Андрей Терехов

Красные огни

11 октября 2013, Плейно, пригород Далласа

Call‑центр службы спасения.

8:41 PM.

Вирус отключал терминалы один за другим. Эд видел это боковым зрением и знал: в любую минуту компьютер заснет и звонок очередного бедолаги оборвется на полуслове. Диковатая, неуютная ситуация.

— Оператор 721424. Подтвердите адрес про…

Звук в наушниках пропал, монитор погас. Следующие пару часов Эд с остальными диспетчерами бродили по «улью»: без мыслей и без толку, пока техническая группа не объявила, что до удаления вируса терминалы не исправить.

Эду выдали красный дисковый телефон. Такие показывали в кино, в старых черно‑белых фильмах, которые очень любила Бриттани, а Эд на дух не выносил. Он нервно засмеялся.

— Его должны были установить еще в семидесятых в полицейском участке на Девяносто пятом шоссе, — рассказывал из‑под стола инженер. — Черт, ну и проводов… Но так и не поставили и списали. Ну, по бумагам так. На складе полиции он лежал до 86, а потом перешел к Детской Шотландской больнице, потом в Южный Даллас, а теперь вот нам. Телефон‑путешественник, который ни разу, похоже, не использовали. Можно сказать, старая дева среди телефонов. Все, готово.

Эд поднял трубку, из которой раздался шипящий, грязноватый гудок.

11:41 PM.

Вот уже час ныл затылок, и в памяти всплыло, как Бриттани дурачилась, раскладывала по цветам таблетки. Эд жадно глотнул воды из бутылки и едва не подавился — первобытный красный телефон звонил снова, пронзительным дребезгом, который обрушивался на человека, словно гигантский будильник‑метеорит. Эд вытер губы и одной рукой прикрыл глаза — они болели из‑за напряжения, — а другой принял вызов. В полумраке закрытых век пришла Бриттани и казалась почти реальной.

— Оператор 721424. Адрес происшествия, пожалуйста.

— Что? — голос звучал испуганно, тонко, по‑детски. На заднем плане визжала пожарная сигнализация. — Господи, я не слышу!

— Адрес про…

— Адрес? О‑о, Господи. О… Школа на углу С‑седьмой и Девяносто пятого шоссе. Школа. О, мистер, ради всего святого, быстрее!

Страх в голосе девушки смыл с Эда всю усталость и раздражение. Дикий, невыразимый испуг, ужас неизбежности. Эд открыл глаза, Бриттани растаяла. На поверхности темного экрана парило одинокое бледное отражение сорокалетнего мужчины. Бородатого, похожего на лесоруба в красной клетчатой рубашке.

— Оставайтесь на линии, пожалуйста.

Эд записывал адрес на бумажку, когда карандаш сломался. К горлу поднялась волна досады и гнева. Девочка в трубке застонала, и Эд опомнился: выдавил буквы зазубренным концом — больше деревом, чем грифелем.

— Подтвердите телефон, по которому вы звоните.

— Что? Я… Господи, мистер, откуда я знаю? Это телефон в библиотеке, я… я не знаю. Я не знаю!

Эд почувствовал, что девушка в любую минуту сорвется.

— Скажите, что случилось.

— Что? Па‑а… — она снова застонала. Эд догадался, что от страха, а не боли. — Мы были в школьном театре, и выстрелы (Эда пробрал озноб). П‑по радиооповещению. Крики. Это… это со стороны кафетерия. И Стив, он ранен! И еще одна девочка… Мы выбежали в коридор, и там М‑милли. Мы подумали, что это розыгрыш, но у нее не б‑было лица, совсем не было, о, Господи, и… Мистер, ради всего святого!

— Оставайтесь на линии, пожалуйста.

Эд набирал на сотовом полицию, в мыслях проклиная вирус, инженеров и все вокруг.

— Стрельба в школе, угол Седьмой и Девяносто пятого шоссе, есть минимум одна жертва, двое ранено. В библиотеке укрылось несколько подростков.

Эд ощутил, как десятки глаз повернулись в его сторону. На пару секунд в «улье» воцарилась гнетущая тишина.

— Кто‑то из вас умеет оказывать первую помощь?

— Что? Нет. Что? Я…

— Преступник один?

— Что? Я не знаю! Откуда я зн…

Эд похолодел, когда звуки оборвались на полуслове. Он посмотрел на красную трубку и потряс ее.

— Пожалуйста, скажите, как вас зовут?

— …ннабель, — донеслось сквозь волны шорохов и свистов.

— Аннабель, полиция и скорая уже выехала на место, они будут в пределах тридцати минут.

В трубке послышался рокот, словно прогремел далекий гром.

— О‑о, Господи! Там выстрелы, — девочка снова застонала. — Господи.

— Это максимальное время, с учетом пробок и дальности расстояния. Я уверен, что они прибудут гораздо быстрее. Аннабель, сколько дверей в библиотеке?

— Что? Две… Сколько тут дверей? — раздалось несколько голосов. — Две!

— Заприте их.

— Сейчас! Да, сейчас, — в трубке стукнуло, раздались быстрые удаляющиеся шаги. Под ногами Аннабель булькало и хлюпало, будто она бежала по воде. Звуки стихли на секунду, затем приблизились.

— Я не м‑могу. Там нет замка.

— Как нет?

— Нет зам‑мков. Дырки! Дырки на м… — на миг голос Аннабель пропал, у Эда екнуло сердце.

— Аннабель, на каком вы этаже?

— …улевой.

— Вы можете открыть окно и выйти на улицу?

— Господи, нет! Тут решетки! Куда мы… господи, хлопнула дверь! Или нет? Ребята, вы слышали? Сигнализация! Н‑не слышу!

Голос Аннабель задрожал, и Эду передался ее страх, льдом пробрал до нутра.

— Аннабель, вы можете спрятаться?

— Что? Я не…. Тут стеллажи. Стойка. Я…

— Аннабель, там есть шкафы?

— Нет, — Аннабель ответила едва слышно, — я, кажется, слышу шаги!

— Столы. Вы можете спрятаться за столами?

— Что? Да. Нет! Телефон не дотя…

— Аннабель, быстро кладите телефон и прячьтесь все под столы. Как можно дальше от телефона. Делайте!

Эд услышал стук, шорох, и в трубке воцарилась тишина. На клавиатуре нерабочего терминала завибрировал сотовый — высветился номер патрульной машины.

— Говорит офицер Инглунд, сэр, мы прибыли по адресу. Здесь нет школы.

— Вы о чем? — Эд оцепенел.

— Тут многоквартирный дом, СЭР.

— Вы… что? Школа, угол седьмой и девяносто пятой, там стрельба и дети прячутся в библиотеке!

— Сэр, я не слепой и не глухой: тут НЕТ школы.

Эд растерялся с ответом, а в трубке красного телефон раздались тяжелые, глухие шаги. Они медленно‑медленно приближались, будто человек поднимался из бесконечного темного туннеля и устал идти, но выхода все не было и не было.

— Прошу вас! — взмолилась еле слышно, из далекого‑далека Аннабель. — Про‑а‑а…

Грохнул выстрел, Аннабель завизжала пуще прежнего, к ней присоединились другие голоса. Выстрел повторился дважды, и крик девочки перешел в хрип, потом в сипение. Казалось, с текстуры звука срезали раз за разом слои, пока не остался пронзительный высокочастотный звон, который слился воедино с пожарной сигнализацией и шумами старого красного телефона.

* * *

Ни в одной школе Плейно в тот день не стреляли, и Эду стоило бы — нет, следовало этому радоваться. Да, заурядный розыгрыш, но душу отяготило неясное гадкое чувство, в компании с которым и прошла дорога домой.

На веранде Эд увидел худенькую фигурку дочери, улыбнулся. Люси чистила ананасы и по обыкновению забралась с ногами на диван, некогда синий, что выгорел на солнце до оттенка пыльной обочины. Фрукты кочевали слева направо — с соломенного столика на тарелку. У дивана вспотел переносной холодильник с пивом — Люси выносила его для Эда, как раньше делала Бриттани, потому что от спиртного отец веселел и добрел, и мир не казался ему «таким сраным гавнищем».

Девятого августа Люси исполнилось шестнадцать. У нее были грустные серые глаза, а на висках завивались локоны — все как у матери; это поразительное сходство вызывало в душе Эда печально‑радостное черти‑что.

— Что твой техасский сплин? — он рухнул на диван и левой рукой, на ощупь, отыскал жестянку. С раздражением вырвал крышечку и жадно глотнул холодного пива. Лицо согревало низкое вечернее солнце, над коттеджами растекался алый закат; свежело.

— Нормально. На кухне пол под раковиной пророс.

Люси пожала плечами в ответ на взгляд Эда. Они помолчали.

— Ты сходила к психологу?

Люси замерла, так и не отрезав до конца чешуйку. Вытерла лоб тыльной стороной ладони, положила фрукт и достала из кармана джинс баночку «Золофта».

У Эда потяжелело на сердце. До смерти Бриттани Люси росла веселой болтушкой, а потом ее радость полетела к черту, под откос: все меньше друзей, все хуже оценки, все скупее слова и все чаще запертая детская комнатка. Казалось, дома разрастается непроходимый стеклянный лес.

Эд подул на солнце, точно хотел затушить багряный диск, и глотнул еще пива. Поднялся ветерок, и в посвисте ловушки снов над головой почудился голос Бриттани, которая звала Эда. Он дернулся по привычке, но за дверью чернела пустая и тихая гостиная. Слова Бриттани слабели и сливались с ласковым шепотом бамбуковых трубок.

— Он же говорил, что у тебя намечается… — сказал неловко Эд, — что можно будет прекратить прием?

— Ага.

Невразумительный ответ Люси едва слышался в ветре и пении ловушки, будто говорила не дочь, а Бриттани — с того света. Эду захотелось обнять Люси, забрать у нее эту печаль, но он так и не решился.

13 октября 2013

За два дня вирус не сдал позиций, и Эд обнаружил в своей кабинке тот же красный допотопный аппарат. Едва Эд щелкнул рычажком, телефон взорвался мерзкой трелью, и потянулась смена. Тягуче, медленно, как страшный муторный сон, который сознаешь, но из которого не под силу очнуться. Эду казалось, что с каждым новым вызовом из него выпивают еще толику сил, еще толику радости и надежды. Голова раскалывалась, горло осипло от бесконечных разговоров. Левое ухо горело.

— Оператор 721424. Адрес происшествия, пожалуйста.

— Что? Не слыш… Адрес? — голос звучал испуганно, тонко, по‑детски. На заднем плане визжала пожарная сигнализация. — О‑о, Господи. О… Школа на углу С‑седьмой и 95 шоссе. Школа. О, мистер, ради всего святого, быстрее!

Эда разобрала злость.

— Вы думаете это смешно? Думаете? Вы отнимаете время у тех, у кого реальная беда. Вы понимаете там? — Эд размахнулся и с треском впечатал трубку в держатели.

* * *

Люси дремала на веранде, и Эд сел рядом — тихо‑тихо, словно призрак, которого занесло пыльным сумеречным ветром. По опустелой улице катались на велосипедах два подростка — по кругу, по одному и тому же бесконечному кругу, будто неведомая сила заперла их внутри.

Люси закашлялась. Открыла грустные глаза и вытерла рот рукавом рубашки.

— Пап? Давно я сплю?

— Я только пришел, — Эд ответил грубо и запнулся. — Из школы звонили, что тебя не было.

— Ага.

— Ты заболела? — Эд знал, что это не так, и разозлился еще сильнее из‑за собственного вопроса.

— Наверное. Отвращением к школе.

Эд вскинул руки.

— Мы договорились на этот счет.

— Договорились, — Люси сняла кеды и забралась с ногами на диван. Эту манеру она тоже взяла от Бриттани. Глупая, раздражающая, милая привычка.

— Что же ты делала вместо школы?

Смотрела Люси вдаль: сонно и слегка прищурившись.

— Стреляла по банкам. Там, на пустыре.

Эд пару секунд подбирал ответ — без успеха — и направился в дом. Нашел дедовский обрез, еще теплый, с запахом дыма и пороха, достал из шкафа коробку патронов и отнес все в машину. Вернулся к Люси и молча сел рядом — угрюмый и недовольный.

— Я тебя для этого учил? Дети не должны брать оружие. Только взрослые. А ты, судя по поведению, впадаешь в детство.

— Для чего же оно взрослым?

— Что?

— Нет, ты скажи? Для чего вам оружие?

— Защищать себя. Близких. Для чего еще?

— Ага. Для чего тогда полиция? Или государство?

Эд с непониманием оглянулся на дочь — Люси раньше так не говорила, — но продолжения не последовало: она молчала и равнодушно смотрела в небо над крышами, будто каменный человечек с острова Пасхи.

Три банки пива спустя Эд сладко дремал, и ему снилась Бриттани в дождевом плаще, в каплях воды и радуге, пока Аннабель не завизжала над ухом: «Господи, хлопнула дверь!».

Эд открыл глаза: дома на другой стороне улицы съедали ночные тени, небо над ними окрасилось в латунь. В груди бешено стучало, горло пересохло. На языке застоялась пивная кислятина. Люси рядом не было, и Эда парализовало потустороннее ощущение тоски и одиночества. Будто он остался один в этом доме, на этой улице, в этом городе, на этом материке, на этой планете. Космическое, пробирающее ознобом чувство.

Эд зашел внутрь и ополоснул кофеварку.

— Ты слышала когда‑нибудь о школе на углу седьмой и девяносто пятого шоссе? — крикнул он. Спросил больше для примирения, чем из любопытства, и совсем не то, что хотел.

— Ага.

Голос Люси донесся из подвала, где хранили воду и запасы еды на случай торнадо. Эду стало зябко.

— На углу седьмой и девяносто пятого?

— Пап, ты серьезно? В шестидесятых. Может, в семидесятых. Там людей убили.

Эд так и застыл у кнопки включения кофеварки. Он мысленно похвалил шутников за подготовку: ребята прочитали о происшествии и разыграли спектакль — ничего страшного, ничего нового. Эд прошелся по дому туда и обратно. У комнаты Люси раздумья вернулись к школе, и он почувствовал жуткое искушение — взять из коробки в шкафу дневник, узнать, что у дочери на душе. Но это выглядело подло, исподтишка, и Эд не решился. Поэтому или потому, что его тянуло на чердак, где дед до смерти хранил пожелтелые номера «Герольда Плейно».

Первой перед Эдом предстала заметка 1985 года — о застройке пустыря на пересечении седьмой и девяносто пятого. Школа не упоминалась до статьи 1978, где сообщили о снесении запустелого здания.

«… также рабочие демонтировали кресты, установленные без разрешения в память о трагедии 1972 года».

На черно‑белом фото виднелся бульдозер, которые подъезжал к одичалому зданию. Из сухой земли торчали кресты — вразнобой, как кривые зубы, — с безмолвным вопросом на перекладинах: «Зачем?». От этого снимка Эда пробрал озноб, но тут попался другой выпуск, с заголовком на первой странице «Бойня в „Красных огнях“: хронология ужаса».

«В 12:08 диспетчер полиции Плейно, которая отлучилась из участка по личным обстоятельствам (прокуратора уже возбудила уголовное дело о преступной халатности), определила по АТС звонок из библиотеки школы „Красные огни“, который на тот момент длился двадцать семь минут. Так как на линии ничего не было слышно, кроме сигнализации, диспетчер оборвала вызов и выслала к школе пожарную и скорую машины.

В 12:39 пожарный расчет начал тушение огня, несмотря на угрозу атаки изнутри. В кафетерии были обнаружены первые жертвы, из которых признаки жизни подавали лишь трое. (прим. ред.: позже один из них скончался, не приходя в сознание, по дороге в больницу).

В 13:07 полиция составила примерную схему помещений со слов преподавателей и учеников „Красных огней“. Около часа две группы приблизились к зданию, используя в качестве прикрытия пожарную машину и пикап директора школы.

Полицейские двинулись от класса к классу в поисках нападавших. Так как выстрелов слышно не было, а данных о числе и внешности преступников не сообщалось, то стражам правопорядка приходилось обыскивать каждое помещение. Дело шло медленно — вода из пожарных разбрызгивателей натекла по щиколотку и продолжала литься с потолка, сигнализация заглушала переговоры. В воздухе стояли испарения и дым, что сильно снижало видимость, полицейские боялись открыть огонь по своим или по гражданским. При этом многие классы оказались забаррикадированы, а перепуганные ученики и преподаватели принимали полицию за преступников и отказывались подчиняться.

В 15:43 вторая группа обнаружила на лестнице в подвал тело предполагаемого убийцы, который покончил с собой выстрелом из карабина, но продолжала обыскивать помещения, так как по спутанным показаниям выживших преступников могло быть несколько.

В 17:08 полиция сломала контроллер автоматической системы пожаротушения и сигнализации. Сейчас в здании тишина, но в окнах видны красные всполохи визуального оповещения. Личность преступника до сих пор не раскрывается. По предварительным данным, убито пятнадцать и ранено не менее сорока учеников».

Другая статья оказалась лаконичнее:

«Массовое убийство в школе „Красные огни“ уже вызвало скандал между департаментами полиции и штатом. Пресс‑служба губернатора обвинила защитников правопорядка в попустительстве и выдвинула версию, что жертв могло быть меньше, если бы до участка дозвонились вовремя. Сообщается, что по записи телефонной компании в 3:47 ночи был звонок в полицию из дома стрелка, но ни тогда, ни в момент трагедии диспетчера полиции не оказалось на месте. Обстоятельства уточняются».

Ниже заметки поместили черно‑белое фото полузатопленной лестницы. На поверхности воды плавали осколки стекла и щепки, среди которых лежало тело убийцы — под мокрой по краям простыней. На стене виднелась полусмытая корявая надпись:

«Боже, помоги моей измученной душе».

У Эда возникло грязное, неприятное чувство. Он не хотел больше читать эти статьи, но руки будто сами листали газеты. Вот: в 72‑ом попечительский совет школы затеял ремонт — по страшной иронии в кафетерии и библиотеке. После случая вандализма на ее окна и окна еще трех классов поставили решетки, зато на дверях к моменту трагедии так и не установили новые ручки и замки.

«Нет зам‑мков. Дырки!» — повторила «Аннабель» в голове Эда. Ее голос даже в мыслях едва пробивался сквозь пожарную сирену. Эд нашел имя девушки в списке погибших и еще больше возненавидел участников розыгрыша.

«Аннабель Эплер, ученица, 17 лет — погибла на месте от выстрелов в туловище, голову и ногу».

О Дилане Лейне, убийце, упоминали мало. По фото он выглядел как рядовой подросток: тощий, с поразительно светлыми короткими волосами. Лицо казалось симпатичным, даже добрым — Эд не подумал бы, что внутри такого человека прячется столько ненависти. Или чего‑то иного? Оправданий у Дилана не нашлось: учился он на «A» и «А+», жил в благополучной семье. Его не обижали, не задирали, не мучили — веселый приятный парень старшей школы.

Почему он пошел на убийство?

За год перед трагедией Дилан сильно отдалился от друзей и родных. Мало говорил, больше слушал, расстался с девушкой. Школьники позже вспоминали, как он останавливался посреди коридора и смотрел в одну точку, словно увидел за шкафом или дверью изнанку реальности.

За три месяца до стрельбы Дилан украл машину преподавателя, но на происшествие закрыли глаза благодаря знакомствам дяди Дилана. Затем будущий убийца купил карабин и пистолет — через двоюродную сестру, которой уже исполнилось восемнадцать. Одноклассники узнали о покупке Дилана и рассказали родителям, а те — лейтенанту полиции Плейно. По какой причине последний не подал рапорт, никто не понимал.

Тем временем Дилан вел наблюдения за перемещениями школьников (фото и чертежи помещений нашли в его вещах), чтобы выбрать момент и место наибольшего скопления людей: кафетерий, первая перемена.

К счастью, накануне трагедии рядом с «Красными огнями» открылось заведение «Маклби» из местной сети закусочных, где большинство учеников и завтракало во время бойни.

* * *

14 октября 2013

11:41 PM.

Кондиционер «улья» сломался, в зале клубился сухой горячий воздух. Хуже того — едва Эд закрывал глаза, перед ним вставала вместо Бриттани школа «Красные огни»: черно‑белые фото, заголовки, списки. Зачем он это читал? Или скачивал теперь видео с камер наблюдения. Темное, жуткое любопытство.

— Оператор 721424. Адрес происшествия, пожалуйста, — механически сказал Эд в красную трубку.

— Что? — голос звучал испуганно, тонко, по‑детски. На заднем плане ревела пожарная сигнализация. — О‑о, Господи. О… Школа на углу С‑седьмой и 95 шоссе. О, мистер, ради всего святого, быстрее!

Эд устало засмеялся.

— Мистер? Я не…

— Даже самый хороший анекдот со временем надоедает. Этот был плох и безвкусен с самого начала.

— Мистер, ради в‑всего святого! Мили, она мертва, мистер!

Девчонка так удачно разыгрывала отчаяние и ужас, что Эд ее похвалил про себя. Но хвала вышла злая.

— Послушайте, — начал он в раздражении, — полиция не приедет, даже если бы сейчас каким‑то чудом, каким‑то невероятным, вселенским чудом был бы 72‑ой год. Никто из школы не дозвонится до участка, потому что диспетчера тошнит в туалете, а в полицейском участке больше никого нет.

— Что? Что вы г‑говорите? Я не слышу!

— Что Дилан Лейн в 11:24, несмотря на запрет, припаркуется на стоянке младших классов и направится к лестнице главного входа. Слева от него, под лестницей, кафетерий, справа — ботанический сад.

— Прекратите! Пожа…

— Дилан заблокирует пожарный и оба главных выхода цепями и повесит на каждом объявления, что работает лишь выход через кафетерий. Сам зайдет туда с улицы, подойдет к Эмори Парнеллу и, не говоря ни слова, выстрелит четыре раза. Эмори сильно ранен, но умрет только в карете скорой помощи. Он вообще мог бы выжить, если бы в тот день из школы дозвонились вовремя. А знаешь, что произойдет дальше? Все решат, что это розыгрыш! Представляешь? Никто не побежит. Все будут смотреть за представлением, а некоторые подойдут — конечно, им любопытно, им весело, им интересно — Джессика Гриззард, Стив Гейслер, Дэвид Хоуллман и Лиза Пулидо, — Эд запнулся, ему казалось удивительным, что он так хорошо все запомнил. — Причем кто‑то не выключил радиооповещение, и выстрелы слышны в каждом кабинете, и в каждом кабинете каждый человек думает, что это гребаная шутка. Дилан откроет по четверке огонь, и когда Дэвиду оторвет пулей ухо, школьники сообразят, что это ни хрена не шутка, и бросятся под столы — от страха они не понимают, что нужно бежать. Дилан молча перезарядит ружье, а сотрудница кафетерия, Флоренс Рейнер, попытается его отговорить, но Дилан как оглох — он выстрелит ей дважды в голову, ранит Джессику и Стива, когда те побегут к внутренней двери кафетерия. Оба подростка кинутся в библиотеку, им покажется, что там, среди стеллажей, легче спрятаться.

Дилан начнет переворачивать столы и стрелять в тех, кто прятался под ними. Ранит дважды Лизу Пулидо, ранит Дэвида Ньюкомба, ранит Джин Лоринг. Убьет Честера Гана выстрелом в лицо, когда тот попытается притвориться мертвым.

Когда он выйдет, в кафетерии уже занялся огонь — одна из пуль срикошетила в плиту. Сработает пожарная сигнализация, школу начнет заливать водой из автоматических разбрызгивателей.

Навстречу Дилану выбежит Камилла Такстер, она тоже решила, что это розыгрыш. Дилан убьет ее выстрелом в лицо, затем шагнет в сторону библиотеки и школьного театра, но передумает и двинется к классам. В школе перемена и почти никого нет — большинство на открытии «Маклби». Гэвин Баффингтон, учитель, еще в своем классе, и он слышал выстрелы по радиооповещению и пожарную сигнализацию. Он уже не верит в шутку и велел оставшимся в классе ученикам войти в комнату, а сам осторожно пойдет по коридору. Конечно, наткнется на Дилана. Тот откроет огонь, но Гэвин, несмотря на раны, забежит в класс и забаррикадирует собой дверь. На ней нет замка — просто круглая дырка, — и все, что может сделать Гэвин, это держать ее спиной. От шока он не соображает подтащить стол. Он крикнет ребятам отойти дальше, и тут Дилан выстрелит шесть или семь раз сквозь дверь. Гэвин умрет на месте, но своим телом перегородит проход, так что Дилан не сможет войти. Он откроет огонь через дверь — наугад, туда, где могут стоять ученики. Ранит Лорен Пэйн и Эндрю Этвуда, перезарядится и пойдет дальше.

Попытается зайти в еще несколько классов, где забаррикадировались учителя. Ранит через дверь Джона Бауэрса. Зайдет в кабинет Элизабет Бейтс, где вообще нет двери — в школе ведь ремонт, и дверь решили поменять на новую, — где Элизабет прячется в углу, прикрывая собой детей, сидя в воде, которая натекла из противопожарной системы. Дилан остановится перед ней, будет смотреть молча несколько секунд, затем выйдет наружу. Где‑то перед этим ему сломало нос отдачей, так что по показаниям Элизабет и других выживших, тот свернут набок, и лицо Дилана заливает кровь. Позже некоторые скажут, что убийца был в маске.

Он зайдет еще в несколько классов — там никого, увидит в коридоре бегущего Джерома Гарвуда и ранит его в лодыжку. Джером притворится мертвым, и Дилан пройдет мимо. Теперь он направится в библиотеку — по следу, который невольно оставили Стив и Джессика, когда раненые бежали из кафетерия.

В библиотеку, где ребята, которые репетировали в школьном театре, и вы, «АННАБЕЛЬ». Вы позвоните в полицию, но трубку никто не возьмет, а потом сквозь шум сирены вы услышите, как хлопнула дверь библиотеки.

Запись с камер наблюдения кафетерия догрузилась, и Эд воочию видел трагедию на экране телефона.

— Ради всего святого, мистер… — голос «Аннабель» задрожал, но Эд и не думал поддаваться на уловку.

— Дилан пройдет к столу, за которым вы, «Аннабель», прячетесь, и выстрелит в вас три раза — в туловище, в ногу, в голову. Вы умрете на мес…

Эд запнулся, потому что запустилось черно‑белое изображение библиотеки, где к стойке жалась перепуганная девушка: по щиколотку в воде, которую разбрызгивала с потолка противопожарная система. Аннабель держала трубку, точно записи не было сорок лет, а шла прямая трансляция. Рядом виднелось еще четверо подростков, одна оторопелая девочка зажимала темное пятно на плече — казалось, там была рана.

— Я вам не верю. Н‑не верю! — раздалось в трубке. На экране губы Аннабель задвигались, будто она и в 72‑ом это говорила. — Зачем? Зачем вы так делаете?

Девушка на видео отшвырнула трубку, та ударилась о стойку и отлетела в сторону. Эд оцепенел, когда в левое ухо ввинтился с задержкой громкий, грязный треск.

— Все будет хорошо, — Аннабель еле слышно застонала. — Все б‑б… — она запнулась, будто забыла слова, — будет хорошо, ребята.

Эд похолодел — за спиной Аннабель выползала тень. Вырастала, словно гигантская черная плесень, в затопленный проход между стеллажами, где вода отражала ритмичные всполохи пожарной сирены.

— Все будет хорошо, — успокаивала то ли себя, то ли остальных Аннабель. — Все б‑будет хо…

Ученики заметили тень, бросились прочь, и Эд невольно забыл, что смотрит видео, и хотел крикнуть, предупредить, но на краю экрана мелькнула вспышка. Аннабель дернулась, подскользнулась в воде. Ухватилась за стойку, и этот момент опять сверкнуло — голова Аннабель будто взорвалась. Тело лениво осело на колено, на бок, пока не уперлось плечом в ножку стула. Звуки дошли до красного телефона секундой позже — громы выстрелов, крики ужаса, плеск воды.

* * *

Эд пил кофе в столовой «улья» — со своим мучнисто‑белым отражением. Было тревожно: видео с камер датировалось оцифровкой 2001 года, в школах Плейно и сегодня не зарегистрировали нападений. А раз так, то…

Этот кафетерий выглядел чистеньким и новеньким, как и собрат в школе «Красные огни». Пару раз Бриттани обедала здесь.

Эд помотал головой, и мысли вернулись к кошмарам 72‑го.

После Аннабель, по воспоминаниям уцелевших, Дилан перезарядился. Взял со стеллажа книгу и полистал, словно собрался читать. Подошел к стойке администратора, где увидел Олэна Пеллинга, и выстрелил ему в лицо. Тот отключился на несколько минут, но еще был жив. Дилан направился к столу, за которым пряталась Кара Брэй, постучал по крышке со словами «тук‑тук» и нажал на спусковой крючок карабина. Пуля сломала ключицу девушке, она упала лицом в воду и потеряла сознание. Тогда же Дилан заметил среди стеллажей Стива и Джессику — они пробирались к выходу — и открыл по ним огонь. Второй раз ранил Стива, и тот отключился, а в Джессику Дилан не попал. Она побежала быстрее, Дилан выстрелил снова и пробил девушке грудную клетку, бедро. Джессика рухнула на пол.

После этого Дилан подошел к окну (снаружи уже собралась толпа), и повел огонь сквозь решетку. Затем пересек библиотеку, повалил на пол книжный шкаф — за ним прятались Терри Фарбер, Джильда Хэллер и Дорис Митчел. Выстрелил дважды, но мимо. Перезарядился. Подошел к Джессике, которая лежала без движения, поднял ее голову за волосы и что‑то сказал. Девушка медленно очнулась и с трудом поползла к двери. В это время Дилан вернулся к троице под завалом. Ранил юношу в шею, не попал по девушкам. Шагнул к нише, где прятались Тори Уайл и Кеннет Хоукс, и расстрелял Кеннета в спину — тот обнял и защищал собой Тори. Тогда Дилан нацелился на дальний стол и промахнулся. Медленно подошел и влупил по нему стулом. Внизу пряталась Кэтрин Барт — она закричала от страха, — а Дилан долбил и долбил, и пластиковое сиденье, спинка — все они разлетелись на куски, остался металлический каркас.

— Вылезай! — заорал Дилан бешено. — ВЫЛЕЗАЙ!

Кэтрин в панике поползла из‑под стола, а Дилан схватил девушку за волосы, прижал дуло карабина к ее виску и толкнул в сторону коридора.

— У‑убирайся! — свидетели вспоминали, что Дилан будто задыхался от злобы.

Он вернулся к стойке администратора и выпустил две пули в Олэна Пеллинга, который пытался перевязать ключицу Кары — несмотря на собственную страшную рану на лице. В этот раз выстрелы оказались смертельными для Олэна. Дилан присел на пять минут на стул, достал из кармана упаковку сока и сделал несколько глотков. Ученики выглянули из‑под укрытий — они подумал, что все прекратилось, но Дилан повернулся к Терри, Джильде и Дорис, перезарядился и выпустил шесть пуль. Одна из них разорвала плечо Дорис и убила Кару Брэй, которая лежала дальше на траектории полета. Затем Дилан по второму разу ранил Кеннета и теперь Тори — хотя девушка притворялась мертвой в крови друга и воде.

Джессика уже почти доползла до порога, когда Дилан подошел и нажал на спусковой крючок — выстрела не раздалось, в карабине кончились патроны. Дилан молча перезарядился, а Джессика так же молча тянулась наружу. Дилан переступил через нее и вышел, но вскоре вернулся, словно что‑то забыл и расстрелял девушку в упор.

Он покинул библиотеку в 12:36. На тот момент 7 школьников и 2 взрослых были убиты; 16 человек ранены, некоторые тяжело. Эмори Парнелл, первая и последняя жертва, скончался по пути в больницу. Утром Дилан застрелил тетю и дядю; кузина накануне осталась у своего парня и чудом избежала смерти.

После бойни в библиотеке Дилан еще долго ходил по школе: заглядывал в кабинеты, стрелял по стенам и мебели, но в помещения не заходил. Бродил без цели до момента самоубийства, запертый своими же цепями и пожаром. Метался, словно хотел сбежать от чего‑то, но не мог, ибо оно жило внутри него и душило его. Поэтому Дилан стрелял, стучался в забаррикадированные двери, снова стрелял. Начиная с Эмори Парнелла, Дилан выпустил 92 пули, из них 58 в людей.

Был у них шанс избежать этого ужаса? Мог ли Эд изменить ситуацию, если бы ему позвонила настоящая Аннабель?

Он достал из кармана газету со списком погибших — единственной памяти о бедной девушке:

«(уточняется):

Эмори Парнелл, ученик, 15 лет.

Честер Ган, ученик, 15 лет.

Аннабель Эплер, ученица, 17 лет.

Камилла Такстер, ученица, 14 лет.

Олэн Пеллинг, ученик, 17 лет.

Кара Брэй, ученица школы „Лидс“, подруга Олэна, 16 лет.

Джессика Гриззард, ученица, 17 лет.

Гэвин Баффингтон, учитель, 56 лет.

Флоренс Рейнер, сотрудница кафетерия, 39 лет.

Джо Лейн, тетя убийцы, 48 лет.

Сидни Лейн, дядя убийцы, 47 лет.

Дилан Лейн, убийца, 17 лет».

Ниже рассказывали о жертвах, и Эд нашел взглядом строку Аннабель: «…умерла на месте от попадания в голову».

Он нахмурился. Эд поклялся бы, что вчера прочитал в статье о трех ранах — которые и пересказал псевдо‑Аннабель. Эд сложил газету и посмотрел на первую страницу: та самая. Ошибка репортеров? Или?..

Тело бросило в жар. Эд поднялся и зашагал в «улей». От смутной тревоги и неизвестности его потряхивало. Шутка или нет?

Шутка или нет?

Шутка или…

На рабочем месте красного телефона не нашлось, а мигал новенький, с запахом китайского пластика терминал. Сердце ухнуло вниз, у Эда закружилась голова. Он позвонил инженерам:

— Где телефон?

— Дали вирусу пинка.

— Где телефон!

— Что вы шумите? Мне сказали выкинуть этот кирпич.

— Куда? Куда?!

— В мусорную корзину. Вы же сами жаловались, что по нему ничего не слышно.

— В какую корзину?

Когда Эд нашел ее, мусора уже не было. В кармане завибрировал сотовый — перерыв давно кончился, и Эда наверняка искали. Чувствуя, что грудь разрывает от желания быть в двух местах сразу, он побежал к контейнеру за офисными зданиями. Там горкой высились завязанные пакеты. Мобильный в кармане притих на секунду, будто восстанавливал дыхание, и продолжил настойчиво вибрировать. Эд не знал, что делать. Он потер лоб и оглянулся — у забора курили трое сотрудников — вдохнул и развязал первый пакет.

Телефон нашелся через сорок минут, в течение которых сотовый Эда едва не лопался от бесконечных вызовов. Красная трубка «динозавра» треснула и ощетинилась зазубренными сколами, в диске запуталась белесая лапша.

Эд облегченно вздохнул и достал мобильный: вопреки опасениям на экране отобразился звонок с незнакомого номера.

— Да?

— Эд Биссон? — ответили через пару гудков. — Офицер Брайт. Дело касается вашей дочери, сэр.

* * *

Люси забралась с ногами на переднее сиденье и пристегнулась. Эд поискал в ее лице чувство вины, но без успеха. Немного усталости, немного грусти в глазах — так выглядела Бриттани за неделю до смерти, и Эда неприятно поразило это сходство.

— Сядь нормально, Люси.

Она моргнула, посмотрела на Эда и медленно спустила ноги. Тот завел машину и выехал со стоянки у полицейского участка. Встроился в поток и спросил:

— Вот скажи, на кой черт?

Боковым зрением Эд увидел, что Люси пожала плечами.

— Не люблю четверги. Так хоть какое‑то развлечение.

— Ты могла найти другое развлечение, кроме отрезания волос у Сары?

— Нет.

— Потому что…

— Она глупая, вульгарная и мелочная. Мерзкая, как и все в этой школе.

Эд вздохнул.

— Ты такая… Я стараюсь, но мне тяжело, Люси. Пом…

— Ага.

Эда подбешивало ее упрямство.

— Что «Ага»? Ты можешь говорить нормально?

— Пап, со смерти сам‑знаешь‑кого, ты только и твердишь, что стараешься, но тебе тяжело. Хорошее оправдание за всю жизненную лажу.

— Я плохой отец?

Люси посмотрела на него.

— Пап, что ты хочешь, чтобы я ответила? Бывают хуже, бывают лучше, — Люси пожала плечами. — Нормальный. Обыкновенный.

Эда обожгло холодом изнутри. Будто он увидел себя со стороны, и картинка вышла не то чтобы плохой, но и не такой, как хотелось.

— Ну хорошо, но мы не чужие, Люси. Ты это понимаешь? И я желаю те…

— Ага.

— Люси!

— Пап, ты серьезно? «Мы не чужие»? Это… как у того писателя? Мы два эгоиста в запертой комнате. Тебе я нужна, чтобы держаться за сам‑знаешь‑кого. Только она мертва и сгнила в земле. Ее нет! И никогда она не вернется! И ты мог бы найти другую… я же не против, но… А ты мне нужен как… ну как холодильник. Еда и дом. Потому что иначе я умру от голода или, не знаю, потому что никому шестнадцатилетний подросток не нужен, разве что на панели: ни родителям, ни государству, ни сверстникам — никому. Потому что каждому на самом деле на остальных плевать, даже на тех, кто рядом. Толпа самовлюбленных эгоистов в запертой, переполненной комнате, где нечем дышать. Ты мне, я тебе. Вот, папа. Я мало что могу дать, я балласт. Ну и к черту.

Эд не знал, что ответить, и буркнул невпопад:

— Школу ты все равно закончишь.

Люси отвернулась к дверце, словно хотела выйти сию же минуту, а дома сразу ушла к себе — наверняка одела наушники и слушала музыку.

Эд пару секунд думал постучаться, но решил, что ему надоели выходки дочери, и молча принес из машины красный телефон. Сейчас Эд видел лишь старый кусок пластика, и разум упорно находил рациональные объяснения звонкам из 72‑го. На всякий случай Эд подключил телефон вместо городского: в трубке раздался гудок. Если подозрения были верны, то завтра в 11:41 раздастся голос Аннабель Эплер — хотя она мертва уже сорок лет, хотя нет ни школы, ни библиотеки, откуда девушка звонила. При этой мысли волосы Эда стали дыбом.

Он наскоро приготовил ужин и постучался к Люси — тишина. Спит? Ему вспомнилось, как они с Бриттани стояли над кроваткой Люси, когда‑то давно, очень‑очень давно, будто в другой эпохе, в другом веке. Люси заснула, Бриттани устало улыбнулась… а дальше? Что случилось дальше? Эда охватило отчаяние от невозможности вспомнить.

* * *

Ему снились красные фонари в тумане, над которым раскатывался звук сирены, словно перед бомбардировкой. Эд и проснулся от этого полувизга‑полудребезга: сердце колотилось в груди, волнами наползал страх. Звук напоминал звон разбитого стекла. Эд вскочил и схватил тяжелую лампу пятидесятых годов. Он ничего не соображал, шатался со сна, но осторожно двинулся на первый этаж. Звон не утихал, и Эд постепенно осознал, что виноват клятый красный телефон.

Кто беспокоил в такое время? Брат? С работы?

Эд поднял трубку и буркнул «алло».

— Сегодня утром, — мужской голос звучал натужно, точно человек говорил против воли, — будет атака на одну из школ Техаса.

Волосы на затылке стали дыбом. Кто? Зачем? Какого черта позвонили именно Эду?

«…по записи телефонной компания в полночь был звонок в полицию из дома Лейнов».

У Эда подогнулись ноги.

— Дилан? — хрипло спросил он.

В трубке молчали, Эд не знал, что и думать.

— Отку… — звук на миг пропал, — …аете мое имя?

Это не укладывалось в голове: мертвецы не говорят по телефону спустя десятки лет. Такого не бывает. Скорее, подростки узнали домашний диспетчера. Логично? Ну?

— Зачем?

Вопрос вырвался сам, и Эд испугался, что упустил шанс. Но Дилан уже решился, как тут действовать? Как отговорить? Какие подобрать слова? Нет их. Нет. Любые доводы обесценены по умолчанию: покажутся шумом или разозлят.

Дилан убил девять человек, и что сделали люди? Снесли школу и забыли обо всем. А потом вытащили давний кошмар в интернет, словно кичась этим ужасом, — превратили в изуверское развлечение, хотя ни один человек до сих пор не ответил, почему Дилан совершил это преступление или почему хотел остановиться. Ведь когда угонял машину, когда рассказывал друзьям об оружии, звонил в полицию тем страшным утром — в глубине души он желал, чтобы ему сказали «не делай, не надо». Или просто услышали? Поговорили с ним?

— Мен… — звук опять пропал, — …ас тошнит. И я хочу, чтобы вы это помнили, — раздалось в трубке. Спокойный голос человека, который не сомневается в своем решении.

Пауза затягивалась, Эд понимал, что Дилан — мертвый Дилан, развоплотившийся, не существующий в реальном мире Дилан — вот‑вот положит трубку, чтобы в 72 году убить своих дядю и тетю, а потом устроить резню в школе. История повторится, как повторяет поезд метро, запертый в петле трассы, одни и те же повороты: ибо другого выхода нет. Есть внешняя иллюзия, будто можно остановиться и выйти, но внутри, в душе, выбора не осталось: все решено, предопределено как в ряду фишек домино, которые падают одна на другую.

— Не запомнят, Дилан. Через тридцать лет никто уже не вспомнит, людям проще забыть, люди не учатся на своих ошибках, они просто забудут. Ни останется ни школы, ни кафетерия, ни библиотеки. Все забудется, Дилан, и тебя забудут. Будет просто грязное пятно, дешевая история про морального урода, которого не понимали при жизни и не поняли в смерти. Ты этого хочешь?

Эд завелся и говорил громко, едва не кричал, и в трубке потом долго не раздавалось ни звука.

— Ко…

Голос Дилана оборвался.

Эд в отчаянии посмотрел на трубку, потряс ее. Вспыхнул яркий свет. Когда Эд привык к нему, то увидел Люси — босую, в белой футболке до колен, — она стиснула в руках штекер телефона. Серые глаза смотрели грустно и с разочарованием. Эд ощутил, как против воли его захлестывают эмоции.

— Пап, сейчас ты тоже стараешься, но тебе тяжело дать мне поспать? Или тяжело поговорить со МНОЙ вместо кого угодно другого?

— Тупая девчонка, — вырвалось у Эда. — Что ты…

Ему не хватало слов. Люси смотрела спокойно, чем злила еще больше, затем дернула шнур изо всех сил. Телефон съехал со столика, с треском ударился о пол. Люси подняла аппарат за провод и вколотила с размаху в стену. Что‑то лязгнуло, в стороны полетели обломки красного пластика, штукатурки, металлические детали. Люси ударила вниз — проломила паркет, затем еще раз и еще, и молотила телефонным «цепом» до тех пор, пока на конце кабеля не остался плотный бесформенный комок. Лишь тогда она молча положила провод и вышла из комнаты.

Эд пытался чинить телефон, но те детали, которые не разлетелись по комнате, искорежило или переломало. Это бесило и приводило в отчаяние одновременно. Ведь Эд оказался так близко, ведь была возможность! Ночью он пять или шесть раз подходил к двери Люси и стучался — грубо, громко, ему хотелось разнести комнату дочери к чертям, — но изнутри не доносилось ни звука.

Незаметно наступило прохладное, туманное утро. Ярость ушла, Эд чувствовал себя разбитым, как невезучий красный телефон. Он снова поднялся к Люси, но дочери уже не было — дверь стояла нараспашку. Горло вдруг сдавило и больше не отпускало — так, что хотелось разорвать собственную гортань, лишь бы освободиться от горького чувства внутри.

Эд вышел из дома, обшарил карманы в поисках телефона. Казалось правильным удалить видео с бойней Дилана — чтобы убрать, отключить навязчивые мысли, — но записей не нашлось, и Эд не вспомнил, что стирал их.

Потоки утреннего воздуха ворошили дедовские газеты на заднем сиденье машины — Эд достал кипу и хотел выбросить, когда заметил, что фото Дилана нет. Не лежало худое тело под белой простыней, и кровавая надпись не молила о помощи.

Эду стянуло внутренности. Он вышел из машины и механически поднялся на чердак. Поискал статьи о резне в школе «Красные огни». Ничего, кроме выбора цветов и девиза. Нет, вот: фото выпускников 70 года и 71 года. Заметка о завершенном ремонте. Фото выпускников 72, где во втором ряду слева щурился тощий парень с ужасно светлыми волосами, а на первом стояли Аннабель, Эмили, Джессика, Стив и другие — судя по подписи, все они стояли там.

Эд неуверенно улыбнулся и пару минут осознавал перемену — что она значила, — а потом бросился вниз. Если изменилось это, и его жизнь изменилась? Почему бы нет? Хоть как‑то, хоть немного, и Бриттани курит с цыганским видом на веранде, а Люси выросла другой, лучше. Эд побежал по комнатам, распахивая настежь окна, дверь, шкафы, и каждый раз в груди замирало от предвкушения восторга и радости — но Бриттани нигде не было, и торжество сходило на нет.

Эд подошел к комнате Люси, на двери которой выцветала записка трехлетней давности «Несмотря ни на что, люблю тебя, папа». Он улыбнулся, зажмурился и переступил порог. Тишина.

Эд открыл глаза и увидел ту же, обычную комнату Люси. В окно лился холодный утренний свет, ветер разбрасывал по полу бумажные листы. Ни Люси, ни рюкзака, ни спортивной сумки. Эд мысленно обрадовался этой маленькой перемене — все же по расписанию у Люси не было сегодня физкультуры.

Он начал собирать листы, сперва бездумно, пока не победило любопытство, и в глаза не бросился заголовок: «Массовая стрельба в школе „Страж“». Эду стало не по себе. Он просмотрел остальные тексты: «Массовое убийство в школе „Колумбайн“», «Массовое убийство в Вирджинском колледже». Такое было неприятно держать в руках — не то что читать, и Эд ткнул кошмарную пачку в мусорную корзину. Почти целиком ее занимала красно‑синяя коробка — Эд смял ее, дабы освободить место, и тут его прошиб пот: помехой оказалась упаковка от патронов. Не из тех, что подходили к дедовскому обрезу, а более крупных — калибра 9×19.

Эду показалось, что комната закручивается каруселью. Он помотал головой, направился к двери, затем к шкафу. Дневника Люси там не нашлось. Эд подошел к кровати, к столу, снова к кровати — поднял матрас — и лишь тогда увидел заветную тетрадку. От нарастающей тревоги Эд не мог ее открыть, пальцы не слушались, наконец, он перелистнул на последнюю запись — ничего страшного. Подростковые переживания с долей асоциальности — ничего страшного, Люси росла без мамы, у девочки не получалось заводить друзей — ничего, НИЧЕГО страшного! Эд перевернул еще на день:

«… в мире ненужных людей и ненужных вещей. Несправедливый и лживый мир — продажный мир‑шлюха. Меня тошнит от него, меня тошнит от людей вокруг, тошнит от того, как жалко они живут, меня тошнит от школы, от лжи, от предательства, меня тошнит от грусти отца, меня тошнит от столького, что я хочу сбежать от собственной души, что мне хочется…»

Запись обрывалась, будто Люси не хватало слов, чтобы выразить все это отвращение к жизни, которое пожирало дочь изнутри.

Эд аккуратно положил тетрадку на кровать и попытался встать, но ноги его не держали, он без сил рухнул обратно.

* * *

Фигурка Люси с трудом забиралась на холм. Походка выглядела неестественно, будто спортивная сумка на правом плече смещала вбок центр тяжести. Эд толкнул дверцу, но опять не смог подняться — от волнения тело не слушалось. Он несколько раз глубоко вздохнул и встал, затем резко повернулся, достал из‑под сиденья обрез. Посмотрел на него в отчаянии, посмотрел на силуэт Люси и хотел оставить оружие, но руки не подчинились. Эду казалось, что кто‑то другой управляет им: закрывает машину, на непослушных ногах поднимается по холму. Кто‑то другой сглатывает слюну, открывает рот, но не может выдавить и слова.

— Ч… что в сумке, Л‑люси?

Она вздрогнула и обернулась. В серых глазах мелькнуло удивление, но его быстро вытеснило что‑то неподъемное, темное, грустное.

— Пап, иди на работу.

Люси отвернулась, подошла к спортплощадке, где начиналась тренировка, и с заметным усилием опустила сумку на землю. Послышался металлический лязг.

— Зачем, Люси?

— Пап, уходи! — раздраженно бросила она и встала перед сумкой на колени.

Эда обдало холодом от ужаса, он машинально вытащил из‑за пазухи обрез. Люси заметила это, но не остановилась, только поправила прядь волос на виске — как делала раньше Бриттани. Красивая Бриттани. Ласковая Бриттани. Мертвая Бриттани.

— Пожалуйста. Люси.

— Пап, всех не спасти, — Люси с визгом застежки, резко открыла молнию на сумке и вытащила помповое ружье. Снова в серых глазах мелькнула какая‑то дикая душевная боль, Люси вставила магазин и передернула затвор. — Ты старался, но было тяжело.

Эд видел, как она поднимается, и часть его хотела остановить дочь, даже силой, даже самой страшной ценой. Часть — отвернуться и уйти, часть — обнять Люси, чтобы забрать в себя ее ненависть. Обнять, как ту ласковую кроху, которую Эд всюду таскал на руках. Когда‑то давно, когда‑то очень давно, когда было слишком много счастья и слишком мало мозгов, чтобы его ценить.

Content

Андрей Терехов
Красные огни