Андрей Терехов

Инструкция по раздеванию панночки

Лизаветта Тугендбунд всегда одевалась тепло. Скажу даже, по степени взглядо— и термоустойчивости она могла бы дать фору костюму магзащиты КгО-5, который Иннокентий надевал за минуту тридцать три секунды, не забывая сунуть предохранительный клапан под опорный ремешок. И если вам это ни о чем не говорит, то лучшего результата в учебной роте не было за шестьдесят четыре года.

Но вот за те пару лет, что Иннокентий учился на факультете инженерной магии, никто и никогда панночку Тугендбунд без груды одежды не видел. Конечно, в результате поползли слухи — слухи разные и противоречивые — о неземной красоте, скрывающейся в недрах платьев, водолазок и пиджаков, или, быть может, о страшной тайне…

И, надо ж было такому случиться, сплетни добрались до Иннокентия. Ему втемяшилось, так крепко, как обычно втемяшивается молния в землю, а в грудь упыря — осиновый кол, лицезреть Лизаветту Тугендбунд во всей ее естественной красе. А посему, пожевав соломинку и вызвав малороссийского демоненка-помощника, Иннокентий стал выщупывать план.

Герой подошел к делу сему с тщанием и рвением, достойными иных великих мужей — тех несчастных, что канули в Лету, сраженные навеки идеалами женской красоты. Иннокентий чертил схемы, Иннокентий пыхтел и строил диаграммы, функции, логарифмы, рычал и вычитывал подходящие случаю магические формулы — готовился к бою, как в свое время турки к взятию Константинополя.

Но турки никогда не имели дела с Лизаветтой Тугендбунд.

Она игнорировала ухаживания, не желала бесед и не слушала музыки. Не ходила на встречи студентов, и в L'Opera. Черт побери, она даже в туалет, кажется, не ходила.

— Ууу, — говорил демоненок, хватая ручками голову и пуская из ушей адский дым. — Иннокентий Пантелеймоныч, душа моя, позвольте я вам дьяволицу вызову! Сил больше нету!

Но Иннокентий был человеком принципа.

Он штурмовал эту крепость день за днем, брал ее в кольцо, заходил с флангов и терзал кавалерийскими наскоками, а иногда и пытался взять измором. Иннокентий обстреливал неприступные бастионы изящными словесами и букетами хризантем, бомбардировал коробочками мармелада из торгового дома Зашипеевых и импортной колбасой по сорок семь — сорок!!! — рублев за штуку. Все было тщетно.

И так бы оно продолжалось дальше, кабы Иннокентий не осознал единственный выход — вызвать Лизаветту Тугендбунд на дуэль с обязательством.

— Вы, пан Соколенко, никак с ясеня рухнули? — поинтересовалась на его вызов затворница. — Где ж это видано, чтобы даму на бой приглашать?

— Так ежели вы в театру не желаете…

— А чего мне желать туда? Вы, вон, не хуже Гамлета — сто пятьдесят вопросов и все риторические.

Иннокентий уже было скуксился, но доведенный до белого цветения демоменок так ущипнул героя нашего за ребра (поскольку в кармане сидел), что тот выдал скороговоркой:

— По закону чести отказать не можете!

Ну, не можем, так не можем — пришлось Лизаветте согласовывать время и условия, секундантов и прочую ерундень.

В назначенный час, в семь пополудни, на берегу у невразумительной речки-вонючки собрались противоборствующие силы.

— Сим дуэль учебную, номер пять тыщ восемьсот шесть, объявляю открытой, — возвестил декан кафедры боевой магии, Ираклий Кабанийский.

Бойцы разошлись на сто метров и с легким хлопком — повинуясь взмаху преподавателя — посреди образовался ровный песочный квадрат.

— Дуэль ведется подконтрольными големами до полного уничтожения соперника. Вид и форма големов не регламентируются. Баллы за победу в учебной ведомости не учитываются. На-а-… ачинайте!

И засверкали молнии, заревел гром да полетели клочки по закоулочкам. Дирижабли и бронепоезда, танки и дивизии, самолеты и пароходы размером не больше мячика для гольфу покатились друг на друга, кромсая без остановки песочными снарядами (потому как и сами были из сего материала сделаны) ненавистного врага.

— Гриба пускай! — шипел демоненок, жужжа крыльями над ухом, точно назойливый комар во время послеобеденного сна.

— Аррр! — отмахивался Иннокентий и кидал в бой новые силы: грозовые тучи, что водяным напалмом плавили вражеские отряды до бесформенно-мокрого песка.

Войска Лизаветты начали отступать, минируя по пути каждую пядь земли и поддерживая отход кучным артиллерийским огнем. Ринулся, было, вперед Иннокентий и встал: пройти нельзя, назад — не по-мужицки. Как тут быть?

Да еще сбоку с воплем «Игого» повылезала из засады вражья конница, да как вдарила по тылам — у главнокомандующего аж из глаз слезы брызнули.

Лизаветта заулыбалась и выдвинула авиацию. «Вжииих», — пронеслись истребители над дрогнувшей армией нашего героя, сея в рядах смерть и разруху.

— Ах, так? — выпучил глаз Иннокентий. — Ну, держись!

«Чпок!» — возник во вражеском стане лазутчик-политрук и принялся переманивать на свою сторону бригады Тугендбундов.

Не успела Лизаветта и глазом моргнуть, как начали ее отряды один за другим капитулировать и устраивать банкет.

— Так нечестно! — обиженно топнула она ногой в многослойных шароварах.

Честно-нечестно, а спустя пять минут уже все поле праздновало победу нашего героя: песчаные солдатики пили песчаную бормотуху, стреляли песчаный салют и занимались втихаря от разошедшегося политрука прочим непотребством.

А все почему? А потому что Иннокентий хорошо учился.

— Ну, дружок! Чтоб ты на коллоквиуме так работал. Давай свое обязательство, — восхищенно покачал головой декан.

— Желаю, чтобы панночка одежду с себя всю сняла, да предо мной предстала.

Лизаветта побледнела аки мел и развела руками.

— Соколенко! — вздернул бровь Кабанийский. — Ты ум потерял что ли?

— Никак нет, Ираклий Серафимович, желание от самого, понимаешь, сердца.

— У тебя сердце куда-то не туда свалилось.

— По закону чести спорить с обязательством не должно.

— Тьфу! Научил на свою голову. Ну, не серчай, Лизаветта. Придется тебе… Хотя… — возникла на лице Кабанийского задумчивая мина.

Декан наклонился к уху дивчины, нашептал. Та в ответ кивнула и, загибая пальцы, что-то подсчитала.

— Значитца так. Дабы честь панночки не уронить и твою фантазью исполнить, так сделаем: на Лизаветте сейчас семнадцать предметов обмундирования. Мы тебе разрешаем в день с нее один снимать, но при этом на следующие сутки он на место возвращается. Таким образом, за семнадцать дней условие будет выполнено.

— Ап! — поперхнулся Иннокентий. — Да ведь…

— Цыц! Устроил тут, понимаешь, балет декаданса.

Пришлось Иннокентию этим и довольствоваться. А все почему? А потому что мысли свои лучше формулировать надо было.

Первым делом герой наш снял с Лизаветты плащ. Под ним обнаружились две сорочки, жилетка, галстук, брюки и кружева в немыслимом количестве.

Затем были выдворены сапоги, шляпа, перчатки и шарф. По-прежнему без какого-либо видимого результата: как была Тугендбунд одетой, точно мариупольская свежевскопанная капуста, так и оставалась.

— Да как же я посмотрю, ежели только одну штуковину убрать можно?! — воскликнул Иннокентий, провожая предмет своих вожделений горестным взором.

А предмет сей, точно в отместку, принялся с первого дня перед паном Соколенко маячить, как оазис перед бедуином, да страсти в сердце Иннокентия бушующие час от часу накалять.

— Душа моя, может… я к ней невидимкой и в ванну? — предлагал время от времени демоненок.

— Да нехорошо как-то. По чести должно.

— Ох, — вздыхал в ответ продукт адских генных технологий и бился головенкой об стол.

Наконец выбор Иннокентия пал на трусики.

— Ах, ну ладно, — повела бровью Лизаветта и вышла в уборную. Вернулась она с упомянутым кружевным предметом в руке, без плаща и с юбкой, разрезанной сбоку.

И тут — глядя на мелькающие там и сям бледно-розовые икры панночки, да смотря на ее трусики, лежащие пред ним на столе — Иннокентий вдруг понял: одержал он тогда на поле самую что ни на есть Пиррову победу.

— Ах, Инноке-ентий… Иннокентий, скажите, а что вы думаете о методах четырехтактной трансдукции в пост-торсионных бета-полях? — спросила Тугендбунд, издевательски медленно расстегивая сапоги — дабы переодеться в сменную обувь.

— Н-ничего не… не думаю, — промычал наш герой, не в силах оторвать взгляда от расходящейся миллиметр за миллиметром молнии.

— Иннокентий, как же можно?

— М-мууу, — лицо Иннокентия пошло пятнами и, не выдержав больше этой муки, он выбежал вон.

Триумф Соколенко обернулся полным кошмаром. Лизаветтин костюм теперь не просто скрывала тайну — он дразнил и звал, обнажая то загорелые предплечья, то нежную шейку, то самый краешек вожделенной талии. Дивчина все чаще сама подходила к Иннокентию и спрашивала, что снять, сопровождая сие разного рода советами:

— Может быть маечку? Сегодня одну ее и надела под рубаху, а жарко-то с утра!

— Колготочки? Вы только скажите, как снимать: сверху, в колечко сворачивая, или снизу, за мысочек тянуть? Вам, Иннокентий, каковая технология больше нравится?

— Ах, Иннокентий, я заместо белья нижнего ленточку надела парадную. Как же теперь быть?

И Иннокентий снимал. Ленточки и ниточки, фуфаечки и поясочки, рубашечки и гольфы — все они падали к его ногам, дрожащим, аки рессоры, от непомерного, растущего день ото дня вожделения.

Иннокентий потерял сон, Иннокентий лишился здорового цвета лица и, едва с ним кто-то разговаривал, принимался обсуждать детали женской одежды.

А все почему? А потому что головой думать надо было.

Настал последний, семнадцатый день. Соколенко опасливо поглядывал на вход в лабораторию и рисовал, чертил, малевал никому не понятную схему.

— Н-нет, ну как же. Ведь как-то все-таки можно… — едва не плакал он, оставляя грифелем на бумаге глубокие борозды.

Перед его мысленным взором плясали чертями сотни предметов дамского гардероба: то кружились в хороводе, то давали, улюлюкая, стрекача.

— Инноке-ентий? — раздался в коридоре голос, от которого у героя нашего тут же случился нервный тик.

— Н-нету, — бессильно махнул Соколенко на дверь. — У-уйди.

— Ах, дражайший мой, вот вы где, — заулыбалась, входя, Лизаветта. — Вы часом от меня не прячетесь? Не должно даму без общества оставлять. Что сегодня снимем?

Иннокентий моргнул и посмотрел в окно. Его обуревали мысли кинуться туда и бежать, бежать, бежать до самой Канадской Границы, если таковая действительно существовала. А затем бежать еще дальше — до какой-нибудь окаянной Астралии или Океании и зарыться там головой в песок, как самый что ни на есть настоящий страус.

— Инноке-е-е-ентий, — гулкое эхо заполнило его голову, громыхая там яростным набатом. — Сдерите же с меня последнюю вещицу! Будьте мужчиной, Иннокентий! Инноке-ентий…

Соколенко повернулся к панночке, бормоча что-то совсем невразумительное:

— Снимать, не снимать. Должно, задолжно! Снимать, не снимать. Снимать…

— Ах, бедненький. Совсем, плохой. Так и быть, я сама тогда.

Тут Лизаветта встала пред ним, расстегивая пуговки на рубашке. Выглянула полосочка кожи чуть ниже шеи, еще… синяя лента бюстгальтера, изгиб животика. Р-раз! — панночка сдернула назад сорочку, обнажилась чуть ли не вся — только лифчик, шорты и сапоги. Д-два! — взвизгнула молния на шортах, и с легким шелестом те скользнули на пол. Тр-ри! — упал, кружась, бюстгальтер. ЧЕ-ТЫ-РЕ!!! — Лизаветта ловким движением сняла трусики и повесила их на ухо окаменевшему, будто атлант (из тех, что на Четвертой Подколпачной балкону держат), Иннокентию.

— Ах, чуть не забыла, — дивчина вытащила заколку, и волосы, гладя и лаская, заструились по ее телу. — Иннокентий? Инноке-ентий? Иннокентий, вы живы?

Иннокентий — с похожими на блюдца глазами и десятибалльным дрожанием во всех конечностях — вышел из университета и рухнул на ступеньки.

— Ну? — примчался демоненок. — Иннокентий Пантелеймоныч, видели?

Тот посмотрел на летуна — так, будто в первый раз в жизни увидел… и вдруг зарыдал.

— Душа моя, вы чего?

Но Иннокентий только отмахнулся и продолжил истошно плакать.

— Совсем худо?

— Ыыы! — послышалось нечленораздельное между всхлипами.

— Дед мой Сатана, неужто… — демоненок заозирался, — мужчина?

— Н-неееееет! — ревя, точно юная девица, ответствовал Иннокентий.

— Так что тогда? Что там было?

— Э-это б-было, — с трудом выдавил Иннокентий, — п-прекрасно!

И продолжил рыдать в три ручья.

Content

Андрей Терехов
Инструкция по раздеванию панночки