела охотника почти по прямой линии по заколдованному уступу. По пути он слышал, как вдалеке кричали его спутники, но, пытаясь ответить им, обнаружил, что его голос стал слабым и тонким, как у летучей мыши. Вскоре лорд оказался на площадке у основания большого откоса, которым начиналась верхняя часть горы, изрытая входами в пещеры. Этот откос Вурмисадрет он еще никогда не посещал.

Рафтонтис поднялась к самой нижней пещере и парила перед ее входом, пока Ралибар Вуз с риском для жизни карабкался следом за птицей среди разбросанных вурмисами неуклюжих заграждений из костей, острых кремней и других отбросов, происхождение которых даже не стоит упоминать. Грубые низкорослые дикари, высунув из темных входов своих пещер отвратительные морды и тела, дико завывая, приветствовали приближение охотника тем, что непрерывно бросали в него множество отбросов. Однако они не трогали Рафтонтис и, похоже, боялись угодить в нее своими метательными снарядами, хотя парящая ширококрылая птицы заметно мешала им хорошенько прицеливаться в приближавшегося к самой нижней пещере человека.

Благодаря своеобразной защите птицы, охотник смог добраться до пещеры без серьезных повреждений. Вход в нее оказался довольно прямым. Рафтонтис налетала на вурмисов, открыв клюв и хлопая крыльями, заставляя обитателей отступить внутрь, пока Ралибар Вуз старался занять хорошую оборонительную позицию на уступе порога. Некоторые из вурмисов упали лицом вниз, пропуская Рафтонтис, а когда птица пролетела, вскочили и напали на незваного гостя, мешая следовать за своим проводником в вонючую темноту. Они стояли, наполовину выпрямившись, и их косматые головы оказались примерно на уровне талии комморионца. Защитники пещер рычали, словно собаки, царапая его своими крючковатыми когтями, застревавшими в кольцах кольчуги.

Обезоруженный Ралибар Вуз боролся с ними, повинуясь предназначенным ему мытарствам, бил отвратительные лица вурмисов облаченным в кольчугу кулаком с настоящим безумием, не имевшим ничего общего с горячностью охотника. Он чувствовал, как когти и зубы нападавших ломались о тесно сплетенные кольца кольчуги, когда отбрасывал их от себя, но другие тут же занимали освободившееся место, стоило ему хоть немного продвинуться вглубь мрачной пещеры. Самки тоже не дремали, они били его по ногам, будто мечущиеся змеи, а их дети слюнявили его колени своими беззубыми ртами, в которых еще не выросли клыки.

Перед охотником, направляя его, раздавалось хлопанье крыльев Рафтонтис и хриплые звуки, напоминавшие наполовину шипение, а наполовину – карканье. Темнота душила Ралибара Вуза зловонием, а ноги на каждом шагу скользили по крови и слякоти. Вскоре он понял, что вурмисы больше не нападают. Пещера наклонно уходила вперед, и он вдыхал теперь воздух, насыщенный резкими минеральными запахами.

Он прошел сквозь непроглядную ночь на ощупь, а затем, спустившись по крутому спуску, попал в некое подобие подземного зала, где царили сумерки. Своды скалы различались благодаря слабому свечению, которое могло бы исходить от спрятанной внутри горы луны. Затем Рафтонтис провела его сквозь отлогие гроты вдоль опасных провалов в мир под горой Вурмисадрет. И повсюду его преследовал слабый неестественный свет, источник которого охотник не смог определить. Крылья, слишком широкие для крыльев летучих мышей, хлопали над его головой, а временами в затемненных углублениях он замечал большие страшные туши, напоминающие бегемотов и гигантских рептилий, которые населяли Землю в древние времена. Но из-за темноты он не мог определить, были ли они живыми созданиями или лишь формами, которые приняли камни.

Слишком сильной оказалась сила предназначенных Ралибару Вузу страданий, его разум оцепенел, и он чувствовал только притупленный страх и странное удивление. Казалось, его воля и мысли больше не принадлежали ему, подчиняясь другой личности. Он спускался к какому-то скрытому, но предопределенному концу, путь был темен и заранее неизвестен.

Наконец птица Рафтонтис остановилась и многозначительно начала парить под сводами пещеры, отличающейся отвратительной смесью запахов. Ралибар Вуз подумал сначала, что пещера пуста. Но, пройдя вперед, чтобы догнать Рафтонтис, он споткнулся о какие-то иссохшие останки, лежавшие на полу. Ему показалось, что это облаченные в шкуры скелеты людей и животных. Затем, следуя за угольно-красным глазом птицы-демона, он разглядел в темной нише бесформенную тушу. При его приближении туша немного шевельнулась и подалась вперед, приподнимая с бесконечной медлительностью громадную голову жабы. Эта голова, как будто наполовину очнувшись от дремоты, открыла глаза, и теперь они светились на черной безбровой морде существа, как две щелки слизистого фосфора.

Охотник различил запах свежей крови среди бесконечного зловония, наполнявшего пещеру. Он исходил от аморфной туши и добирался до ноздрей. Ужас тотчас охватил лорда, потому что, взглянув вниз, он увидел лежащую перед темным чудовищем тощую шкуру существа, которое не было ни человеком, ни животным, ни вурмисом. Охотник замер в нерешительности, боясь подойти ближе и бессильный отступить. Но раздалось сердитое шипение археоптерикса, а затем птица с силой ударила его клювом между лопаток, предостерегая от неверного движения, и Ралибар Вуз пошел вперед, пока не увидел прекрасный темный мех, покрывающий спящее тело и голову, вытянутую во сне.

С вновь охватившим его ужасом, предчувствуя жуткую кончину, он услышал свой собственный голос, безвольно произнесший: «О, Лорд Тсатоггуа, я – жертвоприношение, посланное волшебником Эздагором».

Тсатоггуа медлительно наклонил жабью голову, его глаза приоткрылись немного шире, и свет, липкий и вязкий, полился из них капля за каплей на морщинистые нижние веки. Затем Ралибар Вуз услышал низкий грохочущий звук, но не знал, раздавался ли он в сумеречном воздухе или отражался в его собственном сознании. Этот звук принимал форму слогов и слов, хотя и неуклюжих:

– Благодарю Эздагора за его подношение. Но поскольку я только что съел полнокровную жертву, мой голод на некоторое время утолен, и мне не нужно сейчас жертвоприношений. Однако, возможно, другие Древние жаждут или алчут отведать плоти. И уж коли ты пришел сюда с одним поручением, не гоже уходить отсюда без другого. Потому я возлагаю на тебя такое наказание: иди ниже, через глубокие пещеры, пока ни достигнешь после долгого спуска бездонной бездны, над которой бог-паук Атлах-Наха плетет свою вечную паутину. И там, обратившись к нему, ты должен сказать: «Я – подарок, меня послал Тсатоггуа».

И Рафтонтис повела Ралибара Вуза прочь от Тсатоггуа по новому пути. Дорога становилась все круче и круче, она бежала через залы настолько большие, что их невозможно было окинуть одним взглядом. Длинные пропасти справа и слева резко обрывались, уходя на неведомую глубину в черный шевелящийся туман к дремотному шепоту подземных вод.

Наконец у края пропасти, другая сторона которой терялась в темноте, ночная птица неподвижно повисла в воздухе, расправив крылья и опустив хвост. Ралибар Вуз подошел ближе к обрыву и увидел, что огромная паутина прикреплялась к самому краю пропасти, видимо, соединяя противоположные стороны обрыва сетью серых, толщиной с веревку, нитей. Другого моста, кроме этой паутины, не было. Вдалеке, на одном из сегментов паутины охотник различил темную фигуру размером с сидящего человека, но с длинными паучьими ногами. Затем, словно во сне различая отдаленные звуки ночного кошмара, он услышал собственный голос, громко кричащий: «О, Атлах-Наха, я – подарок, который прислал Тсатоггуа».

Темная фигура побежала к нему с невероятной скоростью. Когда существо приблизилось, он увидел, что на приземистом черном теле, внизу на брюхе под паучьими ногами располагалось лицо. Оно смотрело вверх с таинственным выражением, будто сомневаясь или спрашивая, и ужас пополз по венам смелого охотника, когда он встретился взглядом с маленькими хитрыми глазками, окруженными волосами.

Тонким, пронзительным, как жало, голосом бог-паук Атлах-Наха сказал ему:

– Премного благодарен за подарок. Но поскольку, кроме меня, некому построить переход через эту пропасть, и для этой работы требуется вечность, я не могу терять время на то, чтобы извлекать тебя из этой металлической шелухи. Но, может быть, колдун, человек-муравей Хаон-Дор, живущий на другой стороне пропасти в своем дворце первобытных заклинаний, сможет как-то использовать тебя. Я только что закончил участок моста, доходящий прямо до порога его жилища, а твой вес послужит испытанием прочности моего плетения. Вот тебе такое испытание: перейди мост и предстань перед Хаон-Дором, сказав: «Атлах-Наха прислал меня».

С этими словами бог-паук оторвался от паутины и быстро побежал вдоль кромки пропасти. Вскоре он пропал из вида, чтобы начать постройку нового моста где-то в отдаленном месте.

Третье испытание было достаточно тяжелым и обременительным для него, но Ралибар Вуз все же последовал за Рафтонтис над черными глубинами, хотя и не слишком охотно. Плетение Атлах-Наха прочно держалось под его ногами, лишь немного прогибаясь и покачиваясь. Ему казалось, что в неизмеримой глубине между нитями он смутно различает движения драконов с когтистыми крыльями. Создавалось впечатление, что темнота кипела, и из нее время от времени появлялись страшные неуклюжие формы, которые вздымались над паутиной и снова опускались вниз.

Однако они с птицей беспрепятственно перешли на другую сторону пропасти, где паутина Атлах-Наха крепилась к нижней ступеньке громадной лестницы. Ступеньку эту охраняла свернутая кольцом змея, размер пятен на ее шкуре был крупнее его щита, тварь выглядела толще, чем тело крепкого воина. При приближении охотника хвост с роговыми пластинами затрещал, как погремушка, а змея вытянула вперед злобную голову с ядовитыми зубами, длинными, как серпы. Но, заметив Рафтонтис, она сдвинула в сторону свои кольца, позволив Ралибару Вузу подняться по ступенькам.

Итак, выполняя третье задание, охотник вошел во дворец Хаон-Дора с тысячью колонн. Странными и тихими были эти залы, высеченные внутри серой скалы. В них двигались фигуры без лиц, созданные из дыма и тумана, которые беспокойно сновали туда и обратно, по сторонам стояли статуи, изображающие чудовищ с множеством голов. Под сводами залов в темноте висели, словно сами по себе, лампы. Они горели перевернутым пламенем, напоминающим костер изо льда. Повсюду витал холодный дух зла, настолько древний, что находился за пределами человеческого понимания. Здесь и там ползли ужас и страх, будто невидимые змеи, распутавшиеся после сна.

Уверенно пробираясь по лабиринту залов, знакомая со всеми этими поворотами Рафтонтис привела Ралибара Вуза в высокую комнату, стены которой замыкались в круг, прерванный одним единственным порталом, через который они вошли. В комнате совсем не было мебели, за исключением поднятого высоко к потолку трона на пяти колоннах, к нему не вели ступеньки, и не виделось другого средства для подъема, так что казалось – лишь крылатое существо могло бы туда добраться. Но на троне сидела фигура, окутанная густой мрачной темнотой, а над ее головой возвышался колпак, отбрасывавший неприятную тень.

Птица Рафтонтис зловеще парила перед троном на колоннах. И Ралибар Вуз в изумлении услышал голос, произносивший: «О, Хаон-Дор, Атлах-Наха послал меня». И пока он звучал, охотник узнал свой собственный голос.

Долгое время висела тишина. Высоко сидящая фигура не шевелилась. Но охотник, внимательно и беспокойно разглядывая стены вокруг, увидел, что, первоначально гладкие, они вдруг украсились рельефными изображениями тысячи лиц, искривленных и искаженных, словно образы безумных дьяволов. Лица высовывались из стены, вытягивались вперед на удлинявшихся шеях, вслед за ними из камня постепенно появлялись плечи и тела. Под его ногами из пола возникали другие лица, они постоянно поворачивались и сменяли друг друга, открывая все шире и шире свои демонические рты и глаза.

Наконец закутанная фигура заговорила, и хотя ее слова звучали не на языке смертных, слушателю показалось, что он смутно понимает их.

– Очень благодарен Атлах-Наху за его послание. Если у тебя создается впечатление, что я колеблюсь, то только потому, что я с сомнением раздумываю, как бы распорядиться тобой. Мои близкие, заполнившие стены и пол этого зала с большим удовольствием проглотили бы тебя, но ты слишком маленький кусочек для того, чтобы удовлетворить такое множество голодных созданий. Собственно говоря, мне кажется, лучшее, что я могу сделать, это отправить тебя к моим союзникам, людям-змеям. Они владеют необычайными знаниями, и, наверно, ты сможешь снабдить их какими-нибудь специальными компонентами, нужными для их химических опытов. Считай, что это твое очередное поручение, и иди в пещеру, где живут люди-змеи.

Повинуясь этой инструкции, Ралибар Вуз отправился еще ниже, сквозь самый темный слой этого первобытного подземного мира, располагавшийся под дворцом Хаон-Дор. Рафтонтис никогда не подводила его, и вскоре он пришел в отдельную пещеру, где люди-змеи занимались своими многочисленными делами. Они гибко и извилисто передвигались прямо по первобытным организмам, их пестрые, белые с черными пятнами безволосые тела сгибались с необычайной легкостью. Слышалось громкое шипение различных формул, когда они сновали туда и обратно. Одни плавили черные подземные руды, другие выдували из расплавленного обсидиана фляги и сосуды; некоторые отмеряли химикалии, остальные же переливали странные жидкости и коллоиды. Казалось, занятые каждый своим делом, никто из них не заметил прибытия Ралибара Вуза и его проводника.

После того, как охотник много раз повторил послание, переданное через него от Хаон-Дора, одна рептилий, наконец, обратила внимание на его присутствие. Она какое-то время разглядывала его с холодным, но смущающим любопытством, а затем издала звонкий свист, который перекрыл разговоры и звуки работы. Змеи-мужчины немедленно побросали свои инструменты и столпились вокруг Ралибара Вуза. По тону их шипения можно было догадаться, что они о чем-то спорят. Некоторые подползли вплотную к комморионцу и начали щупать его лицо и руки своими холодными чешуйчатыми пальцами, залезая даже под доспехи. Он чувствовал, с какой методичной точностью змеи изучали его строение. Рафтонтис уселась на большой перегонный куб, но на птицу рептилии не обращали никакого внимания.

Вскоре несколько химиков покинули пещеру, а затем быстро вернулись с двумя большими стеклянными сосудами, наполненными прозрачной жидкостью. В одном из сосудов плавал в вертикальном положении хорошо развитый экземпляр взрослого самца вурмиса, а в другом – большой и не менее изумительный образец гиперборейца, имеющий определенное сходство с самим Ралибаром Вузом. Принесшие эти образцы химики поставили их рядом с охотником, а затем каждый выступил с речью. Их действия напоминали защиту научных диссертаций по сравнительной биологии, только лекции, не в пример наземным, были очень короткими.

В конце концов химики-рептилии разошлись, вернувшись к прерванным работам, и унесли сосуды. Один из ученых обратился к Ралибару Вузу с прекрасным, хотя и несколько шипящим подобием человеческой речи:

– Было очень разумно со стороны Хаон-Дора послать тебя к нам. Однако ты сам видел, что у нас уже есть один образец твоего вида. Когда-то давно мы внимательно анатомировали других представителей твоей расы и разузнали все, что можно, об этой очень странной и необычной формы жизни. Ты не интересен нам и с точки зрения составляющих тебя химических элементов. Наше химическое производство почти полностью занято изготовлением сильных токсичных реактивов, поэтому мы не видим пользы в том, чтобы производить испытания с крайне примитивными веществами, из которых состоит твое тело. Они не представляют для нас никакой фармацевтической ценности. Кроме того, мы давно перестали питаться грязной натуральной пищей и теперь ограничиваемся синтетическими продуктами. Ты, наверно, уже понял, что тебе нет места в нашем хозяйстве. Однако, возможно, Архетипы смогут как-то использовать тебя. По крайней мере, ты станешь новинкой для них, поскольку ни один представитель современной человеческой эволюции до сих пор не опускался в их слои. Поэтому мы сейчас быстро введем тебя в состояние очень сильного транса, который на языке магов известен как «испытание». И, повинуясь гипнозу, ты пойдешь вниз, в Пещеру Архетипов…

Район, в который теперь проводили магистра Коммороиона, лежал на еще большей глубине, под лабораториями змей. По дороге воздух в переходах и гротах начал заметно теплеть, и теперь стал сырым и влажным, как у экваториальных болот. Казалось, пространство наполняло первобытное свечение, которое, наверное, могло существовать на заре создания Вселенной – до появления звезд.

В этом густом водянистом свете охотник различал скалы, животных и растительные формы грубого примитивного мира. Их очертания были смутно различимы, неровные и неопределенные, они словно состояли из отдельных, не связанных между собой элементов. Даже в этом причудливом и совершенно непонятном подземном мире Рафтонтис чувствовала себя как дома, она прекрасно ориентировалась, летая между этими словно нарисованными растениями и едва различимыми валунами. Но Ралибар Вуз, несмотря на чары, которые подавляли его волю и заставляли идти вперед, ощутил естественную усталость, накопившуюся за время длительных скитаний. Кроме того, продвигаться вперед очень мешала податливая почва, проваливавшаяся при каждом шаге, будто топкое болото. Дорога казалась ненадежной.

К своему большему удивлению он вскоре обнаружил, что привлек внимание огромного чудовища с размытыми контурами и грубыми чертами тиранозавра. Это создание решило преследовать его среди первобытных папоротников и плаунов, и, догнав после пяти-шести прыжков, проглотило его с быстротой, присущей молодым современным ящерицам той же породы. К счастью, тело тиранозавра не было приспособлено к поглощению такой пищи. Хотя плоть животного и оказалась непрозрачной, но все же более тонкой, чем обычная кожа, и Ралибар Вуз, отважно сопротивляясь и не желая быть съеденным, почувствовал, что темные стенки брюха ящера подались под его ударами. Он вывалился на землю.

После третьей неудачной попытки проглотить его, чудовище, вероятно, решило, что он несъедобный. Оно повернулось и убежало прочь огромными прыжками в поисках другой пищи, которая была бы ему по зубам. Ралибар Вуз продолжил свое путешествие через пещеру Архетипов. Его продвижение часто замедляли возникавшие перед ним динозавры, птеродактили, птеранодоны, стегозавры и другие древние плотоядные животные, желавшие немедленно наполнить свои грубые желудки новой пищей.

Наконец после очередной неудачной попытки наиболее настойчивого мегалозавра съесть его, он увидел перед собой двух существ, смутно напоминавших людей. Огромные, с телами шаровидной формы, они, скорее, летали, чем ходили. В их чертах, несколько размытых, казалось на первый взгляд, застыло выражение отвращения и враждебности. Они приблизились к лорду. Охотник был уверен, что один из них обратился к нему. Язык, на котором они говорили, состоял из примитивных гласных звуков, но общий смысл их неопределенной речи был абсолютно ясен:

– Мы, прародители человечества, напуганы видом этой копии, так грубо и нагло искажающей исходную модель. Мы отрекаемся от тебя с сожалением и негодованием… Твое присутствие здесь является недопустимым вторжением в наш мир, тебя даже не могут съесть наши самые голодные динозавры. Поэтому мы даем тебе очередное испытание. Отправляйся без промедления из пещеры Архетипов и найди илистый залив, в котором Абот, отец и мать всей космической нечисти, занимается своим отвратительным размножением. Мы считаем, что ты пригоден только для Абота, который, вероятно, примет тебя за одного из своих собственных потомков и проглотит в соответствии со своей привычкой.

Неутомимая птица Рафтонтис повела уставшего охотника в глубокое ответвление на том же самом уровне, где жили Архетипы. Возможно, оно служило своеобразным дополнением к этому горизонту. Но почва здесь оказалась гораздо тверже. Вокруг было мрачно. Ралибар Вуз немного излечился от присущей ему излишней самоуверенности при виде нечестивых отвратительных созданий, которые попадались на его пути. Охотнику встречались существа, которых он мог сравнить разве что с чудовищными одноногими жабами, многохвостыми червями и уродливыми ящерицами. Они двигались, шлепая своими лапами или ползая непрекращающейся чередой сквозь темноту, и, казалось, не будет конца отвратительным изменениям в строении их тел. В противоположность Архитипам, они состояли из плотной однородной материи, и Ралибар Вуз устал сбрасывать их со своих голеней. Его начало тошнить. Правда, лорда немного успокоило то, что эти ужасные уроды уменьшались в размерах по мере его продвижения вперед.

Темнота вокруг него сгущалась, висел горячий дьявольский туман, который оставлял липкий осадок на его доспехах и лице. С каждым вздохом он вбирал в свои легкие невообразимо зловонный запах. Он спотыкался и скользил на расползшейся под ногами грязи. Затем в этих затхлых сумерках он увидел, что Рафтонтис зависла в воздухе. Под демонической птицей он различил какое-то озеро с берегами из глины, смешанной с грязными отбросами, а в озере – страшную серую массу, которая почти полностью заполняла его от края до края.

Здесь, казалось, и находился основной источник всех уродливых тварей и мерзостей. Серая масса колыхалась, постоянно раздуваясь, и от нее отделялись зародыши тех существ, которые расползались во все стороны. Они напоминали то ноги и руки без тел, которые трепыхались в слизи, то крутящиеся головы, то барахтающиеся животы с рыбьими плавниками. Эти бесформенные и чудовищные существа увеличивались в размерах по мере удаления от Абота. А тех, которые плыли к берегу медленно, пожирали многочисленные рты, далеко вытянувшиеся из родительской туши.

Ралибар Вуз не мог уже ни о чем думать и ничего не боялся от усталости. Иначе он бы познал невыносимый стыд, увидев, как выглядит место, которое, по мнению Архетипов, являлось наиболее подходящим и правильным для него. Он услышал, что где-то вдалеке, высоко над ним, раздался голос, объявивший Аботу причину его появления, и на этот раз не догадался, что это был его собственный голос.

Ответа не послышалось, но из бесформенной массы выделилась часть, которая, удлиняясь, направлялась к Ралибару Вузу, туда, где он стоял в ожидании у кромки озера. Вытянувшееся щупальце превратилось в плоскую перепончатую руку, мягкую и скользкую. Она прикоснулась к охотнику и медленно ощупала его с головы до ног. Закончив изучать его тело, она, кажется, выполнила свое задание и, тут же оторвавшись от Абота, извиваясь, как змея, двинулась в темноту вместе с другими собратьями.

Все еще ожидая решения своей судьбы, Ралибар Вуз почувствовал, что в его сознании раздалось подобие речи, доносившейся до него без слов и звуков. Смысл ее, переданный человеческим языком, заключался в следующем:

– Я, Абот, современник древних богов, считаю, что Архетипы проявили сомнительный вкус, рекомендуя тебя. После внимательного осмотра я не узнал ни одного из моих родственников или потомков, хотя, должен признать, чуть не ошибся сначала, различив определенные биологические сходства. Ты совершенно чуждый мне организм, и я не хочу подвергать опасности свою пищеварительную систему, съев непроверенный продукт питания. Кто ты такой и откуда взялся, я не могу догадаться, а потому не считаю нужным благодарить Архетипов за то, что они прервали мое глубокое и умиротворенное состояние размножения. Ты предлагаешь слишком незначительную проблему моему существованию. Я слышал, что есть суровое, мрачное и ужасное преддверие ада, известное как Внешний Мир, думаю, что он станет подходящей целью твоего путешествия.

Видимо, Рафтонтис поняла, что немедленное выполнение седьмого задания находилось за пределами физических возможностей ее подопечного. Ему нужно было немного отдохнуть. Птица повела охотника к одному из бесчисленных выходов из грота Абота, ведущему к районам, противоположным пещере Архетипов. Там, выразительно жестикулируя крыльями и клювом, она указала на узкую выдолбленную в скале нишу. Впадина оказалась сухой и, несомненно, удобной для сна. Ралибар Вуз с радостью прилег, и, как только закрыл глаза, утонул в черном потоке. Рафтонтис оставалась на страже перед каменной нишей, отбивая своим клювом охоту у блуждающих потомков Абота напасть на спящего человека.

Поскольку в этом подземном мире не существовало ни ночи, ни дня, едва ли можно привычным образом описать, сколько спал Ралибар Вуз. Его разбудил шум энергично хлопающих крыльев. Открыв глаза, он увидел рядом с собой птицу Рафтонтис, держащую в своем клюве непривлекательный объект, скорее, похожий на рыбу, чем на что-либо другое. Где и как она поймала это создание во время своего бдения, неясно, но Ралибар Вуз слишком долго постился, чтобы быть разборчивым. Он без церемоний проглотил предложенный завтрак.

После этого, повинуясь приказанию Абота, он возобновил свое путешествие в обратном направлении, на поверхность Земли. Путь, выбранный Рафтонтис, был, наверно, самым коротким. Во всяком случае, он пролегал в стороне от туманной пещеры Архетипов и лабораторий, в которых люди-змеи продолжали свою тяжелую работу и токсикологические исследования. Путешественники оставили позади и зачарованный дворец Хоан-Дора. Но после того как охотник долго и утомительно пробирался сквозь заброшенные скалы и карабкался через некое подобие подземного плато, он снова оказался у кромки той широкой бездонной пропасти, перейти через которую можно было только по паутине бога-паука Атлах-Наха.

Ему уже не раз приходилось ускорять шаги из-за тех потомков Абота, которые следовали за ним от первобытного озера. Они постоянно росли, становясь все крупнее, как это обычно случалось с созданиями Абота, достигая размеров молодых тигров или медведей. Однако когда охотник приблизился к мосту, он заметил, что тяжеловесное и медлительное существо, преследовавшее его, уже начало перебираться через пропасть. Заднюю часть этого монстра украшали многочисленные злые глаза, и Ралибар Вуз, немного понаблюдав, так и не понял, на кого они смотрят. Все же он решил идти подальше от развернутых назад когтями пяток чудища, и выжидал, пока жуткое существо исчезнет в темноте. К этому времени его догнало несколько потомков Абота.

Рафтонтис с резким предостерегающим карканьем парила перед лордом Вузом над гигантской паутиной. А сзади его подгоняли, мешая с осторожностью выбирать дорогу, рыла черных уродов. Из-за этой поспешности и опрометчивости он не заметил, что паутина ослабла, и некоторые из нитей порвались или вытянулись под весом медлительного чудища. Увидев противоположный берег бездны, он думал только о том, чтобы добраться до него, и ускорил шаг. Но в этот момент паутина просела. Он судорожно схватился за оборванные нити, но не смог удержаться и полетел вниз. Держа в пальцах несколько кусочков плетения Атлах-Наха, он провалился в пропасть, которую никто и никогда не пытался измерить добровольно.

Это, к сожалению, была случайность, не предусмотренная условиями семи испытаний.

Сатир

Рауль, граф де Ла Френэ, по натуре был начисто лишен подозрительности, свойственной многим мужьям. Отсутствие этого качества, возможно, объяснялось недостатком воображения, а, с другой стороны, притупившейся, вследствие пристрастия к крепким напиткам наблюдательностью графа. Как бы то ни было, он не видел ничего предосудительного в дружбе его жены Адели с Оливье дю Монтуа, молодым поэтом, который мог бы со временем стать одним из самых блистательных поэтов Франции, если бы эта дружба не закончилась самым неожиданным и роковым образом. В самом деле, господин граф испытывал скорее гордость, наблюдая за интересом к госпоже графине этого милого юноши, чья поэтическая слава уже начала стремительно распространяться за пределами Аверуана. Нимало не беспокоило Рауля и то, что его баллады несомненно восхваляли блестящие локоны, медовые глаза и прочие прелести Адели. Господин граф не претендовал на роль знатока поэзии: его умственные способности сковывал полный паралич, когда он сталкивался с чем-либо, что было зарифмовано. Между тем баллады и их автор постепенно позволяли себе все большие и большие вольности.

В тот год снега сошли за какую-то неделю, и земля оделась нежной зеленью ранней весны. Оливье все чаще и чаще появлялся в замке Ла Френэ, и они с Аделью подолгу оставались наедине, ибо то, о чем они так оживленно говорили, не представляло ни малейшего интереса для господина графа. Теперь они могли выходить за стены замка и бродить по окружавшему его лесу, отдыхать на нагретых солнцем полянах, где воздух был напоен ароматом первых весенних цветов. Если люди и злословили о них, то только за глаза, так, что слухи не достигали ушей Рауля, Адели или Оливье.

Но по какой-то непонятной причине графа вдруг начала беспокоить его супружеская репутация. Возможно, в краткий промежуток между пьянством и охотой он заметил, что его жена молодеет и хорошеет с каждым днем, чего никогда не случается с женщинами, которых не согревают волшебные лучи любви. Не исключено, что он перехватил один из тех нежных взглядов, которыми обменивались Адель и Оливье, или под влиянием ранней весны в нем вдруг всколыхнулись давно забытые мысли и чувства, или его посетило озарение. Как бы то ни было, вернувшись в замок из Вийона, он узнал от слуг, что госпожа Адель и господин Оливье решили прогуляться по лесу. Однако на его хмуром лице не отразилось никакого чувства. Задумавшись на миг, он спросил:

– Какой дорогой они пошли? Я должен сейчас же увидеть госпожу графиню.

Слуги указали ему направление, и он медленно пошел следом, пока не скрылся из виду. Затем, схватившись за эфес своей шпаги, граф резко ускорил шаги.

– Я немного боюсь, Оливье. Может быть, остановимся здесь?

Адель и Оливье на этот раз забрели дальше, чем обычно оканчивались их прогулки, и приближались к той части Аверуанского леса, где деревья были много старше и выше других. Говорили, что некоторые огромные дубы росли здесь еще во времена язычества. Среди местных крестьян издавна ходили страшные поверья и легенды об этих местах. Здесь видели такие вещи, самое существование которых было бы для науки оскорблением, а для религии – богохульством. Ходили слухи, что тех, кто забредал сюда, всю жизнь преследовали несчастья и неудачи. Поверья сильно отличались друг от друга, но все сходились на том, что в этом лесу незримо обитала враждебная человеку сила, дух зла, более древний, чем сами Иисус или Сатана. Паника, сумасшествие, одержимость или пагубные страсти, приводящие к гибели, были уделом тех, кто вторгался во владения этой силы. Встречались люди, рассказывавшие о том, что представлял собой этот дух, и шепотом пересказывавшие о нем невероятные истории, но благочестивым христианам не пристало даже слушать подобное.

– Пожалуйста, пойдемте дальше, – взмолился Оливье. – Что может быть прекраснее, чем смотреть на Вас, моя госпожа, и слушать, как лес радуется приходу весны!

– Но, Оливье, ведь люди говорят разное…

– Все это детские сказки. Пожалуйста, пойдемте дальше. Здесь нет ничего опасного, и к тому же тут так красиво.

Действительно, как он и сказал, ветвистые дубы и буки покрылись свежей листвой, и лес дышал такой безмятежной радостью, что было трудно поверить в старые сказания. Выдался один из тех дней, когда сердца, соединенные запретной любовью, чувствуют желание быть вместе бесконечно. После нескольких не слишком настойчивых возражений Адель позволила Оливье убедить себя, и они продолжили свой путь.

По протоптанной неизвестно кем тропинке они постепенно углублялись в лес. Склонившиеся ветви ласкали их своей мягкой листвой, солнечные лучи проникали сквозь высокие кроны, высвечивая распустившиеся в тени лилии. Стволы деревьев были изогнутыми и корявыми, в уродливых наплывах коры, но в чаще царила атмосфера глубокого покоя.

– Неужели я был не прав? – спросил Оливье. – Стоит ли бояться безобидных цветов и деревьев?

Адель улыбнулась, ничего не ответив. Стоя в освещенном солнцем кругу, они смотрели друг на друга, охваченные чувством новой, завладевающей их сердцами близости. В безветренном воздухе ощущался пьянящий аромат, исходящий из какого-то незримого источника; аромат, тайно говорящий о желании и любовном томлении, призывавший их отдаться страсти. Непонятно было, что за цветок его издает, ибо вокруг их ног росло великое множество незнакомых цветов. Адель и Оливье вдруг посмотрели друг на друга и ощутили властный зов в крови, будто они напились любовного зелья. Одна и та же мысль читалась в дерзких глазах Оливье и в скромно зардевшихся щеках графини. Любовь, о которой ни один из них до сих пор не заговаривал вслух, проснулась в душе обоих. Они продолжили прерванную прогулку, но их молчание стало неловким и смущенным.

Молодые люди не осмеливались взглянуть друг на друга, и никто из них не заметил, как странно изменился лес, по которому они шли, никто не увидел, как зловеща искривлены окружающие их серые стволы, как мерзко выглядят растущие под ногами грибы, сладострастно пламенеют на солнце головки цветов. Влюбленные были околдованы страстью, и все, кроме биения их сердец, казалось им смутным, словно сон.

Лес становился все более дремучим, и ветви смыкались над их головами, образовывая глубокие тоннели. Звериные глаза сверкали во мраке рубиновыми и зелеными огоньками. В ноздри ударил запах стоячей воды и опавших листьев, и наваждение, владевшее ими, слегка отступило.

Они остановились на краю окруженной валунами заводи, над которой густо переплетались старые трухлявые ольхи и ивы. Там, среди нижних ветвей они увидели лицо, уставившееся на них.

Какое-то мгновение они не могли поверить своим глазам. Два рога проглядывали сквозь гриву нечесаных волос; лицо с косо посаженными глазками, клыкастым ртом и Щетинистой, как у вепря, бородой, можно было назвать получеловеческим. Лицо казалось старым – неизмеримо старым, его складки и морщины свидетельствовали о неисчислимых годах, и весь его облик дышал злобой и порочностью. Это было лицо Пана, глядящего на ошеломленных путников из своей дремучей чащи.

Ужас охватил молодых людей, когда они вспомнили старинные предания. Любовное наваждение рассеялось, и упоение желания утратило свою власть. Точно очнувшись от глубокого забытья, они услышали сквозь бешеное биение собственных сердец раскаты зловещего смеха, и видение вновь исчезло среди ветвей.

Дрожа, Адель бросилась в объятия возлюбленного.

– Вы видели это? – прошептала она, прижимаясь к своему спутнику.

Оливье привлек ее ближе. У него кружилась голова от близости этой женщины, и видение, мелькнувшее в чаше, казалось совершенно неважным. Он не знал, было ли оно мимолетной галлюцинацией, игрой воображения, навеянной пробивающимися сквозь листья солнечными лучами, или же тем самым демоном, который, по поверьям, обитал в Аверуане, и почему-то собственный страх показался ему вдруг глупым и ребяческим. Он даже чувствовал благодарность к этому видению, чем или кем бы оно ни было, ибо именно оно толкнуло Адель в его объятия. Он не мог думать ни о чем, кроме этих теплых приоткрытых губ, которых он так долго жаждал. Оливье начал успокаивать ее, и его утешения перешли в пылкие признания в любви. Их губы соприкоснулись, и оба вскоре забыли про мелькнувший в лесу призрак.

Они лежали на ложе золотистого мха, когда Рауль нашел их. Они не услышали, как он подобрался и застыл с обнаженной шпагой при виде их преступного счастья.

Граф был готов наброситься на любовников и пронзить обоих одним ударом, но тут произошло нечто совершенно неожиданное: смуглое волосатое создание, дьявольская помесь человека и зверя, выскочило из ольховых зарослей и вырвало Адель из объятий Оливье. Тварь стремительно пронеслась мимо графа и исчезла, так же неожиданно, как и появилась, унося с собой женщину. Взрывы безумного смеха чудовища заглушили отчаянные крики несчастной.

Потом все затихло вдали, в безмолвии заколдованного леса, и больше ни один звук не нарушал тишину. Рауль и Оливье остались стоять друг против друга застыв, как каменные…

Ужасы Йондо

Песок пустыни Йондо не похож на песок других пустынь: Йондо ближе любой из них к краю света и могучее дыхание бездны покрыло ее серой пылью – последним подарком неведомых погибших планет и черным пеплом – останками давно выгоревших звезд. Темные горы, возвышающиеся на ее неровной, изрезанной трещинами поверхности, не все принадлежат нашему миру: по меньшей мере часть из них – это астероиды, свалившиеся с неба и полузасыпанные песками. Исконные обитатели Йондо – бессмертные джинны, переселившиеся сюда с других планет, и дряхлые демоны, нашедшие в пустыне пристанище после гибели прежнего ада. Клонилось к вечеру, когда я, выбравшись из бесконечных зарослей кактусов, увидел у своих ног серый песок пустыни Йондо. Хотя была весна, в этом фантасмагорическом лесу не ощущалось ни малейших признаков весеннего пробуждения. Истекающие ядовитыми соками, потрескавшиеся, полуразложившиеся стволы кактусов были совершенно не похожи на обычные, безобидные растения, воздух напоен был тяжелым запахом гнили, а островки мха, словно пятна проказы, густо покрывали черные камни. Бледно-зеленые змеи тянули ко мне свои узкие головы из-за кактусов, гипнотизируя тяжелым взглядом лишенных век и зрачков кроваво-красных глаз. Мне они очень не нравились, равно как и умопомрачительных размеров грибы с бесцветными ножками и шляпками ядовито-фиолетового цвета, усеивавшие болотистые берега вонючих водоемов. Зловещие морщины, появлявшиеся при моем приближении на поверхности воды и исчезавшие, когда я проходил мимо, тоже мало кого на моем месте привели бы в восторг, а мои нервы к тому же до предела расшатаны были только что перенесенными жесточайшими пытками. Но только тогда, когда заросли стали постепенно редеть, а под ногами все чаще начали появляться песчаные языки пепельного цвета, я до конца осознал всю глубину ненависти ко мне жрецов Онга и всю изощренность их мести за мою ересь.

Думаю, что не стоит рассказывать здесь о той беззаботной неосторожности, что отдала меня, чужестранца, случайно попавшего в эти края, в руки страшных магов и чернокнижников – жрецов Онга, бога с головой льва. Воспоминания об этом и обо всем, что случилось потом, еще слишком свежи и мучительны: а мне хотелось бы навсегда забыть и это посыпанное острым щебнем ложе, на котором распинали нагую беспомощную жертву, и полутемный подвал с шестидюймовыми отверстиями у пола – через них в камеру заползали из близлежащих катакомб сотни толстых червей, пожиравших тела умерших. Скажу только, что исчерпав свою изобретательность, мои мучители посадили меня на верблюжью спину, завязав предварительно глаза, и после нескольких часов тряски высадили на рассвете в этом мрачной лесу. «Иди, куда хочешь», – сказали они мне и сунули в руки бурдюк с затхлой водой и кусок черного хлеба – милосердный дар их жестокого бога. Вечером того же дня я вышел к краю пустыни Йондо.

До тех пор я не допускал мысли о возвращении, хотя и зловещий кактусовый лес, и существа, в нем обитающие, изрядно меня пугали. Но теперь, вспомнив все те страшные истории, которые приходилось слышать об этом месте, я остановился в нерешительности. В Йондо, говорили мне, мало кто попадает по своей воле, а из тех, кто все же туда попадает, возвращаются немногие. Впрочем, те, что вернулись, тоже оказались отмеченными печатью судьбы: до конца своих дней они испытывали припадки беспричинного страха, а безумный блеск их ничего не видящих, устремленных в пространство глаз наводил ужас на всех, кому доводилось с ними встречаться.

И вот теперь я делал нелегкий выбор, растерянно поглядывая на пепельно-серый песок у своих ног: идти ли дальше или вернуться, предавая себя в руки жестоких жрецов Онга. И все же, после некоторых колебаний, проваливаясь на каждом шагу по щиколотку в отвратительное мягкое месиво, я отправился дальше, преследуемый огромными, величиной с тарантула, длинноногими комарами. Когда я растоптал одну из этих тварей, поднялась тошнотворная вонь, еще более отвратительная даже, чем их мертвенно-белая окраска.

Однако, если быть объективным, пока все, что я пережил по дороге сюда, было не более, чем мелким неудобством по сравнению с тем, что мне, по всей видимости, предстояло испытать. Передо мной расстилалась громадная страшная пустыня, над ней висело огромное, неестественно багровое солнце, все это было полуреально, как наркотический сон. Где-то на горизонте высились горы, о которых я уже упоминал, между мной и ними лежала серая, пустынная равнина с невысокими голыми холмами, похожими на спины полупогребенных монстров. Пройдя дальше, я увидел огромные ямы – следы которых не в силах был заглушить даже покров пыли, на них лежавший. Я натыкался на поваленные кипарисы, гнившие рядом с руинами мавзолеев, по которым ползали мохнатые толстые хамелеоны с зажатыми во рту королевскими жемчужинами. В котловинах лежали города – престарые руины, в которых не осталось ни единого целого здания, и которые продолжали распадаться частичка за частичкой, атом за атомом. Я перетаскивал свои покалеченные пытками ноги через огромные кучи щебня, бывшие когда-то великолепными дворцами, величественные некогда храмы песком растекались под моими ступнями. Надо всем этим висела мертвая тишина, лишь изредка прерываемая сатанинским смехом гиен и шелестом и шуршанием ползавших вокруг змей.

Взобравшись на один из курганоподобных пригорков, я увидел внизу тускло мерцавшее зеркало таинственного озера, невероятно зеленое, словно из малахита. Озеро было далеко внизу, но почти у самых моих ног на отполированных волнами склонах котловины лежала грудами соль, и я понял: все, что я вижу – всего лишь жалкие остатки существовавшего здесь в незапамятные времена моря. Я спустился вниз и подошел к берегу, собираясь смыть пыль и пот с натруженных ног, но зачерпнув рукой эту древнюю воду, завопил от боли – она обжигала кожу, словно расплавленное олово.

Хотя вымыться не удалось, я решил все же отдохнуть здесь, на берегу озера, и подкрепиться хотя бы той убогой пищей, что, издеваясь, оставили мне жрецы. Передохнув чуточку, я собирался продолжить путь. «Если повезет, – думал я, – я пересеку пустыню и выйду к северной ее окраине. Там тоже не сладко, но не так страшно, как в Йондо, и туда время от времени наведываются племена кочевников. Кто знает…»

Скромная трапеза вернула мне силы, и я, впервые за много дней, счет которым давно уже был потерян, почувствовал, как во мне слабо шевельнулась надежда. Комары трупного цвета давно уже от меня отстали и, если не считать зловещую гробовую тишину и кучи мусора среди древних руин, ничего страшного я пока не видел. Мне начало казаться даже, что ужасы Йондо значительно приукрашены…

И тут, именно в этот момент, я услышал дьявольский хохот, донесшийся до меня откуда-то сверху. Внезапно начавшись и напугав меня до смерти, он все еще длился, словно проявление радости некоего сумасшедшего демона. Приглядевшись, я заметил чуть выше того места, где сидел, вход в темный грот, обрамленный зеленоватыми сталактитами. Хохот, похоже, исходил именно оттуда.

Я испуганно застыл в оцепенении, вглядываясь в черное отверстие. Хохот усилился, но еще несколько секунд ничего видно не было. Но вот что-то блеснуло во тьме и затем, с внезапностью и неотвратимостью кошмара, появилось Оно. Белое, безволосое, яйцеобразное тело чудовища было величиной с туловище козы и опиралось на девять длинных многосуставчатых, словно у гигантского паука, ног. Оно пробежало мимо меня к воде, и я увидел, что на его кошмарно деформированной морде совсем не было глаз только пара ушей ножами торчали над его головой да тонкий, сморщенный хобот плетью нависал над красным ртом, губы которого, растянутые в гримасе вечного хохота, открывали два ряда острых мышиных зубов.

Тварь жадно припала к горькой воде, погрузив в нее хобот. Уже утолив жажду, она, видимо, почуяла меня – хобот поднялся и его кончик направился в мою сторону. Не знаю, что собиралось делать чудовище – броситься на меня или, напротив, убежать, – я уже не мог выносить напряжение и рванул изо всех сил прочь, перепрыгивая на бегу через камни и глыбы соли.

Вконец запыхавшись, я остановился и прислушался – погони не было. Все еще дрожа, я присел под скалой, но мне в этот день не суждено было вкусить покоя. Началось второе из удивительнейших приключений, заставивших меня поверить, наконец, в правдивость всех рассказываемых о Йондо историй.

Еще больше, чем хохот, меня напугал крик, раздавшийся где-то сбоку это был наполненный невыразимой мукой и ужасом вопль женщины, беспомощно бьющейся в лапах демона. Повернув голову, я увидел красавицу, настоящую Венеру – нагая, полузасыпанная песком, она умоляюще протягивала ко мне руки, ее расширенные страданиями глаза взывали о помощи. Я подбежал к ней – моя рука коснулась мраморной стати, холодной и неподвижной, ее руки, а также угадываемое изящество стана и бедер скрывал песок. Потрясенный до глубины души, я отскочил в сторону и снова услышал душераздирающий крик агонизирующей женщины. Но теперь я уже не оглядывался, не смотрел в эти взывающие о помощи глаза, на эти вытянутые в умоляющем жесте руки.

Вверх, я бежал вверх по бесконечному стоку, прочь от этого озера, спотыкаясь о базальтовые обломки, раня руки об острые кромки камней, перескакивая через ямы, заполненные едкой соленой жижей. Я мчался, как человек, бегущий из одного кошмарного сна в другой. Иногда я ощущал ухом какое-то холодное дуновение, которое не могло быть результатом моего бега, а когда я, добравшись до одной из наиболее высоко расположенных террас, обернулся, то увидел странную тень, шаг в шаг бежавшую рядом с моей тенью. Это не была тень человека, обезьяны, вообще любого другого известного мне животного – слишком уж гротескно вытянута была ее голова, слишком горбатым скрюченное тело, я не смог бы даже точно сказать, сколько ног было у этой тени – пять или то, что казалось мне пятой ногой, было всего лишь хвостом. Страх придал мне сил – я в мгновение ока взметнулся наверх и лишь затем снова оглянулся. Кошмарная тень все так же шаг в шаг мчалась за моей тенью. Вдобавок к этому появился какой-то тошнотворный запах. Я оставил за собой уже целые мили, багровое солнце над вершинами астероидных гор продвинулось далеко назад, а страшная тень все также неслась рядом, не приближаясь, но и не отставая ни на один шаг.

До заката оставалось не более часа, когда я заметил впереди несколько низких колонн, одиноко стоявших среди руин. Подбежав ближе, я обнаружил, что колонны образуют правильный круг. Когда я пробегал между ними, сзади раздался вой – вой дикого зверя, обманутого в своих ожиданиях, выражавший нечто среднее между яростью и страхом, и я понял, что спасен – тень не сможет проникнуть за мной в центр круга. Действительно, тень остановилась, затем обежала кругом, останавливаясь между колоннами, снова взвыла и бесследно растворилась в пустыне. Битый час я сидел в центре круга из колонн, не смея пошевелиться. Я понимал, что наткнулся на какое-то древнее святилище, но оно располагалось в самом центре Йондо и здесь могли обитать иные демоны и фантомы, для которых святилище не представляло преграды. Собравшись с силами, я продолжил путь.

Пока я сидел в святилище, солнце удивительным образом изменилось: багровый шар, приблизившись к волнистой линии горизонта, окунулся в малярийную мглу, в которой пыль поднявшаяся в воздух из святилищ и кладбищ Йондо, смешивалась с испарениями черной бездны, лежащей за краем света, и все вокруг – пологие горы, змеящиеся возвышенности, заброшенные города окрасилось в призрачный, глубокий пурпурный цвет.

В этот момент на севере – там, где сгущались тени, возникла из небытия некая странная фигура: высокий человек (или, скорее, то, что я принял вначале за человека) в кольчуге. Когда он приблизился, сопровождаемый мрачным металлическим лязгом и бряцанием, я увидел, что его доспехи выкованы из бронзы, покрытой паутиной, а шлем из того же металла украшен рогами и зубчатым гребнем, торчавшим над головой. Я говорю «над головой», потому что уже стемнело и на таком расстоянии трудно было рассмотреть детали. Но когда призрак оказался в нескольких шагах от меня, я с ужасом понял, что под забралом его удивительного шлема, пустые контуры которого на секунду четко обрисовались в полутьме, нет лица. Призрак, тяжело ступая, прошел мимо и исчез во мраке, но до моего слуха еще долго доносилось затухающее ритмичное бряцание его доспехов.

И сразу же за ним, еще до того, как солнце скрылось окончательно, появился второй призрак: огромная мумия древнего короля, все еще с золотой короной на черепе, размашисто ступая, приблизилась ко мне и остановилась, склонив голову, изъеденную чем-то более страшным, чем время и черви. На высохших ногах призрака болтались полуистлевшие бинты, из тонкой ткани, а над усыпанной рубинами и сапфирами короной колыхалось черное Нечто – я даже предположить не могу, что это было. Вдруг в этом Нечто двумя раскаленными угольками зажглись раскосые багрово-красные глаза и в обезьяньей пасти молнией сверкнули два змеиные клыка. Голая, плоская, бесформенная голова на непропорционально длинной шее склонилась и шепнула что-то на ухо мумии. Из-под рваных бандажей высунулась костлявая рука, ее когтистые, лишенные плоти пальцы тянулись, извиваясь, к моему горлу…

Назад, назад через зоны безумия и ужаса, падая и поднимаясь, я мчался назад, прочь от этих извивавшихся пальцев, все еще таившихся во мраке за моими плечами. Назад, только назад, ни о чем не думая, ни в чем не сомневаясь, ко всем тем ужасам, которых сумел избежать ранее, назад к таинственным руинам, заколдованному озеру, мрачному кактусовому лесу и цинично жестким инквизиторам Онга, поджидавшим меня на краю пустыни Йондо.

Садастор

Послушайте историю, поведанную демоном Карнадисом прекрасной ламии, когда сидели они на вершине Мофии, у истоков Нила, в те годы, когда сфинкс еще был молод. Ламия была раздосадована. По всем Фиваидам и Абу о ее красоте неслась зловещая молва; мужчины страшились ее уст и остерегались ее объятий, и уже две недели она не видела ласки. Она била своим змеиным хвостом по земле и тихо стонала, плача змеиными слезами. И тогда демон, дабы утешить ее, рассказал ей эту историю.

«Давным-давно, в золотые дни моей юности, я, как и все молодые демоны, любил расправить свои ловкие крылья, любил парить над Тартаром и прудами Пифона, подобно грифу; или же подняться выше, к звездам. Я гонялся за Луной с сумерек вечерних до сумерек утренних и узрел ее лик, что всегда отвернут от Земли. Сквозь наледь я читал руны, сохранившиеся на колоннах в лунной пустыне; на стенах ее древних городов, погребенных под снегом, начертаны иероглифы, что таят ответы на забытые загадки и ключи к событиям прошлого. Я пролетал сквозь тройное кольцо Сатурна, где сношался с прекрасными василисками на островах, на целую лигу возвышающихся над необъятным океаном, каждая волна в котором подобна Гималаям. Я бросил вызов облакам Юпитера и черным холодным безднам Нептуна, во все века увенчанным лунным светом. И я плавал дальше, к исполинским солнцам, в сравнении с которым наше – всего лишь огарок свечи в темном погребе. Там, на чудовищного размера планетах, я опускался на горы, огромные, как целые миры возле нашего солнца. На тех горах служат невообразимому Злу, что имеет тысячу имен и тысячу образов, поклоняются ему непостижимыми способами. Или же я садился на цветки, гигантские, будто колонны, и пахнущие ароматом невыразимой мечты, насмехался над тамошними чудовищами и соблазнял их жен, расхаживающих у подножья моего укрытия.

И вот, в беспрестанных скитаниях по самым отдаленным галактикам, набрел я однажды на забытую всеми умирающую планету, что на языке ее людей называлась Садастор. Бескрайняя, тоскливая, серая в свете угасающего солнца, испещренная бездонными расщелинами, покрытая от полюса к полюсу песчаными дюнами, планета висела в пустоте, без луны или спутника – изгой и символ неизбежности судьбы для миров, чьи красота и молодость еще не увяли. Сбавив скорость, я полетел по ее экватору над вершинами циклопических вулканов и обнаженными хребтами древних гор, над пустынями, усыпанными солью, белыми, несомненно служившими когда-то ложем для океана.

В самой середине одной из этих пустынь, далеко за горами, когда-то бывшими побережьем океана, я нашел широкую и извилистую долину, еще дальше уходящую вглубь этого ужасного мира.

Она была обнесена стеной обрывистых скал с подпорками и башенками ржаво-красного камня, из которого древние моря выточили мириады ужаснейших изваяний. Я медленно парил меж скал, путь мой вел все вниз и извивался спиралями невыносимого, безнадежного отчаяния, а свет делался все темней по мере того, как надо мною все больше смыкались зубчатые стены из странного красного камня. Здесь, облетев внезапный изгиб глубочайшей бездны, куда лучи солнца падали лишь на мгновение в полдень, а камни были багровыми в вечной тени, я обнаружил озерцо темной зеленой воды – все, что осталось от океана, – тихо угасающую жизнь среди крутых, нерушимых скал. И оттуда послышался голос – сладкий, подобно смертоносному вину мандрагоры, и тихий, словно бормотание морской раковины. И молвил голос:

– Остановись, молю тебя, постой, скажи, кто ты, явившийся скрасить одиночество моей смерти.

Тогда, опустившись на берег озера, я вгляделся в его темные глубины и увидел слабое мерцание женской фигуры, выглядывающей из воды. То была сирена, с волосами цвета водорослей, берилловыми волосами и дельфиньим хвостом.

И я изрек:

– Я – демон Карнадис. А кто ты, о та, что осталась в этой отвратительной бездне в самом сердце умирающего мира?

Она ответила:

– Я сирена, и имя мне Лиспиаль. От морей, где я резвилась и предавалась удовольствиям много веков назад, где на берегу моего острова я дарила очаровательную смерть доблестным морякам, осталось лишь это озеро. Увы! Вода убывает с каждым днем, и когда озера не станет, придется и мне встретить гибель.

Она заплакала, и ее соленые слезы падали вниз и смешивались с солеными водами озера.

Я был бы счастлив ее утешить, и я сказал:

– Не плачь, я подниму тебя на своих крыльях и унесу в новый мир, где ясные, словно небеса, воды переполняющихся морей разбиваются о низкие побережья земель, зеленых и золотых, цвета первозданной весны. Там, быть может, ты найдешь себе пристанище на многие тысячи лет, и галеры с расписными веслами, огромные суда под алыми парусами будут проплывать у твоих скал в красном свете заката, накрытые штормом, и разбиваться под сладостные звуки твоей смертельной песни.

Но она все так же безудержно рыдала, причитая:

– Ты добр, но этим мне не поможешь, ибо рождена я в водах этого мира, и здесь же назначено мне умереть. О моря мои, вы, мои сапфиры, что соединяли берега нестареющих цветов и берега бесконечных снегов! О ветры, что приносили ароматы морей и трав, благоухание цветов морских и цветов земных, пьянящие запахи заморских бальзамов! О квинквиремы бесконечных войни суда торговцев с шелковыми парусами, что ходили между островами варваров, доверху нагруженные топазами и винами, нефритом и идолами из слоновой кости в те времена, от которых уже не осталось даже легенд! О мертвые капитаны, о статные моряки, принесенные к моему ложу из янтарных водорослей волнами отлива, в мой грот под мысом, заросшим кипарисами! О поцелуи, коими одаряла я их холодные бледные губы, их сомкнувшиеся мраморные веки!

Грусть и печаль охватили меня, ведь я знал, что она говорила тяжкую правду, и что ее судьба заключалась в этом иссыхающем озерце горькой воды. И после многих соболезнований, столь же расплывчатых, сколь бесполезных, с горечью в душе я распрощался с ней и тяжело улетел тем же путем, откуда явился, и поднимался вверх, в мрачные небеса, пока Садастор не остался лишь темной пылинкой далеко внизу. Однако скорбный призрак судьбы сирены и ее горе мучительно стояли надо мной, и только в поцелуях страстной вампирши с далекого, молодого и буйно цветущего мира я смог забыть о ней. И я рассказываю тебе эту историю, и, может статься, ты утешишься ею, ведь может выпасть на долю участь гораздо печальней, чем твоя».

Город поющего пламени

Предисловие

Два года назад внезапно исчез Джайлз Энгарт. К этому времени нас уже связывала с ним более чем десятилетняя дружба, и я знал его настолько хорошо, насколько это было возможно. Между тем событие это показалось мне не менее таинственным, чем другие подобные происшествия, и до сих пор остается загадкой.

Одно время я, как и все, полагал, что он и Эббонли все сами подстроили и столь грубо пошутили, что они еще живы и где-то потешаются над одураченным их исчезновением миром. До того как я наконец решил посетить Кратер Ридж, чтобы попытаться отыскать там две скалы, упомянутые в рассказе Энгарта, никто как не обнаружил ни малейшего следа пропавших, так и ничего не слышал о происшедшем. Всему этому делу, казалось, было уготовано остаться весьма странной и необъяснимой загадкой.

Энгарт, слава к которому как к писателю-фантасту уже пришла, проводил то лето в Сьеррах и жил там один, пока к нему не приехал художник Феликс Эббонли. Этот человек, с которым я никогда не встречался, был известен своими многочисленными фантастическими картинами и рисунками и уже иллюстрировал не один роман Энгарта.

Когда соседи-туристы, обеспокоенные длительным отсутствием двух друзей, исследовали их хижину в надежде найти хоть какой-нибудь след, они обнаружили на столе лишь адресованный мне пакет; я получил его вскоре после того, как прочел в газетах множество гипотез относительно этого исчезновения. В пакете была небольшая тетрадь в кожаной обложке, на форзаце которой Энгарт написал:

Дорогой Хастейн,

Вы можете опубликовать когда-нибудь этот дневник, если захотите. Люди примут его за мое последнее и самое безумное произведение… если только не подумают, что автором его являетесь Вы. Как в одном, так и в другом случае это будет в равной степени славно. Прощайте.

Преданный Вам Джайлз Энгарт.

Не будучи уверенным в том, что дневник действительно получит предполагаемый Джайлзом прием, и не зная, правдива эта история или выдумана, я со дня на день откладывал его публикацию. Сегодня, благодаря личному опыту, я убежден в правдивости дневника и наконец издаю его вместе с рассказом о своих собственных приключениях. Быть может, эта двойная публикация, начинающаяся с возвращения Энгарта, позволит взглянуть на всю историю не как на только вымысел.

Вопреки всему, когда я вспоминаю о своих сомнениях, я задаюсь вопросом… Но позволим читателю составить собственное мнение. И поначалу предлагаем дневник Джайлза Энгарта.

Потустороннее измерение

31 июля 1938

У меня никогда не было привычки вести дневник, большей частью потому, что моя жизнь довольно однообразна и в ней практически никогда ничего такого, что заслуживало бы описания, не происходило. Но то, что случилось сегодня утром, так до безумия странно, так далеко от обычных законов и сравнений, что я вынужден это записать, полагаясь на свои память и разум. Постараюсь изложить все подробности и, возможно, продолжение моего приключения. Я, конечно, ничем не рискую, так как, если когда-нибудь и прочтут эту историю, никто ей не поверит…

Однажды я отправился на прогулку на Кратер Ридж, что находится в одном-двух километрах от моей хижины близ Саммика. Это одно из моих любимых мест, совсем не похожее на обычный местный пейзаж. Совершенно открытое и унылое известняковое плато с редкой растительностью, горными подсолнухами, кустами дикой смородины, несколько чахлыми пихтами и гибкими лиственницами.

Геологи отрицают его вулканическое происхождение; однако крутые изрытые известняковые склоны и нагромождения камней свидетельствовали об извержении лавы. По крайней мере, на мой, ненаучный взгляд. Будто из какой-то гигантской печи еще до появления человека были выброшены обломки и шлаки, которые затем остыли и затвердели, приняв самые разнообразные причудливые очертания.

Среди камней попадаются такие, которые напоминают собой обломки первобытных барельефов, миниатюрные фигурки древних идолов; другие же словно вытесаны в виде утерянных букв нерасшифрованной письменности. Приходишь в изумление, когда у самого края длинного безводного хребта наталкиваешься на горное озерцо, глубину которого никто никогда не измерял. Сама же гора являет собой странную интерлюдию между плато, гранитными ущельями и заросшими сосновыми лесами лощинами и оврагами.

Утро было ясное и безветренное, и я часто останавливался, чтобы полюбоваться великолепной пестрой панорамой: гигантскими склонами Касл Пик, тяжелыми нагромождениями Доннер Пик с заросшим цикутой узким ущельем, ослепительной синевой Невадских гор вдалеке и свежей зеленью ивовых зарослей у моих ног. Молчаливый надменный край. Лишь изредка в кустах раздавалось стрекотание цикад.

С минуту я петлял, а затем, достигнув одной из каменистых площадок на гребне горы, стал всматриваться в нее в надежде отыскать какой-нибудь причудливый камень, достойный того, чтобы его хранить как диковину. Во время прежних прогулок я часто находил такие. Вдруг я вышел на открытое почти круглое пространство среди груд щебня, где ничего не росло. В центре его на расстоянии полутора метров друг от друга возвышались удивительно схожие по форме две скалы.

Я принялся рассматривать их. Тусклый зеленовато-серый камень как будто отличался от всего того, что находилось поблизости. И тут у меня возникла странная и фантастическая идея: они являются основаниями колонн, разрушенных временем, миллиардами лет настолько, что от них остался лишь выступающий из земли фундамент. Безукоризненная округлость и схожесть скал, без сомнения, делали их необычными, и я не мог определить вид гладкого, блестящего камня, хотя и неплохо разбираюсь в геологии.

Воображение мое разыгралось, и я стал строить действительно фантастические гипотезы. Самая безумная из них была лишь совершеннейшей банальностью в сравнении с тем, что произошло, едва я сделал шаг и оказался между скалами. Постараюсь описать это как можно лучше, хотя в нашем языке нет слов, способных точно передать события и ощущения, выходящие за пределы человеческого опыта.

Ничто так не приводит в замешательство, как нерассчитанный шаг при ходьбе. Итак, представьте себе: иду я спокойно по ровной открытой местности и вдруг – под ногами пустота! Ощущение такое, будто я лечу в бездну. Одновременно в вихре разорванных образов исчез окружающий пейзаж и все покрылось мраком. Лютый холод пронзил меня, и я почувствовал неописуемые головокружение и тошноту, вызванные, без всякого сомнения, резким нарушением равновесия.

То ли от стремительности падения, то ли по другой причине у меня перехватило дыхание.

Мысли и ощущения до ужаса смешались, какое-то время мне казалось, что я падаю скорее вверх, чем вниз, или что я лечу горизонтально либо по склону. Вдруг мне показалось, что я делаю сальто-мортале… и вот уже снова стою на твердой земле, целый и невредимый. Пелена мрака спала с моих глаз, но по-прежнему кружилась голова и в течение нескольких секунд возникшая передо мной картина ничего не значила для меня.

Когда в конце концов я полностью пришел в себя и смог достаточно осознанно разглядеть окружающее, мной овладело смятение, подобное тому, какое испытал бы человек, перенесенный без предупреждения на неизвестную планету. Такое чувство растерянности и помутнения разума, такое, доходящее до умопомрачения, замешательство, ощущение ужаса, когда тебя лишают привычных деталей обстановки, которые придают цвет, форму и особый смысл нашей жизни и даже характеризуют нашу личность, наверно, испытывают люди в подобных случаях.

Передо мной был пейзаж, ничем не напоминающий Кратер Ридж. Большой, пологий склон, покрытый травой фиолетового цвета и усеянный валунами всевозможных форм и размеров, уходил от меня к обширной равнине с причудливыми лужайками и величественными лесами, где преобладали фиолетовый и желтый цвета. Равнина словно обрывалась у подножия какой-то преграды, стены из непроницаемого золотисто-коричневого тумана, который призрачными клубами исчезал в сверкающем янтарном небе, где не было солнца.

На первом плане этой ошеломляющей сцены, километрах в пяти, расположился город, башни и массивные крепостные стены которого, выложенные из красного камня, были возведены представителями явно неизвестной цивилизации. Благодаря нагромождению стен, гигантским колокольням, шпилям и минаретам город был как бы устремлен ввысь и упирался в небесный свод, сохраняя строгость и торжественность прямолинейной архитектуры. Он подавлял наблюдателя и даже будто угрожал неминуемо раздавить его.

Глядя на город, я забыл о своих растерянности и расстройстве, приведших меня в смятение. Мной овладел завораживающий страх, к которому примешивался настоящий ужас. Одновременно я испытывал непонятное, но сильное чувство, какой-то таинственный восторг. Вскоре ощущение космической отчужденности и растерянности, вызванное моим невероятным положением, вернулось ко мне, и я почувствовал непреодолимое желание убежать от гнетущей причудливости этого сводящего с ума места в свой обычный мир. Чтобы подавить волнение, я пытался понять, возможно ли то, что со мной произошло.

О путешествиях в другие измерения я прочитал немало рассказов, даже сам написал один или два, и часто думал о возможном существовании других миров или материальных субстанций, которые, невидимые и неосязаемые, могут сосуществовать в том же пространстве, что и наш мир. Разумеется, я сразу же осознал, что попал в одно из таких измерений. Без всякого сомнения, стоило мне шагнуть в пространство между скалами, как меня засосало в пространственную «дыру» или «трещину»… в совершенно чуждый мне мир.

В некотором смысле это казалось довольно простым, но modus operandi оставался непостижимой тайной. Пытаясь взять себя в руки, я стал более внимательно изучать окружавший меня пейзаж. На этот раз я отметил про себя расположение валунов, о которых уже говорил.

Большинство из них отстояли друг от друга почти на одинаковых расстояниях и в виде двух параллельных рядов спускались с вершины холма. Они словно окаймляли какую-то старую дорогу, которую скрывала фиолетовая трава.

Повернувшись, я увидел позади себя две колонны, удаленные друг от друга на то же самое расстояние, из того же серо-зеленого блестящего камня, что и странные скалы Кратер Ридж. Столбы имели метра три в высоту, но, видимо, были еще выше, так как верх у них был обломан и разбит. За ними горный спуск исчезал из поля зрения в густой пелене того же самого золотисто-коричневого тумана, который заволакивал край равнины. Но валунов там не было, дорога словно упиралась в две колонны.

Я, конечно, задал себе вопрос относительно связи между столбами в неизвестном мне измерении и двумя скалами из моего мира. Их сходство, конечно, не было простой случайностью. А что, если встать между колоннами, может быть, я снова вернусь к людям благодаря обратному процессу «всасывания»? Но в таком случае какие немыслимые существа из неведомого времени и пространства воздвигали эти столбы-скалы для перехода из одного мира в другой? Кто пользовался этими воротами и с какой целью?

Голова у меня шла кругом от бесчисленного множества догадок и гипотез. Однако больше всего меня занимала проблема возвращения на Кратер Ридж. Человеческие нервы не выдерживали всей странности чудовищных стен города, необычности цвета и форм этого невероятного пейзажа, и я чувствовал, что сойду с ума, если останусь в подобном месте дольше. Кроме того, не исключена была и встреча с какими-нибудь враждебно настроенными силами и существами.

Склон, как и равнина, выглядели совершенно безжизненными, но громадный город наводил на мысль, что в нем должна быть жизнь. В противоположность героям моих произведений, стремящимся попасть в Пятое Измерение или в миры Алгола и действующим с безукоризненным хладнокровием, я потерял всякий интерес к приключениям и, охваченный инстинктивной боязнью и отвращением к неизвестному, отступил. С опаской посмотрев на высившийся город и широкую равнину с пышной растительностью, я повернулся и шагнул в пространство между колоннами.

Все то же мгновенное и слепое погружение в ледяной мрак, все то же неопределенное вращение и падение сопровождали мою «высадку» в другое измерение. Наконец, дрожащий и обессиленный, я снова оказался в том самом месте, где стоял до того, как оказался между серо-зелеными скалами. Кратер Ридж кружился вихрем вокруг меня, словно бился в судорогах землетрясения, и мне пришлось на минуту-две присесть, прежде чем я восстановил равновесие.

Я возвращался в хижину, как лунатик. То, что пришлось пережить, казалось и все еще кажется мне невероятным и нереальным; и все же это приключение будоражит мой разум, владеет всеми моими мыслями. Я только и думаю о нем. Возможно, описывая его, я смогу взять себя в руки. Ничто и никогда не сбивало меня так с толку, и окружающий мир видится мне сейчас почти невероятным и кошмарным, как и тот, в котором я случайно оказался.

2 августа

Вот уже несколько дней я подолгу думаю о происшедшем, и чем больше я задаю себе вопросов, чем больше пытаюсь понять, тем загадочнее мне все кажется. Допустим, это дыра в пространстве, которая, наверно, представляет собой абсолютный вакуум и куда не проникают ни воздух, ни эфир, ни свет, ни материя. Как же я угодил в нее? А попав туда, как мне удалось из нее выбраться… из среды, которая не имеет никаких явных связей с нашим миром?

В конце концов теоретически второй процесс, повидимому, происходит так же легко, как и первый. Основное возражение состоит в следующем: как можно перемешаться в абсолютном вакууме вверх или вниз, вперед или назад? Все это выходит за рамки эйнштейновского учения, и я не могу считать, что даже приблизился к верному решению.

Кроме того, я боролся с искушением еще раз вернуться туда, чтобы убедиться, что все со мной произошло в действительности. А в конце концов почему бы и не вернуться? Мне выпал случай, который не представился ни одному человеку, и чудеса, которые я увижу, тайны, которые я узнаю, будоражат мое воображение. Своим нервным перевозбуждением я непростительно напоминал ребенка…

Город-гигант

3 августа

Сегодня утром, вооружившись револьвером, я туда вернулся. Не знаю, почему, совершенно не думая о возможных последствиях, я не встал в самый центр между скалами. Поэтому, без всякого сомнения, падал дольше и стремительнее, чем в первый раз, то и дело совершая спиралеобразные кульбиты. Несколько минут понадобилось мне, чтобы прийти в чувство после такого головокружительного полета и понять, что я лежу на фиолетовой траве.

На этот раз я смело спустился с холма и под покровом диковинных желто-фиолетовых растений направился к величественному городу. Кругом стояла мертвая тишина; ни малейшего дуновения ветра среди экзотических деревьев, которые своими прямыми, громадными стволами и горизонтальной листвой, казалось, копировали строгие архитектурные линии циклопических строений.

Пройдя еще немного, я вдруг вышел на лесную дорогу, выложенную огромными камнями, каждая из сторон которых составляла метров семь. Она вела в город. Сначала я подумал, что дорога совершенно пустынна и, возможно, заброшена, и даже осмелился пойти по ней, но вскоре услышал за собой чьи-то шаги. Обернувшись, я увидел какие-то создания. В ужасе я бросился в сторону и спрятался в чаще, откуда и стал наблюдать за этими существами, опасаясь, что они заметили меня. Очевидно, моя тревога была напрасной, так как они даже не посмотрели в сторону моего укрытия.

Мне трудно описать эти создания и даже представить их теперь, потому что в них все отличалось от того, что мы привыкли считать свойственным человеку или животному. Рост их был метра три, а то и больше. Они двигались гигантскими шагами и вскоре исчезли за поворотом. Тела их блестели, чуть ли не светились, словно были закованы в какие-то доспехи, а из голов торчали длинные кривые отростки, которые покачивались при ходьбе, как фантастические султаны, хотя могли быть и антеннами или каким-нибудь органом чувств.

Дрожа от страха и изумления, я опять стал пробираться сквозь разноцветные заросли. По пути я впервые заметил, что нигде не было тени. Свет струился отовсюду с золотистого, лишенного солнца неба, мягко и равномерно освещая каждый предмет. Все было неподвижным и молчащим; ничто не указывало на присутствие в этом фантастическом мире птиц, насекомых или каких-либо животных. Но стоило мне оказаться в километре от города (насколько я мог судить о расстоянии там, где сами размеры были совсем иными), как вдруг я уловил нечто, показавшееся мне вначале скорее вибрацией, чем звуком. В нервах моих возник своего рода резонанс. Появилось тревожное ощущение какой-то силы. Что-то неведомое наполнило все мое существо. Это продолжалось с минуту, пока я не услышал музыку, которую мой слух воспринимал как вибрацию.

Едва уловимая, она, казалось, исходила из самого центра гигантского города. Нежнейшая мелодия порой напоминала полный неги женский голос. Между тем ни один человеческий голос не имеет такого сверхъестественного тембра, такого возвышенного звучания, которое непостижимым образом наполняет тебя светом далеких звезд и миров, выраженным звуками.

Вообще-то я не очень разбираюсь в музыке; меня даже упрекали в том, что я не умею наслаждаться ею. Но стоило мне совсем немного пройти, как вдруг я заметил, что приглушенные звуки удивительно завораживают мои разум и чувства, как будто чары невидимой сирены влекли меня, заставляли забыть о необычности моего положения и возможных опасностях; это пение словно усыпляло рассудок и чувства.

Не знаю, как и почему, но музыка вызывала мысли о космосе и огромных высотах, необычной свободе. Она, казалось, обещала мне все те причудливые красоты, которые смутно рожала моя фантазия…

Лес кончался почти у стен города. Из зарослей я увидел уходившую в небо громадную крепостную стену и заметил безукоризненность стыков между исполинскими блоками. Я находился у большой дороги, которая вела к распахнутым и столь высоким воротам, что в них прошли бы голиафы. Стражи не было видно, а пока я рассматривал все это, несколько светящихся существ промчались мимо и исчезли за воротами.

Из моего укрытия я не мог видеть, что было за воротами, так как стена была поразительной толщины. Музыка лилась из этого таинственного входа нескончаемым потоком, звуча все громче и невообразимо маня, увлекая меня своей странной красотой. Мне стоило большого труда собрать всю свою волю, чтобы повернуться спиной. Я пытался думать об опасности… но не мог.

Наконец, я пошел назад, опять медленно и как бы неохотно. Даже когда музыки уже не было слышно, чары ее продолжали действовать, словно наркотик. Мне хотелось вернуться обратно и вслед за светящимися гигантами войти в город.

5 августа

Я опять посетил новое измерение. Решил, что смогу устоять перед околдовывающей музыкой, и даже взял с собой вату, чтобы заткнуть уши, если музыка будет сильно действовать на меня. На том же месте, что и раньше, я услышал странную мелодию и был так же очарован. На этот раз я вошел в открытые ворота!

Сомневаюсь, что смогу описать этот город.

Я чувствовал себя муравьем, ползающим по его гигантским тротуарам среди невообразимого нагромождения домов, улиц и арок. Повсюду строго вертикально стояли колонны, обелиски и пилоны, рядом с которыми архитектурные сооружения Фив и Гелиополиса выглядели бы игрушечными. А жители этого города! Как описать эти существа, как назвать их?

Думаю, что увиденные мной в первый раз светящиеся создания – не коренные жители, а лишь гости, явившиеся из другого мира или измерения, как и я. Горожане – тоже исполины, но передвигаются медленно, величественно. Их смуглые тела обнажены, а конечности мощные, как у кариатид. Не хочу описывать их слишком подробно, так как боюсь создать впечатление о непривлекательности и даже уродстве этих существ, хотя на самом деле это не так. Просто они развивались иначе, чем мы, согласно факторам и условиям другого мира.

Не знаю почему, но я не испугался их вида. Может быть, музыка так очаровала меня, что я потерял всякий страх. Стоявшая у портала группа, кажется, не обратила на меня никакого внимания, когда я проходил мимо. Непроницаемые огромные черные глаза были так же безучастны, как у изваянных сфинксов, а с невыразительных прямолинейных уст не слетало ни единого звука. Быть может, у них отсутствует слух, так как на их забавных прямоугольных головах нет ничего, что походило бы на уши.

Я пошел на звуки музыки, которая по-прежнему доносилась издалека. Вскоре меня настигли несколько созданий из уже встреченных мной на лесной дороге. Они быстро обогнали меня и скрылись в лабиринте конструкций. За ними проследовали другие, не таких гигантских размеров и без сверкающих пластин и доспехов. Затем надо мной пролетели и исчезли вслед за остальными два существа с длинными полупрозрачными кровавого цвета крыльями, прожилки которых составляли сложный орнамент. Их лица, на которых располагались органы непонятного назначения, не были похожи на морды животных, и у меня появилась уверенность, что это создания, достигшие весьма высокой степени развития.

Я видел сотни величественных и медлительных темнокожих гигантов, которых считал коренными жителями города. Ни один из них как будто и не заметил меня. Вероятно, они привыкли встречаться с еще более странными и необычными формами жизни. По пути меня обогнали десятки невиданных существ, направлявшихся туда же, куда и я, словно их тоже манила волшебная мелодия.

Влекомый этой далекой дурманящей музыкой, я все больше и больше углублялся в джунгли чудовищной архитектуры. Вскоре я ощутил нечто вроде звуковых приливов и отливов, чередовавшихся почти каждые десять минут. Постепенно музыка зазвучала нежнее и ближе. Интересно, подумал я, как ей удается просочиться за городские стены сквозь этот лабиринт строений…

Мне пришлось пройти не один километр в нескончаемом полумраке нависавших надо мной прямоугольных конструкций, поднимавшихся на головокружительную высоту к золотистому небосводу. Наконец я достиг сердца таинственного города. Преследуемый несметным количеством химерических существ, я вышел на широкую площадь, в центре которой возвышалось огромное здание. Из входа со множеством колонн исходила властная, пронзительно громкая музыка.

Проникнув в залы этого Храма, я испытал волнение, как всякий, кто сталкивается со святая святых какого-нибудь таинства. Прибывшие из многих миров и разных измерений существа вошли вместе со мной и проследовали дальше вдоль рядов гигантских колонн, на которых были высечены не поддающиеся расшифровке письмена и загадочные барельефы. Темнокожие исполины, жители города, сновали взад и вперед, занятые своими собственными делами. Ни одно из этих существ не вошло в контакт ни со мной, ни с себе подобными. Если кто-либо и бросал на меня рассеянный взгляд, то мое присутствие, казалось, не удивляло никого.

Нет слов, чтобы передать необыкновенную прелесть всего, что я видел. А музыка?! Описать ее тоже почти невозможно. Это было похоже на чудесный эликсир, превращенный в звуковые волны, эликсир, дарующий нечеловеческую жизнь и величественные картины, которые тешат взор языческих богов. По мере приближения к скрытому источнику музыки она все сильнее опьяняла меня.

Не знаю, что побудило меня заложить уши ватой, прежде чем сделать еще один шаг. По-прежнему слыша музыку и ощущая ее удивительные пронизывающие вибрации, я стал меньше поддаваться ее влиянию, и вскоре звуки исчезли. Вне всякого сомнения, жизнь моя была спасена благодаря такой простой и банальной предосторожности.

Ряды колонн вскоре закончились, и на некотором расстоянии от меня появился какой-то мягкий свет, осветивший пол и столбы. Вдруг он ослепительно вспыхнул, словно тысячи гигантских ламп зажглись в храме, и нервы мои еще с большей силой затрепетали в такт вибрациям таинственной музыки.

Галерея заканчивалась огромным залом, потолок и стены которого терялись во мраке. В центре его, в полу, выложенном исполинскими блоками, находилось круглое углубление. Над ним полыхал огонь в виде фонтана, струи которого устремлялись ввысь. Это пламя было единственным источником освещения. Оно являлось также и единственным источником сверхъестественной музыки. Я был заворожен и пленен пронизывающей нежностью чудесного пения и испытал головокружительный восторг.

Я тотчас осознал, что это место является святилищем, а окружавшие меня существа – паломниками. Их было десятки, быть может, сотни. Космическая необъятность зала подавляла их. Они приближались к Пламени и принимали разнообразные позы поклонения, опуская свои экзотические головы или делая таинственные жесты и знаки своими нечеловеческими конечностями. Голоса некоторых из них низкие, как барабанная дробь, или пронзительные, как стрекотание гигантских насекомых, можно было различить в пении фонтана.

Завороженный, околдованный музыкой и величественным Пламенем, я не обращал внимания на обычных спутников, так же, как и они на меня. Фонтан продолжал расти до тех пор, пока его огонь не осветил фигуры и лица восседавших в глубине на тронах огромных статуй, изображавших героев, богов и демонов начальных периодов неведомых и чуждых эпох и застывших во мраке непостижимой тайны.

Пламя было ослепительно зеленым и чистым, как огонь в центре звезды, и, когда я отвел глаза, все вокруг предстало в виде тонкого разноцветного кружева, узоры которого то и дело менялись, а бесчисленные цвета переливались. Такую картину не доводилось видеть ни одному человеку. И я почувствовал, как возбуждающая теплота пронизывает меня и наполняет животворной силой…

Притяжение Пламени

Музыка росла вместе с Пламенем, и теперь мне были понятны ее приливы и отливы. Когда я смотрел и слушал, мне пришла в голову безумная мысль, мысль о том, что было бы чудесно, упоительно броситься и нырнуть головой в этот поющий огонь. Музыка будто говорила мне, что в миг огненного распада я познаю все радости и победы, весь блеск и восторг, обещанные ею издалека. Она так умоляла меня, так взывала своей сверхъестественной мелодичностью, что искушение было почти непреодолимым.

Однако мелодия не лишила меня рассудка полностью. Вздрогнув от ужаса, как человек, испытавший соблазн броситься в бездонную пропасть, я отступил. Потом я заметил, что то же страшное притяжение ощутили и некоторые из моих спутников. Два уже упомянутых мною существа с ярко-красными крыльями держались чуть в стороне от группы. Вдруг, громко захлопав крыльями, они взмыли вверх и полетели на Пламя, словно две ночные бабочки на огонь свечи. На краткий миг свет покраснел из-за заслонивших его полупрозрачных крыльев, пока они не исчезли в брызнувшем искрами Пламени, которое лишь на секунду вспыхнуло и опять обрело свое обычное свечение.

Затем другие создания, представители самых различных форм жизни, ринулись вперед и принесли жертву, предав себя огню. Были там и существа с просвечивающимися телами, и крылатые исполины, и передвигающиеся огромными шагами гиганты, а также нечто с атрофированными бесполезными крыльями, которое едва плелось, чтобы найти, как и другие, один и тот же конец. Но среди них я не увидел ни одного жителя города.

Я заметил, что фонтан огня стал угасать. Пламя уменьшалось равномерно, но медленно, пока не достигло обычной высоты. В это время не было ни одного самопожертвования, а находившиеся рядом со мной создания внезапно повернулись и удалились, будто преодолев губительные чары Пламени.

Какое-то громадное существо в доспехах протрубило в мой адрес несколько слов, в которых ясно слышалось предупреждение. Все еще кружась в водовороте противоречивых чувств, я последовал за ним. Чувства безумия и бреда, навеянные музыкой, сражались во мне с инстинктом самосохранения. Несколько раз я едва не повернул назад. Мой путь домой был путанным и долгим, как блуждания находящегося а трансе курильщика опиума. А музыка пела за моей спиной, нашептывая об упущенном блаженстве, о растворении в Пламени, краткий миг которого стоил большего, нежели целые века смертной жизни…

9 августа

Пытался заставить себя записать еще одну историю, но не получается. Все, что могу представить или выразить словами, кажется мне слишком наивным по сравнению с непостижимо таинственным миром, в котором я побывал. Искушение вернуться туда, как никогда, огромно, зов той незабываемой музыки нежнее голоса любимой женщины. И я все время испытываю муки оттого немного, что довелось ощутить и познать.

Что это за силы, с существованием и притяжением которых я соприкоснулся? Кто жители этого города? А существа-паломники, слетевшиеся на пламя алтаря? Какие легенды влекут их из неведомых миров и далеких планет к этому месту непредвиденных опасностей, к гибели? И что представляет сам фонтан, в чем секрет его соблазна, его губительного пения? Эти вопросы порождают массу гипотез, но какого-либо разумного ответа на них пока нет.

Намереваюсь вернуться туда, но не один. На этот раз кто-нибудь должен сопровождать меня, чтобы стать свидетелем всех этих чудес и опасностей. Я хочу, чтобы кто-нибудь из людей подтвердил то, что я видел, чувствовал и переживал. И потом этот человек, быть может, поймет, о чем я лишь догадываюсь.

Кого взять? Необходимо пригласить кого-нибудь из внешнего мира, эстетически и интеллектуально высокоодаренного человека. Может быть, связаться с коллегой Филипом Хастейном, писателем-фантастом, как и я? Боюсь, что он слишком занят. Но есть же калифорнийский художник Феликс Эббонли, иллюстрировавший несколько моих фантастических романов… Эббонли как раз и будет тем человеком, который увидит и оценит другое измерение, если только сможет приехать. Поскольку он склонен к необычному и сверхъестественному, картина той равнины и города, вавилонских зданий и сводов, Храм Пламени приведут его в экстаз. Сейчас же напишу ему в Сан-Франциско…

12 августа

Эббонли здесь; загадочные намеки в моем письме на новые в его вкусе сюжеты картин были чересчур соблазнительными, чтобы он устоял. Теперь я ему все объяснил и подробно пересказал все свои приключения. Вижу, что он не очень верит, но не могу на него сердиться. Ведь это скоро пройдет, так как завтра мы вместе отправимся в Город Поющего Пламени.

13 августа

Надо сконцентрировать все свои способности, подобрать слова и все обстоятельно изложить. Это будет последняя страничка моего дневника, самая последняя запись. Как только закончу, запечатаю тетрадь в конверт и отправлю ее Филипу Хастейну, который поступит с ним, как посчитает нужным.

Сегодня я водил Эббонли в другое измерение. Две скалы на Кратер Ридж поразили его так же, как когда-то меня.

– Похожи на разрушенные основания колонн, воздвигнутых еще языческими богами, – заметил он. – Теперь я начинаю вам верить.

Я попросил его идти первым, показав место, где он должен был остановиться. Эббонли, не колеблясь, повиновался, и я получил исключительную возможность увидеть мгновенное растворение человека в полнейшем небытии. Вот он стоит передо мной, а секунду спустя я вижу лишь голый скалистый грунт и далекие черные хребты, которые он заслонял собой. Я последовал за ним и застал его застывшим в оцепенении на фиолетовой траве.

– Это, – сказал он, – из рода вещей, о существовании которых я до сих пор и не подозревал. Такое мне никогда не удавалось изобразить даже в самых фантастических рисунках.

Мы говорили мало, пока спускались вдоль ряда валунов к равнине. Вдали, за высокими величественными деревьями с пышной листвой, золотисто-коричневый туман рассеялся, и показался нескончаемый горизонт. Поверх него в глубь янтарного неба уходили наслоения сверкающих кругов и всполохов. Будто занавес отгораживал этот неизвестный нам мир.

Мы пересекли равнину и оказались в пределах слышимости колдовской музыки. Я предупредил Эббонли, чтобы он заложил ватой уши, но тот отказался.

– Не хочу притуплять новые ощущения, которые могу испытать, – заявил он.

Мы вошли в город. Мой товарищ приходил в настоящий экстаз при виде исполинских зданий и существ. Я также заметил, что музыка овладела его сознанием: взгляд его стал неподвижным и рассеянным, как у почитателей опиума.

Вначале он без конца толковал об архитектуре и обгонявших нас разнообразных существах, обращая мое внимание на незамеченные до этого детали. Однако по мере приближения к Храму Пламени его интерес слабел. Замечания его стали реже и короче, и, казалось, он даже не слышит моих. Было видно, что мелодия окончательно обворожила его.

Как и во время моего последнего посещения, к святилищу спешили толпы паломников, а оттуда возвращались лишь единицы. Большинство этих созданий принадлежали к эволюционировавшим видам, которые я уже видел. Среди неизвестных мне помню одно дивное существо с небесно-голубыми, отливающими золотом крыльями, похожими на крылья гигантского чешуекрылого насекомого, и сверкающими, как две жемчужины, глазами, которые, похоже, были созданы для того, чтобы отражать великолепие какого-то райского мира.

Как и в прошлый раз, я ощутил опьяняющее и завораживающее порабощение, постепенное отключение мыслей и чувств, между тем как музыка действовала на мозг, словно неуловимый сильнейший яд. Приняв обычные меры предосторожности, я был меньше подвержен этому влиянию, чем мой спутник, но позабыл о некоторых вещах, в частности о моем беспокойстве, когда Эббонли отказался применить тот же метод защиты, что и я. Я перестал думать о подстерегавшей нас опасности, а если и думал, то как о чем-то отдаленном и не материальном.

Улицы напоминали бесконечный, чудовищно запутанный лабиринт. Но музыка неумолимо направляла нас, появлялись все новые и новые паломники. Словно подхваченные стремительным потоком, мы неслись к своей цели.

Когда мы шли вдоль гигантских колонн вдоль зала, приближаясь к обители пылающего фонтана, я на мгновение осознал нависшую над нами угрозу и снова попытался предупредить Эббонли. Но все мои предостережения и протесты были напрасными: он оставался глух, как механическая кукла, и воспринимал лишь звуки смертоносной музыки. Выражение лица и движения его были, как у лунатика. Даже когда я его схватил и изо всех сил встряхнул, он и бровью не повел.

Толпа паломников была побольше, чем в мое первое посещение. Когда мы вошли, фонтан чистого голубоватого пламени поднимался равномерно и распевал с неистовым жаром звезды, одиноко горящей в ночном небе. Очаровательной мелодией он опять воспевал прелесть кончины в величественных языках Пламени, радость и торжественность мгновенного единения с его примитивной сущностью.

Пламя достигло апогея, его гипнотическое притяжение было почти непреодолимо. Многие из наших спутников не устояли, и первым принесло себя в жертву огромное чешуекрылое насекомое. За ним бросились четыре других существа, принадлежавших к разным эволюционировавшим видам.

Находясь частично в зависимости от музыки и стараясь не поддаться ее смертельным чарам, я почти забыл о Эббонли. И было уже слишком поздно даже для того, чтобы подумать о его спасении; внезапно он устремился вперед огромными прыжками, будто выполняя первые па какого-то священного танца, и бросился вниз головой в Пламя. Огонь охватил его, ослепительно вспыхнул, и – всё.

Медленно, словно исходящее из оцепеневших нервных центров, ощущение страха достигло моего сознания, помогая избавиться от опасного месмеризма. Я отвернулся, в то время как многие создания следовали примеру Эббонли, и бросился вон из святилища и города. Не знаю почему, но чем дальше я удалялся, чем быстрее рассеивался мой страх, тем все настойчивее я ловил себя на мысли, что завидую участи моего товарища, что мне интересно, какие чувства испытывал он в тот момент горения в языках Пламени…

Теперь, когда пишу об этом, спрашиваю себя, почему я вернулся в мир людей. Словами невозможно выразить все то, что я видел и узнал, ту перемену, которая произошла во мне в результате действия непостижимых сил, свойственных миру, которого никогда не видел ни один смертный. Литература – лишь тень. Жизнь с вереницей однообразных монотонных дней нереальна и не имеет значения именно сейчас, когда сравниваю ее с дивной смертью, которую мне предстоит познать, тем славным концом, который меня ожидает.

Я не способен бороться с этой музыкой, настойчиво звучащей в моей памяти. Да, кажется, и нет основания для этого… Завтра же вернусь в город…

Третий гость

Даже после того, как я прочитал дневник моего друга Джайлза Энгарта и перечитал его столько раз, что знал почти наизусть, я, Филип Хастейн, все еще сомневался и не понимал, были изложенные события вымышлены или реальны. Путешествия Энгарта и Эббонли в иное измерение, Город Пламени с его необычными паломниками и жителями, самопожертвование Эббонли и возвращение в Город с той же целью самого рассказчика, о чем он намекал на последних страницах своего дневника, – все это было в духе Энгарта, придумавшего, вероятно, нечто подобное в одном из своих фантастических романов, благодаря которым он и приобрел столь широкую известность. Добавьте к этому явно странный и необычный характер самого повествования и вы легко поймете мои сомнения относительно его правдивости.

Вместе с тем оставалось по-прежнему неразрешенная загадка исчезновения двух этих людей. Оба были известны, один – как писатель, другой – как художник; оба жили в полном достатке, обеспеченно, ни в чем не нуждаясь. При внимательном рассмотрении трудно было объяснить их исчезновение, основываясь на менее необычной или экстраординарной побудительной причине, чем та, о которой говорилось в записях. Вначале, как я уже упоминал в начале этой истории, мне показалось, что все дело наверняка задумано как несколько утонченная шутка; но эта гипотеза становилась все более и более уязвимой по мере того, как проходили недели, месяцы, затем минул год, а предполагаемые шутники все не появлялись.

Теперь наконец-то я могу подтвердить правдивость всего, о чем писал Энгарт… и даже более того. Потому что я тоже побывал в Идмосе, Городе Поющего Пламени, и также познал необыкновенную прелесть и блаженство Внутреннего Измерения. И пока видение не потускнело, я обязан обо всем вам рассказать, к сожалению, не совсем умело и простыми человеческими словами, ибо подобного ни я, ни кто-либо другой никогда больше не увидит.

Сам Идмос теперь лежит в руинах; Храм Пламени разрушен до основания, а источник поющего огненного фонтана иссяк. Словно лопнувший мыльный пузырь, Внутреннее Измерение исчезло бесследно в результате большой войны, развязанной против Идмоса Правителями Внешних Владений…

Захлопнув, наконец, дневник Энгарта, я никак не мог избавиться от поставленных в нем необычно острых вопросов. Запечатленные в рассказе и наводящие на определенные мысли картины назойливо и слегка таинственно возникали в моем воображении. Меня тревожила вероятность какого-то огромного мистического значения всего этого, вероятность какой-то космической действительности, покрова которой коснулся рассказчик. Со временем я заметил, что думаю об этом постоянно, что мной овладевает чувство непонятного пленительного восхищения, ощущение, которое не под силу придумать ни одному фантасту.

В начале лета 1939 года, только что закончив свой новый роман, я впервые нашел в себе силы использовать все свое свободное время для осуществления плана, который часто приходил мне на ум. Приведя в порядок все свои дела и дописав незаконченные рассказы и письма на случай, если не вернусь, я покинул свой дом в Оберне якобы на неделю отпуска. В действительности же я ехал в Саммит с намерением тщательно исследовать те места, где, по мнению смертных, исчезли Энгарт и Эббонли.

Испытывая странное волнение, я посетил на юге Кратер Ридж заброшенную хижину, в которой жил Энгарт, и увидел грубый светлого дерева стол, за которым мой друг писал свой дневник и на котором оставил его готовым для отправки по моему адресу.

В хижине было как-то странно пусто и уныло, будто в ней поселились какие-то нечеловеческие существа. Перед распахнутой настежь дверью высились снежные сугробы, а пол был устлан занесенными сюда ветром сосновыми иголками. Не знаю почему, но чем дольше я оставался в ней, тем больше верил причудливой истории, словно какой-то тайный знак того, что случилось с ее обитателями, все еще хранился в этой хижине.

Ощущение загадочности еще более обострилось, стоило мне подняться на Кратер Ридж, чтобы отыскать среди множества каменистых нагромождений псевдовулканического происхождения две скалы, похожие на основание разрушенных колонн и так ярко описанные Энгартом. Шагая по ведущей на север тропинке, по которой он, наверно, ходил всякий раз, покидая свою хижину, и стараясь идти по его следу, петлявшему по нескончаемому голому хребту, я исследовал всю местность от края до края, вдоль и поперек, так как мой друг не указал точное местонахождение скал. Через проведенные таким образом – безрезультатно – два дня я был готов оставить свои поиски и считать обломки колонн из удивительного серо-зеленого камня самым загадочным вымыслом Энгарта.

Только благодаря какому-то интуитивному чувству я возобновил поиски на третий день. На этот раз после часового блуждания по хребту среди кустов дикой смородины, в которых раздавалось стрекотание цикад, и подсолнухов, росших на пыльном склоне, я наконец обнаружил голое, круглое, окруженное скалами пространство, совершенно мне незнакомое. И как это я его раньше не заметил?! Это и было то самое место, которое описал Энгарт. Сердце забилось, когда я увидел в самом центре площадки две округлые выветренные скалы.

Приближаясь к диковинным камням, я дрожал от волнения. Наклонившись и не осмелившись встать между ними, я коснулся их и ощутил нечто необычно гладкое и мягкое, а также какую-то необъяснимую прохладу, если учесть, что вот уже несколько часов эти скалы и вся окружавшая их местность находилась под воздействием палящего августовского солнца.

В это мгновение я убедился, что рассказ Энгарта – не выдумка. Трудно сказать, откуда взялась такая уверенность, но мне показалось, что я стою на пороге какой-то неземной тайны, на краю бездны. Я смотрел на знакомые долины и окружавшие меня горы, удивляясь тому, что этот пейзаж все еще сохранял обычность своих очертаний и оставался неизменным, несмотря на соседство с неведомыми мирами и яркими прелестями волшебных измерений.

Как только я убедился в том, что действительно обнаружил проход между мирами, меня стали одолевать странные мысли. Что представляет собой и где находится эта неизвестная область, куда удалось проникнуть моему другу? Может быть, она совсем рядом, подобная тайной комнате в этом космическом доме? Или на расстоянии миллионов световых лет на какой-нибудь планете, расположенной по ту сторону галактики?

В конце концов нам практически ничего не известно об истинной природе космоса; и возможно, что каким-то непостижимым для нас образом бесконечность местами изгибается в виде пространственных петель и складок, образуя тем самым кратчайшие пути, где расстояние до Альжениба или Альдебарана равно лишь одному шагу. Возможно также, что существует не одна бесконечность.

Космическая «дыра», в которую провалился Энгарт, вполне могла являть собой нечто вроде сверхизмерения, заполняющего космические промежутки и соединяющего один мир с другим.

Однако именно в силу уверенности в том, что обнаружил межпространственные ворота и могу следовать за Энгартом и Эббонли, если того пожелаю, я и не решался подвергнуть себя этому испытанию. Я осознавал опасность мистических чар, которым они поддались. Я сгорал от любопытства и всепоглощающего желания созерцать чудеса этого экзотического мира, но не намеревался становиться жертвой наркотических сил и очарования Поющего Пламени.

Я долго колебался, разглядывая необычные скалы и бесплодную, усыпанную камнями землю, открывавшие путь к неизвестности. В конце концов я отступил, решив перенести на следующий день свою затею. Должен признаться, что мне стало страшно, когда я представил себе странную смерть, на которую другие шли совершенно добровольно и даже с радостью. Вместе с тем мной овладело чувство фатального искушения, которое испытывают путешественники в дальних странах… а может быть, и нечто большее.

В ту ночь я спал плохо: нервы и разум были напряжены до предела из-за неясных предчувствий и догадок о немыслимых опасностях, о великолепии и необъятности запредельного мира. На следующий день, рано утром, едва только солнце поднялось над горами Невады, я возвратился на Кратер Ридж. С собой я захватил охотничий нож, револьвер, полностью набитый патронтаж, рюкзак с бутербродами и термос с кофе. Прежде чем отправиться в путь, я заложил уши ватой, пропитанной новейшим анестезирующим раствором, слабоконцентрированным, но эффективным, который оглушил меня на несколько часов. Таким образом, думалось мне, я буду защищен от деморализующего воздействия музыки огненного фонтана. Я задержал взгляд на отдаленной панораме и пологих вершинах гор, спрашивая себя, увижу ли я их когда-нибудь снова. Затем, с бьющимся сердцем, но решительно, как человек, бросающийся с отвесной скалы в бездонную пропасть, я встал между двумя серо-зелеными камнями.

В целом мои ощущения оказались схожими с ощущениями Энгарта, описанными им в своем дневнике. Будто некий порыв ветра или стремительный поток подхватил меня, швырнул во мрак и безбрежную пустоту и закружил вихрем. Какое-то время, которое мне трудно определить, меня несло куда-то по спирали. Я задыхался и был не в силах перевести дух в этом царстве небытия, пронзившем меня до костей своим холодом. Мне почудилось, что я вот-вот потеряю сознание и погружусь в бездну смерти и забвения.

Но вдруг что-то невидимое прервало мой полет, и я почувствовал, что недвижим, хотя и не знал толком, каково мое положение – вертикальное или горизонтальное – относительно преграды, в которую упирались мои ноги. Затем, словно гонимое ветром облако, мрак постепенно рассеялся, и я увидел заросший фиолетовой травой склон, двойной ряд спускавшихся к равнине каменных глыб и рядом две серо-зеленые колонны. А вдали – гигантский, стремящийся ввысь краснокаменный город, царящий над высокой пестрой растительностью.

Все выглядело так, как описал Энгарт, и тем не менее с первой же минуты я уловил не поддающиеся первому определению отличия, специфические детали и атмосферные элементы, к восприятию которых его рассказ меня не подготовил. Но в эти мгновения я был крайне потрясен возникшим видением и не мог задавать себе вопросы относительно характера этих отличий.

По мере того как я всматривался в город с его нагромождениями крепостных стен и башен и множеством высоченных шпилей, меня пронизывали невидимые нити какой-то скрытой притягательной силы и охватывало настойчивое желание познать тайны, которые заключали в себе эти массивные стены и несметное количество конструкций. Вдруг как бы вследствие какого-то импульса, природа и источник которого остались для меня загадкой, мой взгляд оторвался от равнины и устремился к высокому горизонту.

Так как, вероятно, у меня сложился очень ясный и четкий образ картины, нарисованной моим другом, я был изумлен и даже несколько взволнован, словно обнаружив в ней ошибку или неточность, когда заметил вдалеке сверкающие башни того, что являло собой еще один город, о котором Энгарт не сказал ни слова. Башни возвышались плотными рядами, простиравшимися на многие километры, подобно необычному вогнутому образованию, и четко выделялись на фоне темных туч, расходившихся по ярко-золотистому небу в виде мрачных зловещих фигур.

В отличие от привлекательных башен ближнего города эти далекие сверкающие шпили вызывали какую-то тревогу и отвращение. Я видел, как они вздрагивали и зловеще поблескивали, как нечто живое и подвижное, и вместе с тем у меня была уверенность в том, что это всего-навсего оптический эффект, вызванный необычностью атмосферы. А потом на какое-то мгновение черная туча позади них раскололась и ее щупальца превратились в наводящие ужас огненные дорожки.

Багровый свет погас, туча, как и прежде, оставалась неподвижной и мрачной, но из поднебесья, что над самыми высокими башнями, словно копья, нацеленные на равнину, вдруг брызнули красные языки пламени. Они жгли ее не менее минуты, а затем бесследно исчезли. Теперь между башнями я различил множество ослепительных движущихся точек, похожих на армию воинствующих атомов, и мне подумалось, а не живые ли это существа? Не покажись мне эта мысль столь невероятной, я мог бы поклясться в тот момент, что далекий город изменил свое положение и приблизился по равнине к другому.

Дорога к смерти

Если бы не сверкание между тучами, языки пламени, вырывавшиеся из башен, и какое-то необычное дрожание, принимаемое мной за результат преломления лучей, весь пейзаж казался бы удивительно спокойным. В странной янтарной атмосфере над травами пурпурных оттенков и высокомерно пышной листвой неведомых деревьев витал тот дух спокойствия, который предшествует чудовищным судорогам земли. Тяжелое небо было как бы пропитано предчувствием какой-то космической угрозы и отягощено смутным отчаянием.

Встревоженный этой пугающей атмосферой, я обернулся и посмотрел на два столба, которые, по словам Энгарта, указывали обратную дорогу в человеческий мир. На мгновение мной овладело искушение повернуть назад. Когда же я снова окинул взглядом новый город, оно пропало в захлестнувших меня любопытстве и восхищении. Я испытал необычный восторг от грандиозности величественных сооружений; сами линии этих конструкций, благозвучие торжественной архитектурной музыки зачаровывали меня до безумия. Я не забыл о том, что побудило меня вернуться на Кратер Ридж, и стал спускаться с холма к городу.

Вскоре ветви желто-фиолетозого леса сомкнулись надо мной в виде свода гигантского собора, дрожавшая на фоне роскошного неба листва напоминала великолепные арабески. Время от времени за деревьями показывались стены цели моего путешествия. Но обернувшись и взглянув в сторону другого города на горизонте, я заметил, что его мечущие огненные молнии башни исчезли.

Между тем я видел, как огромные тучи все выше и выше поднимаются в небо и снова начинают багроветь, словно накаляемые космическими тепловыми излучениями. И если я ничего не слышал своими заложенными ватой ушами, то ощущал, как под ногами дрожит земля. В этих колебаниях было нечто странное, что действовало мне на нервы и не давало покоя своей назойливостью, такой же мучительной, каким бывает звук, когда царапаешь пальцем по стеклу или издаваемый каким-либо орудием пытки.

Как и Энгарт, я вышел на гигантскую мощеную дорогу. Я шел по ней в тишине, нарушаемой лишь раскатами неслышимого грома, и уловил другую вибрацию, более высокую, исходившую, наверно, от Поющего Пламени из возвышавшегося в центре города храма, она будто успокаивала меня, воодушевляла и подталкивала вперед, сглаживая своим нежным действием боль, возникающую в нервах после каждого мучительного удара грома.

На дороге мне никто не встретился, меня не обогнал ни один из межпространственных пилигримов, встреченных Энгартом. Когда над верхушками деревьев появилось нагромождение стен, я вышел из леса и увидел, что огромные городские ворота закрыты настолько плотно, что даже не было ни одной щели, через которую мог бы проникнуть даже такой пигмей, как я.

Потерпев такое поражение, как во сне, переходящем в кошмар, я осмотрел мрачные ворота, сделанные, по-видимому, из цельной гигантской плиты тускло-черного металла. Затем устремил взгляд на верх стен, нависающих надо мной, как скалы, и увидел, что на них никого нет. Неужели город покинут его жителями, хранителями Пламени? Неужели он уже закрыт для паломников из внешних земель, прибывающих сюда, чтобы поклониться Пламени и принести себя в жертву?

Глубоко разочарованный, я несколько минут стоял в каком-то оцепенении, а затем повернулся, чтобы пройти назад. В это время черное облако приблизилось и, приняв форму грозных крыльев, закрыло ими полнеба. Это представлялось страшным и зловещим. Затем туча опять озарилась грозными молниями, тотчас мой притупленный слух потряс взрыв огромной разрушительной силы, который, казалось, превратил в прах все мое тело.

Я колебался, опасаясь, что гроза настигнет меня до того, как я добегу до межпространственного портала, так как понимал, что на открытой местности рискую попасть в круговерть необычного характера и неистовой силы. Вдруг в воздухе перед быстро надвигающимся облаком возникли два крылатых существа, которые я мог бы сравнить лишь с гигантской молью. Размахивая яркими блестящими крыльями, выделяясь на фоне черных, как ночь, туч, предвестников грозы, они стремительно летели ко мне и наверняка разбились бы о запертые городские ворота, если бы с удивительной легкостью не приостановили свое быстрое движение.

Плавно взмахнув крыльями, они опустились возле меня на забавные тонкие лапы, из сочленений которых торчали усики и подвижные щупальца. Их крылья отливали цветом перламутра и гиацинта, опала и апельсина, голову окружал ряд выпукло-вогнутых глаз и обрамляли какие-то органы, похожие на винтообразные рога, из полых концов которых выбивались легкие волокна. Вид их привел меня в замешательство и оцепенение; тем не менее благодаря какой-то малопонятной мне телепатии я чувствовал, что они настроены ко мне дружелюбно.

Я знал, что они хотят проникнуть в город и что им понятно мое затруднительное положение. Грациозно, с молниеносной быстротой одно из этих существ опустилось на мою правую руку, а другое – на левую. Затем, пока я гадал об их намерении, они обволокли мое тело и конечности своими длинными щупальцами, связавшими меня, подобно крепким канатом, и, подхватив, как соломинку, взмыли в воздух и полетели к величественным стенам.

Во время легкого стремительного взлета стена под нами будто отхлынула, как волна расплавленного камня. В головокружительном полете я увидел, как быстро удаляются исполинские глыбы. Мы поднялись на высоту широких дозорных путей, пролетели над парапетами без охраны и над похожим на глубокое ущелье местом, неуклонно держа курс на громадные прямоугольные здания и бесчисленные квадратные башни.

Едва мы перелетели через крепостные стены, как возникшие перед нами здания озарились каким-то необычным подрагивающим светом очередного взрыва огромной тучи. Твари-насекомые не обратили на это ни малейшего внимания и продолжали лететь над городом, устремив свои диковинные физиономии к невидимой цели. Но, повернув голову, чтобы наблюдать за приближением грозы, я стал свидетелем поразительно жуткого зрелища. За городскими крепостными стенами, словно в результате колдовства или по воле духа, возник новый город, а его высокие башни стремительно приближались под куполом красневшего раскаленного облака.

Присмотревшись, я отметил, что эти башни, как две капли воды, похожи на те, что я видел издали на равнине. Пока я шел по лесу, они преодолели не один километр благодаря неизвестному двигателю и сейчас окружали Город Пламени. Пытаясь разгадать тайну этого перемещения, я стал внимательно рассматривать их и обнаружил, что они снабжены не колесами, а короткими массивными ногами, похожими на гибкие металлические столбы, отчего своей походкой напоминали неуклюжих великанов. Каждая башня имела шесть и более ног, а на верхушке ее, будто глаза, располагались огромные отверстия, через которые выбрасывались, как я уже упоминал, струи красно-фиолетового пламени.

Разноцветный лес был сожжен этим огнем дотла до самых стен, а между подвижными башнями простиралась лишь черная дымящаяся пустыня. Затем прямо у меня на глазах длинные огненные лучи устремились на штурм могучих стен, и под их воздействием самые верхние парапеты превратились в раскаленную лаву. Это было грандиозное и страшное зрелище, но через мгновение его заслонили здания, между которыми мы теперь лавировали.

Несшие меня огромные насекомообразные существа продолжали лететь со скоростью орла, ищущего свое гнездо. Во время этого полета я был лишен воли и способности мыслить, пребывая в головокружительно легком воздушном движении над лабиринтом гигантских каменных строений или скорее в состоянии левитации во сне. С трудом я осознавал то, что видел с этой ошеломляющей вавилонской высоты, и лишь потом, в более спокойной обстановке, смог придать связную форму и определенное значение большинству своих впечатлений.

Размах и необычность всего увиденного притупили мои чувства. Я лишь смутно догадывался о жестоком разрушении, которому подвергался город за нашей спиной, и о бедствии, от которого мы спаслись. Я догадывался, что не поддающиеся представлению враждебные силы, используя сверхъестественные оружие и технику, развязали войну с непонятной для меня целью, но в моих глазах все это имело неясные хаотические очертания какой-то ужасной космической катастрофы.

Мы все больше и больше углублялись в город. Под нами мелькали огромные крыши и террасы, а где-то внизу, словно ручейки, печально струились улицы. Нас окружали и над нами возвышались суровые башни и мрачные угловатые монолиты. На отдельных крышах мы замечали темнокожих атлантов, жителей города, неторопливо расхаживавших взад и вперед или стоящих группами в позах, выражавших непонятное смирение и отчаяние. Взгляды их были устремлены на сверкавшее облако. Никто из них не имел оружия, и я не заметил никакой военной техники, которую обычно используют в случае защиты при вооруженном нападении.

Мы летели с огромной скоростью, но разраставшаяся туча двигалась быстрее. Мрачная туча поглотила уже часть города, тогда как легкие нитевидные отростки тучи собирались вместе и грозили закрыть другую сторону горизонта. Дома погрузились во тьму и освещались теперь лишь на мгновение молниями. Я ощущал во всем своем теле мучительную пульсацию, вызванную ударными волнами.

Смутно, с каким-то безразличием я осознавал, что несущие меня с обеих сторон крылатые существа летели на поклонение Пламени. Я все больше и больше постигал силу влияния, исходившего из храма звездной музыки. Ощущал нежные успокаивающие вибрации, которые, казалось, поглощали и сводили на нет мучительную дисгармонию неслышимого грома. Я почувствовал, что мы влетаем в зону таинственного убежища или небесно-звездной безопасности, ибо мгновенно мое болезненное состояние сменилось чувством бурного восторга.

Роскошные крылья исполинских насекомых несли нас вниз. На некотором расстоянии под нами в гигантском здании я тотчас узнал Храм Пламени. Мы стали снижаться над огромной площадью, а затем влетели через высокие, всегда открытые ворота в высокий зал с тысячью колонн. Нас окружила напоенная странным благоуханием атмосфера таинственного полумрака. Мы как бы оказались в древнейшем, доисторическом месте зазвездной необъятности, словно проникли в глубь пещеры с мириадами столбов, ведущей в самое сердце какой-то самой далекой звезды.

Казалось, что мы – единственные оставшиеся странники, что стража покинула храм, так как в испещренном колоннами сумраке не было видно ни души. В какой-то момент тьма рассеялась, и мы оказались в лучах света в просторном зале, в центре которого бил фонтан зеленоватого огня.

Я увидел лишь затемненное мерцание пространства, затерянный в синеве бесконечности свод, взирающую на меня с гималайских высот исполинскую статую и струю яркого пламени, олицетворение явно божественного восторга, бившую из углубления в полу. Но все это длилось лишь мгновение. Вдруг я заметил, что несущие меня существа летят прямо на Пламя.

Внутренняя сфера

В ошеломляющем хаосе ощущений не осталось места для страха и беспокойства. Я был потрясен тем, что совсем недавно пережил, к тому же на меня действовали усыпляюще чары Пламени, хотя его роковое пение не доносилось до моего слуха. Кажется, я сделал попытку вырваться, у меня появилось чувство гадливости от прикосновения обволакивающих меня щупальцевидных конечностей. Но «бабочки» никак на это не реагировали. Было ясно, что они воспринимали только разгоравшийся огонь и его пленительную музыку.

Помню, однако, что при приближении к пылавшему фонтану не было какого-либо ощущения теплоты вопреки ожиданиям. Напротив, всем своим существом я познал такое упоение, будто сквозь меня прошли волны небесной энергии и божественного экстаза. И вот мы погрузились в Пламя…

Как и Энгарт до меня, я, естественно, предполагал, что участью всех бросавшихся в огонь была мгновенная, хотя и безмятежная, смерть. Я надеялся на быструю смерть в этом огне, за которой следует полнейшее небытие. То, что произошло со мной, превосходит фантазии самого безудержного воображения, а язык человеческий слишком беден для того, чтобы передать хоть приблизительно мои ощущения.

Пламя окутало нас, и зеленый занавес скрыл из виду просторный зал. Затем меня будто подхватило каким-то потоком неописуемого восторга и в ослепительном сиянии унесло в занебесную высь. У меня было такое ощущение, что я со своими спутниками совершил дивное единение с Пламенем, что вознеслись все атомы наших тел и мы взлетели с эфирной легкостью.

Мы как бы перестали существовать, став единой божественной сущностью, парившей над пределами времени и пространства и летевшей к невообразимым рубежам. Несказанной была радость и безгранична свобода этого вознесения, в результате которого мы взлетели выше самой далекой звезды. А когда мы вместе с пламенем поднялись к его вершине, достигли его высшей точки, замерли.

Восхищение лишило меня чувств, сияние огня ослепило. Представший перед моим взором мир напоминал мозаику неведомых форм и чарующих оттенков какого-то другого спектра, нежели тот, к которому привыкли наши глаза. Он кружился передо мной, словно лабиринт из гигантских жемчужин, нанизанных на спутанные сверкающие лучи. Не сразу мне удалось успокоиться и привести в порядок бушующий хаос чувств.

Все вокруг меня представляло собой бесконечные улицы из опала и суперпризматического гиацинта. Арки и столбы были из драгоценных ультрафиолетовых камней, чистых сапфиров, внеземных рубинов и аметистов, радужно сиявших. Мне казалось, что я иду по сокровищам, а небо надо мной усыпано драгоценными камнями.

В конце концов, восстановив равновесие и приспособившись к невиданной гамме красок, я стал различать реальные детали пейзажа. По-прежнему зажатый с двух сторон двумя насекомообразными существами, я стоял на пестревшей цветами траве среди деревьев райского происхождения, форма плодов, листвы, цветов и ветвей которых выходила за рамки трехмерной жизни. Грациозность гибких ветвей, чеканных пальмовых листьев, их контуры и линии нельзя передать земными словами; полупрозрачные, в лучах неземного света они казались отлитыми из чистейшей эфирной субстанции, что и объясняло мое первое впечатление от восприятия неведомого мира сокровищ.

Я вдыхал воздух, подобный нектару, а под ногами чувствовал невыразимо мягкую и упругую почву, словно состоящую из какой-то высшей материи. Мои физические ощущения создавали впечатление сверхлегкости и возвышенного блаженства без какой-либо усталости или тревоги, как будто я окунулся в волшебный сказочный мир. У меня ни разу не возникло чувство раздвоения или помутнения разума. Я не мог распознавать не знакомые мне цвета и неэвклидовы формы, но приобрел необычную способность касаться дальних предметов.

В лучезарном небе сверкало множество разноцветных светил, подобных тем, которые, возможно, освещают мир какой-либо многоплановой звездной системы, но их сияние стало более мягким и рассеянным, а в результате опустившихся сумерек блеск травы и деревьев постепенно померк. Ничто уже не приводило меня в восторг в этой беспредельной таинственности и ничто, казалось, уже не увидит. Но если что и могло ошеломить меня, потрясти мой рассудок, так это человеческое лицо, лицо моего пропавшего друга Джайлза Энгарта, выходившего в эту минуту из поблекших сокровищниц леса. За ним следовал другой человек, в котором благодаря фотографиям, виденным ранее, я узнал Феликса Эббонли.

Они появились под ветвями развесистых деревьев, а потом направились прямо ко мне. На них была одежда из блестящей, тоньше восточного шелка ткани, неизвестного, неземного покроя. Их лица выражали радость и имели полупрозрачность, которая была свойственна эфирным цветам и плодам.

– А мы вас искали, – сказал Энгарт. – Мне пришла в голову мысль, что после того, как вы прочтете мой дневник, у вас наверняка возникнет желание испытать то же самое, чтобы хотя бы убедиться в правдивости моего рассказа. Познакомьтесь. Феликс Эббонли. Думаю, вы его видите впервые.

Я был изумлен тем, что так отчетливо слышу его голос, и удивлен столь быстрым прекращением действия анестезирующего средства. Между тем такие мелочи выглядели сущим пустяком в сравнении с ошеломляющей встречей с Энгартом и Эббонли и с тем, что они, как и я, уцелели после дивных чар Пламени.

– Где мы? – спросил я в ответ на его слова. – Признаюсь, что теряюсь в догадках и не в силах понять происходящее.

– Мы находимся в так называемом Внутреннем Измерении, стал объяснять мне Энгарт. – Это пространственная энергетическая материальная сфера более высокого порядка, чем та, в которую мы проникли с Кратер Ридж и единственным выходом откуда является Поющее Пламя Идмоса. Внутреннее Измерение порождено пылающим фонтаном, зиждется на нем, и бросающиеся в Пламя возносятся благодаря ему на этот высший вибрационный уровень. Внешний Мир перестает для них существовать. Природа самого же Пламени неизвестна. Известно только, что это источник чистой энергии, бьющий из центральной тверди под Идмосом, со свойствами, находящимися за пределами человеческих знаний.

Он замолчал и внимательно посмотрел на крылатые создания, все еще находившиеся по обе стороны от меня. Затем продолжил:

– Я здесь не настолько долго, чтобы многое узнать об этом, но открыл для себя некоторые вещи. И Эббонли, и я установили своего рода телепатическую связь со всеми прошедшими Пламя существами. Большинство из них не имеют ни разговорного языка, ни органов речи, а их способы передачи мысли коренным образом отличаются от наших вследствие специфичности развития органов и условий, присущих мирам, из которых они прибыли. Но нам удалось передать им несколько образов.

Сопровождающие вас особы пытаются что-то сказать мне. Кажется, они и вы – последние паломники, появившиеся в Идмосе и достигшие Внутреннего Измерения. Властители Внешних Владений объявили войну Пламени и его стражам из-за того, что огромное количество их подданных были очарованы поющим фонтаном и ушли в высшую сферу. В эту самую минуту их полчища держат Идмос в осаде и, испуская из мобильных башен энергетические молнии, разрушают его крепостные стены.

Больше разбираясь теперь в том, что казалось мне непонятным, я рассказал Джайлзу обо всем, что видел. Он с серьезным видом выслушал меня и сказал:

– Этой войны опасались уже давно. Во внешних владениях ходит много легенд о Пламени и о судьбе тех, кто не устоял перед силой его притяжения, но истинного положения дел никто не знает. Большинство полагают, как, впрочем, и я вначале, что конец представляет собой полное уничтожение. А те, кто догадывается о существовании Внутреннего Измерения, клеймят его и рассматривают как нечто, уводящее мечтателей в сторону от реальности. Оно считается пагубной тлетворной химерой, обыкновенной мечтой или своего рода наркотическим сном.

Можно говорить и говорить о Внутренней Сфере, о законах и условиях жизни после их изменения под воздействием вибрации атомов Поющего Пламени. Но в данный момент у нас нет времени продолжать об этом разговор, так как, вполне вероятно, страшной опасности подвергаемся и мы, и само существование Внутреннего Измерения, которому угрожают вражеские силы, разрушающие сейчас Идмос.

Находятся такие, которые утверждают, что Пламя неодолимо, что его чистая сущность выдержит воздействие примитивных лучей и стрелы-молнии Внешних Владык не достигнут его источника. Но большинство боятся поражения и готовятся к тому, что фонтан иссякнет, как только Идмос будет сокрушен и сметен с лица земли. Ввиду неминуемой опасности нам нельзя медлить ни секунды. Есть выход, позволяющий перейти из Внутренней Сферы в иной, более дальний Космос в другой бесконечности. Космос, о котором и не помышляли наши астрономы, а тем более астрономы из расположенных вокруг Идмоса миров. Большинство паломников после некоторого пребывания здесь переходят в миры этой новой Вселенной, и мы с Эббонли попросту ожидали вас, прежде чем отправиться вслед за ними. Нам надо спешить, иначе мы пропадем.

Не успел он закончить, как два крылатых создания, будто доверив охрану моей персоны моим друзьям-людям, поднялись в сверкающую атмосферу и полетели над райскими улицами, теряющимися где-то далеко в ярком сиянии.

Энгарт и Эббонли встали рядом со мной. Один взял меня за левую руку, другой – за правую.

– Попробуйте вообразить, что вы летите, – сказал мне Энгарт. – В этой сфере благодаря силе воли можно летать, и вы скоро приобретете эту способность. Мы будем вас поддерживать и направлять на первых порах, пока вы не привыкнете к новым условиям и сможете обходиться без нашей помощи.

Я подчинился этому приказанию и представил себя летящим. Меня ошеломили четкость и явная достоверность образа-мысли, а еще больше то, что этот образ становился реальностью. Почти без усилий, но с теми же ощущениями, которые испытывают при полете во сне, мы втроем оторвались от усыпанной бриллиантами поверхности и легко и стремительно взмыли в сверкающий воздух.

Любая попытка описать это приключение была бы обречена на провал, так как мной владела целая гамма неведомых доселе чувств, для которых нет названий в языке людей. Я не был уже Филипом Хастейном, а более сильной, более свободной сущностью, отличающейся от той, кем я был, как отличалась бы личность от ее проявления под воздействием наркотика или алкоголя. Доминирующим было чувство несказанной радости и свободы, к которому примешивались осознание необходимости спешить и потребность бежать в другие миры, где радость длится вечно.

Во время парения над ослепительно сверкавшими лесами мое зрительное восприятие давало мне огромное эстетическое наслаждение. Это намного превосходило обыкновенную радость, доставляемую приятной картиной, так как формы и цвета того мира отличались от всего того, что известно человеческому глазу. Любой подвижный образ вызывал истинный восторг, и этот восторг усиливался по мере того, как весь пейзаж снова обретал блеск и сияние, которые я сразу увидел, как только оказался в этой сфере.

Разрушение Идмоса

Мы летели на большой высоте, созерцая под собой нескончаемые леса, пышные луга продолговатой формы, сладострастно округлые холмы, роскошные дворцы, реки и озера с прозрачной и чистой, как в саду Эдема, водой. Все, казалось, вздрагивало и трепетало, будто блестящая эфирная сущность, а в сиянии небес от светила к светилу словно шли волны радостного восхищения.

Во время нашего полета я снова отметил частичное смягчение света, печальное потускнение красок, а затем опять экстатический блеск. Замедленный ритм этого процесса напомнил мне возгорание и затухание Пламени, о котором Энгарт писал в своем дневнике. Едва я об этом подумал, как почувствовал, что со мной говорит Энгарт. Хотя не совсем понятно, он говорил или его мысли доходили до меня как-то иначе, а не благодаря органам слуха. Как бы там ни было, но я понял, что он говорил:

– Вы правы. Колебания фонтана и его музыки ощущаются во Внутреннем Измерении. В виде помрачения и просветления всех зримых образов.

Мы полетели быстрее, и я заметил, что мои спутники мобилизовали всю свою психическую энергию, чтобы увеличить скорость полета. Пейзаж под нами превратился в водопад сверкающих красок, в море блеска, и мы ринулись вперед, словно звезды в пылающей атмосфере. Восторг от бесконечного полета, беспокойство в связи с нашим поспешным бегством от неведомой беды я никогда не забуду, как и сознание невыразимой общности и понимания, объединявших нас троих. Память об этом живет где-то глубоко во мне.

Вокруг нас, над нами, под нами летали пилигримы из скрытых миров и оккультных измерений. Они, как и мы, направлялись в неизвестный Космос, и Внутренняя Сфера была лишь его преддверием. Эти создания выглядели странно и комично, но я не думал об их причудливости, а испытывал к ним братское чувство, как к Энгарту и Эббонли.

Во время полета мои спутники, кажется, рассказывали мне о многом, сообщали непонятным образом все, что узнали в своем новом воплощении. С какой-то серьезной торопливостью, будто у нас оставались считанные минуты на то, чтобы поделиться информацией, они излагали и передавали мысли, которые я никогда не понял бы в земных условиях. Непостижимые вещи, объясненные мне с помощью пяти чувств или философских и математических символов, были понятны мне, как буквы алфавита.

Между тем в переводе на наш язык некоторые из этих сведений понимаются и трактуются грубо. Спутники рассказали мне о постепенном процессе посвящения в жизнь нового измерения, о способностях, даруемых новорожденному в период адаптации, разнообразных эстетических наслаждениях, испытываемых благодаря слиянию и умножению чувств, о возможности контроля над силами природы и над самой материей, как и о том, что лишь одним усилием воли можно сшить одежду и построить дом.

Я также узнал о законах нашего перехода в последующий Космос и о том, что этот переход труден и опасен для того, кто не прожил определенное время во Внутреннем Измерении. Узнал также, что нельзя вернуться обратно, на наш нынешний уровень из вышестоящего Космоса или вернуться назад и возвратиться в Идмос через Пламя.

Как сказали мне Энгарт и Эббонли, они прожили во Внутреннем Измерении достаточно долго и имеют право перейти в другие миры. Они считали, что я тоже мог бы уйти с их помощью, хотя еще не добился необходимой пространственной устойчивости, чтобы преодолеть межсферный путь и его опасные бездны. Мы могли бы достичь беспредельных неожиданных областей, примыкающих друг к другу планет и галактик и бродить там свободно до бесконечности среди их красот и чудес. В этих мирах наше сознание находилось бы в полном согласии с высшими всеобъемлющими научными законами и индивидуальными состояниями, превосходящими законы и состояния нашей обычной пространственной среды. Не имею ни малейшего представления о длительности нашего полета, ибо чувство времени у меня полностью изменилось. Мы могли лететь часами, но мне показалось, что мы вторглись в какую-то область чудесного царства, на преодоление которой потребовались бы годы, а возможно, даже целые века.

Еще до того как мы заметили свою конечную цель, в моем сознании (несомненно, благодаря неведомому способу передачи мыслей) возник очень четкий образ. У меня было ощущение, что я вижу необычную горную цепь с возвышающимися над хребтами, пиками и расположенный выше земных кучевых облаков альпийский луг. Над головами господствовала темно-синяя вершина, терявшаяся в хлопьях бесцветного облака, которое будто спускалось с невидимой стороны небес. Я узнал, что дорога во Внешний Космос скрывалась за этим высоким облаком…

Мы летали и парили без устали. Наконец, вдали на горизонте показалась черная цепь гор, и я увидел темно-синюю вершину в ослепительном ореоле кучевых облаков. Мы подлетали все ближе и ближе. И тут мы заметили блестящих странников, направлявшихся впереди нас в подвижные облака.

Небо и пейзаж ослепительно сияли тысячью цветов, так что внезапно наступившее затмение показалось еще более угрожающим. Прежде чем я осознал всю опасность случившегося, до меня донеслись крики отчаяния моих друзей, которые благодаря какому-то более тонкому чувству еще раньше ощутили приближение беды. Над обширным пастбищем, к которому мы направлялись, я заметил стену мрака. Чуть подрагивая, она росла угрожающе быстро, вздымаясь со всех сторон, словно чудовищная волна, готовая обрушиться на радужное солнце и блистательную панораму Внутреннего Измерения.

Мы неуверенно парили в сумрачной атмосфере, беспомощные и отчаявшиеся перед надвигавшейся катастрофой, и видели, как мрак сгущается над миром и надвигается на нас со всех сторон. Он затмил небосвод, поглотил светила, а широкие проспекты, над которыми мы пролетали, сузились и съежились, как сгоревшая бумага. На какое-то страшное мгновение мы оказались одиноко висящими в центре быстро меркнущего света, на который стремительно надвигалась тьма.

Центр уменьшился и превратился в точку, а потом мрак объял нас, как ужасная бездна, и раздавил, будто рухнувшая гигантская стена. Мне показалось, что вместе с обломками разрушенных миров я лечу в ревущем море пространства и неведомых сил на дно какой-то зазвездной пучины, в которой находились осколки преданных забвению светил и систем. После полета, длившегося вечность, я ощутил сильный удар, когда рухнул среди этих обломков, покоившихся на дне вселенской тьмы…

Мало-помалу, ценой невероятных усилий, будто на меня давил чудовищный груз, я пришел в сознание, лежа под неподвижными сумрачными руинами галактик. Мне понадобилось колоссальное усилие, чтобы приподнять веки. Тело мое, конечности налились тяжестью, словно их превратили в нечто более плотное, чем человеческая плоть, или будто на меня подействовало притяжение какой-то более крупной, чем Земля, планеты.

Я не мог думать ни о чем, но в конце концов увидел, что лежу на развороченном полу среди гигантских каменных глыб. Вверху, между рухнувшими стенами, которые больше не поддерживали исполинский купол, проступала полоска мертвенно-бледного неба. Возле себя я увидел дымившуюся яму, от которой шла глубокая причудливой формы трещина, возникшая скорее всего в результате землетрясения.

Я не сразу узнал это место, но потом с трудом понял, что нахожусь в разрушенном храме Идмоса и что яма, из которой поднимались сероватые едкие пары, была тем самым углублением, из которого било Поющее Пламя. Теперь передо мной предстала картина хаоса и ужасного опустошения. Обрушившийся на Идмос гнев поверг все до единой колонны, все опоры Храма. Я смотрел на выцветшее небо из-под живописных руин, рядом с которыми развалины Она и Ангкора выглядели лишь кучей камней.

Мне понадобилось поистине геркулесово усилие, чтобы отвернуться от дымившейся ямы, места, откуда когда-то било и пело зеленоватое Пламя и из которого теперь грациозно, как по спирали, поднимались легкие завитки дыма. Недалеко от меня лежал без сознания Энгарт, а чуть подальше я увидел бледное искаженное лицо Эббонли, нижняя часть тела которого была прижата к земле массивным цоколем рухнувшей опоры. Я попытался сбросить с себя свинцовый груз оцепенения, с трудом поднялся, добрел до Эббонли и склонился над ним. Энгарт, как я уже упоминал, не был ранен, а придавленный каменной глыбой Эббонли быстро угасал, и даже с помощью десятка крепких мужчин я не смог бы вызволить его из заточения. Мне и не под силу было облегчить его агонию.

Когда я наклонился над ним, на лице его появилась мужественная улыбка, вызвавшая во мне и уважение, и жалость.

– Бесполезно, – прошептал он, – я ухожу. Прощай, Хастейн… и попрощайся за меня с Энгартом…

Истерзанные губы его обмякли, веки сомкнулись, а голова упала на каменный пол Храма. С каким-то необъяснимым безразличием я понял, что он умер. Изнеможение было настолько сильным, что я не мог себе позволить о чем-либо думать и что-либо ощущать; это напоминало первую реакцию, которая следует за пробуждением после бурной ночи с наркотиками и развратом. Нервы мои походили на перегоревшие провода, мышцы были вялы и непослушны, как разжиженная глина, разум превратился в пепел, словно в нем бушевал и затем погас неистовый огонь.

Спустя некоторое время мне удалось невесть каким образом привести Энгарта в чувство. Он встал и растерянно огляделся. Когда я ему сообщил о гибели Эббонли, мои слова, как мне показалось, не произвели на него никакого впечатления, и на мгновение я усомнился, понял ли он меня. Наконец, явно с трудом приходя в себя, он посмотрел на тело своего друга и как будто стал осознавать весь ужас сложившейся ситуации. Думаю, что, если бы я не взял инициативу в свои руки, он так бы и стоял в полнейшем отчаянии и в изнеможении до скончания века.

– Послушайте, – сказал я решительно. – Нам надо отсюда уходить.

– Куда уходить? – прошептал он потухшим голосом. – Источник Пламени иссяк, и Внутреннее Измерение больше не существует. Мне жаль, что я не умер, как Эббонли… А может быть, и умер, судя по моим ощущениям.

– Мы должны попытаться вернуться на Кратер Ридж, – заявил я. – Может быть, мы доберемся туда, если не уничтожены межпространственные ворота.

Энгарт, похоже, не слышал меня, но послушно пошел за мной, когда я, взяв его за руку, стал искать среди разрушенных галерей и колонн выход из Храма.

Воспоминания о нашем возвращении расплывчато туманны. Помню, как я вернулся к Эббонли, мертвенно-бледному, покоившемуся под массивной опорой, служившей ему как бы вечной стеллой. Помню также величественные руины города, в котором, казалось, мы были единственными живыми существами. Идмос представлял собой пустыню, нагромождение камней, прокаленных и оплавленных глыб, где потоки раскаленной лавы все еще стекали в огромные трещины или с грохотом обрушивались в образовавшиеся в грунте бездонные пропасти. Запомнились и лежавшие среди обломков обгоревшие трупы тех самых темнокожих исполинов, жителей Идмоса и стражей Пламени.

Оступаясь, задыхаясь от ядовитых испарений, пошатываясь от усталости, мы двигались, словно потерянные, по гигантской провалившейся дороге. Разум мутнел от наступавших на нас со всех сторон волн раскаленного воздуха. Дорогу преграждали развалины зданий и обломки рухнувших башен и крепостных стен, сквозь которые мы пробирались с великим трудом. Зачастую нам приходилось отклоняться в сторону и огибать уходившие вглубь и, казалось, достигавшие самых основ мироздания гигантские трещины.

Когда мы карабкались по бесформенным блокам, некогда составлявшим крепостные стены Идмоса, армия Внешних Владык с их мобильными башнями уже отступила и исчезла в бескрайних просторах равнин, оставив после себя лишь выжженную, еще дымившуюся землю, на которой не сохранилось ни единого деревца, ни единой травинки.

Мы пересекли эту страшную пустыню и отыскали на краю равнины холм, поросший фиолетовой травой и избежавший огненных стрел захватчиков. Там, среди дымившейся пустыни на развалинах Идмоса по-прежнему ровными рядами стояли монолиты, воздвигнутые народом, имени которого нам не суждено было узнать. Там наконец мы увидели стволы серо-зеленых колонн, являвших собой ворота в другой мир.

Content

Кларк Смит
Дверь на Сатурн

Женщины-цветы

Лабиринт Маал Двеба

Письмо с Мохаун Лос

Свет из ниоткуда

Свиток Марлока

Тени

Семена из склепа

Воспоминания Аматуса

Дверь на Сатурн

Кража тридцати девяти поясов

Повесть Сатампра Зейроса

Семь испытаний

Сатир

Ужасы Йондо

Садастор

Город поющего пламени