Кэтрин Пикеринг Антонова

Господа Чихачёвы

Мир поместного дворянства в николаевской России

Предисловие к русскому изданию

Моя книга изначально написана на английском и предназначена в основном специалистам по истории России. Книга создавалась в рамках научных дискуссий о развитии российских элит и в особенности поместного дворянства первой половины XIX века, а также о функционировании крепостнической системы накануне ее отмены. В книге рассматриваются и вопросы восприятия в условиях российской провинции ряда важнейших общеевропейских культурно-политических понятий, таких как различные варианты консервативной мысли, господствовавшая тогда идеология домашней жизни (domesticity) и связанные с ней гендерные понятия.

Что же касается данного перевода, то в этом случае была поставлена более расширенная задача: не только сделать монографию доступной для тех ученых, которым затруднительно прочитать ее в оригинале, но и дать возможность читателям-неспециалистам узнать о повседневной жизни дворян «пушкинского поколения», как говорится, из первых уст. В книгу вошли уникальные материалы дворянской семьи Чихачёвых, проживавших в небогатой усадьбе в Ковровском уезде Владимирской губернии и оставивших на редкость насыщенный семейный архив. Книга дополняет, а подчас и опровергает сведения о дворянской жизни эпохи крепостного права, почерпнутые в своем большинстве из художественной литературы или исторических исследований, основанных на архивах богатейших аристократических семей – таких, как Гагарины или Шереметевы. Чихачёвы же принадлежали к обширной массе «среднепоместных» дворян, живших в комфорте, но без излишеств и вовсе не горевших желанием вести жизнь титулованной знати. Об их жизни до сих пор было известно не так много, и глубоких детальных исследований, насколько позволяет судить анализ научных трудов по данной проблематике, практически не было.

Помимо этого, в процессе перевода были исправлены некоторые погрешности, а цитаты из архивных документов заново проверены, так что исследователи, на каком бы языке они ни писали, могут использовать эти цитаты для своих собственных работ.

Книга определяет и объясняет ряд важнейших с научной точки зрения вопросов, поднятых в дневниках и письмах Чихачёвых и их родных, а также рассматривает эти документы в более широком историческом контексте. С этой целью использована литература как по российской истории, так и по истории Великобритании, США и других стран. Кроме того, в книге приведено достаточно много живых конкретных деталей о быте и мировоззрении членов семьи Чихачёвых для того, чтобы сделать наиболее значимые аргументы как можно более ясными и убедительными. Необходимо отметить, что книга не исчерпывает исследовательский потенциал архива Чихачёвых, который, хотя и был ранее использован другими историками и краеведами, например С. Смит-Питер, Т. Н. Головиной и Н. В. Фроловым, по-прежнему ждет новых исследователей. Особый интерес этот архив может представлять для историков материальной культуры, экономики, экологии, сельского хозяйства и садоводства, а также всех аспектов крепостного строя – всех тем, которые эта книга затрагивает в той или иной степени, оставляя при этом значительное пространство для будущих работ. Учитывая уникальное культурное значение архива Чихачёвых, мне хочется выразить надежду, что в дальнейшем все документы их фонда будут оцифрованы или даже опубликованы.

Есть один важный вопрос, который оказалось сложно разъяснить. Он касается внешности героев книги. Мы знаем, что в 1831 году местный художник Иван Ильич Орехов написал семейный портрет Чихачёвых, а в 1842 году с них были сняты дагеротипы. Эти картины, если они вообще уцелели, до сих пор могут где-нибудь храниться как портреты неизвестных лиц. Мы знаем, что Андрей Иванович Чихачёв носил очки, имел «отколотый» зуб, «седоватые височки и рыжие усики», но описания внешности его жены или детей не сохранились. Большая часть имущества Чихачёвых была утеряна после 1917 года, но документы семейного архива были сохранены в Государственном архиве Ивановской области, скорее всего заботами правнучки Андрея Ивановича – Елены Константиновны. Принадлежавшие Андрею Ивановичу номера «Земледельческой газеты» оказались в Шуйском краеведческом музее. Сама усадьба Чихачёвых в деревне Дорожаево после революции была превращена в деревенскую школу, которая там располагалась в 2004–2005 годах, когда мне удалось посетить эту столь интересующую меня усадьбу. В школе был создан небольшой музей дворянского быта, и, учитывая неиссякающий интерес местной общественности к этой семье, есть надежда, что семейные портреты Чихачёвых или другие принадлежавшие им предметы отыщутся, может быть, даже с помощью читателей этой книги.

К огромному сожалению, в 2009 году школа в Дорожаево была закрыта. Но два года спустя здание приобрела предприниматель из г. Иваново Светлана Разина и приступила к жизненно необходимым ремонтным работам при помощи краеведа и филолога Т. Н. Головиной, посвятившей более двадцати лет изучению истории семьи Чихачёвых. В 2016 году блогер Вадим Разумов опубликовал интереснейшие материалы об усадьбе с множеством хорошего качества фотографий, как современных, так и начала XX века[1]. На одной из них изображен Константин Чихачёв с родными, а за их спиной на стене висят два портрета – мужской и женский, которые вполне могут быть вышеупомянутыми дагеротипами Андрея и Натальи, снятыми в 1842 году. Однако судьба усадьбы до сих пор находится под вопросом, так как в 2017 году она была снова выставлена на продажу. Может быть, моя книга поможет раз и навсегда определить и разъяснить громадное историческое и культурное значение наследия семьи Чихачёвых, их архива и усадьбы, как представляющих широкий, но почти незадокументированный слой российских дворян «средней руки», часть того самого среднего класса, который якобы отсутствовал в дореволюционной России. Никоим образом не претендуя на исчерпывающий охват темы, я надеюсь, что моя книга, в дополнение к трудам Н. В. Фролова и Т. Н. Головиной, послужит основанием для более полного постижения и раскрытия того, что Чихачёвы сделали и что хотели рассказать потомкам о мире, в котором они жили и который создавали с любовью и старанием.

Выражаю искреннюю признательность редактору серии Ирине Ждановой, а также Г. Н. Ульяновой, О. В. Стукаловой и И. В. Жгенти за ценные советы, сделанные при редактировании рукописи перевода.

Благодарности

Основным источником финансирования этого исследования явился грант фонда Фулбрайта, а несколько дополнительных кратких командировок стали возможны благодаря поддержке Института Гарримана Колумбийского университета, а также Профессионального союза сотрудников Городского университета Нью-Йорка (PSC–CUNY). Я благодарна всем работникам архивов, библиотекарям и хранителям музеев, которые помогли мне найти материалы для исследования. Глубокую признательность выражаю сотрудникам Государственного исторического архива Ивановской области (ГАИО). Появление этой книги стало возможным благодаря великодушию и поддержке директора ГАИО, Л. Н. Лисициной, заместителя директора Н. А. Муравьевой и главы исследовательского отдела О. И. Захаровой, а приятное общество и профессиональные советы заведующей читальным залом Е. В. Манерцевой значительно облегчили мою работу. Я благодарю профессора К. Е. Балдина и Н. Г. Ремизову из Ивановского государственного университета за поддержку, а университетских библиотекарей – за предоставленную возможность изучить хранящиеся в их фондах газеты и журналы. Благожелательные хранители Шуйского краеведческого музея открыли для меня собрание писем Чихачёвых, а также переплетенные журналы с собственноручными пометками Андрея. Сотрудники Русского музея в Санкт-Петербурге были очень добры и любезны, разрешив воспроизвести две картины из их собрания.

Мое пребывание в Иваново украсили доброта Людмилы Леонидовны Бурлаковой и ее сына Игоря и поддержка Регины Чумаковой. Игорь и Регина помогали мне организовывать поездки в деревню для осмотра дома Чихачёвых и других местных достопримечательностей и сами участвовали в этих приключениях. Я безмерно благодарна Галине Петровне, Любови Борисовне и Зое Александровне, учителям деревенской школы в Дорожаево, за два восхитительных дня в усадьбе, некогда принадлежавшей Чихачёвым. Я никогда не забуду дни, проведенные там, – и особенно чаепитие, которое они устроили в комнате, некогда бывшей спальней Натальи Ивановны. Я благодарю также Владимира Смирнова, священника деревенской церкви Зименок, за экскурсию и беседу. Благодаря семье Шашковых пребывание в России во время моих исследовательских командировок стало значительно комфортнее.

Мои научные руководители из Колумбийского университета, профессор Ричард С. Уортман и профессор Марк Л. фон Хаген, ныне покойный, поддерживали меня в период работы над диссертацией и великодушно стали ее читателями. Также я многим обязана поддержке и критике профессора Барбары Алперн Энгель из Университета Колорадо в Боулдере. Сьюзан Смит-Питер из Колледжа Статен-Айленд не только впервые рассказала мне о Чихачёвых, но и делилась своими знаниями, пока я занималась этим проектом. Мишель Ламарш Маррезе, чьи научные работы впервые заставили меня задуматься над темой данного исследования, щедро делилась со мной имеющимися знаниями и дала несколько прекрасных советов (а также в нужный момент дополнила мои материалы важной ксерокопией из библиотеки Хельсинки). Работа бок о бок с Беллой Григорян, замечательной коллегой и подругой, служила неизменным источником вдохновения. Профессор Элис Кесслер-Хэррис и профессор Ирина Рейфман давали бесценные советы при написании диссертации, которые оказались весьма полезными при редактуре. В Колумбийском университете я также многое почерпнула на оживленных аспирантских семинарах под руководством профессора Кесслер-Хэррис и профессора Брэдли Абрамса. Я благодарна всем своим сокурсникам, и особенно Алин Волдуар, за внимательное прочтение черновиков и комментарии, поддержку и дружбу. Кроме того, я признательна Алин за переводы с французского, при этом все возможные ошибки – на моей совести. Благодарю за ценные комментарии всех участников семинара по славяноведению в Колумбийском университете и коллоквиума по русистике в Институте Гарримана, а также всех, кто присутствовал на конференциях, где я выступала с докладами по некоторым темам, представленным в этой книге.

Куинс-колледжу Городского университета Нью-Йорка я благодарна за предоставление мне академического отпуска для работы над этой книгой. Я также очень высоко ценю моральную и материальную поддержку коллег и администрации исторического факультета. Книга стала лучше благодаря анонимным рецензентам из издательства Оксфордского университета, а также вдумчивой и интенсивной редакторской работе Нэнси Тофф и Сони Тайко.

Моя увлеченность работой стала своеобразным «испытанием» для моих родных и друзей. Я благодарю моих родителей – Крис Смит Пикеринг и Дэниэла Пикеринга и особенно мою старшую дочь Аню за ее терпение. Эта книга никогда бы не была закончена без душевной и интеллектуальной щедрости Сергея Антонова, который был моим первым читателем, редактором, критиком, оказывал всемерную поддержку в течение всей работы над книгой.

Предисловие

В 1970‐х годах в малоизвестном советском городе Коврове рабочий завода и сын бывшего бойца Красной армии Олег Чихачёв получил звание «Почетный ветеран труда». Олег был ничем не примечательным советским гражданином, но всего два поколения назад его семья владела несколькими дворянскими имениями. Его отец Анатолий, сын дворянина, в начале 1920‐х годов, по окончании Гражданской войны, уволился из Красной армии и стал учителем математики. Тетя Олега, Елена, помогла превратить принадлежавший семье особняк в деревенскую школу и до замужества преподавала в ней. Новая советская власть ассимилировала множество бывших дворян, включая семью Олега. Среди них были как те, чьи семьи оказались недостаточно состоятельны или влиятельны, чтобы эмигрировать после революции 1917 года, так и те, кто избежал недоброжелательного внимания большевиков или мстительности местных крестьян, а также те, кто не был достаточно полезным, чтобы новый режим активно мог использовать его в качестве «буржуазного специалиста»[2].

В бурные годы революции и Гражданской войны значительная доля общенационального и местного исторического наследия России была уничтожена, но к середине 1920‐х годов краеведческое движение вступило в новый период расцвета: возможно, это была реакция на недавнюю потерю столь значимой части традиции[3]. В 1925 году собрание документов Чихачёва было передано вновь учрежденному Государственному историческому архиву Ивановской области. Несколько книг, принадлежавших ранее давно покойному предку Чихачёва, перешли в собственность Шуйского краеведческого музея. Сегодня эти документы представляют собой, насколько нам известно, наиболее обширный и подробный архив помещичьей семьи, хранящийся в российской провинции.

Отец Анатолия и Елены, Константин Алексеевич Чихачёв, умер в начале 1918 года, так и не узнав о большевистской революции. В молодости, в 1880‐х годах, Константин вел дневник, подражая своему почтенному и любимому деду Андрею Ивановичу Чихачёву. Андрей Иванович, благодаря опубликованным им статьям и активной благотворительности, уже к моменту рождения внука Константина стал легендарной личностью местного масштаба. Среди его начинаний было основание первой в губернии бесплатной публичной библиотеки (переданные в 1920‐х годах в Шуйский музей книги были единственным, что от этой библиотеки осталось). Но, как было известно Константину, содержание личных записей Андрея, его жены Натальи и их сына Алексея (отца Константина) было не менее удивительным, нежели благотворительные поступки Андрея.

Переданное в Ивановский архив собрание документов состоит из сотен страниц частных записей Андрея, Натальи и Алексея с 1830 по 1866 год, а также отдельных документов, датированных 1820‐ми и 1870‐ми годами. Все собрание дает возможность представить исключительно подробную картину провинциальной помещичьей жизни середины XIX века. Даже в Соединенных Штатах Америки или Западной Европе, где, в отличие от России, собрания исторических документов не были разорены революцией и не подвергались жестокой цензуре, подобный семейный архив той эпохи был бы примечательной находкой.

В дополнение дневников членов семьи, которые велись на протяжении нескольких лет, сотен полученных Андреем писем, а также деловых и юридических документов, позволяющих установить некоторые обстоятельства жизни Чихачёвых, в собрание входит также ряд записных книжек, содержащих то, что в семье называли «почтовыми сношениями». В 1830‐х Чихачёвы проводили часть года в соседнем имении Якова Чернавина, брата Натальи и близкого друга Андрея. В тот период каждое из этих двух семейств вело записную книжку для записи всех мыслей, которыми хотелось поделиться с другой «стороной». И всякий раз, когда прислуга или член одной из семей посещал другую, происходил обмен этими записными книжками. Такая переписка была похожа не столько на обмен письмами, сколько на беседу, полную непринужденных острот, соболезнований, размышлений, шуток и всевозможных подробностей повседневной жизни.

Сегодня эти документы хранятся в Государственном архиве Ивановской области, в городе Иваново, куда можно за пять часов доехать из Москвы на машине. Хотя село Иваново и было расположено в самом сердце европейской части России, лишь в 1871 году оно, присоединив Вознесенский посад, стало городом Иваново-Вознесенском. Центр текстильной промышленности и место знаменитой стачки, которая, согласно советской историографии, положила в 1905 году начало «первой русской революции», город Иваново (как он называется с 1932 года) всегда ассоциировался с промышленностью, а в имперские времена – с купечеством, заправлявшим здесь торговлей текстилем. Поэтому историки, посещающие Ивановский архив, чаще всего запрашивают документы, касающиеся промышленности, деловой жизни, революционных событий или купечества. Исследователи жизни провинциальных помещиков обычно едут куда угодно, но только не в Иваново. А до 1991 года иностранным историкам и вовсе было сложно посетить этот город (недалеко от него располагается крупная военная база, Иваново-Северный).

К достопримечательному архиву Чихачёвых почти никто не прикасался со времени его передачи в 1925 году и до середины 1990‐х, когда несколько местных историков обнаружили его и начали публиковать статьи об Андрее Ивановиче и его сочинениях[4]. Несколько лет спустя американский историк Сьюзан Смит-Питер во время поисков сведений о провинциальных членах Московского общества сельского хозяйства наткнулась на архив. Она написала статьи об основании Андреем Ивановичем публичной библиотеки и других фактах его участия в жизни местного гражданского общества[5]. Именно Сьюзан Смит-Питер в ответ на вопрос, можно ли отыскать в провинции дневники женщин-дворянок, рассказала мне об архиве Чихачёвых и, в частности, о входящих в него дневниках Натальи Чихачёвой.

Я искала записи провинциальных помещиц, не принадлежавших к немногочисленным богатым и прекрасно образованным семействам, из которых в те времена, как правило, выходили писатели (и которые для управления своим имуществом обычно нанимали посторонних лиц). Я хотела понять историю семей, которые не формировали, а «потребляли» культурные образы своей эпохи. К сожалению, известно, что записи, оставленные неизвестной женщиной, практически не имеют шансов сохраниться в архиве. Однако архив Чихачёвых содержит несколько обстоятельных дневников помещицы Натальи Ивановны Чихачёвой, о которой прежде никто никогда не слышал (тот факт, что муж Натальи Чихачёвой оказался сам по себе интересным человеком, оставившим большое число рукописей, – чистая случайность). Я провела девять месяцев в читальном зале Ивановского архива, изучив практически каждое слово в документах из фонда семьи Чихачёвых и переписав значительную часть прочитанного от руки (поскольку иные способы копирования более чем нескольких страниц были в то время запрещены)[6]. Как результат моей исследовательской работы была написана эта книга.

Введение

В российской провинции в середине XIX века одна женщина по имени Наталья Ивановна Чихачёва посвящала большую часть своего времени управлению несколькими поместьями, где трудилось несколько сотен крепостных крестьян. Она вникала в мельчайшие детали своего обширного хозяйства, а в это время ее муж Андрей Иванович уделял все свое внимание воспитанию двоих детей. Подобное распределение обязанностей поражает современного читателя, ибо кажется странным для России той эпохи, но Чихачёвы – как и их соседи и друзья – не видели здесь ничего необычного. На самом деле многие их современники распределяли семейные обязанности сходным образом.

Жизнь семьи Чихачёвых, на первый взгляд, противоречит принципам идеологии домашней жизни, в частности представлению, будто женщины должны сидеть дома, ухаживая за детьми, пока мужчины трудятся вне родного дома. Рассмотрение понятия «domesticity» (единого мнения о русском аналоге термина, относящегося к «сфере домашней жизни», в историографии пока нет) отсылает к хорошо известной дискуссии о теории «разделенных сфер» и о том, каким должно быть поведение идеальной женщины. Предполагалось, что идеальная женщина скромна и приятна в общении, ее энергия направлена на то, чтобы быть «ангелом дома», благоустраивать семейное гнездо и лелеять своих детей. Эта риторика начала возникать в западноевропейской художественной и дидактической литературе в первой половине XIX века – по мере того, как индустриализация все решительнее вела мужчин среднего класса от управления семейным делом (которое в доиндустриальные времена зачастую осуществлялось из дома и с помощью хозяйки дома) к работе в конторах, на промышленных предприятиях и в правительственных учреждениях. Дискуссия о «сфере домашней жизни» (domesticity) являлась – и даже сегодня является, хотя и в меньшей степени – весьма влиятельной. Но она была и остается всего лишь дискуссией, и в меньшей степени реальностью.

Несмотря на рост численности среднего класса на Западе и его влияния на общество, все больше принадлежавших к нему мужчин начинали работать вне дома; эти изменения не происходили в одночасье; жизнь многих людей была организована иначе и не соответствовала общей тенденции. Что немаловажно, поведение и убеждения людей оказывались гораздо сложнее, чем предполагали справочники. Это явление способствовало созданию гендерной нормы, которой реальные мужчины и женщины могли следовать, сопротивляться или не придавать значения[7]. Например, многие принадлежавшие к среднему классу отцы посвящали себя детям, а многие женщины работали вне дома или занимались еще какой-либо деятельностью, противоречившей идеальному образу «ангела дома» (хотя им подчас приходилось платить за это, если такие занятия воспринимались обществом как нарушение норм, описывающих правила домашней жизни)[8].

Литературовед Диана Грин писала о повсеместности домашней идеологии в российской прессе 1830–1840‐х годов, демонстрируя, что европейские представления о домашней жизни были знакомы провинциальным читателям из дворян, таким как Чихачёвы. Вопреки некоторым исследователям, в своей книге я утверждаю, что идеи о домашней жизни не так уж легко принимались российским обществом, развивавшимся в экономических и политических условиях, очень отличавшихся от западноевропейских, где эти идеи зародились (хотя некоторые жители российской провинции читали о них)[9]. Особенно отличались от этого идеала представления провинциальных помещичьих семей о материнстве, и эта альтернативная модель материнства ключевым образом повлияла на повседневный опыт брака и родительства, а также понимание роли мужчины. Такая вариация гендерных норм в российских условиях значительно усложнила процесс усвоения западноевропейских представлений о домашней жизни в провинциальных дворянских семьях.

Для понимания гендерных отношений внутри помещичьих семейств XIX века крайне важной является книга Мишель Ламарш Маррезе о собственности российских дворянок[10]. Глубокое исследование юридических документов и мемуаров позволило Маррезе установить, что, в отличие от многих стран Западной Европы, где вступающие в брак женщины юридически лишались прав на собственность, замужние женщины в России не только по закону обладали этими правами, но и активно ими пользовались, зачастую распоряжаясь своими владениями независимо от мужа, а иногда – даже управляя собственностью мужа наряду со своей собственной. Эти женщины представляли себя и свои интересы в суде и, случалось, успешно вели тяжбы с целью защитить свою собственность от мужей-расточителей. Кроме того, проведенное Маррезе исследование мемуаров показало, что в XVIII и начале XIX века многие россияне писали о владевших собственностью женщинах как о совершенно обычном явлении, об их праве на собственность как о чем-то неоспоримом, а о них самих – как о прекрасных управительницах (любопытно, однако, что в художественных произведениях эти женщины часто описывались в гораздо менее лестных выражениях). Маррезе утверждает, что такое положение дел оказалось возможным из‐за того, что русские помещики рассматривали управление имением как логичное продолжение занятий домашним хозяйством.

Учитывая многочисленность замужних российских женщин, управлявших своей собственностью отдельно от собственности мужей или распоряжавшихся всем семейным имуществом, то задача исследования семьи Чихачёвых – показать, как это обстоятельство могло повлиять на брак, на различия в представлениях мужчины и женщины на супружеские и родительские обязанности и как образованная российская публика воспринимала западноевропейские идеи о жене и матери как «ангеле дома» и об отце, чьей «естественной» ролью было участие в общественной жизни, если их жизнь зачастую отличалась от таких представлений.

Восприятие читателями таких понятий, как сфера домашней жизни (domesticity), заведомо имеет расплывчатый характер. За отсутствием иных доказательств предполагается, что повсеместное присутствие определенных идей в популярной литературе означает, что читатели их восприняли, а как и в какой степени – остается неясным. Соответственно, историки, ранее исследовавшие распространение западноевропейской идеологии домашней жизни в России, пришли к выводу, что преобладание этих идей не только в периодической печати, но также в популярной художественной литературе и записях частных лиц означает, что значительное число россиян их приняли. Основной вопрос, которым задавались историки, звучал так: почему они сделали это, несмотря на значительные институциональные и культурные различия, существовавшие в середине XIX века между имперской Россией и Западной Европой, и почему эти идеи так быстро распространились?[11]

Мое исследование архивов Чихачёвых наводит на мысль, что эти вопросы преждевременны. Чихачёвы были знакомы с большей частью литературы, как художественной, так и дидактической, пропагандировавшей идеал домашней жизни, и записки самого Андрея содержат некоторые традиционные для описания домашней жизни выражения[12]. Но сфера деятельности Натальи Чихачёвой была гораздо шире той, которую отражала популярная литература для женщин, или той, что была доступна большинству женщин Западной Европы; совсем иными были и ее повседневные занятия. Она, бесспорно, вела финансовые дела и, конечно же, не занималась нравственным воспитанием детей. Несмотря даже на то что в своих дневниках Андрей подражал идеализированным описаниям домашней жизни, в «Земледельческой газете» он писал, что жене отводится важная роль – управление финансами и имениями. Дневники самой Натальи свидетельствуют о ее реальной роли, которую поддерживал Андрей, и о том, что именно с этой ролью она себя прежде всего и отождествляла, ею гордилась. Таким образом, автор этой книги присоединяется к кругу тех западных исследователей, которые изучают, как повседневная реальность отличалась от идеологии домашней жизни. Само по себе это не будет значительной научной находкой – в конце концов, вряд ли можно удивить кого-то, сказав, что люди вовсе не обязаны воспринимать напечатанное в газетах и журналах как прямое руководство к действию. Более важными здесь являются некоторые последствия, скрывающиеся за реалиями жизни семьи Чихачёвых.

Чихачёвы не отличались от других провинциальных среднепоместных дворян, если не считать того, что они очень много писали и значительная часть их письменного наследия сохранилась: их доход был средним для провинциальных землевладельцев, жили они примерно так же, как и их соседи и родственники. Но, конечно же, ни одна семья не может быть в точности похожа на остальные (несмотря на слова Л. Н. Толстого о похожести счастливых семей). Эта книга написана в жанре микроистории, и ее задача – как можно глубже понять одну семью, чтобы та могла стать образцом, сопоставление с которым позволило бы лучше понять другие, не столь подробно задокументированные случаи[13]. В не так давно опубликованном замечательном обзоре литературы о российском дворянстве Саймон Диксон призывал к созданию работ, которые могли бы «связать личность и обстоятельства, с большей аккуратностью находя место… конкретных дневников и переписки… в социальном и культурном контексте жизни их авторов»[14]. Именно в этом и заключается задача данной книги. Сопоставление материалов из архивов Чихачёва с другими, только сейчас входящими в научный оборот документальными источниками, и создание исчерпывающего портрета дворянства XIX века могло бы стать предметом совсем иного исследования.

То, что избранный Чихачёвыми способ распределения гендерных ролей в браке вполне возможен и воспринимался без замечаний или критики, имело бы большое значение, даже с учетом его нетипичности для помещиков среднего достатка (хотя есть основания полагать, что для этого сословия он был по меньшей мере вполне обычным явлением). Но хотя история Чихачёвых и является весьма своеобразной, она, безусловно, важна и может оказаться очень полезной для исследователей, занимающихся гендерной историей и историей семьи, проблемой крепостного права, изучением жизни поместного дворянства и восприятия различных идей: от представлений о домашней жизни до романтизма и национализма.

Своеобразие политической и экономической реальности России XIX века является одной из основных причин, по которым в российских семьях отступали от предложенной западной дидактической литературой модели брака. Важно отметить, что наиболее могущественный класс собственников в России того времени был представлен не средним классом предпринимателей: его составляли дворяне-землевладельцы, чье самосознание было тесно связано с этосом государственной службы и институтом крепостного права. Все российские дворяне – от высшей аристократии и до среднепоместного дворянства (подобного Чихачёвым), и бедные дворяне, еле сводившие концы с концами, – обладали значительными правовыми привилегиями: свободой от большинства налогов и телесных наказаний и даже свободой от обязательства государственной службы (она была дарована Жалованной грамотой дворянству Петра III в 1762 году и подтверждена Екатериной II в 1785 году)[15]. Но, несмотря на то что дворяне больше не были обязаны служить, предполагалось, что все же они будут это делать. Если земельные владения не приносили помещику достаточного дохода для поддержания желаемого положения, то служба становилась необходимостью. К XIX веку многие землевладельцы служили несколько лет, а затем выходили в отставку и поселялись в своих усадьбах. Государственная служба требовала, чтобы дворяне подолгу жили вдали от своих имений и семьи, и в таких случаях управление поместьями автоматически ложилось на плечи их жен (другими возможными вариантами решения этой проблемы были наем высокооплачиваемого профессионального управляющего, наделение одного из родственников полномочиями поверенного или возложение этой ответственности на крепостного старосту)[16]. В случае Чихачёвых муж постоянно пребывал дома с момента заключения брака, и в то время как его жена управляла их имениями, считал себя прежде всего слугой царя.

Еще одной привилегией потомственных дворян было исключительное право собственности на земли с проживавшими на них крепостными[17]. Благосостояние и комфорт среднепоместных дворян, как живших в своих усадьбах, так и служивших далеко от дома, главным образом зависели от доходов, приносимых трудом крепостных крестьян. В свою очередь, помещики были обязаны обеспечить основные материальные потребности. Управление крепостными было сложной, трудоемкой, рискованной задачей, от выполнения которой зависело очень многое; это было одной из основных задач любой помещичьей семьи.

Общественно значимая деятельность, которой могли заниматься российские дворяне, практически полностью сводилась к государственной службе, управлению земельными владениями и – для наиболее образованных – участию в культурной жизни страны. Большинству дворян в основном были недоступны иные занятия, открытые для мужчин других сословий. Например, практически невозможно было в этот период открыто участвовать в политической жизни страны, поскольку до 1906 года в России отсутствовал главный представительный орган управления, а ограниченные в правах органы местного самоуправления (земства) появились лишь в 1863 году. На влиятельные бюрократические посты назначали, как правило, лишь представителей элитных аристократических семейств. Хотя дворяне активно занимались некоторыми видами предпринимательства, в правление Николая I (1825–1855) коммерческое и промышленное развитие намеренно сдерживалось из страха перед социальной нестабильностью. Хотя дворяне имели право организовывать на своих землях фабрики и вступать в купеческие гильдии, в целом для инвестиций и инноваций российской экономике недоставало значительного капитала, а административные и правовые реалии препятствовали развитию рынка ценных бумаг и затрудняли предпринимательскую деятельность[18]. Хотя в России и существовал «джентльменский капитализм», в первой половине века инвестиции в землю и вклады в государственные банки выглядели более привлекательно[19].

Вышедший в отставку после нескольких лет государственной службы и не имеющий связей или капитала для участия в политической или коммерческой деятельности, Андрей Чихачёв полагал, что ему предназначено быть духовно-нравственным воспитателем: эта роль представлялась ему «публичной» в том смысле, что выводила его (мысленно и символически) за пределы его имений. Однако кому-то все же было нужно заниматься жизненно важным делом повседневного управления усадьбой. Это стало задачей Натальи. С точки зрения Андрея, роль хозяйки была «частной» (обязанности исполнялись «в доме»); таким образом, в его представлении «домом» были многочисленные имения с несколькими деревнями крепостных (такая точка зрения была характерна для провинциальных помещиков в XVIII–XIX веках)[20].

Андрей писал о деревенских жителях как о членах своей семьи, что было весьма распространено в середине XIX века; однако его записи позволяют увидеть подлинную жизнь: для Чихачёвых деревня и в самом деле была частью семьи в почти всех возможных аспектах. Наталья растила своих детей, заботясь в первую очередь об их материальном благополучии, но также понимала она и свои обязанности в отношении крепостных. А поскольку Андрей являлся нравственным наставником своих детей, то он считал, что играет ту же роль в жизни принадлежавших ему крепостных. По крайней мере, с точки зрения владельцев, во главе деревенской «семьи» стояли они, то есть родители, затем шли их дети и другие зависимые лица, причем последняя категория состояла из множества разрядов: от привилегированных нянюшек до наемных учителей, представителей духовенства, домашней прислуги и занятых на полевых работах крестьян. Каждый в различной (подчас весьма различной) степени зависел от всех остальных.

Чихачёвы, их соседи и друзья относились к прослойке так называемых среднепоместных дворян, в то время как существующая на данный момент историческая литература о крепостном праве и русском дворянстве, и в особенности появляющиеся время от времени детальные микроисторические исследования отдельных имений, основана почти исключительно на документах богатейших аристократических семейств, в особенности Гагариных и Шереметевых, у которых имелись большие конторы с управляющими и письмоводителями. Их указания, отчеты и переписка хранятся в легкодоступных архивах Москвы и Петербурга[21]. Однако, даже если взять в расчет всех помещиков, считавшихся богатыми, то есть владевших более чем 500 крепостных, их наберется не более 3,4 % от всех «душевладельцев». Их жизнь и хозяйство сильно отличались от мира Чихачёвых. Согласно 8-й ревизии, к 1836 году среднепоместные дворяне (то есть имевшие от 101 до 500 душ) составляли около 13 % помещиков и владели примерно третьей частью всех крепостных крестьян, в то время как более 80 % владельцев крепостных относились к мелкопоместным (или даже беспоместным) дворянам[22]. Большинство таких помещиков не имели возможности нанять управляющего, заводить подробные архивы или (если они только не находились на службе) проживать вдали от своих имений. Таким образом, мы не можем напрямую сопоставить историю семьи и хозяйства Чихачёвых, их родных и знакомых, с тем, что описывается в существующей на данный момент научной литературе о крепостном строе и дворянстве: в этих работах речь идет о совсем других людях и других отношениях. Данная книга рассматривает схожие вопросы развития крепостнического хозяйства и в особенности поместного дворянства, но в отличие от предшествующих работ делает это с точки зрения до сих пор практически неизученной (и как будто бы вовсе никогда не существовавшей) прослойки консервативного среднепоместного дворянства, населявшего российскую провинцию.

С точки зрения общеевропейской модели развития элит в XIX веке не приходится удивляться консервативности мировоззрения привилегированного, но не особенно богатого землевладельческого класса: их благосостояние было основано на поддержании status quo. Кроме того, судя по той же модели, на протяжении всего XIX столетия влияние привилегированных классов и групп среднего достатка должно было постоянно увеличиваться. Однако в России консервативно настроенное среднепоместное дворянство никогда не оказывало существенного давления на правительство или общественное мнение, и, когда мы читаем историческую литературу, создается впечатление, что оно практически сошло со сцены через некоторое время после освобождения крепостных в 1861 году, постепенно слившись с другими группами населения. Многие из них вошли в число людей свободных профессий, которых в конце XIX века становилось все больше; другие обеднели и, несмотря на свой более высокий с правовой точки зрения статус, жили приблизительно так же, как горожане или даже крестьяне[23]. Главной заслугой провинциального дворянства перед русской культурой стало то, что его жизнь послужила материалом для комических зарисовок Николая Гоголя, Антона Чехова и других писателей[24].

Однако историки все чаще задумываются о том, что кажущееся отсутствие средне– и мелкопоместного дворянства в исследованиях, посвященных Российской империи, требует объяснения. Почему эта часть дворянства не превратилась во влиятельную консервативную опору трона, почему не стала противовесом для крайних позиций – радикального социализма интеллигенции и безоглядного материализма и гедонизма аристократической элиты – или не попыталась смягчить их?[25]

Эта книга существенно обогащает фактографию и расширяет наши представления о российском дворянстве, рассматривая повседневную жизнь, семейные отношения, ценности и идеи одной конкретной семьи дворян среднего достатка, а также жизнь их крепостной деревни, в которой Чихачёвы черпали свои представления об обществе и народе. Андрей Чихачёв опубликовал десятки статей о ценностях и добродетелях сельской жизни, которые, как он полагал, должны стать основой здорового и упорядоченного национального характера. Эти идеи основаны на представлениях Андрея о деревне как о семье, а семья в его представлении состояла из матери-управительницы и отца-наставника. Андрей ценил порядок и обязанности, верил, что они даны свыше, а потому требуют серьезного отношения.

Общественный порядок, по его мнению, был подобен пирамиде: вершиной ее были хозяева имения, исполняющие роли отца и матери в отношении деревни, выступающей в качестве семьи, а основанием пирамиды был народ, который представлялся как семейство, составленное из совокупности деревень. Поэтому, когда в 1861 году освобождение крепостных изменило порядок жизни в деревне, крах потерпели и представления Андрея о государственности. Если идеи о порядке и природе, разделявшиеся теми, кто не испытывал желания ставить под вопрос status quo, могут дать представление о «консервативном хребте» России, то этот консерватизм был подорван самим же правительством, освободившим крепостных на таких условиях, которые все чаще приводили сыновей провинциальных среднепоместных дворян к потере имений и подталкивали их к занятию наемным трудом. «Важность хозяйки в доме» (слова Андрея) состояла в том, что, управляя имением, жена и мать была вершиной перевернутой пирамиды, служившей основой упорядоченного мировоззрения провинциального дворянства. С освобождением крепостных крестьян и существенным изменением традиционной роли матери потерпело крах и это мировоззрение.

Глава 1

Мир провинции

В 1820 году Наталья Ивановна Чернавина вышла замуж за Андрея Ивановича Чихачёва. Ей исполнился двадцать один год, он был на год старше. Скорее всего, они знали друг друга большую часть жизни, поскольку выросли в одном кругу дворянских семейств, проживавших в имениях Владимирской губернии. В возрасте двадцати двух лет Андрей Чихачёв уже вышел в отставку с военной службы в Санкт-Петербурге и унаследовал фамильные имения, сердцем которых была усадьба Дорожаево, где и поселилась его семья. Андрей был сиротой и воспитан родственниками после безвременной смерти родителей. Ко времени женитьбы он принял на себя полновластное управление семейными имениями – прежде ими управлял его старший брат Иван, объявленный «беспутником и мотом». Приобретение прав на собственность потребовало сложной юридической борьбы, но в конце концов Андрей получил контроль над родовыми имениями, взяв огромную ссуду, чтобы выкупить долю брата; это вынудило его заложить 90 % принадлежавших ему отныне крепостных «душ»[26].

Жизнь семьи Натальи была более стабильной – у ее отца, морского офицера, было четверо детей, и она была единственной дочерью. Наталья выросла в имении под названием Берёзовик и, вступая в брак, получила хорошее приданое, в том числе и небольшую деревню Бордуки рядом с Берёзовиком. Каждый год они с Андреем проводили там некоторое время, живя по соседству с родственниками со стороны Чернавиных. К моменту заключения брака младший брат Натальи, Яков, предположительно, еще не служил и, видимо, уже дружил с Андреем (возможно, он поддержал его в сватовстве к сестре). В любом случае уже к 1830 году Андрей называет Якова не только шурином, но и близким другом. Выйдя в 1833 году в отставку после службы во флоте, Яков вернулся домой во Владимирскую губернию и поселился в Берёзовике. Он до самой смерти регулярно навещал Чихачёвых и писал им письма[27].

В первые годы брака Андрей и Наталья пережили немало испытаний. Они прошли через тяжелый судебный процесс по введению Андрея в права наследства после смерти его брата-мота. Они потеряли своего первого ребенка – дочь Анну, умершую в младенчестве в 1821 году. В следующем году умер отец Натальи. В 1823 году они временно переехали в Москву, чтобы продолжить судебные тяжбы о наследстве Андрея, в том числе теперь и отдельное дело о собственности его тетушки[28]. В 1824 году Андрей писал, что они имели счастье лично видеть императора Александра I во Владимире, что предполагает, что к этому времени они уже вернулись домой. В декабре 1825 года, после смерти императора Александра I, группа военных подняла восстание с целью защитить порядок престолонаследия и добиться введения конституции. В том же году, в начале сентября, Чихачёвы радовались рождению Алексея, первого из их выживших детей. Несколькими месяцами ранее, в апреле, утонули при катании на лодке два старших брата Натальи, Александр и Павлин (по иронии судьбы, ранее, до выхода в отставку, они служили в императорском флоте). Три года спустя, в январе 1828 года, умерла мать Натальи Александра Николаевна. Единственным оставшимся во Владимирской губернии членом семьи Натальи был загадочный человек по имени Тимофей Иванович Крылов, которого Чихачёвы и Яков Чернавин называли «дядюшкой», хотя непонятно, кем именно он им приходился. Возможно, он был вторым мужем Александры Николаевны и, следовательно, отчимом Натальи. Как бы то ни было, до самой смерти (в конце 1830‐х или начале 1840‐х годов) он считался членом семьи[29]. Под конец первых десяти лет брака – 26 октября 1829 года – у Натальи и Андрея родился второй ребенок, также доживший до взрослого возраста, дочь Александра, а сами Чихачёвы вступили во второй этап совместной жизни, оставив за спиной семейные невзгоды 1820‐х годов.

В 1830‐х и 1840‐х годах (два десятилетия, наиболее подробно описанные в сохранившихся дневниках и переписке) Чихачёвы сосредоточились на воспитании детей и выплате долгов, обременявших наследство Андрея. В это время Андрей описывал себя Якову как «твой удалой братикос с отколотым зубком, седоватыми височками и рыжими усиками»[30]. Он также был близорук и носил очки[31]. Не сохранилось описаний Натальи или детей, хотя в 1831 году они позировали для семейного портрета, написанного местным художником Иваном Ильичом Ореховым, а в 1842‐м – для дагеротипов. К сожалению, изображения утрачены[32]. Согласно описанию Андрея, Яков был «маленьким, толстым, жирным человеком»[33]. Он был на шесть лет моложе Андрея и до конца жизни оставался холостяком. Андрей подшучивал над холостой жизнью Якова, предлагая купить зятю «Супружескую Граматику с приложением ландкарты. Цена пустая, а и похохочем и потолкуем, а? Согласен ли? – Право так. Была-не-была, я рублем жертвую; – Пожертвуй же и ты». Яков отвечал: «…Не надо! А ежели и приведет бог жениться – так тогда занимательнее будет Супружеская [грамматика], – Практическая, но уже вовсе не теоретическая!»[34] Когда Яков Чернавин вышел в отставку, отслужив во флоте, и вернулся домой в Берёзовик, он своим присутствием сделал целостным семейное бытие, чьи занятия, ценности и мировоззрения отразил с поразительной подробностью.

В губернии, где жили Чихачёвы, в середине XIX века проживало более миллиона человек, она была двадцать первой по численности населения из сорока девяти губерний европейской части России. Столицей губернии был Владимир – главный город средневековой Владимиро-Суздальской Руси, расположенный в 171 версте (183 километра) к северо-востоку от Москвы[35]. В середине XIX века считалось, что он находится «рядом» с Москвой, поскольку два города связывало «прекрасно устроенное шоссе»[36]. Помимо Владимира, в «золотое кольцо» средневековых русских городов, уже тогда имевших большое историческое и культурное значение, сохранившееся по сей день, входят Суздаль, Ярославль, Кострома и Ростов Великий.

Помимо старинных соборов, двумя наиболее известными достопримечательностями губернии были озеро Плещеево, где учился ходить под парусом Петр Великий, и город Александров, где Иван Грозный жил со своими опричниками. Ближайшими к имениям Чихачёвых городами были центры уездов: Шуя (славившаяся чистой водой и водкой) и Ковров, городок поменьше. Главным имением Чихачёвых, где проживала семья, было Дорожаево, расположенное к востоку от «большого проселочного тракта» из Коврова в Шую и, согласно историческим документам, получавшее воду из прудов и колодцев (имение находилось недалеко от небольшого рукава реки Тезы, которую в 1850‐х годах правительство пыталось сделать судоходной)[37]. В письме к другу Андрей описывает удобное расположение Дорожаево: «20 верст [21 километр] от Шуи, где чего хочешь, того просишь»[38].

Ковров расположен в 31 версте к югу от Дорожаево по дороге во Владимир (до него еще 55,5 версты). Чихачёвы регулярно останавливались в Коврове по пути во Владимир и обратно (иногда навещая друга и религиозного наставника отца Силу), ездили туда на ярмарку и базар. Благодаря современному ковровскому краеведу Н. В. Фролову нам кое-что известно о том, что город представлял собой в первой половине XIX века, когда часто упоминался в бумагах Чихачёвых. Согласно Фролову, «старинное село Коврово было преобразовано в уездный город в 1778 г. по указу императрицы Екатерины II. При императоре Павле I Ковров был сделан заштатным городом… но в 1804 г. формально восстановлен в статусе уездного центра», на этот раз уже окончательно[39]. Вполне понятно, почему статус Коврова был в глазах властей сомнительным, вне зависимости от склонности императора Павла I отменять все решения матери: например, в 1808 году в Коврове было всего 853 жителя. В 1817 году, когда он уже давно стал уездным городом, там все еще насчитывалось лишь 117 домов, три каменных здания и четыре улицы. К 1849 году население выросло до 1844 человек, и к 1852 году в городе был 231 дом, десять каменных зданий и шесть улиц. По сравнению с другими городами губернии он все еще был очень мал – меньше одной шестой Мурома, – но «по числу торговых лавок Ковров вплоть до 1840 г. занимал третье место в губернии, уступая лишь тому же Мурому, да еще Переславлю-Залесскому»[40].

Наличие этих лавок было важно для Чихачёвых. То, что они жили в сравнительно густонаселенной области между Шуей и Ковровом и недалеко от Суздаля и Владимира, означало, что они не были изолированы от других помещиков и могли покупать предметы первой необходимости или обращаться за медицинской помощью: для этого нужна была лишь сравнительно недолгая поездка в экипаже. Разумеется, из‐за плохого состояния дорог поездки оказывались более долгими, чем могли бы быть. Чаще и с большей легкостью Чихачёвы путешествовали летом, когда дороги были сухи (хоть и пыльны), или зимой, на санях по утрамбованному снегу. Летом поездка в Шую в повозке занимала примерно два часа. В непосредственной близости от Дорожаево проживало несколько помещичьих семейств, но самый близкий друг Чихачёвых – брат Натальи Яков – жил в двадцати часах езды в Берёзовике, в окружении других дружественно настроенных семейств, так что, когда Чихачёвы совершали путешествие (что случалось часто), они посещали семьи в городе Тейково или в Губачёво, имении семейства Иконниковых (кузенов Андрея). До Владимира Чихачёвым приходилось добираться двадцать четыре часа, причем нужно было один раз ненадолго останавливаться, чтобы накормить лошадей, а также где-нибудь переночевать. Путешествие из Дорожаево в Москву занимало в два раза больше времени, с двумя остановками, чтобы переночевать и накормить лошадей.

С точки зрения культурной жизни Ковров был довольно типичным маленьким городком центральной части России. Фролов приводит яркое описание из дневника князя Ивана Михайловича Долгорукова, владимирского губернатора с 1802 по 1812 год, упоминающего о том, что в 1813 году он проезжал через Ковров. По прибытии в город князь Долгоруков был приглашен для трапезы в «городской дом» местного купца, где его приветствовали «все» городские «чиновники». Хотя чиновники были вежливы, губернатор жаловался, что «у каждого из них не то было на языке, что на уме». Он описывает «прекрасное» расположение города на горе, «подошву которой моет Клязьма». Город разбит «довольно правильно, но строение вообще весьма бедное». Князь пишет, что «длинный гостиный ряд каменный» и каменный корпус «для Присутственных Мест» были построены в бытность его губернатором, и хвалит себя за речь, произнесенную на открытии правительственного здания. Затем он упоминает «весьма новый» обычай, побуждавший представителей разных сословий произносить речи на городских торжествах: обычай, который тогда уже вновь начал забываться. В завершение визита губернатор был сопровожден городскими судьями на окраину города. Он провел ночь в «Воскресенском, селе разных помещиков» в 25 верстах от Коврова[41]. Хотя в окрестностях было несколько сел с таким распространенным названием, Чихачёвы входили в число владельцев одного из них.

Поселения, расположенные на сельскохозяйственных территориях Ковровского уезда, были меньше обычных русских деревень: в среднем в 1850‐х годах они состояли приблизительно из двадцати пяти домов. Как и вся Владимирская губерния, Ковровский уезд также славился торговцами-разносчиками, которых здесь называли офенями: они продавали продукты местных промыслов и считались очень хитрыми, поскольку создали свой собственный искусственный язык, призванный сохранить секреты ремесла от посторонних[42]. Суздаль, часто упоминающийся в архиве Чихачёвых, был значительно больше скромного Коврова. Хотя в то время он и уступал размерами Владимиру и не имел политического веса губернского города, но, будучи расположенным в 68 верстах от Дорожаево на реке Нерли, Суздаль был динамичным центром религиозной жизни. Украшенный четырьмя монастырями и древним кремлем, этот город был известен торговлей и двумя ежегодными ярмарками.

По сравнению с Шуей, Ковровом или даже Суздалем Владимир, являясь столицей губернии, был крупным городом, расположенным на вершине длинного, узкого холма над рекой Клязьмой. С запада Владимир украшали Золотые ворота, возведенные в XII веке, а с востока – имеющее большое историческое и архитектурное значение Дмитриевский и Свято-Успенский соборы. Соборы эти находятся около здания Дворянского собрания, где Андрей регулярно останавливался при посещении губернской столицы. Владимир был назван в честь своего основателя, князя Владимира Мономаха, и впервые упоминается в летописях 1108 года. К 1157 году Владимиру перешла от Суздаля роль административного центра северо-восточной Руси. К началу XIII века великое Владимиро-Суздальское княжество стало самым могущественным русским княжеством, но после нашествия монголов Владимир утратил свое значение, уступив набирающей силы Москве.

Хотя основой экономики Российской империи было сельское хозяйство, эта центральная область, сердце страны, была известна скудными почвами и низкими урожаями (особенно в сравнении с черноземами южных губерний). В частности, во Владимирской губернии участки вполне плодородной земли перемежались с малопригодными для земледелия. Имения Чихачёвых располагались как раз в таких районах.

Неудивительно, что с XVIII века губерния могла похвастаться необычно высокой концентрацией мелких промышленных предприятий. Многие крепостные были заняты сезонной работой на небольших фабриках-мастерских (в те времена каждая из таких мастерских требовала труда лишь нескольких человек), ежегодно или раз в полгода выплачивая своим владельцам натуральный или денежный оброк вместо отработки барщины на господской земле. Значительная часть земель здесь была занята пастбищами для овец и полями для выращивания льна, из которого изготавливались ткани на небольших предприятиях, принадлежавших дворянам и купцам. В имениях Чихачёвых культивировали несколько сортов зерновых и лён, как для личного потребления, так и на продажу. Однако большая часть их крепостных состояла на натуральном или денежном оброке или, возможно, сочетала денежный оброк с натуральным в соответствии с местной традицией.

В сравнении с другими губерниями экономическое положение Владимирской было не особенно привлекательным, и этот недостаток лишь отчасти компенсировался центральным географическим положением. Описывая визит в отдаленные владения семьи в Симбирской губернии в 1861 году для осуществления выкупной сделки с крестьянами, Алексей сообщал родителям, что симбирские земли могли бы быть «очень выгодн[ы]» и, учитывая вероятные потери от освобождения крестьян, казались ему «одной надеждой» семьи, поскольку «от земли Владимирской губернии доходу ожидать нечего при всем искреннем желании, потому что в других отношениях нашу клюквенную губернию с здешней и сравнивать нечего; здесь сторона не просвещенная – черная и при барских домах Рет[ирады] не имеется прогуливаться в чистое поле, мое почтение – очень не удобно»[43].

Андрей и Наталья вместе владели приблизительно 240–350 «душами» мужского пола, которые юридически были почти поровну поделены между мужем и женою[44]. Эти крепостные жили в деревнях Владимирской губернии, а также в нескольких отдельных деревнях Ярославской и Симбирской губерний. Населенные земли составляли лишь приблизительно половину совокупной собственности Чихачёвых. В нее входили также леса и пустоши, частью которых Чихачёвы владели совместно с другими землевладельцами – эти леса и поля были разбросаны по всему региону. Недатированная опись пустошей во владениях Андрея показывает, что, например, в Дорожаево из тридцати трех целых и одной трети земельных участков Андрей владел четырнадцатью целыми и тремя двенадцатыми, остальные же принадлежали княгине Долгоруковой, а также дворянам Розенмееру, Каблуковой и Свободевым. Каждый участок насчитывал семь десятин[45]. Лишь в двух деревнях Чихачёвых, в Дорожаево и Бордуках, имелись небольшие господские дома. Дома эти оставались деревянными до тех пор, пока в 1843 году не завершилось строительство каменного дома в Дорожаево. К 1863 году в Дорожаево проживало 142 человека в шестнадцати дворах. В том же году население Коврова составляло более двух тысяч человек, Суздаля – более шести тысяч (причем в городе было двадцать пять церквей и четыре монастыря), Шуи – более восьми тысяч (и всего шесть церквей), а во Владимире проживало больше тринадцати тысяч человек и было двадцать шесть церквей[46].

Вторая усадьба Чихачёвых с господским домом – Бордуки – изначально граничила с главным имением Чернавиных – Берёзовиком; в собственность Чихачёвых она перешла в составе приданого Натальи. Усадьбы разделяла небольшая, но красивая река Вязьма, и добраться друг до друга можно было по почтовому тракту, соединявшему Суздаль и Шую. В 1863 году в Берёзовике, находившемся в тот момент во владении сына Андрея и Натальи Алексея, было тридцать два двора, где проживало 92 мужчины и 108 женщин, и две церкви (одна из них, по-видимому, располагалась в Бордуках, которые были объединены с Берёзовиком при наследовании Алексеем двух имений)[47]. До наших дней в Берёзовике сохранилась кирпичная церковь, но от обоих господских домов не осталось ни следа. Дом Чернавиных был построен отцом Натальи и Якова Иваном Яковлевичем Чернавиным в 1809–1810 годах. Судя по его поэтажному плану, у здания был главный фасад с колоннами и балкон с видом на реку на противоположной стороне. На первом этаже располагались столовая, кабинет, бильярдная, бальный зал, спальня и гостиная, а также чуланы, комнаты прислуги, большой коридор и вестибюль. На втором этаже находились две неотапливаемые комнаты и коридор без окон.

Это описание показывает, что дом Чернавиных был сопоставим по размерам с домом, который Андрей и Наталья в конце концов построили в Дорожаево. Оба дома, вне всякого сомнения, в два или три раза превосходили размерами самый большой крестьянский дом в деревне, но их никак нельзя было назвать большими зданиями. Тем не менее там было все необходимое для комфортной деревенской жизни. В годы, предшествовавшие началу постройки дома, Андрей записал некоторые свои планы в книжке с «почтовыми сношениями», которую вел для своего зятя Якова, и сопроводил их набросками. Рядом с планом первого этажа (где должен был располагаться полукруглый зал, ставший в построенном доме вестибюлем) он перечислил свои требования:

Ежели я доживу до возможности выстроить в Дорожаеве дом, то 1.) чтоб непременно каменный, железом крытый. Это для потомства, которое потому Дорожаевым дорожить должно, что оно какому-то моему предку Всемилостивейше ‹…› жаловано. 2.) Дом этот должен быть сколь возможно уютен, чтобы не было чувствительного недостатку поместить на ночлег человек пяток гостей; – и чтобы не возбудить излишнею величиною суэтного в потомках желания к роскоши, несоразмерности. 3.) Не забыть о буфете, как сие случилось в Бордуках. 4.) Ретирадные для обоих полов места теплые. 5.) Свод прочный для хранения бумаг. 6.) Так расположить, что ежели какому детике <sic> из потомков покажется тесно, то чтобы местоположение не затрудняло его в пристройке. 7.) Хотелось бы в доме оранжерейку, – да боюсь дозволить себе причуды. – А может и дозволю[48].

На сопутствующем этой записи рисунке Андрея изображены четыре большие комнаты в дополнение к полукруглой «зале, гостиной и всяческой» – комнаты для него самого, его жены, горничных и прихожая. В построенном доме была также бильярдная. Андрей часто упоминает о своем и своей жены «ермитаже»: это слово, по-видимому, было для него синонимом «его собственной» и «жениной» комнат[49]. На плане «своего» эрмитажа Андрей нарисовал два длинных «турецких дивана» с маленькими столиками, каменную печь, стеллаж для трубок, табуреты и стулья, два угла, отделенные ширмами (один для вещей гостей и другой, где гости могли бы переодеться, а также хранились бы книги и бумаги), и указал, что пол должен быть покрашен. По стенам следовало развесить «гравированные картины и портреты знаменитых людей», а по вечерам комнату должны были освещать лампы[50]. В 1850 году, поселившись в новом доме, Андрей нарисовал план своего кабинета, признавшись, что постоянно переставляет там мебель (он отметил на плане те места, где стояли разные предметы обстановки, и те, куда они были переставлены). В комнате были диван и письменный стол, полки для книг и бумаг, двери в бильярдную, альков («впадина») с конторкой для письма на бюро, дверь в коридор, печь, встроенная в общую с коридором стену, которую можно было топить, не входя в комнату, и зеркало[51]. Желание Андрея устроить оранжерею не было подражанием иностранной моде – как сообщалось в военно-статистическом обозрении Владимирской губернии в 1852 году, «так как топливо в губернии вообще дешево, то при каждом, несколько замечательном саде, устроены оранжереи, где растут ананасы, персики, виноград, апельсины, лимоны, зимняя клубника и земляника»[52]. Короче говоря, дом Чихачёвых был удобным и прекрасно отвечал всем потребностям семьи, но не был роскошным.

Помимо удивительно подробного описания планировки, из статьи «О комнатном воздухе», опубликованной Андреем в 1845 году в «Земледельческой газете», мы даже знаем кое-что об атмосфере внутри дома Чихачёвых. Андрей объяснял, что он сам и его семья годами страдали из‐за спертого, нечистого воздуха, пытаясь решить проблему с помощью ладана или ароматических смесей (попурри) до тех пор, пока с ними не стала жить немецкая гувернантка их дочери. К их изумлению, немка открывала все окна своей комнаты для проветривания каждый день, даже зимой. Однако вскоре, как описал Андрей, Чихачёвы поняли, что благотворное влияние, произведенное свежим воздухом на самочувствие членов семьи, а также приятность пребывания внутри дома, безусловно, стоили таких решительных мер, и переняли немецкую привычку (однако всегда запираясь во время проветривания в другой, теплой комнате)[53].

В записной книжке с «почтовыми сношениями» 1850 года с астраханским помещиком Владимиром Копытовским Андрей нарисовал карту своего имения и охарактеризовал местность вокруг Дорожаево как «самую, самую неавантажную. Почти плоскость кругом, и на этой плоскости кругом же почти, лес». Неудачное расположение деревни сегодня очевидно для любого случайного летнего посетителя; бич этих мест – необыкновенное количество комаров и слепней. Нарисованная Андреем карта имения не вполне понятна (масштаб совершенно неверен), но дает представление о планировке и основных усадебных постройках. В центре Андрей изобразил дом, перед ним двор и ворота, выходящие на дорогу, ведущую на северо-запад. За домом располагался очень большой «сад» (судя по рисунку, его площадь более чем в десять раз превосходила площадь дома), а все вместе обведено широкой рамкой и подписано: «Моя усадьба». За этой рамкой, через дорогу, на которую выходил дом, находились два больших гумна и амбары. По другую сторону от них дальше на юго-восток выстроились овины (постройки для сушки снопов перед молотьбой); за ними к юго– и северо-востоку начинались леса. На юге леса перемежались болотами. К востоку от гумен Андрей нарисовал две пересекавшиеся под широким углом «улицы», а между ними – пруд. К северу от собственно «усадьбы» располагался еще один ряд амбаров для сушки пшеницы. Прямо на севере он изобразил соседнюю деревню Столбцы в полутора верстах от усадьбы. К северо-западу в одной версте находилась деревня Гвоздево, а Фатеево – в двух верстах к западу. На юго-западе в полутора верстах – деревня Сенино, а на юге, в одной версте, Молошно. Чихачёвы владели крепостными из Молошно и Сенино и, вероятно, полями и участками леса практически по всем направлениям[54].

В недатированной записке, составленной, по-видимому, задолго до того, как была нарисована карта, Андрей указал ширину и длину нескольких относившихся к Дорожаево участков земли и количество шагов между основными объектами, а также множество других, менее значительных ориентиров поместья. Дистанция между садовыми воротами Дорожаево и зернохранилищами составляла 104 шага, другие расстояния невозможно восстановить без дополнительной информации. Среди ориентиров перечислены: «поперечные аллеи», дровяной двор, березы, солнечные часы, «места, где прежде были вишни», огороды, малинник, колодец, кусты черной смородины, «яблочная плантация» (размерами тридцать на двадцать один шаг), «крытая аллея», каретный сарай, скотный двор и баня в шестнадцать шагов, располагавшаяся в тридцати шагах от «кормового сарая»[55]. В дневниках Чихачёвы также упоминали мельницу, сарай, где работали ткачи, и другие небольшие постройки, а также поля, засеянные различными злаками. Сегодня помимо деревенских домов (некоторые из них, похоже, были построены во времена Андрея и Натальи) из усадебных построек сохранился лишь каменный дом Чихачёвых, хотя все еще можно распознать липовую аллею, ведущую к северо-западу от дома к сохранившемуся до наших дней пруду. Жители деревни помнят, где когда-то стояли главные амбары (за пределами территории, где прежде был разбит сад и где среди полевых растений все еще можно отыскать необычные «английские» цветы). Построенная внуком Андрея и Натальи Константином церковь была разрушена до основания после революции 1917 года, а на ее месте появился клуб, который существует до сих пор[56]. Надгробия Чихачёвых исчезли, хотя жители деревни утверждают, что они находились неподалеку от церкви[57].

Несмотря на то что Чихачёвы проживали в провинции, они не были чужды Москве. В 1825 году Андрей написал за Наталью прошение в Суздальский уездный суд, где указал, что она проживает в центре Москвы на Пречистенке, в приходе святых Афанасия и Кирилла, «в собственном доме»[58] под номером 24. Поскольку Чихачёвы жили в Москве вскоре после свадьбы, возможно, что упомянутый здесь дом принадлежал им и был либо унаследован, либо куплен. В 1836 году они все еще пытались продать свой московский дом и Андрей жаловался Якову, что потенциальная покупательница передумала[59].

Желание семейства продать московский дом, как и убеждения Андрея относительно преимуществ деревенской жизни, составляет разительный контраст с высказанной Андреем в 1831 году мечтой о строительстве дома в Москве, «который я, ежели бы угодно было Богу, выстроил [бы] где-нибудь к концу города. Например в той стороне где Кадетский корпус. 1‐е дело, близко Дворцовый сад. 2, свежее воздух и безопаснее во время болезней. 3, места земли гораздо дешевле и можно оной иметь обширнее»[60]. Вероятно, он размышлял о том, что дом когда-нибудь понадобится (скорее всего, когда дети будут учиться в Москве), и надеялся поселиться на окраине города, что сопряжено с меньшими неудобствами. Чихачёвы и в самом деле жили в Москве недолгое время, в 1842 году, когда дети обучались в школе, а в 1860 году обдумывали, не перебраться ли в столицу окончательно. Их московская подруга Прасковья Мельникова советовала в письме сначала снять квартиру, поскольку квартиры «очень дороги»[61]. Однако в конечном счете эти планы не были воплощены в жизнь.

Принадлежащие перу Андрея подробные описания дома представляют собой лишь малую часть сохранившихся семейных документов. Андрей писал с бóльшим увлечением, чем другие члены семьи, и именно он побуждал сына Алексея вести собственный дневник. Но записи велись еще до рождения Андрея – отец Натальи Иван Чернавин хранил несколько огромных книг, в которые заносил подробные описания погоды и корабельной жизни практически каждый день своей службы во флоте[62]. Брат Натальи Яков также постоянно делал заметки, обычно в виде списков и таблиц, а не дневниковых записей; с 1830‐х годов он по совету зятя начал вести книжки с так называемыми «почтовыми сношениями», которыми две семьи обменивались почти ежедневно с 1834-го и до середины 1837 года. В каждом доме – как у Чихачёвых, так и у Якова и Тимофея Крылова – вели одну из двух одинаковых записных книжек, так что каждому было где записать любые мысли в тот момент, когда они появились; время от времени родственники обменивались записями и комментировали чужие заметки. Андрей (служивший в армии) обозначил записные книжки на титульных листах как правый и левый «фланги», тогда как Яков (служивший во флоте) называл их книгами левого и правого «бортов».

Наталья начала вести заметки, составляя простые списки доходов и расходов, но в конце концов они превратились в череду дневниковых записей (дополнявших сведения о расходах и доходах, которые теперь записывались сплошным текстом): то были заметки о покупках, ее собственной работе и работе в усадьбе, за которой она наблюдала, ее здоровье, приездах и отъездах родственников и посетителей. В свою очередь сын Чихачёвых Алексей в свой десятый день рождения, следуя пожеланию отца, начал вести дневник и вновь вернулся к этой привычке во время первых летних каникул, когда приехал домой из пансиона[63]. Он вел еще один дневник в первый год военной службы за границей, в Вильно (ныне Вильнюс, столица Литвы). Однако дочь Александра практически не оставила следов в семейном архиве, если не считать упоминаний о ней в дневниках и письмах ее родных. Скорее всего, все бумаги были переданы ее сыновьям, а впоследствии утрачены. В результате есть лишь два документа, написанные ее рукой: практически одинаковые шаблонные записи, адресованные дяде Якову в книжке с «почтовыми сношениями» 1836 года, когда Александре было семь лет[64]. В некоторых письмах из архива Чихачёвых, относящихся к более позднему времени, есть упоминания о написанных ею письмах, но ни одно не сохранилось.

Одну из причин ведения дневников Андрей излагал в посвящении, предпосланном его кратким воспоминаниям о благочестивом затворничестве (датируемом 1852–1857 годами): «Прошу потомков моих беречь сию рукопись, может быть она со временем возбудит в ком-нибудь охоту к подражанию»[65]. Гораздо ранее, в момент изобретения «почтовых сношений», Андрей писал об их назначении скромнее; так, в его первой записи в книжке (от 3 февраля 1834 года) говорится: «№ 1. Так как записки могут в последствии времени быть любопытны ‹…› я учредил книгу, которую и буду посылать всегда с тем чтобы ответ был написан на ней же. – И так прошу Р-У-Д-А-Р-Ь <sic> ответ ваш начать здесь теперь же»[66]. На это Яков ответил: «Eh! bien, soit № 1». Несколькими днями позднее Андрей поздравил себя с новой забавой и пророчески предсказал, сколь интересны эти бумаги могут оказаться для потомков:

Право я молодец на выдумки!!! – Вить вот сии исписанные тетради и для нас будут очень любопытны; – а для детей наших??? – а для внучат??? а для правнучат??? – в 1934 году каждый лист шуточного нашего почтового сношения оценится в несколько рублевиков… Как обогатится потомство наше??? Чернавины и Чихачовы будут миллионеры!!![67]

Можно предположить, что Андрей не догадывался о том, сколь верным окажется его предсказание, хотя оно не исполнилось в указанный им срок и пока еще никого не озолотило. В любом случае чуть более года спустя Андрей заявил, что вовсе не хочет, чтобы его запомнили ради него самого, сказав: «Мне бы хотелось жить в памяти позднейшего потомства? А для чего? Мягче ли будет от того лежать костями в земле? Или и тогда еще можно будет слышать отзывы людей?»[68]

Вечная слава, желанная или нежеланная, не была единственной целью или преимуществом переписки, красочно описанной Андреем как «энциклопедико-мозаичная рукопись или почтовая тетрадь»[69]. Записные книжки позволяли Андрею, Якову и Наталье освободиться от ограничений вежливых эпистолярных формул того времени, формул, которых они придерживались в любом письме, не относившемся к «почтовым сношениям», – даже в переписке друг с другом. Что характерно, Андрей находил эти ограничения особенно обременительными; он с великой готовностью отбрасывал и даже высмеивал их:

Ну! Не правда ли, что тетрадь сношениев милее всяких форменных писем? Для меня право, право так. – Терпеть не могу этих: Милостивый Государь, Любезный друг; остаюсь на всегда, и тому подобное. Ну что это за пошлости. То ли дело почеркивать параграфами в тетрадке сношениев? Лихо-чудно-важно-славно-дивно-потешно-честно-мило-браво-и сорок раз тра-тара-рах-трах-трах!!!! – Ха! Ха! Ха! Уморил проклятый![70]

Когда корреспонденты возвращались к более привычным формальностям, Андрей им выговаривал. В 1835 году он разбранил Якова за использование в заметках официального языка (Яков послал ему книги и употребил выражение «при сем посылаются»): «Видишь выдумал при сем, присем! Обязан сударь начинать восторженнее, величественнее, интереснее (не торопись всегда, подумай и пр.)»[71]. Вероятно, Андрей был склонен прибегать к столь строгим мерам потому, что эта неформальная переписка составляла смысл его жизни; он ясно дал это понять, написав Якову в 1835 году: «Вообрази только что, только-что встал с постели я, и не умыв своего телеса уже и за перо, чтобы изготовить статейку и отослать в Берёзовик». Он предвкушал, как Яков удивится: «Да разве нельзя без этого обойтись?» – и отвечал воображаемому собеседнику: «Нельзя, сударь!»[72]

В начале 1835 года Андрей и Яков осознали пользу ведения постоянной переписки, и Андрей предложил подойти к делу серьезнее и вести личные записи, как и переписку, в переплетенных книгах (по-видимому, до того момента использовались разрозненные листы). Эти новые записные книжки в конце концов превратились в «дневники-параллели», которые оба вели во второй половине 1830‐х и, в случае Андрея, на протяжении большей части 1840‐х годов. В них они записывали события каждого дня в колонках, разделенных по годам, так что каждую запись можно было сравнить с тем же днем предшествующих лет. Как обычно, вдохновителем был Андрей, который говорил Якову: «Ежели ты замечаешь, что Дневник есть вещь неплохая». Затем Андрей добавил список преимуществ переплетения дневников и ведения их параллельными колонками: это позволило бы сопоставлять происходящее с событиями, имевшими место в предыдущие годы; страницы бы не мялись, а дневник приобрел бы «солидный» вид; наконец, если бы книга была достаточно толстой, ее также можно было бы использовать для ведения «хозяйственного алфавита»[73]. У обоих уже были подобные архивы, содержавшие, к примеру, каталоги домашних библиотек, заметки о работах в саду, рисунки, схемы и справочные материалы, переписанные из книг и журналов. Яков откликнулся на предложение Андрея с энтузиазмом: «Я с тобою совершенно согласен, что гораздо удобнее-приличнее-красивее завести книгу для дневных записок в переплете!» Но, как это ему свойственно, далее он сделал слегка обескураживающее замечание: «Жаль только то, что сколько мне ни случилось видеть подобные книги в Суздале и Шуе – все они составлены из бумаги менее нежели посредственной доброты»[74]. Качество было важно: предполагалось, что эти книги будут храниться долго и в ближайшем будущем к ним часто станут обращаться.

Эти записи появляются в переписке всего лишь через несколько страниц после того, как Андрей признался, что перечитывал свои старые дневники, и кратко пересказал зятю содержание своих дневниковых записей за неделю. Некоторые пометки свидетельствуют о том, что Андрей регулярно перечитывал свои бумаги, а также читал дневники Алексея. И хотя поначалу Яков, возможно, пошел на поводу у своего эксцентричного зятя, рассчитывая просто посмеяться над ним, вскоре он с тем же энтузиазмом начал сохранять и перечитывать семейные бумаги. В начале 1835 года он сообщил Андрею, что наткнулся на «пакет» писем от своей матери, брата, сестры, «дяди» (Тимофея Крылова) и близкого друга Николая Яковлевича Черепанова, добавив, что, «обрадовавшись такой находке, давай перечитывать все, совершенно все – право это весьма приятно – и я теперь на опыте вижу как хорошо и полезно сохранять письма, в особенности от людей нами любимых»[75].

О том, что в семье дневники вели вполне сознательно (и о том, что внукам Андрея по меньшей мере было известно о призыве подражать ему), свидетельствует тот факт, что в период с 1883 по 1885 год сын Алексея Константин также вел записи. Он начал это, выполняя обещание, данное другу, Николаю Ивановичу, несмотря на то что сомневался в своем терпении и наличии для этого «обстоятельств и времени». Он уже пытался вести дневник и не преуспел, когда «побуждаемый примером своего деда» ничего не достиг, и, «к стыду своему», признавал, что «причиной тому – моя дурацкая лень». Однако он продолжал уговаривать себя: «Убежден, вести запись своей жизни и все что тебя окружает весьма и весьма полезно и поучительно; записывая все подробно даже все промахи и проступки совершившиеся невольно затем ‹…› впоследствии додумаешься и постараешься переломить себя». Кроме того, дневник помогает запомнить какую-нибудь мысль и «обдумать ее со всех сторон, а если понадобится то и привести что либо задуманное в исполнение». Константин заключает: «Прошу не взыскать, как умею так и буду писать, хоть будет под час и не складно, где и не ладно, ну да авось не взыщут – пишу для себя и Николая Ивановича, затем, по правде сказать, вовсе и не желаю, что бы кто нибудь и читал»[76]. К сожалению, Костя оказался не таким дисциплинированным, как Андрей, и через два года забросил весьма отрывочный дневник, поскольку это оказалось «ужасно скучным занятием»[77]. Этими словами Костя положил конец семейной традиции, начатой в 1793 году первым флотским дневником Ивана Чернавина.

Большинство сохранившихся документов Чихачёвых датируется периодом с 1830 по 1850 год, что выпадает на большую часть правления Николая I. В российской культурной памяти Николай I чаще всего присутствует как деспот, некомпетентный правитель, пытавшийся контролировать своих подданных на всех уровнях, вплоть до мелочей, отец семейства, твердо придерживающийся тех ценностей, которыми была знаменита его английская современница, королева Виктория, и слабый, недостаточно образованный, упрямый мракобес[78]. Все это не очень далеко от истины. Начало правления Николая было омрачено восстанием декабристов, когда небольшая группа дворян-офицеров организовала мятеж, поводом для которого стала смерть Александра I. Они требовали введения конституции и восшествия на престол второго брата Александра, Константина, а не младшего, Николая. Восставшим не было известно, что Константин тайно отрекся от притязаний на престол и что Николай неохотно согласился занять место брата. Он начал свое правление, отдав приказ открыть огонь по «взбунтовавшимся» частям, собравшимся 14 декабря на Сенатской площади, а затем приговорив пятерых вождей декабристов к повешению, а многих других – к сибирской каторге. Казнь через повешение и ссылка этих молодых идеалистов шокировали столичную аристократию. Когда некоторые жены изгнанников добровольно отказались от своего привилегированного положения (и даже оставили детей), чтобы соединиться с мужьями в Сибири, образ окруженных ореолом трагического героизма декабристов попал на плодородную почву, уже подготовленную набиравшей популярность романтической литературой.

Николаевская Россия так никогда до конца и не оправилась от последствий беспокойного начала правления. При предшественнике Николая, Александре I, империя пережила вражеское вторжение, из которого вышла торжествующей победительницей Наполеона и, безусловно, великой европейской державой. Хотя во внутренней политике Александру не удалось выполнить обещания своей молодости и реформировать самодержавие (что стало основным мотивом для действий декабристов), в глазах общества он остался практически безупречным, «благословенным» императором, по образу которого был изваян ангел на вершине Александровской колонны на Дворцовой площади – монумента, названного в честь царя и воздвигнутого в память победы над Наполеоном.

Николай, напротив, казался человеком суровым и холодным. Его особенно презирали интеллектуалы, испытывавшие отвращение к усиленным в его правление цензурным ограничениям. При консервативном министре финансов Егоре Канкрине торговля и промышленность России развивались недостаточно интенсивно, что породило ощущение отставания от западноевропейских стран, где набирала скорость промышленная революция. Хотя Николай признавал необходимость развития российского образования, в особенности в области технических наук, а также создал целую плеяду хорошо образованных юристов, чиновников и ученых, прогресс в области образования сопровождался удушающей цензурой и полицейским надзором. По иронии судьбы университеты стали печально знаменитым «рассадником» тайных «кружков» самообразования студентов, становившихся все более восприимчивыми к идеям, которые власти находили бунтарскими.

Сложившийся при Николае status quo выразился в лозунге «Православие, самодержавие, народность», получившем известность как доктрина «официальной народности» и обозначившем три столпа, на которых покоилось здание Империи. Она подразумевала русскоцентричную природу «православия и народности», ставших фундаментом империи, которая издавна была многонациональной и жители которой исповедовали различные религии, а также тот факт, что самодержавный строй обеспечивался военным могуществом и достаточно жестким режимом управления. На протяжении большей части царствования Николаю I удавалось избегать участия в крупных международных конфликтах, но, жестоко подавив Польское восстание в 1830–1831 годах (его сын и наследник последовал его примеру, точно так же отреагировав на следующее Польское восстание 1861–1863 годов), он приобрел врагов по всей Европе. Поляки желали либеральных реформ и независимости; те участники восстания, которые пережили его и эмигрировали на Запад (по большей части молодые дворяне, идеалисты и романтики), рассказывали в английских и французских салонах о жестокости русской армии. Частью того же процесса, что вызвал польские восстания, была так называемая «весна народов» 1848 года, когда националисты и либералы попытались свергнуть абсолютистские монархии в Европе, но в конечном счете потерпели поражение. Восстания были подавлены, а старый порядок восстановлен, но после произошедшего монархи не могли не чувствовать, что троны под ними зашатались.

Несмотря на то что кризис 1848 года так и не привел к большим потрясениям в России, оснований для беспокойства у русского царя было больше, чем у многих других правителей. Во-первых, Николай I обладал гораздо большей властью, нежели любой другой европейский монарх, и к тому же имел репутацию деспота. Во-вторых, Российская империя была последним государством в Европе, где использовался рабский труд. Хотя в Соединенных Штатах Америки в то время еще сохранялось рабовладение, англо-американский аболиционизм из маргинального движения начала 1830‐х годов превратился к 1860‐м годам в широко распространенное настроение (по крайней мере, за пределами Южных штатов) как раз накануне эмансипации – как в США, так и в России.

В то время, когда Николай I правил государством, опираясь в значительной степени на идеи крепостничества, мысль о том, что неограниченная монархия и подневольный труд не имеют нравственных оснований, распространялась в России и странах Запада. Тем не менее Николай в принципе не отрицал необходимости отмены крепостного права и других преобразований, но при этом до самой своей смерти не считал возможным начать реформу, решительно подавляя инакомыслие. В конце жизни Николая, когда Крымская война (1853–1856) продемонстрировала очевидное бессилие и отсталость императорской армии и флота, его правление воспринималось как обман, скрывающий слабость и некомпетентность под прикрытием шовинизма. Его наследник, Александр II, был вынужден негласно это признать и провести Великие реформы 1860‐х годов, принесшие с собой освобождение крепостных, реорганизацию судебной системы с введением судов присяжных и другие прогрессивные перемены.

Обладавший прекрасными связями друг Андрея Чихачёва Александр Меркулов, служивший в Инспекторском департаменте Военного министерства, накануне двадцать пятой годовщины правления Николая I писал, что «это для каждого Русского великий праздник ‹…› Сколькими событиями ознаменовано это царствование: сколько сделано преобразований, особенно по военной части – можно сказать камень на камне не остался; сколько замечательных сооружений: Исакиевский собор близок к окончанию; постоянный мост через Неву – чудо искусства – откроется 20 сего ноября; железная дорога [между Петербургом и Москвой] будет кончена к ноябрю 1851 года; сколько везде построено казенных зданий, то всего не перечтешь; история верно поставит это царствование наряду с царствованием Петра I и Екатерины II»[79]. Мнение Меркулова прямо противоположно оценке правления Николая историками: отнюдь не сравнивая Николая с Петром и Екатериной, они отмечают неспособность проведения необходимых социальных и политических реформ, катастрофически низкий уровень экономических инвестиций, в особенности в строительство железных дорог, а также полный провал его дипломатической деятельности. Так по-разному воспринимают одни и те же события высокопоставленный, но особенно ничем не выдающийся консервативный чиновник и те представители российской культурной элиты, которые сформировали существующий до сих пор историографический дискурс.

Что же касается Чихачёвых, то они испытывали лишь непоколебимое восхищение самодержавием и всей императорской семьей и рассматривали события общественной жизни 1830‐х, 1840‐х и 1850‐х годов совершенно в ином свете, нежели интеллектуалы Петербурга или Москвы (или Парижа, или Лондона, или Варшавы). В их записях середины или конца 1820‐х годов нет ни одного упоминания восстания декабристов, но, учитывая почтительность, которую они проявляли при любых упоминаниях императорской семьи, известия о восстании должны были бы вызвать у них ужас и замешательство. Молодые аристократы, вовлеченные в восстание, были для такой скромной семьи, как Чихачёвы, фигурами весьма абстрактными. В сравнении с провинциальным образом жизни наших героев жизнь наследников самых богатых российских семейств представлялась космополитичной, что в глазах Андрея было равнозначно невоздержанности и разложению.

Во время первого Польского восстания Владимирскую губернию охватила эпидемия холеры. Андрей в это время исполнял обязанности смотрителя участка, на которую был назначен ковровским Комитетом для предохранения от болезни холеры, но в своем дневнике он подробно описывал события в Польше, опираясь на отчеты таких газет, как «Северная пчела», и журнала для отставных военных «Русский инвалид». Позднее, во время революций 1848 года, когда Алексей служил в армейской части, базировавшейся в Польше, семейство с волнением следило за заграничными вестями. Еще важнее, чем краткие замечания членов семьи о текущих событиях в дневниках и письмах, то, что они постоянно получали сведения о происходящем в Европе. Распространение периодической печати в провинции – одно из главных событий середины XIX века, изменившее жизнь таких людей, как Чихачёвы и их соседи[80]. Во времена, когда горстка таких русских интеллектуалов, как Александр Герцен, эмигрировала, возмущаясь невозможностью обнародовать свои идеи на родине, провинциальные читатели впервые получили доступ к новостям, художественной литературе, справочникам и модным тенденциям. То, что весь этот материал подвергался жесткой цензуре, вероятно, мало волновало людей, родители которых до той поры никогда не имели такого количества источников информации и чьи ценности и представления о мире по большей части и так были в согласии с николаевской теорией официальной народности.

Таким образом, Чихачёвы, их родные, знакомые и слуги были оторваны от центральных политических событий той эпохи, до сих пор составляющих основу российского историографического нарратива. Но в последние десятилетия специалисты стремятся осветить совершенно новые аспекты жизни российского общества, рассматривая новые или слабо изученные стороны. Детальное изучение дневников и переписки Чихачёвых предоставляют нам уникальную возможность заглянуть в мир провинциального поместного дворянства накануне отмены крепостного права.

Глава 2

Общество

В дворянской родословной книге Чихачёвы числятся среди тех нетитулованных благородных семейств, которые могут проследить свой род до XVI века[81]. Изданный накануне революции «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона сообщает, что предком Чихачёвых был некий Даниил Чихачёв (или Чихачов), живший в конце XV – начале XVI века; он владел землями в Псковской и Воронежской губерниях и упомянут в шестой части «Дворянской родословной книги», а значит, принадлежал к древнему и благородному московскому дворянству. Упомянутый Даниил Чихачёв положил начало трем ветвям семейства: одна осталась в Пскове и Воронеже, вторая в начале XVI века оказалась во Владимирской губернии, а третья в конце концов проявилась в Ярославской и Вологодской губерниях. Есть свидетельства о том, что один из потомков Даниила был воеводой при Иване Грозном (по-видимому, у Андрея не было предков более высокого звания)[82].

На фамильном древе, нарисованном Андреем на одной из страниц книги «почтовых сношений», прослежена генеалогия семи поколений – до Ивана Чихачёва, жившего в конце XVI века. То, что пять предшествующих Андрею поколений (вплоть до Матвея Чихачёва, жившего в конце XVII века и владевшего землей в Пусторжевском уезде) отражены на этом рисунке верно, подтверждается данными метрических книг и военными документами. Матвей, вероятно, был сыном Степана Ивановича Чихачёва, «убитого литовцами под Друцею» в 1633 году и похороненного в Печерском монастыре под Псковом. По сведениям Фролова, Матвей унаследовал свое имение от бездетного дядюшки Луки – брата Степана Ивановича[83]. Сын Матвея Степан, следующий в роду, в официальных документах уже фигурирует как помещик Суздальского уезда Владимирской губернии – одного из тех уездов, где впоследствии унаследует собственность Андрей. У этого Степана Матвеевича было три брата; двое также владели землей в Суздальском уезде, а третий был офицером среднего ранга. Один из сыновей Степана Матвеевича, Андрей Степанович, родившийся в правление Петра Великого, а умерший вскоре после восшествия на престол Екатерины Великой, был первым Чихачёвым, о котором известно, что он жил в усадьбе Дорожаево; это был прадедушка Андрея[84]. Когда Андрей писал, что его новый каменный дом предназначен «для потомства», он подчеркивал, что ценность Дорожаево отчасти состоит в его истории: имение было пожаловано царем, передавалось от отца к сыну, и каждое поколение питало надежды содействовать его улучшению[85]. Чихачёвым, получившим Дорожаево от царя, мог быть тот же самый Андрей Степанович. Об этом человеке больше почти ничего не известно, но о его сыне, деде Андрея Михаиле Андреевиче, сохранились более подробные сведения.

Михаил Андреевич родился в 1729 году и умер где-то в самом конце XVIII столетия, незадолго до рождения в 1798 году внука Андрея. Он был сержантом Невского пехотного полка и вышел в отставку в возрасте двадцати трех лет, владел землями в Суздальском и Владимирском уездах. Михаил был женат на Анне Афанасьевне, урожденной Аксаковой, дочери Афанасия Гавриловича Аксакова (благодаря чему оказался в отдаленном родстве с семейством знаменитых славянофилов). Первым ребенком Михаила Андреевича и Анны Афанасьевны была дочь Елизавета, а следующим (и единственным дожившим до взрослого возраста сыном) – отец Андрея Иван Михайлович, родившийся в 1768 году. Следом родилась вторая дочь, Екатерина.

Иван Михайлович Чихачёв двенадцать лет прослужил в престижном Лейб-гвардии Преображенском полку, но в отставку в звании армейского капитана вышел в 1794 году после службы в малопрестижном Владимирском гарнизонном батальоне. По традиции офицерами Преображенского полка были наследники именно таких старинных московских семей, как Чихачёвы: необязательно состоятельных, но древних и благородных (самые богатые юноши предпочитали более блестящие части – например, Лейб-гвардии Конный полк). Для офицеров императорской гвардии было обычным делом переводиться в менее престижные части перед отставкой, поскольку это позволяло им перешагнуть через две ступени Табели о рангах (после 1884 года – лишь через одну) и уволиться в более высоком звании[86]. Поскольку звание наряду с именем указывалось во всех официальных документах, а также распространялось на жену и детей, это имело большое значение. Перевод Ивана Михайловича мог произойти как раз по этой причине, хотя он также просто мог захотеть служить вблизи от дома.

Иван женился на Анне Семеновне Куприяновой и в 1794–1796 годах был депутатом Дворянского депутатского собрания (подчинявшегося предводителю дворянства) Суздальского уезда. Он исполнял ту же роль в Ковровском уезде в 1804–1805 годах и был еще раз избран на 1809–1811 годы, но умер в первый год исполнения этой обязанности. Иван владел землями в Ковровском и Суздальском уездах Владимирской губернии и в Саратовской губернии[87]. Анна Семеновна умерла вскоре после рождения Андрея, 20 февраля 1798 года. У Ивана и Анны был еще один, старший, сын, Иван Иванович Чихачёв – «мот», умерший в молодых годах. Он редко упоминается в сохранившихся семейных документах. Собственность Ивана-старшего была разделена между Андреем и Иваном-младшим в 1816 году, но доля Ивана-младшего была взята в 1818 году под опеку из‐за его «беспутства»[88].

Вследствие смерти родителей Андрея воспитывала (вероятно, с раннего детства, практически с момента смерти матери) вдовая тетушка со стороны отца, Елизавета Замыцкая. Ее покойный муж, Иван Глебович Замыцкий, был в том же звании, что и отец Андрея. Он вышел в отставку в 1882 году секунд-майором, позднее получив чин коллежского асессора, и был предводителем дворянства в Вязниковском уезде (1784–1785), а также заседателем 2-го департамента Владимирского верхнего земского суда в 1789 году и депутатом Дворянского собрания Владимирского уезда в 1791–1796 годах, что отчасти совпадает с периодом, когда Иван Михайлович Чихачёв был депутатом Дворянского собрания в Суздальском уезде. Замыцким принадлежали земли в Ковровском и Вязниковском уездах, так что они были соседями Чихачёвых[89]. Андрей вырос, называя сына Замыцких Николая братом, и сохранил близкие отношения по крайней мере с двумя из трех дочерей Замыцких и их семьями (девушки вышли замуж за Авдулина, Языкова и Иконникова, две последних семьи проживали недалеко от Чихачёвых и часто упоминаются в их семейных документах).

Позднее Андрей жаловался, что он плохо образован, но на самом деле образование, полученное им в частном московском пансионе, было по тем временам весьма впечатляющим для человека его времени и его социального статуса. Как сын офицера-преображенца Андрей должен был иметь неплохие шансы служить в том же полку, но во всех престижных полках русской армии даже в мирное время существовал сверхкомплект молодых дворян в звании юнкера, то есть кандидата на офицерское звание, которым нужно было выдержать конкуренцию друг с другом, заслужить одобрение офицеров полка и часто довольно долго (до нескольких лет) ждать открытия офицерской вакансии. В 1813 году, когда Андрей начинал службу, в гвардейских полках тем более не было недостатка в дворянах, желающих участвовать в подходившей к концу войны с Наполеоном, несмотря на колоссальные потери русской армии. Судя по всему, Андрей воспользовался преимуществами своего основательного образования. Так как от поступавших на службу дворян требовалась некоторая академическая подготовка, в 1808 году был учрежден так называемый Дворянский полк. Это престижное военно-учебное заведение предназначалось для молодых людей, у которых общеобразовательная подготовка уже была, так что им требовался лишь ускоренный курс непосредственно военных наук, после чего выпускникам быстро присваивался офицерский чин[90]. К тому времени, когда офицерское звание было присвоено Андрею, война с Наполеоном завершилась; во время «Ста дней» он был ненадолго приписан к понтонной роте и выступил с ней на запад, но дошел лишь до Польши[91]. Поэтому «военная служба» Андрея по большей части состояла в преподавании в том же учебном заведении, которое он сам окончил. В 1818 году он вышел в отставку в скромном звании подпоручика и вернулся в унаследованное им двумя годами ранее имение Дорожаево. Его готовность стать преподавателем и его нежелание оставаться в рядах послевоенной армии, где в тот момент господствовала «парадомания» и где офицеры большую часть времени были заняты строевой подготовкой и полировкой пуговиц на мундирах (что, в частности, привело к возмущению в Семеновском полку в 1820 году), свидетельствуют о том, что Андрей рано распознал свое призвание как участие в воспитании и образовании.

Семейство Чернавиных (хотя его родословную можно проследить лишь на три поколения от периода жизни Натальи и Якова) было тесно связано с древними и разветвленными кланами Хметевских и Танеевых. Оба этих рода были способны проследить свое происхождение глубже, чем Чихачёвы (на двенадцать и одиннадцать колен, считая от Натальи), и представители разных ветвей этих родов вступали в брачные отношения друг с другом и проживали во Владимирской губернии, поэтому разичные родственники Чернавиных постоянно появляются в документах. Через Чернавиных Наталья была в родстве с Бутурлиными, Ошаниными, Карабановыми и даже в дальнем родстве с неким Алексеем Николаевичем Чихачёвым, который, вероятно, происходил из псковско-воронежских или ярославско-вологодских Чихачёвых.

Наталья Чернавина родилась 26 августа 1799 года и выросла в селе Берёзовик, родовом имении Чернавиных. Не сохранилось документальных сведений о ее образовании, но сопоставление почерка и синтаксиса позволяет предположить, что она получила какое-то формальное светское образование, по меньшей мере сопоставимое с тем, которым могла похвастаться ее мать, Александра Николаевна, урожденная Бутурлина. Отец Натальи, Иван Яковлевич, был капитаном второго ранга во флоте (что соответствовало званию подполковника армии) и кавалером ордена Святого Владимира четвертой степени. Таким образом, происхождение Натальи весьма сходно с происхождением ее супруга: оба рода были достаточно древними, но – к началу XIX века – также сравнительно скромными.

Обладавшие подтвержденными документами об их благородном происхождении, гербом и землями, дарованными их предкам царем, Чихачёвы считали, что принадлежат к привилегированному обществу. В то же время они признавали, что исключены из светского столичного общества богатейших аристократов империи. Чихачёвы мало участвовали в жизни своего сословия и событиях большого мира, лежавшего за границами их владений. Но по меньшей мере в тех особых обстоятельствах, когда надо было устроить детей в школу, позаботиться о заключении ими браков или выхлопотать сыну место в армии, Чихачёвы бывали вынуждены воспользоваться своими связями и просить покровительства других дворян. Однако, когда речь не шла о решении таких жизненно важных задач, они практически не поддерживали отношений с более знатными дворянами, проживавшими в столицах и состоявшими на службе. Хотя в силу своего юридического статуса Чихачёвы имели право владеть землей и крепостными, в повседневной жизни главным образом их дворянская идентичность проявлялась во включенности в систему социальных связей внутри скромного круга, в который входило в основном провинциальное поместное дворянство.

Это провинциальное общество существовало за счет многообразных дружеских отношений, родственных связей, услуг, кредита и торговли, в которые, что немаловажно, были вовлечены не только помещики, но и чиновники, купцы, мелкие промышленники, врачи, студенты, учителя, священники и те обедневшие дворяне, которые не владели ни землей, ни крепостными. Хотя не-дворяне при общении с помещиками вели себя почтительно и имели с ними дело по большей части ради решения практических вопросов, связанных с торговлей, религией или бюрократией, такие отношения также были частью социальной жизни замкнутого губернского мирка, и помещики имели общие с представителями других свободных сословий губернии интересы, потребности и тревоги.

Российское общество XIX века было разделено на несколько юридически оформленных сословий; на вершине иерархической лестницы находились император и его семья, за которыми следовали потомственное и личное дворянство, городские обыватели (включая «почетных граждан», купцов, мещан и ремесленников), неблагородные, но лично свободные люди (разночинцы), не принадлежащие ни к одному из основных сословий империи, и сельские обыватели (государственные и «дворцовые» крестьяне, а также крепостные помещичьи крестьяне). Кроме того, существовала категория инородцев, к которой относились евреи, а также жители южных, северных и восточных окраин империи[92]. Чиновники разделялись на четырнадцать классов согласно Табели о рангах, введенной в 1721 году (классы от первого по восьмой в начале XIX века давали права потомственного дворянства, тогда как оставшиеся – лишь личного). Табель о рангах включала параллельную иерархию военных, гражданских и придворных чинов. Духовенство также имело свою иерархию: от патриарха до сельских священников, дьяков и различных церковных служек (например, пономарей).

Все дворяне, вне зависимости от их класса в Табели о рангах, обладали одинаковым юридическим статусом, за исключением различий между потомственным и личным дворянством. Их общее число в середине XIX века превышало 900 тысяч человек, или «приблизительно на каждые восемнадцать человек в империи приходился один дворянин»[93]. Эта неоднородная категория подразделялась в соответствии с достатком, образом жизни и социальным и карьерным статусом на 1) высшую аристократию; 2) провинциальных дворян-землевладельцев; 3) чиновников и офицеров, не имевших значительной собственности, чей уровень достатка не соответствовал их привилегированному официальному статусу. Вторая группа, в которую входили Чихачёвы, в XIX веке росла, и в российской историографии ее зачастую более правильно описывают как поместное дворянство: этот термин отражает тот важный факт, что своим образом жизни и доходами они были обязаны своим земельным владениям – имениям, которые в XIX веке уже не требовали от владельцев обязательной службы государству. Слово «поместье» к тому времени использовалось почти исключительно как исторический термин, хотя их владельцев по-прежнему называли «помещик» или, собирательно, «поместное дворянство», а их крепостных – «помещичьи крестьяне»[94].

Во Владимирской губернии в 1852 году проживало 5104 дворянина, что составляло лишь 0,004 % всего населения губернии, численность которого превышала миллион человек. Эта группа почти поровну делилась на потомственных и личных дворян, но в это число входили и дети личных дворян (которые сами дворянами не считались). Из 2610 потомственных дворян губернии лишь 320 имели право голоса на дворянских выборах (это право зависело от послужного списка и находившейся во владении дворянина собственности). Согласно справочнику XIX века, откуда заимствованы эти сведения, больше половины наследственных дворян Владимирской губернии владели имениями, «только в здешней губернии находящимися», и имели там «свои усадьбы». Большинство этих землевладельцев выходило в отставку со службы, «поселялось в своих поместьях и занималось сельским хозяйством»[95].

Помимо родственников и соседей, проживавших в непосредственной близости от Дорожаево, Чихачёвы благодаря переписке поддерживали связи с большим количеством дальних родственников и старых друзей, живших на значительном расстоянии. Наряду с укреплением семейных и дружеских связей, такие сношения помогали рассчитывать на большее количество покровителей, что оказывалось необходимым, когда речь шла об упрочении социального и финансового положения (благодаря службе и браку), получении помощи при несчастных случаях и успешном осуществлении любых сложных бюрократических действий (таких, как гражданские иски, передача собственности и, для некоторых дворян, получение правительственного подряда). Андрей сохранял свое место в этой жизненно важной системе социальных связей путем регулярной переписки, он оказывал благодеяния сам и просил о них других. Первым известным случаем, когда Андрей просил о покровительстве более влиятельных дворян, был момент, когда потребовалось обеспечить Алексею место в престижном Московском дворянском институте (Алексей писал: «Папинька писал по вечеру много писем обо мне в Москву»)[96]. В этой области эпистолярные таланты Андрея были для семейства бесценны (когда грубоватый сосед Якова, Кащеев, в 1837 году лично отправился в Санкт-Петербург, чтобы «выхлопотать своему сынку офицерский чин», Яков пренебрежительно отметил: «Вряд ли ему это удастся»)[97].

После того как Алексей получил школьное образование, Андрей начал вторую эпистолярную кампанию, чтобы обеспечить сыну офицерскую должность. Первым шагом стала попытка получить для Алексея некую официальную должность, и за это преимущество Андрей был готов на благотворительные пожертвования. В декабре 1845 года он задействовал свои связи в городской думе Коврова, чтобы двадцатилетний Алексей получил должность «почетного смотрителя Шуйских уездных училищ» при канцелярии Ковровского уездного суда. В обмен Андрей обязался «вносить каждогодно в пользу Шуйского уездного училища по 200 рублей серебром» (сумму, которая была в два раза больше ежегодного жалованья обычного уездного чиновника)[98].

Вскоре после этого Андрей обратился к своим родственникам по материнской линии, в частности к генералу Павлу Яковлевичу Купреянову, с просьбой приписать Алексея к полку, расквартированному в Вильно, где находился штаб Купреянова и где генерал мог бы наблюдать за благополучием Алексея и даже назначить юношу своим адъютантом. Купреянов был сыном двоюродного брата матери Андрея, но Алексей называл его «дорогой дядюшка»[99]. Однако Алексею не было позволено поступить на службу, пока Андрей не представил послужной («формулярный») список – как для себя, так и для своего отца (последний можно было заменить указом об отставке Андрея) на рассмотрение в Инспекторский департамент[100]. Главное, по-видимому, было доказать, что отец Алексея оставил службу в офицерском звании и что Алексей, таким образом, не является сыном юнкера или неслужащего дворянина, имеющим более слабые служебные перспективы.

Хотя хлопоты Андрея о карьере Алексея и увенчались заметным успехом, существовали ограничения, и он не мог обращаться к персонам высшего круга. В 1860 году Андрей написал княгине Софии Григорьевне Волконской, которая принадлежала к одной из богатейших и влиятельнейших семей Российской империи. У Волконских были имения во Владимирской губернии, но, насколько нам известно, Андрей никогда лично ни с кем из княжеской фамилии не встречался. В письме он сообщал княгине, что один из ее крестьян «оскорбил» его сына. Он получил следующий ответ:

Милостивый Государь Андрей Иванович,

Ее Светлость Княгиня Софья Григорьевна, будучи не совсем здорова, поручила мне отвечать на письмо Ваше от 20 прошлого января, в котором Вы жалуетесь на оскорбления, причиненные сыну Вашему крестьянином ее Николаем Алексеевым.

Вследствие этого честь имею Вас уведомить, что не находя нужным производить особенное исследование по этому делу, ибо вполне доверяю изложенным Вами обстоятельствам, я вместе с тем сделал надлежащее распоряжение к удовлетворению сына Вашего, о чем он извещается особым письмом.

С истинным почтением имею честь быть Вашем <sic> М. Г. покорн. слугой

Главно-управляющий имениями Ее Светлости[101].

Этот документ примечателен в ряде отношений. Во-первых, кажется странным, что «оскорбление» дворянина крестьянином показалось Андрею делом достойным внимания. В любом случае проблему оказалось невозможно решить ко всеобщему удовлетворению немедленно (хотя слово «оскорбление» может подразумевать оскорбление действием: возможно, то было достаточным основанием требовать официального возмещения вреда). Во-вторых, княгиня не соблаговолила лично ответить на письмо Андрея, несмотря даже на то что она легко могла подписать письмо, составленное секретарем от ее имени. Хотя Андрей писал лично ей и по ее московскому адресу, она приказала ответить управляющему; это, безусловно, показывает, что жалоба Андрея рассматривалась как жалоба лица более низкого социального положения: в понимании княгини вопрос был скорее делового, чем личного или светского характера.

Хотя нет сомнений, что и она, и Андрей обладали одинаковым юридически привилегированным положением, очевидно, что княгиня попросту не считала ровней такого человека, как Андрей с его невысоким чином и доходом. Даже управляющий имениями княгини, по всей видимости, думал, что его положение позволяет смотреть на Андрея сверху вниз: то, что он называет письмо Андрея жалобой, как и великодушное пояснение, что он поверит скорее словам Андрея, чем крепостного (хотя он должен был сделать это автоматически в силу одного только социального положения Андрея), свидетельствует о снисходительном к нему отношении. Наконец, важно, что Андрей написал письмо от имени своего сына о проблеме, касающейся лишь Алексея, которому на тот момент было уже тридцать пять лет. Если допустить, что и в зрелом возрасте Алексей в некоторой степени зависел от отца, представляется вероятным, что, прибегая к протекции, следовало выложить на стол все карты; человек более высокого статуса и с лучшими связями с большей уверенностью мог рассчитывать на успех своего обращения, чем кто-то более низкого положения. В этом случае, по-видимому, Андрей обладал достаточным статусом, чтобы добиться решения вопроса, но недостаточным, чтобы уберечь сына от дальнейших оскорблений.

Другой пример касается скорее дружеских отношений, чем конфликта, и еще раз демонстрирует существенное различие в положении состоятельной знати и провинциальных помещиков. Во время посещения симбирских владений семейства в 1861 году Алексей описывал людей, с которыми сдружился за время долгого путешествия. Среди них были отставной гвардейский офицер Николай Топарин и его сын Петр, в возрасте пятнадцати лет поступивший в Казанский университет. Отец, владевший тремя тысячами крепостных, недавно вернулся из совершенного вместе с сыном заграничного путешествия и собирался поселиться вместе с юношей в Казани, оставив заболевшую жену и дочь в Санкт-Петербурге. Алексей был очень рад знакомству с этим гораздо более состоятельным человеком, по какой-то причине путешествовавшим вторым классом: «И… мне с ними в каюте 2-го класса так было приятно провести эти трое суток что Вы представить себе не можете, мы говорили и в карты играли, и хохотали разным разностям всего было довольно, сам Ник. Федорович говорун большой и краснобай превосходящий нашего Безобразова и тоже был недолгое время уезд. предводителем но не поладивши с губ. властями скоро оставил службу». Алексей с наивным восторгом далее пишет, что дом Топарина (в Казани) «лучше губернаторского Владимирского… Ночлег мне был богатейший на их парадной 2-х спальной кровати в гостиной с нишами или ширмами и я проснувшись вообразил себе что я будто во Дворце»[102]. По-видимому, Топарин с радостью покровительствовал молодому дворянину; безусловно, Алексей относился к нему с благоговением и восхищением, вызванным не только занимательностью бесед с Топариным, но и его особняком и, что ясно без слов, великодушием, проявленным по отношению к скромному провинциалу.

Согласно концепции Дж. ЛеДонна, система покровительства внутри дворянского сословия в России периода 1689–1825 гг. контролировалась лишь двумя кланами – Нарышкиных и Салтыковых – с их многообразными родственными связями, включая и дальних родственников, так что даже самые скромные дворяне должны были искать протекции одного из этих кланов в надежде заключить удачный брак, получить служебный пост, провести судебный процесс или решить какую-нибудь другую проблему[103]. Как показывает письмо Волконской, внутри благородного сословия, безусловно, существовала иерархия, и тем, кто не знал своего места, следовало его указать. Самые богатые и могущественные дворяне покровительствовали менее влиятельным провинциальным помещикам, наподобие Чихачёвых, примерно так же, как Андрей покровительствовал наиболее доверенным своим крепостным и, вероятно, как принадлежавшие ему старейшины-крепостные покровительствовали своим менее влиятельным домочадцам и землякам. Характер и структура властных отношений воспроизводились на всех уровнях общества; они определялись, обосновывались и постоянно обновлялись в процессе сложных переговоров об услугах, наградах и одолжениях, а также посредством наказаний, которые навлекали на себя те, кто не следовал неписаным, но прекрасно всем известным правилам. Семьям среднего достатка (к которым принадлежали Чихачёвы) должно было быть понятно, что именно пять процентов богатейших дворянских семейств, владевших почти половиной крепостных Российской империи, хоть и не обязательно определяли саму политику государства, но определенно держали под контролем систему оказания протекции и повседневную жизнь армии и чиновничества. И этим гораздо менее состоятельным помещичьим семействам было совершенно ясно, что за границами родных деревень их собственный статус значительно понижался.

Разумеется, «всепроникающие» практики покровительства – обычное явление почти во всех обществах, особенно в обществах, где наблюдается очевидное неравенство[104]. Возможно, основным отличием российского протежирования от системы, существовавшей в то время, например, в Великобритании, было то, что в последнем случае непотизм и патронат были глубоко встроены в политику парламентских выборов, партий и дебатов. Беззастенчивое использование покровительства для достижения политических успехов было основной причиной отрицательного отношения британского общества к этому феномену[105]. Хотя в России покровительство, безусловно, также могло быть политическим, значительно большее количество людей прибегало к нему как к удобному инструменту, позволявшему упрочить свое положение в ситуациях, когда формальные общественные институции функционировали недостаточно эффективно.

Написанное Андреем в 1866 году письмо вновь показывает, какая огромная дистанция существовала между скромным провинциальным землевладельцем и проживавшим в городе более высокопоставленным дворянином, в данном случае – московским врачом в генеральском чине Василием Павловичем (Власовым или Басовым, подпись неразборчива). Андрей начинает письмо подобострастно: «Пишущий строки сии, семидесятилетний старик коленнопреклоненно умоляет Вас о величайшей к нему Милости». Андрей просит о возможности посетить генерала в Москве, чтобы показать ему внука, Ивана Рогозина, которому тогда было восемнадцать и чье здоровье было серьезно подорвано травмой ноги, полученной при падении из повозки годом ранее. Выражая в конце письма надежду, что доктор по крайней мере сможет успокоить душу старика, Андрей добавляет искренний, но также написанный с явным расчетом сыграть на чувствах врача постскриптум. Всего лишь два дня назад, писал Андрей, он потерял свою супругу, с которой прожил сорок шесть лет, «попечительницу» семьи, и «на смертном одре она много горевала о том, что внук должен остаться на всю жизнь калекой». Врач возвратил письмо Андрея с пометкой на полях: «Имею честь ответствовать, что, по всему вероятию, в декабре буду находиться в Москве. Ваш покорнейший слуга». Записка врача составлена в вежливых выражениях, но пара строк в ответ на длинное, проникновенное, умоляющее письмо – свидетельство непреодолимой социальной дистанции между двумя людьми[106].

Система оказания протекции также оказалась совершенно бесполезна для Андрея и в еще одном случае, возможно, потому, что у него не было нужных связей и он не пожелал дать взятку. Стремясь исследовать корни своего рода с помощью «Герольдии» (Департамента герольдии Правительствующего сената), он писал: «…думаю, что в Герольдии все мои документы лежать будут под спудом: ибо без прилагательного существительного не отыщешь». То был его шутливый способ признаться, что чиновникам Герольдии нужно от него нечто большее. Хотя у Андрея было необходимое свидетельство от местного предводителя дворянства и он оплатил тридцатирублевую пошлину, он заметил, что «а вить в Герольдии белинькой четвертной не возьмут. Там потребуются единицы с двумя нулями; а это мне не к году»[107]. Возможность использовать систему покровительства ограничивалась не только местом человека в социальной иерархии, но и глубиной его кошелька.

Если сравнивать с высшей аристократией, то о более скромных дворянах (в число которых входили Чихачёвы и их друзья), живших исключительно в деревне и имевших мало – или вовсе никакого – влияния на государственные дела (выросшие в деревне молодые люди обычно служили в низших офицерских чинах и рано выходили в отставку), известно гораздо меньше. Если собрать все истории, услышанные Чихачёвыми от друзей и родственников и сохранившиеся в документах и переписке, и добавить к ним собранные Андреем сведения, справочники той эпохи и сочинение, опубликованное Николаем Владимировичем Фроловым, то можно будет составить себе довольно основательное представление о жизни провинциального помещичьего общества.

Дворяне Владимирской губернии составляли ничтожно малую долю ее населения; лишь половина из них имела статус потомственных дворян и была ровней Чихачёвым. В большинстве своем они, как писал Андрей о провинциальных дворянах наподобие себя самого, были «люди слишком середней руки»[108]. Помещики Владимирской губернии уступали в богатстве купцам и промышленникам, но в 1852 году семь дворянских усадеб губернии (в том числе и два поместья родственников Чихачёвых, деревня Танеева Кстово и принадлежавшее Языкову Минаково) были выделены как «находящиеся в прекрасной степени»: отчасти из‐за большого количества скота, что способствовало удобрению почвы, в некоторых местах делая ее качество сопоставимым даже с «черноземными» регионами. На выставке 1846 года Танеев и несколько других выдающихся землевладельцев (включая князя Голицына) получили награды или похвальные листы за успешное выращивание «разнородных тяжеловесных хлебных растений»[109]. Другое поместье Танеева, Маринино, описывалось Фроловым как «центр местной светской жизни». Хозяйка этого поместья, Наталья Танеева, владела впечатляющей библиотекой и в 1832 году поддержала проект учреждения губернской библиотеки[110]. Хотя таких дворян было немного, им были присущи чувство собственного достоинства и дух новаторства.

В 1850 году в «почтовых сношениях» с астраханским землевладельцем Владимиром Копытовским Андрей переписал для своего приятеля перечень всех деревень и землевладельцев Ковровского уезда, дав бесценное демографическое описание дворянства этой небольшой территории, сопоставимой с английским или американским графством[111]. Андрей перечислил всего семьдесят деревень, двадцать из которых были населены государственными крестьянами. Описывая как государственные деревни, так и те, что находились в частной собственности, Андрей уточнил, что в некоторых из них насчитывается до 650 крестьянских дворов, но в большинстве – от трех до пятидесяти. Пятьдесят деревень, принадлежавшие частным лицам, были разделены между 159 семьями (деревни часто дробились на дворы, поля и леса, которыми из‐за разделения наследства и продажи долей имущества владели разные люди). Андрей отметил, что из этих 159 землевладельцев лишь тридцать проживало в уезде (включая Чихачёвых). Однако в перечень 129 «отсутствующих» землевладельцев входило пять фамилий, носители которых совершенно точно проживали в своих деревнях в соседних уездах[112]. Среди «отсутствующих» числились также граф Шереметев (член богатейшей дворянской семьи в империи), десять князей и княгинь из других знаменитых семейств (Волконский, Воронцов, Вяземский, Голицын, Горчаков, Долгорукий, Шаховская, Трубецкая и Дашкова), княгиня Елецкая (последняя происходила из древнего, но не особенно богатого и влиятельного рода). Кроме того, в список вошли также члены других известных родов – Мусиных-Пушкиных и Пестелей. Лишь одна титулованная особа (княгиня Гундорова) попала в число проживавших в уезде землевладельцев. Двадцать шесть имен из всего приведенного списка также регулярно упоминаются в других документах архива Чихачёвых: то были их знакомые, друзья или родственники. Десять из них проживали в уезде, а шестнадцать – нет.

Андрей записал каждую из фамилий в женском или мужском роде, а иногда – во множественном числе. Поскольку собственную фамилию он привел во множественном числе, то, вероятно, женские имена в списке – это вдовы, незамужние женщины или женщины, чьи мужья жили отдельно, разойдясь с женами или находясь на государственной службе (то есть не те, кто управлял собственными отдельными поместьями или семейными имениями, проживая вместе с мужем, как обстояло дело с Натальей). 74 из 159 землевладельцев в списке – мужчины, 47 – женщины, фамилии 28 (включая Чихачёвых) приведены во множественном числе; в списке есть еще 10 фамилий иностранного происхождения, которые не изменяются по родам или числам. Эти данные подтверждают несколько гипотез относительно землевладения в России XIX века: 1) большинство деревень находилось в собственности нескольких лиц, не связанных узами родства; 2) многие землевладельцы по меньшей мере номинально проживали вдали от своих имений (хотя лишь немногие из них входили в число весьма состоятельных помещиков, которые жили очень далеко и могли так никогда и не видеть большую часть своих владений); значительную часть землевладельцев составляли женщины[113]. То, что Андрей отдельно указывает мужские фамилии и фамилии во множественном числе, также показывает, что он признавал факт совместного владения супругов, возможно намекая, что многие жены, как и Наталья, не только владели, но и управляли собственностью.

Среди семей, чаще других упоминающихся в документах архива Чихачёвых, были соседи: Мария Петровна Измайлова, чья усадьба граничила с Берёзовиком и которая, по всей видимости, была вдовой, Кащеевы (семья с несколькими «барышнями», часто навещавшими холостяка Чернавина), Пожарские, Черепановы, Иконниковы (также жившие по соседству с Берёзовиком) и Култашевы, владевшие деревней Зимёнки в 6,5 версты от Дорожаево. Все эти люди были частыми гостями в Дорожаево. Иконниковы и Языковы – ближайшие друзья Чихачёвых, что отчасти объясняется их кровным родством через род Замыцких[114]. Наследник рода – Николай Замыцкий – был холостяком, которого Андрей и Наталья всегда называли «брат», а их дети – «дядя». Его поместье Домнино также было расположено всего в нескольких верстах от Дорожаево в направлении противоположном Зимёнкам. Три его сестры вышли замуж за местных жителей (одна из них вошла в семью Иконниковых, вторая – Языковых)[115]. У Иконниковых и Языковых были большие семьи, а их многочисленные дети стали товарищами Алексея и Александры Чихачёвых.

Исследование Николая Фролова позволяет составить детальное представление лишь о Култашевых из Зимёнок, причем мы получаем картину семейной жизни столь отличной от той, которую вели Чихачёвы, что сопоставление многое проясняет. Усадьба Култашевых, расположенная рядом с Дорожаево, к 1850 году имела две кирпичные церкви (одна из которых была построена на собранные Андреем деньги), а также организованной Андреем общественной библиотекой (основанной в 1854 году), располагавшейся в отдельном здании меж двух церквей. Фролов пишет, что в 1830‐х и 1840‐х годах два брата, Василий Михайлович и Иван Михайлович Култашевы, жили в Зимёнках со своими семьями – оба имени постоянно появляются в бумагах Чихачёвых. Жизнь предшествующего и последующего поколений семейства Култашевых была отмечена скандальными происшествиями. Михаил Васильевич Култашев (1747–1824), отец Василия и Ивана, в течение двух лет был уездным предводителем дворянства; именно он построил первую каменную церковь в деревне. Михаил не был женат, но имел пять детей от четырех дворовых женщин. Он признал всех пятерых, и они унаследовали его собственность, как произошло бы с детьми от законного брака, и получили дворянское звание. Василий и Иван были сыновьями женщины по имени Пелагея. У них были два сводных брата и сводная сестра, каждый со своей крепостной матерью, в документах названной лишь по имени[116].

Иван Култашев (родился в 1798‐м, умер после 1847 года) женился на Анне Александровне Меркуловой, и в 1820 году у него родился сын Михаил Иванович (сверстник Алексея Чихачёва). Известно, что Михаил Иванович служил поручиком Белёвского пехотного полка, позже вышел в отставку, а женат был на Вере Аполлоновне. 25 декабря 1851 года он был убит на дуэли, обстоятельства которой нам неизвестны. Его противник, холостяк по имени Василий Евлампиевич Кашинцев (также родившийся в 1820 году и принадлежавший к хорошо известному в уезде семейству), был «смертельно ранен» и после продолжительной болезни скончался 8 апреля 1852 года. Дуэль не упоминается никем из Чихачёвых, а потому нет возможности узнать, как был воспринят скандал в семействе соседей[117]. Но даже если происхождение дворянина от союза с крепостной женщиной и могло как-либо принизить его репутацию и статус в обществе, по крайней мере оно не оттолкнуло Чихачёвых от дружеских и искренних отношений с такими соседями, а Ивану Култашеву, по всей видимости, не помешало заключить достойный брак – если только именно этот брак и не стал причиной дуэли.

Уездная жизнь все же не избегала внимания со стороны центральных властей. Высшими в иерархии представителями государственной власти на местах были губернаторы. Чтобы успешно воплощать в жизнь циркуляры, которые они непрестанно получали в Санкт-Петербурге, им приходилось полагаться на выбранных на местах представителей («предводителей») дворянства. Большинство уважаемых провинциальных дворян в тот или иной момент занимало эту должность по меньшей мере на уровне уезда, а те, кто пользовался лучшей репутацией среди земляков, – на уровне губернии. Их избирали такие же дворяне, хотя для вступления в должность и требовалось одобрение губернатора. Отец Андрея был уездным предводителем дворянства, как и его опекун, дядя Иван Глебович Замыцкий. Среди других предводителей дворянства Владимирской губернии были члены семейств, связанных с Чихачёвыми родственными или дружескими узами[118]. Сам Андрей, по-видимому, был домоседом и слишком увлечен своими учеными занятиями, чтобы активно заниматься политикой. Тем не менее он жадно следил за выборами в уезде и губернии и голосовал на них, а во время эпидемии холеры 1831 года служил в качестве временного смотрителя, назначенного Комитетом для предохранения от холеры[119]. В письме Алексея, написанном весной 1861 года, отмечено, что родные его жены, Бошняки, успешно претендовали на правительственные посты: зять Алексея Николай Константинович – морской офицер и известный исследователь Дальнего Востока, сподвижник Г. И. Невельского – был представителем правительства в Костромском губернском крестьянском комитете, а тесть, Константин Бошняк – мировым посредником (эту должность занимали дворяне, которых правительство назначало, чтобы они способствовали осуществлению освобождения крестьян в 1861 году, улаживая поземельные отношения, выступая в роли местных судей и надзирая за крестьянскими общинами). Алексей лаконично замечает: «Ай-да Бошнячки, не мне чета!»[120] Рогозины – семья, в которую, вступив в брак, вошла Александра, – были так же активны, хотя их представителям обычно удавалось достичь лишь поста уездного предводителя дворянства[121].

Чихачёвы и Чернавины наблюдали за губернскими делами со стороны. Это, по-видимому, означало, что время от времени им приходилось раскошеливаться. В 1837 году Яков получил от губернского предводителя дворянства письмо с просьбой пожертвовать на постройку сторожки у местного памятника – ботика Петра Великого на Плещеевом озере близ Переяславля. Яков с готовностью обещал внести «синеньких три» (пятнадцать рублей), но, что характерно, не мог отослать деньги, пока не высохнет дорога: «[Т]еперь дорога стала – говорят – очень, очень плоха!»[122]

В XIX веке провинциальные помещики все чаще и чаще начинали вступать в различные местные организации: сельскохозяйственные, библейские, «патриотические» благотворительные общества и другие объединения, не занимавшиеся политикой и не пользовавшиеся подлинной независимостью, но тем не менее представлявшие собой оживленные собрания близких по духу мужчин, а иногда даже и женщин. Например, Женское патриотическое общество было основано в 1812 году в Санкт-Петербурге и вскоре уже имело отделения в нескольких провинциальных столицах; оно без перерывов просуществовало до 1825 года[123]. Андрей был членом Владимирского отделения Московского общества сельского хозяйства, крупной общественной организации, занятой популяризацией знаний о рациональном землепользовании и с 1840‐х годов активно обсуждавшего вопросы распространения грамотности среди крестьян. Именно участие в деятельности общества вдохновило Андрея основать общественную библиотеку, и общество оказало ему существенную поддержку[124].

Известно утверждение писателя и историка Николая Карамзина, будто «даже богатые не покупают газет»[125]. На самом деле благодаря активной и независимой печати провинциальное дворянство было глубоко включено в публичные дискуссии. Помещики читали все ведущие периодические издания и иногда сами отправляли туда статьи или письма, но в основном – в журналы с менее громкими именами, печатавшиеся в губернских городах. Помимо того, что читали сами Чихачёвы, из «почтовых сношений» Андрея и Натальи ясно, что внутри широкого круга шел постоянный обмен периодическими изданиями и книгами. Одно издание могло побывать в руках шести и более читателей, включая знакомых, не входивших в число близких родственников (например, почетного гражданина Каретникова). Андрей был знаменит тем, что обменивался книгами со всеми – от предводителя дворянства до приходского священника[126]. Чихачёвы и их соседи дорожили постоянным доступом к новостям и литературным произведениям, в том числе и иностранным. Они не только получали газеты и журналы, но и заказывали книги по почте у книготорговцев Москвы и Санкт-Петербурга или поручали их покупку друзьям[127].

Чтение должно было во многом компенсировать дороговизну частных путешествий за пределы родной губернии, что для жителей Центральной России обычно сводилось к нечастым поездкам в Москву. Во время пребывания на военной службе сыновья помещиков имели возможность побывать в обеих российских столицах, иногда даже подолгу путешествовать за границей с армией или, как это произошло с Яковом Чернавиным, с флотом[128]. Находясь на военной службе Алексей Чихачёв смог много повидать на территории Польши, поскольку его полк был год расквартирован в Вильно, несколько месяцев – близ Варшавы и еще месяц в Люблине[129]. Чихачёвы дважды жили некоторое время в Москве: в первые годы брака и в 1842 году, когда дети учились в московских школах. Кроме того, в 1831 году Наталья ездила в Москву с Иконниковыми за покупками, а Андрей подчас сопровождал Алексея, когда тот уезжал в Москву на учебу. Вероятно, они время от времени ездили туда ненадолго, но сведений об этих поездках не сохранилось. Лишь однажды, в 1842 году, после выплаты своих долгов, Чихачёвы смогли предпринять продолжительное и не обусловленное необходимостью путешествие с единственной целью: совершить семейное паломничество в Киев. Финансовые ограничения мешали семьям сопоставимого с Чихачёвыми достатка путешествовать чаще и дальше, и весьма вероятно, что многие разъезжали еще меньше. Не все были такими энтузиастами-путешественниками, как Андрей. Описывая каждое совершенное им в жизни путешествие, Андрей также жаловался на то, как неудобно путешествовать в коляске. Это подсказывает нам еще одну причину, по которой помещики, имевшие меньше возможностей обеспечить себе хороший транспорт и гостиницы, чем более богатые дворяне, реже путешествовали на значительные расстояния[130].

Письма были для поместных дворян способом общения друг с другом в случае, когда путешествие представлялось непрактичным или слишком дорогим. Письма помогали живущим далеко друг от друга родственникам и знакомым быть в курсе семейных новостей, передавать формальные поздравления и добрые пожелания по случаю каждого большого религиозного праздника, дня рождения и именин, обмениваться вестями о местной политике, слухах и таких событиях, как свадьба, смерть или пожар[131]. Исследование эпистолярного жанра в России показывает, что почтовая связь в империи с ее огромными расстояниями и плохими дорогами была менее надежной, чем в Западной Европе того времени (и по этой причине эпистолярная культура была здесь не так развита)[132]. Однако, судя по документам Чихачёвых, либо почтовое сообщение существенно улучшилось с XVIII века (хотя дороги лучше не стали), либо это предположение ошибочно. Безусловно, жалобы на ненадежность почты – обычное дело в любом месте, где существует почтовое сообщение, и, без сомнения, письма и в самом деле временами пропадали или им требовалось слишком много времени, чтобы преодолеть сотни миль между российскими городами и селами. Однако Чихачёвы и их соседи регулярно отправляли почтой письма, пакеты и даже наличные деньги (письма отсылали и получали по меньшей мере несколько раз в неделю) и мало беспокоились об их сохранности[133]. Они также могли передавать письма и посылки частным образом, через крепостных или друзей, которые отправлялись в путь в подходящем направлении. Поскольку Чихачёвы владели крепостными в разных деревнях, почти всегда, в любой день, когда дороги были в хорошем состоянии, находился кто-нибудь, кто уезжал из Дорожаево. Этот способ позволял сберечь деньги, которые в ином случае пришлось бы платить за почтовую пересылку, и был удобнее всего для отправления посланий на небольшие расстояния (ближайшее почтовое отделение было в Шуе), но, по всей видимости, гораздо ненадежнее почтовой службы, поскольку курьер (крепостным он был или дворянином) с большой вероятностью мог задержаться или отвлечься на выполнение других поручений[134].

Тем помещикам среднего достатка, которые желали соперничать с более богатыми дворянами в потреблении материальных благ, без сомнения, предстояло вскоре пополнить число обедневших дворян, или, как брат Андрея, они могли повесить свои долги на ближайших родственников: так, некоторые мужья в подобной ситуации исчезали, оставив обремененных долгами жен[135]. Андрей и Наталья владели довольно значительным числом крепостных, но жили в неблагоприятном с точки зрения ведения сельского хозяйства районе, и в результате складывается впечатление, что их дохода едва хватало для сохранения скромного образа жизни, подобного тому, который вели их соседи и родственники (время от времени они нуждались в небольших ссудах, чтобы свести концы с концами в промежуток между сезонным получением доходов). Финансовый расчет, сделанный Андреем в 1822 году, дает нам «моментальный снимок» их финансовой ситуации. Андрей перечислял полученные в марте доходы, в сумме дававшие 14 786 рублей 50 копеек. 2451 рубль из этой суммы нужно было выплатить по долгам государству и Авдотье Семеновне, что оставляло 12 335 рублей «на прожиток». В колонке «кредит» записаны такие суммы, как 644 рубля 50 копеек ассигнациями «налицо» (с вычетом золота, «старинных целковых» и «мелочи») и 110 рублей «за Фомою выкупу за девку недоимки», платежи от 40 до 1157 рублей недоимок из различных деревень, почти 5000 рублей зимнего оброка, мелкие долги различных людей, вероятно крестьян, но также некоего Константина Петровича (200 рублей) и 50 рублей долга «за Маменькой», 2287 рублей за «холст, за баранов и за грибы», а также «за лыки, то есть за решета»[136]. Менее подробная оценка, сделанная в начале 1834 года Натальей в ее приходно-расходной книге, показывает, что на тот момент у нее было 1265 рублей 85 копеек наличными. Кроме того, у каждого из детей были собственные сбережения: у Алексея 127 рублей 24 копейки, у Александры 120 рублей 35 копеек[137].

Сколь бы ограниченным ни был их доход в сравнении с богатейшими землевладельцами, в письме к зятю Андрей заявлял, что неизбежные жертвы были приемлемой ценой за возможность вести сельскую жизнь. Подчеркнув слова «как жаль, что я не богат и хорошо, что я не богат», он продолжает: «…у меня одна поговорочка: „все к лучшему!“. Вырости на Дорожаевских или Бордуковских полях золото, жемчуг, алмазы или оставайся все по-прежнему (а бы только не покупать хлеба и не ссориться с опекунским советом), я все буду жужжать: „все к лучшему“!»[138] Дело не только в словах, сколь ни полны они страсти. Тот факт, что Андрей продолжал жертвовать некоторыми удобствами при избранном образе жизни и превозносить привольное сельское житье и после того, как выплатил свои долги, позволяет предположить, что он искренне ставил мирную жизнь в деревне выше богатств. В статье, предназначавшейся для более широкой аудитории, Андрей спрашивал, у кого есть время на то, чтобы следовать моде, а затем подчеркивал, что безрассудно тратить слишком много денег в обстоятельствах, когда в любой момент могут появиться незапланированные расходы: «То купи, другое купи, в самое благополучное время, а прихворнется, а не уродится, а сгорит! Боже ты мой! Как тут могут идти на ум деньгобросие и времябросие»[139].

Несмотря на благоразумие и экономию, Чихачёвы могли побаловать себя некоторыми импортными товарами, в частности – время от времени купить бутылку шампанского или иного французского вина. Обычно они пили красное или белое вино, покупавшееся в Шуе, домашние фруктовые или медовые вина и водку[140]. Наталья высоко ценила маленькие сигары и нюхательный табак, покупавшиеся в Москве. Андрей и Яков предпочитали курить трубки и были не столь разборчивы, когда дело касалось табака, но Андрей был ценителем необычных семян и цветочных луковиц из торговой столицы империи. В мае 1836 года Андрей попросил Якова подарить ему «тетрадк[у] белой голландской большого формата бумаги», чтобы написать «пространное письмо, или записку подать какому-нибудь значительному чиновнику». Яков послал ему требуемую бумагу, добавив: «Уверен, что ты будешь доволен; хоть к царю пиши – так хороша: я купил ее еще в Неаполе»[141].

В 1835 году Яков послал в подарок Андрею на день рождения «зрительную трубу» своего отца. Одновременно он также отправил Андрею и Наталье «кресла Вольтеровские». Первый подарок был семейной реликвией и, возможно, то же можно сказать и о креслах. Даже приготовление подарков не было поводом бросать деньги на ветер[142]. Это было еще более верным в другом случае, когда очаровательный «сюрприз» Тимофея Крылова Якову оказался надписью «Телеграф», выполненной «золотыми литерами» на обложке сборника кодов для домашней телеграфной системы Андрея и Якова. Яков был в «восторге»[143].

Временами можно было позволить себе роскошь: например, когда в Вильно Алексей купил «новомодную мантилью», чтобы отослать своей «сестрице показать, какие здесь носят»[144]. Но даже предметы роскоши покупались с известной скромностью. Тому же художнику, который писал семейный портрет, было заказано написание икон святого Митрофана и для Чихачёвых, и для Якова. Приглашая художника Орехова (его фамильярно называли «Орехыч»), Яков спрашивал Наталью, сколько она заплатила «Рафаэлю», поскольку художник должен был скоро прибыть, а Яков не мог вспомнить условленной цены. Наталья ответила, что он должен заплатить «три четверика», всего лишь семьдесят пять копеек серебром[145].

Столь редко потакавшие своим капризам люди, очевидно, не мерили социальный успех или статус дорогими иностранными товарами. На деле ни в каких бумагах Чихачёвых нет указаний на то, что они когда-нибудь купили что-то (или оценивали что-то выше) лишь потому, что вещь сделана не в России. Считалось, что некоторые товары лучше производят в определенных местах (шампанское во Франции, бумагу в Голландии, водку в Шуе), но большинство вещей можно было спокойно покупать поблизости, причем в список входило большинство материалов для шитья одежды, часть из которых изготавливалась непосредственно в имении. Почти всю одежду шили и вязали здесь же, и часто этим занималась сама Наталья. В одном из редких случаев, когда Андрей признается в мотовстве, покупки включают «чудесную жилетку черную шелковую» и товары на значительную сумму в 180 рублей, купленные у Леонтия Федорова, разносчика из близлежащего Суздаля[146]. В другом случае в Вербное воскресенье усадьбу посетил торговец, продававший продукты, и Андрей отметил праздник покупкой «икры, семги, каперцов, оливок», заключая в записке к зятю: «Приезжай кушать!»[147] Стол Чихачёвых, по крайней мере по праздникам, не страдал однообразием, но, если говорить об импортных роскошествах, каперсы и оливки – покупка скромная, и они могли быть выращены где-нибудь на юге империи, а не за границей. То же самое радостное возбуждение сопровождало покупку двадцатидвухлетним Алексеем, ехавшим в Вильно, «целого ящика» имбирных пряников из Вязьмы, которая наряду с Тулой в те времена славилась этим лакомством[148]. В еще одном случае Андрей отклонил возможность купить у разносчика замечательные ковры из Черниговской губернии («чудо», «загляденье»), стоившие от ста до четырехсот рублей. По-видимому, поберечь деньги его побудили причины нравственного характера: торговец, Ефим Филипыч Громов, «с огромными усами и предлинной бородой», был «пьян до нельзя»[149].

Итак, тот факт, что Чихачёвы покупали сравнительно немного импортных товаров, был результатом не только финансовых ограничений, но и сознательного выбора. Или, скорее, оба фактора были неразрывно связаны. Конечно же, иностранные предметы роскоши были соблазнительны (и, как известно, петербургские щеголи и дамы охотно на них тратились), но Чихачёвы не могли позволить себе бросаться деньгами, когда местные товары обычно вполне удовлетворяли их нужды. Поэтому они расставляли приоритеты, и часто важнее всего оказывались покупки, позволявшие обеспечить комфорт и уверенность в завтрашнем дне, а не возможность пустить пыль в глаза. Андрей прямо подтверждал это в статье о строительстве их «каменного дома в деревне», где он объяснял, что предприятие было отчасти начато из‐за здоровья Натальи, по-видимому подорванного сквозняками и иными неудобствами их старого деревянного дома. Он завершал статью, оценивая жертвы, на которые пришлось пойти, чтобы построить каменный дом, – «шампанское, ананасы, кровные английские кони, произведения итальянских художников и меня точнехонько также прельщают, как и всякого другого» – и объясняя, почему долгое воздержание стоило того: «Но не смею ни на что решиться без моей шкатулки»[150]. Чихачёвы считали каменный дом необходимым для своего комфорта, а потому отказались ради него от роскоши.

Обмен поручениями и просьбы о покупках к друзьям и слугам были существенной частью повседневной жизни в этой сельской местности. За помощью в ведении повседневных дел Наталья обращалась к мужу, доверенному слуге (мужчине или женщине) или другу, которому случалось ехать в нужном направлении (или даже, по крайней мере в одном случае, к местному станционному смотрителю)[151]. Эта система обменов была эффективной и укрепляла социальные связи. Благодаря расширению связей каждой семьи соседи наслаждались поразительной доступностью разнообразных материальных благ. Они, очевидно, также были довольны множеством коротких добрососедских визитов, предполагавшихся при таком образе жизни. Когда Чихачёвы бывали в Бордуках, система обменов становилась еще эффективнее благодаря домашнему телеграфу, который был проведен между их домом и домом Якова в Берёзовике (система была установлена на балконах, выходивших на небольшую речку и обращенных друг к другу. Сигналы подавались с помощью флагов, как на корабле, и прочитывались противоположной стороной с помощью телескопа; впоследствии была разработана ночная версия подачи сигналов – с помощью свечей)[152]. Также Чихачёвы полагались на ближайшее социальное окружение, когда нужно было одолжить небольшую сумму, повлиять на кого-нибудь, попросить совета или любой помощи во времена финансовых трудностей или болезни. Советами обменивались: в 1850 году Андрей получил письма от двух «племянников», братьев Михаила и Николая Федоровича Степановых из деревни Доброхотово близ Кинешмы, которые надеялись привлечь поверенного Андрея, Зарубина, к участию в грозившем им судебном процессе[153].

Чихачёвы брали в долг у таких друзей, как Иконниковы, в особенности в последние годы, а также одалживали деньги друзьям и родным[154]. В 1833 году Наталья перечислила в бухгалтерской книге своих должников. Всего она одолжила 117 рублей шести разным людям, а суммы составляли от 8 до 50 рублей. Лишь один из них носил имя, известное в окружении Чихачёвых, – Дмитрий Васильевич Чернёв, одолживший 50 рублей. Это показывает, что Наталья ссужала деньги людям, с которыми необязательно была хорошо знакома, а также людям иного социального положения, среди которых, весьма вероятно, были крестьяне (одно имя в списке, Гус(ь?), кажется как раз крестьянским, а другие слишком сильно сокращены, чтобы можно было делать обоснованные догадки относительно происхождения их носителей)[155]. Недавнее исследование долговой культуры Российской империи подтверждает, что взаймы друг у друга с легкостью брали люди, необязательно близкие по статусу или состоявшие в добрых отношениях[156]. Другие долги были семейным делом: помимо долгов, унаследованных Чихачёвыми от брата-«мота» Андрея, после смерти матери Натальи они приняли на себя ее долг Опекунскому совету. Этот долг был в конце концов выплачен до июля 1850 года, а переплата в 41 рубль 8 копеек серебром была возвращена Наталье в августе.

В 1860 году Алексей сообщил родителям, что его друг, Никулин, передал ему 100 рублей серебром для Людмилы Васильевны Култашевой, но ему пришлось провести во Владимире полторы недели «с лошадьми» (что означало существенные расходы на их содержание), был вынужден потратить переданные на его попечение наличные и просить родителей самим передать сумму Култашевой, взяв ее из его «жалования» и послав ему расписку[157]. К 1860‐м годам Андрей и Наталья, которые уже разменяли шестой десяток, стали уважаемыми пожилыми членами местного сообщества, и многие полученные ими в эти годы письма содержали просьбы об одолжениях или советах, в зависимости от их опыта и знаний: например, в письме от Култашевой (вероятно, той же самой Людмилы Васильевны, чьи деньги потратил Алексей), которая поведала Наталье о сложной проблеме, касавшейся кормилицы. Людмила Васильевна отвечала на расспросы Натальи, интересовавшейся, «довольны ли [они своей] кормилицей»: возможно, Наталья искала новую кормилицу для своего младшего внука. Людмила Васильевна сообщала: «Прежняя кормилица отказалась, да и Бог с ней, говорят она дурного поведения, – у ней в Шуе есть любовник, который ей и не велит идти в кормилицы, – это рассказала одна гвоздевская женщина нашему кучеру…» Но эта не понравившаяся Култашеву женщина уже была заменена новой: «…а эта баба кажется хорошая и смирная, не знаю, что дальше будет»[158]. Она надеялась, что Наталья сможет дать ей совет.

Дружеская взаимная зависимость Чихачёвых и Чернавина показывает, как жители провинции устраивали свои дела в отсутствие институций и посредников, существовавших в городах. В апреле 1836 года Яков писал Чихачёвым (специально обращаясь и к Андрею, и к Наталье), прося одолжить 50 рублей для уплаты пильщикам, поскольку «они работу кончили и хотят итти!». По всей видимости, у Якова было достаточно наличных («по вашей милости», то есть, возможно, благодаря предыдущей ссуде или выплате), «да бедняжки попались под арест!» в его комоде, ключ от которого он не мог найти. Наталья ответила, что «с удовольствием» посылает примечательную смесь монет: восемь «целковых», три полтинника, один талер и один «пятизлотой» (по-видимому, польский). Яков поблагодарил и уведомил сестру, что заплатил пильщикам, но так и не сумел найти ключ. Затем (отчасти, вероятно, в знак благодарности) он пригласил Чихачёвых к обеду и отправил за ними коляску[159].

Хотя такая взаимозависимость имела множество преимуществ, она могла также привести к конфликту. В начале 1830‐х годов сосед оспорил права астраханского помещика Владимира Копытовского (с которым Андрей переписывался) на некоторые его земли, и назначенные тогда опекуны этого имения «самовольно рубили лес», что потом, в 1850 году, создало Копытовскому неприятности с лесничими[160].

Иногда бытовые раздоры перерастали в трагедию. Особенно печальный пример обремененной долгом дворянки представляет собой случай Александры Носовой, давшей Андрею и Наталье деньги взаймы. В марте 1850 года она написала Андрею, умоляя его выплатить проценты или даже отдать весь долг до срока. Она надеялась вызвать у Андрея сочувствие к себе, и список ее бедствий и в самом деле впечатляет. Она писала: «Это… было время моего горестного существования, я пережила в полгода более 10 лет несчастия – все, что ум человеческий может представить ужасного, то случилось со мной». Ее несчастья начались «головной» лихорадкой, которой она болела месяц, и «желчными воспалениями, от которых [она] чуть не умерла». Пока она болела, ее девушка-служанка взяла расчет, оставив ее одну в огромном доме, где было «холодно как в Сибири». Ее руки и лицо «покрылись чешуей». По совету своего врача Носова сняла другой дом, за который заплатила 300 рублей за полгода и где она отравилась угарным газом и снова начала замерзать, так что через 20 дней пришлось снова переезжать, несмотря на потерю заплаченных денег. В своем новом доме она согласилась приютить «по глупому характеру услужливости… девицу Никитину из Воронежа», которая была должна ей деньги. Служанка Никитиной украла у Носовой «все… вещи», включая драгоценности. Носова «правосудия нигде и никакого не нашла». Посещая с жалобой «всех властей», она «слышала все грубости, видела все унижения», а также страдала от голода и усталости, так что у нее «мурашки бегали по голове от изнеможения». После этого она поселилась в холодных комнатах, где была вынуждена спать в «трех шерстяных чулках, в сапогах и теплом салопе на голове» и где ее опять обокрали – на 550 рублей. Сменив несколько дорогих гостиниц, Носова в конце концов сняла квартиру, состоявшую из комнаты с кухней, за 550 рублей в год.

Этот поразительный список бедствий, как Носова уверяла Андрея, был «только кратким описанием» ее жизни. Неудивительно, что она из заимодавицы превратилась в должницу и в сумме должна была более тысячи рублей, включая по 50 рублей доктору, священнику и «Захарьиным», которым платила по 35 % в месяц, а также 200 рублей некоему Мещерскому, владельцу магазина на Ильинке (она сделала еще одну «глупость» и приняла на свое имя долг одной знакомой, выходившей замуж). Свое столовое серебро (за 500 рублей) и шали (100 рублей) она заложила в «Совете», то есть в Ссудной казне Московского Воспитательного дома. Такое количество серебряной посуды, между прочим, указывает на то, что до начала всех бед Носова была достаточно состоятельной дворянкой.

Носова боялась, что попадет в долговую яму, если Андрей не выплатит ей свой долг. Более того, она также потеряла положение в обществе: «Люди не оценят никогда меня теперь, [когда у меня] …белья нет… посуды нет, платьев нет и даже [нет] куска насущного хлеба». Носова заканчивала свою печальную историю, заявляя, что не только ест деревянной – а не серебряной – ложкой, но и что сама ложка нередко пуста[161]. Носова также обратилась к Наталье, выражая почтение и обещая написать; она писала, что даже докучала сыну Чихачёвых Алексею, случайно встретив того в Москве (ему тогда было двадцать пять лет, и он ничем не мог ей помочь). Андрей сочувствовал ей, но его поверенный сказал, что, даже если он выплатит весь долг, это не поможет Носовой, так как деньги сразу попадут к ее кредиторам и она все равно не сможет оплатить свои повседневные расходы. Несмотря на два письма на эту тему от Ефима Зарубина, поверенного Андрея, которые передавались через Аграфену Васильевну Култашеву, неясно, когда Андрей все же выплатил долг несчастной женщине[162].

Отношения Чихачёвых с соседями, друзьями и родственниками основывались на практиках взаимности, позволявших всем участникам процесса более эффективно использовать доступные ресурсы сравнительно небольшого провинциального мира. Однако отношения между помещиками были лишь одной стороной жизни этого сообщества, обменивающегося товарами и услугами. Не менее активно в него вовлекались и многие другие люди, чей социальный статус был смешанным или неопределенным и которые действовали согласно более сложным правилам: к формально равноправным социальным отношениям добавлялось иерархическое чинопочитание, а также, наоборот, чисто коммерческие интересы.

В деревне общение между такими семьями, как Чихачёвы, проходило не в великосветских салонах, а неформально, в гостиных. И куда чаще, чем с другими дворянами, они беседовали и читали вслух с крепостными нянюшками, сельскими священниками, учителями и гувернантками. Некоторые из знакомых им дворян были не местными землевладельцами, а проезжими военными (как однажды кратко, но выразительно записал Яков: «Пьяный гусар. Пьяные гусары»)[163]. Они также вели дела и общались с врачами, адвокатами, купцами и промышленниками. Эти люди составляли существенную долю местного населения. В 1852 году в Ковровском уезде было 130 человек мужского пола, принадлежавших к купеческому сословию, 472 мещанина и 39 лиц обоих полов «без чина». Пятеро иностранцев, проживавших в этой сельской местности, были, по-видимому, учителями, гувернантками или слугами. Военно-статистическое обозрение губернии проводит различие между принадлежавшими купеческому сословию на протяжении нескольких поколений торговцами из Муромского, Вязниковского и Меленковского уездов и недавно разбогатевшими купцами крестьянского происхождения, которых больше всего было по соседству с Чихачёвыми: близ Шуи, Иваново, Тейково и других промысловых деревень. Старые купеческие семьи занимались торговлей полотном и кожевенными изделиями, но к середине века их дела пришли в упадок. Недавно поднявшиеся крестьяне-купцы, согласно обозрению, были обязаны своим успехом переносу в их область фабрик из Москвы после великого пожара 1812 года. Производство хлопчатобумажных тканей было перенесено в Шуйский уезд (оно зависело от импортируемого из Англии хлопка) и распространилось оттуда. Составитель справочника с неодобрением отзывается о «заносчивости и роскоши» нуворишей, некоторые из которых, как утверждалось, поплатились за это банкротством. Это официальное неодобрение возможно (но необязательно) было связано с тем фактом, что многие купцы были староверами, тогда как местные праздники все еще сохраняли следы языческих верований[164].

В исследовании российской назидательной литературы XIX века историк Катриона Келли описывает процесс социальной «гомогенизации», в ходе которой вкусы и занятия образованных и владевших собственностью россиян (не принадлежавших при этом к знати) все более решительно становились частью общей «дворянской» культуры, сравнимой с той, что несколько ранее появилась в георгианской Англии[165]. В документах Чихачёвых можно найти веские доказательства в пользу существования этого явления: семейство так же часто общалось с духовенством, докторами, купцами, ремесленниками, студентами, «почетными гражданами», мелкими чиновниками, властями, юристами и промышленниками из расположенных неподалеку маленьких городков, как и с людьми своего социального положения за пределами семейного круга и круга ближайших друзей. Многие их контакты с людьми, не принадлежавшими к дворянству, были деловыми, но, как и в Англии, границы между деловым и светским общением размывались: когда купец или чиновник приезжал в сельскую усадьбу, чтобы решить какой-либо вопрос, его визит занимал много времени и предполагал неформальную беседу, угощение и проявление учтивости, которой требовал подобный случай[166].

В «почтовых сношениях» Яков вспоминает, как впервые встретился с «лекарем Бистромом», приглашенным на службу графом Шереметевым. Лекарь приехал в имение Шереметевых в Иваново, но «предписание» от графа насчет его там еще не было получено. Бистрому оставалось только ездить по округе, знакомясь с местными помещиками (предположительно, чтобы завести практику), в том числе и с Яковом. К ужасу Чернавина, доктор провел у него весь день и наконец отвел Якова в сторону и попросил взаймы 25 рублей на извозчика. Яков отказал, но исключительно потому, что недостаточно хорошо знал врача, а не из‐за более низкого ранга последнего: отношения в деревне основывались на репутации и взаимных связях между людьми, проживавшими бок о бок в сравнительной изоляции от внешнего мира[167]. Впоследствии Яков писал в своем дневнике, что обедал с Бистромом и его женой, так что со временем они сблизились[168].

В мае 1850 года московский поверенный Андрея, И. Грузинов, прислал письмо, в котором предлагал сделать для Чихачёвых покупки, поскольку мог получить у торговцев «уступку», покупая товар на «значительные суммы». В том же письме Грузинов отвечает на два вопроса Андрея: один – относительно высылки денег из Опекунского совета, а второй – об извещении Совета о том, что Андрей выделил часть своего имения, включая 69 заложенных в Совете крепостных, в приданое Александре и о переводе на нее соответствующей части долга[169]. С другим, июньским, письмом прибыло по четверти фунта чая пяти сортов и записка, где указывались цены на кофе и сахар[170]. Неясно, насколько нормальным для такого поверенного (вызывавшегося в случае необходимости вести сложные судебные дела) было выполнять не связанные с его деятельностью поручения, но в любом случае такие отношения весьма примечательны[171].

В других ситуациях мы недостаточно знаем об обстоятельствах, чтобы понять природу отношений между Чихачёвыми и посетителями более низкого ранга: как, например, когда Андрей кратко упоминает, что в 1837 году «часы стенные шуйский еврей исправил» за 3 рубля[172]. Или когда пишет, что в том же году в Шуе жил «вольно-практикующий землемер» по имени Иван Никоноров Сперанский[173]. Но, благодаря интересу Алексея к процессу индустриализации, развивавшемуся на территории между Владимиром и Ярославлем, у нас есть известия о посещении семейством людей из мира торговли и промышленности. В одном случае Алексей упоминает о поездке к почетному гражданину Степану Ивановичу Каретникову в село Тейково. В другом замечает, что, возвращаясь из поездки во Владимир, Чихачёвы «чай пили в селе Воскресенском у фабриканта Левикова»[174]. А при посещении Шуи, где нужно было показать Александру местному лекарю, они «заходили на бумажнопрядильную фабрику купца Посылина, где все устроено посредством паровой машины»[175].

Интереснее всего в этих заметках то, что по меньшей мере в двух случаях визиты были светскими, а не деловыми: Каретников угостил все семейство завтраком, а с Левиковым они пили чай. В случае Посылина Чихачёвых, скорее всего, заинтересовала именно фабрика на паровой тяге, и они могли и не быть лично знакомы с самим купцом, по крайней мере до своего визита (не говоря уже о посещении лекаря, который, вероятно, принимал больных у себя дома). Однако поездки к Каретникову и Левикову позволяют предполагать, что для Чихачёвых не было ничего зазорного в чисто светском общении с промышленником или лекарем. В любом случае эти примеры, а также вышеприведенный рассказ Чернавина об обеденном визите лекаря Бистрома показывают, что сотни других случаев общения с членами средних, недворянских сословий, упоминавшихся в бумагах Чихачёва и Чернавина без объяснения обстоятельств этих визитов, далеко не ограничивались простыми и безличными деловыми разговорами. Немаловажно и то, что большинство этих людей посещало Чихачёвых и Чернавина, а не принимало их у себя; такие визиты, даже если и происходили по исключительно деловым причинам, обязательно предполагали, что посетителю как минимум предложат перекусить. Если посетитель приезжал издалека и должен был переночевать, его также могли угостить и предоставить ему постель.

Помимо отношений с купцами, горожанами и чиновниками, была еще одна категория людей, с которыми Чихачёвы общались постоянно, будучи довольно близки, и которые занимали место ниже дворян и выше крестьян, – местное духовенство и члены их семей. Военно-статистическое обозрение 1852 года сообщает о 16 727 лицах духовного звания во Владимирской губернии, среди которых «дворян очень мало»[176]. Наталья часто писала о визитах жен священников из Дорожаево, Зимёнок, Бордуков или Берёзовика, случавшихся как днем, так и вечером, когда вся семья была в сборе. И Андрей, и Наталья регулярно переписывались с отцом Силой из Коврова, хорошо известным в округе[177]. И Андрей часто упоминал, как во время путешествий советовался, дискутировал или просто проводил время с разными священниками. Не все священники – вероятно, даже не большинство из них – могли или хотели вступать с Андреем в философские дискуссии, но, без сомнения, они были частью социального ландшафта. В 1837 году Яков упоминал о священнике из Афанасово, остановившемся в Берёзовике по пути из Тейково: «Приехал уже закатив за галстук, перед самым обедом, и пообедав у меня тотчас же уехал»[178]. Можно допустить, что он не случайно прибыл прямо перед обедом. Несколько лет спустя Андрей писал о своей дружбе с отцом Алексеем, деревенским священником из Зимёнок (где Андрей устроил свою библиотеку): Андрей уволился из армии и жил в Дорожаево уже тридцать два года, а священник был назначен в Зимёнки сорок лет назад. Скорее всего, это значило, что в округе они считались своего рода старейшинами. Андрей также гордо отмечал, что он так часто читает церковные книги, что отец Алексей просил, чтобы во время служб читал он, а не назначенный на эту должность дьяк[179]. А в 1859 году Андрей опубликовал статью под названием «По предмету сближения дворянства с духовенством»[180].

В октябре 1834 года Яков рассказал историю о двух местных священниках: как-то отец Матвей приехал во Владимир в надежде стать очевидцем визита царя. Находясь там, он столкнулся с Василием (по-видимому, крепостным), который сказал ему, что и отец Иван собирается посетить город по той же причине. Матвей, знавший, что это была неделя, когда служить должен был он, «струсил… боясь, чтобы в отсутствие их обоих не понадобилось какой требы» и покинул Владимир, не дождавшись приезда царя. Как оказалось, отец Иван даже не думал куда-нибудь ехать. Жена Матвея была «в ужасной на него претензии, что дела не сделал, а денег порядочно истратил». Из этой истории следует, что не только в семьях помещиков расходы контролировали жены; она также представляет местных священников людьми ответственными и благонамеренными, что контрастирует с большей частью литературы XIX века, где деревенские священники выведены в качестве фигур комических (этот прием часто использовала и Джейн Остин, так что речь вряд ли идет о каких-то российских особенностях)[181].

Еще одной категорией деревенских жителей, с которой взаимодействовали Чихачёвы, были по-настоящему бедные дворяне. С ними Чихачёвы не дружили: им оказывали благодеяния. В бухгалтерской книге за 1831–1834 годы Наталья отмечала небольшие суммы, выдававшиеся бедным дворянам: например, 2 рубля 31 копейку, поданные «бедному офицеру» в декабре 1831 года[182]. А в августе 1840 года Яков дал 1 рубль 75 копеек для «бедных дворян» (или непосредственно им); в сентябре того же года он потратил два с половиной рубля на шесть банок помады[183]. Помощь бедным дворянам не всегда принимала денежную форму. В ноябре 1835 года Наталья дала бедной дворянке не только 88 копеек, но и десять аршин холста и два мотка ниток. Другую бедную дворянку, Александру Гавриловну Хрещову из Костромской губернии, Чихачёвы пригласили пожить у себя[184]. Дистанция между имущими и неимущими, очевидно, была более заметной, чем их формально одинаковый юридический статус.

Дворяне, еще недавно входившие в общество состоятельных помещиков, могли очень быстро потерять свое высокое положение в результате хозяйственной или служебной неудачи. В 1850 году друг Андрея Владимир Копытовский из Астраханской губернии обсуждал перспективы и происхождение возможного жениха своей старшей дочери. Желая узнать о молодом человеке, «что за сокол ясный», Копытовский навел справки. Некоторые известия оказались хорошими: двадцатипятилетний «наш дворянин» учился в Санкт-Петербургском университете, имел чин коллежского секретаря (десятый из четырнадцати в Табели о рангах), служил старшим помощником правителя канцелярии астраханского военного губернатора и получал жалованье в 600 рублей серебром. Для Копытовского это означало, что у молодого человека «голова на плечах, а не арбуз». К несчастью для юноши, однако, у него «ничего больше [не было]». Копытовский выяснил, что его отец потерял состояние на спекуляциях, связанных с рыбной ловлей, и отказал юноше[185].

Друг детства Андрея, Павел Тимирязев, в письме, написанном в 1850 году, рассказывая о своей жизни, подробно описал, с какой легкостью общественное положение дворянской семьи могло прийти в полный упадок. У Тимирязева всего было семеро детей: трое сыновей – офицеры, четвертый – кадет, две дочери учились в Москве «под надзором матери». Их отец утверждал, что на тот момент уже пять лет не видел детей – и, по-видимому, жену – и что его младшая дочь в возрасте двух лет была «взята на попечение деда и бабки [с материнской стороны]». Так что, добавляет Тимирязев, «по разным обстоятельствам не узнаем друг друга, [если] где встретимся». Тимирязев потерял свое имение «по несчастью». Он попытался купить деревню «за полцены», приняв на себя выплаты по закладной Опекунского совета. Он подписал бумаги, но оказалось, что имение уже находилось под опекой (скорее всего, из‐за неплатежа по долгу), что делало его продажу незаконной: факт, который от него «скрыли». После подписания договора о продаже он переехал в новую усадьбу со всем имуществом, когда оставалось еще четыре месяца до полного завершения сделки, выплатив продавцу 13 000 рублей (перед этим Тимирязев уже продал собственное родовое поместье некоему господину Новикову). Затем его «повели… по судам», и в конце концов усадьба была продана другому покупателю, а вся собственность Тимирязева «пропала». Потеряв все свое состояние, он тем не менее решил поправить дела, получив должность городничего, то есть начальника полиции в каком-нибудь уездном городе. Еще на военной службе он был ранен, но, уходя в отставку, по какой-то причине не подал прошения о пенсии, поэтому теперь надеялся, что в сложившихся обстоятельствах ему вместо пенсии дадут должность. Он заканчивал письмо надеждой на возрождение дружбы с Андреем, но колебался, не зная, будет ли тот рад его видеть[186].

Подводя итог, отметим, что отношения Чихачёвых с сообществом окружающих их людей различных (не крепостных) сословий весьма причудливо соединяли эгалитарность и иерархичность. С одной стороны, Чихачёвы принадлежали к традиционному в России миру разросшихся дворянских семейств, члены наиболее влиятельных ветвей которых входили в круг высшей аристократии. Будучи дворянами, такие помещики средней руки, как Чихачёвы, имели тот же юридический статус, что и один из Волконских, Голицыных или Бутурлиных. В то же время их отношения были совершенно не равными, поскольку Чихачёвым приходилось полагаться на своих более могущественных знакомых, чтобы обеспечить детям образование, успешную карьеру или выгодный брак.

В свою очередь, более богатый дворянин мог вести (и вел) себя с семьями круга Чихачёвых примерно так же, как Андрей вел себя со своими наиболее доверенными крепостными. Провинциальные среднепоместные дворяне, которые во всех отношениях были ровней Чихачёвым, были тем кругом, с которым Чихачёвы поддерживали повседневные оживленные отношения посредством неформального общения, поездок, писем и чтения, хотя даже внутри этой группы существовали тонкие различия в положении, определявшиеся возрастом и опытом.

Представители среднепоместного дворянства были естественными лидерами в российской провинции, будучи хозяевами своих крепостных крестьян и занимая (в особенности после реформ 1860‐х годов) различные выборные должности. Они обладали более высоким сословным положением и привилегиями, чем их соседи, такие как купцы, промышленники, люди свободных профессий, священники, чиновники низших рангов или обедневшие дворяне, но в то же время у них с этими людьми были общие культура и интересы.

Глава 3

Деревня

Жизнь Чихачёвых сосредотачивалась вокруг родового дворянского имения, включавшего в себя усадьбу помещика с хозяйственными службами, а также населенные крепостными крестьянами деревни. Для Натальи имение определяло границы сферы ее хозяйской власти. Для мужского мира Андрея сельская жизнь была оплотом любого нравственного или, как говорил он сам, «добросовестного» существования и источником уникальной русской самобытности. В общественном устройстве российской деревни, в которой проживал помещик, его отеческая власть сочеталась с не менее важными и строго определенными обязанностями хозяйки и ряда фигур-посредников, чьи полномочия были более ограниченными. Таким образом, помещичье имение представляло собой континуум власти, где мужчина-патриарх находился на вершине многоуровневой иерархии. Твердо установившиеся роли, позволявшие дворянскому семейству осуществлять свои полномочия, налагали существенные ограничения на употребление власти каждым конкретным членом семьи и тем самым поддерживали социальную стабильность империи в целом.

Конечно, власть таких помещиков-дворян, как Чихачёвы, над зависевшими от них людьми была огромной и предполагала внушительный набор дисциплинарных мер. Вместе с тем с точки зрения закона русские крепостные не были рабами: они платили налоги государству и были военнообязанными, в отличие, например, от рабов на американских плантациях. За исключением так называемых дворовых людей (несколько процентов от общего числа крепостных крестьян), живших в усадьбе помещика и не имевших своих земельных наделов, большая часть крепостных считалась прикрепленными к своей деревне, а не к господину лично. По закону крепостных можно было закладывать, продавать, дарить или передавать по наследству, но к тому времени, о котором мы говорим, лишь целыми семьями и вместе с землей (хотя эти ограничения при желании можно было обойти). Но, несмотря на некоторые юридические ограничения, такие дворяне-землевладельцы, как Чихачёвы, были обязаны своими доходами труду несвободных людей, и Андрей понимал моральную дилемму, на которой был основан его идеал сельской жизни. Он не романтизировал крестьян или их положение, как это делали некоторые славянофилы или аболиционисты. В отличие от представителей обеих этих групп Андрей жил бок о бок с большинством принадлежавших ему крепостных. Написанное им показывает, что он понимал сложность и сомнительность экономики и общественного устройства, основанных на эксплуатации, при этом продолжая жить за счет этой эксплуатации и признавая, что его возможности изменить существующий строй были ограниченны[187]. Прежде всего он признавал, что общественное устройство, безопасность и благополучие обеспечивались системой переговоров и компромиссов, которые хотя по сути своей и укрепляли власть помещика, вместе с тем на практике ее все же ограничивали, понуждая его поддерживать негласные, но достаточно твердо устоявшиеся иерархические отношения, выполнять определенные обязательства и ограничивать свои запросы.

Чихачёвы жили исключительно плодами трудов своих крепостных и, как и другие душевладельцы, прекрасно осознавали свою личную заинтересованность в повышении производительности этого труда. В частности, Андрей не забывал, что унаследовал свои имения от длинной череды предков, и очень серьезно воспринимал свою обязанность передать их наследнику в столь же хорошем или даже лучшем состоянии, чем то, в котором они находились, когда он их получил[188]. Чихачёвы практиковали «просвещенный феодализм», в конце XVIII века вдохновлявший более состоятельных землевладельцев предпринимать грандиозные усовершенствования, упорядочивать правила и формализовать иерархию управления в имениях, хотя в более скромных обстоятельствах этот просветительский порыв, естественно, принимал несколько иную форму и становился более непосредственным[189]. Однако ярче всего в документах выражен глубокий патернализм, окрашивавший отношения Чихачёвых с их крестьянами и оправдывавший – по крайней мере, в глазах Андрея – тот факт, что он владеет людьми, одновременно побуждая его стремиться к улучшению положения всей деревни, которая представлялась ему сообществом более высокого порядка, объединяющим дворян, духовенство и крестьян[190].

Вознамерившись рассказать о своем образе жизни в деревне читателям «Земледельческой газеты», Андрей описывает Дорожаево как оазис отеческой (и отчасти материнской) благожелательности и добрососедских отношений. «В нашей стороне, – начинает он, – все кланяются: вы не встретите ни старика, ни мальчика, который, при встрече с вами, не снял бы шапки и не поклонился. Этот обычай я поддерживаю. Чем? Собственным поклоном; громким, чтобы другие слышали, приветом». Он описывает, как близок он со своими крестьянами и всеми, кто живет в деревне: «Я вхожу в толки не только с своими, но и с чужими мужиками». Как дает им советы («[Я] безпрестанно им говорю: „Когда затрудняешься как поступить, приходи ко мне, посоветуйся; на худо не наставлю“») и беспокоится, если кто-нибудь вдруг перестает приходить («Посылаю нарочного»). В случае болезни помощь оказывает хозяйка имения: «Прихворнулось ли кому: барыня давай лекарствице». Он пишет также о том, что Наталья благодетельствует детям: «Малолетки за угол у нас не прячутся; у редкого из них нет от барыни колечка, перстенька, сережек, пояска, платочка, красной рубашечки».

Андрей утверждает, что деревенская жизнь представляет собой симбиоз: «Обрекши себя, во избежание долгов и бесполезной суетности, на жизнь безвыездно-сельскую, мы с простолюдством давно сблизились; друг друга знаем хорошо, и видим существенные, обоюдные наши выгоды». Помещики регулярно распахивают свои двери для деревенских жителей: «В первое число месяца, при водо-освящении, и накануне дванадесятого праздника или царского дня, на всенощное в доме нашем бдение». Завершая свой рассказ, Андрей явно поддается соблазну преувеличения: «Ничего величественнее не нахожу как правильное, стройное, религиозное вотчиною управление», – недвусмысленно приписывая это «величественное» управление (по меньшей мере отчасти) тому, что он лично «терся между серокафтанниками [крестьянами]». Более того, он «должен отдать полную им справедливость, что они нашего брата оценивают безошибочно», но не уточняет, какова конкретно даваемая крестьянами оценка; он лишь поправляет себя, говоря, что имеет в виду именно стариков – «трезвых, деятельных, снискавших уважение своих собратов, а в здешнем краю они нередки»[191].

Интересно, что рассказ Андрея о деревенской жизни подчеркивает наличие «обоюдной выгоды», «уважения», «религиозности», «правильности» и «стройности». Хотя мы и должны понимать, что это описание отражает, скорее, идеал Андрея, который мог и не разделяться его крестьянами, этот фрагмент тем не менее дает интереснейший пример крепостнической риторики, к которой не прибегали более состоятельные землевладельцы, жившие вдали от своих имений (а тем более их наемные управляющие). То была точка зрения, которую мог разделять лишь помещик, живший бок о бок со своими крестьянами, и Андрей с полным правом утверждает, что его взгляды основываются непосредственно на опыте сельской жизни. Таким образом он заявляет, что крестьяне уважают его еще и потому, что знают, как он с ними обращается.

Очевидно, что целью публикации этой статьи было, по сути, распространение взглядов Андрея – он желал побудить других помещиков посмотреть на свои имения под тем же углом. Однако то вовсе не был глас вопиющего в пустыне. В «Земледельческую газету» писало много похожих на Андрея людей, большинство из которых придерживалось сходных взглядов. И его собственные идеи выросли не только из непосредственного опыта; он обсуждал обстоятельства и стратегии поведения с соседями, а также с другими членами Владимирского отделения Московского общества сельского хозяйства. В 1830‐х и 1840‐х годах многие помещики средней руки (такие, как Андрей), выросшие среди идей рационализма эпохи Просвещения, присущих культурным лидерам предшествовавшего поколения, развивали и адаптировали эти идеи с учетом собственного опыта, прибегая к помощи бурно развивающейся провинциальной прессы того времени[192]. Они делали вывод, что при должном внимании и благожелательности помещика сельская жизнь может быть рационализирована и тем самым улучшена. По меньшей мере Андрей верил, что, принося в усадьбу порядок, рационализация прокладывает путь другим добродетелям, например набожности и почтению.

Относительная близость хозяина и крепостных, а также разница между проживающими и не проживающими в своем имении помещиками – далеко не единственные важные факторы, влиявшие на отношения и социальную иерархию внутри частных усадеб. Эдгар Мелтон подчеркивает различия между двумя типами помещичьего хозяйства: имениями, где практиковалась барщина, и имениями, в которых крестьяне были отпущены на оброк[193]. Крестьяне, три дня в неделю работавшие на земле своего господина, неизбежно нуждались в гораздо более жестком надзоре и контроле, чем те, кому просто надлежало выплатить конкретную сумму деньгами или отдать определенное количество продуктов и которые зачастую могли свободно зарабатывать средства на такие платежи любым удобным способом. В исследовании Мелтона особое место отводится имениям из нечерноземных губерний, где сельское хозяйство было сравнительно непродуктивным, а потому крепостные выплачивали оброк, выполняя разнообразную неквалифицированную и полуквалифицированную работу на множестве мелких промышленных предприятий и в ремесленных мастерских региона. Чихачёвы жили в том же Центральном промышленном районе, о котором пишет Мелтон, и большинство их доходов составляли оброчные платежи. Однако, как упоминает в своей статье Андрей, они также требовали, чтобы крестьяне отрабатывали барщину, возделывая засаженные зерновыми культурами и льном поля, которые обеспечивали большую часть потребностей населения имений в пище и одежде. Неясно, относилось ли требование работы на барщине только к крестьянам из Дорожаево, тогда как другие, проживавшие в отдаленных или находившихся лишь в частичном владении Чихачёвых имениях, платили лишь оброк, или же существовал какой-то более сложный способ разделения обязанностей. Ясно лишь, что записи Чихачёвых об оброчных платежах обширны и скрупулезны, тогда как за отработками наблюдали либо крепостные старосты, либо Наталья, по-видимому не ведя при этом тщательного учета[194].

Еще сложнее помещичье хозяйство становилось за счет различий между так называемыми дворовыми людьми и крепостными крестьянами, работавшими на полях (этот статус, как правило, передавался по наследству). Категория дворовых (приблизительно сорок человек в Дорожаево, довольно значительное число) включала не только тех, кто работал в доме, но также многих слуг, занятых на специализированных работах: например, трудившихся в хозяйственных пристройках или занимавшихся конкретными проектами (как это было со строителями). Большое количество «дворни» считалось признаком роскоши: в своем дневнике Андрей упомянул «разговор [с соседом] об малом числе дворовых людей, по уничтожении роскоши»[195]. Работали они в доме или вне его, то были люди, с которыми Чихачёвы общались больше всего.

Не столь близко знали они полевых работников, которых для удобства налогообложения и разверстки барщины и оброка делили на «тягла» – хозяйственные единицы, состоявшие из мужа и жены. На практике Наталья обычно писала о «бабах», работавших в огородах, тогда как «мужики» трудились в полях или на стройках. Эти крестьяне вместе с «дворней» жили в деревне Дорожаево и посещали ту же деревенскую церковь, что и Чихачёвы и семья священника. Андрей утверждал, что знаком с ними со всеми, и, поскольку их было всего 140 человек, это кажется вполне вероятным[196].

В письме к астраханскому помещику Копытовскому Андрей признается, что не знает даже полного числа крепостных душ, которые проживают в некоторых его отдаленных имениях, а тем более их имена и кто они таковы[197]. Эти слова, вероятно, не касаются Бордуков, небольшого имения, где Чихачёвы каждый год проводили несколько месяцев, пока Яков проживал в граничившем с ним Берёзовике. В Бордуках имелись возделанные поля или, по крайней мере, огороды; в доме, несомненно (пусть и не постоянно), трудилось несколько дворовых, и, вероятно, господа были знакомы с немногочисленными деревенскими жителями. Остальные принадлежавшие им крепостные жили в деревнях, которые хотя по большей части и находились во Владимирской или граничащей с ней Ярославской губернии, были расположены слишком далеко: Чихачёвы навещали их лишь время от времени и обычно по пути куда-нибудь еще. В этих имениях не было господских домов, и в большинстве случаев жители лишь некоторых дворов в деревне принадлежали Чихачёвым – остальными владели другие помещики.

Разделение деревень между различными владельцами было в России обычным явлением из‐за традиции дробления наследства, что, однако, делало надзор за крестьянами бесконечно сложным делом[198]. Как ни отличались от Дорожаево отдаленные деревни Чихачёвых, столь же мало они были похожи на деревни более богатых и не проживающих в своих имениях землевладельцев; можно сказать, что они представляли собой совершенно особую категорию. Эти деревни были очень маленькими и относительно независимыми общинами, выплачивавшими своим многочисленным хозяевам лишь оброк и получавшими взамен некоторые гарантии того, что об их благополучии позаботятся в случае сильной нужды и что к помещику можно будет обратиться, если возникнет неразрешимый спор. Крепостные в таких деревнях были свободны от наемных посредников, и управляли ими по большей части выбранные из их же числа старосты. Они имели права на небольшой земельный надел у дома, но, судя по всему, для выплаты оброка зарабатывали деньги и товары на многочисленных мелких фабриках и в мастерских, располагавшихся в округе. Некоторые также занимались скотоводством; значительная часть мяса, потребляемого Чихачёвыми (и их домашними), была мясом овец, выращенных такими крепостными. Кроме того, во время сбора урожая и для завершения важных строительных проектов Чихачёвы призывали работников из этих отдаленных имений: предположительно, засчитывая это за часть оброка. Короче говоря, разнообразие условий соглашений и степень близости с крестьянами, доступные помещику этого уровня достатка, одновременно проживавшего и не проживавшего в своих владениях и не имевшего наемных посредников, были поразительными.

Сведения о крестьянах Владимирской губернии, заимствованные из статистического обзора 1852 года, подтверждают впечатление, складывающееся при изучении документов Чихачёвых, что условия их жизни и труда сильно разнились от деревни к деревне. Так, сообщалось, что владельцы фабрик платят суммы едва достаточные для пропитания, а потому крестьяне Шуйского уезда, которые, вероятнее всего, и становились рабочими на фабриках, были «беднее даже» земледельцев. Крестьяне, занимавшиеся кладкой каменных стен, столярными работами, строительством, покраской, мелочной торговлей или иконописью, были более успешны. Противореча самим себе, авторы обозрения также заявляют, что «самый бедный класс» составляют помещичьи крестьяне, и даже признают, что «гнет» полевых работ вредит умственному развитию крестьян. В то же время у сельской жизни были преимущества: сельскохозяйственные рабочие с большей вероятностью могли вести «правильную семейную жизнь», сохранять нравственность и «полное религиозное верование». Протоиндустриализация приносила и другие перемены, повлиявшие на всех крестьян: к середине века домотканую одежду уже заменили товары фабричного производства, и праздничная одежда описывалась как «пестрая», «безвкусная, но бросающаяся в глаза». Уезд, в котором располагалась столица губернии, славился «роскошью в одеждах и вообще страстью к нарядам»[199].

В конечном счете Андрей считал себя господином и хозяином своего небольшого государства (когда он пишет: «Гавр[ил] Михайлович рассказывает истории про моих „придворных царедворцах“», – он говорит о себе с легкой иронией как о местном правителе, при котором крестьяне играют роль «придворных»)[200], и было бы удивительно, если бы он думал о себе иначе: подобные отношения и социальные реалии на протяжении поколений были естественны для таких семей, как Чихачёвы. В краткой характеристике мировоззрения землевладельцев уровня Андрея, живших в XVIII веке, историк Уилсон Августин показывает, что усадьба представляет собой нечто гораздо большее, чем источник доходов; помимо всего и, пожалуй, даже прежде всего то был «социальный организм», где барин «пользовался властью, авторитетом и высоким положением правителя маленького замкнутого мирка». Традиция освящала как власть помещика, так и его ответственность за крепостных. «Сколь бы далеко хозяин ни отступал от исполнения требований традиции», важно было то, что такой образец существовал, и помещики ему соответствовали или не соответствовали: он был критерием, позволявшим сравнивать себя с другими[201].

Андрей прекрасно сознавал свою традиционную «моральную ответственность» за крестьян и понимал, каков его статус как дворянина-помещика. На протяжении многих десятилетий круглогодично проживая в деревне, он также прекрасно представлял себе практикуемые крестьянами формы непрямого сопротивления (хотя, разумеется, не называл их так): он часто сталкивался с пьянством, спорами, мелким воровством и общим неповиновением и потому охотно цитировал описание поведения крестьян в праздничные дни, где подчеркивалась их привязанность к разгулью, водке и бражничеству[202]. Тем не менее Андрей (сам время от времени не отказывавший себе в рюмке водки) замечал таланты отдельных крепостных и содействовал их развитию, с уважением отзываясь о них в своих дневниках и прикладывая значительные усилия для того, чтобы его крестьяне стали грамотнее и искуснее. Он также полностью сознавал, что выживание его семьи зависит от благорасположения подвластных ему людей, и, без сомнения, это заставляло его проявлять относительную щедрость, хотя, разумеется, у него были на то и другие причины (крестьянам такое «великодушие» Андрея могло представляться в совсем ином свете, но их голоса не звучат в доступных нам документах напрямую, и большинство оставивших мемуары крестьян никогда не были крепостными, работавшими на полях)[203].

Зная, что выживание крепостных в значительной степени зависит от него, Андрей нашел решение этой проблемы вскоре после того, как обосновался в Дорожаево, и оно вновь и вновь выручало его на протяжении жизни: следовало достигнуть взаимной договоренности, которая хотя бы в минимальной степени удовлетворяла нужды всех заинтересованных сторон, что, по его словам, он подробно объяснил крестьянам, вступив в управление имением. Почти тридцать лет спустя он вспоминает о тех событиях следующим образом. «Оглядевшись со всем, что застали, переселяясь в деревню», Андрей и Наталья «собрали весь наш народ обоего пола, дворовый и крестьянский, прочитали им сумму долгов наших, не нами сделанных». Затем они (Андрей использует форму множественного числа) объяснили, сколько им нужно на повседневные расходы и воспитание детей, «с соблюдением возможного приличия». В какой мере слушавшие их крепостные были согласны с тем, что все эти потребности и в самом деле являются насущными, в рассказе не отражено. В любом случае затем Андрей и Наталья прибавили непредвиденные расходы «чуть ли не ежегодно более или менее бывающие» и заключили, что только «усердие» крестьян и их собственная «расчетливость» могут их спасти. Они заверили слушателей, что не намерены увеличивать оброк или барщину, но должны быть уверены, что их доход будет постоянным: «Мы однако же не можем не наблюдать постоянно внимательно, так ли повсеместно пойдет круг хозяйственных занятий, как требуется, чтобы получить общий итог периодических ожидаемостей». Затем, приводя «возможно-ясные для простолюдинов» примеры, как снисходительно сообщает Андрей, они с Натальей «изобразили, применяясь к собственному их быту» метафору «неразрывной цепи» домоводства, отметив, что «плохое отправление одной обязанности повредит и другим, а два испорченных звена – и дело очень плохо»[204].

Лишь сообщив крепостным все эти финансовые подробности, Андрей заговорил о своей собственной, отдельной от жены роли: «За тем, наступила очередь мне, высказать им и обо всех наших помещичьих в отношении их обязанностях, и что в деятельности, которой от них ожидаем, мы будем стараться сами быть постоянным для них примером». Затем Андрей напрямую обратился к священнику, «Святому отцу», роль которого в деревне заключалась в том, чтобы «безо всякого лицеприятия… напомнить, наставить, поучить, вразумить, запретить». Он попросил священника быть свидетелем обещаний, которые Чихачёвы дали своим крестьянам, и, «как без испрошения благословения Божия никакое дело не должно начинаться», в завершение Андрей попросил священника отслужить молебен[205].

Эта история, описанная Андреем в «Земледельческой газете» в октябре 1848 года, любопытным образом созвучна с очерком Николая Гоголя из опубликованных годом ранее «Выбранных мест из переписки с друзьями», где писатель советовал помещикам «собрать прежде всего мужиков и объяснить им», что помещик руководит ими не ради выгоды от их труда, но потому, что это – Богом назначенная ему роль и Бог его накажет, если он поступит иначе[206]. Хотя Андрей нигде не упоминает о том, что читал это сочинение, весьма вероятно, что он был с ним знаком, и не менее вероятно, что у Гоголя он позаимствовал яркий и живописный образ помещика, собирающего всех своих крестьян, чтобы объяснить свою и их роли. Однако нет также оснований предполагать, что Андрей и Наталья в действительности не обращались с подобной речью к наиболее уважаемым из своих крестьян в Дорожаево. В любом случае есть важные различия между очерком Гоголя и картиной, описанной Андреем. Гоголь советует помещикам буквально сжечь деньги перед крестьянами, чтобы доказать, как мало они значат. Андрей, разумеется, ничего подобного не делал. Скорее всего, он объяснил крестьянам тяжесть бремени своих долгов и обратился к ним на том основании, что в их интересах, так же как и в интересах их хозяев, выполнять работы эффективно и успешно, чтобы спасти всю деревню и ее обитателей от возможной продажи имения за долги. У Гоголя помещик и крестьяне являются противниками, и помещику нужно примирить крестьян с их относительным бесправием на том основании, что такое положение дел соответствует воле Бога. Хотя Андрей и верил в то, что общественная иерархия установлена свыше, он не отрицал значения соображений личной выгоды. Исходя из этого он попытался изобразить себя и своих крестьян связанными друг с другом экономически, заявив, что процветание одного означает процветание всех и, равным образом, что разорение помещика повлечет за собой разорение крестьян, возможное переселение и распад семей.

Но это все риторика. В реальной жизни именно Андрей и Наталья решали, какая доля доходов от имения пойдет на удовлетворение их собственных потребностей, а какая – на нужды крестьян. Однажды в 1834 году Андрей и Яков сравнили качество пищи, предназначенной для крепостных и для моряков. «Я вам сказывал, что у нас во флоте матрос получает по воскресениям фунт мяса, а в прочие дни кроме середы и пятницы по 60 золотников [260 г]; и вы удивлялись какое прекрасное содержание получают матросы. Да, мои друзья, точно прекрасное: что получает пехотный солдат, тебе брат известно». К письму был приложен список, где значились ром или джин, уксус, горох, крупы, мясо, коровье масло, ржаные и «солодяные» сухари и соль. Яков заключает: «Не правда ли что довольно и предовольно – а?» Андрей отвечает: «Матрос того и стоит!» Затем он перечисляет, какие продукты получают его крестьяне (щи «с забелкой» и каша, мясо дважды в неделю, а по праздникам – кусок пирога), признавая, что этого не так уж много: «Очень люблю хорошее содержание людей, и крайне болезную что не имею еще на то возможности»[207].

Андрей недвусмысленно придерживался патернализма: в 1849 году он описывал крестьян как «детей наших по слову Божию» и утверждал, что эти «дети» были «неотделим[ы] от счастия нашего [дворян]», – выбор слов, который мог бы показаться более подобающим настоящему родителю, говорящему о своих собственных детях, а не работодателю или владельцу, описывающему своих слуг[208]. Патерналистские представления Андрея о крестьянах не были проявлением расизма, поскольку крестьяне были внешне от него неотличимы. Так что же позволяло ему считать их детьми, зависящими от нравственного руководства помещика? Для Андрея причины крестьянского непослушания были совершенно те же, что питали и жестокость многих помещиков, и в этой причине заключалось также и решение: то было неправильное воспитание или нравственное развитие. Андрей уверен, что традиционное воспитание крестьян и передававшиеся из поколения в поколение обычаи привели к тому, что крестьяне поступают иррационально и неэффективно, и потому полагал, что образование и нравственное воспитание также способны сделать крестьян (и помещиков) лучше.

Приводя в пример деревенского ткача, Андрей пишет, что дети искусного ткача научатся, «как бы в свободное от прочих домашних работ время побольше выткать», тогда как дети «щеголеватого» торговца-офени, узнают, «что бы непромерять, непровесить, сбыть с рук товар, уметь взойти, внести, подать, показать, запросить, будто уважить, уступить, сделать вид, когда какой надо и тому подобное». Продавать лишь ради заработка, по всей видимости, представлялось Андрею нечестным. Вырастая, резюмирует он (тем самым подводя черту под своей довольно-таки упрощенной интерпретацией характерных для эпохи Просвещения представлений о детстве), каждый ребенок начинал применять на практике то, что узнал в первые годы жизни[209].

Пылкая вера Андрея в могущество нравственного воспитания в деле формирования характера ребенка сделала его решительным сторонником получения образования не только дворянами, но и крестьянами. Его представления об этом вопросе полезно сопоставить со взглядами знаменитого российского консерватора, освободившего своих собственных крестьян и в значительной мере ответственного за романтизацию крестьянства в прессе. Сергей Глинка, редактор популярного журнала «Русский вестник», согласно историку Александру Мартину, очень боялся перспективы появления образованных крестьян: «Доступность недорогих библиотек… давала низшему классу доступ к опасным идеям; это было особенно тревожно в тех случаях, когда речь шла о людях, изначально лишенных определенного места в социальной иерархии, „например, помещичьих крестьянах, занятых торговлей, и не являвшихся ни крестьянами, ни купцами“»[210]. Андрей основал свою библиотеку как раз для таких людей и всех других крестьян, проживавших в округе, веря, что лишь образование и более широкий доступ как к практическим знаниям, так и к оказывающей благотворное действие на душу религиозной и художественной литературе могут сделать крестьян более развитыми и полезными людьми. Настроенный оптимистичнее, чем Глинка, Андрей основывал свою веру в образование на представлении, согласно которому «правильные» идеи были достаточно сильны, чтобы победить идеи «опасные». Короче говоря, его понимание Просвещения приводило к идеализации общества, где крепостные были грамотными (и читали его статьи в провинциальных газетах) и где нянюшка, крепостной приказчик, наемные учителя и священники каждый вечер участвовали в «домашних чтениях»[211].

Другие документы свидетельствуют, что Чернавин и Иконниковы разделяли веру Андрея в улучшение условий жизни крепостных с помощью образования, несмотря на то что в расположенных в Центральном промышленном районе имениях, где крестьяне были отпущены на оброк, практика отдачи талантливых крепостных мальчишек в подмастерья с тем, чтобы они стали квалифицированными ремесленниками, должна была казаться вполне обычной. Например, в 1841 году Чернавин отдал в ученье столяру Радиму Никитину своего дворового мальчика Спиридона Исакова. По условиям тот должен был оставаться подмастерьем пять лет и Никитину надлежало научить мальчика своему ремеслу, «как он сам Радим разумеет». «Пища, обувь, банное и портомойное» Спиридона должны были обеспечиваться мастером, тогда как Чернавин давал ему «одежду как верхнюю, так и нижнюю» и платил Радиму (называемому в документах по имени) 3 рубля ассигнациями в конце каждого года – всего 15 рублей. Со своей стороны мальчик Спиридон должен был быть «у хозяина в полном повиновении и послушании» и «без воли его со двора никуда не отлучаться»[212]. К этому документу прилагался другой: об отдаче в подмастерья портному из Тейково Капитона Исакова. По-видимому, мальчики были братьями, которые, возможно, осиротели или по какой-нибудь иной причине требовали особого попечения. Хотя столь же возможно, что эти мальчики попросту оказались необычно талантливыми. Равным образом, в той же книжке есть подписанная Сергеем Андреевичем Иконниковым запись об отдаче в подмастерья на мельницу в Иваново Василия Матвеева из принадлежавшей Иконниковым деревни Большое Губачево[213].

Условия отдачи в подмастерья были предметом переговоров, и точно так же обстояло дело с размером барщины и оброка, браками и условиями жизни крестьян, объемом работ и даже жалованьем, поскольку помещики часто платили крепостным из других имений за квалифицированный труд. Например, повар Якова Гаврила был нанят за 120 рублей в год, причем есть он мог с барского стола[214]. В 1834 году Андрей называл свое село Рыково «спорным предметом» – по-видимому, объектом судебной тяжбы. Однажды крестьянин Прокофий, ранее бывший мельником в Дорожаево, пришел в гости и принес «гостинчику» четверик гороха. Андрей написал о крестьянах из Рыково: «У них своя политика». Он воспринял дар Прокофия как попытку его семьи подольститься к Чихачёвым. «Ежели мы не будем ему принадлежать, – думал в воображении Андрея Прокофий, – то подвода и горох не велик изъян!!»[215]

Когда Яков решил построить для своих крестьян магазин для хранения запаса зерна, он нанял того же подрядчика, который ранее построил ему сарай и флигель. Подрядчик обещал построить «на такой же манер как у Хметевского». Крестьянам это должно было обойтись в 300 рублей. Здесь Яков вышел из переговоров: «Я предоставил торговаться самим крестьянам, верно они сумеют лучше соблюсти свои выгоды»[216]. Складывается впечатление, что Яков уважал способность своих крестьян торговаться, и это уважение, должно быть, основывалось на опыте.

Другое свидетельство подтверждает, что Чихачёвы и Яков вели с крестьянами переговоры по многим иным вопросам. В 1834 году Андрей выиграл судебное дело о наследстве, получив часть села Рыково с крестьянами, хотя он был вынужден отдать движимое имущество своему сопернику, а также еще до окончания дела добровольно принял на себя «раздачу по церквам и бедным» до 1300 рублей (скорее всего, завещанных предыдущим владельцем имения). Новоприобретенные крепостные Андрея были совершенно недовольны таким исходом процесса, и Андрей обиженно заметил в письме: «Глупые мужики и слышать не хотят чтоб это могла быть правда. Нет! Говорят они мы будем вольные»[217].

Споры неизбежно решались в пользу помещика, лишь когда речь шла о вопросах, возникавших внутри имения, в котором он был полновластным хозяином. В 1843 году Яков отметил прибытие человека «с двумя машинами», нанятого для посева ячменя и льна (15 серебряных копеек за четверик). Яков заплатил ему за работу в общей сложности 5 рублей, но думал, что цена слишком высока, поскольку тот отработал лишь пять часов – меньше, чем ожидалось. Итак, Яков оценивал труд по потраченному на него времени; высокая производительность наемного работника привела лишь к тому, что Яков решил в следующий раз постараться заплатить меньше[218]. А в 1861 году, во время поездки в Симбирск для осмотра семейной собственности, Алексей обнаружил, что тамошние крестьяне платили его матери оброк суммой лишь в 55 рублей ассигнациями, а не 67 за каждое тягло, как должны были. «Убеждение» Алексея «сильно подействовало» на крестьян, и они выплатили недоимку «сполна»[219]. Алексей не останавливается на описании своих методов, но рассказа крестьян об этих переговорах, из которого было бы ясно, как дело выглядело в их глазах, не существует.

Сохранившиеся письма показывают, что подобные переговоры велись и в других имениях. В 1860 году соседка написала Андрею с просьбой рассказать о некоем Алеше Китееве, свободном крестьянине, работавшем садовником и угрожавшем уйти через пару недель. Корреспондентка, Мария (фамилия написана неразборчиво), тревожилась, что ее оранжерея окажется заброшенной, а потому спрашивала Андрея, на которого Китеев, по-видимому, в тот момент работал, что тот «хочет иметь жалованья за свои труды». Она добавляла, что, по ее мнению, Китееву «у нас будет лучше ‹…› потому что его здесь любят… и ему будет приятнее пожить на старом месте, где он родился и вырос… конечно за жалование»[220].

Наконец, в беспрецедентной и очень ответственной ситуации в 1861 году Алексей вел переговоры с симбирскими крестьянами об условиях выкупной сделки. Он описывает в письме своим родителям попытки добиться соглашения, которые предпринимал, имея на руках черновик уставной грамоты. Однако «лад с крестьянами не состоялся». Проблемой стала нехватка пахотной земли для того, чтобы выделить полные наделы крестьянам, несогласным с добавлением к этим наделам лесистых участков. Делу не помогало и то, что площадь причитавшейся крестьянам земли можно было рассчитать лишь приблизительно. Наконец, соглашение с Алексеем было достигнуто: пахотные земли Чихачёвых должны были быть переданы крестьянам на год, чтобы они могли выплатить задолженность по оброку. После этого земля возвращалась Чихачёвым (они были готовы сдать ее в аренду любому, кто попросит, и Алексей сообщил своим родителям, что «желающих очень много»)[221].

Представления Андрея о крепостном праве, как и о прочих сторонах жизни, находились под значительным влиянием сентиментализма и романтизма. Подобные тексты, определенно, должны были подкреплять его инстинктивное и основанное на опыте мнение, что сельская жизнь является более нравственной и, значит, более ценной для всех, кому повезло ее вести, даже для крепостных[222]. Так, в дневниках Андрей подчеркивает свою ласковую снисходительность к поведению крестьян («принимал… долговой хлеб с мужичков»), а иногда с искренней жалостью рассказывает о неприглядных сторонах их жизни («очень жалко было видеть Урвановских крестьян»)[223]. Несмотря на такие моменты сочувствия, он считал, что бессилен изменить обстоятельства – и у него были на то основания. Вместо этого он делал все, что мог, чтобы защитить интересы свои и своих крестьян, часто заходя дальше других помещиков – вероятно, из‐за своей пылкой веры в возможность улучшения человеческого поведения: «Разговор с Сергеем Андреевичем [Иконниковым] в гостиной об крестьянах и дворовых. – Признаюсь я не люблю слушать частые ропоты на них. Должно быть рассудительну-умеренну в желаниях, снисходительну; и обращаться по отечески значит не все требовать; а иногда и снисходить»[224].

Естественно, эта «отеческая» сдержанность, а подчас и снисходительность были также самым мудрым способом обеспечить доходность имений, и, договариваясь с крестьянами, Андрей в своем великодушии никогда не доходил до альтруизма: образованные крестьяне, вероятно, были более ценными работниками (то же можно сказать о заботе об их здоровье – Андрей прививал своих крестьян от оспы)[225]. Но в то же время, повелевая зависевшими от них людьми, Чихачёвы изо всех сил старались поступать «милостиво и справедливо» – слова, которые использовал Алексей, прося родителей удовлетворить просьбу двух их крестьян, – ведь власть была для них не только привилегией, но и обязанностью[226].

Чихачёвы и Чернавин разрешали своим крепостным выкупать свою свободу за суммы в размере от 100 до 200 рублей за человека. В 1844 году Чернавин описывает сложный процесс переговоров, в результате которых он согласился продать свободному крестьянину пустой дом лишь при условии, что покупатель возьмет в свой дом солдатку, которая осталась без жилья, поскольку муж ее был в армии. Вольноотпущенный крестьянин, Егор Дмитриев, раньше был дворовым крестьянином соседки Чернавина, мадам Меркуловой. Он хотел купить у Чернавина крестьянский дом с дополнительной комнатой и внутренним двором, расположенный в Афанасево, родовом имении Чернавина. Дом опустел после смерти некоего Никиты Ивановича – предположительно, одного из крестьян Чернавина. Чернавин согласился взять за него 25 рублей ассигнациями, которые надлежало выплатить в два приема («10 рублей к Масленице, а остальные – к Пасхе»). Как ни странно, Чернавин внес условие, согласно которому в случае продажи зданий кому-либо до получения денег Дмитриев все еще имел право жить в доме в течение года, не платя за него. В любом случае Дмитриеву следовало позволить Марфе, жене солдата Ефима, проживать в том же доме вместе с его семьей. Этот пример показывает, что обязанностью помещика было убедиться в том, что каждый крестьянин принадлежит к продуктивному домохозяйству[227].

В течение нескольких десятилетий помещики не имели права разлучать крестьянские семьи при продаже[228]. Однако был способ в целом избегать этой дилеммы и гарантировать минимальный уровень благосостояния крепостных домохозяйств: по указанию помещиков и глав крестьянских семейств заключались такие браки, которые, как казалось помещикам, должны были привести к созданию экономически эффективных тягол (семейных пар) и появлению здорового потомства[229]. В ряде записей, сделанных в «дневнике-параллели» Андрея в 1845 году, он описывает процесс осмотра потенциальных пар крепостных, целью которого было определить, «чета» ли они друг другу и можно ли дать им разрешение на брак. Сначала юноши и девушки из отдаленных имений собирались в Дорожаево: «Женихи и невесты Владимирского уезда приехали и приходили в приемную – поджидаем Рыковских»[230]. Когда крестьяне прибыли, имел место «женихов и невест смотр в каменном доме а потом в спальной у барыни»[231]. Процесс занял несколько дней; более поздняя запись сообщает: «Смотрел одного жениха, Степку, и невесту, Варюху, но это не чета»[232].

Из этих записей явствует, что Андрей пытался разводить своих крестьян примерно так же, как он сам и другие естествоиспытатели-любители эпохи Просвещения пытались вывести улучшенные виды растений и более здоровых и сильных животных. Для Андрея это было применением науки и разума в целях усовершенствования неразвитого человечества (он также судил новых знакомых любого ранга на основании их «физиогномии», что в Европе эпохи Просвещения считалось научным методом). Разумеется, сам он был убежден в своем превосходстве над крестьянами: он имел право устраивать браки своих детей, поскольку полагал, что понимает их интересы лучше их самих, и точно так же любое поведение крестьян, которое он не одобрял, было для него действиями ребенка, не понимающего своей пользы, поскольку его или ее этому не научили[233].

В некоторых случаях крестьяне добивались заключения желанного ими брака. Взрослый Алексей писал родителям от имени двух крестьян, один из которых попросил дозволения жениться на определенной девушке, а другая искала жениха. «Не откажите им, пожалуйста», – просил Алексей. У мужчины, по-видимому, уже было разрешение Натальи взять невесту «с воли», и «по справедливости, ему нужно [было] помочь». Алексей указывал, что «цена выкупным девицам 60 рублей серебром», и просил родителей прислать ему эту сумму, чтобы он мог передать их крестьянину, вычтя то, что тот задолжал при выплате оброка. «Это было бы милостиво и справедливо»[234]. Отпускное (или выходное) письмо было официальным документом, позволявшим крепостному одного помещика вступить в брак с крепостным другого помещика или свободным человеком. Обычно его выдавали за плату, так как помещик терял одного из своих крепостных. Яков упоминает, что 1 мая 1836 года написал отпускные письма для двух девушек, и просит Андрея заверить документы[235]. В других случаях у пользующегося благосклонностью помещика крепостного могли не спросить его мнения о заключаемом браке, но зато дарили какую-то сумму наличными на начало семейной жизни. Николая, бывшего дворника Чихачёвых из Москвы (он содержал двор в порядке, а также выполнял обязанности привратника и сторожа: служба важная и в известной степени привилегированная), должны были женить на девушке, которую называли «внучкой Кондрата». Ему причиталось 1 рубль 84 копейки: больше, чем Наталья обычно подавала обедневшим дворянам[236].

В микроисторическом исследовании крепостничества на примере обширного имения Петровское (Тамбовская губерния, Борисоглебский уезд), принадлежавшего князьям Гагариным, историк Стивен Хох подробно описывает роль крепостных старост в обеспечении общественного контроля, что было особенно важно для тех помещиков, которые не проживали в своих имениях постоянно (поскольку наемным приказчикам не доверяли ни барин, ни крепостные). Эта ключевая роль выборных старост была не столь важной в имениях поменьше, таких как Дорожаево, но и там в деревне сохранялась формализованная иерархия, неизбежно способствовавшая поддержанию порядка (а иногда – возникновению конфликтов) в подобных имениях[237].

Помимо этой крепостнической иерархии, в деревне присутствовал и еще один важный тип семейных отношений – между священнослужителями и их домочадцами, имевшими значительное влияние на общество и даже обладавшими некоторой светской властью (например, в вопросах семейных отношений и сексуального поведения). В Дорожаево священник и его жена постоянно общались с Чихачёвыми, одновременно играя ведущую роль в деревне. Краткая запись в «дневнике-параллели» Андрея показывает, что деревенские священники также оказывали покровительство крепостным крестьянам: «Поутру от Рыковского священника письмо, коим он покровительствует отданного в рекруты Ивана Петрова, чтобы я его переменил»[238]. В этом случае священник не преуспел в своем стремлении помочь Петрову, но интересно уже то, что он попытался это сделать.

На одной ступени социальной иерархии с семьей священника находились няня детей и крепостной управляющий: они зачастую обладали большим авторитетом и влиянием, могли выступать в роли посредников между дворянами и остальными крепостными, и с ними во многих отношениях обращались как с членами семьи. О «нянюшке» в дневниках Андрея и Натальи часто говорится как о ценном компаньоне («Со вчерашнего числа пошел другой год как у нас живет добрая наша нянюшка»)[239]; вечерами, особенно если не было гостей, она сидела вместе с другими членами семьи и проводила много часов за вязанием или шитьем рядом с Натальей. Когда в 1831 году Наталья уезжала в Москву, компанию Андрею составляла нянюшка («С нянюшкой сыграл пять раз в дураки»)[240]. Из финансовых записей также очевидно, что няне регулярно разрешали путешествовать – по-видимому, чтобы навестить членов ее семьи, проживающих в других деревнях, – и на эти путешествия выделялись деньги. Однажды Яков предупредил Андрея, что ему пришлось нанять извозчика, чтобы отправить няню обратно в Берёзовик, – он беспокоился, не слишком ли дорого обошелся извозчик, но оправдывался тем, что «она к Вам очень спешит, хотела сего дня ехать»[241].

Письмо, посланное Андрею и Наталье «нянькой» Ульяной Васильевой (по-видимому, няней детей Алексея) в 1861 году, с очевидностью свидетельствует о том, что нянюшку можно в буквальном смысле слова считать посредником между дворянами и крепостными, и объясняет, что эта ситуация также могла быть чревата трениями. Алексей вверил деревню Берёзовик, которой теперь владел, заботам няни. Прежде чем уехать, объясняла нянюшка, Алексей «усердно» попросил своих дворовых служить ему «по совести» в его отсутствие, не ссориться и не обижать Ульяну, «человека посредствующего между ними и барином и наблюдающего пользу Хозяина – по доверенности его самого». К тому моменту, как няня написала письмо, просьбы Алексея уже почти позабылись: «…и мне несчастной, как человеку чужому среди чужих, не дают сказать одного слова в пользу барина». Ульяна с волнением спрашивала: «…не лучше ли бы было выбрать, кого Вам заблагорассудится, из среды их самих и приставить к ним на мое место, а меня уволить… как человека чужого им и ненавистного для всех». По меньшей мере в этом случае няня признавалась в том, что не способна быть посредницей, поскольку статус чужачки обесценивал все, что она говорила другим крепостным. Судя по этой истории, она занимала особое промежуточное положение и не принадлежала ни к дворянам, ни к крепостным.

Постскриптум к письму няни, написанный «покорными слугами деревни Берёзовик, Д. Василием и Анастасией Вылинскими» (скорее всего, старшими из дворовых), подразумевает, что описываемые нянюшкой проблемы не ограничивались этим конкретным примером, но были общим явлением («и прежде [ненависть] была точно та же»), когда крепостные низшего положения возмущались привилегиями тех, кто пользовался доверием бар. Они заявляли, что этот конфликт был особенно острым, когда дело касалось женской прислуги и нянюшек:

Ненависть дворовых людей, особенно женщин, к няньке наблюдающей интересы хозяина-помещика, и прежде была точно та же. В отсутствие Алексея Андреевича не вновь прибывает и развивается злоба их; а только смелее и резче высказывается и доказывается. Причины тому очевидны и значит, кто бы ни был на месте няньке – с доверием от помещика, все равно, – одинаковым бы пользовался расположением от дворовых что и теперь и прежде и всегда… В этом смысле я рассуждаю и с самой нянькой, когда она приходит ко мне – поведать свое горе и, по просьбе Алексея Андреевича, прошу ее не переставать быть верною по прежнему своему любимому барину, послужить – по крайней мере до его возвращения и отнюдь не взирать на прихотливый каприз женщин[242].

Преданность нянюшки была предметом борьбы между домашними слугами и дворянской семьей, причем и те и другие полагали, что она должна выступить именно на их стороне.

Гораздо менее уязвимым в своей роли посредника между дворянами и работниками был Григорий Алексеев по прозвищу Рачок, давнишний крепостной управляющий Чихачёвых. Рачок был удивительно талантливым человеком, на протяжении всей своей карьеры связанным с Андреем узами дружбы. В дневниках он описывается с любовью («Рачку выговор, что давно не бывал в Дорожаеве»), ему доверяли выполнение даже таких поручений, ради которых приходилось ездить в Москву, и у него всегда спрашивали совета относительно любого важного дела, затеваемого в имении[243].

Самым масштабным из когда-либо предпринимавшихся Чихачёвыми проектов была постройка нового дома в Дорожаево; по завершении работ Андрей написал о них статью в «Земледельческую газету», подробно описав сыгранную Рачком ключевую роль и даже записав слова, которые, по его утверждению, принадлежали самому Рачку. Для начала Андрей объясняет, как несколько препятствий строительству «составляли основу и уток, из которых плотно вытканная завеса закрывала передо мною восхитительное зрелище благосостояния будущих по мне в сельце Дорожаеве владельцев». Андрей опасался столь громадных расходов и беспокоился, что жизнь в кирпичном доме окажется вредной для здоровья. Но «отдернул эту завесу крепостной мой мужичок, Григорий Алексеев, по прозвищу Рачок». Андрей с самого начала призвал Рачка, чтобы обсудить, что делать с «опустевшим, сгнившим, высоким деревянным родительским домом моим, из покоев которого можно уж было под час не в одни окна делать астроному свои наблюдения».

Предложение Рачка заключалось в том, чтобы «отпилить» более прочную часть дома, где семья могла временно жить, пока остальная часть постройки будет сожжена для обжига кирпичей: «А помоляся Богу, давай-ка заложим домик каменный». (Термин «каменный» использовался как антоним понятия «деревянный»; как и многие российские постройки того времени, дом был построен из кирпича и оштукатурен.) Андрей рассказывает, как был шокирован этим предложением, и приводит свои слова: «В своем ли ты, Григорий, уме? Каменный дом!» Рачок «раболепно» выслушал Андрея, а затем отмел одно за другим все возражения. Лес для постройки или починки деревянного дома придется покупать далеко от села, и нужно нанимать плотников (среди крестьян Андрея, в имении, располагавшемся во Владимирском уезде, уже были опытные каменщики и штукатуры). Новый деревянный дом нужно будет достроить за одно лето, чтобы все пошедшее на него дерево просохло равномерно. Каменная кладка будет более прочной и устойчивой к пожарам. И наконец, в каменном доме плохо жить, только если его стены плохо сложены, но, уверял Андрея Рачок: «У тебя, барин, крепостные твои каменщики, владимирцы, худо не сделают».

Что до экономии, Рачок далее настаивал, что работу можно сделать силами лишь тех крепостных, которые не проводят все время на стройках в Москве, а на какое-то время остаются дома: «Позовем разка два в году, по окончании ярового и озимого сева, домоседов». То были весьма опытные люди: согласно Рачку, «из них каждый худо-бедно десятка полтора на своем веку в Москве на казенных и частных клажах поработал». Короче говоря, они «охулки не дадут». Покупка материалов для строительства кирпичного дома должна была обойтись дешевле досок (Андрей и Наталья владели несколькими участками леса, так что это кажется странным): «Известка, хоть за 30 верст, но годами бывает не свыше 12 копеек ассигнациями за пуд. Кирпич здесь работают с обжигом не дороже 6 рублей 50 копеек с тысячи». Если верить Рачку, дешевле было строить медленно, и с течением времени, по его словам, «матушка-зима и батюшко лето выморозят и выжарят всю влажность, и стены будут звон-звоном». Рачок даже предвосхитил довод, не озвученный Андреем, но весьма для него характерный, поскольку он имел привычку постоянно размышлять о собственной смерти: «Если Богу неугодно будет, чтоб ты дождался окончания работы, то сынок твой, видевши что затеяно родителем, по неволе довершит начатое».

Как пишет Андрей, в ответ на эти веские доводы «возражать было нечего». Строительство началось с рытья котлована под фундамент в мае 1835 года. Продвигалось оно медленно: «Когда годом за аршин, когда и меньше», но к октябрю 1843 года семейство перебралось в свой уютный новый дом. Андрей завершает статью подтверждением, что все предсказания его крепостного исполнились: «Доводы Рачковы оправдались самым делом; стены именно звон-звоном; воздух во всем доме чудной без попури и без платиновой проволоки»[244].

Андрей полагался на суждения Рачка и верил им, позволяя своим собственным сомнениям рассеиваться под натиском его замечаний. Крепостной управляющий хорошо знал и понимал Андрея, отвечая не только на высказанные, но и на молчаливые возражения. Еще одним удивительным аспектом взаимоотношений Андрея с Рачком было то, что, согласно сделанной Андреем записи их разговоров, тот называл его «барином», используя неформальное обращение «ты», а не «вы». Формальное «вы» было заимствовано русским языком на Западе, и в те времена не существовало жестких правил его употребления. В XIX веке крестьяне обычно говорили «вы», чтобы подчеркнуть разницу в положении, тогда как у более образованных сословий эта разница также могла означать сравнительную близость отношений (например, дети все чаще обращались к родителям с неформальным «ты», а не с формальным «вы»). Формальное обращение, используемое крестьянином в разговоре с господином, было бы признанием иерархии, предполагавшим, что, когда Рачок обращается к людям более высокого положения на «вы», те, кто ниже его по статусу, тоже будут к нему так обращаться. То, что Рачок, по-видимому, на самом деле обращался к Андрею на «ты», намекает, что патриархальный уклад был важнее социальной иерархии. То есть Рачок подчинялся власти Андрея, скорее как ребенок подчиняется родителю, смиряясь (на самом деле или притворно) перед фигурой отца, а не блюдя разницу в положении, которая на любом уровне иерархии (в том числе между самим Рачком и менее высокопоставленным крепостным) была бы одной и той же[245]. Это подтверждает, что самому Андрею деревенская иерархия представлялась своего рода семьей, а не командной цепочкой наподобие военных подразделений или коммерческих предприятий.

Некоторые другие крепостные также пользовались особым доверием. «М. Серж» или Сергей-плотник принадлежал Якову, но Андрей время от времени одалживал его для починки мебели и телеграфа и писал о нем, восхищаясь его необычайным мастерством[246]. А Алексей в молодости привез с собой в Вильно крепостного слугу, также по имени Алексей, которого звали Алешкой (уменьшительная форма, имеющая пренебрежительный оттенок и отличающаяся от ласкового «Алеша», как помещики могли назвать кого-нибудь, принадлежавшего к их сословию). На свои именины Алешка подарил барину «сдобный бесподобный хлеб», а тот дал слуге полтинник[247]. В другой раз Алексей со своим наставником Василием Андреевичем пошли на Немецкую улицу (в Вильно), чтобы купить материи на «летнюю куртку», «панталоны» и «2 жилета» для Алешки[248].

Получив из одного из своих имений известие о смерти особенно дорогого ему крестьянина, Андрей написал следующее не совсем пристойное стихотворение под названием «Быль»:

Мне –  еще Судьбы толчок

В самый Новый Год.

Закрыл на века рот

В Рыкове прекрасный мужичок.

Осипом Степанычем звался

И к нам душою предан был.

Узнав, – поверишь ли –  я взвыл.

Тих, добр, ни с кем он не дрался.

Принес нам эту весть

Макарка вор.

Да он же говорит: «Набор

от тысячи по шесть».

Вот эту грамотку тверди

И рекрута готовь.

Потеря человека вновь

Однако же ты не…[249]

Осип Степаныч не упоминается в каких-либо иных документах, но горе Андрея кажется неподдельным и показывает, что эмоциональная привязанность к крепостным могла распространяться и на людей за пределами узкого круга тех, кто часто упоминался в дневниках, поскольку являлся частью повседневной жизни Чихачёвых.

Помимо тех немногих привилегированных крепостных, чьи труды были очень тесно связаны с жизнью барской семьи, следующим важным иерархическим различием меж жителями деревни было различие между дворовыми людьми и теми крепостными, кто работал на полях и считался стоящим ниже своих более квалифицированных соседей. В начале 1820‐х годов Андрей перечислил тридцать взрослых дворовых в своей усадьбе: четырнадцать мужчин, семь «баб» и девять незамужних женщин, две из которых были вдовами. Из них лишь кучер и скотница названы по роду их занятий. Кроме того, было еще восемь мальчиков и девочек, два младенца и четверо крепостных, шедших с пометкой «месячина» (ежемесячная выплата продуктами и одеждой тем крестьянам, у которых не было своих земельных наделов). Эту четверку составляли двое мужчин-скотников и их жены[250]. В других документах упоминаются «девки»-служанки, повара, три кучера, садовник, ткачи/ткачихи, кормилица, плотники, каменщики, штукатуры, те, кто отвечал за каждую из основных усадебных построек (коровник, амбары и так далее), и другие квалифицированные работники. Некоторые из них играли несколько ролей, тогда как другие могли появляться или исчезать.

По-видимому, к последней категории принадлежал Назар, музыкант, которого упоминает Андрей: «Назар-музыкант хочет побывать дома»[251]. Любопытно, что для Андрея желание Назара достаточно важно и заслуживает упоминания в дневнике, как и просьбы приближенных к семье слуг (например, няни, поваров и кучеров) отправиться куда-либо с визитом или поручением, которые часто попадают в дневники как Андрея, так и Натальи. Наконец, в ту же группу доверенных и умелых слуг входили рабочие, которых нанимали по особым случаям, когда собственные крепостные Чихачёвых не могли выполнить какую-либо работу, например когда в имении «обе мельницы переломались» и Андрей записал, что «надобно будет нанять мастера; а свои говорят не умеем»[252].

В одном из многочисленных списков дел, которые надлежит сделать, есть пункт, напоминающий Андрею «требовать утреннего и вечернего рапорта» от наиболее ответственных крестьян: «Рачка, Дорожаевского старосты, Акулины [вероятно, экономки], Садовника и всех троих Кучеров»[253]. Статус квалифицированных крепостных повышался в зависимости от степени их вовлеченности в повседневную жизнь семьи и уровня ответственности за выполнение важнейших поручений. Таким образом, некоторые из недворовых крепостных также обладали достаточно высоким статусом: например, деревенские старосты, выбранные из числа глав крестьянских семейств. Старосты отвечали за соблюдение крестьянами дисциплины, обеспечение работ на барщине и справедливое распределение земли, товаров и привилегий между крестьянскими дворами. Письма, которые старосты отдаленных деревень регулярно писали Чихачёвым, показывают, что большинство из них (хотя и не все) были грамотны[254]. Без сомнения, именно потому, что на плечах старост лежало столь тяжкое бремя ответственности, Андрей считал себя обязанным познакомиться с ними: «Занялся Ярославскими крестьянами»[255]. Старосты собирались для официальных совещаний («съездов»), но из кратких заметок в дневнике Андрея неясно, присутствовали ли на этих встречах Андрей или Наталья: «Рачок, Агафон и прочие старосты отправились по домам, и съезд ихний назначен к 10‐му марта»[256].

Староста одной из деревень Андрея, Димаково, писал, что полиция спрашивала у него о выплате по ссуде, взятой Андреем в Опекунском совете (Андрей выслал деньги почтой). Очевидно, полиция принимала за должное, что крепостному старосте Андрея поручают такие важные дела, как внесение платежей по государственным ссудам[257]. В 1859 году Андрей и Наталья получили отчет от старосты Чекалино, Василия Егорова. Почерк Егорова выглядит уверенным и «европейским» по стилю, то есть напоминающим почерк чиновника, хотя и не такой изящный. Помимо некоторого количества набожных изречений, в письме содержится сообщение, что «повсеместно величайший неурожай, – хоть по миру ступай поголовно». Чтобы адресаты письма не подумали, будто он нарочно преувеличивает, Егоров добавляет: «Если я лгу, то Отце <sic> мне небесный не потерпит». Он заканчивает письмо отчетом об оброке, выплаченном всеми, кроме одного человека, который просит «Вас слезно потерпеть», поскольку у него большое семейство с малолетними детьми. Всего Егоров прислал 475 рублей ассигнациями. В недоимке за крестьянами оставалось еще 437 рублей 50 копеек, и Егоров завершает письмо просительно, хотя и не заискивающе: «При сем Вас просим убедительно и отечески, если не верите нам, то Богу верьте, потерпите сколько-нибудь»[258].

Помимо описанной крестьянской иерархии существовали и гендерные различия. Важнее всего то, что от крестьянок ожидали гораздо более высоких нравственных устоев. В 1850 году отец Сила просит Наталью прислать служанку, на которую можно было бы положиться: «Дешевизна ли хлеба, или безнравственность этих походячих работниц, только что день, то почти новая раба и прогресивно одна другой хуже». Он умоляет: «Нет ли у вас, матушка Наталья Ивановна, во дворе или в деревне женщины с порядочным поведением… умеющей не больше, как выстирать платье, сварить щи и кашу, одним словом, без больших претензий, лишь бы около дома черновое дело делала?» Если такая найдется, отец Сила обещал платить такой женщине 4 рубля в месяц, «при ее собственной одежде, как это до сих пор обыкновенно у меня и по городу ведется. Если же сама она нуждается одеждой, в таком случае, с понижением месячной цены, я возьмусь доставлять ей верхнюю одежду и обувь»[259]. В следующем письме месяцем позже отец Сила благодарит Рачка, который привез ему «работницу», а также Андрея и Наталью: «Женщина, по-видимому, очень скромная»[260].

Иерархия предполагает дисциплину: поскольку обязанности и привилегии крестьян очень разнились, помещики неизбежно сталкивались с конфликтами и даже прямым сопротивлением их власти. В той же статье, в которой Андрей описывает свои отношения с крестьянами как дружелюбные и полные «обоюдных выгод», он признает, что ни одно сообщество не совершенно, и радостно объясняет, как он поддерживает дисциплину среди крепостных:

Но плутням и проделкам потачки нет? <sic> Я на них только и злопамятен. Шуточкой-шуточкой, но посягающему меня провести, а на себя раскаяние навести, пожалуй, не постыжусь при всех припомнить «его дела минувших дней, да даже и преданье старины глубокой»[261].

Цитата из Пушкина была лишь одним из способов Андрея напомнить своим крестьянам, какого поведения он от них ожидает. Он также прибегал к телесным наказаниям, признавшись однажды, что, не разбираясь, «перебил» нескольких домашних крепостных девушек, когда они не углядели за маленьким Алексеем и тот обжегся о самовар:

В то время как я занимался Култашевским письмом, прибежал Алеша с обожженой шеей от самовара. Боже мой, как я испугался и рассердился. Перебил всех девок и виноватых и правых. Слава Богу в скорости захватили тертым картофелем, и хотя Алеша очень много боялся и плакал, но однако же от него именно стало лучше[262].

Впоследствии, перечитывая запись об этом случае в дневнике, Андрей порицал себя за вспыльчивость, но другие документы показывают, что то был не единичный случай. Когда члены семьи упоминали в своих дневниках крепостных, наиболее заметное место отводилось случаям крестьянского непослушания и – зачастую – вспышкам гнева Андрея в адрес слуг, а вовсе не его доброжелательному патернализму. Например, в 1845 году он приказал «посечь» подводчика из Будыльцов за «беспорядочное доставление конверта»[263]. В другом случае Андрей «Ярославского старосту пожурил за то, что крестьяне делятся [то есть делят имущество] между собой… господ своих не спросившись» – нарушение, по-видимому усугубившееся тем, что «и сам он с братом разделился»[264].

В другом случае Андрей записал, что «сильно и необычно разозлился», как только поднялся с кровати, поскольку, войдя в столовую, обнаружил, что его работники не убрали в этой комнате, где несколькими неделями ранее вили веревки и ткали половики: «ленивцы»[265]. Еще один эпизод примечателен тем, сколь незначительное упущение удостоилось сердитого упоминания. Андрей, раздраженный тем, что упустил возможность послать свою записную книжку Якову за реку, пишет: «Твоему каналье Сократке говорил, чтобы сказался, когда пойдешь домой, – не послушался, собачий сын!!»[266] В ответ Яков сообщает, что «Сократке повелено чрез его родителя сделать строжайший выговор за рассеянность!»[267]. То, что труды в усадьбе Чихачёвых не были идиллическими, подтверждает замечание, сделанное Андреем Якову относительно его крепостных, работавших в дождь: «…ибо воздух не холоден, а русские не сахарные, не растают»[268].

Если владелец заходил слишком далеко, то сталкивался с последствиями. Беглые крепостные были обыденной проблемой, но не настолько часто встречавшейся, чтобы Яков знал, как ее решить. Он обратился к более опытному в судебных делах Андрею: «Ты пишешь, что подаешь прошение о прежде бежавших людях, то, мой друг, я думаю, и мне также надобно будет подать об моих; научи меня, дружок, как это сделать; я право вить ничего этого не знаю»[269]. Призванный на военную службу крестьянин также мог сбежать из армии обратно в деревню. В этом случае обязанностью помещика было вернуть его, что делало дезертирство еще одной проблемой помещиков. В одном освещавшемся в печати случае дезертира выдал его собственный отец. Призванный семью годами ранее Макар Руденко вернулся домой, заявив, будто находится на пути к караульной службе в Киеве. Его отец, Алексей, заметил ложь и, «помня по совести долг верноподданного, тотчас представил беглого в Земский суд». В награду за верность Алексей Руденко был награжден медалью на Аннинской ленте с надписью «За усердие», а впоследствии царь повелел, чтобы о подвиге крестьянина сообщили в провинциальной газете[270].

Подчас государство вмешивалось в деревенскую жизнь, не довольствуясь лишь взиманием налогов и рекрутским набором, что приводило к недовольству или даже более тяжелым последствиям. В таких случаях местным помещикам приходилось разбираться со сложившейся ситуацией. В 1836 году Андрей пишет Якову, что его «доместики» известили господ о том, что «приезжал на шлюзы какой-то Генерал и сказал, что ширину их должно непременно удвоить. – Вот тебе раз!! – Ну на этот случай не худо бы вспомнить о дубинке Петра 1-го»[271]. Андрей имеет в виду анекдот про Петра Великого, будто тот своими руками бил непокорных подданных. Это единственный, но примечательный случай, когда Андрей выражает обеспокоенность принудительными мерами российского правительства и, возможно, даже некоторую досаду по поводу его вторжения в деревенскую жизнь.

Постоянное недовольство слугами, о котором писал Андрей, предполагает, что идея эпохи Просвещения об улучшении положения крестьян с помощью «разума» без изменения самой природы крепостничества (идея, активно популяризировавшаяся в России Вольным экономическим обществом, основанным в XVIII веке) в целом терпела неудачу. Это вынуждало помещиков постоянно искать другие, более эффективные способы реагирования на открытое или пассивное сопротивление. Важно, однако, отметить, что Андрей по меньшей мере однажды прибег к битью при воспитании сына и оставил в своих дневниках столь же резкие и недовольные заметки о непослушании Алексея. Это сравнение весьма важно, если учесть, что Андрей считал крепостных своими детьми, по отношению к которым он должен был исполнять моральный долг, то есть поддерживать благотворную дисциплину. В исследовании, посвященном среднепоместному дворянству в XVIII веке, Уилсон Августин отмечал, что патерналистская власть над крепостными отличалась от других дисциплинарных систем, в рамках которых для оправдания или формирования отношений не апеллировали к семейным отношениям как раз потому, что эти отношения допускали «нежность и прощение» в не меньшей степени, чем «насилие, в особенности неконтролируемое и гневное насилие в противовес холодному и точно отмеренному наказанию»[272].

О крепостных, работавших в поле, историки знают куда меньше. Однако эта группа представляла собой значительно более вероятный источник угрозы стабильности и физической безопасности в деревне, чем домашние слуги и старосты, которых Андрей упоминал в своих дневниках. Хотя недовольство полевых работников зачастую могло быть направлено на управлявших ими крестьянских патриархов, проживающий в имении помещик был более уязвим для таких угроз, чем тот, кто постоянно отсутствовал. Чихачёвы и Чернавины были довольно внимательными, компетентными и благополучными помещиками и (по крайней мере, если судить по их собственным заметкам) редко проявляли открытый деспотизм. Тем не менее они сталкивались с серьезными крестьянскими волнениями, в которых участвовало более четверти их крепостных, из чего можно сделать вывод, что возможность крестьянского восстания висела практически над каждым имением[273]. Один крестьянин-мемуарист, описывая в качестве исключения помещика, внушавшего крестьянам, среди которых он жил, лишь любовь и доверие, приводит «общее» мнение, согласно которому «как только барин распустит бразды правления, то крестьяне начинают делать ему всякие пакости: тащить его имущество, рубить лес, делать потравы в хлебах и в покосе»[274].

В 1826 году Александра Николаевна Чернавина, Андрей и Яков были вызваны в одно из имений последнего, чтобы разобраться с опасным случаем беспорядков. С помощью Андрея Чернавины сумели предотвратить открытое восстание, но ряд писем, датируемых январем 1827 года, повествует о краденом лесе, отказе платить оброк и подстрекательстве других крестьян, осуществлявшемся небольшой группой крепостных из деревни Афанасево (находившейся в совместном владении Александры Николаевны, Якова и их соседа и друга, Николая Яковлевича Черепанова).

Черепанов бранил участвовавших в беспорядках крестьян «за грубости и невежество», а местные судьи приказали их высечь, но принятые меры не возымели действия. Затем Андрей написал своему отсутствовавшему шурину, что единственным возможным решением будет «предать их суждению по всей строгости закона», после чего мятежников должны были выпороть кнутом и сослать в Сибирь, возможно, как опасался Андрей, даже без того, чтобы зачесть сосланных крестьян в число рекрутского набора (а следовательно, Якову предстояло понести убытки). Андрей рассуждал, что за четыре года со смерти отца Чернавина эти крестьяне отдали лишь 400 рублей оброка, «да и то когда 10, когда 20 аршин холста» («баранов и не поминай!»), и «попортили» леса беспорядочной и «жестокой» порубкой «не на одну тысячу» рублей. Поэтому ссылка бунтовщиков не была бы такой уж потерей, а их отсутствие положило бы конец дурному влиянию и на крестьян Александры Николаевны, которые тоже начали отказываться платить оброк. В этот момент Андрей, Александра Николаевна, Николай Черепанов и даже Тимофей Крылов (который тоже вступил в переписку, отметив, что срубленный лес был испорчен дождем) ожидали решения Якова, прежде чем предпринять последние, решительные действия, передав крестьян властям. На этом эпизод 1827 года завершается[275].

Ответ Якова не сохранился, но не исключено, что зачинщики не были высланы в Сибирь, поскольку в июле 1836 года в Афанасево опять возникли беспорядки. 4 июля Андрей назвал Якова «удрученный братикоска <sic>», поясняя: «Я назвал тебя таковым вследствие Афаносовских неприятностей»[276]. На следующий день он продолжил, дав конкретный совет: «Проучи братец Афанасовцев проучи! и проучи хорошенько. Это древние новогородцы, у них видно свое вече, так это вече надобно уничтожить»[277]. Андрей намекает на участь средневековой Новгородской республики, известной своим городским собранием – вече. В 1478 году город был захвачен Иваном III, правителем набиравшего могущество Московского княжества. Новгородские бояре были высланы, а архивы вече уничтожены. Андрей советует поступить с непокорными крестьянами подобным же образом.

Согласно разработанному Андреем плану следовало послать непослушных крестьян «к заседателю Смирнову во Владимирский работный дом», а если это не поможет, то «по Нижегородскому тракту», то есть в Сибирь. Затем он пишет, что «во всяком обществе почти всегда одно, много два лица зачинщиками, наставителями, которые надумывают, придумывают, начинают и поддерживают», и рекомендует Чернавину сначала разобраться с ними: «Вот этого-то одного, или двух мой обычай с корнем вон, так за раз все утихнет, будто и не бывало». Андрей, по-видимому, старается подтолкнуть колебавшегося Якова к решительным действиям, объясняя, что бывают обстоятельства, «что действовать должно неторопясь, исподволь, осторожно», однако бывает, «напротив, случаи требуют величайшей поспешности», и сейчас случай как раз таков. Яков должен действовать, настаивает он, «безотлагательно, решительно, хотя бы то было и с чувствительным убытком»[278].

Андрей пишет, основываясь на личном опыте. Несколькими годами ранее в имении Чихачёвых произошел схожий, хотя и не связанный с только что описанным случаем инцидент с участием дворовых. Сосед Андрея, Алексей Алексеевич Кащеев, в письме от января 1830 года предупреждает Андрея о «зле людей ваших»[279]. Кащеев слышал «от двоих верных людей», что некоторые дворовые крестьяне из Дорожаево выражали «неудовольствие». Он добавляет, что дворовые Чихачёвых составили «комплот» с целью «идти вторично жаловаться правительству», ожидая только «баллотировки», то есть местных дворянских выборов, скорее всего собираясь пожаловаться уездному предводителю дворянства[280]. Кащеев советует Андрею (поскольку «любит» его) «тех, кто более нерасположен к вам удалить от себя»[281]. Неизвестна реакция Андрея на этот инцидент, хотя о ней можно догадаться, зная его соображения, высказанные Якову в 1836 году. В своем дневнике Андрей однажды (16 февраля 1831 года) упомянул то, что могло предшествовать этому происшествию («первая жалоба правительству») и что, по всей видимости, не повторилось в начале 1830 года, как предупреждал Кащеев. Однако из дневника видно, как этот случай преследовал Чихачёва:

В 1829 году в ночи… видел страшный сон что в каком-то городе дома все и каменные и деревянные как бы от землятрясения разрушаются… Может быть этот сон не предзнаменовал ли те неприятности, которые я в то время имел с дворовыми людьми моими[282].

Андрей связывает землетрясение из этого сна, традиционный символ катастрофы, с неповиновением крепостных; на этом основании можно предположить, что для него такие инциденты были не результатом намеренных действий людей, недовольных своим положением, но скорее следствием разгула своевольных разрушительных сил, от которых страдают все вовлеченные в происходящее – подобно тому как землетрясение разрушает целый город.

Случай с принадлежавшими Чернавину крестьянами из Афанасево, а также проблемы с дворовыми в усадьбе Чихачёва (было ли это просто провокацией или чем-либо более серьезным) и то, как истолковал Андрей свой сон, показывают, что угроза восстания крепостных постоянно нависала даже над небольшими, хорошо управлявшимися и достаточно благополучными имениями, где постоянно проживали исполненные благих намерений помещики. Эти два задокументированных эпизода, возможно, нельзя обобщать, хотя представляется весьма важным, что в обоих случаях порядок был, по-видимому, восстановлен после удаления нескольких зачинщиков. Наконец, участвовавшие в волнениях крестьяне производят впечатление недовольных своей жизнью в целом, а не предъявляющих конкретные требования (если только эти требования попросту не были проигнорированы в документах).

Наталья упоминает историю иного рода, которая, возможно, была более типичной для их (или, может быть, ее) повседневных отношений с крепостными. Примечательно, что она положила описанному спору конец, вступив в переговоры. Этот эпизод излагается без драматических эффектов, как часть длинного перечня домашних дел, в записке к брату в «почтовых сношениях» от 6 ноября 1834 года:

…бабы крестьянские не думают мне отдавать за 3 года холстов (а они платят по 10 аршин в год), то я им сделала предложение: ежели не отдадут, то милости просим приходить прясть, 3 дня дома, а три дня на меня; то они выпросили время подумать до 9-го числа, не знаю что надумают, а мне бы хотелось ежели бы они [слово неразборчиво] пришли прясть…[283]

Несмотря даже на то что эти крестьянки, по-видимому, сознательно нарушили условия договора, Наталье пришлось ждать их решения уже после того, как она пошла на уступки. В отношениях Чихачёвых с крепостными переговоры были методом по меньшей мере столь же необходимым, как и дисциплина, и к ним, вероятно, прибегали гораздо чаще[284].

Все эти эпизоды вместе создают впечатление, что помещики, о которых здесь идет речь, были вовсе не теми непререкаемыми господами или «правящим классом», каким принято воображать русских крепостников в их деревнях[285]. В самом деле, во всех трех случаях, несмотря на разницу в обстоятельствах, Чихачёвы оказываются в определенной степени зависимыми от своей же «собственности». Тем не менее эти инциденты являются исключениями в жизни Чихачёвых; как правило, они предстают господами, которых их крепостные уважают и ценят, и дела в их имениях идут достаточно успешно, о чем свидетельствуют десятки донесений, годами отправлявшихся Андрею и Наталье крепостными старостами и содержавших новости о том, что в их различных отдаленных деревнях «все хорошо». Хотя такие сообщения и нельзя автоматически считать объективным отражением того, что думали сами крестьяне (принимая во внимание адресатов писем), они и в самом деле указывают, что задокументированные инциденты открытого неповиновения представляли собой немногочисленные отдельные эпизоды[286].

Однако часто появлялись внешние источники нестабильности, воздействие которых могло оказаться столь опустошительным, что, пожалуй, ощущение принципиальной беззащитности перед пожаром, преступлением, изоляцией и превратностями сезонной экономики было обратной стороной сравнительной стабильности и долговечности провинциальной помещичьей деревни[287]. Уилсон Августин указывает на озабоченность «общим отсутствием гарантий собственности» в деревне в списке основных приоритетов для землевладельцев XVIII века, участвовавших в Уложенной комиссии Екатерины Великой в 1767 году, сделавшей своего рода обзор состояния империи[288]. Та же озабоченность постоянно присутствует в бумагах Чихачёвых и Чернавина, несмотря на то что в 1852 году в военно-статистическом обозрении говорилось, что Владимирская губерния может считаться «одной из самых смирных и спокойных» в империи. Согласно этому обозрению, в 1849 году 1409 человек были под судом по различным обвинениям, из них 346 оправдано, а 157 не осуждено, но осталось «в подозрении» (своего рода условное наказание). Чаще всего упоминается незаконная вырубка леса, за которую в 1849 году был осужден 91 человек. 26 человек (из них семь женщин) были осуждены за убийство, 73 – за воровство, шестеро – за мошенничество, а один – за грабеж. Поджог был, по-видимому, женским преступлением, поскольку за него было осуждено 12 женщин и лишь один мужчина. За бродяжничество – вероятно, скорее показатель бедности, чем преступление – были осуждены 83 человека[289].

Согласно бумагам Чихачёвых, серьезной угрозой извне было воровство. Письмо взрослого Алексея (написанное в июле 1861 года, то есть уже после Манифеста об освобождении крестьян) сообщает, что «дворовые, спасибо, во всех работах славно помогают и я их кормлю за то пшенной кашей»; затем Алексей жалуется, что сбережения одного крепостного, сорок рублей ассигнациями (которые тот откладывал на похороны), украдены. Поскольку больше ни у кого ничего не украли, Алексей и крестьяне заключили, что вором был один из их крестьян. Они подозревали Максимку или «его семейных». Максимку незадолго до того поймали на краже сапог, а в другой раз – поддевки, которую он «утащил у хозяина за то, что он на свадьбе не поднес ему стакан вина в числе прочих»[290].

Гораздо раньше, в 1836 году, Яков сообщает о сходном «небольшом происшествии»: «Вчера люди мои увидели что замок у кузницы отбит и пробой выдернут. По осмотре оказалось, что какому-то чудаку понадобился винт из клещей прибитых к наковальне и еще какие-то незначащие клещи. Впрочем все остальное цело. Вот чудак! Стоило же из‐за таких вещей рисковать быть поколоченным». Андрей отвечает, что «следовало произвести следствие. Ныне время зимнее: видны следы: какие? Сапожные или лапашные? И в которую сторону носки? И в которую пятки? Если ясных улик не окажется, то хотя в подозрении оставить можно: Буриковский ли, сельский ли? Или какой другой? Впрочем кабы не посты попробовать бы попытаться на приманку?»[291]

Деревенские возмутители спокойствия, включая тех, кто участвовал в событиях в Афанасево, предстают в документах отдельными личностями, чье поведение ставило под угрозу благополучие как всех остальных крестьян, так и помещиков. Страх перед кражей или порчей ценных ресурсов несколькими смутьянами обсуждался в тех же выражениях, что и более характерный для всех деревенских жителей страх перед пожаром[292]. Пожар в любом месте губернии неизменно становился новостью, достойной упоминания в дневниках и бурного обсуждения, а когда пожар случался поблизости, всех звали его тушить. Точно так же, когда разносились вести о воровстве, всех призывали помочь найти виновного. Как минимум в этом случае крестьянское непослушание входило в список обстоятельств, угрожавших безопасности и стабильности деревни – всех ее жителей, а не сводилось только к вопросу о полномочиях хозяина в отношении крепостных.

Разумеется, о власти не забывали, даже когда дворянскую семью и крестьян связывал страх перед внешней угрозой. Пожар в Дорожаево в марте 1835 года привел к уголовному расследованию. Судья (скорее всего, уездный) назначил для производства следствия особого представителя от крестьянского сословия («сельского заседателя»), «для вящей справедливости, как не дворянин, то ни той ни другой стороне мирволить меньше будет»: это указывает на то, что в поджоге подозревали одного из местных крестьян. Рачок уверял Андрея, что расследование было «произведено совершенно беспристрастно», хотя, судя по всему, безрезультатно. «Порча», то есть трудности в ходе расследования, по мнению Андрея, произошла «от самих же мужиков, что во время спросу о поведении зажигателя стояли как истуканы даже и наши». Имеется в виду процедура так называемого повального обыска, проводившаяся при уголовном следствии, при которой соседей и знакомых подозреваемого опрашивали о его характере и поведении. Андрей затрудняется объяснить молчание крестьян и задается вопросом: «Магнетизм ли, гальванизм ли действовал черт их знает. Думать должно: опасаются его же мести в случае, ежели он на прежнем жительстве останется»[293]. Хотя Андрей, судя по всему, не допускал мысли, что крестьяне могут не доверять официальным следственным мероприятиям и отказываться в них участвовать, сам он считал, что сельский заседатель произвел следствие «довольно слабо» из‐за того, что судья, его непосредственный начальник, по какой-то причине не хотел преследовать человека, подозревавшегося в поджоге: «И какая дальновидная тонкость угадывать, что судье может не понравиться обнаруженный преступник». Обобщая этот случай, Андрей довольно критически высказывается по поводу существовавшей системы судопроизводства и выборного сословного самоуправления на местах: «Вот тебе маленький образчик отношений в людских и деликатности в службе по выборам»[294].

31 марта 1837 года деревня Якова, Берёзовик, тоже пострадала от пожара. Он начался около полуночи в доме крестьянина по прозвищу Конь. Сгорело восемь домов, но именно в семействе Коня были пострадавшие. Согласно Якову, «старик Конь больно обжегся», его «старуха сильно обожжена», но сильнее всего пострадал их сын Николай, обгоревший «от плеч и до пальцев». Яков отреагировал на пожар, перенеся к выходу комод, шкатулку с бумагами и некоторые книги, а также сняв со стен портреты и картины на тот случай, если огонь перекинется на его собственный дом. Затем он послал своих людей тушить пожар. К рассвету горевшие дома обрушились, и в результате огонь потух – «и тогда все поуспокоились». Последним, что написал Яков, было: «Слава Богу, что было тихо, и народ был дома; несколькими часами случись позже – и народ был бы в Тейкове на базаре», – то есть огонь не встретил бы сопротивления[295].

В 1861 году случился пожар в деревне Иконниковых, Губачево. Пять домов сгорело дотла, но, как пишет Андрей: «Слава Богу, Ник. Сергеич [Иконников] в это время ночевал у меня». Пожар начала солдатка Анна Петрова, которая, поссорившись с мужем, «имела намерение сжечь его и подожгла, в чем и призналась присовокупив, что с года тому назад сделала тоже преступление задушив собственного младенца»[296]. Затем Андрей описывает другой пожар, в деревне Гридкино, начатый мальчишками: «…шалили спичками в отсутствие больших на сенокосе». В результате этих шалостей «уцелело всего 2 дома, прочие же 13 сделались жертвою пламени»[297]. Как и в других случаях, отдельные смутьяны поставили под угрозу общее благополучие.

Помимо воровства и пожаров, серьезную угрозу являла собой погода, перемена которой могла за ночь практически лишить деревню средств к существованию. В 1834 году Яков грустно пишет Наталье о своем хозяйстве: «…об моем хозяйстве сказать хорошего кажется ничего нельзя. Огурцы также пропали, картофель едва ли соберем столько сколько было посажено; бушмы [брюквы] набрали самую безделицу. Свекла дряннинькая, а морковь и еще кажется хуже. Все это очень и очень не хорошо». Однако дворянское семейство было лучше защищено от этих дурных последствий, чем крестьяне: для Якова «всего [было] хуже… то, что лихорадка меня измучила»[298]. Но от года к году большинство помещиков сталкивались с возможностью серьезных потерь в хозяйстве. Опубликованная в «Земледельческой газете» статистика показывает, какое количество земли было с 1821 по 1835 год засеяно одним помещиком различными зерновыми, какой урожай собран и продан. Таблица демонстрирует огромную разницу от года к году: общий доход от продажи всех зерновых мог составлять от 229 рублей 40 копеек до суммы почти в десять раз большей. Причин такой разницы было множество: в некоторые годы лучше возделанная земля приносила больший урожай, но в другие этого не случалось. Подчас большее количество посеянного зерна приносило больший урожай, подчас нет. А иногда очень высокий урожай приносил лишь небольшой доход, в зависимости от изменения рыночных цен[299].

Российская деревня существовала в ненадежных экономических условиях и была достаточно слабо связана с соседями и политическим центром империи. Вне зависимости от социального положения удовлетворение любой материальной потребности ее жителей было обусловлено исполнением ими ролей, строго определенных общественным порядком. Так, в глазах Андрея это общество характеризовалось не угнетением женщин или порабощением крестьян, а взаимозависимостью всех его членов, несмотря даже на то что распределение полномочий оставалось совершенно неравномерным. В мире Чихачёвых у мужчин было лучше образование и больше возможностей увидеть внешний мир, тогда как в сравнении со своими крепостными все представители дворянства в повседневной жизни пользовались значительно большей мобильностью и свободой выбора (женщины в меньшей степени, чем мужчины). Но в то же самое время в этой системе у каждого были свои определенные обязанности, которые считались установленными свыше, и свое конкретное место в иерархии. Выход за рамки этих обязанностей или роли должен был привести скорее к краху, чем к свободе. Обязанности жены и матери отчасти были предопределены тем фактом, что Чихачёвы владели крепостными. Задачей Натальи было надзирать за их ежедневными работами и вести с ними переговоры, обеспечивать материальное благополучие мужа, детей и домашних слуг в этом патриархальном мире, где помещики считали крепостных своими детьми, Наталья несла ответственность не только за обитателей детской, но и за всех жителей многочисленных крестьянских деревень.

Глава 4

Управление имением

Канонические женские образы из произведений европейской литературы XIX века были знакомы Чихачёвым столь же хорошо, как и любому европейскому читателю того времени: модная дама, суетливая и бесполезная; юная наивная барышня, чье предназначение – выйти замуж; добрая, заботливая мать, полностью поглощенная воспитанием детей. Но, как и большинство читателей своей эпохи, Чихачёвы наверняка считали, что такие образы были весьма далеки от реальностей их повседневной жизни. Для таких людей, как Чихачёвы, владельцев крепостных, живших в имениях, которые далеко отстояли друг от друга и были не особенно доходны, гораздо более актуален был совсем иной образ женщины; лучше всего он описывается словом хозяйка, которое сами Чихачёвы чаще всего и использовали, говоря о роли Натальи в семье.

Слово хозяйка нелегко перевести на английский, и так же сложно отделить описываемое им понятие от контекста крепостных имений, где оно впервые появилось. Переводимое как mistress, landlady, housewife или hostess, это русское слово охватывает все четыре английских и отражает дополнительную связь между mistress/landlady/hostess и сельскохозяйственной экономикой, поскольку происходит от того же корня, что и слово хозяйство (economics)[300]. Провинциальное российское дворянское имение представляло собой многообразную, масштабную и во многом самодостаточную экономическую систему, зависевшую от неоплачиваемого труда крепостных. Оно включало в себя как усадьбу (дом помещика и хозяйственные постройки), так и поля, мельницы, ткацкие мастерские, крестьянские дворы и сложную финансовую систему, определяемую сменой сезонов. Сфера деятельности Натальи Чихачёвой как хозяйки объединяла и домашнее, и сельское «хозяйство». Следует сказать, что ее домен полностью ограничивался семейными имениями, поскольку, в отличие от своего супруга, она не могла состоять на службе, не участвовала в литературных или интеллектуальных дискуссиях и не входила ни в какие организации[301]. Однако в самом имении власть и сфера ответственности Натальи в отношении крепостных, членов семьи и разнообразной экономической деятельности были обширными.

Российский закон и традиции касательно женских прав на собственность значительно отличались от западных. В начале XIX века в Англии, Соединенных Штатах, а также в тех государствах, где действовал Кодекс Наполеона, любая принадлежавшая женщине собственность после заключения брака переходила в руки мужа, а замужние женщины по большей части не могли юридически представлять себя в имущественных сделках[302]. Даже вдовы и незамужние женщины, сохранявшие свою собственность, обычно в силу социальных и культурных предрассудков воздерживались от распоряжения имуществом в собственных интересах[303]. Однако в России замужняя дворянка в XVIII и XIX веках сохраняла законное право на владение имуществом. До недавнего времени это право считалось по большей части фикцией, оказывавшей мало влияния на жизнь женщин, поскольку церковь и семейное право ставили замужних женщин в подчиненное положение. Они не могли уехать из дома без паспорта, выдаваемого мужьями (в некоторых крайних случаях его могли выдать власти), а добиться развода было в высшей степени сложно. Однако архивные изыскания показывают, что российская модель землевладения, повсеместная занятость мужчин на службе и желание дворянства защитить свою частную собственность от посягательств государства привели дворян-мужчин к признанию и даже одобрению такого положения вещей, при котором женщины владели, управляли и распоряжались имуществом[304].

Таким образом, в течение XVIII и начала XIX века все большее число женщин не просто владели собственностью формально, но и лично и непосредственно ею управляли[305]. Обладание имуществом и контроль над ним гарантировали им известную безопасность и, возможно, открывали пространство для маневра при столкновении с гораздо менее благоприятными нормами российского семейного права, касающимися брака и развода. Важнее всего то, что женщины не только могли управлять своими имениями, но и, согласно многочисленным мемуарным описаниям, такое положение вещей не казалось чем-то необычным и не угрожало их социальному статусу или женственности. Это занятие считалось практичной и естественной частью прочих домашних обязанностей, в результате чего «дом» трактовался как совокупность населенных крепостными имений[306].

Многие женщины, управлявшие своими имениями, в особенности те, кто также распоряжался имуществом своих мужей, делали это в отсутствие супругов, когда те не могли заниматься этим сами или, в некоторых случаях, ради самосохранения и спасения семьи ввиду пагубного поведения мужей. Разумеется, доля таких конфликтных случаев на самом деле могла быть меньше, поскольку важнейшим источником сведений для исследователей являются судебные дела[307]. Однако в семействе Чихачёвых муж постоянно присутствовал в усадьбе и (по крайней мере, в собственных глазах) всецело отдавался исполнению того, что считал своим долгом перед семьей. Он не был склонен к грубостям или насилию, и азартные игры, выпивка или мотовство не побуждали его рисковать стабильностью положения семьи или домашнего хозяйства. Напротив, он был преданным отцом и мужем (в том смысле, в котором понимал эти роли). Поэтому Чихачёвы представляют собой вдвойне интересный пример того, как управление женщиной семейной собственностью отражалось на жизни всей семьи. Основой их брака было не допущение, что жена может управлять имуществом в отсутствие мужа, но убеждение, что это ее законная и естественная роль, а супруг в это время должен (или, по крайней мере, мог бы) заниматься чем-то совершенно другим. Настоящая глава раскрывает обязанности Натальи как управительницы поместья. В последующих же главах будет рассмотрен вопрос о том, что означало такое разделение труда для ее брака и семьи и как роли, взятые на себя Натальей и Андреем, формировали их представления о родительских обязанностях, семье, обществе и идеологии домашней жизни, с которой они были хорошо знакомы, но которая была основана на гендерных ролях и социоэкономическом устройстве, весьма отличавшихся от их собственных.

Наталья Чихачёва владела своим приданым, превышавшим по ценности обремененное долгами имение мужа и почти равноценным ему после того, как благодаря ее заботливому руководству долги были выплачены[308]. Она управляла и своими, и его имениями, по меньшей мере пока их дети не выросли, а возможно – с первых лет своей семейной жизни и примерно до 1850‐х годов, когда ее здоровье окончательно испортилось. В то время как ее муж наблюдал за образованием детей и занимался интеллектуальными трудами, Наталья контролировала работу крепостных в доме и на полях, управляла финансами и обеспечивала повседневную жизнь – как своей семьи, так и сотен крепостных, которыми владели Чихачёвы. Сельскохозяйственные работы такого масштаба (в особенности на сравнительно скудных почвах) требовали постоянного внимания и вовлеченности в труд крепостных, скрупулезного учета. Кроме того, даже при самом лучшем управлении оставалась опасность внезапных бедствий – неурожая, болезней или пожаров. Большинство российских помещиков, независимо от их уровня дохода, были обременены долгами: отчасти потому, что сельскохозяйственная экономика страдала от плохого качества почвы, неэффективной организации труда и трудных климатических условий, так что наличные деньги у Чихачёвых появлялись нерегулярно и ненадолго. Все сколько-нибудь значительные долги Чихачёвых были ими унаследованы, и то, что они смогли эти долги постепенно выплатить, – свидетельство выдающегося делового таланта и энергичности Натальи.

В Великобритании, на родине культа домашней жизни (domesticity), распространявшегося в то время по Европе благодаря нравоучительной и художественной литературе, дворянки также иногда распоряжались деньгами, но, в отличие от Натальи, делали это реже и в исключительных обстоятельствах. Согласно важному исследованию М. Жанны Питерсон, английские дворянки участвовали в принятии финансовых решений, но не контролировали финансы самостоятельно и часто распоряжались лишь небольшой частью своего приданого, выделяемой им на мелкие траты (так называемые «булавочные деньги»), а также ведали расходами на содержание детей. Незамужние женщины или вдовы пользовались большей свободой, но все равно зависели от мужей или отцов, которые иногда предоставляли женщинам право распоряжаться деньгами посредством завещаний, брачных контрактов и опеки. Однако и замужние дамы викторианской Англии на практике обладали большей финансовой независимостью, чем ранее принято было считать, в особенности в роли душеприказчиц и опекунш[309]. Исследование Джойс Уоррен, основанное на американском материале, показало, что множество американок XIX века были настоящими «игроками денежной экономики», хотя это вынуждало их идти наперекор «правилам поведения, которые их культура определяла как естественные для женщин». Некоторые из этих американок боролись за экономическую независимость женщин, а в некоторых случаях и за право женщин контролировать семейные финансы, однако им приходилось делать это посредством «нового дискурса», который напрямую бросал вызов дискурсу господствующему[310]. Деятельность этих женщин имеет большое значение, но их положение отличалось от положения таких российских дворянок, как Наталья, чье самостоятельное участие в экономической жизни было четко определено как законом, так и общепризнанными традициями[311].

Даже исключительные примеры финансовой самостоятельности викторианских женщин не подразумевали той полноты прав и полномочий, которыми пользовалась Наталья. Например, Питерсон приводит пример Кэтрин Спунер Тайт, которая управляла финансами своей семьи и «не только вела учет, но и активно участвовала в принятии решений о расходах»[312]. Наталья, напротив, не только «участвовала» в решении повседневных финансовых вопросов, но и единолично контролировала эту сферу. Исключения составляли судебные тяжбы и уплата налогов, когда Андрей и Наталья сообща принимали решение и вели записи. Андрей был законным владельцем половины их совместной собственности, а потому его участие было необходимо, и, что еще важнее, юридические проблемы лучше всего решались с помощью личных связей, поиск и поддержание которых входили в обязанности Андрея. Другим исключительным примером Викторианской эпохи, который приводит Питерсон, была некая Мэри Смит, называвшая себя «домашним казначеем». Муж доверял ей все расходы, но, что примечательно, публично заявлял обратное[313]. Наталья же была не просто «казначеем», а отвечала за семейные финансы в целом, заведуя не только расходами, но также и источниками семейных доходов, и делала это открыто, без малейшего намека на то, что она нарушает какие-либо приличия.

Между 1835 и 1837 годами Наталья вела дневник, составивший в итоге три тома; первый был начат 1 января 1835 года, записи делались ежедневно до конца года. Она писала на небольших стопках бумаги, сложенных вчетверо, что давало страницы площадью приблизительно четыре на восемь дюймов. На титульном листе каждой такой «тетради» было крупным аккуратным почерком написано «Дневные записки Натальи Чихачёвой, Бордуки [или Дорожаево]» и указана дата. Несколько таких стопок бумаги были впоследствии переплетены вместе и обернуты в зеленую бумагу, в результате чего получился единый том дневников за целый год. Второй дневник был переплетен таким же образом, но записи велись лишь в период с 24 сентября 1836 до 2 марта 1837 года. Третий том еще короче: с 13 июля по 12 октября 1837 года. У него тоже простой переплет, на этот раз картонный с отпечатанным на черном фоне цветочным узором в зеленом, оранжевом и сиреневом тонах. Помимо этих трех томов, Наталья с 1831 по 1834 год вела книгу учета, содержавшую лишь списки доходов и расходов, а также шестистраничный дневник за январь 1842 года, когда они с мужем жили в Москве. Не меньшую ценность представляют собой ее лаконичные, но частые записи в «почтовых сношениях», которыми обменивались в основном ее муж и брат с февраля 1834 по апрель 1837 года. Наконец, несколько написанных ее рукой строк можно найти в различных заметках и набросках, касающихся усадьбы и финансов, а также в единственном постскриптуме, добавленном к копии письма, написанного Андреем в 1859 году и адресованного их сыну Алексею и его жене Анне[314]. Эти документы позволяют реконструировать историю жизни Натальи, а также ее деятельность по управлению имениями Чихачёвых.

Дневники Натальи с 1835 по 1837 год на первый взгляд представляют собой всего лишь изобилующий повторами прозаический список товаров, сделок, цен, болезней, приездов и отъездов членов семьи и гостей. Однако по мере чтения дневников становится понятно, насколько усердно и аккуратно Наталья относилась к своей работе; насколько сложен был сезонный цикл сельскохозяйственных работ; как много людей удовлетворяли свои материальные потребности благодаря Наталье. И этими людьми, в свою очередь, она должна была распоряжаться для того, чтобы имение продолжало преуспевать; а также насколько взаимосвязаны были ее занятия в усадьбе и на полях, в амбарах и на кухне, присмотр за домашним ткацким производством и за семейными финансами. Некоторые из занятий Натальи в те времена практически повсеместно считались женским делом, например рукоделие и надзор за кухонной и домашней прислугой. Помимо этого, она занималась такими делами, которые в других странах выходили далеко за рамки женской компетенции: вела финансовые и сельскохозяйственные записи, занималась переговорами с крестьянами и присматривала за их трудом в полях и в усадьбе, а также собирала с них оброк. Хотя обязанности Натальи, как может показаться, относились к совершенно противоположным сферам деятельности, ни для нее, ни для ее семьи никакого противоречия не существовало. Напротив, разнообразные и взаимосвязанные занятия Натальи вместе служили одной общей цели, относившейся к женской сфере деятельности, а именно – заботе о материальном благосостоянии семейства (в широком понимании этого слова, включавшего в себя всех многочисленных обитателей имения). С этой точки зрения не было ничего странного в том, что Наталья проводила день за вязанием детских носков, одновременно надзирая за работой крепостных крестьян, потом обсуждала с поваром меню для намеченного на следующий день приема гостей, а вечером аккуратно записывала доходы и расходы имения на основе информации, полученной от людей, выполнявших ее хозяйственные поручения (в их число входили не только крепостные, но и сам хозяин дома).

Из дневников Натальи видно, что ее повседневные занятия определялись сельскохозяйственным циклом. Самым оживленным периодом, когда ее перемещения были сильно ограничены из‐за интенсивности дел, была осень, когда она наблюдала за сбором урожая и высчитывала в своем дневнике трудозатраты и количество произведенных в имении изделий и продуктов. Такие заметки были необходимы для принятия дальнейших решений, например сколько чего посеять и как организовать полевые работы. Эти соображения отражены в дневниках Натальи в десятках записей, посвященных качеству ржи, огурцов и капусты, ценам на различные виды зерновых, количеству хлеба, одежды или ткани и иных товаров, розданных крепостным работникам, количеству полученных с них оброчных денег и продуктов («…овса обмолотили сегодня 4 овина; и господь пожаловал 12 четвертей 5 четвериков ржи обмолотили одну ригу…»)[315]. В эти осенние месяцы у нее было мало времени на рукоделие, чтение или прием гостей.

В другие времена года, когда сельскохозяйственные работы не были столь обременительными, Наталья смотрела за прядением льна и тканьем полотна для своих нужд и на продажу, варила пользовавшиеся большим успехом варенья, следила за «бабами», работавшими в доме и саду; больше времени оставалось для досуга и общения. Вот типичная запись за тихий летний день: «…встали в 8 часов. Я помолившись богу варила варенье малину в меду. День сегодня жаркий. Продано в Шуе масла исайкинова 1 пуд 26 фунтов с кадкой. Денег получено 21 руб. Ходила в баню. На хлебы выдано 1½ пуда. Ходила гулять в поле»[316].

В 1830‐х годах семья Чихачёвых ежегодно переезжала накануне новогодних праздников в свою вторую усадьбу, Бордуки, близ принадлежавшего Чернавину Берёзовика. Там хлопоты Натальи не прекращались: она следила за тем, чтобы и Бордуки, и другие их имения, находившиеся по соседству (остававшиеся в сравнительном небрежении, пока они жили в Дорожаево), содержались в порядке. Однако это было и время более активной светской жизни, поскольку по дорогам легко можно было ездить на санях, и посещения родственников и друзей учащались. Чихачёвы общались с Яковом Чернавиным и Тимофеем Крыловым почти ежедневно до самой весны, когда возвращались в Дорожаево и Наталья вновь погружалась в хозяйственные дела, наблюдая за посевной и производством полотна, продолжавшимся все лето. В течение всего года Наталья заведовала продажей продукции, произведенной в имении, и покупала то, что было нужно, на стороне, часто приобретая товар у торговцев вразнос и обращаясь к кому-нибудь с просьбой сделать для нее покупки в Шуе, Коврове и Суздале[317].

Рассматривая круг занятий Натальи в зависимости от сезона, понимаешь, насколько интенсивно она трудилась, а распределение этих занятий по категориям показывает их широкое разнообразие – некоторые традиционно считались женскими, а некоторые мужскими: рукоделие, кухня, снабжение усадьбы всем необходимым, продажа сельскохозяйственной и прочей продукции имения, небольшие семейные благотворительные проекты в пользу церкви и бедных, присмотр за работой крепостных в доме, саду, на мельнице, в амбарах и на полях и, наконец, учет, то есть ежедневная регистрация доходов и расходов, заметки об урожае и посевах, о выданных крепостным припасах и получении оброчных платежей и составление расписания для крепостных, например назначение на охрану собранного урожая или задания, выдаваемые каждому из ткачей.

Наталья не только сама занималась рукоделием, но и наблюдала за деятельностью других, обеспечивая одеждой не только себя и свое семейство, но и крепостных («скроила сарафан ситцевый из своего капота Аксюшке Акулининой; и коленкоровую рубашку; фартук сама ей шила; и сарафан набойчатый; и дала платок»)[318]. Все это составляет разительный контраст с практиками в ранневикторианской Англии, где женщины из верхних слоев среднего класса должны были лишь раздавать указания, зачастую не имея никакого понятия о том, как именно выполняется большинство домашних работ[319]. Сходным образом, к этому времени в богатых семействах Англии дамы обычно занимались изящным рукоделием, а не шитьем предметов первой необходимости для членов своих семей, а уж тем более – слуг; плоды этих трудов можно было отдать бедным, но не продать, чтобы выручить за них денег. Для многих женщин, не обремененных обязанностями Натальи, жизнь была изнуряюще скучной; шитье и иные домашние рукоделия были безобидным способом занять себя[320]. В доме Натальи избыток полотна или готовых предметов одежды обычно продавался, а потому ее рукоделие не только обеспечивало домашних, но и являлось товаром.

Большая часть предметов рукоделия Натальи изготавливалась в редкие моменты досуга, обычно по вечерам, когда Андрей читал семье вслух, однако эти занятия нельзя назвать досужим развлечением, поскольку речь никогда не шла о всего лишь декоративной работе[321]. Наталья шила, плела кружева или вязала. Кроме того, каждый год она надзирала за изготовлением льняного полотна, прядением и тканьем шерсти. Иногда она пряла сама, но чаще следила за тем, как прядут и ткут крепостные. Хотя Наталья и лично шила большое количество предметов одежды для семьи, а также временами платки и рубашки для крепостных, скорее всего, сама она лишь наблюдала за раскроем, следя за тем, чтобы ткань не была потрачена зря, а затем раздавала более простые задачи по шитью «бабам» и «девкам», работавшим в доме. Ткали в особом флигеле, где трудился главный ткач, которому помогали другие мужчины и женщины. Хлопковую ткань, а временами и более изысканные материи или готовое платье покупали: иногда, в очень особых случаях, в Москве[322]. Одна из дневниковых записей свидетельствует, что Наталья занималась вязанием чулок, когда подолгу наблюдала за работами на полях или в хозяйственных помещениях; это необходимое, но монотонное занятие ежегодно позволяло ей связать множество этих крайне необходимых для ежедневного потребления вещей («Я весь день пробыла в поле. Бабы нажали 2000 снопов. Завязала чулочик и навязала до носочка, колосков набрали более 2-х четверик»)[323].

Учитывая, как часто Наталья упоминает «вязание чулок», складывается впечатление, что она полностью обеспечивала ими свою семью. Кружева, которые она плела, украшали ее одежду и наряды ее дочери, а излишки раздавались друзьям. В 1835 году она однажды упомянула о продаже чулок на рынке: «Продал медник в Шуе 3 пары маленьких чулок моей работы за 2 рубля 60 копеек»[324]. Слова «моей работы» использовались редко и касались именно ее рукоделия: они свидетельствуют о чувстве гордости за то, что оно пользовалось спросом. Напротив, когда Наталья писала о менее примечательных делах, она обычно опускала местоимения и использовала пассивный залог с окончанием среднего рода, отмечая просто, что нечто «было сделано» – неважно, кем именно. В других случаях, когда она упоминает, что выполнила работу, которой обычно не занималась, то опять-таки подчеркивает это, говоря: «…фартук сама ей сшила [крестьянской девочке]»[325]. В другом случае она пишет: «…плела кружево, читала книгу, помочила огурцы, писала к барышням Иконниковым». Здесь Наталья использует, что необычно, местоимение первого лица единственного числа в начале предложения и окончание женского рода единственного числа для глагола «помочила», а также включает вымачивание огурцов перед засолкой в список своих более привычных занятий, подчеркивая тем самым, что она своими руками выполнила эту достаточно черновую работу[326]. Сделанный на этом акцент (притом что основной задачей дневника было ведение заметок лишь для себя) показывает, что она в известной степени гордилась выполненной работой и ей было приятно о ней писать. Если же говорить об Англии того времени, то по документам, составлявшимся в случае кражи собственности, оказывается, что оборот «моей работы» (my own work) был привычен и для английских леди. Вещи, изготовленные лично хозяйкой дома, были источником гордости и гарантией независимости: «Даже в среде высшей аристократии женское рукоделие помогало пометить личные вещи и спасти их из ненасытной утробы усадьбы»[327]. Разница между этим примером и случаем Натальи состоит в том, что английские дамы не стали бы продавать свое рукоделие ради выручки. Наталье же было приятно, если плоды ее трудов пользовались на рынке спросом.

Также Наталья временами использовала первое лицо (обычно множественного числа), когда описывала сельскохозяйственные работы, в которых она почти наверняка на самом деле не принимала участия. Однако местоимение следует отметить, поскольку оно указывает на то, что выполнение таких работ имело для нее личный смысл:

Сегодня высеяли льну 1 четверть, и 6 четвериков; а еще будем сеять четверть, но сегодня очень ветрено: картофелю посажены те же полосы, что и прошлого года; но картофелю пошло на оные вдвое. Полагаем потому что крупнее прошлогоднего ‹…› иду досаживать картофель в саду на левой стороне…[328]

Слово «полагаем» в этой записи указывает на то, что Наталья обсуждала виды на урожай с занимавшимися его уборкой крепостными, и ее дневники подтверждают, что крестьяне ежедневно рассказывали ей о разнообразных делах. Иными словами, она работала в тесном сотрудничестве практически со всеми жителями Дорожаево и Бордуков, как с мужиками, работавшими на полях, так и с «девками», шившими в доме. В предложении, завершающем только что процитированный фрагмент дневниковой записи, используется местоимение первого лица единственного числа, что говорит не о том, что она и в самом деле собиралась сама сажать картошку, но, скорее, что на ее плечи ложилась задача спланировать будущие посадки: хотя крепостным предстояло копать, решения (от которых зависели запасы картофеля в усадьбе в будущем году) в конечном счете принимала она, и только она. Этому можно противопоставить дома английской знати, где считалось, что леди будет слишком сложно должным образом управлять домашними слугами-мужчинами, из‐за чего прислугу предпочитали набирать из одних только женщин[329].

Женщины благородного сословия в России и Западной Европе контролировали кладовую (кухонные и продуктовые запасы) по меньшей мере с раннего Нового времени, так что неудивительно, что Наталья регулярно совещалась с поваром и (даже еще чаще) инспектировала запасы разнообразной снеди[330]. Приготовление пищи чаще всего являлось прерогативой повара, хотя Наталья вместе с несколькими помощницами каждое лето закрывалась на кухне, чтобы сварить свое особое варенье (скорее всего, из малины и меда, как она писала 24 июля 1837 года)[331]. В остальное время она лишь изредка отмечала, что «хлопотала с поваром», скорее всего, это означает, что она отдавала указания относительно блюд – дело особенно важное в преддверии визита гостей[332].

Как и многие другие хозяйки, Наталья заботилась о том, чтобы ее семья хорошо питалась, отчасти потому, что это было материальным выражением ее любви. Озабоченность благополучием близких, выражаемая через их потчевание, чаще всего видна в записках, посланных Натальей ее брату Якову вместе с угощениями со своей кухни («Очень рада, милый братец, что тебе понравился крендель; посылаю еще большой, который давиче не был еще готов»)[333]. Однако, поскольку кухня была лишь небольшой частью ее домена, она с той же вероятностью могла послать брату домашние лекарства от головной боли или несварения желудка, совет насчет урожая, семена или фрукты из своего сада, чтобы его повар приготовил их по своему усмотрению. В таких случаях Яков подтверждал получение ее посылки в «почтовых сношениях»:

Благодарю тебя, милая сестрица, за присланное кушанье; я принимал разом, а потому, думаю, еще не скоро приступлю к трапезе ‹…› Благодарю тебя, милая сестрица, за предложенье прислать мне кушатья; у меня что-то готовлено. Кажется горох и котлеты. Для меня и довольно будет. – Разсол вчера принимал 2 стакана. Действие было, но не такое, какого должно было ожидать![334]

Будучи холостяком, Яков сам управлял своими имениями и часто отвечал взаимностью в обмене продуктами, лекарствами или советами. Когда он писал: «Жадной <sic; в других местах – «жабной»> травки все что осталось посылаю; желаю чтобы и тебе была она также полезна как и мне», – то вкладывал в это тот же смысл, что и Наталья: выражал любовь через озабоченность материальным благополучием близких. То же самое можно сказать и о следующем случае, когда он действовал даже с еще большим воодушевлением: «Радуюсь, очень радуюсь; т. е. радуюсь очень радуюсь <sic>, что тебе захотелось, милая сестрица, попробовать моих под горошком котлетов; а еще более буду радиус <sic>, если тебе он/соус понравится»[335]. Наталья отвечала: «…премного благодарю тебя за присланные вчера котлеты, которые мне очень-очень понравились»[336]. В другом случае, когда Наталья пожаловалась, что ее беспокоит желудок, Яков одолжил ей своего повара:

Мне что-то неможется, милый брат; кажется, похоже что-то на спазмы в желудке. – Я вчера у тебя видно много покушала: надобно мне у тебя поучиться как ты наблюдаешь диету. Я прошу тебя, мой милый, когда у тебя <нрзб> Дорофей, пришли его к нам; чем премного одолжишь.

Votre Soeure НN. Чихачёва

Повара к вам препровождаю и желаю, чтобы вы им были довольны…

– Чернавин[337]

В целом Наталья интересовалась кухней минимально, по необходимости: она была одним из инструментов, с помощью которых Наталья выполняла свои обязанности, но далеко не единственным. То, что кухня и кладовая не были исключительно женским уделом, подтверждается тем энтузиазмом, с которым ее брат входил в кулинарные тонкости, хотя Яков вполне мог при желании оставить эту сферу своей крепостной экономке или поварам[338]. Это вовсе не беспрецедентное явление: в полуавтобиографическом романе Сергея Аксакова помещик «властвует над столом» так же, как и над полями[339]. Как и у этого помещика, интерес Натальи к кухне – как и ко всему остальному – шел дальше, чем простое удовлетворение ближайших родных и гостей: иногда она была занята снабжением слуг продуктами из своей собственной кладовой, например когда послала Якову солода в количестве достаточном для изготовления четырех или пяти ведер «хорошего» пива для него самого «да 10-ть будет для людей»[340].

Управлению потреблением различных продуктов жителями целой усадьбы и продаже производимых в ней товаров отведено в дневниках Натальи главное место. Разносчики, некоторые из которых регулярно посещали имение, были известны Чихачёвым по именам и приходили в усадьбу практически каждую неделю. И каждый раз Наталья покупала ткань, тесьму, бумагу, свечи, иногда книгу или еще какой-нибудь небольшой предмет повседневной необходимости. Более крупные покупки совершались в ярмарочных городах, чаще всего в Шуе, где Чихачёвы приобретали, например, водку и столовое вино[341]. В сложном деле заведования материальной жизнью имения Наталья и ее дневник играли ключевую роль: она записывала не только каждую потраченную, полученную, одолженную или взятую взаймы копейку, но также отмечала характер и место совершения каждой покупки, цену и качество каждого товара. Делая записи о некоторых сделках в дневнике, она оставляла на странице свободное место, чтобы позднее указать количество купленного или цену (иногда она забывала дополнить запись). Равным образом она часто добавляла к записям примечания, которые все без исключения были посвящены счетам, работе или погоде (последняя была важна при планировании сельскохозяйственных работ); обычно примечание помещалось в случайном на вид месте основной части записи, хотя, вероятно, оно соответствовало хронологии дня, например в ее записи за 2 марта 1835 года:

После обеда приехал брат и четверо барышень Черепановых и брат их Порфирий Н. Пили кофей, и подавали варенье. Начата голова сахару. Уехали барышни к <нрзб> в 5-м часу; и брат пил чай, и Черепанов, и уехали в 7-м часу[342].

В этом случае пометка о начатой голове сахара, события, по-видимому, никак не связанного с визитом барышень Черепановых, показывает, что, хотя визит в сознании Натальи, записывавшей события дня, стоял на первом месте, чуть позже, перечитывая запись, она аккуратно отметила связанный с этим визитом расход сахара.

В любом серьезном вопросе, связанном с отношениями с крепостными, Андрей оставался высшей инстанцией, но именно в обязанности Натальи входила повседневная раздача большинства указаний и прием отчетов. Она регулярно посещала поля, мельницу или амбары, чтобы наблюдать за работой и посовещаться с работниками. То, что это было в первую очередь ее обязанностью, ясно из описания в ее дневнике случая, когда Андрей занял ее место, поскольку она была слишком больна, чтобы отдать распоряжения самостоятельно: «…всю ночь дурно себя чувствовала; колотье в животе; а утром на молотьбу не ходила; а ходил Андрей Иванович»[343]. Она также принимала оброчные платежи крепостных, протестовала, когда те запаздывали, и договаривалась о новых сроках, если крестьянин не мог заплатить (например: «От нырковского старосты получено оброку за 1836 года, остальную половину 105 р. 11 коп. монетой, а следовало ассигнациями»[344] и «Бабы принесли нитки 129 таликов; и осталось 7 еще за ними»)[345]. В противоположность Андрею, занимавшемуся разрешением проблем в случае серьезных волнений крепостных, ежедневное общение Натальи с крепостными было неформальным и основанным на постоянных переговорах об обязанностях и обязательствах.

Короче говоря, сфера ответственности Натальи включала в себя все работы, выполнявшиеся исключительно внутри границ имений Чихачёвых, и все эти работы – от заведования кладовой до плетения кружев и учета ржи – считались «женской работой», то есть долгом «матери семейства», или хозяйки. Записи о выполненной работе (каковые представляют собой дневники Натальи) рисуют далеко не полный портрет автора, но их можно поместить в определенный контекст, сравнив с формальной учетной книгой, которую она вела до первого дневника (в 1831–1834 годах), шестистраничным дневником, относящимся ко времени поездки в Москву в 1842 году (в тот момент Наталья находилась вдали от дома и своих обязанностей), и, что важнее всего, с записями в «почтовых сношениях», единственной достаточно значительной по объему частью ее сохранившегося письменного наследия, предназначенной для чужих глаз. Помимо сопоставления с другими бумагами самой Натальи, написанное ею можно поместить в контекст записей ее мужа, брата и сына.

Хотя правильнее всего было бы назвать дневники Натальи своеобразной формой ведения рабочих записей, а не способом интроспекции или каким-либо иным вариантом личного нарратива, они тем не менее внешне и по содержанию весьма отличаются от счетной книги, которую она вела ранее. Есть некоторые признаки того, что дневники не были попросту разросшимся и усложнившимся вариантом более ранних счетоводческих списков: время от времени встречающиеся перечни доходов и расходов на отдельных листах бумаги или на последних страницах переплетенных дневников позволяют предполагать, что по завершении в 1834 году сохранившейся счетной книги она одновременно вела оба вида записей. Следовательно, первой задачей дневника было, по-видимому, ведение менее формальных, «черновых» набросков записей, ежедневная регистрация каждой хозяйственной операции в усадьбе приблизительно в момент ее совершения. Затем Наталья время от времени пересматривала свой дневник, а значит, могла поместить важные данные в формальные таблицы доходов и расходов. Сохранилось еще несколько документов с подсчетами годового дохода, расходов и долгов, сделанными как Натальей, так и Андреем, и эти подсчеты, по-видимому, основывались на анализе дневниковых записей Натальи[346].

Наталья была окружена людьми, ведшими дневники, и все они постоянно записывали то, что делали каждый день, – по-видимому, лишь ради самого ведения записей. Ее отец, брат, муж и сын (как и сама Наталья) систематически записывали одни и те же сведения. Например, Андрей в своем дневнике от 1831 года ежедневно отмечал время восхода и захода солнца и луны; в том же году и в более поздних дневниках он упоминал все религиозные праздники и каждую важную дату, касающуюся императорской фамилии. В своих параллельных дневниках он также каждый день записывал нравоучительное наставление или пословицу – предположительно, копируя их из какой-нибудь книги или периодического издания[347]. В свою очередь Наталья отмечала время, когда поднялась с постели и пообедала (практически одно и то же каждый день), погоду, что имело значение для сельскохозяйственной жизни усадьбы, но вряд ли могло быть очень интересно ее потомкам. Однако, в отличие от других дневников, в дневнике Натальи в конце каждого дня также есть ежедневные заботливые заметки о муке, «выданной на хлебы», и о других припасах, полученных дворовыми и остававшихся в наличии, что свидетельствует о том, что (в отличие от дневников мужчин) ее дневник представлял собой записи как о ее занятиях, так и о состоянии домашнего хозяйства[348]. Стоит отметить, что сведения, зафиксированные Андреем, в большей мере касаются внешнего мира, лежавшего за границами их имений.

Как и почему иногда в дневниках Натальи появлялись записи иного рода – например, о том, что делали другие члены семьи, когда она читала книгу или газету, или перечисление гостей с указанием времени, когда они уехали, – невозможно сказать с определенностью. Совершенно очевидно, что она с тем же успехом могла просто записывать все важные сведения, касающиеся жизни усадьбы, в записную книжку наподобие тех, которые ее брат вел отдельно от своих дневников и которые не содержали никакой личной информации. Складывается впечатление, что для Натальи граница между работой по хозяйству и личными делами попросту не была такой четкой.

Заметки Натальи в «почтовых сношениях» очень похожи на ее дневниковые записи. Они написаны любящей рукой, но лаконичны и деловиты и обычно имеют прямое отношение к сфере ее ответственности – тому, что она называла своим «департаментом», как в следующем пространном отрывке из типичной записи, которая уже цитировалась выше. Сначала Наталья сделала эту запись, а затем Яков добавил свои замечания на полях. Наталья начинает следующим сообщением: «Лен же у нас уже выбран 3-го числа: набрано 3400 ск. с 12 четвериков». Рядом с этим Яков отмечает: «У нас 430 скамей с 2 четвертей». Запись Натальи продолжает: «13-го или 14-го будем колотить»; рядом с этим пометка Якова: «…[у нас уже] колотют». Рядом с Натальиным сообщением: «…а с овсом бог знает что и делать» – Яков пишет: «…и у нас». Наталья: «…ни жать нельзя, ни косить; староста советует дергать, как лен: агурцы <sic> совсем пропали», – и Яков вновь отвечает: «…тоже». Наталья заканчивает: «…морозом убило, всего набрали 2 четверика и то предрянных; яблок у нас поворовывают изряднехонько; а сторожа день и ночь: днем один, а ночью трое; да староста 4-й спит в саду».

Затем Наталья спрашивает Якова: «Как то у тебя, мой милый?» (на что Яков отвечает: «…кажется бог милует»), – и вновь обращается к частностям: «…свеклы и моркови совсем нет; капуста очень плоха». И вновь Яков угрюмо отвечает: «…тоже». Но, с другой стороны: «…картофель который при тебе садили тот хорош», – и Яков признается: «…[свою] не смотрели». А затем Наталья печально резюмирует: «…а прочий очень же плох». И наконец она заканчивает интересной для нас фразой: «…вот кажется все тебе написала, что до моего департамента принадлежит. За сим расцеловав тебя и мысленно [Яков добавляет: „И я вас“], и пожелав тебе от души всего наилучшего [Яков: „И я“], а более всего – доброго здоровья [Яков: „…и я желаю вам совершенного здоровья“] остаюсь, многолюбящая тебя сестра и всегда готовая к услугам Наталья Чихачёва»[349]. Наталья здесь рисует мрачную картину неурожая; ее смиренный пессимизм ярко контрастирует с типичной для ее мужа отвлеченной мечтательностью (тогда как Яков, добрый друг обоих, с неизменным сочувствием относится к заботам обоих супругов).

Записи Натальи в «почтовых сношениях» всегда сделаны в деловом тоне; кроме того, они намного короче записей других участников, а также гораздо реже появляются. Однажды в письме к брату Наталья объясняет, почему ее перо не столь плодовито: «…извини, что пишу не много. 1-е, потому что встаю рано, ныне спать долго не досужно – 2-е, что все уже написано Андреем Ивановичом»[350]. Этот комментарий позволяет предположить, что у Натальи обычно было что добавить к этим письмам, но она не только была и в самом деле очень занята работой по хозяйству, но и считала, что многочисленных плотно исписанных ее мужем страниц вполне достаточно или по меньшей мере они охватывают все самое интересное. Наталья писала мало отчасти потому, что Андрей писал очень много, но, возможно, что для нее, в отличие от мужа, письменное слово не было самоцелью. В любом случае ее записи в «почтовых сношениях» – как и ее дневники – перечисляют сведения о собранном урожае и болезнях, вдобавок к достаточно неопределенно выраженным, но, вероятно, искренним банальностям, выражающим ее любовь к брату[351]. В ряде случаев Андрей пишет Якову от имени Натальи, поскольку та слишком занята, чтобы сесть за письмо:

Жену мою, а свою сестрицу прошу извинить, что ничего не пишет, она даже до усталости целый день на ногах, вставши очень рано; а сверх того и для гостей хлопотала. Она благодарит тебя покорно за сведения о подушных деньгах… желает знать сплавливал ли ты ячмень, и много ли его вышло?[352]

Этот фрагмент ярко показывает, что для Натальи хозяйство было важнее всего, на втором месте стояли деловые записи, и она позволяла себе заниматься личной перепиской, лишь когда на это было время. То, что Андрей только в исключительных случаях входил в сферу деятельности Натальи (а она – в его, учитывая, что ведение повседневной и личной переписки можно считать частью домена Андрея), видно из записи о том, что Наталья была «целый день на ногах» и встала «очень рано», чтобы вести хозяйство, тогда как Андрей, судя по всему, имел возможность спокойно заниматься своими записками.

Наталья была не только слишком занята работой в имении, чтобы записывать размышления или игривые каламбуры, составлению которых с таким наслаждением предавался ее супруг: в приведенной ниже цитате она прямо заявляет, что не знает, как писать «о себе», и, как обычно, возвращается к проблемам сельского хозяйства. Ласково поприветствовав своего брата, она пишет: «А что тебе сказать о себе? Не знаю; а кажется слава богу понемножку <нрзб>: сегодня куплено в Вязниках огурцов 4 сотни; заплачено 3 руб. без 10 коп.»[353] За этим несвязным фрагментом, написанным торопливой рукой, что также указывает на то, что ей было неловко, следует почти дюжина ровных строк, посвященных овощам, говядине и фруктам. Когда Наталья не знала, что сказать о «себе», она переключалась на множественное число – «мы» – и писала о вещах, интересных для этих «нас»: о доме в самом широком смысле слова, о качестве и количестве продовольствия. Записи Натальи показывают, что продовольственные запасы для семейства были для нее как бы важнее ее самой (или, точнее говоря, что она приравнивала одно к другому), тогда как для ее супруга столь же характерно было говорить от имени детей, добавляя на полях записки Натальи Якову следующий постскриптум: «Дети оба Алеша и Саша целуют твои ручки и свидетельствуют свое почтение как тебе, милый мой братец, так и почтеннейшему Дядюшке Тимофею Ивановичу»[354].

Таким образом, оба супруга в этих частных, интимных записках предстают исполнителями своих родительских ролей: Наталья занималась поддержанием материального благополучия усадьбы и ее обитателей; Андрей, со своей стороны, был интеллектуалом, абстрактным мыслителем, воспитателем и наставником – в этом случае, как и во многих других, он обучал своих детей манерам и привлекал всю семью к участию в своих образовательных проектах (важнейшей частью которых были «почтовые сношения»).

Интересно, что материнство (в том смысле, который предполагался современной Чихачёвым идеологией домашней жизни) и «женская» чувствительность в записях Натальи практически отсутствуют. Но управление имением было в некотором смысле тоже проявлением материнства, для которого удовлетворение материальных потребностей оказывалось важнее, чем эмоциональное воздействие на ребенка и воспитание. Такое определение материнства также отличается от бытовавшего в тот период на Западе в том важном отношении, что Наталья обеспечивала благополучие не только своих детей, но также мужа и зависевших от нее крепостных. Если целью дневника было ведение записей об этой работе, то вполне естественно, что другие стороны ее жизни на его страницах выглядят второстепенными (что не обязательно соответствовало положению дел в реальной жизни). Когда она садилась писать, перед ней не стояло задачи отразить ту часть своей жизни, которую она считала личной или отделенной от обязанностей хозяйки, – чувства к детям и мужу, мысли и ценности. Кроме того, она также могла разделять мнение Андрея, что ведение личных, ученых или шутливых заметок – его «департамент», где ей не место.

В 1831 году Наталья ездила в Москву вместе с Иконниковыми, оставив свои обязанности на Андрея. В дневнике он отразил свою неуверенность в подобных делах:

Федосья Александр[ова] спрашивала, ткать ли в две нити миткаль: ибо делать барыня приказывала поплотнее, а в это бёрдо одна нитка никак неубивается. Я говорил, что это не мое дело, однако разрешило ее недоумение приказав ткать в 2 нитки, когда Нат. Ив. приказывала поплотнее: ибо в обращиках большая примечается разница[355].

В обычных обстоятельствах Андрей не обращал внимания на эту важнейшую часть выполнявшейся в усадьбе работы, а когда его вынуждали что-то решать, ссылался на мнение Натальи и заявлял, что вовсе не интересуется ее «делом». Подобно своей жене, Андрей, по-видимому, достиг повседневного взаимопонимания с крепостными в Дорожаево, но его близкие отношения с крестьянами принимали формы, отличные от Натальиных: он останавливался поговорить с крестьянами и возглавлял работы над проектами, захватывавшими его воображение (например, любыми строительными работами или своими изобретениями)[356]. Но очевидно, что он считал входящими в сферу своих интересов лишь некоторые виды выполнявшихся в имении работ; его участие было спорадическим и добровольным. Дела в имении шли хорошо только благодаря ежедневному надзору Натальи. Она просила мужа принять из ее рук бразды правления лишь в случаях крайней необходимости. (Ранее упомянут как раз такой единичный случай, когда Андрей отправился на молотьбу, поскольку у Натальи болел живот. Это произошло во время оживленного осеннего сезона, когда Наталья работала с рассвета до позднего вечера и, возможно, довела себя до болезни, в то же время на обычные занятия Андрея урожай практически никак не влиял.)

То, что такое разделение труда было четко определенным, признавалось домочадцами Чихачёвых, и на него прямо ссылались обе заинтересованных стороны, что очевидно из «почтовых сношений» за 1834 год, где Наталья в мельчайших деталях описывает собранный урожай и в заключение пишет: «Вот кажется все тебе написала, что до моего департамента принадлежит»[357]. Андрей подтверждает, что точно так же понимает «департамент» Натальи, в другом письме к Якову, написанном двумя годами позднее: «Нат. Ив. не приписывает к тебе по скорости времени, и потому что она занята своим хозяйством, которое у нее (нечего сказать) идет вообще славно, хорошо, отлично, похвально, примерно и пр. и пр.»[358] В том же духе Андрей замечает жене, что он сам: «…все хватается за поэтическое, а вам сударыня предоставлено обширное экономическое поприще»[359].

Однако занятия Андрея не ограничивались исключительно «поэзией». Его дневники показывают, что он не только носился со своими «выдумками», но также следил за тем, как объезжают и тренируют лошадей, участвовал от имени семьи в судебных делах, планировал продолжавшееся строительство и перестройки, неизбежные в большой сельской усадьбе, и надзирал за строительными работами, а также был отчасти вовлечен в политическую и общественную жизнь местного дворянства. Большая папка с записями, которые он вел, когда служил смотрителем участка во время эпидемии холеры 1831 года, свидетельствует о тщательности и компетентности, с которыми Андрей исполнял эту должность[360]. Помимо этого, он улаживал серьезные конфликты со своими крепостными, а также между самими крестьянами. Он увлекался садоводством, хотя его интересы ограничивались разведением цветов и заботой об экзотических посадках в парнике, который он называл своей «оранжереей», в противоположность располагавшемуся под открытым небом огороду, которым занималась Наталья[361]. И наконец, важнее всего было то, что Андрей посвящал много времени обучению детей, ведению переписки и литературным трудам – занятиям, которые он считал своим основным призванием и своим делом, в его глазах сопоставимым с работой в имении, выполнявшейся его женой, и дополнявшим ее. Он считал, что занят работой вне дома, несмотря на то что она по большей части выполнялась в его кабинете: ведь эта деятельность касалась главным образом идей. Труд жены он, напротив, считал домашним, подразумевая под «домом» все свои разбросанные по нескольким губерниям имения с сотнями населявших их крепостных[362]. Записи Натальи чаще всего касаются продукции имения и труда крепостных (его организации, результатов, небольших споров). Алексей однажды вскользь упоминает, что Наталья давала детям белые сливы из оранжереи – это лишь один пример, подчеркивающий, что она интересовалась главным образом тем, что питает тело; в многочисленных же записях Андрея об оранжерее основное внимание уделено цветам, а также тому, как они питают и согревают душу[363].

Эти пространные личные записи Андрея и Натальи дают представление о различиях в их характерах и стиле мышления. Можно предположить, что, даже если они не сами выбрали присущие им роли и занятия и даже если им не посчастливилось сразу же в них вжиться, тем не менее за долгие годы совместной жизни именно эти роли сформировали их как личности. Записи Андрея рисуют портрет человека, одаренного богатым воображением, многословного, игривого и нетерпеливого, если что-нибудь отвлекало его от жизни в мире идей и мечтаний. Его лексикон был весьма эксцентричным: он обожал использовать синонимы (часто нанизывая один за другим три или четыре подряд), варваризмы и неологизмы, колоритные прозвища. Наталья, напротив, была педантичной и суховатой (хотя и способной время от времени отпустить слегка смущенную шутку о своем непрактичном муже); во всех своих занятиях аккуратной и тревожилась как о своем о физическом и материальном комфорте, так и о комфорте тех людей, что от нее зависели[364]. Ее словарь был утилитарным, синтаксис – безыскусным. Даже ее почерк был скромным, тогда как ее муж часто заполнял по полстраницы затейливыми завитушками. Наталья выражала свою привязанность, заботясь о материальном удобстве человека, и воздерживалась от панегириков и уверений, которые ее муж радостно расточал, выражая свою любовь.

Наталья с большим удовольствием занималась расчетами и практической деятельностью, тогда как Андрей признавал, что ему недостает компетентности в практических делах: например, в дневниковой записи, сделанной в 1831 году, он сокрушается, что неправильно вел судебные дела об уплате долгов, сделанных его старшим братом, расточавшим свою собственность, в результате чего наследство Андрея оказалось обременено серьезными долгами: «Ну кто же виноват что имение расстроено, запутано – в опеке? ‹…› Тяжебное дело научило меня знать, что значит тяжба и как уметь ее избегать. ‹…› Тяжба мне открыла глаза на все: что такое люди и что такое я сам. Она раскрыла мой характер, самого меня ужасающий»[365]. Иными словами, Андрей винил себя в том, что не вполне справился с, вероятно, самой важной практической задачей в своей жизни. Хотя он неплохо решал другие вопросы – служил смотрителем во время эпидемии холеры, вел другие судебные дела и разбирался с непокорными крепостными, – в своих записях он тем не менее изображал себя человеком, неспособным к управлению имением, которым занималась жена (таким образом, похоже, оправдывая то, что он помогает ей только в самых исключительных случаях)[366]. По-видимому, Андрей считал судебные тяжбы всего лишь практическим делом, поскольку они предполагали взаимодействие с безличной бюрократией, к которой он не испытывал уважения. Задачи, которые он выполнял, будучи смотрителем во время эпидемии и возглавляя свой деревенский мир во времена кризиса, можно было рассматривать скорее как родительские (и патерналистские), чем как «практические», а потому они входили в обычный круг его обязанностей. Неизвестно, возмущалась ли Наталья тем, что ее муж погружен в мир идей, тогда как она взвалила на себя так много практической ответственности. Однажды она написала брату: «Каков же мой Анд. Ив., хочет пуститься перебить Булгарина [его любимого писателя] каковы же наши: но пускай он пишет». Это замечание может отражать ее (неохотное?) принятие его призвания – «пусть пишет», хотя оно могло появиться всего лишь в результате уверенности, что муж прочтет ее записку[367].

Во всем письменном наследии Андрея найдется лишь пара прямых жалоб на Наталью: в первом из сохранившихся дневников, который он вел в 1830–1831 годах и который начинается единственным написанным не совсем грамотно по-французски предложением (к этому языку Андрей прибегал, чтобы зашифровать рискованные замечания): «Il me sera ce jour <sic> d’un trés mauvais souvenir dans toute ma vie: Car j’ai été tellement irriteé <sic> par ma femme que je ne savais pas où je suis et ce que je di[sais]» («Этот день на всю жизнь останется плохим воспоминанием: поскольку я так разозлился на свою жену, что не знал, где я есть и что говорю»). Немного позднее он писал по-русски: «День ужасный во всем превосходящий 19 Генваря, чрез 18 дней времени ужасное повторение доводящее меня до сумасшествия!!! – День, который убил меня – который бы я желал истребить из моей памяти»[368]. Андрей не упоминает причину своего крайнего «раздражения», хотя следует отметить, что после этой пары записей новых вспышек не последовало: по крайней мере, письменных свидетельств этого не осталось.

Другие, менее серьезные записи показывают, что, хотя талант Натальи к управлению имением был ему в высшей степени выгоден и он высоко оценивал его в своих записках, временами Андрея раздражало то, как ее неослабевающая сосредоточенность на повседневных или практических делах могла вторгаться в его «сновиденья»: как в прямом, так и в переносном смысле. В 1835 году он шутливо описывает, как посреди ночи Наталья разбудила его, пожаловавшись на боль. Поведав о сновидении, он пишет, словно это реплика из пьесы: «Жена (наяву уже): мне что-то попало в ухо». И далее жалуется: «И вот по сей причине сновидение прекратилось, и вместо его я занялся Фадеем Венедиктовичем [Булгариным], но со свечой»[369]. Позднее в тот же день он добавляет: «Женский пол не охоч до статеек Булгариновских»[370]. Складывается впечатление, что при свете дня Андрей пытался заинтересовать Наталью увлекавшими его идеями, но она проявила не больше сочувствия, чем среди ночи.

Другая история Андрея о жене показывает, что его забавляла ее манера ему указывать: «Я с похорон возвратился вчера по вечеру. Пробыв в Шуе двои сутки проехав Зимёнки, слышу встречный голос: „Господь с тобой! Наталья Ивановна дожидается!“»[371] В том же духе Андрей записывает другой разговор с женой в виде пьесы, где каждой реплике предшествует указание на действующее лицо: «Я» или «Жена». Здесь он разыгрывает своего рода типичный диалог между «разумом» и «чувством», где Наталья воплощает «разум» и прагматизм, а Андрей – фантазию и сентиментальность. Начинается рассказ с того, что Андрей вернулся домой, где Наталья «лежала с плачущей от боли зубков Сашоночкой», и, сказав ей «8–10 слов… давай ходить по просторному своему залу, давай фантазировать. Европу, Азию, Африку, Америку облетел я на первых 6 турах, и только было что [добрался] в Австралию», – как мечтания были прерваны. Первая реплика Натальи: «Колотого сахару, А. И., нет. Ты бы наколол?» На что Андрей неотзывчиво отвечает: «Помилуй матушка, что сказал бы Булгарин, ежели бы застал меня в этом упражнении». Но Наталью это не интересует: «Право, нет колотого». Андрей упорствует: «Я верю, но Булгарин…» Наталья становится настойчивее: «Ты все шутишь, но, пожалуйста, наколи». Затем, призывая на помощь героев Булгарина, Андрей вопрошает: «…почему не камер-юнкера, Генриетта, Аманд-Луиза, Доротея, Роза, Элеонора?» Но Наталья не поддается: «Ты знаешь, я люблю опрятность». Наконец Андрей признает поражение: «А! Резон! Изволь!» – но сокрушается, что его воображаемые друзья о нем подумают: «…и ежели Вас. Евд. застал бы меня, – достаточная причина уже се то, чтоб он не почал меня ридикюлить». Завершая диалог, Андрей наконец признается Якову: «И так 40 м[инут]. 6-го я начал сражаться с выварками из тростника, и ровно через 50 минут вторично умыл руки». Лишь после того как задание исполнено, Андрей «ретировался… в свой будуар», где запах воздуха ему «показался не забавен – две трубки залпом, и за Фаддея Венедиктовича [Булгарина]»[372].

Даже помимо таких вот шутливых записей, привычки и манера речи Натальи скорее подходят для практического, в высшей степени упорядоченного труда (вне зависимости от того, пришлось ли ей себя к такому труду приучать или же у нее был врожденный талант), а Андрей намеренно изображает себя недостаточно сведущим в этих материях. Он называет себя мечтателем, проводящим время в фантазиях, считающим своим уделом «поэтические» материи, и обвиняет себя в том, что из‐за собственной неосторожности обзавелся тяжкими долгами. Если Андрей полагается на компетентность Натальи, то ее брат-холостяк обращается к ней за советами по делам имения, а ее сын (в тех редких случаях, когда пишет о ней среди множества сообщений о своей учебе под руководством отца и досуге, который с ним делил) перечисляет вещи, которые она для него покупала, или посылки, ею присланные. Например, школьник Алексей в 1838 году пишет: «Вчерашние занятия продолжались и сегодня. Маминька купила мне у разнощика материи на галстук и жилетку»[373], а когда Чихачёвы «поехали на ярмарку в село Воскресенское», «маминька» купила сыну «колечко и сестрице сережки»[374]. Десятью годами позже Алексей находился на военной службе в Вильно, где он писал: «Получил посылочку из Дорожаева с вареньем и разными разностями»[375]. Он даже не уточняет, что посылку отправила «маминька», хотя отправителем должна быть именно Наталья, поскольку речь шла о ее знаменитом варенье. Ниже в том же дневнике Алексей добавляет: «После обеда некоторые [из нас] играли в карты и лакомились вареньем, которое всем весьма понравилось»[376]. По-видимому, «посылочки» с вареньем от Натальи казались ему такими же само собой разумеющимися, как и отцовское внимание, порицание или угощение. Таким образом, в глазах своей семьи, как и в ее собственных записях, Наталья прежде всего была человеком, обеспечивающим материальные потребности семейства.

Невозможно сказать, насколько типичными были содержание дневников Натальи и их стиль: сохранилось слишком мало дневников малоизвестных женщин, чтобы можно было выяснить, насколько часто они велись. К тому же весьма вероятно, что содержание дневников, отражавших повседневное ведение домашнего хозяйства, современникам и потомкам могло казаться малозначительным, а потому они сохранились гораздо хуже, чем записи иного рода. Уникальность дневников Натальи не только в том, что она их вела, но и в том, что они уцелели до наших дней, ведь другие женщины в том же положении либо ничего не записывали, либо если они и вели записи, то они не сохранились. Очевидная причина сохранности дневников Натальи состоит в том, что они были частью куда более объемного семейного архива; ее бумаги могли уцелеть лишь потому, что дополняли написанное Андреем, а Андрей в свое время был известным человеком в округе. Но почему она вообще вела эти дневники? В предисловии к дневнику американки Анны Квинси за 1833 год Беверли Уилсон Палмер выделяет несколько мотивов, побуждавших некоторых женщин в первые десятилетия XIX века браться за перо. Отметив, что подобные записи «отражают ограниченный мир, в котором жило [большинство женщин]», Палмер перечисляет возможные мотивы: от простой регистрации ежедневных событий, важных и незначительных, до записей, ведшихся лишь в особых обстоятельствах (например, во время путешествия), или для интроспекции, чтобы разобраться в собственных чувствах[377]. Дневник Анны Квинси начинается с писем к ее сестре, написанных в период разлуки, а затем продолжается сам по себе, хотя записи велись лишь на протяжении одного года. Дневник Натальи не объясняется ни одной из этих причин. Хотя другие женщины той эпохи и вели хозяйственные книги или заполняли специальные дамские ежедневники, записи Натальи кажутся необычными для того времени и для женщины ее положения из‐за того, сколько места в них отводилось работе, и только ей[378]. Из опубликованных женских дневников больше всего записи Натальи напоминают те, что в начале XIX века вела акушерка из американского штата Мэн Марта Баллард (еще одна женщина-профессионал, опередившая свое время). Однако важно отметить, что социальный статус Натальи был гораздо выше: Марта Баллард была свободной белой женщиной, но помимо этого не обладала каким-либо особенно элитарным или привилегированным положением[379].

Дневник Натальи кажется еще более необычным по сравнению с известными дневниками и письмами русских женщин. Наталья писала не для того, чтобы оправдать поступки, нарушившие установленные в обществе порядки, как это делали Екатерина Великая, ее наперсница Екатерина Дашкова (первая женщина, возглавившая российскую Академию наук) или Надежда Дурова (дочь военного, переодевшаяся мужчиной, чтобы сражаться с Наполеоном), поскольку Наталья таких рискованных решений не принимала и ее дневник не предназначался для публики[380]. Она писала не для того, чтобы кому-то посмертно отомстить, как, по-видимому, сделала Анна Лабзина в своих воспоминаниях о браке с жестоким человеком, репутация которого при жизни была безупречной. Наталья и близко не была так недовольна своей жизненной ролью или браком[381]. Она также взялась за перо не для того, чтобы изложить собственные идеи: писательство не было ее призванием, как у Каролины Павловой, Елены Ган, Евдокии Растопчиной и других писательниц той эпохи. Она писала и не потому, что располагала обширным досугом и великолепным образованием и ее побуждали к этому литературно одаренные знакомые, как это произошло с такими аристократками, как сестры Елагины, Елизавета Ушакова, Зинаида Волконская, Анна Керн и Анна Оленина.

Так почему же Наталья стала вести дневник? Одной из причин могло быть влияние других членов семьи, хотя знаменательно, что все остальные дневники велись мальчиками или мужчинами. Поскольку Наталья, вероятно, сначала рассматривает свой первый дневник как расширенную, более подробную версию счетной книги, которую вела до того, складывается впечатление, что она начала писать из прагматических соображений[382]. Прежде всего, она использует дневники для того, чтобы фиксировать (и иметь возможность отслеживать) головокружительное множество разнообразных финансовых операций и хозяйственных занятий; однако она также решает включить в них точные записи о приезде и отъезде членов семьи и гостей (хотя редко упоминает, чем занимались и о чем говорили во время этих визитов). Она пишет о своих детях (хотя редко и скупо описывает их занятия). Она ежедневно фиксирует состояние своего шаткого здоровья: вероятно, отсюда аккуратные пометки о том, когда она встала с постели и когда отужинала; она также отмечает, когда молилась, когда читала, и временами – что именно читала (реже, понравилось ли ей произведение, и никогда – что она думает о прочитанном). Невозможно знать, считала ли она, что другие члены семьи прочитают ее дневники (как они читали другие семейные документы). В любом случае родные Натальи подтвердили ценность этих записей, сохранив их. Для них «дневные записки» были зримым свидетельством ее достижений.

Третий том дневников Натальи резко обрывается после ряда необычных записей, сделанных в октябре 1837 года: она пишет, что чуть не сошла с ума от горя, когда Андрей объявил, что Алексей должен ехать учиться в Москву. Поэтому можно предположить, что записи оборвались не случайно, а в переломный момент в жизни Натальи. Существенная перемена в ее поведении кажется тем более вероятной, что через восемь месяцев, в июне 1838 года, в семье умер второй (насколько известно) ребенок, дочь Натальи Варвара.

Вдобавок к другим бедам на протяжении 1830‐х годов здоровье Натальи становилось все хуже, а работа по хозяйству могла казаться ей уже не столь важной после того, как дети покинули гнездо, – ведь смысл ее, по всей видимости, состоял прежде всего в обеспечении материального благополучия семьи. В конце 1830‐х годов Чихачёвы расплатились с долгами, а поэтому их финансовое положение должно было стать значительно лучше, чем когда-либо ранее. Это тоже могло привести к тому, что Наталья стала вкладывать в свою работу, а с ней и в ведение дневника меньше сил и времени, поскольку ее личное руководство уже не было столь важным и необходимым. Последняя запись в последнем дневнике Натальи, сделанная 12 октября 1837 года, звучит так:

Встали в 9 часов. Я всю ночь не спала, очень мне захворалось; день сегодня теплый и всю шел дождь. Овса выдано 1 четверть. Бабы намяли льну 4 керби [вязанки] 9 складников итого 21 кербь 7 складников[383].

Из этой записи непонятно, почему она оказалась последней. Таким образом, осенью 1837 года, вместо того чтобы через несколько месяцев возобновить дневниковые записи, как она сделала годом ранее, Наталья вовсе перестала вести записи о делах имения в дневниковой форме. Позднее, в 1842 году, когда они с мужем на шесть месяцев приехали к детям в Москву, а затем всей семьей совершили паломничество к киевским монастырям, она опять взялась за перо, но лишь на один месяц, январь. В последней записи этого дневника тоже нет ничего особенного. Андрей же продолжает регулярно вести свой параллельный дневник и в этот период, и следующие пять лет. То, что Наталья снова начала вести дневник, будучи в Москве и вдали от своей работы в имении, означает, возможно, что она начала признавать ценность записей не только о работе, но и о своей жизни. Однако от привычек (и издавна определенных ролей) сложно избавиться – этот дневник, как и предшествующие, немногословен, деловит и в основном содержит записи о покупках и имена гостей. В то время она часто болела и почти не покидала дома, в то время как ее муж почти каждый день ездил по городу, посещал заведения, в которых учились их дети, ходил по магазинам, выполнял поручения, осматривал достопримечательности и посещал церковные службы. В предисловии к дневнику Анны Квинси Лорел Тэтчер Ульрих замечает, что «со всеми нереализованными сюжетами, тупиками и путаницей повседневной жизни» дневники «чаще… под конец затухают оборванными предложениями на оставшейся незаполненной странице»[384]. Скорее всего, у Натальи была не одна причина бросить дневник. Однако очевидно, что она начала его вести в первую очередь в качестве рабочих записей (и свидетельства ценности своей работы), а ее работа после 1838 года либо переменилась, либо стала для нее не столь важна.

То, что повседневные и рабочие записи других женщин, подобных Наталье, почти не сохранились, не означает, что сама ее работа была необычной; напротив, то, как Чихачёвы обсуждали роль Натальи в семье, показывает, что такое распределение обязанностей представлялось им естественным. Было бы тяжело создать впечатление естественности такого образа жизни, если бы он не был достаточно распространенным. И Наталья, и Андрей прямо говорили, что сферой ответственности Натальи является управление имением, и столь же очевидным им представлялось, что интеллектуальные занятия, прежде всего ответственность за воспитание детей, были уделом Андрея. Хотя и неясно, в какой мере такое распределение обязанностей удовлетворяло обоих супругов, они не подвергали сомнению его необходимость или эффективность и оба либо имели естественную склонность к своим «департаментам», либо намеренно вели себя, как если бы не могли или не хотели вмешиваться в дела друг друга.

Поначалу Наталья могла заняться управлением хозяйством из простой финансовой необходимости: она вышла замуж за человека, обремененного большими долгами и не имевшего склонности к практической деятельности. И, определенно, в более широком смысле у нее было не так много возможностей выбирать, чем заниматься в жизни. В условиях своей культуры, эпохи, сословия и финансового положения она должна была выйти замуж, рожать детей, покуда была физически к этому способна, и жить в деревенской усадьбе, где наличных денег было немного, а доходы зависели от времени года. Складывается впечатление, что в рамках этих ограничений Наталья поступала в согласии с собственными склонностями или развила эти склонности, чтобы найти способ действовать в собственных интересах либо интересах своей семьи. Определенно, она была далеко не единственной женщиной, оказавшейся в подобных обстоятельствах и в должности хозяйки нашедшей некоторое удовлетворение и сравнительную независимость. Ее удовлетворение собственным трудом, хорошим урожаем или «дарованным Господом» здоровым теленком свидетельствует о том, что она часто радовалась хорошо сделанной работе и исполненному долгу. Значение работы Натальи и ее принятие труда как собственной сферы деятельности не подразумевали того, что все другие женщины делали то же самое, а то, что другие женщины могли делать то же самое. Образ матери и жены как хозяйки не был общим идеалом всех помещиц. Но абсолютное принятие Натальей этой роли и полная тишина там, откуда должны были бы звучать оправдание или критика, показывают, что так могла вести себя любая среднепоместная дворянка. Эта роль считалась такой же женской, как и другие модели поведения, например матери-кормилицы или светской дамы.

Глава 5

Светская жизнь, благотворительность и досуг

То, как Наталья и Андрей участвовали в светской жизни, занимались благотворительностью и проводили свой досуг, определялось по гендерному признаку ничуть не в меньшей степени, чем их основные занятия – управление имениями и воспитание детей. Наталья общалась с друзьями и знакомыми и занималась благотворительностью в той мере и так, как приличествовало ее положению хозяйки обширных владений, но и в том и в другом случае сфера ее деятельности всегда ограничивалась пределами ее имений и владений ее друзей и соседей. Ее знакомство с миром литературы и публицистики было исключительно частным делом: она охотно читала книги, но никогда даже для себя не записывала свои мысли о прочитанном. Часто Наталья продолжала работать даже тогда, когда ее домашние развлекались. Так, в дневнике от октября 1836 года она записала: «Вечером дети танцевали, а я рассматривала прошлогодние записки»[385]. Светская жизнь Андрея, его занятие благотворительностью и досуг, напротив, по большей части протекали именно за пределами имений. Андрей вел переписку со множеством знакомых, значительное число которых знал лишь по журнальным страницам; его благотворительные проекты были чрезвычайно масштабны и публичны, он публиковался в становившейся все оживленнее губернской прессе. Не связанные с рабочими обязанностями занятия Натальи были, как и ее работа в имении, прагматичными, рациональными, серьезными и эмоционально сдержанными. В тех же самых областях Андрей проявлял множество качеств, в XIX веке считавшихся на Западе женственными: он был сентиментален, часто легкомыслен, говорлив, склонен к лени и глубоко эмоционален. Границы «ее» и «его» сфер деятельности определялись далеко не только характером труда и касались всех сторон жизни Чихачёвых.

Если где-то в записях Натальи и ощущается недовольство, то лишь когда она время от времени сетует на свою социальную изоляцию. Она бывала разочарована, когда из‐за погоды или состояния дорог прекращались визиты, и однажды пылко жаловалась на то, что деревенская жизнь скучна: «…а у нас нового ничего нет, ни птичка ни человечик <sic>; не проезжают и не пролетают, живем в самом глухом месте»[386]. Когда Андрей отсутствовал, она признавалась, что скучает по нему: «Анд. Ив. с Алешенькой уехали во Владимир ‹…› и нам теперь скучненько, с нетерпением ожидаем их приезда»[387]. Наталья высоко ценила светскую жизнь и больше, чем ее муж, страдала, когда подчас не могла в ней участвовать. Андрей никогда не жаловался на изоляцию, а, напротив, заполняя страницы восхвалениями сельской жизни, писал, что «дворянство нашей местности ‹…› необыкновенно дружно между собой и ‹…› представляет из себя массу одной домашней семьи без всякой натянутости» и что «неделя прошедшей масленицы была вся разобрана. Как только пробьет 12 часов – лошади готовы. – Едем к одному, завтра к другому ‹…› суббота масленицы ‹…› проведена мною весьма приятно между добрыми нашими соседями»[388]. Андрей больше времени проводил навещая соседей, путешествовал, а не жил в такой изоляции, в какой находилась его жена. Но это различие в значительной степени определялось разницей в восприятии: дневниковые записи ясно показывают, что оба регулярно разъезжали с визитами, подчас посещая больше двух домов за один день[389].

Во время унылой февральской недели в 1835 году Наталья спрашивает своего брата Якова в «почтовых сношениях»: «Как ты себя чувствуешь, милый братец? Хорошо ли спал» – и, не поставив вопросительного знака, жалуется: «…а мне такие страшные сны виделись, что не приведи Господи». Повлияли ли на ее настроение кошмары или это одиночество заставило ее грустить, но дальше она пишет: «Гостей сей час проводили, и что-то скучно». С многословными излияниями нежности, которые были у нее в обычае, Наталья заключает: «…я тебя мысленно, мой милый, целую»[390].

Андрей сделал приписку к письму жены, начав ее откровенной жалобой на то, что Наталья вечно жаждет поехать в Берёзовик: «Я не могу надивиться твоей сестрице». Андрей пишет несерьезно, притворяясь, будто визиты Чихачёвых утомили Якова, хотя знает, что это не так:

А по-моему-бы в неделю раз: по воскресеньям, – довольно предовольно. Нет! Правду сказать и это часто: семь дней и не увидишь как пройдут. В две недели раз, вот так! Оно и не часто, и не редко; и не надоешь; – и не приглядишься. А то всякий день – всякий день. Ну что это на невидаль мы тебе, а ты нам. – Я думаю, от того ты и нос мой винтом так часто желаешь делать, что же он тебе надоел.

Стоп!

Чихачёв[391].

Чернавин отвечает Наталье: «Спасибо, милая сестрица, за намерение приехать ко мне сегодня; прошу привести его в исполнение!» А Андрею (они шутливо называли друг друга «братикос») пишет: «…а братикосу я вижу опять надо винтом нос!»[392]

Мы знаем, что Наталья была близка с братом, и ее желание часто с ним видеться не удивляет; неудивительны и поддразнивания Андрея и Якова, прекрасно понимающих, что они оба разделяют желание Натальи встречаться почаще. Что больше всего поражает в этих записках, так это признание Натальи, что ей скучно после отъезда гостей. Второе после работы место в ее дневниках отведено светской жизни, и в те периоды, когда работа в имении отнимает не так много времени, она пытается заполнить пустоту обязанностями и удовольствиями, связанными с приемом гостей. Помимо того что приезд гостей требовал дополнительных трудов и приготовлений, соответствующим образом отраженных в дневниках, очевидно, что Наталья искренне радовалась частым визитам, которыми обменивалась с друзьями. К несчастью для Натальи, болезнь нередко сокращала количество светских увеселений, хотя подчас ее ближайшие друзья могли облегчить ее бремя в тяжелый день и скрасить период болезни, как в том случае, о котором Андрей писал: «Ma femme лежит на постеле; а вокруг ее племянницы и компанионки»[393].

Поскольку дороги большую часть весны и осени оставались непроезжими, а летом были загружены в связи с сельскохозяйственными работами, зима оставалась сезоном визитов, и все семейство Чихачёвых путешествовало, несмотря на лютый мороз. Для Натальи поездки в гости были, вероятно, источником особого удовольствия, поскольку она могла ими заниматься, лишь когда жизнь имения требовала минимального ее участия, тогда как Андрей был одинаково свободен круглый год. Провинциальная жизнь была наполнена такими событиями, как религиозные праздники, именины, дни рождения и, реже, свадьбы. Каждая деревня при поддержке своих хозяев отмечала день своего святого-покровителя, и Чихачёвых обычно приглашали на празднование ежегодного престольного праздника в Берёзовик (Яков однажды высчитал, на какие даты праздник – десятое воскресенье после Петрова поста – будет выпадать вплоть до 1986 года)[394]. Каждый год после молотьбы Наталья устраивала угощение для крепостных в Дорожаево – мероприятие, редко упоминающееся в ее собственных дневниках, но в 1848 году описанное Алексеем. Важнейшим событием был устраивавшийся в зале обед с музыкой для крепостных «мужичков». Позднее тем же вечером Алексей написал, что они «послали в Зимёнки за Максимом Ильичом гуслистом, который нас целый вечер забавлял своей музыкой»; однако из этой записи неясно, участвовали ли крестьяне в вечерних увеселениях и почему за обедом не присутствовали крестьянки[395].

Пасха и Новый год были самыми важными праздниками, при этом Пасха – церковным праздником. В длинный список праздников входили также Масленица и Страстная пятница, отмечавшиеся посещением церкви и особым угощением, но не предполагавшие визитов, хотя иногда в эти дни в доме бывали гости. В 1830‐х годах Чихачёвы встречали Новый год с Яковом и Тимофеем Крыловым, но этот праздник обычно тоже справляли довольно скромно, хотя в записях Якова в 1834 году отмечено, что были танцы и пение[396]. В своем дневнике за 1831 год Андрей описывает одно из первых таких празднований (то было за два года до того, как Яков вышел в отставку с флота, а потому его в Берёзовике не было):

Я Наташе и детям подарил по чайной чашке; а Наташа купила мне платок зеленинький шолковый на шею. – К обедне ездил я один. Мороз довольно большой. Приехав от обедни – я поехал поздравлять Иконниковых. Они только что возвращались от Измайловой и вместе со мной и с Тимоф. Ивановичем выехали на двор. Тут чарка другая поздравительная; – потом от них домой – и ту же минуту в Чернцы обедать. Марья Петровна, Дмитрий Васильевич и Наталья Ивановна сидели уже за столом. Мороз 23° – и ветер. – Целые <нрзб> после обеда всё играли в карты. – За ужином разговор об управителях и компанионах[397].

Андрей рисует картину спокойного праздника с определенными ритуалами: помимо обмена скромными подарками, он в одиночестве посетил церковную службу, а послеобеденные развлечения включали в себя игру в карты и беседу. Стоит отметить, что Новый год не был исключительно семейным праздником и дети не были его главными действующими лицами. Друзья и родственники ненадолго отвлекались от повседневной рутины, чтобы передать от всех поздравления и выпить «поздравительную» чарку.

Другие торжества справлялись более шумно; в праздничный день в августе 1835 года Яков пишет, что «праздновать продолжают и пьяных вдоволь» (в тот же день в 1834 году он записал: «Досада на пьяных»)[398]. Особо громкими событиями были свадьбы. Как говорил Андрей: «Как можно отпраздновать свадебку скромненько?» Он описывает свою собственную как «пир на весь мир»[399]. Чтобы посетить такое торжество, друзья путешествовали за много верст, оставались в гостях на несколько дней подряд и развлекались картами, беседами, танцами и музыкальными концертами. Если же по какой-то причине не присутствовали лично, расспрашивали своих более счастливых друзей обо всех подробностях, как сделали Чихачёвы, когда Яков отправился на свадьбу без них. Исключением, подтверждающим правило, стал случай, когда сосед А. А. Кащеев женился на «своей возлюбленной». Чихачёвы и Яков были с этим человеком в весьма натянутых отношениях, и Яков писал Андрею об этой свадьбе: «…меня в то время не было дома, я был в Суздале; сказывают, что народу в церкве было очень много, но из дворян никого не было!» Использование слова «возлюбленная» вместо имени девушки, с которой Чихачёвы должны были быть знакомы, позволяет предположить, что Кащеев мог вступить в мезальянс[400].

На больших праздниках для танцующих играли крепостные оркестры или небольшие ансамбли, а если помещик владел особо талантливым музыкантом, его могли одолжить на званый вечер соседей. Молодые дворяне и дворянки тоже музицировали: так, Алексей играл на скрипке, а Александра – на фортепьяно («…я играл песни на скрыпке, а Петр Титыч [Языков] меня акомпанировал на гитаре, а Назар играл секунду»)[401]. Когда Чихачёвы устраивали большой званый вечер, главную комнату освобождали для вечерних танцев, а затем на ночь устраивали там спальню для гостей. Иногда устраиваемые Натальей праздники были столь грандиозны, что некоторым гостям мужского пола приходилось спать в амбаре (что заставляет вспомнить пушкинского «Евгения Онегина», где приехавшие на бал гости также проводят ночь на полу в гостиной).

Когда позволяла погода, Чихачёвы и их друзья устраивали пикники, для которых у Андрея и Якова были специальные телеграфные сигналы под рубрикой «пик-ник»: «Когда будет пикник?» и «Где будет пикник?» Помимо этого, под рубрикой «Дорога» был следующий список сигналов: «Какова дорога?», «Дорога хороша», «Дорога разбита» и «Грязно», – что показывает, что во всех светских мероприятиях погода играла ключевую роль[402]. В другом случае Андрей жаловался на грязь на дорогах: «Наше путешествие более уподоблялось плаванию»[403].

Наталье нравилось организовывать эти неформальные вечера, и она часто с очевидным энтузиазмом приглашала друзей, даже если была больна или занята. Далеко не всегда она делала это заранее, несмотря на то что приготовление большого количества еды и напитков представляло непростую задачу. Все Чихачёвы наслаждались свободой во время дружеских собраний, о чем свидетельствуют насмешки Андрея над манерами Якова, принимавшего своих родственников: «Да чур принимать не в постеле: это не гладко для моей особы привыкшей ко встречам надлежащим, не далее как у второго порога. А то валявшись, – протягивать руку, да пожалуй еще и в колпаке Ну! что это такое?»[404]

Во время частных домашних вечеров, помимо музыки и танцев, значительное время занимала игра в карты. Хотя игра с большими ставками считалась мужским делом, а в городах игры с высокими ставками, в которых участвовали настоящие игроки, были закрыты для дам, в частном семейном кругу именно Наталья наслаждалась захватывающей игрой на деньги, тогда как Андрей предпочитал шахматы, шашки или бильярд (хотя играл «худо»)[405]. Наталья прилежно фиксировала в своих дневниках небольшие суммы, выигранные или проигранные ею в вист, преферанс, бостон, лотерею, спекуляцию, стуколку или «дурака». В 1831 году Андрей описал типичную игру: «Чернев, Николаев, Измайлова и Нат. Ива. целый день играли в бостон. К вечеру игра общая в соседи, а потом в Secretaire, которая шла очень хорошо»[406]. Несмотря на свою нелюбовь к азартным играм, Андрей часто играл в бильярд с Яковом, приглашая его на партию посредством их телеграфной системы. В своих записных книжках они поддразнивали друг друга по поводу игры («По последнему сражению, ты не победителем оставался: надобно тебе поправиться»)[407] и обменивались советами («…когда сядешь играть с Андреем Николаевичем, то первой и последней игры не уступай: от этого будет зависеть весь выигрыш»)[408]. На страницах «почтовых сношений» можно найти несколько таблиц для записи счета, хотя и не отмечено, о какой игре идет речь. Впоследствии игра в карты стала единственным развлечением, не считая чтения вслух и визитов, в которой Наталья участвовала вместе с детьми, и, таким образом, возможно, могла приобрести для нее особое значение, поскольку оказалась единственным увлечением, которое Наталья разделяла лишь со своими детьми. Алексей писал: «Чай пил у Папиньки в кабинете. – Потом напившись чаю сели играть в преферанс Маминька, Саша, я и Евгеша, и играли до самого ужина»[409]. Когда не было гостей, Алексей часто играл в бильярд или ездил верхом с отцом, но, если приезжали гости, он присоединялся к матери, чтобы составить партию. Для Натальи это была возможность провести больше времени со своими детьми.

Самыми частыми посетителями, с которыми Наталья беседовала, играла, обменивалась подарками и услугами, были ее родственники по мужу, Иконниковы и Языковы (первых она часто называет в своих дневниках «наши Иконниковы»). Судя по дневникам, помимо хорошо сделанной работы, когда Наталья хорошо себя чувствовала, большой радостью для нее были визиты соседок – вероятно, потому, что некоторые из них выполняли в своих имениях те же обязанности, что и она сама (не сохранилось никакой переписки Натальи с ее подругами или родственницами-помещицами). Некоторые из соседских «барышень» были ее крестницами, и она относилась к ним с особым вниманием, посылала небольшие подарки и расспрашивала об их здоровье; крестники тоже входили в круг лиц, за благополучие которых она несла ответственность.

Дети Чихачёвых участвовали в светской жизни семьи, с ранних лет сопровождая родителей во время визитов. Алексей и Александра были хорошо знакомы с семьями соседей, а отдельные записи в дневниках Алексея свидетельствуют о том, что соседи относились к Чихачёвым как любящие дальние родственники, даже когда между ними не было кровной связи. Он описывает, как они с отцом ездили с визитами по всем ближним соседям перед отбытием в Москву (в августе 1838 года, когда Алексей возвращался в школу), чтобы те могли поздравить мальчика с прошлогодними успехами и пожелать ему всего доброго в наступающем году. Вот одна из таких записей: «По случаю моего отъезда в Москву, папинька возил меня к соседям прощаться прежде к Иконниковым, а оттуда к Култашевым. Василий Михайлович подарил мне на память книжку»[410].

По мере того как они взрослели, Алексей и Александра все чаще вместе со своими родителями и гостями участвовали в танцах, музицировании и игре в карты. Ряд дневниковых записей Алексея за 1847 год посвящен именинам Александры и представляет собой наиболее подробное из известных описаний такого торжества, а также показывает, что у Алексея и его сестры было множество друзей, молодых людей и барышень из семей, очень похожих на их собственную, с которыми они, вероятно, были знакомы с самых юных лет. Рассказ Алексея начинается 6 ноября словами: «День Ангела милой сестрицы Саши». Алексей проспал обедню, но его сестра с некой «Еленой Алексеевной» присутствовали на службе – по всей видимости, без родителей: «В 1-м часу они возвратились и музыка их встретила». Список гостей впечатляет: «…дядинька <sic> Николай Иванович [Замыцкий], Иван Михалыч Култашев, Василий Михалыч Култашев с Аграфеной Васильевной с детьми и гувернанткой, Евгений Васильевич Пожарский со своей матушкой Авдотьей Николаевной и сестрицей Марией Васильевной и Ольгой Петровной, Наталья Петровна Нелидова с Анной Ивановной и Филип Александрыч с Еленой Алексеевной». Все гости остались обедать, пить чай и ужинать, и Алексей «время… провел как нельзя лучше, танцевал напрополую <sic>». Они танцевали до «2-х или 3-х часов», и Алексей упоминает еще одного гостя, Александра Красовского, прибывшего после обеда. На следующий день Алексей играл в бильярд со своим дядей Замыцким, но утро еще не закончилось, как молодежь снова принялась танцевать «в две пары, я с Ел[еной] Ал[ексеевной], а Евгений с Сашей». После обеда четверо гостей уехали, и вечер прошел тише: все просто «сидели» в гостиной.

На третий день, в субботу, Алексей ходил с Красовским «смотреть на лошадей на конный двор, и гуляли по саду», но после обеда они забросили эти приличествующие взрослым дела и, словно дети, «катались на качелях и играли в мяч и колечко». Вечером играли в карты и, одновременно с этим, судя по записям Алексея, «Папаша прочитывал мой дневник и Расход», вероятно несколько омрачив празднование. В воскресенье Алексей вместе с Красовским ходили к обедне, а затем остановились в Зимёнках, чтобы позавтракать с Василием Михайловичем Култашевым: «Возвратившись домой, нашли у себя Дядюшку Николая Ивановича»[411].

С практической целью мир молодых Чихачёвых ограничивался кругом друзей, родственников и соседей: как и большинство молодых провинциальных помещиков, Алексей и Александра в конце концов нашли супругов неподалеку[412]. Оба связали себя с семьями, фамилии которых за десятилетия до того появились в записях их родителей: Алексей – с кланом Бошняков из Ярославской губернии, а Александра – с семейством Рогозиных (или Рагозиных), некоторые члены которого дружили с Чихачёвыми. Хотя записей о приведших к свадьбам ухаживаниях в дневниках нет, в одной из последних заметок в дневнике, который Алексей вел в Вильно, он пишет, что доволен партией, сделанной его сестрой («Был обрадован весьма письмецом от Папеньки и Маменьки, в котором пишут, что сестра Саша помолвлена за Василья Иваныча Рагозина»), и можно предположить, что оба брака были одобрены родителями, несмотря даже на то что первенец Александры появился на свет меньше чем через девять месяцев после свадьбы[413].

Однако обратной стороной оживленной светской жизни Чихачёвых было то, что людей их круга, где все друг друга знали, а многие были родственниками, преследовали сплетни. Именно на них намекает Андрей, когда пишет: «Разговор в спальной у Марьи Петровны был о женщинах коим прочитано со всех сторон множество чорных похвал»[414]. Сплетничали также о событиях уездной жизни, распространяя новости меж деревнями: «Поп Иван приехавши из Коврова сказывал о воровке серебряных ложек и вилки в Редикуне <sic>»[415]. В 1860 году корреспонденты Андрея обменивались слухами об отставке предводителя дворянства Тверской губернии[416]. Соседи также обсуждали события в стране и мире: например, однажды Андрей сообщил Якову, что его врач, Воробьевский, поведал ему, будто фельдмаршал «Паскевич вовсе не сходил с ума так как заговорили. Но что он влюблен в Полянку, хотел с своей женой развестись, то Государь узнав о сем сказал: „не с ума ли он сошел?“» И далее Андрей продолжает обсуждать императорскую фамилию, замечая, что через месяц «наследника ожидают в Шую»[417].

Однажды из‐за сплетен Наталья оказалась вовлечена в некую ссору, о чем Андрей несколько загадочно записал в своем «дневнике-параллели»: «Филип Александрович Пожарский приезжал объясняться будто Натал. Ивановна говорила, что Княгиня Его матушка завлекает в Сети Молодова <sic> Чихачёва»[418]. Пожарские были соседями Чихачёвых и, судя по титулу, выше их по социальному статусу. Можно предположить, что под «молодым Чихачёвым» подразумевается Алексей, которому тогда было двадцать два года, но сложно себе представить, в какие «сети» могла бы завлекать его княгиня. Может быть, она хотела выдать за него дочь Пожарских? Более вероятно, что у княгини была вереница молодых воздыхателей, и Чихачёвы не одобряли суетный, легкомысленный флирт, который мог увлечь Алексея.

Слухи иногда бывали тревожными. В 1866 году Алексей услышал, что его жена Анна, путешествовавшая с целью поправить здоровье, «безнадежна»: «…даже во Владимире слух пронесся о ее кончине. Я этому не верю, а уповаю на Бога. Неужели нас с Вами об этом бы не известили?»[419] В целом, однако, слухи в дневниках упоминаются сравнительно редко и без подробностей; Наталья вовсе не тратила на них время, а Андрей отзывался о сплетнях весьма пренебрежительно. Гораздо чаще возможность поболтать с друзьями и равными по положению людьми (так же как и Чихачёвы, жившими в собственных деревнях, где других взрослых того же статуса больше не было) представляла собой приятную отдушину. Пример тому – поездка Натальи в Москву с Иконниковыми в 1831 году. В своем дневнике Андрей отмечает, что во время путешествия она сможет обсудить столь тяжелые темы, как потеря детей и свирепствовавшая тогда эпидемия холеры. Рассуждая о том, могла ли Наталья, несмотря на метель, уже добраться до Москвы, он пишет: «…ежели [она остановилась] у Нестеровой, то, думаю, нашла там кучу черноголовых, и кого-нибудь из модных посетителей, как, например, Г-жу Слепцову»[420].

Светское общение должно было утешать и подбадривать любого сельского жителя. Но жалобы Натальи на изоляцию и воодушевление, с которым она относилась к визитам, свидетельствуют, что из‐за вынужденного (в связи с работой в имении) домоседства она часто страдала от одиночества и скуки. В то же время светская жизнь этого провинциального мирка представляется вполне оживленной и разнообразной – по меньшей мере более оживленной и разнообразной, чем позволяют предположить русские романы середины и конца XIX века. Местное общество собиралось по самым разнообразным поводам: от увеселений крепостных и деревенских праздников до свадеб с сотнями гостей, импровизированных пикников и полуделовых визитов местных чиновников, врачей, купцов и иных разночинцев. Хотя, согласно составленному в 1852 году Военным министерством статистическому обозрению Владимирской губернии, местные землевладельцы имели счастье проживать недалеко от Москвы, что позволяло им «оставлять на зиму свои деревни или переезжать» в столицу, где жизнь была «разнообразнее, веселее и нисколько не дороже жизни во Владимире», на деле Чихачёвы и их друзья обычно довольствовались зимами в деревне[421].

Помимо визитов и работы в имении, Наталья в основном была занята религиозными обрядами и благотворительностью (которая почти всегда ассоциировалась с церковной жизнью). Исследования, посвященные гендерной истории в разнообразных контекстах XIX века, указывают на то, что религия предлагала женщинам привилегированных классов альтернативные возможности для личной самореализации и культурного влияния. В Западной Европе женщины-благотворительницы находились в авангарде борьбы с важнейшими социальными проблемами XIX века, составляя отдельную «публичную сферу», которая существовала параллельно с общественной деятельностью мужчин, где те зарабатывали деньги. Русские женщины также использовали свой авторитет, чтобы посредством благотворительных организаций создать для себя значимое место в мире, за стенами родного дома. Российская женская благотворительность того времени, от деятельности императриц и великих княгинь до самых первых протофеминисток, открывала для женщин возможность расширить сферу своей деятельности с помощью представлений о женской добродетели, а также просто позволяла им проявить искреннее религиозное благочестие[422].

Хотя православие и благотворительность были важны для обоих Чихачёвых, филантропия Натальи была, несомненно, щедростью помещицы, а потому разительно отличалась от «женской» благотворительности, о которой писали историки в России, Западной Европе и Соединенных Штатах[423]. В своих дневниках Наталья записывала точное число мелких монет, ежедневно передававшихся ею в деревенскую церковь для покупки свечей и местным беднякам, проживавшим в ее деревнях или проходившим через них (как крестьянам, так и дворянам: «…приехали из Костромы бедная дворянка Болотникова с сироткой, секретареной <sic> дочерью»)[424]. Она занималась рукоделием в пользу церкви (например, помогая украшать одеяния священников), «ребятишек оделяла разными сластями»[425] и учила своих собственных детей и внуков делать то же самое, когда давала им деньги с наказом жертвовать их (в записке Алексею и его жене Наталья пишет, чтобы пятаки, которые она послала их сыну, «употребляемы были в церковь, а не на что другое»)[426]. Ее благотворительность была скромной, рассчитанной только на местных жителей, и она занималась ею почти ежедневно. Милостыня предназначалась исключительно для бедняков из ближайшего окружения Натальи, большую часть которых составляли и так зависевшие от нее люди. В этом смысле благотворительность можно считать дополнением к обязанностям управительницы, предполагавшим обеспечение едой и одеждой всех крестьян и людей духовного звания, проживавших в ее владениях.

Напротив, значительная часть последних лет жизни Андрея была посвящена отправлению обязанностей церковного старосты-мирянина («ктитора»), вдохновлявших большую часть его благотворительных проектов. После религиозного прозрения, пережитого в 1848–1850 годах, вера стала для него одним из предметов самого страстного интереса; он посвятил этому краткие мемуары. В этих воспоминаниях Наталья едва упоминается; многозначительным исключением стало объяснение, что это она и Алексей убедили Андрея не уходить в монастырь, поскольку важнейшим его долгом был долг перед семьей. Позднее Андрей построил в Зимёнках церковь: частью этого предприятия был сбор пожертвований на строительство и покупку знаменитых икон, а также восстановление расположенного неподалеку монастыря. Возможно, Наталья помогала в этом деле, но ни один из супругов не оставил записей о том, какой была эта помощь или в какой мере Наталья была вовлечена в это предприятие.

Наталья однажды пишет о своей радости по поводу получения иконы, переданной находившимся в Москве Чихачёвым из Дорожаево, и это, а также отметки о ежедневных молитвах в ее дневниках свидетельствуют о ее глубокой религиозности. В своем дневнике 1842 года она описывает передачу иконы: «…из Дорожаева привезли Образ Владимирской Божей Матери и я очень Ей Матушке обрадовалась»[427]. Эта запись примечательна, поскольку Наталья очень редко признается в своих чувствах, лишь изредка отмечая, что ей понравилась какая-нибудь книга, в остальных случаях излагает лишь факты. Напротив, в тот же день Андрей написал только: «Из Дорожаева привезли икону Владимирской Богородицы»; для него эта икона была не так важна, как для жены[428]. Когда Наталья не присутствовала на ежедневной церковной службе, она молилась дома, что фиксировала в дневнике. Иногда по церковным праздникам, если у Натальи не получалось посетить деревенскую церковь, священник проводил особую службу в доме Чихачёвых. Наталья читала те же религиозные сочинения, что и ее муж. Когда же он подружился со священником отцом Силой из Коврова, во время взаимных визитов на равных участвовала в беседах[429]. Вопреки распространенному мнению (возможно, характерному лишь для столиц), что деревенские священники неотесанны и полуграмотны, Чихачёвы отзывались о местных священниках, как из их собственной деревни, так и о служивших в других местах, с почти неизменным уважением и проводили много времени с духовенством Дорожаево и Зимёнок. (Вероятно, единственным исключением из этого правила является сообщение Андрея о встрече во время путешествия с двумя священниками: одного из них он называет «малоумным», а второй был одноглазым[430].)

Влияние Натальи могло проявиться в том, что на закате жизни религиозный пыл Андрея усилился, но вряд ли она была первопричиной этого. В своих мемуарах «Келейные записки» Андрей пишет, что именно Наталья побудила его отправиться в одно из их религиозных паломничеств. Примерно в 1850 году, когда Чихачёвы посещали в Москве родственника, генерала Павла Купреянова, чтобы поблагодарить за покровительство их сыну во время военной службы, они «по предложению [Натальи]» отправились помолиться чудотворной иконе Богоматери, прозванной «Споручницей грешных», в церковь Святого Николая в Хамовниках (располагавшуюся в те времена на окраине Москвы)[431]. Судя по этим немногим упоминаниям, набожность Натальи, в отличие от веры ее мужа, выражалась частным образом, а потому мы вряд ли можем узнать о ней что-либо еще. Возможно, ее интерес к иконам Девы Марии указывает на связь с марианским культом, но в архиве недостаточно сведений для подтверждения этого[432]. Можно лишь сказать, что Яков разделял пристрастие Натальи к иконам и религиозным символам. В 1837 году он сообщил Чихачёвым в «почтовых сношениях», что за 2 рубля заказал «образов» святой Великомученицы Варвары на «кипарисной деке». Тогда же и у того же мастера он заказал двенадцать «стеклышков», но тот не мог передать ни их, ни изображение мученицы до завершения Страстной седмицы, поскольку «весьма торопился отделкою киоты к образу Николая Чудотворца»[433]. Это внимание к внешним символам благочестия было характерной чертой более прагматичных и менее мечтательных (в сравнении с Андреем) Якова и Натальи и, возможно, склонностью, которой оба были обязаны своему воспитанию.

Вера Андрея перестала быть частным делом, когда он начал писать мемуары о своем религиозном опыте (неопубликованные, они, однако, были предназначены для потомства и написаны формальным стилем, подходящим для готового к обнародованию сочинения), а также сотни писем к друзьям и незнакомцам, в которых он описывает свое обращение и просит пожертвовать на его благотворительные проекты. Благотворительность Андрея была как нельзя более публичной в том смысле, что она касалась мира, находившегося за границами поместий Чихачёвых, и предполагала общение с людьми, которых Андрей не знал лично. В отличие от Натальи в филантропических проектах Андрея не было места скромности: за одно-единственное десятилетие активной деятельности он построил церковь, организовал библиотеку и восстановил монастырь. Если Наталья и была вовлечена в эти предприятия, то сведений об этом не сохранилось, что говорит о том, что ее вера и благотворительность сохранили личный, домашний характер и оставили след лишь в дневниках 1830‐х годов. Возможно, будучи управительницей семейных имений и неся ответственность за благополучие нескольких сотен человек, она лишилась стимулов, подталкивавших других женщин того времени к публичной филантропии.

Когда Чихачёвы не молились, не работали и не были заняты визитами, они приводили очень много времени за чтением, и, как и прочие занятия, оно различалось по гендерному признаку. Излюбленное времяпрепровождение обоих супругов, чтение, занимало всю семью почти каждый вечер, а часто – и в другое время дня. Чтение было тесно переплетено со светской жизнью, поскольку Чихачёвы обменивались с друзьями книгами и журналами и читали вслух во время визитов. Но, несмотря на это, чтение имело разное значение для обоих супругов[434]. То, что для мужа было профессиональной деятельностью, для жены было возможностью отвлечься и отдохнуть.

В своих дневниках Наталья практически в каждой записи отмечает, что читала что-нибудь – «книгу» или «газеты», за исключением некоторых периодов в сезон сбора урожая, когда по ее почерку и содержанию записей очевидно, что она настолько уставала, что и писать связно не оставалось времени. В обычные дни она читала или вязала по утрам после молитв или вместо этого читала по вечерам. Довольно часто Андрей читал вслух, а Наталья вязала: настоящая картина патриархальной домашней идиллии, если опустить тот факт, что Андрей считал чтение элементом воспитания и потому занятием, важным в первую очередь для него самого и его детей (а не жены), а Наталья вязала не декоративные кошельки или салфеточки, предлагавшиеся новыми викторианскими руководствами по вязанию. Она, как и Андрей, была занята своей работой: вязала чулки для тех, о ком должна была заботиться[435].

Вкусы читателей по необходимости были эклектичными – при жажде чтения новинок всегда не хватало. Журналы, газеты и книги поглощались Андреем, Натальей, Яковом, Тимофеем Крыловым, их друзьями и соседями с одинаковым энтузиазмом. Однажды, когда читать оказалось нечего, Яков принялся перечитывать газеты за весь 1814 год. Он был совершенно счастлив и делился с Андреем восхитительным анекдотом о финансовом скандале вокруг лорда Кокрейна (ставшего прототипом литературных персонажей Горацио Хорнблоуэра и Джека Обри)[436]. Андрей писал о книгах так, будто это конфеты: «…у меня есть литературное угощение в довольном числе»[437]. А Наталья поддразнивала своего брата, намекая, что номер «столь знаменитого» литературного журнала «Библиотека для чтения» (о котором Андрей уже несколько раз упоминал) скоро может попасть в его руки: «Не хочешь ли, прочитать милый братец, [его]… то ежели хочешь – то уведомь, я пришлю»[438].

Обмен книгами и журналами происходил лишь после того, как каждый в доме получал возможность внимательно их прочитать, так что возникали периодические путаницы. Например, Андрей писал: «Препровождается № газет, с тем чтобы на обмен одолжить другой №, а ежели и этот Дядя прочитал, то оба одолжи? ибо N. И. прочитала, а я еще и в руки не брал»[439]. Самые лучшие произведения читались по несколько раз, в особенности вслух: «В газетах я с особенным удовольствием прочитал некрологию Саратовского протопопа Скопина. Два раза я сряду прочитал: 1-й для себя; другой вслух для Нат. Ив. Ай да попик!!»[440] Корреспондентов охватывало нетерпение, если материалы для чтения кем-либо удерживались: «Газеты все читает N. И. / так она говорит по крайней мере/»[441]; «Не посылаю же ее [книгу] потому, что Нат. Ив. не дочитала еще и первой книги, а обе они Бог с ними, такие пухленькие!»[442].

Упоминания о чтении в дневниках и письмах лишь частично отражали довольно частые споры, которые велись при личных встречах: «Мне весьма понравилась эта книга»[443]. Андрей установил строжайшие правила касательно семейных чтений вслух, и одно из них гласило, что за чтением всегда следует обсуждение. Он объявил шурину, что часы для чтения вслух должны быть «назначены» (Яков по вполне понятным причинам возражал, что неприятно быть принужденным читать, «во время нехотения», но Андрей считал, что «ничто не порождает такой плодовитости в разговоре, как чтение вслух», что чтение про себя не может дать «столько случаев к суждению, размышлению, соображениям» и что «ничто… не знакомит человека столь хорошо с самим собою, как чтение в слух»). В заключение Андрей просил Якова «посвятить» совместному чтению вслух «ежели не всякое свидание, ежели не всякую неделю, то хоть 2 часа в месяц». Якову ничего не оставалось, как ответить: «С твоим предложением я совершенно согласен»[444].

Той же весной 1835 года Андрей много размышляет о чтении вслух. Немного ранее он подробно объясняет Якову, как именно должно проходить чтение вслух (даже приведя нумерованный список правил): «…чтобы посторонностей не было, и чтоб с места ни на шаг», чтение начинается в точно назначенное время, а все иные предметы обсуждения должны быть отложены до его окончания, «прерывать читающего допускается единственно для объяснениев по предмету того же самого чтения» и, наконец, по завершении чтения «властно уже говорить, хотя бы читанная пиэса была еще и не окончена», при условии что истек отведенный для чтения час. Андрей уверяет, что чтение в соответствии с его планом будет «приятно-полезно», в противоположность менее четко спланированным вечерам, когда «мы лишь мурлычем про себя». Андрей также весьма зловеще намекает на свой тяжелый нрав и неприятные последствия для слушателей, не подчиняющихся его правилам: «А то у нас тут ходы – выходы – стук – шум – говор – и у меня книга на пол, а вместо ее престрашная досада»[445].

Чихачёвы подписывались на «Земледельческую газету» и несколько других периодических изданий[446]. Они регулярно упоминали о чтении «газет», в число которых входили «Владимирские губернские ведомости» и подчас «Московские губернские ведомости», которые иногда завозил путешествовавший приятель, а также ежедневная всероссийская газета большого формата «Северная пчела», любимая газета Андрея, посвященная как политическим событиям, так и литературе: в ней освещались российские и мировые новости, а также в каждом номере печатался фельетон, отзывы на книги и объявления. Сложнее всего было узнавать новости из‐за рубежа. Андрей с недовольством сообщает, что «в газетах и Северной пчеле напечатано воззвание [Фельдмаршала] Дибича к Полякам. В прочем о военных действиях нет никакого известия»[447]. Другая газета, «Русский инвалид, или Военные известия», была отчасти предназначена для таких дворян, как Андрей: вышедших в отставку с военной службы, но до конца жизни сохранивших интерес к военному делу. Она состояла из нескольких страниц, где публиковались российские военные известия, объявления и тексты императорских указов. У «Инвалида» тоже было литературное приложение, но Андрей презирал его «неровный слог», считая, что «все в ней вяло, гнило»[448]. Некоторые периодические издания не столько доставляли эстетическое удовольствие, сколько служили справочным материалом: например, «Московская медицинская газета» или «Библиотека медицинских наук». Другие – как «Одесский вестник» или «Журнал Министерства народного просвещения» – упоминались вскользь и, возможно, одалживались у друзей[449].

Помимо газет и справочной литературы, Чихачёвы с удовольствием читали журналы – сравнительно новую составляющую русского книгоиздания. Они были толще, чем газеты, издавались реже и содержали как русские, так и переводные прозаические и поэтические литературные сочинения, а также заметки на любопытные темы. Чихачёвы читали большинство популярных журналов того времени: «Сына отечества» (с модным приложением, иногда напечатанным по-французски), «Москвитянина», посвященного новостям литературы, «Русский вестник», «Зарю» и «Библиотеку для чтения» – журнал, который Наталья называла своим любимым. На титульной странице последнего было написано, что это «Журнал словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод». В нем печатались стихи, пьесы, прозаические произведения и исторические очерки многих видных писателей того времени, а также эссе и «смесь». Отвечая обывательским вкусам, «Библиотека для чтения» была самым успешным периодическим изданием своего времени: возможно (если судить по ее впечатляющим тиражам), единственным по-настоящему доходным и популярным[450].

Наряду с новыми номерами периодических изданий, Наталья, ее муж и брат часто обменивались книгами, которые заказывали у книготорговцев столичных городов или брали у друзей[451]. Согласно противоречащим друг другу каталогам, в библиотеке Якова насчитывалось либо 245, либо 600 книг, а собрание Андрея было по меньшей мере сопоставимо по размерам[452]. Складывается впечатление, что Наталья не разделяла склонности Андрея и Якова к военным мемуарам и справочникам (в особенности Энциклопедическому словарю, которым оба безудержно восхищались в «почтовых сношениях»), зато интерес к романам, пьесам, стихам, историческим сочинениям и религиозным трактатам был общим[453]. Религиозные трактаты упоминаются в переписке регулярно, но Андрей признавался, что они не всегда могли соперничать притягательностью с другими жанрами: прочитав «толкование на Евангелие во Святую Пасху и из Катехизиса толкование 1-1 заповеди», Андрей отметил, что, хоть это и было полезно для души, к стыду своему «слабым смертным такое чтение не столько охотно как вздорное-гражданское»[454].

В своем дневнике Наталья упоминает «Камиллу» Фанни Берни, вся семья читала «Эмму» Джейн Остин[455]. Андрей восхищался романом «Эмма», считая, что «стиль гладкий, характеры живописны, рассуждения убедительные», в отличие от другого переводного романа под названием «Рогоносец», который он не одобрил, сам не вполне понимая почему («1. слог не гладок, 2. конец плачевный, да и так-так-таки-так сам не знаю, что-то мне не полюбилось»)[456]. В семье читали «Роб Роя» Вальтера Скотта (Яков жаловался, что поначалу роман у него не пошел, но потрепанность книги показывает, что та прошла через множество рук, что свидетельствует о ее качестве), «Абидосскую невесту» Байрона, роман «Отец Горио» Бальзака (тоже не снискавший одобрения Якова, так как «чересчур по моде рассуждает»), а также множество иностранных художественных произведений более раннего периода: например, «Хао цю чжуань», роман XVII века и первое китайское сочинение, получившее известность в Европе, а в 1832 году переведенное с английского языка на русский (под названием «История счастливой четы»)[457].

Любимыми современными русскими писателями Андрея были Булгарин и Пушкин. Их последние произведения быстро прочитывались (часто вслух, для всей семьи), перечитывались, а затем обсуждались Яковом и Андреем, частично – на страницах «почтовых сношений». Андрей даже поместил год смерти Пушкина в список важнейших дат истории его семейства[458]. Другим любимым русским писателем Чихачёвых был историк и сентименталист Николай Карамзин[459]. Повесть Карамзина «Бедная Лиза» была в 1843 году помещена Яковом в перечень книг, которыми он владел, а вместе с историей Карамзина он упоминает в записной книжке «сочинения» поэта XVIII века Гавриила Державина[460].

Особо популярными для чтения темами в доме Чихачёвых были военная история и история династии Романовых. Яков и Андрей упоминали книги о войнах и военных кампаниях России в 1808–1809 (в Финляндии), 1812, 1813, 1814–1815 (во Франции) и 1828–1829 годах (против Турции). Читая записки Данилевского о кампании 1812 года, Андрей пишет: «…воображение столько занято происшествиями того времени, а особливо описаниями свойств Кроткого и Благословенного Александра, что не хотелось мне ни на минуту покладать <sic> книги». Андрей читал эти исторические сочинения как для развлечения, так и в образовательных целях, поскольку замечал, что «в первое чтение как то желая знать поскорее что будет далее многое скользит от внимания», а потому ему приходилось еще раз перечитывать книгу[461]. Среди других небеллетристических сочинений были книга о содержании соловьев и канареек, «Стенография, или искусство писать так же скоро, как говорить», «домашний лечебник», «Родословный сборник всех русских боярских, княжеских и графских родов», «Посредник, или изложение способов полюбовного размежевания», популярная история России Н. А. Полевого, «Беседы с детьми об астрономии и небе», «Памятная Книжка Почтового Ведомства» и «Репертуар Русского театра и пантеон всех европейских театров».

В своем дневнике Наталья упоминает чтение «Дома Романовых», а в другом случае, когда Андрей читал ей вслух историю Екатерины Великой, она отмечает: «…чудная была царица!»[462] Предположительно, она восхищалась императрицей именно как женщиной-правительницей (очень крупного масштаба), но наверняка мы этого знать не можем. Чаще всего Наталья просто записывает: «…читала книгу» или «…читала газеты», – иногда все-таки добавляя: «Чудесная книга»[463]. Известно, что Наталья прочитала по меньшей мере несколько книг, повествующих именно о женщинах (помимо истории Екатерины II, в их число входит сочинение под названием «Перс[идс]кая красавица», возможно перевод трагедии Корнеля «Родогуна», а также «Богемские Амазонки» – перевод исторического романа немецкого автора Ф. К. фан [ван]-дер Фельде)[464] или написанных женщинами («Эмма», «Камилла»); их читали и остальные члены ее семьи. Ни сама Наталья, ни кто-либо еще не оценивали эти сочинения как «женские» произведения. Нет никаких предположений о том, что романы, в первую очередь французские или с романтической сюжетной линией, феминизировались или как-то отделялись от других художественных произведений в восприятии Чихачёвых[465]. Единственным явным предпочтением, и именно Натальи, был журнал «Библиотека для чтения», отличавшийся от других журналов более широким охватом: он писал как об искусстве, так и о новостях и «промышленности».

Короче говоря, для Чихачёвых ни повседневный контекст чтения, ни конкретные тексты не разделялись по гендерному признаку. Супругов разделяли скорее цели, с которыми они читали. Чтение помогало Наталье пережить сложные периоды вынужденного бездействия, когда она болела. Следующие записи в «почтовых сношениях» 1835 года показывают, что окружавшие ее мужчины побуждали ее искать в чтении утешение и стремились раздобыть книги, соответствующие ее вкусу. На просьбу Андрея прислать «еще чего-нибудь почитать» для Натальи Яков отвечает: «…для сестрицы посылаю Анекдоты Петра Великого; а ежели угодно, то пришлю Историю Наполеона или Дух Карамзина!» Андрей в ответ рассказывает о продолжающейся болезни Натальи («У Нат. Иван. бок получше, так ухо похуже. – Шутки во сторону: боль от уха происходящая делает боль и во всей голове, и самое малое движение опять-таки производит боль»), пишет, что возвращает «Анекдоты Петра Великого», и просит другую книгу, «для прогулки глазам». В конце он, разряжая атмосферу, сообщает (используя каламбур с глаголом «храпеть»: она «толкует с Храповицким»), что Наталья спит, так как Андрей «ее усыпил Наполеоном» – намек на переданное им Чернавиным историческое сочинение[466].

Хотя Наталья не разделяла постоянную привычку мужа записывать свои впечатления, чтение, вне всякого сомнения, высоко ценилось ею как форма досуга и способ поднять настроение. Вечернее чтение вслух в кругу семьи превращало его еще и в светское мероприятие (несмотря на введенные Андреем строгие правила), собиравшее всех Чихачёвых вместе с няней, гувернанткой или домашним учителем (которые появились в их доме в 1830‐х годах), а также родственников, друзей и местных священников, нередко участвовавших в вечерних развлечениях. Возможно, то, что присутствующие обсуждали свои впечатления сразу же после чтения, и лишило Наталью стимула писать об этом в дневниках; ей было достаточно того удовольствия, которое она получала, читая вместе с семьей.

Ее муж относился к чтению иначе, поскольку оно было в центре его семейных обязанностей. Андрей считал чтение важным для своего самообразования, которое, в свою очередь, было значимым элементом его программы воспитания детей. Поэтому, читая «Историю» Карамзина, он не просто записывал, подобно Наталье, что книга ему понравилась, но пытался запомнить прочитанное: «Я пробежал 3-й том Карамзина, но с 4-го буду повнимательнее: по окончании же всей истории начну снова, чтобы покудова сгоряча вошедшее в память не выскочило, и тогда всех „чей“ Изяславичей, Всеславичей, Владимировичей, Ольговичей буду записать <sic> на бумажку»[467]. Для Натальи чтение было частным делом, в котором участвовали лишь домашние, и она относилась к нему как к досугу, отдыху от работы в имении. Но Андрею чтение открывало доступ в широкий мир, лежавший за границами усадьбы, где он мог общаться с другими людьми, связанными с ним лишь общими интеллектуальными интересами. Чтение и все, что из него вытекало, по мнению Андрея, располагали к тому, чтобы он становился для своих детей более надежным нравственным и интеллектуальным ориентиром.

Возможности, которые чтение давало Чихачёвым, были для провинциальной России сравнительно новым явлением. Конкретная природа и глубина проникновения формировавшейся в России второй четверти XIX века культуры чтения являются предметом дискуссий, но очевидно, что в то время печаталось гораздо больше книг и периодических изданий, чем раньше. То, как много и кто именно их читал, не до конца изучено, и архив Чихачёвых в известной мере проливает свет на эти вопросы[468].

В середине XVIII века культура книгоиздания начала постепенно распространяться по России, и современникам казалось, что в 1820–1830‐х годах произошел настоящий взрыв. Этот процесс настолько похож на канонический подъем культуры книгоиздания в Англии в тот же период, что существует мнение, будто в России бум был не столь ярким или его не было вовсе, а имела место лишь иллюзия такового, вызванная безудержным подражанием британской периодической печати[469]. Мнение о наличии или отсутствии бума зависит от того, учитываем ли мы число печатавшихся книг и периодических изданий, количество и социальный состав читателей, природу и качество публиковавшихся текстов или способы производства, распространения и продажи печатных материалов[470]. С одной стороны, исследователи утверждают, что по меньшей мере в Англии технический прогресс привел к взрывному росту количества книг и периодических изданий, а также числа их читателей и что культура чтения распространилась, вовлекая средний класс и даже тех, кто стоял еще ниже по социальной лестнице. Характер печатных материалов также резко изменился: произошел поворот от поэзии к прозе, появились романы, по большей части готические, а быстрое распространение новых периодических изданий, в особенности сатирических журналов, сделало доступным весьма разнообразный материал для чтения, в том числе критические очерки и смесь художественной и документальной литературы. Значительный вклад в этот процесс внесло возникновение библиотек, где издания выдавались на руки: можно было прочитать книги, покупку которых трудно было себе позволить. В результате исследования английского книгоиздательского бума историки пришли к выводу, что наибольшее число читателей принадлежало к среднему классу и читали по большей части романы и периодические издания, часто одалживая их на время у знакомых. Однако важно отметить, что книги оставались достаточно дорогим удовольствием и доступ к новейшей романтической литературе был в первую очередь у представителей более обеспеченных классов[471].

В России (с чуть меньшим размахом) шли те же процессы. При Екатерине II в конце XVIII века появилось несколько новых периодических изданий, некоторые из которых обходились без государственного финансирования, что стало предвестником будущего расцвета. Как и в большинстве европейских стран, механизация процесса печати в России продолжала сильно отставать от Великобритании, но, несмотря на это, в русском книгоиздании наметился рост, в особенности в 1830‐х годах. Тем не менее редакторы и издатели жаловались на то, как сложно им привлекать подписчиков, а в 1840‐х годах, когда, казалось, произошло перенасыщение рынка, им пришлось даже сократить производство, и многие из них оказались в сложной финансовой ситуации[472]. В то же самое время исследователи отмечают, что как «литература советов» (advice literature), так и художественная литература были полны наставлений для читателей в выборе книг и искусстве их чтения. Статьи рассказывали, как дурно влияет на читателей низкопробная и легкомысленная французская литература; литературные критики ломали копья, выясняя, чьи мотивы в отношении читателей чисты, а кто руководствуется соображениями прибыли. Примечательно и то, как часто писатели и издатели сочиняли письма и статьи от имени выдуманных провинциальных читателей. Все эти явления подтолкнули некоторых исследователей к выводу, что распространение чтения в провинции было ограниченным: как в отношении количества читателей, так и в отношении их социального состава. По крайней мере, в глазах писателей-горожан провинциальные читатели оставались все так же наивны и легковерны[473].

Вершители судеб книгоиздания в то время также были увлечены жизнью провинциального имения, ролью провинциального землевладельца, техническими и научными составляющими управления поместьем, сельским хозяйством и домашним хозяйством. Складывается впечатление, что этот интерес возник в ответ на освобождение в 1762 году дворян от обязательной службы, что позволило тем проводить значительную часть своего времени в деревне. Исследователи, изучавшие обширную литературу по этим вопросам, отмечают, что полные энтузиазма самозваные эксперты публиковали тысячи страниц в надежде преобразить российскую деревню, но их усилия ни к чему не привели (или им так казалось), так как общественность полностью проигнорировала их предложения[474].

Тем не менее семейство Чихачёвых и – что немаловажно – их друзья и соседи были восторженными провинциальными читателями, которые не только подписывались на периодические издания, покупали книги и с жадностью поглощали практически все доступные им публикации (а им было доступно удивительно многое и удивительно легко), а также руководствовались прочитанным в своих поступках (по крайней мере, иногда), были разборчивы (хотя их оценка не всегда совпадала с оценкой петербургских literati) и (по крайней мере, в случае Андрея) начинали вносить свой вклад в разворачивавшемся споре. Мифом или реальностью были провинциальные читатели? Очевидно, настоящие читатели на самом деле существовали и с удовольствием потребляли все большее количество печатных материалов по мере того, как они становились доступнее. Недавние исследования, в центре внимания которых оказались Тверская и Тульская губернии, доказывают существование провинциальной читающей публики, из чего можно сделать вывод, что ставшие предметом оживленной дискуссии невероятно высокие тиражи «Библиотеки для чтения» не были выдумкой[475]. Отзывы Чихачёвых о прочитанном указывают, кроме того, на обстоятельства, позволившие горожанам говорить о косной и нелюбопытной или даже несуществующей провинциальной читающей публике, а также проливают свет на то, какими могли быть подлинные интересы читателей-провинциалов.

Вероятно, с точки зрения канонической истории русской литературы любопытнее всего в читательских привычках Андрея (а вместе с ним и его семьи) то, что его любимыми писателями были одновременно Фаддей Булгарин и Александр Пушкин[476]. Пушкин, конечно же, получил громкую славу и восхищение при жизни и право на место в общепризнанном пантеоне великих русских писателей. Считается, что он создал современный русский литературный язык, а также написал несколько величайших произведений русского литературного канона: от романа в стихах «Евгений Онегин» до стихотворной повести «Медный всадник» и исторической повести «Капитанская дочка» (хотя за рубежом он известен не так широко, как Толстой или Достоевский, что в значительной степени обусловлено сложностью перевода его поэзии). Современники Пушкина ассоциировали его со свободомыслящими участниками восстания декабристов; в то же время он пользовался покровительством консервативно настроенного царя Николая I. Декабристы дружили с Пушкиным и, желая его защитить, сознательно не вводили его в круг заговорщиков. Отношения же Пушкина с Николаем I были сложными: опасаясь либеральных взглядов поэта, царь, по-видимому, уважал его огромный талант, не говоря уже о культурном влиянии.

Фаддей Булгарин же был почти во всем противоположностью Пушкина. Его сочинения и издательские проекты приносили прибыль, но при жизни собратья-писатели не любили его, называя бездарным писакой, плагиатором и осведомителем Третьего отделения. Практически никакие из его произведений не пережили своего создателя: сегодня их редко читают и еще реже ими восхищаются[477]. Вместе со своими коллегами-издателями и писателями Николаем Гречем и Осипом Сенковским Булгарин составлял реакционный «триумвират», ответственный, по мнению других писателей, за порчу литературных вкусов публики либо по меньшей мере за потакание ее низменным желаниям. Если читать между строк, то видно, что их порицали за распространение теории официальной народности. К тому же родившийся в Польше Булгарин был прямой противоположностью Пушкину: его критиковали за искажение русского языка, чрезмерную велеречивость и грамматические ошибки.

Как читатель, для которого Пушкин был практически членом семьи, мог с той же любовью, как к близкому другу, относиться к Фаддею Булгарину? Андрей не пытается объяснить свою любовь к Пушкину, хотя это и не нужно. Пушкин был и остается кумиром, поскольку сложно отрицать эстетические качества и непреходящую привлекательность его сочинений. Городские интеллектуалы, без конца критиковавшие Булгарина за стиль и содержание его произведений, не могли открыто обвинять его в связях с Третьим отделением, а Андрей мог и не знать об этой сфере деятельности своего героя. Но даже если и знал бы, то вполне мог одобрять или даже восхищаться этим, а Пушкина, наоборот, осуждать за связи с декабристами и симпатии к ним. Не следует удивляться тому, что провинциальные читатели, узнай они об этих подспудных политических течениях, воспринимали бы их с более консервативной и, безусловно, патриотической позиции.

Значительная часть общественной кампании против Булгарина состояла в ряде разгромных критических отзывов на его журнал «Эконом» в соперничавших с ним «Отечественных записках». Интересно, что Андрей не был подписан на «Эконома», как, по-видимому, и на «Отечественные записки», хотя Чихачёвы иногда упоминают последний журнал[478]. Поэтому Андрей мог и не знать о выражаемой в адрес Булгарина неприязни. Также возможно, что, сколь бы ни хвалил Андрей Булгарина, совсем не факт, что он одобрял все начинания последнего, например тот же журнал «Эконом», посвященный вопросам домашнего и сельского хозяйства и печально знаменитый своими ошибочными советами. Легко допустить, что Андрей предпочитал новости и литературное содержание «Северной пчелы» Булгарина, тогда как потребности Натальи, которая, возможно, была больше заинтересована в сведениях о домашнем хозяйстве и земледелии, «Эконом» не удовлетворял. Разумеется, возможно также, что Андрей не был подписан на «Эконом» потому, что тот входил в число более дорогих журналов.

Одно из самых колких обвинений, брошенных Булгарину «Отечественными записками», – то, что его журнал печатает материалы, украденные у соперников, – скорее всего, не запятнало бы репутацию героя в глазах Андрея. В 1820‐х годах Пушкин первым заговорил о правах писателя на его интеллектуальную собственность, и плагиат лишь недавно стал считаться воровством[479]. Поскольку Андрей не зарабатывал на жизнь пером, а в круге его знакомых писательство все еще в целом считалось досужим делом благородного человека, которого, предположительно, обеспечивают доходы с имения или жалованье, получаемое на государственной службе, несложно предположить, что обвинение в плагиате многим современникам показалось бы несерьезным. Более того, Андрей и Яков ежедневно собирали казавшиеся им полезными или интересными отрывки из романов, руководств и благочестивых сочинений и записывали их в свои записные книжки. Роль журнального редактора могла представляться им в том же свете: они могли видеть в Булгарине собирателя интересных заметок.

Судя по всему, цветистый и полный повторов стиль Булгарина не резал Андрею ухо, поскольку сам он писал очень похоже. Андрей тоже слишком часто прибегал к сентиментальностям и уснащал свои сочинения избыточными эпитетами[480]. Однако Якову Булгарин нравился почти так же сильно, как и Андрею, хотя его собственный стиль был гораздо суше и не подходил под определение «булгаринский». Тем не менее даже Яков, одобряя исторический роман «Иван Мазепа», задавал риторический вопрос: «…может ли плохо написать Булгарин?»[481]

Андрей часто анализирует стиль произведений, которые читает: он восхищается «гладкостью» прозы Джейн Остин и ему не нравится «неровный» слог литературного приложения к «Инвалиду». Но он никогда не уточняет, как или почему конкретный стиль ему нравится или нет. Большинство его критических замечаний являются, по сути, выражением иного вкуса, а не позитивной критикой. Таково, например, его образное замечание, что «творение господина Свинина мне показалось за хрючанье его соименитых зверков. Натяжка! Утомительный рассказ, коего всякая строчка весом во сто пуд. Я едва имею терпение довертывать третью часть, а еще одна впереди!!!!!!»[482] Критикуя редактора «Инвалида» Плюшара, Андрей начинает напоминать одного из критиков Булгарина: «[Плюшар] сам видно либо не читал, либо в литературе не крайне умеет быть ценителем»[483]. Важно, однако, то, что, в отличие от профессиональных критиков Булгарина, Андрей не дает оценку литературным произведениям.

Андрей замечает, что его критика не похожа на профессиональную: «…критиковать настоящим манером дело сильных грамотеев-чародеев. А у нас-с, так-с, домашнее-с!»[484] Если собрать воедино разнообразные комментарии Андрея и Якова, станет ясно, что они читали книги с позиций скорее этических, чем эстетических. Хваля какое-либо произведение, они хвалили в первую очередь поведение героев или соглашались с рассуждениями автора или персонажей. Когда книга им не нравилась, то происходило это или из‐за ее «модности» (то есть принадлежности к излишне городской, светской, западной культуре), или ее несоответствия их собственным ценностям или опыту (Андрей писал: «Читал в постеле из Карамзина анекдот с заглавием Ревность но мне не понравился: ибо чересчур много выдумок»)[485]. Наконец, жалуясь на литературное приложение к «Инвалиду», Андрей пишет, что сетует не только потому, что зря потратил время на чтение чего-то, не доставившего ему удовольствия, но и потому, что прочитанное навредило ему так сильно, что могло даже дурно отразиться на его писательских способностях:

Это мало того что уколачивать время попусту, без пользы. Нет! Тут еще величайший для меня вред. Потому что неровный слог ложится убийственно всею своею на меня тягостию. Принудивши себя прочитать поболее этой дряни могу потерять и последнюю свою способность водить по бумаге чернильным перушком <sic>[486].

Закончив еще одно произведение, Андрей клянется: «…даю себе честное слово не читать этих господ дюжинных писателей. Это даром уколачивать время»[487]. Потерянное время, то есть потраченное не на полезные занятия, было для него своего рода нравственным поражением.

Несоответствие между создававшимся периодической печатью образом читающей публики и свидетельствами Чихачёвых заставляет задуматься о том, какой объем материала для чтения был на самом деле доступен провинциальным читателям? Лишь у «Библиотеки для чтения», согласно жалобам ее соперников, в то время было постоянное и приносящее доход количество подписчиков[488]. Однако историк Гэри Маркер обнаружил, что еще в XVIII веке книготорговля уже добралась до провинции (хотя и понесла в связи с этим финансовые потери)[489]. В 1802 году Николай Карамзин писал, что купцы и мещане «любят» читать газеты и что даже «самые бедные люди подписываются, и самые безграмотные желают знать, что пишут из чужих земель!»[490]. Карамзин рассказывал, что горожане подписывались на газеты в складчину, но, если судить по состоянию дел в Англии, разумным кажется предположение, что даже там, где активность издателей росла, многие читатели среднего или скромного достатка не могли позволить себе дорогие подписки[491]. И тем не менее, в противоположность всему вышесказанному, Андрей жалуется, что «по неимению книг издаваемых современными авторами, читаю Естественную историю Бюффона в переводе на русский язык». Затем он пишет о чтении «Московских ведомостей» и «Северной пчелы», которые «в неделю раз напоминают, что у нас на Руси кое-что еще печатается». Если бы не эти газеты, рассуждает Андрей, «литературный свет был бы нам совершенно чужд», поскольку без новых поступлений материала для чтения в «нашем крае… кроме старых газет и еще кое-чего напечатанного в XVIII столетии… нечего было бы и прочесть»[492]. Уточняя, что речь идет о «нашем крае», Андрей выступает против столичных предрассудков, свидетельствуя, что провинция полна читателей, алчущих нового материала для чтения, который вовсе не обязательно появляется.

Помимо доступности материала для чтения и его стоимости, существовал также вопрос вкуса. Литературовед Мелисса Фразьер отмечает, что «начинающие читатели на очевидно растущем литературном рынке России, Великобритании и всего мира обычно считались гораздо менее искушенными, чем более малочисленная и элитарная читающая публика предшествующих эпох»[493], но рост количества читателей означал, что они все сильнее разнились меж собой. Такие провинциальные читатели, как Чихачёвы и их друзья, попросту не всегда разделяли вкусы образованной публики (что не означало отсутствия критического взгляда). По-видимому, распознав скрытую цель большинства российских периодических изданий, стремившихся сформировать у провинциалов привычку к чтению, Андрей ругает литературное приложение к «Инвалиду» за то, что «это способ не заманить, а разманить; (разочаровать), чорт побери эти прибавления; ничего нет в них путного кроме бумаги, на которой они печатаются»[494].

Согласно Фразьер, писатели-романтики представляли себе отношения между читателем и писателем чем-то наподобие идеального брака: «По иронии судьбы то, что предполагало интимное совместное осуществление интерпретации и ее ревизию, в итоге привело к концентрации власти в руках лишь одной из сторон союза», и власть всегда принадлежала лишь писателю[495]. Такие читатели, как Чихачёв, ощущали напряженность этих неравных отношений, и это видно по тому, как Андрей бранит издателя приложения к «Инвалиду». Провинциальная аудитория понимала, что каждый конкретный текст предназначен для определенного читателя (можно привести просто пример: Яков однажды написал, что «читать историю Полевого весьма любопытно и занимательно – даром что – для первоначального чтения она сочинена!»)[496]. Можно также предположить, что чтение качественной литературы лишало Андрея уверенности, и он так и не закончил роман, начатый в 1830‐х годах. В 1836 году Андрей пишет Якову: «Видишь ли, что значит читать в четвертый раз „Горе от ума“; стихи сами льнут к перу так что их никак не отдеру»[497]. Не столь впечатляющие сочинения Булгарина, напротив, напрямую вдохновляли его на написание журнальных и газетных статей, что он и делал с заметным успехом.

В какой мере возможно оценить вкусы провинциальной читающей публики? В 1834 году Андрей подробно разобрал сочинения «г-на Лутковского», показав, чего же именно он ищет в книгах, которые читает[498]. Считая на основании рисовавшихся автором картин, что он «более фантазер нежели опытен» («они суть очерки без теней»), Андрей был разочарован тем, что «проглядывающие местами мысли автора показывают, что он наблюдает человеческое сердце, но их немного нащитаешь <sic>». Андрей видел недостаток в том, что в сравнении с другими автору не хватает души или сердца, что делает Лутковского менее умудренным жизнью и более мечтательным, на манер Дон Кихота. Иными словами, для Андрея человек опытный обладал сердцем и душой, тогда как легкомысленно прихотливый был всего лишь «мечтателем», лишенным глубинных чувств:

Не знаю, почему мне думается, что Г. Л-кий может быть хорошо учившийся, довольно знающий, много начитанный, обладающий светским обхождением, деловой человек по письменной части во всякой службе, добрый малый, милый малый, душа общества, писатель – пожалуй, но не Романтический.

Для такого человека с характером, как Андрей, неудивительно встать на сторону чувства в споре с разумом, но он, во всяком случае, заявляет, что выступает от имени всего своего поколения. «Мы живем не в том уже веке чтобы Лолотта и Фанфан печатались 6-м изданием», – пишет он, ссылаясь на сочинение Франсуа Гийома Дюкре-Дюминиля «Лолотта и Фанфан, или Приключения двух младенцев, оставленных на необитаемом острове», впервые напечатанное в Париже в 1787 году и несколько раз издававшееся в русском переводе. «Нет, – рассуждает он о современности, – нас автор прельщай, восхищай, очаровывай, увлекай. А иначе вряд ли раскупят и половину издания». Согласно Андрею, читателей-романтиков не удовлетворяют персонажи, которые «недосказаны, недорисованы»[499]. По всей видимости, он подтверждает худшие предположения снисходительных интеллектуалов, считавших, что провинциальным читателям нужны яркие эмоции, а не художественная утонченность.

Анализ «Китайского романа» («Hao qui zhuan»), понравившегося Андрею и Якову, позволяет сделать некоторые убедительные предположения о том, почему он мог прийтись по душе провинциальной публике: в романе описан идеализированный император, наказывающий злых придворных и чиновников[500]. Равным образом другие сочинения, одобренные Чихачёвыми и их кругом, кажутся отвечающими опыту своих читателей и часто, говоря словами Андрея, способными «прельстить, восхитить, очаровать, увлечь». Возможно, это происходило как раз потому, что столичные периодические издания «создавали эталон восприимчивого читателя, стремясь сформировать для себя аудиторию, в значительной части состоявшую из дворян-провинциалов», что столь многим из них не удалось. И вероятно, «Библиотека для чтения» преуспела как раз потому, что нашла настоящих читателей вместо того, чтобы дожидаться появления некого воображаемого идеала[501]. В своем исследовании «Библиотеки для чтения» Мелисса Фразьер описывает образ «романтического читателя, который… был в значительной мере оторван от того, что мы могли бы назвать „реальным миром“ и превратился в своего рода посмешище»[502]. Несомненно, некоторых читателей отпугнуло то, что их высмеивали на страницах журналов, но, вероятно, когда речь шла о литературе невысокого пошиба, отражающей обывательский мирок, легко было подумать, что смеются над соседом, а не над тобой.

Анализируя «Библиотеку для чтения» как текст эпохи романтизма, Фразьер подчеркивает романтическую увлеченность чтением и письмом: у современников возникала иллюзия диалога, который поначалу казался реальным, происходившим посредством журналов, создававшихся и распространявшихся в очень узком кругу лиц, напоминая светские салоны 1810‐х и 1820‐х годов. По мере того как опубликованные произведения становились достоянием более широкого круга читателей, с которыми писатели сами никогда не встречались, отношения писателя и читателя неизбежно утрачивали непосредственность. Писатели-романтики выступали против современных реалий, которые представлялись им все более коммерциализированными и анонимными, и для них «создание аудитории происходило за счет того, что они убеждали читателя в его изначальной принадлежности к замкнутому, интимному кругу»[503].

В то время как столичные писатели чувствовали все большее отчуждение и отдаление от своих читателей, провинциальные читатели во многих отношениях (и в большей степени, чем это признавалось) сохранили культуру салонного чтения. Когда Чихачёвы и люди их круга читали вслух для группы знакомых и затем обсуждали прочитанное лично и в переписке, это был вариант социального чтения, за примечательным исключением комментариев автора. Более того, Андрей постоянно ссылался на персонажей произведений художественной литературы, как если бы они были настоящими его друзьями (самым ярким примером является случай, когда он призывал героев повести Булгарина, чтобы отложить выполнение жениной просьбы наколоть сахару: словно они были реально существующими товарищами, нетерпеливо его ожидавшими)[504]. Сложно представить, чтобы Андрей и его друзья сознательно воссоздавали романтический образ, отсылавший к первым журналам и писателям эпохи романтизма, о большинстве которых Чихачёвы, должно быть, и не знали. Более вероятно, что для провинциальных читателей чтение долгое время было светским развлечением или (в тот период) представляло собой дополнение к действовавшим тогда общественным клубам и организациям: например, к Вольному экономическому обществу или Московскому обществу сельского хозяйства (Андрей принадлежал к последнему).

Известный писатель и мемуарист XVIII века Андрей Болотов читал журнал Вольного экономического общества, потому что, согласно литературоведу Томасу Ньюлину, именно благодаря ему смог вступить в «переписку с реальными людьми, которой ему до той поры не хватало»[505]. Другое исследование, посвященное переписке помещиков XVIII века, демонстрирует общее стремление к такого рода интеллектуальному взаимодействию[506]. К 1830‐м годам тверские помещики создали оживленную провинциальную культуру общения, включавшую и местные дворянские организации[507]. Для провинциальных читателей середины XIX века чтение было светским мероприятием, не требовавшим присутствия писателя. Естественно, это раздражало писателей-романтиков, стремившихся вести с читателем откровенный диалог и полностью его контролировать.

В конце концов, провинциальные читатели (по определению не являвшиеся профессиональными литераторами) вовсе не обязательно подходили к чтению и письму с той же серьезностью, что и писатели/издатели, прилагавшие столько усилий к формированию у них читательских привычек. Это прекрасно иллюстрируется сатирой на российскую культуру чтения, сочиненной Яковом Чернавиным в «почтовых сношениях»:

Общество, ограничиваясь одной словесностью, желает знать, для хозяйственных соображений: сколько и какого рода вина, водки или полугара потребно для произведения, например, поэмы, стихотворной повести, или известного вида прозаического сочинения. Притом подробно исследовать: ‹…› Какого рода напитки наиболее свойственны к Романтизму и какие к Классицизму; равно, какое имеют влияние напитки разных стран на местный колорит, т. е. не нужно ли шампанского для записок о Франции, портера для выражения Английского юмора, Аликанте для испанской ревности, и родимого меду и ржаного молока, чтобы одушевить себя в русских повестях? Равномерно сделать археологическое изыскание: какое вино ближе всех подходит к тому, которое пили Гомеровы герои, чтобы в выделке трагедии не потчевать зрителей французским сидром, как доселе у нас водилось. Для средних веков составить приблизительный Готический напиток, а для нынешнего века какой-нибудь крепкий травник-космополит[508].

Резюмируя, можно сказать, что для культуры книгоиздания в России 1830‐х и 1840‐х годов была характерна неоднородность качества и тематического охвата; кроме того, сложно было сохранять стабильное количество подписчиков и покупателей книг. Однако существовал и «средний» читатель (аудитория, возможно, и не многочисленная, но определенно более широкая, чем в XVIII веке), а, равным образом, заметное несоответствие между настоящими провинциальными читателями и тем, как их воображали писатели и издатели. Реальные читатели, разумеется, были непохожи друг на друга, но общим для них был вкус, не покорявшийся диктату столичных критиков. Такие провинциальные читатели, как Чихачёвы, любили читать о людях, похожих на них самих, но, без сомнения, им не нравилось, когда столичные «знатоки» снисходительно рассуждали об их жизни. Они хотели, чтобы новые книги и журналы регулярно появлялись, но, вероятно, не всегда могли позволить себе платить по петербургским и московским ценам, и, несомненно, они делились со множеством друзей каждой книгой или журналом, из‐за чего количество подписчиков оставалось низким, даже при условии роста количества читателей.

В 1836 году литературный критик Виссарион Белинский воображал провинциальную помещичью семью, читающую номер «Библиотеки для чтения»:

Представьте себе семейство степного помещика, семейство, читающее все, что ему попадется, с обложки до обложки ‹…› Дочка читает стихи гг. Ершова, Гогниева, Струговщикова и повести гг. Загоскина, Ушакова, Панаева, Калашникова и Масальского; сынок, как член нового поколения, читает стихи г. Тимофеева и повести Барона Брамбеуса; батюшка читает статьи о двухпольной и трехпольной системе, о разных способах удобрения земли, а матушка о новом способе лечить чахотку и красить нитки[509].

Воображение Белинского отражает предрассудки городских интеллектуалов, вероятно заимствованные на Западе, поскольку люди вроде Белинского зачастую знали европейскую литературу лучше, чем реалии русской провинции[510]. Чихачёвы не отвечают этим предрассудкам, а у читателя их записок складывается образ более многомерный и сложный, чем порожденный воображением Белинского. Разнообразные роли, которые они играли во всех сферах деятельности (включая досуг, веру, благотворительность и светскую жизнь) – как и их роли в трудовой жизни, – определялись для Чихачёвых гендерными представлениями, в которых распределение обязанностей часто было прямо противоположным тому, чего требовали западноевропейские образцы. Те же самые закономерности прослеживаются, когда сталкиваешься с печальной стороной жизни Чихачёвых: с их переживаниями, связанными с болезнями и утратами.

Глава 6

Болезнь, горе и смерть

Первая запись в первом дневнике Натальи (от 1 января 1835 года) касается ее болезни и передает ее состояние физического недомогания. В записи отражено, что основной помехой в хозяйственных делах Натальи было вовсе не чувство стеснения или социальные запреты, связанные с ее ролью жены, матери и управительницы, а физическая неспособность выполнять тяжелые повседневные обязанности:

Встали в 7 часов, я очень чувствовала большую боль в груди, и стрельба в ухе – брат и дядюшка приехали обедать. Получила письмо от Веры Никифоровны <нрзб> из Ярославля; и гостинцев детям конфет и шиколаду <sic>. Вечером я сбрела с постели, но все нездорова очень. Выдано на хлебы 1½ [пуда]. Вечером брат уехал[511].

В «почтовых сношениях» и своих дневниках Наталья часто жалуется на болезнь и иногда вовсе не находит в себе сил писать, предоставляя Андрею объяснять, что ей нездоровится. Наталья упоминает о состоянии своего здоровья почти ежедневно, пускай лишь для того, чтобы сказать, что чувствует себя лучше, чем обычно («слава Богу»). Чаще всего Андрей и Яков упоминают Наталью в «почтовых сношениях», чтобы справиться о ее здоровье и сообщить о нем (ведь, чувствуй она себя хорошо, написала бы сама).

Возможно, Наталья, как и многие другие недооцененные женщины, жаловалась на здоровье, чтобы привлечь к себе внимание и добиться сочувствия, но стоит отметить, что в записках ее жалобы встречались не чаще, чем жалобы ее брата или Тимофея Крылова (именно последнего Андрей дразнил ипохондриком, в шутку сравнивая его с мистером Вудхаузом из романа «Эмма» Джейн Остин)[512], и при этом жалобы Натальи были не такими горестными, как сетования ее брата или Крылова. Скорее всего, Наталья действительно страдала от нескольких хронических заболеваний.

Она жалуется на регулярные мигрени, их также отмечает Андрей («У меня баба целый день валяется и с постели не встает: мигрень, говорит»)[513]. Она упоминает боли в спине, в ухе, ноге и пишет, что в целом неважно себя чувствует. Она часто не спит из‐за сильного кашля или «спазмов» и иногда не может подняться на следующий день: то ли от усталости, то ли из‐за того, что боль мешает двигаться («…сегодня во весь день не вставала бедняжка с постели: боли нигде никакой нет, только слабость очень велика»)[514]. Иногда, не поднимаясь с постели, она тем не менее находит в себе силы записать все о работе или поручениях, исполнявшихся в тот день в имении.

Здоровье Натальи всегда было для ее мужа и брата предметом беспокойства. Когда в 1831 году Наталья вернулась из поездки в Москву, Андрей волновался, что в отъезде ее здоровье ухудшилось: «Ах, как похудела моя путешественница! Ах, как она хрипит. Ах! Как она кашляет»[515]. Каждая болезнь Натальи обсуждалась подробнее, чем недуги любого другого человека (хотя здоровье всегда оставалось популярной темой для бесед). Один такой болезненный период нашел отражение в «почтовых сношениях»: записи Андрея и Якова сменяют друг друга до тех пор, пока Наталья не делает запись о своем выздоровлении. Начал эту переписку Андрей, сообщивший Якову, что «наше намерение ехать к Иконниковым не состоялось; захворала Н. И. У нее болит голова и грудь»[516]. Обеспокоенный Яков отвечает: «Крайне сожалею, что сестра нездорова; – а я был ждал, ждал». И шутливо добавляет: «Прошу уведомить, как здоровье сестры, чем сам занят и умывался ли сего дня?»[517] Андрей пишет, что, хотя болезнь Натальи и продолжается («Наталья Иван. во весь день не вставала с постели»), это не мешает ей принимать участие во всех повседневных занятиях, включая прием гостей («Мы ожидаем сегодня посещение Губачевских жителей [Иконниковых]»)[518] и работу по делам имения («Наташа занимается подробнейшим рассмотрением финансовых издержек за весь минувший год, по окончании чего довольно любопытный итог разделенный на классы будет препровожден и к тебе»)[519]. Наконец, написала и Наталья, поблагодарив брата за то, что он переживал за нее, и продолжая жаловаться на то, что плохо себя чувствует: «Я после вчерашнего путешествия чувствую себя не очень хорошо, думаю и от погоды также голова, и спина очень болит, а глаза более всего». Она также переживает, что упустила возможность навестить друзей: «…все так очень хочется после обеда съездить к Иконниковым; они очень, очень просили»[520].

Не имея возможности путешествовать, а затем и вставать с постели, Наталья продолжала принимать гостей. Через три дня после того, как она слегла, и перед тем, как собралась с силами и написала брату о своем выздоровлении, Наталья предпринимает «подробнейшее рассмотрение финансовых издержек за весь прошедший год». Хорошей иллюстрацией поведения Натальи во время приступов болезни являются те несколько следующих дней, когда она чувствовала себя хорошо, а Андрея, что для него весьма нехарактерно, свалила болезнь – именно его, а не его жену, недуг заставлял «хмуриться»: «Андрею Ивановичу, слава Богу, кажется, сегодня получше, а вчера никуда дело не годилось; весь день хмурился»[521].

В то время как здоровье Андрея тревожило его лишь время от времени и, по-видимому, он не всегда стоически переносил недомогание, Наталья несколько раз стала причиной переполоха из‐за серьезного недомогания – более серьезного, чем причины ее хронических жалоб. Один такой период начался почти незаметно. Андрей пишет Якову: «Наталья Ивановна лежит в постели в жару с самого моего к тебе отъезда. Ей хочется хорошего твоего кваску, для чего я кучера в санках и посылаю»[522]. Позднее в тот же день Наталье стало хуже, и Андрей дописывает: «Больная провела ночь очень худо: ломота в теле повсеместная и с постели не встает. Я бы у вас побывал, но за тем и дома остаюсь. Приходится Новый Год встретить крайне невесело»[523]. Яков в ответ выражает надежду, что сестра будет в силах сама прочитать его письмо: «Милая сестрица – каково твое здоровье? Дай бы, чтоб я услышал от Григорья, что ты уже, слава богу, здорова!» Но отвечает ему Андрей, наспех написавший: «Нисколько лучше нет»[524]. Две недели спустя Наталья почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы начать писать, но ее все еще мучает боль («Я тебя мысленно целую, моя нога очень болит распухла в лодыжке»)[525]. Следующее сообщение вновь было написано Андреем:

У Натальи Ивановны опухоль на пятках и даже на самых ногах где лодыжка очень увеличивается. И я все сие приписывая той болезни, которую обрел врач полагал бы по своему не глядя ни на масленицу, ни на 1-ю неделю поста, а ту же минуту приняться за леченье. Но у всякого свое расположение духа, воли, ожиданий, надежд и тому подобного[526].

Хотя эта заметка не слишком проясняет природу болезни Натальи, из нее ясно, что она сама принимала решения касательно своего лечения. Хотя Андрей не был согласен с тем, как шло лечение, последнее слово оставалось за больной.

Итак, хотя болезни ослабляли Наталью и мешали ей заниматься делами, она не уклонялась от работы, ссылаясь на плохое самочувствие (наоборот, складывается впечатление, что Наталья, скорее стремилась взяться за работу, даже несмотря на серьезный недуг), и не лишала себя статуса человека, принимающего решения в отношении не только здоровья, но и финансов. В конце концов хронические болезни Натальи вынудили ее оставить работу в имении, но лишь после того, как дети выросли, а долги были выплачены.

Андрей постоянно называет приступы болезни жены «спазмами» и «истерикой». Оба термина в начале XIX века были широко распространены, и сегодня сложно сказать, какие именно симптомы за ними скрываются. В сделанной в 1842 году, во время пребывания в Москве, дневниковой записи Наталья пишет: «Я очень чувствую себя нездоровой, и весь день пролежала», но в той же записи она также упоминает визит своей подруги Прасковьи Мельниковой и покупки у разносчика, торговавшего тканью и дровами[527]. В тот же день Андрей делает в дневнике такую запись: «Прасковья Ивановна Мельникова у нас целый день, и ночевала. С женой истерика. О! Истерика!»[528] Этот эпизод болезни, который Наталья описывает как обыденный случай, Андрей превращает в драматическое событие, выражая тем самым свое недовольство, как если бы нервная «истерика» Натальи объяснялась чрезмерным проявлением эмоций, которыми она могла как-то управлять. Но в XIX веке считалось, что даже у такой «истерии» есть физиологическая причина. В любом случае в своей статье о строительстве каменного дома Андрей упоминает те же «спазмы и истерику», очевидно подразумевая настоящий физический недуг. Он пишет, что захотел построить уютный новый дом отчасти для того, чтобы поправить здоровье своей жены, подразумевая, что ее болезнь стала результатом нездорового окружения, а потому имеет физическую причину[529]. В 1843 году в своем «дневнике-параллели» Андрей записывает, что «ночью… такие сделались спазмы с женой, что и никогда эдаких кажется с ней не бывало»[530]; очевидно, за словом «спазмы», которое в другом контексте могло подразумевать туманную характеристику «женского» поведения, скрываются (по крайней мере, в данном случае) не поддающиеся контролю физические симптомы.

Возможно, эти загадочные приступы «спазмов и истерики» имели отношение к другой, практически не упоминаемой, но неизбежной стороне жизни замужней женщины: к деторождению и различным последствиям многочисленных беременностей. Слово «истерия» подчас использовалось в качестве эвфемизма, намекавшего на болезни репродуктивной системы, – этот термин (который в русский язык вошел как «истерика») происходит от греческого слова ὑστέρα, означающего «матка»[531]. Ясно, что постоянное плохое самочувствие Натальи можно хотя бы отчасти объяснить «женскими болезнями». Период беременности и родов был отнюдь не романтичным и подчас неловким, смущающим, навязчивым и болезненным. Этот опыт производил на матерей в ту пору, когда они были способны к деторождению, более сильное впечатление, чем время, проведенное в заботах о младенцах: особенно в том случае, когда социальное положение женщины требовало проводить большую часть времени вдали от детей, пока кормилица и няня присматривали за ними в самые первые годы жизни[532]. Хотя Наталья почти не описывает, как заботится о детях, постоянные упоминания о болезнях могли быть косвенным намеком на более прозаическую и физиологическую задачу их вынашивания и рождения.

По меньшей мере четыре беременности Натальи завершились рождением живых младенцев; первый и последний из этих новорожденных не выжили. Ее тяжелая четвертая беременность и роды несколько раз упоминаются в «почтовых сношениях». 24 января 1837 года она «чувствовала себя не здоровой» после того, как за двадцать дней до этого разъезжала с визитами, несмотря на поздний срок беременности[533]. В конце марта Наталья благодарит Якова за согласие стать крестным ее дочери, которая вот-вот должна родиться, но тут же пишет ему, что чувствует себя не слишком хорошо:

Благодарю тебя, милый мой Друг и любезный братец, за обещание твое быть крестным отцом будущего нашего малютки; также и за все твои исполнения моих к тебе просьб: я тебя мысленно целую и желаю тебе от души моей всех благ от Господа; почтеннейшему Дядюшке свидетельствую мое почтение: а дети оба Алеша и Саша целуют твои и Его ручки. Извини меня, что мало пишу, и то, поверь богу, очень мне трудно; я очень, очень себя плохо чувствую. За сим есть и буду много тебя любящая сестра и всегда готовая к твоим услугам Наталья Чихачова[534].

23 марта родился ребенок, и в следующей записи Андрей сообщает, что «Наталья Ивановна в здоровье своем вовсе не поправляется: слаба бледна и худа чрезвычайно: а за [доктором] Воробьевским послать не соглашается. Крошка Варенька [новорожденный ребенок] тоже в одинаковом своем положении». 1 апреля, после крещения Вари, Яков отвечает: «Я и забыл в прошлый раз сказать вам, что весь мой придворный штат все и все; приносят вам свое всеусерднейшее поздравление с новорожденной дочкой». Тимофей Крылов добавляет пару слов, желая скорейшего выздоровления от болезни. Через два дня Андрей посылает весточку, сообщая, что выздоровление Натальи затянулось: «Наталья Ивановна чувствует себя очень очень слабой… с трудом расчесала ей голову – волосы очень свалялись». Яков проявляет все больше беспокойства: «Тебя сестрица прошу выздоравливать поскорее, пора и поправляться». 8 апреля он пишет: «Крайне горько слышать, милая моя, дорогая сестрица, что ты по сие время еще слаба здоровьем». Наконец, Наталья разрешает позвать доктора Воробьевского; он «прописал лекарство», и «к вечеру же действие лекарств обозначилось и ночь провела больная гораздо лучше прежних ночей». Как 10 апреля сообщает Андрей, он «почитывал у постели своей больной»[535]. Участники этой переписки, по сути дела, относятся к деторождению как к болезни и обсуждают его в тех же выражениях, что и другие недуги Натальи. Хотя Яков и передает поздравления по случаю рождения Вари, в центре всеобщего внимания находится здоровье матери, а не младенец.

Наталья упоминает беременность еще лишь в одной записи «почтовых сношений», находясь примерно на четвертом месяце, жалуясь между делом на то, что ее состояние помешало ей поехать на ярмарку за припасами (хотя дорога, как представляется, была куда более серьезным препятствием):

О себе же тебе скажу, что я брожу с своим пузишком; уже становится тяжеленько очень: а на ярмонку надобно бы очень съездить; сахару, чаю, кофею, масла деревяннова, и проч. очень понемногу, но Дорога теперь не хороша и зимнего экипажа здесь нет, то и ехать нельзя[536].

Хотя вторая тетрадь дневников Натальи обрывается на третьем триместре ее четвертой беременности, там ни разу не упоминается ее состояние; нет записей о младенце Варваре и в следующем, третьем дневнике. Алексей однажды упомянул, что посещал своею бывшую кормилицу, и потому можно предположить, что Наталья нанимала кормилицу и для Варвары. Это объясняет, почему она смогла вернуться к обычным занятиям, когда Варвара была еще грудным младенцем. Но абсолютное отсутствие упоминаний о ребенке в записях все-таки удивительно[537]. О смерти Варвары мы можем узнать только из дневниковой записи Якова от 14 июня 1838 года: «Терентий привез от брата письмо, что Варенька скончалась». Яков немедленно поехал в Зимёнки. Прибыв туда на следующий день, он «увидел около могилки брата с его людьми. Усопшую Вариньку только что опустили в могилу»[538].

Таким образом, записи Натальи о деторождении в «почтовых сношениях» дают понять лишь то, как тяжело оно отразилось на ее здоровье, а в ее дневниках практически нет упоминаний беременностей, за исключением, может быть, упоминаний о плохом самочувствии. Говоря о беременности, все участники переписки прибегали к эвфемизмам («тяжеленько», «пузишко») и писали о состоянии Натальи в примерно том же стиле и теми же выражениями, как когда вели речь о других недугах. Учитывая, что супружеские пары той эпохи и социального положения вряд ли использовали противозачаточные средства, Наталья, вероятно, также пережила как минимум один выкидыш во время четырехлетнего промежутка между рождением Алексея (в 1825 году) и Александры (в 1829) и в девятилетний промежуток между рождением Александры и Варвары (в 1837 году). Выкидыш мог быть причиной одной из тяжелых болезней Натальи в этот период, и колотье в «боку» могло быть намеком на это (или же на менструальные боли).

В 1853 году Андрей пишет в своих «келейных записках» о «самой мучительнейшей из женских болезней», из чего можно заключить, что ближе к концу детородного периода Наталья страдала от каких-то более серьезных последствий беременностей и родов[539]. Хотя в конце концов она скончалась в 1866 году от неизвестной болезни, которая вовсе необязательно была связана с хроническими симптомами, досаждавшими ей на протяжении всей жизни, поскольку она продолжала путешествовать и трудиться в имении даже после того, как ее дети обзавелись собственными семьями (хотя и не так активно, как раньше), в 1850‐х и начале 1860‐х годов, и дожила до довольно преклонных для той эпохи лет (ей было шестьдесят семь). Однако серьезные и продолжительные осложнения, к которым привели роды, должны были повлиять на ее восприятие биологического аспекта материнства, возможно затронув и эмоциональную составляющую. Во всяком случае, эта тень видна на страницах ее «ежедневных заметок». Опыт Натальи подтверждают сохранившиеся в архиве краткие сообщения о других матерях. Невестка Натальи, Анна Бошняк, после рождения детей несколько лет болела, в том числе страдала от того, что называла «пароксизмом». Болезнь была так серьезна, что в поисках исцеления она отправилась в дальнюю поездку[540]. Поколением позже мало что изменилось, разве что теперь обсуждать эти темы стали откровеннее. Сын Алексея и Анны Константин («Костя») пишет в своем дневнике о нежелании жены переносить слишком много беременностей: «…стал зариться на чужих баб, что меня очень разобрало, жену часто тревожить опасаюсь, она кормит ребенка, да притом еще все жалуется, что часто приходится родить, боится уж опять не забеременела ли»[541].

Если и существовала какая-либо особенная «мужская болезнь», то это была депрессия. Во всяком случае, для мужчин Викторианской эпохи жалобы на хроническую депрессию были обычным делом. Ее причины часто искали в перенесенных ранее болезнях или травмах, а Джордж Гиссинг назвал депрессию «интеллектуальной болезнью своего времени». Историк М. Джоанн Питерсон в своем исследовании обнаружила, что викторианки погружались в меланхолию лишь в определенных ситуациях, когда горевали из‐за потери любимого. Мужчины, напротив, часто страдали продолжительной депрессией, для которой в существующих обстоятельствах не было очевидных причин, а наблюдавшиеся симптомы совпадают с теми, что «обычно приписывались женщинам Викторианской эпохи»[542]. Поразительно, что и Алексей, и Андрей упоминают о периодах депрессии (в отличие от Натальи с ее тяжкими обязанностями и частыми физическими недугами). В начале 1834 года, отвечая Якову, жаловавшемуся на жар, Андрей пишет:

Я и сам с того же времени чувствую себя отменно дурно, но дурнота моя более от самого себя: забираю в голову много дряни. В одно и то же время чувствую всю малость мрачных моих мыслей, и не в силах исправить себя. За то и наказываю сам себя: не разделяя ощущений своих ни с кем[543].

Андрей понимает, что его проблема психическая – в его «голове», а не физическая; его чувства – следствие «мрачных мыслей», терзавших человека, который считает своим призванием интеллектуальный труд. Это составляет поразительный контраст с исключительно физическими проявлениями болезни Натальи, отражавшими ее практичное представление о себе.

Почти тридцать лет спустя Алексей также переживает эпизод депрессии. В письме домой 1861 года он отвечает на вопросы о его «утренних болях» (вероятно, физическом симптоме), сообщая, что они прекратились лишь для того, чтобы их сменило нечто, что еще труднее переносить:

…мне кажется по своему горемычному положению я долго-долго еще не приду в свое нормальное положение. Так я свыкся с уединением, что при всем желании куда-нибудь поехать никак не могу даже до Андреевского. И бог знает что со мной поделалось, сам себя не узнаю в зеркало, так, как воск и ни малейшего ни к чему не имею аппетиту. Помолитесь и Вы за меня, чтобы Господь избавил меня душевных страданий[544].

У Алексея наблюдались классические признаки депрессии: он не находил в себе сил вытерпеть светский визит, «не узнавал себя в зеркале» и чувствовал, что похож на восковую фигуру. Алексей пережил болезнь жены, столкнулся с необходимостью жить отдельно от нее и своей семьи, а также стрессом, связанным с неотвратимым освобождением крепостных, так что причины его депрессии понятны, но откровенность, с которой он ее описывает, может показаться поразительной. С другой стороны, человеку, который считал, что мужественность определяется прежде всего склонностью к интеллектуальной жизни и способностью нести тяжкое нравственное бремя, депрессия могла естественным образом представляться мужской болезнью[545].

Конечно, не всякая болезнь была присуща определенному полу. Пожалуй, самой распространенной жалобой, упоминавшейся в рассматриваемых нами документах, было расстройство желудка, подстерегавшее абсолютно любого. В апреле 1835 года Яков пережил «то же самое что [случилось] с Варварой» (его знакомой) после того, как поужинал гусиной ножкой[546]. Тимофей Крылов регулярно переедал и страдал от последствий: например, когда «желудок свой расстроил до чрезвычайности» в Новый год[547] или когда после праздников не мог «справиться со своим желудком. – то и дело что на крыльцо да на крыльцо; и как морщит по всему заметно что бедному дяде – жутко!»[548]. В другом случае Наталья расхворалась «от Измайловской солонины» так сильно, что ходила «скорчас» <sic>[549].

За расстройством желудка следуют постоянные простуды и лихорадки. Иногда эти болезни протекали весьма тяжело: как, например, в данном случае у Якова:

Сегодня в 5-м часу пополудни почувствовал обыкновенные припадки пришедшей вновь – увы – лихорадки? – чтобы развлечь или нет чтоб занять себя я хотел продолжать писать; но усилившийся жар и особенно в голове, заставил меня остановиться на и чтоб не… жар более и более усиливался во всем корпусе кроме ног, которые долго были холодные. Наконец заснул; во сне был весь как раскаленный[550].

У Тимофея Крылова постоянно болели ноги, что приводило к отекам и головокружению, которые он считал своего рода наказанием за «свое согрешение» (вероятно, обжорство, если предположить, что страдал он подагрой): «…всякий день провождаю в болезни за свое согрешение и хожу как на хрустальных ногах притом еще шум в голове подобно <нрзб> реки, текущей по камню или слышится звон колоколов, вся день сие происходит, что делать, терпи за свои согрешения»[551]. Наказание за невоздержанность было общей проблемой: однажды ночью, протанцевав с гостями до «третьего часа ночи», Наталья «ночью очень занемогла, стеснение в груди ужасное и кровь попаралась <sic> горлом; но [благодаря] богу утром стало лучше»[552].

Андрей также жаловался на близорукость, и, хотя он и носил очки, они, видимо, не решали проблему полностью. Перечисляя места, которые ему довелось посетить, Андрей пишет, что разъезжать пришлось в закрытой карете, а с его зрением это «все равно, что ездил, что не ездил». Однако, как только он добирался до губернской столицы, тут же нанимал фиакр (маленькую повозку с откидной крышей) и «давай обозревать [город]»[553]. Близорукость передавалась по наследству: в 1867 году, в возрасте сорока двух лет, Алексей просит прощения за то, что «перо толсто пишет, а чинить глаза не видят»[554].

Также все страдали от того, что Андрей называл «полувещицами», уточняя, что речь идет о «шишечках, чирьишках и пупышках»[555]. Во время службы в Вильно Алексея мучил «огромный чирей» на спине, а также расстройство желудка, головные боли, ознобы и лихорадки[556]. То, на какой период приходятся упоминания о чирьях, позволяет предположить, что они появлялись из‐за невозможности соблюдения правил гигиены во время долгого путешествия[557]. Много лет спустя Алексей навещал совершенно ослабевшего тяжелобольного друга, у которого под мышкой выросла «свиная титька»[558].

Легкое недомогание быстро могло обернуться серьезной болезнью. Николай Замыцкий пережил мучительные времена, начавшиеся прозаическим запором, по-видимому спровоцированным холодом в «ретирадном месте у себя в доме» (его доктор назвал это состояние «кишечным ревматизмом»). Слабительные не помогли, и две клизмы «остались в желудке», не позволяя врачу вновь применить это средство. Случилось так, что доктор Воробьевский поехал к другому пациенту, но лекарство для Николая привезти не смог, так как аптека в Шуе была закрыта. Вместо этого он попробовал применить «Александровский лист» и горячую ванну – «действия никакого!». (На следующий день по пути в Шую тот же доктор заехал пустить кровь Наталье, которая, по всей видимости, тоже занемогла, и смог набрать «глубокую тарелку полнехоньку» крови «отлично скоро».) К ночи шуйский аптекарь прислал Замыцкому «один порошок и склянку слабительного масла», а еще поставили «табачные клистиры, сажали больного на табачные пары» и опять в ванну. В тот момент Замыцкий – что неудивительно – страдал от сильной боли, не мог стоять, сидеть, ходить, лежать и чувствовал себя чуть лучше, лишь стоя на коленях. Как писал Андрей: «Картина ужасная!»

На третий день вновь приехал доктор Воробьевский (ему платили за визит 50 рублей ассигнациями), поставил пиявок и вновь уложил пациента в ванну «и дал большой прием вонючих капель». Наутро врач уехал, мрачно заявив Андрею, что «больной вряд [ли] встанет», но пообещав прислать другие лекарства. Замыцкому было рекомендовано «прибегнуть к лекарству духовному, причаститься Святых Тайн». Ночью от доктора пришло письмо с известием, что шуйская аптека вновь закрыта, а потому следует искать помощи во Владимире. «Каково было строки сии выслушивать больному», – писал Андрей.

Как оказалось, не все еще было потеряно. В «конце пространного письма» был приложен «премаленький белый порошок», завернутый в «крошечной бумажке». Доктор посоветовал принять порошок в меду, ожидая новых лекарств из Владимира. Пациент помолился и после четвертой дозы порошка, «забывшись минуты на 2, просыпается и по воле Всемогущего действие порошка оказывается самым благоприятным образом; и Meur Zamounitsky <sic>, (говоря именно без малейшего преувеличения) воскреснул!»[559].

Опасность холеры и других заразных болезней в те времена была вездесущей. В 1836 году «дворня Андрея Петровича» болела, и Андрей предупреждает Якова, чтобы тот не позволял своим слугам с ними «сообщаться»: «Говорят у них и здесь и во Владимире хворают и Никандрушка уже умер. – У нас ежедневно в комнатах курят уксусом, и ты бы приказал делать тоже»[560]. Самым ужасным испытанием стала эпидемия холеры 1831 года, но семейство Чихачёвых не понесло потерь. Как печально сообщает Яков, в 1837 году у их знакомого, Максима Митрофановича, скарлатина с «антоновым огнем» унесла дочь[561]. В 1859 году у зятя Алексея, Николая Бошняка, обнаружили чахотку[562].

Возвращаясь к членам семьи, стоит упомянуть запись, сделанную Алексеем в детстве в «почтовых сношениях» о том, что у его сестры Александры «на голове золотуха»[563]. Золотуха была серьезной бактериальной инфекцией, которая могла привести к появлению язв; согласно статистике за 1847 год, в Санкт-Петербурге от нее страдало 90 % детей[564].

Военно-статистическое обозрение Владимирской губернии за 1852 год перечисляет причины смертности в области, в том числе всевозможные лихорадки, глазные воспаления, лихорадочные сыпи, нервные и изнурительные болезни, водянки, кровотечения, «бескровные истечения», «задержания худосочия» и местные болезни (ушибы, переломы и тому подобное). Болезни зависели от времени года и других факторов: зима грозила катаральной лихорадкой, ревматизмом и ревматоидным жаром, воспалением горла, желудочной лихорадкой, диареей и глазными воспалениями. В 1840 году в губернии была эпидемия цинги, холера вернулась в 1848 году, а febris intermittis (перемежающаяся лихорадка) царила в 1842–1843 годах[565].

В этих условиях неудивительно, что Чихачёвы и их друзья извели немало чернил, обсуждая всевозможные лекарства. Домашние средства от любого недуга передавались из рук в руки, их эффективность становилась предметом дискуссий, а рецепты переписывались из газет (позднее Андрей написал во «Владимирские губернские ведомости» о «лекарстве от зубной боли»)[566]. Часто прибегали к рыбьему («тресковому») жиру (в данном случае прописанному врачом; состоявший с Андреем в переписке Александр Матвеев писал, что «несмотря на все отвращение к его неприятному вкусу и запаху, я начинаю привыкать; не знаю только будет ли от него какая-нибудь польза»), пластырям, спасавшим от зубной боли, мятным и гарлемским каплям (и те и другие могли быть «каплями», которые Наталья принимала при «спазмах»), шпанским мушкам и камфоре, использовавшимся при мигренях, жженому сахару с водой, клюкве (скорее всего, заваривавшейся в чае) и разнообразным травам, из которых тоже обычно готовили отвары (а также настаивали на них вино или водку[567]). Друг Чихачёвых отец Сила однажды прислал пятнадцать копеек в уплату за «Гофманские капли», которыми они его снабдили[568]. Вино, настоянное на мяте, употребляли при головной боли. «Жабная трава», которую обычно использовали как антисептик, при диабете и при высоком давлении, часто упоминалась как средство, всегда находящееся под рукой[569]. Другую «полоскательную травку» рекомендовалось применять с «той жидкостью, которую туда Иппократ вливать приказывает» (предположительно, речь шла о спирте)[570]. Настоянная на полыни водка лечила от ревматизма и болей в желудке[571]. А Тимофей Крылов прибег к зверобою, когда у него закололо в боку, но это не помогло[572]. Когда Наталья болела после рождения Варвары, Яков послал ей «цигарочек», советуя: «Покуривай на доброе здоровье – как выдут – прикажи – и еще пришлю»[573]. Когда к Андрею привели штукатура, страдавшего мучительной кожной болезнью, тот дал ему чайную чашку вина, куда была добавлена ложка оливкового масла, что подействовало как снотворное (несмотря на это, больной вернулся к работе – «ретирада будет чудесная»). Андрей также велел ему натирать пораженную область вином и уксусом, «а к затылку хрену»[574].

Письмо, написанное Андреем своему врачу в 1835 году, поразительно подробно отражает его представления о медицине. Андрей пишет на четвертый день болезни, в начале которой он чувствовал «небольшой озноб, а потом… жар», а также боль в горле. Жар спал, но он продолжает чувствовать «по спине холод», и горлу не становится лучше. Он начинает письмо расхожей мудростью – утверждением, что он простыл, побыв на холодном воздухе: «…имел неосторожность часто сидеть у растворенной в нижней части оконничной рамы форточке, а тогда же и ветерок был». Он полагает, что особо подвержен простуде, поскольку «по случаю бывших у меня, да частью и теперь продолжающихся чирьев лежал более недели почти с места не вставая, следовательно мог отвыкнуть от наружного воздуха». Поначалу он лечился полосканием «из уксуса с медом и шалфеем, тепловатого вареного… но подумав, что от кислоты не было бы вреда, уксус переменил на молоко». Когда на следующий день не стало лучше, он решил «уже к вам [врачу] адресоваться, и просить вашего совета, и лекарства, какое дать за полезное сочтете». Затем он жалуется на опухоль на правой стороне горла и «довольно большой кашель во время коего выходит густая синеватая мокрота». Его горло продолжает болеть, болит грудь, что, как он считает, «происходит от кашля… испарина на лице почти беспрестанная, бывает и на теле но только реже и менее»[575].

Эта болезнь представляется весьма серьезной для того времени, когда Андрея считали образцом здоровья по сравнению с Натальей, Яковом и Тимофеем Крыловым. Фрагмент из книги на тему человеческой природы, переписанный Андреем в дневник, дает некоторые представления о том, что он думал о причинах здоровья (если допустить, что Андрей переписал его, поскольку был с ним согласен). Фрагмент начинается словами: «Что вреднее для жизни и здоровья человеческого, как ‹…› страсти души нашей? Каких ужасных действий не производит гнев? Не снедает ли корня жизни, страстная любовь, тайное неутолимое желание?» Он продолжается размышлениями об узах между телом и душой. Текст не был религиозным, хотя непосредственно перед ним Андрей процитировал псалом[576].

Рассуждая с более практической позиции, Чихачёвы признавали, что умеренность в пище и регулярные физические упражнения важны как для хорошего здоровья, так и для умственного и душевного благополучия. В 1835 году Андрей пишет: «Мне сдается, что имея неотягченный желудок я буду свежее, умнее, добрее, здоровее, и действительнее и заботливее, и предусмотрительнее, и акуратнее, и внимательнее и проч. и пр.» Это замечание следует за описанием обеда в период поста, состоявшего из «грибов вместо супа, жареного картофеля, горохового киселя. – Каши никто не захотел», так что представление Андрея о благополучии могло быть связано с соблюдением религиозных предписаний[577]. Однако Яков возражает, что физические упражнения важнее: «Ты брат засиделся – это не здорово; – я бы тебе советовал сделать моцион около билиарда хоть часика полтора-два; все бы тебе полезнее, слишком долго сидел – это нездорово»[578]. Для сохранения здоровья также часто рекомендовалось мытье в бане и обильное питье чая и клюквенного сока[579]. Но в бане можно было как оздоровиться, так и заболеть: Алексей писал, что бани в Вильно «очень ‹…› неопрятны» (это обстоятельство могло стать причиной нескольких перенесенных им там болезней)[580].

В 1836 году Андрей в качестве средства от сырой, холодной погоды называет «чашку кофею с трубкой», а когда это не помогает, пробует «капель Нептуновых, Бахусовых, Минервиных, Апполоновых, Ерофеевых, Универсальных», под чем могли подразумеваться как чтение литературы, так и алкоголь[581]. В другом случае он довольно туманно рассуждает о том, что испуг мог бы привести к «самому быстрому излечению» даже «тяжко-одержимых недугами», что, предположительно, подтверждает «наша медицинская история». Эти идеи призваны были утешить Якова, напуганного пожаром в Берёзовике. Андрей также описывает физиологические последствия испуга: «Кровь примет перемену в своем движении, фибры и мускулы подкрепятся, и отчаянно больной был дескать случай через 9 дней танцевал мазурку. Поверь мне, говорю вам не своего сочинения, а то, что читал сам, своими глазами»[582]. Это заблуждение в то время не казалось странным; например, составители военно-статистического обозрения губернии хвастались наличием в ней (в трех верстах от Владимира) целебного колодца, почитавшегося святым[583]. Гораздо более странной была другая квазимедицинская теория Андрея (вероятно, не вполне серьезная). Он пишет Якову, что у него «в гостях: девица Кульман и пара блинов со снятками», а затем спрашивает: «Знаешь ли ты, отчего она простудилась? – совсем не от того, что салоп на ней в октябре был холодный. – Совсем не от того что кареты дожидалась долго – нет! Она получила, по моему, болезнь от девственности, которая при созерцании на брачующихся – взволновавшись – требовала – своего разрушения. Да!»[584]

Во время серьезных болезней Чихачёвы обращались к врачам, а иногда к получившим менее основательное образование фельдшерам, чьи услуги обходились дешевле. Учитывая, что в те времена профессионализация медицины даже в Западной Европе только начиналась, примечательно, что Чихачёвы имели возможность регулярно обращаться к врачу с университетским образованием. Известно даже, что ивановские купцы нанимали врачей для своих рабочих[585]. Михаил Петрович Воробьевский, которого иногда называли «Казачок» и к которому обычно обращались «доктор Воробьевский», звался также «лекарем»[586]. Помимо постановки диагноза, роль врача заключалась в том, чтобы иногда пустить кровь или прописать лекарство, готовившееся аптекарем[587]. В один из своих визитов доктор Воробьевский три часа оставался с Натальей, а затем был увезен «на свежих лошадях» кучером Терехой, который возвратился поздно утром следующего дня с лекарством, названным Андреем «латинской кухней». Однако к вечеру Наталье стало гораздо лучше[588]. Иногда упоминались и другие доктора: например, когда Андрей пишет Якову о некоем общем знакомом: «В прошедшей ночи послано за Ковровским лекарем – дело идет как видно не на шутку». Однако дальше он сообщает, что они с Натальей навестят страдальца, чтобы самим дать ему совет, поскольку «во время болезни надобно навещать, посещать, и придумывать: „Как бы лучше?“ Может быть и мое словцо тут будет пользительно»[589].

В 1861 году Чихачёвы получили письмо от Клавдии Глазыриной о ее дочери Елене, которая была очень нездорова. «Доктор Йогансен», лечивший девочку, сказал, что «это произошло от постоянных занятий и сидящей жизни, и потому запретил ей всякие занятия», даже чтение и прогулки, поскольку дело было к осени, а девочка кашляла: «Для подкрепления сил прописывает ей железные порошки и велит употреблять парное молоко, вино, какао, недожаренное мясо; она так похудела и изменилась что жалко на нее бедняжку смотреть!» Наконец, Клавдия пишет, что надела на дочь крест, посланный Натальей, добавляя: «Это лучший для нее доктор»[590].

Несмотря на частые обращения к «Казачку», Чихачёвы и их друзья нередко выражали скептицизм в отношении медицинских лекарств, предпочитая простые домашние средства, а однажды Яков порекомендовал обратиться к народному целителю, некоему «крестьянину Николаю Васильеву Большому в Москве на Тверской», который «славится лечением»[591]. Написанное в 1860 году письмо брата Анны Бошняк являет собой подробнейший образец скептицизма по отношению к медицине. Автор письма объясняет Андрею и Наталье, что Анна не выздоравливает от болезни и что «аптекарская кухня явно выказала свое бессилие в такой сложной болезни», а потому «остается средство очень простое и к которому давно бы пора было прибегнуть – это холодная вода». Он признается, что «[боится] утешать себя надеждой, что оно доставит большую пользу», но заявляет, что такое средство «безвреднее всех растительных и минеральных ядов, продаваемых в аптеках под видом микстур, пилюль и порошков, только расстраивающих организм и обманывающих больных своим кратковременным действием». Завершается письмо восклицанием: «Во всем видна шаткость медицины!»[592]

В середине XIX века с темой болезни была тесно связана тема смерти, часто следовавшая за ней по пятам. Два ребенка Натальи (Анна в 1821 и Варвара в 1838 году) присоединились к веренице умерших родственников. Помимо родителей Натальи, скончавшихся в первые годы ее замужества, в 1825 году она потеряла двух старших братьев, утонувших во время поездки на лодке, а в 1845 году умер Яков. С его смертью Наталья потеряла последнего брата, а Андрей – лучшего друга. Эта потеря оказалась еще трагичнее из‐за шокирующих и жутких обстоятельств. 26 мая Яков случайно рукавом халата смахнул с письменного стола зажженную трубку. Она упала на разложенные рядом на диване более чем 3 фунта пороха, из которого он «вздумал сам делать ‹…› пушечные заряды для своего увеселения» – и прогремел взрыв. Слуги потушили пожар прежде, чем он распространится по дому, но Яков был сильно «обожжен и изуродован» и, после невообразимых мучений, скончался в девять утра следующего дня. Андрея и Наталью позвал крепостной «Илья Кирилов», но они не успели вовремя добраться из Дорожаево в Берёзовик и привезти доктора, чтобы помочь страдальцу и попрощаться с ним[593].

Еще печальнее было оттого, что Яков погиб именно тогда, когда они с Чихачёвыми восстанавливали отношения после серьезной размолвки, которая наверняка принесла немало горя обоим. Обстоятельства ссоры неясны, но она произошла где-то между августом 1838 года, когда Алексей, как обычно, навестил дядюшку[594], утром того дня, когда взорвался порох: тогда Андрей записал, что получил от Якова обычное «поздравительное письмо»[595]. Упоминание о ссоре сохранилось лишь в паре писем шурину, переписанных Андреем в «дневник-параллель». В этих письмах Андрей берет на себя ответственность за размолвку, ссылаясь на свою «гордость» и «самолюбие», но просит Якова «не смешить людей» и восстановить их дружбу: «…протяни руку к моей, и сожмем их как можно крепче». Андрей сообщает, что собирается писать такие письма до тех пор, пока Яков не ответит. Переписанные в дневник письма датируются 15 и 22 апреля (вероятно, 1842 года, когда Чихачёвы навещали своих детей в Москве, то есть через три месяца после окончания последнего дневника Натальи)[596]. Андрей отмечает, что написал своему зятю еще одно письмо за несколько недель до его смерти, и это (вместе с «поздравительным письмом» Якова, полученным в утро его гибели) указывает на то, что они снова начали переписываться по меньшей мере в мае 1845 года, а может быть, и много раньше[597]. Хотя в первых двух умоляющих письмах Андрей вспоминает покойных родителей и братьев Чернавина, чтобы побудить того восстановить отношения, примечательно, что он не упоминает Наталью, родную сестру Якова, или ее мнение о ссоре. Несомненно, она больше всех страдала от размолвки между мужем и любимым братом[598].

Через три года после ужасной смерти Якова, отправляя сына на военную службу в Западный край и Польшу в то время, когда там могли в любой момент начаться боевые действия, Наталья должна была чувствовать нечто большее, чем обычное волнение[599]. Но прежде чем Чихачёвы смогли обрадоваться его благополучному возвращению, их сразил еще один удар: из‐за осложнений после родов они потеряли дочь Александру, которой было двадцать один год. Подробности ее болезни неизвестны, но, поскольку она вышла замуж в 1848 году, а умерла в августе 1850 года после рождения (30 июля) третьего сына, очевидно, что ее беременности следовали друг за другом слишком быстро[600].

Алексей уволился из армии в год смерти сестры и вернулся домой в Дорожаево. В начале 1850‐х он женился на Анне Константиновне Бошняк. Их первый сын, Константин («Костя»), родился в 1854 году, а второй, Андрей («Андрюша»), в 1860 году, но опять-таки «тяжелые» роды привели к долгой болезни Анны, и она была вынуждена уехать за границу с Костей и кем-то из родственников, оставив Андрюшу с Андреем и Натальей, пока Алексей жил во Владимире один. Письма Андрея живо передают чрезвычайное беспокойство, обуревавшее в то время Чихачёвых[601]. Хотя в подобных обстоятельствах тревога всегда естественна, после пережитого она, должно быть, терзала Андрея и Наталью еще больше. И наконец приблизительно в 1861 году к числу постигших семейство трагедий прибавилась новая: смерть двух внуков. Оба были тезками Андрея, а родные звали их «Андрюшами» (один из умерших мальчиков был сыном Алексея, а другой – Александры).

На долю Натальи выпало особенно много горестей, значительная часть которых была связана с беременностями и рождением детей. Однако смерти близких тоже не оставили следов в ее записях. В то время как Андрей в каждом дневнике помечал даты смерти любимых и друзей и сочинял небольшие некрологи, чтобы отметить особенно тяжелые утраты, Наталья хранила молчание (по крайней мере, на бумаге), хотя похоронила двоих детей, любимого брата, взрослую дочь и двух внуков. Показательно, что Андрей оставил письменное свидетельство глубокой эмоциональности и чувствительности, тогда как Наталья воздерживалась от выражения эмоций (в своих записках) и просто продолжала вести обычный учет дел.

На самом деле к тому времени, когда умерли ее внуки, Наталья, судя по всему, уже давно перестала писать, но ее муж составил следующий трогательно непоследовательный список воспоминаний о сыне Алексея Андрюше, которого они с Натальей помогали воспитывать в первые несколько лет жизни. Запись Андрея о тезке показывает, как много ребенок значил для дедушки с бабушкой, но, что характерно, Наталья напрямую упоминается в ней лишь как источник материальных благ – в данном случае «бабушкиных рубашечек»:

1. У меня в кабинете <нрзб> препод. Сергию красные буквы. 2. В <нрзб> по комнатам; – и просился на руки, походить с ним по всем комнатам. 3. А-а-а!!! – где!!! – 4. На окне биллиардной рассматривая модель мельницы. 5. В зале на ковре со множеством игрушек. 6. Любил подражать священникам. Кадил. – С картинкой зимёнковских церквей распевал. В землю молния – крестился. К образу прикладывался. 7. В красной курточке и белой шляпке по саду, с цветочком в ручке; 8. Любил смотреть на [месяц?]. – На пар выходящий из самовара. 9.) В ходульке проворно ходил по комнатам. 10.) показывал новенькие бабушкины рубашечки. – Любил разбирать мелкие конфетки. 11.) Приходил смотреть как я колол сахар. 12.) Незадолго до кончины держал сам в руках маленькую о монашестве книжку. 13.) Разъезжавши по комнатам и сидя на моей кровати тем давал знать, чтобы этим его помнили[602].

Андрей перестал вести «дневник-параллель» после смерти Александры в 1850 году; он сделал запись о ее смерти в собрании полученных в том году писем: написал несколько слов и дату, обведя ее широкой траурной каймой[603]. Позднее, перечитав дневник сына за 1847 и 1848 годы, он с чувством написал: «Прочитывая имя Сашоночки, уже более ½ года скончавшейся, душу и сердце мое обдавало словно кипятком. – Господи! Прости грусть мою! – Прости прегрешения мои!»[604] – А после гибели Якова в 1845 году Андрей записал на первой странице переплетенного тома их с зятем «почтовых сношений» десятилетней давности следующее:

Вот уж 65 дней как нет на свете брата Якова Ивановича! Господи Боже мой милостивый! Как время течет, и как один за другим человеки отходят от здешней жизни в другую. Грустно думать об этом, а участь общая. И кто знает, долго ли и мне от Господа назначено жить? И какой смертью я умру? Привел бы Господи с чистым покаянием – Якова Ивановича на свете нет! Ах Боже мой, Боже мой![605]

Как оказалось, Андрея ждала очень долгая жизнь: он на несколько лет пережил своего сына и успел оплакать кончину множества друзей и родственников.

В середине XIX века каждый человек постоянно сталкивался со смертью. В 1850 году Андрей, все еще горевавший по Александре, получил письмо от друга детства, с сочувствием писавшего, что он сам в августе потерял сестру и что холера за одну неделю унесла его отца, сына, сестру, зятя и свояченицу. «Такая цифра смертности в семействе кого не приведет в ужас», – сокрушается он, описывая, как «от этого горя… поседел в одну неделю» и не знал, как «остался жив при слабом своем здоровье». Его «добрая жена» была «одна отрада» в его жизни, но и она была «постоянно больна после трех несчастных родов» – что очень напоминает состояние Натальи[606].

Согласно одному из отрывков, переписанному Андреем в дневник в 1831 году из прочитанной книги, «всяким страданиям – самым неизвиняемым должно искать облегчения в одной Христианской Религии, которая столь сильно укрепляет и услаждает в несчастиях»[607]. Почти через двадцать лет, когда Андрей переживал величайшее из выпавших на его долю испытаний – смерть Александры, его первой реакцией был порыв покинуть светский мир, посвятив себя вере, в надежде, что потеря обретет какой-то смысл. Его друзья и соседи понимали такое желание, но умоляли его не делать этого ради еще живых родных. Александр Купреянов, член семьи генерала Павла Купреянова, покровительствовавшего Алексею во время службы в армии, в ноябре 1850 года написал Андрею письмо. В начале он выражает соболезнования и уважение к «утешительны[м] благочестивы[м] и душеспасительны[м]… упражнения[м] и занятия[м]» Андрея, но затем тон его меняется и он высказывает осторожное сомнение в решении Андрея принять постриг: «Но чтобы вы навсегда обрекли и посвятили себя уединению – на сие не умею и не смею дать вам моего совета. – И сие потому, что вы еще имеете в мире святые и непременные обязанности и можете быть весьма на пользу как почтенной вашей супруге так и любезному сыну вашему». Напомнив своему адресату, что земные обязанности того могут быть не менее «святыми», чем непосредственное решение посвятить жизнь Богу, Куприянов завершает письмо на первый взгляд беспристрастным увещеванием оставить решение в руках Господа. Однако вновь намекает на благополучие семьи Андрея, чтобы подчеркнуть мнение самого Купреянова: «Да благоволит Господь устроить все с вами ко спасению души вашей и к благосостоянию семейства вашего». В последних строках Купреянов опять говорит о том, как семья Андрея нуждается в муже и отце, а тот – в своей семье: «Да исполнится Св. воля Господня и да устроит Господь судьбу милого вашего сына на радость и утешение ваше»[608].

Письмо, которое Андрей получил от друга и соседа Михаила Култашева, касалось того же, и его автор особенно подчеркивал, что у Андрея есть обязанности перед супругой (будучи соседом, Култашев мог лично наблюдать, как Наталья переживает смерть дочери и затворничество мужа в монастыре). Култашев выговаривает Андрею, заявляя, что Бог не желает столь неумеренного горя: «Сердечно желаю, и молю Бога, чтобы новый год навел вас на мысль: „что все от Бога, – и сетовать, печалиться и терзаться – значит роптать“». Не смягчая выражений, он прямо говорит Андрею: «…вы сделались эгоистом». Он бранит друга за то, что тот в час величайшей нужды оставил Наталью: «Радость делили вы пополам с подругой вашей; – зачем же, в дни испытаний, вы покидаете ее; тогда как теперь и нужна для этой слабой женщины – вся ваша твердость, мужество и сила воли». Култашев сочувствует попытке Андрея отыскать утешение, но твердо убежден, что Андрей неправильно понял волю Бога и повинуется вместо того своему собственному желанию:

Помолясь усердно Богу, уединитесь на минуту, для того только чтоб разрешить вопрос, сделанный вами самому себе; имеете ли вы право, будучи женатым, – уединяться, и добросовестно ли поступаете Вы оставляя дарованную Богом вам подругу и мать детей ваших, – без утешения и без подкрепления ее словом Божием? – подумайте хорошенько, – и не сходите с пути, указанного вам Всевышним[609].

Култашев преуспел там, где увещевания Купреянова не возымели действия: после шестинедельного затворничества в суздальском монастыре Андрей вернулся домой (повествуя об этих событиях, он писал, что его заставили передумать мольбы жены и сына)[610]. С тех пор Андрей посвятил свои силы религиозной благотворительности, но больше никогда не уходил из семьи.

Еще до кончины Александры Андрей часто размышляет о смерти. После дня, посвященного чтению комментариев к Библии, он записывает в дневнике: «Знаем кончину свою – знаем что предмет краткой жизни нашей есть спасение но о нем забываем беспрестанно»[611]. Однако сам Андрей редко забывает об этом. Как мантру, он почти к каждому когда-либо намеченному им плану добавляет, что он воплотит его, если проживет достаточно долго. Такие оговорки он делает всюду: с юных дней в 1820‐х и 1830‐х годах и до самого преклонного возраста, когда в своей газетной колонке начинает называть себя «старцем». Типичным примером является ответ Андрея на простой совет Якова прочитать историю России Полевого. Андрей пишет: «Полевого историю если жив буду стану читать зимой»[612]. Когда в преклонные годы он работает над «подробнейшим описанием» своего родного уезда, его планы включают передачу в случае его смерти одного экземпляра книги губернскому предводителю дворянства. Он думает и о необходимости подробного плана дальнейшей работы над книгой, чтобы после его кончины ее мог закончить кто-нибудь другой. Рассказывая об этом своему другу Копытовскому, он шутливо признается, что еще не отослал дополнительный экземпляр, поскольку, разумеется, еще не умер[613]. Навязчивые мысли Андрея о собственной смерти кажутся забавной причудой, поскольку он упоминал ее постоянно и при этом прожил очень долгую жизнь. Но смерть все время была рядом; с самого раннего сиротского детства Андрей видел, как любимые им люди уходят слишком рано и внезапно. Как мрачно изображал он в одном из своих многочисленных размышлений об этом предмете, малейший шаг в любом направлении грозит опасностью: «Упавшие сверху сосульки вразумили меня сколь близка смерть человеку. Я же был без фуражки; вострым концом упав в голову могла пробить голову до мозга, а по тяжести своей немудрено и до смерти. Истину говорит пословица: Думы, или замыслы наши за горами, а смерть у нас за плечами»[614].

И в самом деле кажется, что удары судьбы обрушивались на Чихачёвых «один за другим» (как писал Андрей). Возможно, Наталья, которая, в отличие от мужа, не имела утешения в писательстве или трудах за пределами их собственных деревень, это ощущала даже сильнее. Хотя ее записи в «почтовых сношениях» краткие и более формальные, чем записи других участников переписки, они говорят об искренней привязанности к брату, а косвенные свидетельства показывают не менее сильные чувства к детям. Иными словами, Наталья переживала не меньше, чем ее супруг; она просто не писала о своем горе. Таким образом, даже в самом отчаянном положении Чихачёвы продолжали действовать в соответствии с взятыми на себя ролями: Андрей был сентиментален, заботлив и изливал свои нежные чувства на бумаге, тогда как Наталья воздерживалась от подобной откровенности, сосредотачиваясь взамен на том, чтобы и в тяжелые моменты жизни дела в доме шли так, как заведено.

Дневник Андрея, представлявший собой еще и его рабочие записи, позволял ему не только высказывать свои надежды, страхи и горе, но также был в конечном счете пробным камнем на пути к его скромной журналистской карьере. Работа Натальи в роли хозяйки имения не предполагала возможности публичного самовыражения (по крайней мере, при ее жизни), а ее дневник, скорее всего, поначалу являлся хозяйственными заметками. И хотя временами он отражает и другие стороны ее жизни, то, что на протяжении значительного времени записи о хозяйственных трудах в имении преобладали, несмотря на всю важность прочих записей о светской жизни, чтении, вере, материнстве и воспоминаниях об ушедших близких, позволяет предположить, что труды эти она больше всего хотела сохранить в памяти, а потому писала о них особенно подробно.

На страницах этого дневника возникает образ женщины, которая полностью отождествляла себя с ролью хозяйки как в работе, так и в отдыхе. На своем поприще Наталья была талантлива, энергична, успешна – и настолько утомлена, что ее усталость граничила с серьезной болезнью. Вне его она становилась практически невидимой. Различие между происходившим «в доме» (то есть в усадьбе или имении) и за его порогом определяло всю ее деятельность, включая хозяйственные заботы, светскую жизнь, благотворительность, досужие развлечения и даже то, как они с Андреем справлялись с болезнями и горем.

Глава 7

Домашняя жизнь и материнство

В 1883 году внук Андрея и Натальи Костя начал свой дневник с предостережения: «Милые барышни! Прошу Вас не читать этого дневника, так как можете встретить тут вещи, которые знать и читать вам не подобает как существам нежным и стыдливым»[615]. В словах Кости немедленно опознается лаконичная формулировка классической для XIX века мифологемы домашней жизни (domesticity), согласно которой дом принадлежал к сфере женской деятельности, а светская жизнь – мужской. Считая нежность и скромность женскими добродетелями, а женщин – существами исключительно целомудренными, Костя просил своих читательниц сохранить невинность, избегая отраженного в его дневнике порочного мира мужчин. Несколько ранее (хотя точно и неизвестно, когда именно) Андрей написал на форзаце одной из своих записных книжек: «Дети! Дети! / Живите дружно, / Родительницу почитайте»[616]. Смысл этого сообщения не так очевиден, его тяжелее классифицировать или до конца понять. Почему в своем обращении к внукам он говорит именно о родителе женского пола (родительнице)? Он мог написать это после смерти жены и, значит, в каком-то смысле в ее память. Жена могла бы написать так же о родителе мужского пола, если бы пережила его, но представить себе, что слова Кости обращены к читателю-мужчине, невозможно. Однако есть что-то патриархальное в приказе детям почитать мать – приказ все равно отдает отец, из чего следует, что авторитета одной матери могло оказаться недостаточно для того, чтобы добиться «почтения».

В середине XIX века англо-французская модель идеологии домашней жизни широко пропагандировалась в российской периодической печати и дидактической литературе. Эти источники тиражировали образы семейной близости и счастья и рекомендовали девочкам и женщинам сохранять благочестие, чистоту и покорность[617]. Одновременно с этим российская монархия распространяла сходную заимствованную модель домашней жизни, воплощением которой была императрица Александра Федоровна (немка по рождению) – образец для подражания для всех матерей империи. Здесь опять-таки речь шла о сплоченном, связанном узами нежных чувств идеальном семействе, но особое внимание уделялось роли матери, «воплощавшей чистоту, мудрость и самоотверженность, ассоциировавшуюся с воспитанием детей» и тем самым обеспечивавшей «их здоровое нравственное развитие»[618]. Дневники Чихачёвых показывают, что они жадно поглощали прессу, в которой обсуждались эти вопросы. Андрей был особенно восприимчив к заграничным идеям о домашней жизни. То, что он писал о женщинах, кажется на первый взгляд противоречивым из‐за использования этих заимствованных образов и при этом одобрительного отношения к тому, что у его собственной жены был другой, более широкий круг обязанностей. Однако сам Андрей не отдавал себе отчета в этой непоследовательности. Его идеи основывались на совпадении прочитанного с собственным опытом, и он отбрасывал все то, что не удовлетворяло конкретным потребностям и устоявшимся моделям семейных отношений, принятым в его семье, одновременно отчасти усваивая новый дискурс, чтобы сгладить описания своей жизни. Тем самым миф о материнстве в домашнем кругу и идея отдельных сфер жизни существовали бок о бок с его личной трактовкой роли матери как родительницы, обеспечивающей материальное благополучие, и отца как патриархального учителя нравственности[619]. Развивавшаяся Андреем совокупность идей становится ясной лишь в контексте частных записей мужа и жены. Только потому, что из дневников Натальи нам известно о характере, масштабе и подлинном значении ее трудов в имении, мы можем полностью оценить многогранность статьи Андрея о хозяйке и домашнем порядке.

В ходе своей журналистской карьеры Андрей принял участие в формировании идеологии домашней жизни (хотя и на основе собственной ее трактовки), опубликовав в 1847–1848 годах статью в трех частях под общим заглавием «Важность Хозяйки в доме». В своих частных записях Андрей также оперировал дискурсом домашней жизни, например описывая полную нежности сцену, в которой Наталья лежала подле больного ребенка. Но в статье о ее «важности» он вовсе не упоминает материнство как один из аспектов женской роли хозяйки. В нескольких своих публикациях о воспитании детей он без какой-либо неловкости исходит из тезиса о том, что воспитание детей должно представлять собой первоочередную заботу отца. Вероятно, эта ситуация была столь обыденной, что воспринималась как должное. В Российской империи осуществлявшееся женщинами распоряжение собственностью было достаточно распространенным явлением, поэтому распределение ролей в браке Чихачёвых казалось если не типичным, то по меньшей мере достаточно соответствующим норме, чтобы на него не обращали внимания.

При чтении дневников Натальи и Андрея складывается впечатление, что в их союзе муж был мыслителем и мечтателем, тогда как она – натурой практической, занятой в основном управлением домашним хозяйством. На протяжении большей части прожитого ими вместе времени у Андрея не было во «внешнем» мире каких-либо серьезных обязанностей. Наталья обеспечивала процветание их владений и комфортную жизнь семьи, в случае необходимости утихомиривая своего мечтательного супруга для сохранения спокойного течения домашних дел. В своей статье о хозяйке Андрей дает набросок идеальных в его представлении супругов, и, предположительно, именно так во многом был устроен и его собственный брак:

Мужчина имеет назначение управлять большею частью делами вне дома. Часто, он не может знать, пробудет ли завтра весь день дома, или может быть сегодня же случай, обстоятельство потребуют его отъезда на время неопределенное, и тогда, кто же бы сохранял согласие, ежели бы не хозяйка, звание которой не менее почтенно, и деятельность которой не менее трудна, как и самого хозяина. Выньте матку из улья, и ни единой из 20 тысяч пчел, не только в улье, в живых не останется[620].

Отчасти Андрей просто повторяет основной тезис западноевропейской идеологии домашней жизни, согласно которому существуют «отдельные сферы» (separate spheres) мужской и женской деятельности. Он оправдывает свое физическое присутствие в доме предположением, что, в отличие от жены, его в любой момент могут отозвать ради решения каких-то «внешних» задач. Но затем он отходит от западной модели, подчеркивая, что женская работа «не менее трудна» и что жизнь каждого домочадца в сфере деятельности хозяйки (что включало как работавших в полях, так и домашних крепостных) зависит от трудов «пчелиной матки»[621].

Во второй части той же статьи Андрей прибегает к сравнению службы помещика «царю и отечеству» и «на пользу семейства», называя последнюю «поприщем», которое оканчивается лишь «гробом». Его частные записи и другие статьи показывают, что в глазах Андрея главным призванием отца была роль воспитателя или нравоучителя. Андрей призывает читателей: «…семейное служение наше вести столь же правильно и тщательно, как и служение отечеству»[622]. Общественный долг мужчины формально считался исполненным в момент отставки со службы, и Андрей желал, чтобы в этот момент он считал себя поступившим на другую службу, столь же значимую и гораздо более длительную: отныне его обязанностью было растить детей набожными, нравственными и образованными людьми. В провинциальном мире, где множество женщин управляло собственностью, а большинство мужчин после краткой и зачастую формальной службы имело не так много возможностей для занятия общественной деятельностью или коммерцией, Андрей предполагал, что мужчины могут найти исполненную смысла и важную для общества сферу приложения сил, посвятив себя воспитанию будущих подданных империи.

Затем Андрей продолжает аналогию с военной службой, прося читателя (мужчину) думать о жене как о своем «постоянном начальнике штаба». Таким образом, жена становится заместителем командира, «королевой» своего короля и «начальником штаба» для военачальника. Здесь Андрей смешивает метафоры: пчелиная матка – правящая королева, которая сама не работает (а правителя мужского пола у пчел нет), тогда как начальник штаба зачастую принимает все самые важные решения, а командир в конечном счете несет основную ответственность (и получает награды) за эти решения. Андрей знал, что в некоторых русских дворянских семействах мужья служили дольше, почти постоянно проживая вдали от дома. В подобных случаях аналогия с командующим и начальником штаба кажется особенно подходящей: «командующий» как номинальный начальник сохраняет высшую власть, но его действия выходят за пределы обычных или повседневных задач, тогда как «начальник штаба» исполняет не столь почетную, но в высшей степени ответственную задачу руководства ежедневными операциями (в данном случае – надзора за работой в имениях и финансовой отчетностью)[623].

Возможно, Андрей допускает, что для многих его читателей отсутствие отца, исполнявшего роль номинального главы семейства, является типичной ситуацией. Но сам он ушел в отставку еще до женитьбы – в первой половине XIX века все больше дворян поступало так же – и никогда не покидал жену больше чем на несколько дней (за исключением шести недель, проведенных в монастыре). Более того, он опубликовал свою статью в «Земледельческой газете», издании, предназначенном именно для читателей, проживающих в провинции. Андрей объясняет свое постоянное присутствие в доме, заявляя, что даже тот мужчина, который преимущественно проживает в своей усадьбе, может, если того «потребуют обстоятельства», в любой момент быть призван к решению важных задач вне своего имения[624]. Тот факт, что Андрей определял свою интеллектуальную роль как исполняемую «вне дома», создавало для его читателей притягательный образ: они могли счесть себя играющими важную роль в некоем общественном проекте (пусть и в переносном смысле).

Если рассматривать аналогию Андрея с отсутствующим командующим и его начальником штаба под этим углом, то она вполне подходит даже к его собственной жизненной ситуации. Хотя свою «работу» он на деле выполнял в семейном гнезде, она, образно говоря, осуществлялась «вне дома», поскольку его определение работы включало в себя размышление и писательство, а эти занятия неизбежно были связаны с абстрактными идеями – то есть «делами вне дома». Большая (и, безусловно, наиболее оригинальная) часть опубликованных им сочинений касалась, по сути, исключительно домашних дел (воспитания детей, поддержания чистоты и порядка в доме). Андрей рассматривал их как важный вклад в общественную жизнь, поскольку они были попыткой притормозить представлявшуюся ему разрушительной урбанизацию и секуляризацию российской помещичьей жизни[625]. Так, он настаивал, что «в поте заставит быть соха, заступ, топор, также перо, умствование, соображение. Все то работа, где напрягаются силы наши, физические ли то или нравственные», в ситуации, когда «на всегдашний труд, обречены мы, без всякого изъятия. Не грубая ли после того ошибка думать, что можно наслаждаться жизнью без труда?»[626]. Труд был центром жизни. Размышления и писательство Андрея были его трудом, и, поскольку его размышления и писательство касались важных для общества вопросов, он почитал их общественной деятельностью.

Следовательно, Андрей считал себя номинальным начальником, верховным командиром и интеллектуальным главой своей семьи. Труд его жены занимал второе место, но был не менее важен для жизни всех и для «согласия» в доме. Ее «обязанность» была «многотрудной»: «Изучать ее надлежит благовременно, теоретически и практически»[627]. Работа эта не была абстрактной или интеллектуальной, но хозяйка была и должна была быть искусным командиром – другими словами, ей не следовало становиться ни «ломовой лошадью», ни состоятельной бездельницей. И в его и в ее роли следовало употреблять разум, но рассуждения мужчины были абстрактными и теоретическими, а потому и более высокого порядка, тогда как размышления женщины должны были касаться лишь практических дел.

В своей статье Андрей также утверждает, что, хотя описанное им является идеалом, помещиц, готовых выполнять такого рода работу и способных на это, мало (он выражает надежду, что положение переменится). В основе этого «идеала» лежала реальность, в которой жила Наталья. Хотя ее образ жизни мог и не быть общепринятым, он не выходил за рамки допустимого в их социальном кругу. Красноречивый фрагмент дневниковой записи показывает, скорее, что и в рассуждениях, и на практике Андрей исходил из убеждения, что управление усадьбой было преимущественно задачей хозяйки, которая могла лечь на мужские плечи лишь в случае отсутствия жены или ее неспособности исполнять свои обязанности. В 1831 году Андрей отправляется навестить своих соседей Меркуловых в их деревне Медведково. Он шокирован увиденным там: «Боже мой! Что это такое я видел? – Дом по наружности и по внутренности плох, ветх, беспорядочен, неопрятен; холод чрезвычайный; двери снизу растворяются – повсюду небрежность». Посетовав («Господи твоя воля!»), он заключает, что «барыню винить немного можно: ибо сын 4-й год лежит на болезненном одре. Но Ивана Степановича посечь бы добрым порядком надобно». Иными словами, в поисках ответственного за то, что имение находится в состоянии крайнего упадка, Андрей в первую очередь упоминает хозяйку – но в данном случае ее «винить не много можно», поскольку ее внимания требовали другие, более важные обязанности – болезнь сына, вероятно угрожавшая его жизни (другими словами, она должна была для начала удовлетворить самые необходимые потребности своего сына). Лишь потому, что ее призывает иной долг, Андрей принимается укорять хозяина имения за его плохое состояние. В завершение своего визита Андрей, «просидев с 3/4 часа у хозяйки… окоченел и поехал домой»[628]. По-видимому, глава семейства Меркуловых не утруждал себя также и приемом гостей, в отличие от своей жены (хоть она и исполняла обязанности сиделки).

В сознании Андрея роль управляющего имением была женской, но биологической или «природной» причины, по которой она могла выполняться только женщинами, не существовало. Управление имением являлось второй по важности из двух обязанностей (поскольку это было дело скорее практическое, чем абстрактное, и касалось того, что происходило внутри дома, а не за его пределами) и потому более приличествовало женщинам. Тогда как в чрезвычайных ситуациях, полагал Андрей, для хозяина дома не менее естественно временно взять на себя исполнение этих обязанностей (как временами делал он сам, когда его жена была очень больна).

Дневники Натальи поразительно созвучны представлениям Андрея о его браке. Рабочие записи обоих супругов (сельскохозяйственная статистика, расходы и распределение работы меж крепостными, фиксировавшиеся Натальей, идеи, которые Андрей разрабатывал до того, как они в конце концов ложились в основу опубликованных им статей) подтверждают существование особых и непересекающихся сфер деятельности: то, что Андрей описывал в своей статье как идеал. Разумеется, Андрей ежедневно находился дома не меньше своей жены, а она практически во всех отношениях была признанным командиром семьи. Андрей был почти одержим порядком в доме и воспитанием детей, тогда как «профессиональные» интересы Натальи чаще всего касались вопросов вне ближайшего семейного круга, но в рамках ее компетенции – то есть имения и всех его обитателей в ее подчинении.

Рассматривая свои домашние дела более отвлеченно, Андрей определял их как находящиеся «вне дома» и имеющие общественную значимость. Равным образом, если «дом» включает внешние границы их имений, то область деятельности хозяйки располагалась «внутри дома», а потому Андрей мог продолжать использовать многие элементы дискурса отдельных сфер деятельности даже в контексте, отличавшемся от того, в котором эта идеология возникла[629]. Интеллектуальный труд Андрея поднимал престиж рода и имел культурную ценность: тем самым отец семейства вносил свой вклад в поддержание статуса семьи. Обучение детей было необходимым условием их будущего процветания, и его значение лишь росло в те годы, когда расширялись возможности получить образование и приближалось освобождение крестьян. Воспитание было серьезной и ответственной работой, к выполнению которой Андрей был прекрасно подготовлен. Тот факт, что в западноевропейской художественной и дидактической литературе, которую читали Чихачёвы, оно обычно считалось женской задачей, оставался незамеченным, поскольку для Андрея интеллектуальные аспекты этой работы были важнее взращивания и вскармливания. Освобождение Натальи от этой части материнских обязанностей (в то время как крепостные избавляли ее от некоторых физических и практических составляющих материнства) позволило ей следить за материальным благополучием множества зависимых лиц.

Андрей начинает последнюю часть своей статьи с мрачного предупреждения читателям о том, что из столиц в деревни проникают коварные влияния, разлагающие нравственные устои молодежи. Он винит в появлении этих влияний родителей, воспитывающих детей в соответствии со светскими, а не нравственными и религиозными ценностями. Эти дети, отмечает он, даже не умеют перекреститься, проходя мимо церкви, и, как следствие, столь же невежественны и в отношении других своих обязанностей перед Богом и людьми. Затем Андрей задает риторический вопрос, имеют ли подобные рассуждения (о разрушительных для нравственности светских ценностях) отношение «к хозяйству»? «Идут, – утверждает он, – как пища к жизни, материалы к зданию, настоящее к будущему». Предлагая решение, он настаивает, что «одно лишь основательное, нравственно-религиозное воспитание с самых ранних дней, и до отлета птенцов из гнезда… способно… укоренять прямую любовь к делу нашего звания». От общей идеи воспитания он переходит к воспитанию барышень, будущих хозяек помещичьих домов, говоря: «И юная супруга, обратясь прежде к должности, чем к увеселениям светской жизни, не устрашится и даже ею не поскучает, убежденно помня, что здесь настоящее поприще ея славы, храм – семья, подвластные – жрецы, кумир – общее благо, фимиам – взаимная любовь»[630].

Здесь мы снова обнаруживаем несколько уже знакомых элементов западной идеологии домашней жизни. Внешний мир – источник деградации (и в особенности – для женщин). Юная девушка, пол которой вынуждает ее принять на себя особую роль и сферу деятельности, должна получить нравственное и религиозное образование, которое привьет ей благочестие, чувство долга и любовь к семье. Семья и в самом деле будет ей «храмом». И опять-таки о материнстве не сказано ни слова. Андрей опасается не только того, что внешний мир отвратит барышень от нравственности и веры, но и того, что они окажутся праздными, спасуют перед своими обязанностями и соблазнятся увеселениями. Воображаемая им абстрактная барышня не может себе позволить исполнять декоративные или даже какие-то особенные материнские функции: на первое место выходят более важные обязанности. Ангел этого дома находит «славу», занимаясь деревенским хозяйством и управлением имением. Хотя семья и была храмом, должность хозяйки – землевладелицы, хлебосолки, управительницы и распорядительницы – была важнее роли матери и жены.

Высказанные Андреем в 1847 году доводы в пользу «важности» роли хозяйки были сформулированы в результате многолетних размышлений и опыта. За пятнадцать лет до написания этой статьи, когда его дочери было два года, Андрей записывает в своем дневнике: «Надлежит вперить девушке какой она должна быть всегда, то есть и в одиночестве и в замужестве: кротость, смирение, доброта, справедливость, чувствительность и сострадание к подвластным и ко всем: вот достоинство ее. А пронырство, хитрости, желание быть над мужем властелином, притворство и тому подобное составляют как собственно ее так и мужа – и всего семейства несчастие»[631]. Этот список добродетелей опять-таки очень знаком любому, кто изучал западноевропейскую идеологию домашней жизни, так же как и список «несчастий» для барышни и ее семьи. Но, как ясно показывает статья, для Андрея назначение этих добродетелей и цена «несчастий» другие. Поскольку юная супруга из его сочинения должна превратиться в первую очередь в хозяйку, ее достоинства или их отсутствие на деле связаны с экономикой сообщества, к которому она принадлежит, прочными, материальными узами. В отличие от западной модели труды матери за пределами семьи – на благо общего хозяйства – важнее частных ролей матери, жены или воспитательницы[632].

В очень личной записи, сделанной на отдельном листе бумаги вскоре после смерти Натальи в 1866 году, Андрей составил поразительно краткий список воспоминаний о жене, в браке с которой он прожил сорок шесть лет. Он озаглавил его «Сколько воспоминаний о незабвенной моей голубушке – старушке старушке радельнице моей»:

– Как тяжек для нее был отъезд сынка за границу

– как рассматривала в стеклышко картинки в его письмах из Мариенбада

– Кроили и шили для церкви, разбирала галуны, крестики и звезды на ризы.

– Отправкой и возвращ. из Шуи Антонина – Глазыриной лекарства с доверием

– всяким распоряжением с Антоном – блины по родителям

– летом ягодами, яблоками грибами

– именинниками. – на почту любила посылать кусочки сахару раздавала

– ребятишек оделяла разными сластями[633].

В этих воспоминаниях Андрей связывает память о Наталье с домом, представляя ее труды в имении, любовь к детям и заботы о других единым целым. Хотя этот список, возможно, реалистично, хотя и избирательно отражает то, чем Наталья и в самом деле занималась, он совершенно не похож на тот образ, который возникает на страницах ее дневников. В первых двух (а может, и трех) пунктах Андрей подчеркивает ее любовь к сыну, дальше упоминает благотворительность в пользу церкви и вспоминает ее участие в процессе приготовления пищи, а не в решении финансовых вопросов. Даже в этой записи Наталья проявляет любовь и заботу об окружающих, в первую очередь обеспечивая им материальный комфорт, а не демонстрируя чувства или участвуя в процессе воспитания.

Андрей писал о жене еще в нескольких опубликованных статьях, посвященных домашним делам. В этих статьях Наталья опять-таки выступает в роли в высшей степени компетентной и прозорливой хозяйки, которую нужно поддерживать в дни болезни (эта поддержка выразилась в строительстве более полезного для здоровья каменного жилища) и которая требовала, чтобы в доме царили необходимые всем его жителям чистота и порядок[634]. И лишь в статье «о чистом воздухе» Андрей изобразил Наталью (вместе со всеми русскими женщинами) менее сведущей в чистоте и способах ее поддержания, чем жившая в семье немецкая гувернантка, которая еще несколько раз появляется в его статьях в качестве носительницы западных, более высоких стандартов жизни[635]. Можно заподозрить, что Андрей хотел таким образом поставить на место супругу, которая в большинстве житейских вопросов была гораздо компетентнее его. Однако обычно он, наоборот, старался выставить беспомощным в практических делах себя – или, скорее, показать, что он выше этого. Андрей гордился своей непрактичностью. Она подтверждала его мужественность: он был образованным мыслителем, а не управляющим. Показательно, что в статье про немецкую гувернантку, которая открыла Чихачёвым глаза на пользу свежего воздуха, Андрей описывает, что и он, и остальные домочадцы (то есть русские) были одинаково удивлены необычными привычками немки. Он призывает своих русских читателей учиться у немцев, по примеру его семьи, устраивать жизнь лучше, чем их предки. Иными словами, заявляя, что подобная Наталье русская хозяйка может кое-чему научиться у иностранцев, он видит проблему скорее в национальном развитии (или его отсутствии), а не в действии или бездействии женщин.

Из истории, рассказанной Андреем в статье 1848 года «о долгах», становится понятно, что (по крайней мере, если верить Андрею) согласие Натальи взять на себя роль практической правительницы имения стало результатом «обоюдного согласия», достигнутого в результате «совещания». Несмотря на то что (несохранившееся) мнение Натальи об этом «обоюдном» согласии могло отличаться от мнения Андрея, стоит отметить, какие слова подобрал супруг для своего рассказа о раннем периоде их брака: «Переселясь на житье в деревню, я с женою сделал совещание как чему быть в повседневном быту нашем, и мы друг другу обещались никогда не изменять плана, обоюдным согласием начертанного»[636]. Там, где Андрей мог объявить, как он (в одиночку) устроил свой брак, или даже прибегнуть к дискурсу об отдельных сферах деятельности (как это было сделано в статье «Важность хозяйки в доме»), чтобы представить распределение обязанностей естественным и неизбежным, он изобразил его в виде «обоюдного согласия», достигнутого в результате «совещания». Из того, как сильно подобранные им выражения отступают от общепринятых норм эпохи, можно заключить, что его рассказ мог быть точным отражением его собственной трактовки произошедшего.

Далее Андрей описывает, как он и Наталья вместе трудились, чтобы расплатиться с огромными долгами (которые, как он без устали повторяет, были «не ими сделаны»): они довольно подробно рассказали крепостным о своих доходах и расходах и попросили их понять, что «одно только их усердие и наша расчетливость могут всему объясняемому помочь». Андрей и Наталья пообещали не увеличивать повинностей своих крепостных, а вместо этого «наблюдать постоянно внимательно», позволяет ли совершаемая ими работа получить «общий итог периодических ожидаемостей», поскольку существовала «неразрывная цепь», связывавшая последнего из крепостных с барином, и если каждый приложит все силы к исполнению своих обязанностей, общие усилия увенчаются успехом[637]. Любопытно, что, согласно рассказу Андрея, это обращение к крестьянам они произнесли вместе с женой, но рассказ про следующую часть речи (предназначенную «призванному нарочно на сей случай» священнику и, очевидно, в большей степени касающуюся нравственности) он начал словами «за тем, наступила очередь мне»:

За тем, наступила очередь мне, высказать им и обо всех наших помещичьих в отношении к ним обязанностях, и что в деятельности, которой от них ожидаем, мы будем стараться сами быть постоянным для них примером. А вы, Святой отец, сказал я призванному нарочно на сей случай Священнику, вы, который обязан безо всякого лицеприятия временно и безвременно напомнить, наставить, поучить, вразумить, запретить, вы будьте свидетелем всего здесь сказанного и, как без испрошения благословения Божия никакое дело не должно начинаться, мы вас просим теперь же отслужить нам молебен[638].

Представляется вполне вероятным, что подробный рассказ о расходах и устройстве финансовых дел на самом деле принадлежал Наталье, тогда как Андрей, как обычно, взял на себя беседу о нравственных и духовных материях. Наталья согласилась не только распоряжаться денежными делами семьи, но и заботиться о благополучии всех жителей деревни. Равным образом Андрей считал себя для них отцом, а это, с его точки зрения, означало, что его главной задачей в деревне было исполнение роли духовного лидера или нравственного авторитета, наставника и руководителя.

В начале и середине XIX века в рамках индустриализации европейское и американское домашнее устройство стремительно видоизменялось; ярче всего это было заметно в Англии, где было положено начало этого процесса. Для английского среднего класса дом переставал быть единицей производства, отделяясь от понятия рабочего места (все чаще доступного лишь мужчинам)[639]. Развитие среднего класса превратило возможность держать слуг в признак определенного статуса, и их наличие освободило женщин от работы по дому; одновременно их переставали привлекать к участию в семейном деле. Женщине оставалось лишь развлекать своего мужа, служить украшением дома и играть роль матери, а роль отца тем временем сводилась к обеспечению домочадцев средствами к существованию[640]. Семья как экономическая единица постепенно замещалась, пользуясь словами историка Джона Тоша, семьей как единицей «сентиментальной и эмоциональной»[641]. Тош описывает, как появление новой модели домашней жизни привело к возникновению новых ритуалов, подкреплявших изменившиеся представления о семье, основой которых были «требования поддержания комфорта, защиты частной жизни и сохранения повседневного распорядка жизни». Пространство в домах среднего класса часто выстраивалось в соответствии с этими ритуалами, в число которых входили уроки детей, чтение вслух у камина, игра на фортепьяно и совместные развлечения узкого круга друзей или родственников[642].

Чихачёвы следовали многим из этих ритуалов; они часто музицировали, приглашали гостей и читали вслух. Дети учились (хотя уроками обычно заведовал отец, а домашние учителя и гувернантки играли второстепенную роль). Однако для Чихачёвых дом оставался той же экономической единицей, какой он столетиями был для людей их положения. У них были слуги, которые, однако, в значительно большей степени были вовлечены в производственную жизнь усадьбы (ткачество, животноводство, сельское хозяйство), чем в повседневное обслуживание семьи. Руководство Натальи было необходимо для работы семейного предприятия, что оставляло ей совсем немного свободного времени.

В конце XVIII века в домах британской знати вопросы домашнего убранства, светская жизнь и материальное потребление все более феминизировались, и многие женщины использовали эту роль в управлении для укрепления своего социального статуса и статуса своей семьи[643]. Чихачёвым все это не было нужно. Даже если бы Наталья была готова потратить деньги на подобные вещи, у нее не было на это времени. О перестройке дома мечтал именно Андрей, и мечтал весьма скромно. Глядя на план дома, Андрей однажды прагматично заявил, что «из первых необходимостей можно не иметь ‹…› будуаров ‹…› цветочных галерей, но четырехаршинная [ванная комната] ни для кого не разорительна»[644]. Светская жизнь и досуг Чихачёвых были не столь формальными, более семейными и, по всей видимости, не предполагали соперничества с другими дворянскими семьями.

Обустройство жилища Чихачёвых также отражает гораздо более ранние модели домашней жизни по сравнению с существовавшей на тот момент английской модой. В доме были рабочие помещения для женщин (не только кухня и кладовая, но и швейная комната для служанок) и мужчин (кабинет Андрея и особая комната для крепостных), а также комната для мужских развлечений (бильярдная). Андрей иногда писал об «ермитаже» (своем или своей жены), но, по-видимому, под этим он подразумевал любую комнату, где он или Наталья находили покой, а не конкретную часть усадьбы. Сердцем дома была гостиная, где вся семья собиралась для совершения тех же самых «ритуалов», что имели место в викторианских семействах. Складывается впечатление, что спали Чихачёвы в разных помещениях (вероятно, в зависимости от погоды): время от времени Андрей упоминал, что проснулся подле жены и детей, а в других случаях можно заключить, что Наталья иногда спала отдельно (возможно, во время болезни). «Детской» на деле оказывался весь дом, поскольку детей можно было встретить в любом помещении, хотя на одном из чертежей особая комната подписана как «детская». Домашних слуг с определенными обязанностями было всего двое – повар и нянюшка; остальные просто «бабы», по мере надобности прявшие, ткавшие и шившие в комнате, которую Андрей именовал хозяйственной[645]. Без сомнения, эти же женщины поддерживали чистоту в доме, но слуг, подобных английским горничным, судомойкам, лакеям или дворецкому, у Чихачёвых не было.

Чихачёвы жили в эпоху становления текстильной промышленности, и во многом именно поэтому в 1832 году Владимирская губерния оказалась на третьем месте в империи по числу предприятий, принадлежавших женщинам (хотя и была всего лишь восемнадцатой по численности населения). Пример двадцати шести дворянок-владелиц предприятий показывает, что они чаще всего происходили из известных, а подчас и титулованных семей[646]. Эти сведения вместе с проведенным Мишель Маррезе обширным исследованием юридических документов и мемуаров со всей территории империи за очень продолжительный период показывают, во-первых, что Наталья в ее роли управительницы крупного хозяйства не была исключением, а во-вторых, что в сравнении с занятиями титулованных владелиц фабрик то, что делала Наталья, было гораздо легче примирить с западноевропейскими гендерными нормами[647].

К 1901 году относится свидетельство об одной российской купеческой семье, в которой гендерные роли воспринимались в точности так же, как у Чихачёвых, хотя члены этой семьи принадлежали к другому сословию, а брак в конце концов оказался несчастливым (важно, однако, то, что это была семья среднего достатка и уровня образования – как и провинциальные дворяне). В прошении о разводе Варвара Куприянова, называвшая себя хозяйкой, жаловалась, что муж не смог обеспечить их детям надлежащее «воспитание или обучение» и подрывал ее власть «над ее собственной областью, домашним хозяйством», «унижая ее перед слугами и детьми»[648]. «Сфера» Куприяновой была меньше, чем у Натальи, но они одинаково представляли себе их пределы. Супруги нескольких величайших русских писателей также были хозяйками в том смысле, в каком понимала эту роль Наталья; их мужья были заняты «трудом», который, как считалось, имел интеллектуальное и нравственное значение, тогда как жены отвечали за финансовые и материальные аспекты семейной жизни. Например, жена Достоевского Анна была его издательницей и занималась как финансовыми вопросами, так и подбором шрифтов и иллюстраций для его книги, переплетными работами[649]. Знатные женщины семейства Бакуниных также играли важные роли в окружении погруженных в интеллектуальные труды мужчин и сами тоже занимались интеллектуальной и творческой деятельностью (вероятно, такая семья, как Чихачёвы, не могла себе такое позволить, даже будь у Натальи подобные склонности)[650].

Однако образ русской женщины как хозяйки появлялся в периодической печати лишь изредка, в виде исключения из правила. В 1835 году «Северная пчела» поместила в раздел, посвященный «экономии», статью о лесном хозяйстве графини Софьи Владимировны Строгановой[651]. Другой корреспонденткой, автором заметок о сельском хозяйстве, была Елизавета Готовцева, писавшая о своих экспериментах в «Земледельческий журнал». Сообщения о некоторых ее экспериментах появились и в «Земледельческой газете», но примечательно, что здесь печатали лишь резюме ее трудов, подготовленные автором-мужчиной. В газетах к ней относились как к диковинке (наравне с немногочисленными корреспондентами-крестьянами)[652].

Пример Натальи может объяснить тот удивительный факт, что женщины часто управляли собственностью, но редко печатались в посвященных сельскому хозяйству провинциальных журналах. Хотя ни Наталья, ни члены ее семьи не сомневались в том, что сельское хозяйство было ее уделом, писательство было исключительно занятием Андрея и в целом считалось мужским поприщем. Возможно, женщины появлялись или упоминались в сельскохозяйственной периодической печати изредка не потому, что они не интересовались земледелием или не пользовались в этой области уважением и авторитетом, но потому, что чтение, письмо и распространение просвещения посредством прессы были преимущественно мужскими занятиями. Первые выдающиеся российские писательницы как раз в это время начинали публиковать свои сочинения: от художественных произведений (например, Каролина Павлова и Елена Ган) до руководств и справочников (например, Екатерина Авдеева). Поначалу их появление было редкостью, но постепенно женщины занимались писательством и журналистикой все активнее.

На Западе в результате стремительных экономических и социальных перемен сформировались отдельные сферы деятельности. В XIX веке женщины, принадлежавшие к английскому среднему классу, были заняты воспитанием детей и надзором за прислугой, но по большей части не участвовали в выполнении более трудоемких задач[653]. Английские матери благородного сословия оставались, по сути дела, затворницами, пока не вырастали их дети, тогда как от мужчин ждали, что они будут активно вовлечены в общественные дела[654]. Наталья же была прикована не к детской, а к своим полям и работникам. Согласно историку Аманде Викери, английские дворянки среднего достатка (джентри) следовали правилу, что «та, что не обеспечивала [своих мужчин] рубашками, вряд ли могла называться женой», а шитье рубашек (за которым следовали их стирка и починка) было сложным делом[655]. Насколько же сложнее приходилось Наталье, в число «мужчин» которой входили также крепостные, а в число обязанностей надзор за процессом изготовления ткани, предшествовавшим собственно шитью рубашек: от выращивания льна до его прядения и тканья?

В течение XVIII века англичане постепенно отказывались от практик самообеспечения и развивали общество потребления, хотя даже к концу столетия обитатели более богатых домов продолжали производить некоторые продукты (например, варить пиво), одновременно становясь все более активными потребителями импортных предметов роскоши[656]. Для большей части землевладельческой английской знати управление домашним хозяйством в реальности (несмотря на дискурс домашней жизни) относилось к сфере женских занятий. Однако важно отметить, что в Англии женщины редко имели власть над финансами или право отдавать распоряжения кому-либо, кроме своих детей и домашних слуг (то есть, в отличие от Натальи, они, например, не надзирали за работой в полях и не взимали ренту)[657]. Но даже в Англии, согласно Викери, «о том, как женщины гордились своим статусом [домоправительниц], очевидным образом свидетельствует частота, с которой они называли себя „домашними хозяйками“ в суде, и сожаление, с которым вдовы признавались, что они, некогда бывшие хозяйками своих домов, превратились теперь всего лишь в квартиранток»[658]. В Англии замужние женщины балансировали между ролями «почтительных жен» и «властных хозяек» своих домов, что, как настаивает Викери, могло быть как «концептуальной несообразностью, которую женщины часто обращали себе на пользу, так и противоречием, от которого часто выигрывали мужчины»[659]. Женщины Викторианской эпохи, отличавшиеся управленческими талантами, часто сосредотачивали усилия на благотворительных проектах, скорее укрепляя, чем разрушая образ женщины, занятой в первую очередь заботами о других и принимающей на себя обязанности руководителя лишь в исключительных случаях[660]. Например, жена английского викария, сама зарабатывавшая деньги, поскольку муж был не в состоянии ее обеспечить, переступала границу дозволенного[661]. Но действия Натальи вполне укладывались в пределы допустимого для женщин ее круга. Там, где жена викария могла позаботиться о своей семье, лишь когда ее муж терпел фиаско, Наталья и множество подобных ей женщин, описанных в исследовании Мишель Маррезе, занимались семейным хозяйством по множеству причин, как правило не имевших отношения к неудаче добытчика-мужчины. Они управляли и заботились о материальном благополучии, поскольку в российской провинции попросту не принято было относить эти обязанности к мужским на том лишь основании, что мужчины вполне могли их выполнять. Вместо этого мужское самовосприятие было связано с выполнением совершенно иных задач, в первую очередь – со службой (непосредственной государственной службой или, как в случае Андрея, службой в переносном смысле – в роли нравственных и интеллектуальных руководителей или писателей). В результате некоторые женщины – не переходя определенных границ – брали на себя решение бытовых проблем: заботу о финансовом благополучии семьи и управление хозяйством.

Любопытно сопоставить эту русскую модель брака с тем, что можно было наблюдать в еврейской культуре, как в поселениях в Восточной Европе, так и после эмиграции на Запад. Говоря о «дочерях местечек» на пороге XX века, историк Сюзан Гленн пишет: «У евреев считалось, что жена ученого раввина имеет что-то вроде религиозной обязанности трудится, пока муж посвящает большую часть своего времени занятиям и молитве»[662]. Заключенное Чихачёвыми соглашение о том, кто и какую роль будет играть в браке, определялось не религиозной практикой (хотя Надежда Кизенко убедительно показала, что существовал «либеральный извод» русской православной мысли, согласно которому «женщины рассматривались как автономные субъекты», а «фундаментальное равенство… в браке» было необходимым требованием)[663]. Но в организации брака Чихачёвых есть другие ключевые элементы, напоминающие о еврейских семейных союзах. Хотя описываемые Гленн женщины «считались низшими существами», их, подобно Наталье, уважали за материальный вклад в благополучие семьи и меньше ограничивали культурными требованиями непорочности[664]. Для обеих культур общим было исключительное значение интеллектуальной деятельности для мужского самоопределения. Именно этот элемент ярче всего проявляется при сопоставлении с исследованиями, посвященными английским и американским мужчинам. Последние сталкивались с конфликтом между преданностью дому и семье (к которой идеология домашней жизни побуждала не только женщин, но и мужчин) и требованиями, предъявляемыми к тем, кто строил коммерческую или профессиональную карьеру[665]. Для отца-воспитателя такого конфликта не существовало.

Распределение ролей в браке Чихачёвых, по сути своей, определялось финансовой и бытовой необходимостью; здесь также можно распознать отголосок призыва к хозяйке знатного дома исполнять роль «хранительницы кладовой», звучащего в «Домострое», авторитетном поучении XVI века[666]. «Домострой» описывает идеальное домохозяйство как самодостаточную и иерархически организованную единицу, где жена является заместительницей супруга, контролирующей несколько разрядов зависимых лиц – от детей до дворовых людей. В эпоху составления «Домостроя» женщины могли контролировать домашний бюджет, но физически боярыни находились во внутренних покоях дома, тогда как мужчины по большей части действовали снаружи, на царской службе. Также подчеркивалась роль женщины в качестве матери и образца социального статуса: достоинство жены определялось ее набожностью, целомудрием и семейными связями.

Но социальная роль женщин резко изменилась в начале XVIII века, когда Петр Великий велел дворянкам отказаться от домашнего затворничества и от традиционного платья и начать принимать участие в устраивавшихся на западный манер ассамблеях. После смерти Петра сохранявшееся влияние Запада и вереница могущественных императриц повысили значение моды, перенятых на Западе манер и светской жизни для дворян. К 1830‐м годам матерей и жен помещиков уже более века побуждали следовать западноевропейским образцам женственности, хотя жизнь в провинциальной усадьбе, обусловившая установление описанного в «Домострое» образа жены как хранительницы кладовой и помощницы супруга в управлении имением и крепостными (которыми низший слой дворянства на большей части территории Западной Европы к тому времени уже не владел), определяла повседневную реальность в российской провинции в не меньшей степени, чем это было в XVI веке. Из написанного Андреем видно, что Просвещение и сентиментальная литература в значительной степени сгладили контуры гендерных ролей супругов (как их понимали в раннее Новое время), но основной принцип разделения труда оставался неизменным.

Наконец, в 1820‐х и 1830‐х годах в Россию постепенно начали проникать первые элементы западной идеологии домашней жизни. Вероятно, их было не так уж сложно игнорировать или трактовать по-своему. В эти десятилетия российская пресса была так активно занята определением общественной роли дворянина, лишь недавно освобожденного от обязательной государственной службы, что попросту не обращала внимания на женскую сферу домашней жизни. В конце XVIII века журнал Андрея Болотова «Экономический магазин» временами затрагивал темы, «интересные дамам», но таких тем было очень мало, и они полностью сводились к вещам, которые феминизировала западноевропейская литература, определявшая идеал домашней жизни (например, к косметическим средствам)[667]. Другие описания провинциальной жизни конца XVIII и начала XIX века тоже кажутся заимствованными из иностранной периодики и оторванными от российской реальности: так, в одной статье было высказано убеждение, что крестьянки работают лишь дома и в саду – и это в стране, где при расчете объема полевых работ за рабочую единицу принималась супружеская чета («тягло»)[668].

Российская печать начала XIX века тоже изображала женщин помощницами супругов (которые, по крайней мере, время от времени изображались на страницах газет усердными работниками), а сферу их деятельности ограничивала лишь домом и садом, что зачастую вовсе не соответствовало реальности[669]. Считается, что странная оторванность значительной части российской периодики того времени от жизни объясняется не только зависимостью от переводных статей, но и тем, что многие корреспонденты были приверженцами универсалистской философии позднего Просвещения, согласно которой национальные границы не имели значения для рационального и научного распространения знаний[670]. Только в XIX веке представление о женской работе на кухне (бывшее компонентом более широкого дискурса) постепенно эволюционировало от попыток включить в нее все виды работ (что казалось уместным энциклопедистам) к идее о кухне как сфере деятельности, по праву принадлежавшей «милым дамам». Стряпню отделили от земледелия, и вместе с тем произошла гендерная дифференциация этих занятий (тогда как изначально и кулинария, и земледелие представлялись предметами мужского интереса)[671].

На протяжении большей части первых десятилетий XIX века считалось, что и мужчины и женщины могут руководить приготовлением пищи и проявлять интерес к кулинарному искусству, хотя среди тех, кто был достаточно состоятелен, чтобы доверить приготовление пищи слугам, первое занятие обычно считалось более подходящим для женщин, а второе – для мужчин. Затем, с начала 1840‐х годов, сочинения купеческой дочери Екатерины Авдеевой начали изменять представления о книгах по домоводству. Она нашла читателя, о существовании которого прежде и не подозревали; но когда к нему обратились напрямую, оказалось, что он существует и жаждет внимания. Согласно историку Элисон Смит, Авдеева сформировала «образ опытной русской домохозяйки среднего класса, которая дает советы и стремится активно просвещать молодых женщин»[672]. Или, возможно, она просто отразила реальную жизнь множества российских женщин, голоса которых до нее игнорировались.

Авдеева обращалась к женщинам со скромным достатком и обширными обязанностями, которым были необходимы сведения, напрямую касавшиеся их жизненных обстоятельств. Она стоит в начале процесса формирования двух новых групп писателей: женщин и купцов или мещан. Одновременное появление обеих групп (а Авдеева была представительницей обеих) могло стать причиной того, что в эти десятилетия книги по домоводству все чаще обращались непосредственно к домохозяйке, непререкаемой властительнице своего царства (ставшего теперь гораздо более скромным). Разумеется, реальные русские женщины среднего класса не соответствовали идеалу западноевропейской домохозяйки того же социального слоя (которому не соответствовала даже она сама). Но, по-видимому, именно этот разрыв между дискурсом и реальностью подталкивал авторов – как мужчин, так и женщин – «просвещать» россиянок, описывая предназначенную им роль (что понималось как часть более обширного проекта модернизации посредством вестернизации). Авдеева прямо обращалась к российским читательницам среднего достатка и не скрывала, сколь важную роль книги играют в обучении нового поколения женщин тому, как исполнять свою роль, опираясь на достижения науки; тем самым она предлагала программу модернизации. В своих последних книгах Авдеева надеялась выйти из дома на «фермы», в сады и загоны для скота. Однако этот проект оказался неудачным. Возникают сомнения в том, что купеческая дочь могла быть столь же «опытна» в этих материях, как и ее читательницы-помещицы, но в действительности начать писать о полевых работах ей помешало, по-видимому, надвигавшееся освобождение крестьян: после отмены крепостного права образ хозяйки, наблюдающей за полевыми работами и осматривающей свиней, отошел в прошлое[673].

В 1859 году Андрей писал своему внуку Косте: «Бабушка внучку посылает некоторые подарочки, и Дедушка одни только воздушные поцелуи да советы, которыми всегда так щедро наделяет»[674]. Итак, Андрей и Наталья играли свои роли уже для второго поколения: Наталья передавала материальные подарки, а Андрей – лишь «воздушные поцелуи», то есть любовь, и «советы» – нравоучения. Эти роли были чем-то большим, нежели простым распределением родительских обязанностей; они определяли связь родителей с детьми и то, как проявлялась родительская привязанность. Согласно дискурсу, доминировавшему в период, когда Чихачёвы писали свои дневники и письма, материнство было основным элементом женственности; с ним была связана самая важная часть жизни женщины, ее наиболее значимый вклад в общественное благо и основной мотив всех ее действий[675].

Образ матери стал важнейшим элементом идеологии домашней жизни XIX века во многом благодаря идее «республиканского материнства», детищу Французской революции: революция определила гражданство как набор обязательств и расширяющуюся сферу общественной деятельности, а под «гражданином» подразумевался, конечно, мужчина. По мере расширения сфер деятельности и прав мужчин пространство, оставленное женщинам, сужалось, и центром его все чаще становился долг воспитания будущих граждан Республики. К 1830‐м годам идея республиканского материнства полностью сложилась и на большей части территории Европы стала самым распространенным мерилом ценности женщины, ее успеха и в целом женственности. Хотя Российская империя была вовсе не похожа на республику, этот элемент идеологии домашней жизни через справочную и дидактическую литературу проник и в повседневную жизнь Чихачёвых. Российская монархия также стремилась поддерживать представление о матери – хранительнице семейного очага (хотя, естественно, отделяла его от идей гражданства и других идеалов республиканизма и среднего класса)[676]. Место, отведенное в дневниках Натальи ее работе в имении, и характер этой работы подчеркивают, сколь важным выполнение этих обязанностей было для ее роли хозяйки. Равным образом, практически полное отсутствие в этих документах идеализированного образа матери свидетельствует, что в этой модели устройства семьи материнские обязанности проходили под рубрикой управления домашним хозяйством и имением. В этом смысле материнство, прежде всего, понималось как обязанность обеспечить материальное благополучие детей, что составляло резкий контраст с сентиментальной ролью воспитательницы и нравственной руководительницы, отводившейся матерям в рамках идеологии домашней жизни, поддерживаемой и распространяемой и российской государственной идеологией, и тесно связанной с ней журналистикой[677].

Невозможно объяснить отсутствие определенных образов материнства в дневниках Натальи тем, что она не интересовалась материнскими заботами или тяготилась ими, ибо косвенные данные свидетельствуют о ее глубокой привязанности к своим детям. Она оставляла свои другие обязанности, чтобы ухаживать за ними во время болезни, протестовала против решения Андрея отослать их из дома для учебы, поскольку не хотела с ними разлучаться, а позднее внимательно следила за путешествиями сына. Каковы бы ни были ее чувства и опыт материнства, они не нашли отражения в ее личных записях, а значит, Наталья, по-видимому, не считала их чем-то отдельным от ее первоочередных обязанностей управительницы имения. Итак, если на Западе идеальная мать-воспитательница была воплощением самой сути женственности, то Наталья иначе понимала свой долг и относила материнство исключительно к личной или частной сфере жизни, по большей части не нашедшей отражения в ее записках. Наталья могла трудиться в значительной степени (или даже в первую очередь) ради благополучия близких, но она (и ее муж) включала в круг своих обязанностей заботу не только о детях, но и о крепостных и других зависимых лицах. Бремя родительства она делила с Андреем – воспитание и наставления решительно относились к его сфере деятельности.

Как было показано, в дневниках Натальи материнство присутствует незримо: физический ущерб, нанесенный ее здоровью родами и выкидышами, труды и планирование, имевшие целью материальное благополучие ее детей. В одной из редких заметок про время, проведенное с детьми, она также приглашает брата на обед (то есть заботится о его материальном комфорте): «Не вздумает ли милый наш братикосочка расхлебать с нами солянку очень порядочную; очень бы хорошо сделал. Алеша в восхищении от книги Золотое зеркало сидит у меня и читает»[678]. Практически каждый раз, когда Наталья пишет о детях, она упоминает и мужа – ее тревоги касаются «их» обоих, то есть мужа и жены (курсив автора):

Благодарю тебя любезный братец Яков Иванович за память твою об нас и за поздравление, и за гостинец нашему новорожденному, а он и сам писать, и благодарить тебя хочет; а он нас в свое рождение перепугал очень, захворал очень и очень, стрельба в ухо, головная сильная боль и зубная; сегодня же слава богу получше[679].

Наталья весьма прозаически рассказывает о своих детях, и выраженное в записи беспокойство терзает обоих супругов. Когда же Андрей описывает заботы жены о больных детях, он использует уменьшительные суффиксы и фигуры речи, чтобы изобразить трогательную сцену семейной жизни:

У Сашиньки зубок болит – очень плачет! – Мамаша рому на хлопч. бумажку – и еще пуще плачет ‹…› Вчера я возвратившись домой нашел высокое толстое существо с сверкающими глазами, с брызжущими от него парами. Одним словом самовар был на столе. Жена моя лежала с плачущей от боли зубков Сашоночкой[680].

Если Наталья обычно не писала о таких происшествиях в своем дневнике, то Андрей часто был склонен к сентиментальным описаниям болезней своих отпрысков, как в следующих записях, относящихся к 1831 году: «Алешу рвало раз 6 и бедняжка очень похудел»[681]. Позднее в тот же день Андрей попытался поехать со «слабым Алешей» в гости, но мальчику стало хуже, и им пришлось поспешно вернуться. Священник, отец Киприан из Суздаля, навестил Чихачёвых и «присоветовал напоить Алешу малиной»[682]. На другой день после того, как у Алеши разболелся живот, он сделал ласковую запись о своей маленькой дочери, за ростом и развитием которой, очевидно, очень пристально наблюдал: «Сашиньке поутру привили оспу. Это выходит 1 году 14 недель и 3-х дней от рождения»[683]. (Тем временем Наталья, по-видимому, сталкивалась с менее романтическими сторонами воспитания детей: Андрей однажды записал, что, когда двухлетнюю Александру стошнило, Наталья промыла ей желудок.)[684]

Кроме того, Андрей много времени проводил с детьми, почти наверняка больше, чем Наталья. Он больше путешествовал и часто брал одного или обоих с собой (мать брала их лишь изредка; Алексей однажды отметил: «Маминька с сестрицей ездила в Шую, а я с папинькой оставался дома»[685]). В 1830‐х годах он либо сам учил их, либо наблюдал за уроками и, как показывает дневник Алексея, очень бдительно следил за их интеллектуальным развитием. Во время продолжительной поездки в Москву в январе 1842 года, когда Чихачёвы навещали детей, Наталья не писала практически ни о чем, кроме своих постоянных недомоганий, из‐за которых она почти все время оставалась дома, вдали от сына и дочери, живших при школах. Андрей проводил время, почти ежедневно навещая детей и экзаменуя несчастных учителей и однокашников Алексея. Наталья лишь однажды съездила в пансион Александры, чтобы побеседовать с директрисой, а на обратном пути заехала в институт, где учился Алексей, и поболтала со встреченными там дамами[686]. Она также аккуратно отмечала все случаи, когда дети навещали остановившихся в городе родителей, и продолжительность таких визитов. Однако в дни, когда Алексей и Александра бывали у родителей, Наталья почти всегда беседовала, играла в карты или вязала с какими-нибудь гостями или друзьями. Помимо помощи Александре с шитьем для директрисы ее пансиона (что можно рассматривать в том же свете, что и домашние труды ради материального благополучия окружающих), она ни разу не упомянула, что занималась чем-то вместе с детьми.

Вместо этого она постоянно описывает, чем занимался с ними Андрей. Если следовать рассказу самой Натальи, дети были целью и смыслом ежедневных странствий Андрея («Андрей Иванович отвез Сашу в Пансион, и заезжал с ней в город, купил мне крошечных 4-ре табакерочки, чай пил у хозяев, и вечером ездил к детям, и пробыл у них до 9-ти час.»), тогда как Наталья пребывала на одном и том же месте («я вязала чулок, у меня сидела Катер. Богданов[на]»). Каждый день был похож на предыдущий, по крайней мере для Натальи: «Андрей Иванович утром и вечером ездил к детям». Иногда дети сами приезжали к ней: «Алеша выпросился у Инспектора ночевать домой, и приехал в 1-м часу и играл в резиновый мячик» (о своих занятиях в тот день она написала лишь: «Купила 64 пуда сена по 45 копеек»). В другой день Андрей «привез» детей, затем «ездил ко всеношной в университет». Из этой фразы неясно, ездила ли к вечерне Наталья, но последние слова записи («я довязала чулки») позволяют предположить, что ее снова оставили дома одну[687].

Во всех этих и схожих случаях Наталья наблюдала за жизнью своих детей со стороны, тогда как Андрей, вечно вмешивающийся во все родитель, был в нее непосредственно вовлечен. Наталья определенно действовала на заднем плане, обеспечивая семье комфортное существование, но, говоря обо всех традиционных родительских трудах, она изображает Андрея единственным деятелем. В свою очередь Алексей в своих дневниках всегда говорил о письмах от «Папиньки и Маминьки», но подробно пересказывал лишь то, что сказал Папинька, что тот посоветовал и за что пожурил. Приезжая домой погостить, Алексей беседовал, играл в бильярд, ездил на лошади и читал с отцом, и это отец расспрашивал его об учебе, присутствуя практически в каждой фразе дневников мальчика. Можно по пальцам одной руки перечесть те случаи, когда в тех же дневниках Алексей упоминает мать, и лишь в двух «Папинька» появляется вместе с «Маминькой»[688]. Дети склонны считать присутствие матери само собой разумеющимся, так как многие материнские заботы (и это верно в отношении Натальи) – уборка, приготовление пищи, уход во время болезни – кажутся «невидимыми», тогда как отец (в том числе Андрей), вероятнее всего, награждает и наказывает, а потому занимает непропорционально много места в сознании ребенка. Из записок Алексея также ясно, что Андрей попросту проводил с ним больше времени, тогда как Наталья, вероятнее всего, оказывалась занята работой в усадьбе.

Это не означает, что мальчик не был эмоционально близок с матерью; его нежность отражена в дневнике Андрея: «Алеша беспрестанно спрашивает: да скоро ли Папинька поедет встречать Маминьку; пора накрывать на стол и проч. ‹…› Алеша и я оделись и таким образом изготовились совершенно ехать встречать Мамашу!!!!»[689] Гораздо позднее взрослый Алексей писал, что его мать лучше всех знает, как найти няню: «Маминька моя всех нас лучше все знает и верно и об внучке своем кому быть его няней сама хорошо обдумает»[690]. Сохранись дневник Александры, мы могли бы узнать о том, как отношения Чихачёвых с дочерью отличались от отношений с сыном, но, к сожалению, подобного дневника не существует.

Есть одно исключение из обыкновения Натальи отделять чувства к детям от работы в имении и не писать о них в дневниках. С отъездом Алексея в школу связан единственный эпизод, когда дневник Натальи позволяет разглядеть характер и прочность ее чувств – в особенности материнских, – но даже это проявление глубочайшего горя скрывается среди записей о ячмене и льне. Окно это захлопнулось столь же внезапно, как раскрылось: через одиннадцать дней дневник обрывается.

Наталья начинает запись от 6 сентября 1837 года привычным: «Встала в 7-м часу; день сегодня теплый и красный но к вечеру стало очень холодно обколотили льну 4 овина утра». Она исписывает еще полстраницы, перечисляя, как много разнообразных злаков «Господь дал», а затем заключает: «Андрей Иванович думает Алешу вести в Москву в пансион; я весь день проплакала и очень себя чувствую дурно. Скроили Алеше панталонцы и завязала Алеше 2 бумаж. чулки». Андрей решил, что Алексей достаточно вырос, чтобы отправиться в Москву, получить формальное образование и завязать необходимые для его будущего знакомства (два года спустя Саша последует за братом). В течение трех следующих недель Наталья, помимо обычных отчетов о сборе урожая, ведет все разраставшийся список приготовленной ею для Алексея одежды. К 27 сентября (день отъезда Алексея все ближе и ближе) между названиями предметов одежды она записывает: «…весь день очень мы все вообще грусны <sic> отпуская Алешу»; «Я весь день проплакала и прогрустила; очень тошно об отезде <sic> Андрея Ивановича и Алеши».

Через день после их отъезда она пишет: «Я помолилась богу, и повязала немного чулка; но грустно очень, и все мне не можется и ничего не хочется делать». На следующий день была сделана последняя запись, в которой упоминается отъезд сына: «Встала в 8 утра. Я помолилась богу, и все утро сидела с братом в нашей общей комнате и толковали об Алеше, и об Андрее Ивановиче, и он мне советует не грустить об их отъезде; но я никак не могу себя превозмочь и не найду себе места от грусти. Брат уехал после обеда вскоре день сегодня теплый; а ночью и утром шол дозжь <sic>. Ячменю прошлогоднего вынуто на крупу 4 ч[етвери]ка…»[691] В дневнике Якова сказано лишь, что «сестра горюет!»[692].

Этот случай, когда Наталья, по-видимому, не смогла удержаться и излила свою «грусть» на бумагу, дает понять, что она в принципе могла бы принять решение гораздо больше писать о своих чувствах к детям и пережитых потерях. Но обычно она этого не делала, и потому этот единственный эпизод должен был знаменовать момент, весьма для нее значимый (раз ради него она нарушила правила, которыми обычно руководствовалась, когда писала). Может быть, единственный раз в жизни роли, которые играли Андрей и Наталья, привели их к прямому столкновению. Андрей отвечал за воспитание детей, а потому ему одному было решать, как и где они получат образование. Кажется, Наталья не ставила под вопрос его право принять такое решение. Скорее, причиной ее «грусти» было то, что решительный вердикт Андрея уводил сына из сферы ее влияния. Пока Алексей был в школе, Наталья не отвечала больше за удовлетворение его материальных потребностей, а, следовательно, теряла как способ влиять на жизнь сына, так и способ проявлять свою любовь к нему. Она справлялась с потерей теми средствами, которыми располагала: занялась приготовлением к отъезду одежды Алексея, обеспечением его комфортной жизни в Москве, а также, вероятно, старалась напоминать о себе, отправляя посылки.

Если для Натальи смысл ведения записей (в чем она вовсе не обязательно признавалась себе или еще кому-либо) заключался в учете ее работы на благо семьи, то причиной дистанцирования от детей на страницах дневников могло быть просто то, что этот аспект материнства не входил в ее обязанности. Исполнение ее долга поневоле требовало рациональности и хладнокровия. Если она использовала дневник (помимо очевидной практической цели), чтобы определить свою роль в семье скорее как роль хозяйки, а не матери, из этого не следует, будто лично для нее материнство было менее важным. Дневник лишь позволяет предположить, что она считала свой долг не материнским: как говорила она сама, «хозяйство» просто было ее «департаментом»; задача воспитания следующего поколения (в практически прямой противоположности с западной моделью) ложилась на плечи Андрея.

Резюмируем взгляды Андрея: роль супруги в провинциальном русском поместье в этот период и в самом деле требовала, чтобы та была представителем семейства в свете, вынашивала и растила детей и превращала усадьбу в дворянское «гнездо». Однако помимо этого в сравнительно небольших дворянских имениях, существовавших далеко от центрального правительства и зачастую среди неплодородных почв и плохих дорог, поддержание дворянского образа жизни зависело от того, смогут ли и жены и мужья успешно управлять крепостным хозяйством и контролировать финансы. Согласно Андрею, жене надлежало быть «кроткой», «покорной» и «доброй», но также (на практике) знать, как руководить молотьбой, сводить бюджет, командовать слугами и заказывать из ближайшего города припасы, проявляя достаточно здравого смысла и дальновидности, чтобы семья не испытывала неудобств. В этом случае под «семьей» понималась не только нуклеарная семья и – подчас – дальние родственники; в семейный круг также входило от дюжины до нескольких сотен крестьянских дворов (в каждом из которых жили не только приносившие доход работники, но и дети, старики и больные). Если хозяйка дурно правила имением, ее семья не только страдала от этого напрямую, но и могла столкнуться с реальной угрозой крестьянских волнений.

Была ли эта семья такой исключительно своеобразной, как кажется при сопоставлении с образцами из произведений западноевропейской литературы, которые читали Андрей и Наталья? В финансовых делах Андрей уступал супруге. Однако какой властью располагает человек, управляющий финансами и имеющий дело с суммами столь небольшими, что речь идет скорее о тщательном учете и необходимости принимать решения в затруднительных обстоятельствах – иными словами, о сложной работе? Труды Натальи позволяли Андрею тратить большую часть своего времени на любительские занятия науками и писательством (предприятие, приносившее кое-какие социальные дивиденды и удовольствие всей семье), а также заниматься образованием своих детей. В семейном предприятии по поддержанию приличествовавшего провинциальному среднепоместному дворянству образа жизни она была, бесспорно, младшим партнером. Наталья выполняла большую часть работы управляющего и принимала менее важные решения, тогда как от Андрея зависело, что делать в более важных случаях. Запись, в которой Наталья описывает свою «грусть» перед лицом объявленного Андреем решения отослать Алексея в школу, можно, вероятно, рассматривать как пример того, какими средствами она могла выразить свой протест или, по крайней мере, поведать о своем горе, когда решение мужа вступало в конфликт с ее интересами и желаниями. Но если так, ее протест был безуспешным: Алексей все равно уехал, и дело закончилось бесполезным советом брата Якова «не грустить». Наталья записывает, что не может «себя превозмочь» и перестает вести дневник. При этом другие семейные документы показывают, что, несмотря на ее переживания, той осенью жизнь продолжалась по-прежнему и решение Андрея было окончательным.

Хотя Андрей вдохновлялся «западными» идеалами домашнего блаженства, почерпнутыми из прочитанного, Чихачёвы все же связывали заимствованный образ безупречной матери (центральное понятие идеологии домашней жизни) с необходимостью руководить более обширным «семейством», включавшим крепостных, от которых зависели доходы и даже личная безопасность помещиков. Роли Андрея и Натальи не уравновешивали друг друга, они не были равными и самым решительным образом отделялись друг от друга, но их отношения были устойчивы и позволяли достигать поставленных целей. Описанные здесь мужская и женская сферы деятельности включали в себя различные занятия, отвечавшие потребностям, которые отличали живших в большей изоляции друг от друга менее состоятельных и менее влиятельных российских дворян от равных по статусу семей в Западной Европе и Америке. Андрей никогда не отвергал, но и не принимал полностью ни западноевропейский идеал домашней жизни, ни модель «Домостроя». Элементы каждой из этих систем он подгонял под собственные обстоятельства, и каждый из них составлял важную часть целого. Хотя наиболее важным фактором, определявшим распределение обязанностей между супругами Чихачёвыми, были тяжелые экономические условия провинциального землевладения в России, то, как именно Андрей и Наталья понимали свои обязанности (материнские – как обеспечение насущных потребностей, отцовские – как нравственное и интеллектуальное руководство), не только обеспечило выживание семьи. Это также позволяло оправдать крепостничество, осмыслить роль мужчины в империи, где подданные были почти полностью лишены права голоса, и воспользоваться немногими предоставленными им коммерческими и профессиональными возможностями.

Когда Андрей писал свою статью о «важности хозяйки в доме», он описывал и воспевал не только роль Натальи, но одновременно и свою собственную: публикуя статью о своих идеях, Андрей вступал на интеллектуальное поприще «вне дома». Однако то был кульминационный момент многолетней эволюции его роли в хозяйстве. Изначально он определял свою роль ýже (хотя в переносном смысле все еще помещал ее «вне дома») – в качестве интеллектуального и нравственного руководителя семьи и деревни. На протяжении долгих лет практически все его время было посвящено решению одной важнейшей задачи: воспитанию детей добродетельными и хорошо образованными людьми.

Глава 8

Обучение алексея

Андрей Чихачёв определял сферу своей деятельности как область интеллектуальных размышлений, писательства и преподавания. Наиболее весомый вклад в жизнь семьи часто погруженного в отвлеченные «труды» Андрея состоял в воспитании или нравственном руководстве детьми. Андрей считал воспитание серьезным интеллектуальным предприятием, имевшим огромное личное и нравственное значение. И хотя Андрей постоянно находился дома, старания дать детям образование (и, в более общем смысле, умственный труд) представлялись ему делом «внешним» или общественным, которое он рассматривал как мужское занятие. В 1830‐х годах Андрей прилагал больше всего усилий либо к прямому надзору за детьми и их обучению, либо к продолжению собственных занятий, призванных сделать его лучшим воспитателем или учителем нравственности[693]. Он верил, что ученые занятия совершенствуют «душу и сердце», а также разум и что они необходимы, «чтобы оставить хорошее о себе воспоминание»[694]. А потому он сам всю жизнь учился и наставлял своих детей.

Русское слово воспитание, которое Андрей использовал именно для того, чтобы говорить об этих своих обязанностях, не имеет точного эквивалента в английском языке. Его можно перевести английским nurturing, но (помимо внушения норм нравственности и правил хорошего тона) оно также содержит смыслы, передаваемые словом education. Достойное воспитание формирует личность молодого человека, дает ему или ей нравственный стержень, а также знания и манеры, которые считаются приличными конкретному положению и полу. В середине XIX века в Европе под влиянием французского Просвещения воспитание считалось предметом исключительной общественной и гражданской значимости. Идеи Просвещения о том, что, во-первых, разум и знания образуют основание развитого общества и, во-вторых, их можно развить и приобрести (в отличие от врожденных добродетелей и манер поведения), заставила образованных европейцев придавать огромное значение условиям, в которых росли дети. Они верили, что ценности, привычки, манеры и знания, которые считались необходимыми для человеческого развития, можно привить, если начать заниматься этим с самых ранних лет, прежде чем ребенок будет испорчен неразумием, ленью или безнравственностью. С этой точки зрения детей рассматривали как существ, по сути своей, аморфных, обретающих лицо под действием времени и опыта. Если позаботиться об этом, выросший ребенок будет обладать желаемым характером, привычками и манерами. Поэтому прогрессивные мыслители того периода пытались ввести программы рационального нравственного воспитания, чтобы напрямую изменить мир[695].

Взгляд Андрея на воспитание как на специфически мужское занятие может на первый взгляд показаться странным и даже сумасбродным с точки зрения западноевропейской идеологии домашней жизни, согласно которой мужчина каждый день покидает дом и отправляется на работу в обширный мир коммерции, права, медицины или политики. Но эта идеология зародилась, конечно же, среди английских мужчин среднего класса, и многое из того, чем они занимались в этих профессиональных областях, было Андрею чуждо и недоступно. Однако, несмотря на эти отличия, приглядевшись внимательнее, мы увидим, что даже самые типичные представители викторианского периода разделяли ценности, вдохновлявшие Андрея (как говорила сама королева Виктория: «Дорогой Папа всегда руководил нашей детской, и я уверена, что никто не сумел бы делать это лучше»[696]). Домашняя жизнь была для англичан убежищем от забот и противоречий коммерческой и промышленной деятельности и предлагала альтернативу более древней и менее применимой к жизни английского среднего класса модели маскулинности, основанной на личном героизме и авантюризме[697]. Но мужской статус в викторианской Англии также «даровался равными»; в эпоху правления королевы Виктории отцовство было важнейшим способом оставить по себе память в потомстве, сохранив наследство и передав его сыновьям. Обучение сына с тем, чтобы в конечном счете он занял место отца, оставалось неотъемлемой частью европейской модели маскулинности в середине XIX века (даже там, где обучение редко принимало форму ежедневных домашних уроков, даваемых с глазу на глаз)[698]. Андрей занимался с детьми необыкновенно много, но основная причина этого, по-видимому, заключалась в том, что ему не приходилось работать вне дома. Кроме того, нас, разумеется, не может удивить, что в замыслах Андрея и столь дорогом ему сентиментальном образе «дома» на передний план выходила идея наследия (как одного из элементов мужского самосознания): ведь свое положение он занял, получив в наследство родовое гнездо, некогда подаренное царем в награду за службу.

Тем, что мы знаем о ранних представлениях Андрея об образовании и воспитании, мы обязаны в основном его дневнику за 1830–1831 годы и «почтовым сношениям» середины 1830‐х. В дневниках Андрей отводил сравнительно небольшое место ежедневным записям и часто писал неполными предложениями, используя сокращения и составляя перечни. Так же как и дневники Натальи, дневники Андрея были в первую очередь рабочими записями, состоявшими из развернутых списков событий, занятий или деловых соглашений, имеющих отношение к тому, что каждый из супругов считал своими обязанностями. Хотя муж и жена вели дневники с одной и той же целью, содержание (конкретные предметы) существенно различалось. Наталья перечисляла зерновые, Андрей – авторов адресованных ему писем и визитеров. Если Наталья производила впечатление человека продуктивного и трудолюбивого, лишь временами останавливавшегося ради честно заслуженного отдыха (и вознаграждавшего себя чтением или визитами) или из‐за приступов болезни, то Андрей, казалось, посвящал очень много времени книгам, размышлениям и беседам, бывшим неотъемлемой частью процесса воспитания детей, а следовательно – частью его «работы», аналогичной осуществлявшемуся Натальей управлению имением[699].

По своему содержанию дневники Андрея настолько отличаются от записок Натальи, что на первый взгляд они могут показаться «современными» дневниками, которые историки литературы описывают как вдумчивые, личные, исследовательские по духу и представляющие собой отражение авторского самосознания[700]. Об относящихся к концу XVIII века детальных дневниках Андрея Болотова писали, что они содержат «невольное саморазоблачение, анализ, который прерывается, когда говорить становится слишком неловко»[701]. В этом смысле дневники Андрея Чихачёва – это не пример «современного» дневника. Андрей в своих размышлениях не испытывает никакой неловкости. Он постоянно пишет об идеях, собственных и чужих, но его рассуждения свободны от рефлексии или анализа. Мысли изливаются многоводным потоком: сначала они касаются в основном воспитания его детей, но в конечном счете превращаются в мечты о будущем местного общества и России. Андрей ограничивает сферу применения своих сил развитием идей, ведением переписки и воспитанием детей, но на деле и муж и жена писали очень похоже и со сходными целями: оба составляли отчеты о сделанной работе, одновременно оставляя свидетельство ее ценности[702]. В обоих случаях скорее создавался самообраз, нежели шел процесс интроспекции.

Поскольку никаких записей Александры не сохранилось, и она была еще слишком мала для уроков в годы, когда Андрей почти ежедневно делал записи в «почтовых сношениях» и своем первом дневнике, идеи Андрея о воспитании неизбежно вращаются вокруг Алексея. Сохранилось три дневника Алексея. Первый он начал в день своего десятилетия (1835) и очень нерегулярно вел на протяжении нескольких месяцев. Этот дневник когда-то сильно намок, и сегодня можно прочитать лишь небольшие его отрывки. Второй и третий дневники полностью сохранились. Второй дневник был подписан Алексеем как «Дневник воспитанника», то есть ученика, объекта нравственного просвещения. Как и первый дневник, он состоит из небольших, узких листов бумаги, сшитых вместе в виде книжки. Дневник охватывает проведенный дома период первых летних каникул Алексея после того, как он начал учиться в Московском дворянском институте. На протяжении этих каникул 1838 года он каждый день вел записи, начиная с поездки из Москвы в июне и заканчивая возвращением туда в августе. Третий дневник велся в переплетенной в оранжевую кожу записной книжке, записи в которой в январе 1842 года начала делать Наталья (они занимают первые шесть страниц). За почти целый год (1847–1848) Алексей исписал все оставшиеся листы в книге. Третий его дневник (как и второй) знаменует важную веху в жизни автора: он начинается с описания поездки в Вильно и начала его армейской службы, охватывает почти весь первоначальный период строевых занятий (в это время Алексей подробно описывает каждый день) и заканчивается в тот момент, когда он отправляется участвовать в первой в ходе действительной службы кампании. Как и «Дневник воспитанника», дневник из Вильно отличается исключительной аккуратностью почерка и шаблонностью содержания (составляя разительный контраст с сохранившимися письмами взрослого Алексея, где из‐за ухудшения его зрения почерк неразборчив и некоторые фразы совершенно нечитаемы).

В 1835 году Алексей начал свой первый, детский, дневник словами: «Подарил мне Папинька сию книжку на память сегодняшнего дня моего рождения с тем чтобы я записывал в ней ежедневно свой журнал»[703]. Второй и третий дневники тоже велись по требованию Андрея и предназначались для его чтения. В «Дневнике воспитанника» есть примечание: «…чувствуя от дороги усталость, после обеда уснул. Папинька рассматривал мой аттестат и учебные мои книги»[704]. В 1850 году Андрей «перечитал» дневник, который Алексей вел в Вильно, и оставил отметку об этом на задней обложке[705]. Помимо почтительности выражений, есть и другие свидетельства того, что Алексей вел свои дневники для родителей. В дневнике из Вильно Алексей сделал ошибку, сначала обратившись к читателям напрямую (использовав местоимение «Вам»), а затем зачеркнул обращение и заменил его словами «Папиньке и Маминьке»[706]. Как и дневники, некоторые другие сохранившиеся бумаги, написанные рукой Алексея до 1850 года, бесспорно, являются письменными элементами образовательной программы: тетрадь с французскими упражнениями и немногие формальные записи в «почтовых сношениях», адресованные Якову Чернавину и Тимофею Крылову, – каждая из них написана по строгим лекалам эпистолярного этикета[707].

Во всем, что написано Алексеем, неизменно звучит голос Андрея. В школьных дневниках Алексей жаждал порадовать отца и бывал пристыжен, когда тот его журил. Прилежная учеба Алексея и то, как Андрей откликался на каждый поступок мальчика, составляют основное содержание записок Алексея, в особенности – первого его дневника, что демонстрируют приводимые ниже фрагменты [курсив автора]:

Учился у Папиньки делать конвертики. Папинька хвалил меня за хороший почерк. ‹…› Папинька экзаменовал меня из Закона Божия и француского языка, и остался мною весьма доволен, после чего осматривали конюшну и ригу. ‹…› Папинька экзаменовал меня из немецкого и латинского языков, и опять похвалил, примолвив чтоб я и во втором классе также старательно учился как и в первом. ‹…› После обеда папинька заставил меня переписать список воспитанников Институтских и почерком моим был очень доволен, за что и подарил мне картинку. ‹…› Папинька занялся со мною француским чтением, и был мною очень доволен. ‹…› после обеда папинька взял меня с собой в гости в село Зимёнки к господам Култашевым где меня очень хвалили ‹…› Утром папинька заставлял меня читать первую главу француского Телемаха и весьма меня хвалил за хорошее чтение[708].

Такие записи об уроках или совместных с «Папинькой» занятиях лишь изредка перемежаются краткими замечаниями о гостях или случайными подробностями относительно лошадей. В целом складывается впечатление, что в те годы «Папинька» был центром жизни Алексея. Обратное тоже верно, хоть и в меньшей степени.

В своих дневниках и записках Андрей вполне конкретно объясняет, как намерен действовать, чтобы воплотить в жизнь свои мечты и решить проблемы, связанные с образованием Алексея: например, в записи о привидевшемся ему ярком сне о будущем сына. Пробудившись от этого сна посреди ночи, он немедленно взглянул на жену и Алешу, спавших подле:

Поцеловал одну, поласкал другова, взглянул на маленького моего Дибича, и подумал: что ожидает этого милого моего сынка в свете?? – Будет ли он в самом деле Дивич, или просто посредственный-частный человек; богач или бедняк? Ожидают ли Его успехи, щастие или препятствия, неудача, сердечные и душевные беспокойства?? – Он человек – След.: не изымием из общей человеческой участи скользить спотыкаться, падать, вставать, опять шататься – терять, обманываться, желать, исполучить, ожидать, беспокоиться, вертеться в вихре суэт. ‹…› и проч. и проч: Еще поцеловав еще поласкав – я бросил взгляд вокруг себя, желая схватить что-нибудь печатное и читать – протянул руку к Новой выдумке и приподнял покоящегося на оной Карамзина[709].

Поразмышляв о том, что может принести будущее, поцеловав и «поласкав» жену и сына, Андрей немедленно ищет, что бы почитать. Иными словами, испытывая столь знакомый всем родителям страх за будущее детей, он в первую очередь обращался за мудростью и наставлением к книгам.

Ниже в той же записи Андрей более конкретно описывает, какого будущего хочет своему сыну. Хоть он и мечтает о генеральстве, ему также хочется, чтобы Алексей добился чего-то большего, чем успешная армейская карьера. При этом он заявляет, что «учоность <sic>, авторство для меня имеют преимущество перед всякими другими обязанностями в жизни человека долженствующего служить отечеству». Он полагает также, что знаний можно искать всю жизнь, тогда как на любой другой службе человек пребывает лишь временно:

В 25 лет – военный человек хотя бы был полковник; но с ограниченными сведениями вся его важность в мундире. Он его снимет, выдет в отставку, – и будет ничего. Учоной, автор, везде всегда один и тот же: занимательный, богатый – щастливый. – Желаю, (если Богу угодно) чтобы сын мой был учоной. – одно то что всю жизнь свою будет привязан к благороднейшим занятием[710].

Армейские успехи (наиболее вероятное занятие для провинциального дворянина) представлялись Андрею преходящими и не приносящими удовлетворения, а подлинное и прочное «благородство» и успех – даже богатство – он связывал с учеными занятиями. Укорененное в идеологии Просвещения представление о том, что образование дает огромную власть, формируя будущее молодых людей и обеспечивая их – и государство в целом – преимуществами, список которых включает также материальный успех (хотя и не ограничивается им), безусловно, являлось фундаментом острого интереса Андрея к воспитанию и того, как неустанно и методично он сам занимался воспитанием своих детей с самых первых лет.

Насыщенность образовательной программы Андрея также была связана с ощущением быстротечности времени. Так, например, когда дети были еще очень малы, а он осознал, как мало у него времени, он записал в дневнике: «Но время дорого – невозвратимо – в воспитании детей оно еще несравненно дороже. – Надобно им как можно дорожить, чтобы ничего не потерять касательно наук и образования»[711]. В те годы Андрей занимался чтением в целях самосовершенствования, чтобы лучше проводить уроки детей («начал читать Натуральную историю в пользу детей»)[712]. Среди прочитанных им учебных текстов стоит отметить «карманную ‹…› книгу о воспитании детей», полное название которой нам неизвестно. Впервые упомянув ее, Андрей записал, что приобрел книжку у разносчика вместе с букварем для Алексея[713], затем – что делал заметки по ходу чтения. Потом он выписал наиболее полезные отрывки и отослал своему другу Черепанову вместе с письмом и номером «Русского инвалида». Несколькими страницами ниже он отметил, что Черепанов отослал книгу обратно, но «без замечаниев, о которых я было его просил»[714]. Сосед Андрея, судя по всему, был не против прочитать эту книгу, хотя (судя по тому, что Черепанов не передал Чихачёву своих заметок о книге, если вообще их сделал), по-видимому, отнесся к ней без проявленного Андреем энтузиазма.

Хотя реконструировать все источники образовательной программы Андрея и невозможно, но, бегло пролистав журналы и газеты, которые Андрей читал в начале и середине 1830‐х годов (особенно его любимые «Северную пчелу» и «Земледельческую газету»), можно увидеть, что вопрос воспитания занимал многих. В январе 1835 года «Северная пчела» напечатала отзыв на педагогический журнал, целью которого было не только дать правильное направление молодым людям, избирающим педагогическое поприще, но и «доставить родителям знания, нужные для того, чтобы они могли сами обдуманно действовать в воспитании своих детей». Хотя одна из привлекших внимание автора обзора статей представляла собой описание Ланкастерской системы обучения, в журнале также были представлены оригинальные русские идеи: например, «уроки в чтении и письме, расположенные в разговорах» г-на Гурьева и очерк «о высших и низших взглядах в преподавании» г-на Гугеля. В обзоре также упоминается немецкая статья, снискавшая громкие похвалы «Журнала Министерства народного просвещения». Наконец, автор отзыва заключает, что это «дело» является «еще неопределенным, в особенности у нас», но что воспитание тем не менее «столь важно», что редакторы «Северной пчелы» призывают родителей и наставников «многое, весьма многое» почерпнуть из журнала, который на самом деле является скорее «книгою материалов для воспитания… ибо статьи его имеют не временное, но всегдашнее свое достоинство»[715].

Другая статья, опубликованная в «Северной пчеле» месяцем позже, подчеркивает важность физических упражнений для процесса образования почти в тех же выражениях, которые Андрей использовал в своих дневниках. Однако в статье на передний план выходит особое значение физкультуры и гимнастики для девочек (и «людей среднего возраста»), а также критикуются практики, которые авторы считали общепринятыми для своего времени, такие как корсеты, – на том основании, что те вредят здоровью, – а также употребление времени, предназначенного для «отдохновения», на занятия вышиванием, которое лишь ослабляет организм, уже и без того истощенный «продолжительными умственными трудами»[716].

«Земледельческая газета» также регулярно публиковала отчеты о различных проектах российских и зарубежных земледельческих школ, а также статьи общеобразовательного характера, например такие: «Польза общественного чтения» или «Общественное сельское чтение»[717]. Среди прочего в «Земледельческой газете» описывался проведенный английским землевладельцем эксперимент в области образования, когда детям «бедных, но трудолюбивых людей» были выделены участки сада, которые следовало обрабатывать «только в свободные часы». Автор писал о «двойной выгоде: дети научаются садоводству… отвыкая от праздности, избегают пороков, от сей последней происходящих»[718]. Андрей наверняка согласился бы, что работа на свежем воздухе является полезной частью любой всеобъемлющей образовательной системы, и не только для детей бедняков. Разработанная им образовательная программа делала акцент на предметах, навыках и методах, которые повсеместно обсуждались его современниками, вдохновлявшимися плодами десятилетий развития просвещенческой мысли. Эти идеи впервые проникли в Россию благодаря таким организациям, как Вольное экономическое общество и губернские Общества сельского хозяйства, и к середине XIX века широко распространились благодаря журналам и дешевым учебникам наподобие того, который Андрей купил у разносчика в 1831 году.

Помимо сухих записей о гостях, учебе и лошадях, в каждой из которых ощущается присутствие «Папиньки», в своих дневниках Алексей кратко рассказывает о частых путешествиях, в том числе длительной поездке из московского института и обратно, а также многочисленных поездках с отцом во Владимир и со всей семьей – в Берёзовик к Якову. Алексей не сообщает почти ничего, кроме места назначения и деревень, где они останавливались передохнуть и покормить лошадей или переночевать («Дядинька Яков Иванович провожал нас до Воскресенского. Ночлег имели в Малыгине, и по причине чрезмерного в избе жару ночевали в повозке»)[719]. Эти частые путешествия, о которых Алексей писал систематически, в первую очередь перечисляя названия деревень и время, которое потребовалось на то, чтобы до них доехать, подкрепляли дававшиеся Андреем уроки географии, во время которых тот подчеркивал значение энциклопедических знаний о родных местах, совмещая раннепросвещенческую одержимость энциклопедиями и характерный для позднего Просвещения отказ от универсализма в пользу изучения того, чем разные местности отличаются друг от друга.

В написанной много лет спустя статье Андрей подробно описывает игру в «географическое лото», изобретенную им, когда дети были слишком малы, чтобы выучить названия различных мест, расположенных во всех населенных областях России. Для начала Андрей начертил упрощенную карту, положив на чистый лист бумаги настоящую карту уезда и отметив булавками самые важные приходы или села. Затем он соединил эти пункты прямыми линиями. Согласно Андрею, «цель игры ‹…› в том, чтобы объехать весь уезд, и кто первый из играющих это совершит, тот выигрывает». Для игры использовались игральные кости и «маленьк[ие] шашечк[и] вроде Лото», отмечавшие, кто где находился, так как путешествие можно было начинать «с произвольного места». Особое значение придавалось точности карты («подписи сел должны быть надписаны четко и безошибочно»), а также свободе ребенка во время игры, что позволяло, забавляясь, незаметно выучить названия различных мест («каждый из них стараясь по очереди выбросить косточками наибольшее число очков, чтобы скорее объехать уезд; будет как бы самостоятельным действователем, и проезжая села, затвердит их название и самую их местность»)[720].

Описанным здесь методом в относящихся к 1830‐м годам записных книжках Андрея были схематично нарисованы две карты, так что можно с уверенностью говорить, что дети Андрея и в самом деле играли в описанную им впоследствии игру[721]. Андрей также упоминал более традиционные уроки местной географии. Например, в дневнике 1831 года он записал, что уделил время изучению географического положения Владимирской губернии и соседних местностей: «Наталья Ивановна поехала в Чернцы; а я с детьми остался дома. Географическое положение Владимирской Губернии и сопредельных с нею»[722].

Андрей не был одинок в своем внимании к изучению родных мест. Считается, что особое «чувство родины», формировавшееся в России XVIII века, является результатом усвоения передовых научных методов[723]. Распространявшиеся идеи Просвещения побуждали к изучению географии (которая понималась в широком смысле: не только как наука о физических особенностях местности, но также и изучение нравов и обычаев ее жителей). Мода на занятия географией была тесно связана с понятием патриотизма. Как писал Андрей: «Игра эта, нет никакого сомнения, детям полюбится и послужит самым первым и верным основанием к изучению, а следовательно и люблению своего уезда»[724]. Такие писатели, как Радищев, Державин и Карамзин, разделяли страсть Андрея к географии, так же как и он, тесно связывая ее с понятиями самости и гражданского долга[725]. Источником, который Андрей использовал при создании своей игры, вполне мог быть написанный в 1785 году рассказ Николая Новикова, где дети играют в «карты», используя планы местности и иную информацию этого рода[726]. А в 1850 году Андрей ссылается на «старую книгу» под названием «Географический словарь Российского государства» (Л. М. Максимович), шеститомный справочник, напечатанный в Москве в конце XVIII века и переизданный в 1809 году[727].

Мода на географию среди российских помещиков выражалась в любви не только к справочникам, но и к губернским атласам: увлечение, которое позднее разделил и Андрей. Во время кампании за издание справочника, посвященного его собственному Ковровскому уезду, он писал, что хотел бы включить туда часть данных, на протяжении многих лет собиравшихся им в его личных записных книжках[728]. Хотя этот проект и не увенчался успехом, Андрей заручился моральной поддержкой многих своих читателей. Как и провинциальные атласы предыдущего поколения, проект Андрея был основан на том, что историк Уиллард Сандерленд называет «тройственным союзом губернии (в данном случае уезда. – Примеч. авт.), точности и полезности»[729]. Андрей полагал, что изучение географии является подходящим методом воспитания в детях чувства патриотизма и сентиментальной привязанности к родине, одновременно обучающим их основам научного мышления – точности в обращении с фактами и умению их систематизировать. Эти принципы были очень дороги сердцу Андрея. Тому есть множество свидетельств в его дневниках и записных книжках, полных, с одной стороны, сентиментальных признаний в любви к русской сельской жизни, а с другой – в высшей степени систематических записей обо всем на свете: от соотношения отсутствующих и проживающих в своих имениях помещиков Ковровского уезда до количества шагов от садовой калитки до колодца[730]. Страсть, которую они с Яковом разделяли, к характерному для эпохи Просвещения собиранию сведений выходила далеко за рамки географии. Записные книжки Якова отличались тем, что были организованы как справочники: с прорезным алфавитным указателем на полях страниц. Одну из своих записных книжек он озаглавил следующим образом: «Agenda, или моя Берёзовская Энциклопедия», – и внес в нее все свои имения, крестьян и книги, переводные таблицы температур, календарь Великой французской революции, римские числа вплоть до миллиона, широту и долготу всех известных им деревень и городов, а также расстояния от Берёзовика до всех крупных городов мира (таким образом, сделав эту деревню сердцем своей Вселенной)[731].

Помимо географии и более общего знакомства с просвещенческим энциклопедизмом, в учебе Алексея до и после того, как он покинул родной дом, особое место занимали иностранные языки («Я занимался с учителем чтением француского немецкого и латинского по книге Наказ Императрицы Екатерины второй»)[732]. Андрей был его первым учителем французского («Присел в гостиной на диван задав Алеше урок из француск. разговоров»)[733], и предложения для тренировки в тетради Алексея с французскими упражнениями были составлены именно им[734]. Французский Андрея был далек от совершенства, но он мог читать на этом языке, делать краткие заметки на нем в «почтовых сношениях» и при случае старался заучить каждое новое слово[735].

Другие иностранные языки Андрей знал лишь поверхностно, и документы свидетельствуют, что в доме то и дело появлялись наемные учителя немецкого и латыни. Судя по их именам, большинство этих наставников (а может быть, и все они) были русскими, и по меньшей мере один из них был семинаристом из Владимира[736]. Учителя-иностранцы были дороги; даже плата за услуги ученика местной семинарии ложилась тяжким бременем на бюджет Чихачёвых. То, что они шли на эти расходы и находили учителей для обоих детей, сына и дочери, а также то, что позднее Андрей ожидал такого же поведения от читателей своих статей, позволяет предположить, что дети провинциальных помещиков, возможно, имели более широкий доступ к изучению гораздо большего количества предметов, чем можно было бы ожидать от такой достаточно удаленной от больших городов местности. Это также показывает, что семьи, подобные Чихачёвым, готовы были мириться с финансовыми трудностями, чтобы дать детям более разностороннее образование вдали от столиц, и, значит, знание иностранных языков было важнейшим компонентом качественного образования.

Чихачёвы также пользовались теми источниками знаний, что были у них под рукой. Андрей не только занимался с детьми французским, но и следил за тем, как и что они пишут, хотя складывается впечатление, что здесь его участие сводилось к контролю над почерком и обучению вежливым формальностям, использовавшимся в переписке («Папинька занимал меня примерными письмами»)[737]. Дядя учил Алексея началам математики. Яков Чернавин хорошо знал этот предмет, особенно геометрию, которой он научился во флоте, а потому Алексей поступил в Дворянский институт неплохо подготовленным[738].

«Почтовые сношения» содержат подробное описание того, как начались уроки математики. Из этого описания ясно, что и Андрей, и Яков относились к этим занятиям с неподдельным энтузиазмом и что уроки проходили легко и весело и включали игры в «шарады». Андрей благодарен шурину: «За принятие племянника под свое покровительство, – я приношу тебе несказанную благодарность». Он желает, чтобы Чернавин «не поскучал, и имел время», поскольку, обещает Андрей, пока Якову будет угодно, он будет отпускать Алексея к нему: «Я не отдумаю ни за ветром, ни за снегом; эдакого зверка закутать в тулуп, – то на таком близком расстоянии не почувствует он никакой перемены в атмосфере». Яков отвечает, что ему «и самому приятно с ним заняться». Видимо, ученик не испытывал ответного воодушевления, потому что дальше Яков пишет: «…и истинно хочется, чтобы Алеша поболее занялся математикой». Страстно увлеченный идеями инновационного, просвещенческого образования и уверенный в его способности преобразовать юный разум, он продолжает:

…право это много будет способствовать к развитию его способностей; ибо математика, даже и в самых начальных ее основаниях требует некоторого размышления; а наизусть учить правила полагаю покамест нет надобности и это теперь может утомлять его; надобно чтоб понял правила всякой задачи своим умишком; и это нужно ему растолковывать – впрочем если тебе угодно чтоб он выучивал наизусть правила то нужно бы для сего выписать новейшую арифметику; а в этой слог слишком стар и натянут[739].

Отвечая на это послание, Андрей возвращается к шарадам, в которые они с Яковом играли, но не перестает думать об образовании Андрея: «Две твои первые шарады поле-вой и па-па я отгадал; третью я предлагал: долг. А остальными не занимался – ибо меня заинтересовал Алеша»[740]. Яков в ответ отправляет еще несколько разгадок шарад («Поле-вой. – Папа. – Я-ков. – Стар-уха. Три-фон. – Сим-он. Голуб-ой. Рад-и-ус»), а затем упоминает племянника: «Он сегодня очень хорошо у/м учился и я его за многие задачки целовал». Он уверен, что учебные проблемы Алексея не связаны с упрямством или слабоволием: «…у него есть кажется большая охота учиться; только первоначальное занятие математикой для него совершенно ново – и потому иногда забывает то что ему толковал; впрочем я твердо уверен что успехи хорошие и очень хорошие будет делать»[741].

Яков считает, что целью даваемых Алексею уроков математики должно стать не «заучивание» правил «наизусть», а их «понимание»: практическое применение математики не так важно, как умение рассуждать логически. Более того, Яков понимает, что образовательные задачи, поставленные им и Андреем, соответствуют новейшей педагогической мысли того времени, ибо, даже реши они, что Алексей готов заучивать правила, им нужно было бы убедиться, что он учится по «новейшей» книге, поскольку та, которой они располагали, была написана слишком «старым и натянутым» слогом. Награждая Алексея поцелуями за успехи и заботясь не только о том, как он учится, но и о его «охоте» учиться, он полагает, что следует воздерживаться от физических наказаний, вместо этого хваля за примерное поведение и уделяя внимание не столько результатам, сколько мотивации: сам этого не понимая, Яков фиксирует отход от принципов, лежавших в основе «старых» до– и раннепросвещенческих идей обучения, к более современным принципам образования.

Возможно, энтузиазм, проявлявшийся людьми поколения Андрея и Якова по поводу новейших моделей образования, мог быть реакцией на то, как воспитывали их самих. С 1805 по 1811 год (то есть от 7 до 13 лет) Андрей учился рисованию у некоего Ивана Ивановича Юста. Уже взрослым вспоминая об этом, Андрей описывает своего учителя как «шельму», «животное… старое и нетерпеливое», смотревшего на ученика «вороном вороновичем» и отбиравшего у него карандаш и бумагу, чтобы нарисовать карикатуру, высмеивавшую усилия мальчика. У Андрея от этого «душа [уходила] в пятки». В конце концов он начал «напевать» своей бабушке, Катерине Петровне Купреяновой, которую называет своей покровительницей, жалобы на поведение учителя. Купреянова обратилась к содержателю «Московского благородного (частного) пансиона», в котором учился Андрей. Этот человек, Дмитрий Филиппович Дельсаль, «бывало творил волю бабушки». Андрей заканчивает рассказ многозначительным: «Ой Юст, ой Дельсаль, и ой Чихачёвы (каждому бы свое задать)»[742].

Алексей был также приобщен к семейному чтению: вместе они читали все от Фенелона до Фанни Берни и Булгарина – так дети знакомились с самыми последними новинками литературной моды. Кроме того, программа Андрея предполагала всестороннее религиозное образование. И отец и мать учили детей молитвам и катехизису. Религия была неотъемлемой частью жизни в виде регулярных церковных служб и чтения вслух духовной литературы. Родители также ежедневно подавали пример набожности, молясь, занимаясь благотворительностью, прислушиваясь к представителям духовенства и самостоятельно читая религиозные тексты. Эти примеры были усвоены и принесли плоды в виде таких, например, не совсем соответствующих возрасту благочестивых замечаний юного Алексея, как: «Завтра должен явиться в Институт к учебным своим занятиям. – Господи буди мне помощник и вразуми меня!» Дети прилежно сопровождали отца во время кратких ежедневных поездок на службу, а особо торжественные поводы Алексей отмечал в дневнике («я с Папинькой ходил ко всеношней в Собор и прикладывался к мощам»)[743].

На первых страницах дневника за 1830–1831 годы, лишь начиная набрасывать свою образовательную программу, Андрей пишет, что молился Богу, чтобы тот «даровал» ему «Великую Свою Милость на таком основании воспитать моих детей твердыми в религии, преданными царю, любящими отечество и с пользою и честию Ему во всю жизнь свою служащими – добродетельными, чувствительными и сострадательными к ближнему»[744]. Здесь Андрей тесно связывает веру и добродетель с верностью долгу в целом и долгу перед российской императорской семьей в частности. Так что патриотизм тоже был частью образовательной программы. В 1838 году Алексей записал, что, отмечая день рождения «ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА», Андрей объяснил сыну, что тот «некогда должен [будет] быть на Царской службе, которую исправлять должно со всею ревностию»[745]. А когда позднее тем же летом Алексей с отцом приехали в Москву к началу нового семестра, они гуляли по кремлевскому саду, чтобы насладиться «прекрасной иллюминацией» в честь годовщины коронации Николая I, и Алексей описал это событие в дневнике напыщенно и благоговейно[746].

Все Чихачёвы в своих личных дневниках и записных книжках писали имена членов императорской семьи заглавными буквами и часто выделяли их цветными чернилами. В дневниках Андрея (а иногда и в записях его сына) отмечены дни именин и годовщин Романовых. Алексей изучал «Наказ» Екатерины II, и все семейство читало исторические сочинения о династии Романовых и отдельных царствованиях[747]. Андрей с самого раннего возраста учил Алексея тому, что для него неизбежно настанет время государственной службы и что служить нужно будет с почтением, уважением и «рвением». Андрей подкреплял эти наставления, беря сына с собой на государственные торжества, внушал ему благоговение перед царской властью, напрямую связывая это с остальными аспектами образования, и тем самым подводил Алексея к убеждению, что образованного человека неизменно отличает чувство долга и верность (в особенности царю).

Образовательная программа Андрея имела также практическую составляющую. Многие «изобретения» Андрея (в том числе телеграф и «настенные» солнечные часы) изначально должны были служить учебными пособиями: «У меня в Саду Парижском устраивается Детский насос который в одно время служить будет: им игрушкой Гимнастической, а для поливания отдаленных гряд полезным водопроводом»[748]. Во время уроков Андрей также использовал грифель и «самоучительное стекло», помогавшие в обучении маленькой Александре[749]. Эти инструменты и изобретения показывали непосредственное применение принципов научного метода, которые Андрей стремился привить детям, а также украшали жизнь в имении.

Другим занятием, также имевшим практическое применение, была музыка. Обоих детей обучали искусные пианисты, а Алексей играл еще и на скрипке. Яков от имени Андрея попросил Тимофея Крылова купить Алексею скрипку во время поездки в Ярославль и дал на это три рубля[750]. Неясно, удалось ли Тимофею совершить покупку и поехал ли он вообще в Ярославль, поскольку в другой записной книжке Яков пишет о своей собственной поездке в этот город, где он не смог найти скрипку: «Ни одной даже и какой-нибудь – не нашел!»[751] В конце концов инструмент, судя по всему, был куплен, раз, находясь на службе в Вильно, Алексей находил время для частных уроков музыки с профессиональным наставником.

Другим источником полезных сведений, с которым Андрей намеренно знакомил своего сына с раннего возраста, было общество местных помещиков и чиновников. Это была вторая причина (помимо изучения географии) брать Алексея с собой в поездки по уезду: тот должен был знакомиться с местными помещиками и чиновниками, чтобы впоследствии занять свое место среди них – по аналогии с викторианской Англией, где, говоря словами историка Джона Тоша, «по мере того как молодые люди учились, как быть частью коллективного (мужского) сообщества, достигалось тонкое равновесие меж соперничеством и товариществом»[752]. Благодаря браку и институту протекции способность успешно ориентироваться в более широком мужском сообществе его родного уезда и губернии должна была оказать огромное влияние на будущее Алексея.

Алексей прилежно записывал в дневники имена новых знакомых, фиксируя встречи и подтверждая их важность: «Я с Папинькою поехал к Дядиньке Николаю Ивановичу Замыцкому… Мы у Дядиньки нашли Михайла Михайловича Оржанского и Алексея Гавриловичу Выробова… поехали к Марье Петровне Измайловой и у нее обедали… Возвращаясь домой заезжали к Николаевым и там познакомились с семейством Петра Ивановича Гаврилова… Приехавши в Суздаль, Папинька брал меня с собой к Уездному судье Василию Андреевичу Каблукову, где нашли Петра Ивановича Гаврилова и Александра Дмитриевича Рогозина… Вместе с Папинькою обедал у Купреяновых а ввечеру ездили к Антону Яковлевичу Савоини»[753]. Во время поездки во Владимир Андрей позаботился о том, чтобы представить Алексея важным людям: «Папинька по делам своим сбирается завтра ехать во Владимер <sic> и хочет меня взять с собой… Я с Папинькой был в Семинарии на Акте, [на] котором присутствовали Архиерей и Губернатор»[754].

Когда сын оказался в гораздо менее однородном московском обществе, Андрей приложил все усилия, чтобы Алексей смог найти там подобающее место, не переняв при этом светских идей и легкомысленных привычек, которые в сознании его отца ассоциировались с большими городами. Андрей добился этого, лично познакомив Алексея с некоторыми городскими удовольствиями (как пишет Алексей: «Явился поутру в Институт… По вечеру были во француском <sic> Театре») и убедившись, что за Алексеем присматривают доверенные друзья, о многих из которых мальчик писал как о родственниках («Бабушка» Нестерова), хотя между ними и не было кровной связи («обедню слушали в Институте. – Обедали у Бабушки Нестеровой, а оттуда проехали в Петровский Парк»)[755].

Пока сын еще жил в деревне, Андрей не ограничивал его круг общения членами своего сословия. Алексей несколько раз упоминает семейные поездки для осмотра быстро развивавшихся в то время местных промышленных предприятий, во время которых члены семьи встречались с предпринимателями и городскими жителями. Эти визиты очевидно имели своей целью образование Алексея; он описывает, как они с отцом «осматривали шлюзы» и водяную мельницу, восхищались тем, как разбиты чужие сады, и однажды посетили бумагопрядильную фабрику (известного купца Алексея Посылина), «где все устроено посредством паровой машины»[756]. Яков упоминает, как вместе с Алексеем и Андреем ходил смотреть на кирпичный завод (там он «Слышал пение Рачка!»)[757].

В то же время Алексея заботливо учили блюсти свое более высокое социальное положение и проявлять отеческую заботу о слугах: например, однажды ему велели дать конюху монетку после рождения нового жеребенка[758]. Можно привести также следующий рассказ из дневника Андрея, когда он стремится избегнуть общения Алексея со слугами без надзора. Их соседка, Мария Петровна Измайлова, пригласила Андрея, Якова и обоих детей в гости, но Андрей не хочет ехать: «…но вряд [ли] пущусь; да и не для чего. Из пустова в порожнее переливать, или играть в бостон; А Алексей будет бродить с лакеями – не годится. Лучше, дома! лучше дома!»[759] Не следовало слишком свободно общаться со слугами в условиях, которые нарушали бы их субординацию, но Алексей неизбежно проводил много времени с домашней прислугой. По-видимому, это считалось допустимым при сохранении социальной дистанции: например, когда крепостной (по имени «Алешка», в противоположность «Алеше», как называли сына Чихачёвы) с помощью ведра лепил пирожки из снега, чтобы позабавить Алексея (затем мальчик «их разбивал своей лопаточкой и очень тем увеселялся»)[760]. В другой раз Андрей «с Алешей катался на гнедке до Губачева. Заходили в комнаты. Клюшница подчивала его мочоными яблоками»[761]. В первом случае Алексею позволили играть с крепостным до тех пор, пока тот «разыгрывал» роль слуги: слуга лепил из снега пироги, чтобы Алексей их ломал. А когда Андрей с Алексеем были в имении Иконниковых Губачево, экономка (сравнительно привилегированная позиция для крепостной крестьянки) могла «потчевать» мальчика, но только под присмотром Андрея.

Последним видом практических занятий, с которым Алексея заботливо знакомили, было, согласно дневникам мальчика, ознакомление с хозяйственными работами в имении. Хотя Алексей в своих записях не связывает образ матери со сферой ее деятельности, примечательно, что в этих записях не упоминается и «Папинька». Дневники свидетельствуют, что Алексея учили понимать и ценить ритм земледельческого цикла и независимую жизнь сельской усадьбы, легко включая эти сведения в содержание других, более формальных уроков: «Начался посев ржи. Я бросил первую горсть. В продолжении дня несколько раз шел дождь, и под конец очень сильный, так что сеять было невозможно»[762].

Алексей уделял много внимания лошадям и верховой езде. По-видимому, лошади были одним из немногих предметов, вызывавших у мальчика живой личный интерес. Андрей поддерживал его всеми силами: «Поутру занимался француским чтением; после обеда был с папинькой на прогулке верхом и как бурая моя лошадка к сожалению вовсе ослепла, то папинька мне пожаловал другую вороную»[763]. Представляется, что допустить Алексея к лошадям было лучшим из имевшихся в распоряжении Андрея способов повлиять на его поведение: «Папинька меня весьма обрадовал сказавши, что ежели я буду хорошо учиться то на святки пришлет за мной лошадей»[764]. В то же время забота о лошадях явно была частью управления имением, но Наталья уступила эти обязанности Андрею. Вероятно, выездка и занятия с лошадьми считалась мужской частью работы (возможно, потому, что могли представлять физическую опасность). Однако Андрей подарил по новорожденному жеребенку в 1831 году и сыну и дочери: впредь их называли «жеребенком Саши» и «жеребенком Алеши». Андрей ясно дает понять, что таким образом хочет воспитать детей быть ответственными владельцами: «Я так уже полагаю что как сии жеребята так и будущие от сих маток должны составить детскую собственность, сколько бы их ни было. И ни под каким видом сего назначения не [у]щемлять. Пускай это будет первоначальным их щастием»[765].

Примечательно, что для того, чтобы научить детей ответственно относиться к собственности, Андрей использовал жеребят, так же как он использовал игру, чтобы научить их географии. Играм также была отведена заметная роль в единственной в обширном публицистическом наследии Андрея статье, посвященной исключительно вопросам воспитания. Основной тезис этой статьи («О детских играх») заключается в том, что игра сама по себе выполняет важную образовательную функцию. О ее ценности в процессе познания ребенком окружающего мира в то время лишь только начинали говорить прогрессивные теоретики педагогики[766]. Андрей подчеркивает роль игры как отдыха от учебы и как способа передать учащемуся, не осознающему, что он учится, важные знания:

Любящему детей, жалко видеть, что так мало заботятся о их развлечении, которое столь необходимо после усидливости класной. Конечно гимнастических игр довольно, но почти все они требуют летнего времени, чтобы заниматься ими на открытом воздухе, – а при том неминуемая после них усталость, все же требует смены, такой игрой, которая бы производя в них успокоение от усталости, продолжала занимать их, и, если можно, занимать поучительно[767].

Другие упоминаемые в документах игры, очевидно, имели ту же цель. На восьмой день рождения Алексея Яков послал ему «историческую игру, желая душевно, чтобы она забавляя тебя приносила и пользу»[768]. А в 1837 году Яков сделал волшебный фонарь, пообещав к Пасхе снабдить его «стеклышками». Упоминается также калейдоскоп домашнего изготовления; Алексей пишет, что Андрей его еще «не обклеил», хотя сын «довольно часто его об этом беспоко[ит]». Яков отвечает: «…проси папашу, так оклеит, ну вот тебе верное слов – оклеит»[769]. В том, что касалось педагогической мысли, Андрей опережал и свое время, и большинство современников, прислушиваясь к своим детям.

Он не только сознательно побуждал Алексея приобретать важные географические сведения, гуляя по сельской местности, но также признавал (вероятно, под значительным влиянием Жан-Жака Руссо) пользу самих физических упражнений на свежем воздухе и считал очень важным находить им замену в плохую погоду. Для Андрея физические упражнения были необходимым дополнением к интеллектуальным занятиям не только детей, но и взрослых; он сам подавал пример, почти каждый день совершая «моцион». Андрей требовал, чтобы Алексей тоже занимался физическими упражнениями и, когда позволяет погода, делал это на улице: «С Алешей моцион в саду – Ему сделана маленькая лопаточка и велено свясти варишки <sic> шерстяные»[770]. Дети часто играли в подвижные игры: по просьбе Андрея Яков подарил племянникам «воланчик» (очень им понравившийся), так как «для телодвижения и занятия им бы это оч. хорошо; а то все в какие-то чижи… им охота играть»[771]. Алексей упоминает и более энергичные упражнения: «Папинька приказал для моей гимнастики сделать лесенку и уставить шест, по которому я несколько раз влезал и с веревочкой прыгал». На следующий день «[п]еред захождением солнца прогуливался с папинькой в яровом поле; отвыкнув от гимнастики, скоро получил мозоли на руках»[772]. Другой формой «движения» были танцы, уроки которых прививали детям навыки, полезные в светской жизни. В октябре 1835 года Наталья отметила в дневнике, что «дети весь день танцевали, а Григорий [крепостной] играл на скрипке»[773].

Андрей дополнял свою разностороннюю образовательную программу, часто присоединяясь к сыну в занятиях. Они вместе играли в бильярд, когда Алексей вырос, а в более ранние годы занимались такими мужскими делами, как управление повозкой и повседневный осмотр лошадей и полей. Такие осмотры помогали скоротать досуг (Андрей с сыном «прогуливались») в противовес ежедневному надзору за работами в имении, которым занималась Наталья (она «осматривала» поля в одиночку)[774]. Как пишет Алексей, Яков часто отправлялся с ними в эти поездки и прогулки, что подчеркивает светский и мужской характер этих мероприятий. В записях нет никаких упоминаний о каких-либо целях или присутствии на полях работников: «Катался с папинькой на беговых дрожках и я сам правил… Вскоре после дождя папинька со мной ездил кататься, но возвратившись с прогулки папинька сделался нездоров… После обеда втроем с папинькой и дядинькой прогуливались ровно час по полям… После обеда втроем с папинькой и дядинькой я ездил верхом до деревни Бураковой»[775].

В отличие от домов более богатых семейств, где дети существовали сами по себе в особом, детском крыле, Чихачёвы жили бок о бок со своими детьми. Хотя в доме и была отдельная классная комната, Андрей проводил там и время, не занятое уроками («напившись чаю, немного посиде[л] в детской комнате»), а уроки временами проходили в гостиной[776]. Когда в 1831 году Наталья была в Москве, Андрей чаще, чем обычно, пишет о детях. Он записывает, как бросился утешать Алексея в четыре утра (Андрей не спал, коротая время за чтением и писательскими трудами), как в другую ночь они с сыном легли рано, не поужинав, как он «резвился» с Алешей на постели и затем уснул там вместе с ним, как уступил «неотступной просьбе» сына взять его навестить «дядюшку» Чернавина, хотя и пришлось завернуть ребенка в шинель Андрея, поскольку «было несколько ветрено», и как однажды вечером, разбирая старые бумаги, отдал Алеше конверты и ненужные старые письма, чему мальчик был «рад чрезвычайно»[777].

Другая запись, сделанная после возвращения Натальи из Москвы, показывает, что дневные занятия Андрея продолжали быть тесно связанными с занятиями сына. Андрей пишет: «Дал урок Алешеньке; но он заплакал, что худо выговаривает слово нашим в молитве Всеблагий Господи»; позже «сходил с сыночком в теплицу и в <нрзб> конюшню, поглядели на жеребеночков покормили хлебцом»; затем «у Алеши от новых шароваров были великие слезы когда их маминька велела скинуть»[778]. Участие Натальи в их занятиях ограничивается тем, что она «велела» сыну снять «новые шаровары». Алексей был искренне привязан к родителям и явно хотел, чтобы они проводили с ним время, няня не могла их заменить. Однажды, когда Наталья еще была в Москве, Андрей надолго задремал; он записал позже, что шестилетний Алексей расплакался перед нянюшкой, сетуя: «Маминька уехала, Папинька спит, какая скука!»[779]

Поведение детей иногда забавляло взрослых. Например, Андрей красочно описывает их возбуждение по поводу дня рождения дяди: «Детенки точно голубенки жужжат и бормочут, поздравлять приличнее хлопочут»[780]. Другой обмен репликами из «почтовых сношений» демонстрирует типичный случай, когда Андрей и Яков обменялись полными любви и понимания шутками по поводу детей. Андрей пишет: «Учитель не налюбовался [учениками]», – на что Яков отвечает: «В этом я уверен». Андрей добавляет: «Дети утверждают, что вечерний телеграф лучше классов ихних». Яков подводит итог: «…и в этом не сомневаюсь»[781]. Очевидно, что Чернавин был с детьми так же близок, как и их отец.

Во многих дневниковых записях Андрея дети, несомненно, являются важным элементом его идеализированного образа деревни: «Воздух и погода столь заманчивы что нехотя направляешь шага <sic> на балкон, опускаешься к часам безо всякой цели – туда сюда – дышишь первым весенним воздухом любуешься на открытым воздухе малютками детьми время летит»[782]. Сколь бы ни казались приукрашенными эти идиллические картины, описанные в частном дневнике, предназначенном лишь для семейного чтения, вряд ли они являются плодом фантазии Андрея. Они, с одной стороны, прекрасно вписываются в созданный Андреем идеальный образ провинциальной жизни, а с другой – доказывают, что он как минимум наслаждался такой домашней жизнью, очень непохожей на некоторые более известные мемуары пореформенных лет, авторы которых вспоминали свое пришедшееся на 1830‐е годы детство и отцов, чаще всего отсутствовавших (а если и присутствовавших, то тиранивших домашних)[783].

Однако Алексей далеко не всегда был безупречным или особенно многообещающим учеником, и Андрей отводил в своей образовательной программе важное место дисциплине и даже физическому наказанию: «Я Алексеем Андреевичем был очень недоволен: ибо он смеялся в классе и учителя не слушался и я принужден был связать для него пучок розог»[784]. Хотя временами Андрей пишет о том, что на их уроках Алексей прекрасно себя показал («Алеша учился во весь день хорошо»), чаще всего он просто отмечает: «…уроки Алеше», – а более подробные записи практически всегда сообщают о непослушании или отсутствии прилежания: «Алеша плохо учился в гостиной… Алеша учился потупее вчерашнего… Алеша в шапочке за гримасы противу меня сделанные». Однажды Андрей надел сыну «шапочку» в наказание за то, что «сестрице не давал ватрушечки»[785].

Несмотря на множество признаков того, что Алексей не хотел или не мог следовать по стопам своего отца и становиться мыслителем или интеллектуалом, временами накатывавшее на Андрея разочарование в успехах мальчика, по-видимому, всего лишь побуждало его прилагать новые усилия в этом направлении. После того как в 1837 году Алексея отослали в московскую школу, Андрей продолжал жадно следить за его успехами, о чем свидетельствует дневник Натальи 1842 года, где она отмечает, как часто Андрей посещал школы, где учились дети, и даже экзаменовал учителей и однокашников Алексея[786].

Представление о том, чего именно опасался Андрей, когда Алексей покинул семейный круг, дает список «отцовских» советов, составленный накануне первого отъезда мальчика из дома в 1837 году, чтобы тот в будущем мог с ним сверяться[787]:

Вот тебе, мой милый Алешенька, мое отцовское приказание:

1) Всегда надейся на Бога. И в церковь ходить не ленись.

2) Слушайся наставников.

3) К наукам прилежай и не шали.

4) С шалунами не знайся.

5) Дружбой хороших товарищей дорожи[788].

В этом списке «отцовских приказаний» первое место отводится смиренному принятию религиозных ценностей, а второе – тому, чтобы войти в хорошую компанию (что, вероятно, должно было помочь достичь первой цели). Отсылая сына в Москву, Андрей больше всего боялся, что жизнь в этом городе дурно отразится на набожности или нравственных устоях сына. Для Андрея моральная сторона воспитания всегда была по меньшей мере столь же важной, как и усвоение новых знаний, и из приведенного списка ясно, что, отсылая Алексея в школу в надежде, что там он получит более разностороннее и глубокое образование, чем Андрей мог дать ему дома, а также приобретет важные связи, отец все-таки опасался, что в Москве светский характер образования будет угрожать заботливо внушенным Алексею нравственным устоям, которые Андрей считал необходимыми для сознательной взрослой жизни.

В первый год независимой взрослой жизни Алексей вел третий дневник, но и здесь ожидания отца (и уверенность, что Андрей прочитает эти записи, как он читал все, что сын писал ранее) определяли содержание записок, оставаясь мерилом нравственности, с которым молодой человек сверял все свои поступки. Хотя в момент написания этого дневника Алексею было двадцать два года и он служил в армии в Вильно, многие записи выдают явно детские интересы («Василий Андреевич прислал мне конфет и стакан чудесного мороженого»; в другой раз Алексей сопровождал товарища на бал в одолженной у дяди открытой коляске, «чтобы посмотреть иллюминацию»)[789].

Воспринимая дневник в первую очередь как средство общения с родителями, а не как пространство для частных размышлений, Алексей тщательно записывал туда свои скромные расходы вплоть до последней копейки. Служба в гусарском полку была дорогим удовольствием, и Алексей прекрасно понимал, что Андрей и Наталья урезают свои расходы, чтобы заплатить за его мундир и снаряжение в надежде, что в этом полку Алексей заведет полезные знакомства[790]. Равным образом он всегда заботливо фиксировал каждый случай, когда проявлял почтительное внимание к своему родственнику и покровителю, «дядюшке» генералу Павлу Яковлевичу Купреянову, а также случаи, когда генерал одобрял его поступки. Алексей также рассказывал о церковных службах, которые посещал каждое воскресенье и по праздникам, о письмах домой в Дорожаево, которые обычно писал по понедельникам, и даже отмечал то, что либо не участвовал в игре в карты (обычно играли на деньги во время светских собраний), либо играл с дамами на очень маленькие ставки: «Весь вечер мы пробыли у Вас. Сем., у него были Ив. Ив. Соколов и Вас. Андр., они все играли до 2-х ч. ночи в карты, а я посматривал» или «Мы вчетвером играли в преферанс по копейке меди и я выиграл более 35 коп. сереб.».

Алексей также практически каждую неделю в одних и тех же выражениях писал, какую радость испытывает, получая письма из дома («Получил вдруг два письма с почты от Пап-ки, Мам-ки и сестрицы и весьма им обрад-ся»), хотя некоторые записи, например об особенно интересных письмах или о том, как он их перечитывал, показывают, что его «радость» была чем-то большим, нежели почтительной признательностью родителям: «Получил сегодня посылку из Дорожаева с огромными письмами от милых родителей и весьма оному обрадовался». И еще: «Перечитывал Дорож-ое милое письмецо и читавши оное мне что-то взгрустнулось; я перекрестился, поцеловал родительское пис-цо и грусть стала проходить»[791].

Алексей скрупулезно отмечал в дневнике все дни, когда брал уроки французского или игры на скрипке, когда была строевая подготовка и когда он ездил в гости к товарищам – таким же молодым офицерам из хороших семей, некоторые из которых достаточно превосходили его самого чином или социальным положением, чтобы отец был впечатлен способностью сына завязывать полезные знакомства (Алексей всегда указывал, если кто-то был выше его чином или званием). Он также записал, как понравилось ему самому и его друзьям посланное матерью варенье, и, судя по всему, любовь к сладкому была худшим из его пороков: «Веч. ходил в лавку и купил себе изюму и канфетом <sic>, и с Егор. Иван. вместе полакомились пошел в лавку»[792]. В том же духе он описал свое первое знакомство с польской кухней, а про пикник сообщил, что они с друзьями ели «кислое молоко с сахаром и корицей, и пили чай», и курили трубки, и вернулись домой в благопристойном девятом часу вечера[793].

Пожалуй, единственным отраженным в дневнике интересом, который позволяет что-то понять о самом Алексее, является регулярно возникающая тема музыки. Помимо уроков игры на скрипке, Алексей играл на ней или на фортепьяно на светских мероприятиях и всегда отмечал, если там были и другие музыканты (часто ничего больше о самом событии не записывая: «Я играл на скрыпке и на фортепьянах, потом Немец сам сел играть на фортп. польки а я его акомпанировал на скрыпке; просил меня, чтобы я к нему ходил со скрыпкой, и что мы будем с ним съигроваться»)[794]. Его записи о церковных службах, если это не просто отметка о посещении, часто содержат восторженные отзывы о качестве пения: «Был у обедни в Соборе, служил Преосвященный Иосиф и певчие Его пели бесподобно»[795]. Еще: «Ходил с Будаковым в костел кафедральный, где служил сам Бискуп и мне весьма любопытно было видеть как за обедни Бискуп постригал в ксендзы, – церемония была большая, на хорах играл целый оркестр музыки»[796]).

Упоминавшиеся в дневнике события и впечатления представляют собой, скорее всего, перечисление поступков, которых, по мнению Алексея, ожидал от него отец, нежели являющихся подлинным свидетельством его повседневной жизни. Трудно поверить, что находящийся вдали от дома молодой офицер, даже столь послушный и благочестивый, как Алексей, никогда не заигрывал с молоденькими полячками и не пил со своими друзьями-офицерами ничего, кроме чая, но обо всем этом дневник умалчивает[797]. В немногих записях, где говорится не только о повседневной рутине, речь идет опять-таки о тех занятиях, которые Андрей, вне всякого сомнения, счел бы подходящими для своего сына (хотя Алексей, по-видимому, имел неподдельный интерес к земледелию и промышленности, что заметно и в более ранних дневниках). Так, однажды Алексей со своим другом Василием Андреевичем и управляющим дядюшки ездил «к богатому польскому помещику Сидаровичу осматривать его мельницу, которая устроена отлично хорошо. – Он нам был очень рад». В другой раз, навещая Василия Андреевича, «познакомился с молодым человеком, здешним Виленским помещиком». В одно прекрасное утро Алексей «встал в 4½ ч. и отправился гулять в Ботанический сад и гулял там до 6 ч. Сад бесподобный и цветов довольно». А еще вместе с Василием Андреевичем однажды съездил «в Верки, в имение Княгини Вингтенштейн. Усадьба богатейшая; сад прелестнейший, и местоположение просто дивное, так что я и не видывал подобного»[798].

Истинные характер и мысли Алексея представляются загадкой; его дневники отражают ожидания Андрея относительно поведения молодого русского дворянина. А ожидал он набожности, бережливости, верности семье и общественному долгу, а также своего рода доброжелательного интереса к миру и ближнему, который побуждал Алексея постоянно поддерживать новые знакомства и совершать поездки в город и по его окрестностям, осматривая сады и мельницы. Андрей также учил Алексея постоянно заводить правильные знакомства, что, как понимал Алексей, означало дружбу с благоразумными и почтительными молодыми людьми из хороших семей. Упоминая знакомых, Алексей старался уверить отца, что он нравится уважаемым людям, как, например, в следующей записи: «…прошли к Гротодебукову и пробыли у него весь вечер; он нам был оч. рад; пили у него чай»[799]. Надежные друзья, дослужившиеся до более высоких чинов, означали полезные связи, которые могли сохраниться надолго, как у Андрея и Якова, продолжавших и после отставки поддерживать связи с армейскими и флотскими приятелями. Именно некоторым из них Андрей писал об «Алеше», когда хлопотал о месте для него: сначала в школе, а затем – в полку.

Кроме того, Андрей ожидал, что его сын будет так же, как он сам, усердствовать по службе и проявит такой же патриотизм. Алексей писал, что читает предназначенную для военных газету «Русский инвалид» (однажды он отдельно отметил, что прочитал напечатанную там статью Андрея), и выказывал на страницах дневника искреннюю любовь к военному церемониалу. Ему нравилось слушать рассказы «о войне» старших товарищей-офицеров. В преддверии важного дня Алексей записал, что «завтра назначен смотр Дивизионным Генералом Батуриным всем юнкерам Галицкого полка, в том числе и меня будет смотреть». В следующей записи он подробно отчитался о том, как прошел смотр, не забыв упомянуть, что целый день наслаждался одобрением старших по званию: смотр прошел очень хорошо, генералу понравилось, как Алексей упражнялся во владении ружьем и маршировал, он пригласил его к себе домой, похвалил, поздравил с производством в портупей-прапорщики и вручил серебряный темляк. Затем Алексея поздравили друзья, ротный командир с тремя другими юнкерами сидели у него «весь вечер» и, согласно дневнику Алексея, пили только чай[800].

Наконец, Алексей не упускал возможности отметить в дневнике случаи, когда отцовские уроки сослужили ему хорошую службу: например, когда приятель Василий Андреевич попросил Алексея, обладавшего очень аккуратным почерком, написать для него «визитные билетики» или когда ему удалось продемонстрировать хорошее знание географии: «У Ивана Ивановича Соколова пил ‹…› чай и сидел весь вечер, он меня все расспрашивал о нашей родимой сторонушке, потом проводил меня до дому и сидел у меня до 12 ч.»[801] Перед нами дневник, от которого не ждешь неожиданностей или проявления интеллектуальных интересов, которые Андрей надеялся привить сыну; но этот документ является ярким свидетельством того, что Алексей искренне и изо всех сил стремился быть почтительным сыном.

В «дневнике-параллели», начатом в конце 1840‐х годов, Андрей следил за всеми перемещениями сына во время службы в Польше с того самого момента, как Алексей в 1847 году поступил в пехотный Его Величества Короля Сардинского (Архангелогородский) полк, с которым и отправился в Вильно и из которого потом перевелся в Гусарский Ее Императорского Высочества Великой княгини Ольги Николаевны (Елисаветградский) полк, откуда вскоре вышел в отставку[802]. В этот период, полный родительских тревог, Андрей ежедневно записывал точное число дней и недель, прошедших с тех пор, как сын покинул дом, с момента его приезда в Вильно и с момента производства в юнкеры[803]. Семья гордилась тем, что Алексей стал гусаром: подруга Натальи Прасковья Мельникова ласково назвала Алексея «голубчиком гусаром»[804], но все с облегчением приняли известие о его отставке. В письме от января 1850 года один из знакомых Андрея благодарил Бога за «счастливое и славное окончание войны», так что он теперь мог навестить родителей, «ибо отпуски разрешены» (эти слова подчеркнуты, скорее всего, рукой Андрея)[805]. А 10 ноября 1850 года он записал красными чернилами, что Алексей официально вышел в отставку (через несколько недель после смерти сестры)[806].

Полученное в том же месяце письмо от друга Чихачёвых Александра Меркулова свидетельствует, что Андрей успешно поспособствовал ранней отставке Алексея. Меркулов, служивший в Инспекторском департаменте Военного министерства, написал Чихачёвым, что Алексей «за болезнию» уволен в отставку из армии по «Высочайшему приказу», и приложил приказ к письму, поскольку он «по команде добрался бы не так скоро». Меркулов уверяет родителей Алексея, что они правы, настаивая на отставке сына, не только «при настоящих смутах на западе», но также и потому, что «для корнета трудно приискать военную должность вне строя; чтобы быть адъютантом надобно прослужить офицером не менее 3-х лет». Алексей прослужил лишь два года, и его уже очень ждали домой[807].

Одним из главных вопросов о природе воспитания в ситуации, когда воспитателем становится отец, является вопрос о том, как влияла на методы воспитания гендерная дифференциация (и влияла ли она вообще). Те документы, которыми мы располагаем, к сожалению, не позволяют дать на этот вопрос определенный ответ. Однако ясно, что образование Александры было (что может показаться удивительным), по крайней мере в одной области, сходным с образованием, полученным Алексеем: Андрей как-то раз написал, что она пела для него по-немецки (в 1843 году)[808], а Алексей упомянул, что немецкому и латыни их с сестрой учил один и тот же преподаватель[809]. Кроме того, Александра, вероятно, в известной мере училась у матери. В те часы, когда Алексей с Андреем ездили верхом или отправлялись во Владимир, чтобы встретиться с местными чиновниками, Александра обычно оставалась дома, и ее, должно быть, учили разнообразным видам рукоделия и тому, как управлять имением, причем уроки, скорее всего, становились основательнее по мере ее взросления.

На последних страницах записной книжки с «почтовыми сношениями» шестилетняя Александра вслед за братом начала оставлять краткие шаблонные записочки, в которых кланялась своему дяде Якову и «дедушке» Тимофею Крылову. Эти записочки написаны крупным детским почерком, причем буквы аккуратно обведены по нарисованным заранее контурам: «И я, милый дядинька целую ваши ручки а так же и у дедушки, и желаю вам доброго здоровья, засим остаюсь ваша племянница Саша Чихачова»[810]. Интересно, что вторая и последняя такая записка Александры содержит исправление, очевидно сделанное ее матерью. Хотя в этом случае сложно с уверенностью говорить о том, с чьим почерком мы имеем дело (из‐за недостаточной длины текста), складывается впечатление, что Наталья приписала «и кресница» после слова «племянница» в записке следующего содержания: «Милый мой Дядинька Як. Ив.! Желаю вам доброго здоровья и всякого благополучия Дедушке Тимофею Ив-у мое почт. Остаюсь ваша покорнейшая племянница [добавлено – «и кресница»] Саша Чихачова»[811]. Эта записка следует сразу после другой адресованной Якову записи, определенно оставленной Натальей, что свидетельствует в пользу предположения, что это она исправила записку Саши. Таким образом, представляется возможным, что Наталья могла (по крайней мере, иногда) брать на себя чтение и исправление написанного Александрой, тогда как дневники и тетради сына правил только Андрей.

В 1831 году, когда Андрей несколько раз писал об «очень полезной» книге «о воспитании детей», купленной у разносчика, Александра только начинала ходить. Книга была, по-видимому, одним из многих подобных сочинений, расходившихся в то время по России: в основном это были переводы или пересказы работ западных авторов, в особенности Франсуа Фенелона, любимого писателя-педагога Андрея («я с Алешей разыгрываю дуэт из Телемака»)[812]. Исследование Катрионы Келли о российской «литературе советов» (advice literature) XVIII и XIX веков (материалом для которого стали сочинения, подобные вышеупомянутой «карманной книжке о воспитании детей») показывает, что эти массово издававшиеся произведения находились под сильным влиянием Фенелона. Поэтому сделанный Келли краткий пересказ идей Фенелона о женском образовании может в отсутствие более прямых свидетельств дать нам правдоподобное представление о том, какую образовательную программу Андрей приготовил для Александры:

Фенелон предполагал, что с трехлетнего возраста и до совершеннолетия образование дочери напрямую или косвенно должно быть делом матери. От трех до семи («возраст разума» в традиционном богословии) мать должна была учить дочь – или следить за ее обучением – грамоте и основам веры… Затем следовало либо нанять гувернантку… либо продолжать учить девочку самостоятельно. Фенелон настаивал, что девочке следует давать как можно лучшее образование и что руководить этим – дело совершенно приличное для знатных дам, к которым он сам обращался. Хотя он был убежден, что мужчины и женщины от природы отличаются друг от друга (он полагал, что женщины более склонны к «моральной неустойчивости» и, в частности, к таким порокам, как легкомыслие), он был пылким сторонником женского образования как средства исправления этих недостатков, причем не только рассуждал от противного (что образование убережет девочек от греховных поступков), но и видел в нем и позитивную ценность: образование пробуждало в женщинах интерес не только к удовольствиям и любви, а также наделяло их чувством независимости, что было верно также и для матери-воспитательницы (поскольку той лучше было проводить время в классе, чем вращаться в grand monde)[813].

Андрей страстно верил в то, что дочь следует занять чем-нибудь более полезным, чем «вращение в свете», а его твердая убежденность в «важности хозяйки в доме», позволяет предположить, что отчасти образование Александры должно было состоять в подготовке к исполнению в будущем обязанностей в имении и что мать вполне естественным образом должна была стать здесь ее наставницей.

Единственный традиционный «талант» молодой дворянки, упоминающийся в документах, – это умение Александры играть на фортепьяно (на что был способен и Алексей), но Чихачёвы также нанимали немецкую гувернантку, что стоило недешево. В обязанности гувернантки обычно входили обучение благородных девиц манерам и, говоря словами таких советчиков, как Фенелон, развитие их «талантов». Искушенность в этих приличествующих дамам искусствах должна была сделать девушек более привлекательными невестами, и нет сомнения, что Чихачёвы надеялись на то, что, когда настанет время, Александра сможет вступить в достойный брак[814]. Вывод Келли, что «важнейшей задачей женского образования была подготовка к вступлению в брак по расчету, в котором нежные чувства будут играть самую последнюю роль», основан в первую очередь на ценностях дворян более высокого происхождения, чем Чихачёвы, но и в более скромном мирке последних брак все еще оставался невероятно важным делом для целых семей. Его заключение являлось не династическим шагом, а способом сохранения семейных владений и финансовой жизнеспособности в ситуации, когда нормой было раздробление наследства между детьми, а достойных женихов следовало еще поискать[815]. Если право собственности на землю не удавалось сохранить, семьи, подобные Чихачёвым, могли быстро обеднеть до такой степени, что их жизнь стала бы неотличима от жизни преуспевающих крестьян. Поэтому в дневнике 1831 года Андрей описывает ряд женских достоинств «и в одиночестве, и в замужестве», которые послужили бы девушкам в невестах гораздо лучше, чем в положении хозяек собственных имений: «…кротость, смирение, доброта, справедливость, чувствительность и сострадание к подвластным и ко всем»[816].

Однако в представлении Андрея идеал, к которому следовало стремиться молодым дворянкам (в одинаковых выражениях описанный и в дневнике, и в опубликованных статьях), теснее всего был связан с подготовкой к жизни после замужества, в положении хозяйки. Таким образом, хотя для Александры и наняли немецкую гувернантку, чтобы учить ее последним «достижениям» городских элит (а наемные учителя преподавали ей такие предметы, как немецкий язык и латынь), Наталья, должно быть, тоже обучала ее необходимым навыкам иного рода. Андрей Болотов, в конце XVIII века писавший о своей сестре, описывал девушку, которую умение управлять имением сделало весьма привлекательной невестой, несмотря даже на совсем небольшое приданое. Ее с восторгом приняло семейство, обремененное давно расстроенным состоянием[817]. Хотя невозможно определить, в какой степени образование Александры находилось в ведении матери, Андрей явно тоже принимал в нем участие. Убеждение Андрея в том, что разностороннее образование могло заинтересовать барышень их будущими обязанностями и удержать от легкомыслия (как он утверждал в статье 1847 года о «важности хозяйки в доме»), вероятно, многими разделялось; возможно, он нашел подтверждение своему мнению в «книжке о воспитании детей» (или даже изначально ею вдохновлялся). Более того, в 1839 году Андрей предпринял в отношении Александры то же, что и ранее для Алексея, и отослал ее в Москву для получения формального образования в частном пансионе (свидетельств о реакции на это Натальи не сохранилось). В пансионе, возглавляемом мадам Шрейер, обучались почти исключительно молодые дворянки. Наталья посещала директрису пансиона, в котором обучалась дочь, но не наносила таких визитов директору института, где учился Алексей, что свидетельствует о вполне ожидаемо более строгой (чем в случае домашних уроков Андрея) гендерной дифференциации при обучении в Москве[818].

Можно предположить, что благодаря усердию, с котором Андрей лично обеспечивал им доступ к образованию, дети Чихачёвых заметно превосходили образованностью других молодых людей из провинциальных семейств, находившихся в столь же стесненных финансовых обстоятельствах. По своему содержанию продуманная Андреем программа была, по сути, проникнута духом эпохи Просвещения и соответствовала лучшим педагогическим принципам своего времени, получившим широкую известность благодаря справочникам и руководствам. Помимо этого, Андрей уделял образованию детей необычно много внимания, держал его под пристальным наблюдением и полностью контролировал; пожалуй, его постоянное присутствие было наиболее необычной чертой этой образовательной программы. Можно предположить, что другим отцам того же общественного положения (читателям, к которым Андрей обращался в своих статьях и которых он надеялся убедить в правильности своих идей) зачастую могло не хватать эмоционального и интеллектуального влечения к самой теме образования.

Андрей утверждал, что сожалеет об ограниченности своего собственного образования и в особенности о том, что ему не довелось повидать мир; эти сожаления побуждали его желать, чтобы сын достиг того, чего отцу не удалось. Как ни парадоксально, то, что он вырастил сына в обстановке постоянного надзора и критики (сколь бы мягкой и любовной она ни была) и был сверх меры озабочен его развитием, могло стать основной причиной неспособности Алексея воплотить эти мечты в жизнь. Даже когда сын повзрослел, Андрей продолжал наставлять его, хотя эти уроки были уже не столь формальными и, вероятно, касались лишь того, как Алексею следовало содержать свои имения. В сохранившихся хозяйственных книгах, которые Алексей в то время вел, временами появляются записи, сделанные рукой его отца, – в точности как в его первом детском дневнике. В январе 1843 года, когда Алексею было семнадцать лет, Андрей в своем дневнике отметил, что мальчик дал ему «славный совет» о каменном доме, «но зато наукой своей крайне меня беспокоит: [ибо?] нисколько не прилагает заботливости и вообще охоты к наукам ни малейшей не имеет. – Жалость да и только!». Несколькими днями позже Андрей сделал сыну «большой выговор» за его «небравость». Критика касалась вообще всего: «Жаль видеть как он слабо и мало вообще собою занимается не только по наукам, но даже и около себя»[819]. В 1850 году, когда Алексей вышел в отставку в возрасте двадцати пяти лет, Андрей ясно дал понять, что будет продолжать заботиться об образовании сына точно так же, как и пятнадцать лет назад, обращаясь за советом к книгам и размышляя, как заинтересовать Алексея теперь уже ведением домашнего хозяйства (предметом, который ранее находился в небрежении, возможно, потому, что здесь поддержкой ему должна была стать жена, а в то время Алексей был еще холост):

Сам, не соблюдая решительно никакой системы в хозяйстве, я однако же желал бы чтобы сын мой занялся хозяйством подельнее моего. Скажи в кратком чтении для первоученок, какие книги по вашему полезнее. А с этим вместе, изложите ваше мнение о том, как лучше заинтересовать молодого человека к хозяйству по выходе его в отставку: хоть ли вместе, или (если женится) дать ему усадебку за 50 верст от меня, готовую, издавна уж заведенную[820].

В письмах, написанных взрослым Алексеем после выхода в отставку, женитьбы и рождения детей, он выказывает как необычайно сильную привязанность к родителям, так и удивительную зависимость от советов отца. В 1860 году Алексей, женатый мужчина тридцати пяти лет, просит в письме «родительского совета». Ему предложили «частное место» на железной дороге во Владимире, причем с предоставлением «готовой квартиры». Он должен «смотреть за рабочими» и переводить письма с французского, помогая иностранному инженеру по имени Гребнер, которого нужно было сопровождать в поездках «по тракту». Жалованье составляло 40 рублей серебром в месяц – весьма скромный оклад для человека с образованием Алексея: «Все советуют не пропускать этого случая, но я без совета Вашего ни на что, никогда не решаюсь, а буду ожидать вашего мнения с великим нетерпением. Одно иметь надобно соображение, что не место красит человека, а человек место. Должность не трудная без ответственная, а приглашают людей частных и мало-мальски знающих франц. язык. Признаюсь нам с Анночкой очень хочется занять это место, но я без Вас колеблюсь решить <нрзб>, как Вы напишете, так пусть и будет»[821]. Несмотря на то что у него было свое, вполне определенное мнение, Алексей не готов был действовать без родительского одобрения. Очевидно, что он рос человеком ответственным и приятным, но всю свою жизнь оставался во многом зависим от отца (и умер годом раньше того)[822].

Тем не менее красноречивое примечание к записи 1831 года, сделанное Андреем в 1850 году, когда он перечитывал дневник, позволяет предположить, что в целом отец был доволен результатами своей образовательной программы. Шестым номером в списке составленных в 1831 году «законов» было: «Уроки Алешины поаккуратнее». В 1850 году Андрей приписал на полях: «Богу – благодарение»[823], – по-видимому, благодаря за благочестие, чувство долга и добродушие своего уже взрослого сына. Хотя Алексей не стал интеллектуалом и не проявлял никакого интереса к сложным идеям, он, по крайней мере, вполне соответствовал другим, нравственным критериям образовательной программы Андрея, и удовлетворение, выраженное отцом в этом примечании, свидетельствует, что они-то в конце концов и были для него важнее всего; в этом отношении, полагал он, его усилия увенчались успехом.

Глава 9

Просвещение для всех

К концу 1830‐х годов долги Чихачёвых были в основном выплачены, и в 1837 году Алексея отправили учиться в Москву. Сестра последовала за ним через два года, но заболела неизвестной «жестокой болезнью» и, по-видимому, была на какое-то время отослана домой. В 1841 году она поступила в московский пансион мадам Шрейер[824]. На следующий год Андрей и Наталья ненадолго перебрались в Москву, чтобы побыть с детьми, а затем вся семья совершила паломничество в Киев. Вскоре после возвращения, в 1843 году, они переехали в новый кирпичный дом, строительство которого (оно было начато в 1835 году) наконец завершилось. В начале 1840‐х годов Алексей, вероятно, учился в Московском университете, а к 1847 году поступил на службу в армию[825]. Год спустя Александра вышла замуж. С 1845 года, в период взросления детей и их отъезда из родного гнезда, Андрей все чаще задумывался о «нравственном руководстве» применительно к более широкой аудитории.

Еще серьезнее он задумался об этом после пережитого им в 1848–1850 годах религиозного прозрения, которое побудило его начать смелый проект по сбору средств на постройку церкви в соседних Зимёнках (для которой он также принял в дар ценные иконы), восстановление монастыря и учреждение первой в губернии бесплатной библиотеки для крестьян. В написанных в эти годы статьях Андрей описывает и популяризирует свои благочестивые предприятия («Несколько слов для желающих помолиться в Киеве») и теории об образовании («О воспитании детей»), а также отвечает на вопросы повседневной жизни провинциального дворянства: «Как лучше устроить верховой погреб?», «О долгах», «Вопрос об истреблении волков» и «О сношениях между помещиками»[826]. В те годы Андрей переплел множество писем (как семейных, так и касавшихся его проектов) и составил к ним краткий указатель[827]. В совокупности с опубликованными статьями эти документы проливают свет на постепенное развитие идей Андрея, адресованных теперь более широкой аудитории, а не только собственным детям и деревенским жителям[828]. Эта эволюция показывает, что взятая Андреем на себя роль наставника детей считалась вполне приличествующей мужчине, не только потому, что воспитание было интеллектуальной задачей, но и в связи с тем, что это занятие позволяло ему сделать интеллектуальный вклад в жизнь общества. Исполнение роли родителя он начал воспринимать как ценный вклад в общественную жизнь.

Если судить по тому, в каких заведениях Андрей учился (пансион в Москве и Дворянский полк в Санкт-Петербурге), то можно сказать, что для своего времени и социального положения он получил очень хорошее образование. Однако, прочитав книгу «Риторика», Андрей записал: «На всякой странице до крайности сожалею что мало меня в молодости учили»[829]. Несмотря на любовь к чтению, его самостоятельные ученые занятия постоянно были для него источником разочарования: «Сколько я жалею что при моей охоте читать я имею столь слабую память – и даже при самом чтении, прочитав страницу уже я забываю. Итак какую же пользу извлечь могу? – Совершенно никакой. А при том дурная очень привычка торопиться читать, как будто гонят или погоняют?»[830] Уже в середине 1830‐х годов Андрей признавался Якову, что считает себя способным преуспеть в качестве журналиста, но колеблется, опасаясь, что недостаточно образован: «Мне сдается, что – ежели бы в молодости я поприлежнее учился, или хоть просто секнули бы меня разков 7, то я бы рано или поздно также издавал журнальцы, ну хоть 3-го разрядца. „Зачем дело стало? Начни теперь!“ /пожалуй скажешь ты…/»[831] На другой день он опять сетует, что зря растратил юность и продолжает использовать время (в «под старость», то есть в тридцать семь лет) не так мудро, как мог бы:

Ах Боже мой, как время идет быстро, и как мало мы его видим, и употреблять умеем. Озираюсь назад, и смотрю что я в 3 года сделал? – ничего. – Ежели бы я был хорошим ученым, мог бы в это время сделать полезное открытие, предать его тиснению. Вот польза, вот живой памятник по себе. Право я часто сам с собою рассуждаю: как жаль, что я мало и плохо учился. И теперь только (под старость) чувствую, что учение есть неиссякаемое сокровище для человека. Оно его везде и повсюду занимает и утешает. И всегда все новое, приятное!! – Ну да полно философствовать; давай обирать вокруг себя[832].

Продолжая сокрушаться о своей неполноценности, в 1835 году Андрей приступает к первому серьезному писательскому проекту – рукописи романа. Из подзаголовка этого сочинения ясно, что Андрей намеревался отразить в своей «повести» собственное мировоззрение и популяризировать его перед более широкой аудиторией: книга должна была называться «Прожектер» (с подзаголовком «Быль XIX века»)[833]. Слово «прожектер» буквально означает человека, выдумывающего множество проектов. Конечно же, это точная характеристика самого Андрея, так что, по-видимому, в своей повести он собирался писать о самом себе как типичном представителе XIX века. На тот момент только-только подошла к концу первая треть столетия, так что в произведении должно было описываться не только настоящее, но и обсуждаться будущее. Два фрагмента из рукописи были переписаны для Якова в «почтовых сношениях». Роман начинался с описания деревенского праздника: «В деревенском пиру, гость не играющий в карты – жалкое лицо; хозяин у которого нет игры, еще жалчее; а хозяйка во всяком случае, когда собралось 25 человек – просто мученица». За этим следовало перечисление обременительных обязанностей хозяйки: «Ежели вовсе не интересно несколько часов сидеть молча, или слушать продолжительные пошлости, то каково же должно быть, находясь в полусуточном беспрерывном движении, на которое осуждает хозяйку деревенский пир?» К этой строке Андрей (вероятно, побуждаемый Натальей) добавил примечание: «До, во время и после гостей!!!» Андрей продолжает список задач хозяйки, заключая, что женское бремя тяжело:

– Справка о наличных припасах всякого рода, – Реестр тому что купить должно, – совещания с кухмистером, – изготовления десерта, – забота не только об одних гостях, но и их прислуге – чтобы все были довольны, покойны и сколько можно веселы. – Во всем этом главнейше учавствует <sic> хозяйка. Сверх того поставьте на вид хотя одну неудачу, без которой редко где живет, – и вы по произволу конечно не хотели бы ни за что родиться не мущиной.

На этом силы Андрея иссякли: «Ну что же? На 1-й раз и довольно! и изрядно! и вступление как быть». Он весел и уверен в себе: «Я то-то же. Вить я недаром чувствую в правой руке моей силу Самсонову!» И даже заявляет, что мог бы «и импровизировать и по французки <sic> с равной легкостью» (за этим утверждением и в самом деле следует краткий монолог на французском языке. – Примеч. авт.), а затем спрашивает: «Да что тут, какое сомнение в моих способностях??» Однако письмо Андрей заканчивает нелестным для себя предсказанием, что «потомство расхохочется над самодельною словесностью». Наталья замечает на это: «Каков же мой Анд. Ив., хочет пустится перебить Булгарина каковы же наши: но пускай он пишет»[834].

После перерыва в работе на время Великого поста Андрей возвращается к своему рассказу и добирается до начала деревенского пиршества: часы пробили полдень, приготовления окончены, «в комнатах вымыто, вычищено, прибрано; – дворня обмундирована в синий, – праздничный цвет», и «шарообразные головы всех возрастов упитаны лоснящейся влажностью, бреющиеся бороды выбриты, растущие расчесаны». После этого довольно неудачного описания читатель знакомится с двумя главными героями романа: Р. С., хозяином, и Кузьмой Иванычем (К. И.), гостем. Р. С. подготовился к празднованию, надев «вместо 6-ти рублевого сукна ‹…› кафтан из 16 рублевого», «и с трубкою неподдельного Рижского Вакштафу расхаживал по кабинету, бросая по временам быстрый взор на реестр кушаньев и вин». Затем следует весьма неуклюжая сцена диалога между Р. С. и К. И., больше похожая на дословную запись реального разговора гостей, прибывающих в усадьбу на званый вечер, а не на первую сцену литературного романа. Единственная важная вещь во всем диалоге в две сотни слов длиной – ответ К. И. на вопрос Р. С. о том, как обстоят его дела: «Вы изволите говорить о службе-с? Изрядно-с. Исправник наш человек прекраснейший-с: нас заседателей не обижает. – Он хотел сегодня непременно у вас быть». К концу диалога и в самом деле появляется исправник. Здесь роман Андрея обрывается, к облегчению читателя. Возможно, Андрей хотел затем показать отношения помещиков и чиновничества; во всяком случае, следующий из речи К. И. вывод, будто большинство исправников «обижает» своих помощников-заседателей (избиравшихся из числа дворян), явно нуждался в более подробном пояснении[835].

Андрей перестал писать из‐за вполне понятного недовольства рукописью. На вопрос Якова: «Что же твоя литература, что твоя повесть замолила? – пора, пора приступить к продолжению; мы с сестрою во двух лицах представляем публику – и эта публика с нетерпением ожидает от тебя продолжения твоего романа начало которого столько ее заинтересовало! – courage jeune auteur – courage!» – Андрей лишь бросил в ответ: «Недосуг»[836].

Эти фрагменты романа не только подтверждают, что Андрей был прав, отказавшись от литературных занятий в пользу публицистики, но и раскрывают некоторые особенности его мышления. Если его целью было описать XIX век (или же руководить его развитием в нужном направлении), поставив в центр повествования прожектера, подобного ему самому, то из введения к роману ясно, что эта роль в его представлении была связана с деревней и жизненно важной поддержкой жены-хозяйки. Сцена деревенского праздника показывает читателю, что в воображении Андрея события XIX века разворачиваются в провинциальном мире. И, несмотря на общие места о «пошлостях», которые приходится сносить во время подобных мероприятий, очевидно, что героями романа Андрея должны были быть не только люди одного с ним положения и представители средних слоев общества, такие как полицейские чиновники, но и крепостные крестьяне.

Еще важнее то, что весь вводный фрагмент посвящен, если воспользоваться заглавием написанной Андреем впоследствии статьи, «важности хозяйки» (не только принимающей гостей, но и управляющей усадьбой). Описываемая здесь хозяйка почувствовала бы себя как дома в небольшой усадьбе георгианской или ранневикторианской Англии (прием гостей был той частью трудов Натальи, которая мало отличалась от занятий западных дам, проживавших в сельской местности и располагавших большим количеством слуг)[837]; однако есть тут и важные отличия. Во-первых, хозяйке из романа Андрея отведено самое видное место: она совсем не невидимка. Во-вторых, жена самого Андрея была одним из первых двух читателей этого фрагмента, и некоторые, если не все пункты приведенного здесь списка обязанностей хозяйки были, вероятно, предложены или одобрены ею. Таким образом, даже столь беглый взгляд на незаконченное произведение Андрея ясно показывает, что роман должен был стать руководством к действию и что наставления, которые Андрей готовил для современников, были основаны на идеализации обстоятельств его собственной жизни, и в особенности исполнявшихся ими с Натальей ролей матери-управительницы и отца-воспитателя.

Шли годы, и при поддержке семьи Андрей в конце концов решился навести глянец на идеи, изначально не предназначавшиеся для чужих глаз, изложив их для более широкой аудитории – на сей раз в виде газетных статей. Постаревший, более зрелый и трезвомыслящий Андрей тех поздних лет (лет, на которые пришлись смерть его дочери, религиозное прозрение и успехи на поприще благотворительности) был человеком уверенным, с гордостью называвшим себя «старцем» (что говорило не только о преклонном возрасте, но и приходящей с ним мудрости). Молодой человек, не осмеливавшийся опубликовать свои труды в «журнальц[ах], ну хоть 3-го разрядца», уступил место искушенному журналисту, регулярно печатавшемуся в одной газете и поместившему десятки статей в другие периодические издания, к которому часто обращались за советом незнакомцы. Всю свою взрослую жизнь Андрей пытался преодолеть неуверенность в себе как в писателе и мыслителе, неутомимо занимаясь самообразованием бок о бок с собственными детьми.

Андрей чувствовал, что повзрослел, усовершенствовал себя и приобрел авторитет (по крайней мере, в некоторых вопросах), но и русскому народу, считал он, настало время возмужать. Более того, Андрей верил не только в возможность, но и в сравнительную простоту решения сложных проблем, стоявших перед российским обществом. Опираясь в своих рассуждениях на собственный опыт успешного самообразования, он подходил к задаче образования родителей с раннепросвещенческой позиции. Стать просвещенным родителем может любой человек, если только он в состоянии осознать важность этой задачи и прочитать «две-три наблюдательные отметки». Стоит отцам усвоить основные принципы, жизнь каждого легко и, как казалось Андрею, практически автоматически улучшится:

Воспитание дает нам все, делающее нас счастливыми. Две-три наблюдательные отметки родителей, беспристрастно следящих за свойством этого, воску подобного возраста, имеющего однако решительное влияние на всю жизнь человека, были бы прочитаны с великою пользою[838].

Для Андрея учеба, чтение и приобретение фактических сведений являлись средством выхода из ограниченного конкретного жизненного пространства в мир более широкий. В статье о придуманной им географической игре Андрей утверждает, что детям следует прививать глубокое знание родных мест, чтобы внушить «любление своего уезда» и научить их научным методам сбора, записи и обработки информации, распространившимся в эпоху Просвещения. В другой статье, написанной приблизительно в то же время, что и очерк «О детских играх», Андрей приводит еще один довод в пользу своего увлечения географией в частности и приобретения новых знаний в целом:

Кто и где из небогатых частных людей мог удовлетворять священному чувству любознательности о родине? Положение это не близко ли к положению человека, осиротевшего в младенчестве, любопытствующего о малейших подробностях своих родителей?[839]

Сравнение любопытного гражданина с сиротой является для Андрея очень личным способом проиллюстрировать желание человека узнать побольше о родных местах. Он сам был сиротой практически с момента рождения (в характерном для XIX века смысле слова «сирота»: ребенок, потерявший одного из родителей; в случае Андрея речь шла о матери). К отрочеству он похоронил и отца и, взрослея вдали от дома, имел все основания чувствовать себя осиротевшим. Таким образом, в сознании Андрея связь «родины» с «родительницей» непосредственна и вполне очевидна. Ему, рассказывает он читателям, любопытно узнать не только о родителях, но и о родном крае. «Небогатый частный человек» находится в невыгодном положении (подобно несчастному и беспомощному сироте), поскольку не может позволить себе путешествовать или учиться, что является лучшим способом полностью понять или «узнать» родную землю (как и сироте никогда не удастся встретиться с родителями). Следует найти другие не требующие прямого «знакомства» способы удовлетворить любопытство и выразить любовь к своему краю (которая подобна не нуждающейся в объяснении или оправдании врожденной любви к родителям). Для Андрея таким способом стали книги.

В этом красноречивом рассуждении Андрей также демонстрирует, что для него между чистым стремлением к знанию и сентиментальным, романтическим представлением об эмоциональной ценности знания о себе и для себя существует глубокая связь. Сравнивая утраченных ребенком родителей с непознанной родиной, Андрей отождествляет локальное с личным, а общенациональное с родителями или предками отдельного человека, то есть с важнейшими факторами, влияющими на формирование личности. По мнению Андрея, изучение родного края естественным образом приводит к изучению всей страны и, наконец, чувству принадлежности к чему-то большему. Он не отказывается от унаследованного от европейского Просвещения рационального стремления к знанию и прогрессу, ценному самому по себе. Вместо этого он обогащает его иными коннотациями и ценностями, направленными вовнутрь, и в первую очередь на личное совершенствование или же выполнение своих собственных обязанностей, и лишь затем на улучшение всего общества, которое является продолжением отдельной личности. Этот многозначительный поворот мысли, когда непосредственное окружение человека и народ, к которому он принадлежит, понимаются как продолжение его собственной личности, которое следует знать и любить так, как знают и любят себя самого (по аналогии с любовью между родителями и детьми), было важным элементом мировоззрения Андрея и одной из главных целей воспитания в его понимании.

Сформулированное Андреем понятие воспитания детей предполагало наряду с весьма обширной для его эпохи и страны образовательной программой сочетание любви, доброжелательного внимания и душевного тепла (но также особо акцентировало важность надзора и дисциплины). Годы спустя, наставляя своих товарищей по вопросам о родительской заботе, Андрей обосновывал интенсивность и строгость своей образовательной программы необходимостью удостовериться, что привитые ребенку ценности выдержат натиск других, непредусмотренных влияний, которым он подвергнется после того, как покинет родительский дом:

Не смотрите на мнимое их невнимание, непонятливость, продолжайте вашу при них поучительную беседу, чтение, молитву. Это зерно долго не покажет ростка, но всход непременно верный. И если, вы спешите из под родительского своего крова переместить сына в общественное заведение, где влияние ваше уже ограничится, то не медлите же запасти ему в напутствие все нужное, с той прочностью, которая не поддается никакому товарищей влиянию. – Ошибочна некоторых воспитателей метода, допускающая медленность в повиновении. Никогда приказания не должны повторяться: приказано – сделано в воспитании синонимы[840].

При этом Андрей не хочет, чтобы родители пренебрегали эмоциональной стороной воспитания: «Возвышенность чувств должно быть главнейшей статьей воспитания и образованности»[841]. Андрей убежден, что хорошее нравственное и практическое образование делает людей более полезными и менее подверженными внешним влияниям, но также указывает в своей статье, что самое лучшее, теоретическое или абстрактное образование особенно необходимо поместным дворянам (упомянутым выше «сыновьям»). Им следует преподавать теоретические принципы прогрессивного управления, а также прививать твердые нравственные устои, и тогда, уйдя в отставку со службы и вернувшись в свою усадьбу, молодой человек «будет прекрасным хозяином ‹…› потому что главный его взгляд будет не тот, по которому, к сожалению, первым предметом признается наибольший доход»[842].

Главная забота Андрея – связать нравственное воспитание и хорошее управление. Здесь следует помнить, что он считал абстрактное философствование мужским занятием, тогда как женщинам приличествовали прикладные, прагматические рассуждения, связанные с повседневным управлением поместьем. Идеалом хозяина для него является тот, кто ценит «благоденствие подвластных» превыше «дохода»; это идеал нравственного руководителя, а не прагматика. В другой статье он возражает «восстающим» против него на том основании, что он якобы хочет «из барынь делать рабынь», и настаивает, что «непременно и всенепременно порядок в доме должен быть ежеминутный» (тем самым подразумевая, что лишь хозяйки-дворянки способны поддерживать порядок, ибо это задача практическая)[843]. Прежде всего, обоим родителям следует приложить все усилия к исполнению своих обязанностей.

Андрей понимает, что для процветания сельской местности дети, которым предстоит руководить ею в будущем, должны быть лучше подготовлены к пониманию положения родных мест, насущных потребностей их населения и характерного для него образа жизни. Поэтому он был пылким сторонником открытия местных училищ даже для дворянских детей, подчеркивая выгоды получения образования недалеко от дома (в противовес ранее распространенному среди помещиков обычаю отсылать детей в более престижные столичные образовательные учреждения, как некогда поступил и он сам): «Полагаю, что недалеко то время, когда небогатые помещики начнут посылать своих детей в уездные училища ‹…› Ежели родители не смогут сами жить в городе, они смогут и навещать»[844]. Существовала и другая причина обучать молодых людей именно науке земледелия. В домах, где (как у Якова Чернавина) не было хозяйки, мужчине по необходимости приходилось браться за то, что, по мысли Андрея, в идеале должно было оставаться женским делом.

В русских семьях гораздо меньше, чем в Западной Европе и Америке того времени, размышляли о биологическом назначении полов и распределении гендерных ролей. Хотя роли в обществе и семье сами по себе были жестко дифференцированы и мужчины обладали гораздо большей властью, чем женщины, отдельный человек, исполнявший четко определенную роль (например, «матери», «отца», «хозяйки/хозяина» или «воспитателя»), мог, если того требовали обстоятельства, позволить себе известную гибкость[845]. В доме Чихачёвых для Натальи было целесообразно играть роль хозяйки, а для Андрея – воспитателя. Поскольку такое распределение ролей их полностью устраивало, Андрей писал о нем как об идеальной организации семейной жизни, которую, как он допускал, читатели могли счесть подходящей и для своих семей. Однако он также знал, что иногда обстоятельства делали такую идеальную ситуацию невозможной: например, в случае Якова, который управлял собственными имениями, одновременно занимаясь интеллектуальными упражнениями и участвуя в губернской общественной жизни в той мере, которая приличествовала дворянину его положения. Поэтому мужчинам надлежало иметь общее представление о ведении усадебного хозяйства, которым в обычных условиях занимались женщины, тогда как дворянки-управительницы должны были уметь выполнять те виды работ, которыми под их надзором занимались крепостные. Даже такой человек, как Андрей, намеренно отстранявшийся от «департамента» управления имением, был убежден в необходимости понимания философских, социальных и экономических аспектов землевладения. Глубокое, квазинаучное знание таких предметов было необходимым аспектом мужской роли, позволявшим успешно заботиться о «высшем благе».

Яков был полностью с этим согласен. Опубликованные в «Северной пчеле» «хозяйственные статьи» некоего Шелехова возбудили в нем «стремительное желание иметь целую книгу и сделаться хозяином». Характерно, что, упоминая вопросы земледелия, Андрей рассуждает о всеобъемлющих теориях улучшения землепользования и новых решениях известных проблем, а не о ежедневной раздаче распоряжений относительно работников, припасов или произведенной продукции[846]. Не важно, идет ли речь о возвышенных или повседневных вопросах и каковы жизненные обстоятельства конкретной семьи, по мнению Андрея, ни в коем случае не следует пренебрегать формальным обучением сыновей и дочерей ведению сельского хозяйства и управлению имением (как это, несомненно, делали многие дворяне, располагавшие состоянием, которое позволяло им бросить своих крепостных на произвол наемных управляющих, или рассчитывавшие такое состояние приобрести).

А потому Андрей «возрадовал[ся] как младенец игрушке» учреждению земледельческого училища для потомственных дворян, хотя «малолетних ни детей своих, ни родственниковых» к тому времени не имел[847]. Соответственно, его бесплатная общественная библиотека предназначалась для читателей из небогатых классов, включая крестьян[848]. Он также пространно пишет о важности обучения дворянской молодежи ведению сельского хозяйства, поскольку эта наука была ключевой для будущих землевладельцев, которым предстояло жить в значительно усложнившемся мире с более широкими возможностями по сравнению с опытом самого Андрея и людей его поколения. Таким образом, Андрей приветствует науку и познание, благодаря которым землевладельцы должны еще лучше исполнять свою извечную роль. Он считает, что они терпят неудачи из‐за неподготовленности (а не недостатков общественного устройства, деспотически возвышавшего одних людей над другими), и призывает читателей, оставаясь верными богоданному социальному строю, тем не менее осознать, что одного рождения в высшем сословии недостаточно для того, чтобы дворянин мог исполнять свой долг и понимать издержки ситуации, когда, унаследовав землю, помещик (или по умолчанию находившаяся подле него супруга) оказывается не способен сам ею компетентно управлять.

Доводы Андрея практические; он предполагает, что молодые дворяне могут поступить на военную или гражданскую службу, но что третий путь – управление помещичьим хозяйством – является «не менее важным, многотрудным и священным» и отличается тем, что, как часто считается, не требует никакой подготовки или обучения: «[Мы] почти что так рассуждаем: „ну Бог даст со временем научится хозяйничать и управлять; был бы добрый человек, да была бы охота“». Но, настаивает Андрей, «можно ли иметь охоту к тому, к чему я не готовился, что мне не объяснялось, что во мне не развивалось, в чем я не совершенствовался». Все занятия требуют «специального изучения» вне зависимости от того, вменены ли они человеку в обязанности: обучение и подготовка являются долгом в той же мере, что и собственно управление имениями, или, скорее, одно невозможно без другого: «Без специального изучения, не ждите ни в чем изящного: все будет обыкновенное, дюжинное, с девизами: авось, да кое-как, да как-нибудь». Затем Андрей описывает дворянина, приезжающего управлять своими землями лишь в зрелом возрасте, около сорока лет. Годы, когда формировался его характер, этот дворянин провел на военной или гражданской службе, «напитываясь всеми разнородными мыслями свободного ‹…› времени, приучив себя к деятельности и воззрению, совершенно ‹…› чуждым сельского хозяйства». Андрей пишет, что у такого человека не только не будет умений и знаний, необходимых для управления имением, но и что его «телесный состав» ослабеет, что он будет слишком привычен к городской жизни и потому будет утомляться «продолжительным бодрствованием», бояться «воздушных перемен» и, «не имея привычки к действиям ошибок, неудач, убытков, обманов и всяких невзгод хозяйственных ‹…› [станет] бесполезным, жалким существом»[849]. Обычно живое воображение Андрея просто отказывается представлять себе жизнь, лишенную цели.

Свойственные Андрею сильное чувство долга и в особенности ощущение, что «положение обязывает» (noblesse oblige, представление, согласно которому привилегии элиты оправдывались ее участием в поддержании порядка и справедливости среди подвластных людей и были его следствием), заставляли его чувствовать себя глубоко уязвленным, когда люди одного с ним сословия наслаждались своими привилегиями, не предпринимая попыток улучшить жизнь тех, кто от них зависел; он считал это признаком упадка. Андрей пишет, что в неряшливости или отсталости дворянских усадеб следует винить их отсутствующих владельцев. Делая это, он ссылается на стереотип о помещике, по уши увязшем в долгах (предполагалось, что эти долги сделаны из‐за расточительной жизни в городе), которому из «барской спеси» кажется унизительным снисходить до деревенских дел[850]. С точки зрения Андрея, подобному пренебрежению долгом нет оправданий: «[Для хозяина] главнейшей целью ‹…› [должно являться] благоденствие подвластных»[851]. Молодежь, которую он наблюдает, кажется ему менее набожной или послушной, чем раньше («удивляют меня молодые люди никогда не молящиеся, ни утром, ни вечером, ни за столом; могу ли к таковому иметь доверенность? – Конечно ханжить не хорошо, но должное следует исполнять…»)[852]. Андрей винит в этом прискорбном положении дел не только и не столько влияние города, сколько апатичное нежелание родителей заниматься жизненно важным делом воспитания. Он осуждает праздных родителей, часами «поигрывающих» в карты и «мало пекущихся» о потребностях своих детей[853].

Мы не говорим с детьми о предметах серьезных не потому, чтобы это было для них бесполезно; но потому, что для самих нас тягостно. Выжидать долго всходов посеянного, многим утомительно, и порождает сомнение о всхожести семян. Но тот, кто хорошо знает свойство туго принимающегося зерна, медленно, но верно растущего, делает свое дело с уверенностью. Так и разговор с детьми[854].

Андрей не единственный россиянин той эпохи (да и не единственный человек преклонных лет в любую эпоху и в любой стране), который с тревогой и неодобрением наблюдал за переменами, происходившими с молодым поколением. «Ввоз» из Западной Европы всего – от литературы до предметов меблировки и представлений о религии, обществе и государстве (непосредственно противоречивших российскому православию, общественному устройству и самодержавию) – тревожил многих россиян того времени, хотя немногочисленное привилегированное меньшинство приветствовало эти заимствования как долгожданное исправление явных недостатков. По сути своей идеи Андрея питались удовлетворенной уверенностью, что его собственный дом, в котором он (в известной мере) был господином и повелителем, являлся для него и для его семьи с физической, духовной и интеллектуальной точки зрения самодостаточным, обеспечивающим личное счастье и здоровое окружение, и это окружение было в высшей степени стабильным.

Может показаться соблазнительным приписать глубоко консервативные и монархические взгляды Андрея (противоречившие, как это иногда бывает, его не менее страстной вере в образование и прогресс) строгостям цензуры. Однако обнародованные им сочинения своим появлением напрямую обязаны его личным записям, которые никогда не должны были покидать семейного круга и в которых он выражал взгляды, полностью согласующиеся с содержанием опубликованных статей. Складывается впечатление, что он просто не слишком серьезно задумывался о веских доводах против высказываемых им убеждений, которые выдвигали западники: о том, что крепостному праву нет морального оправдания, что промышленное развитие по западному образцу является необходимым условием будущего процветания и безопасности или что отсутствие демократического участия в управлении страной так же душит отдельного человека, как сословная система вредит коммерции и государственному управлению.

На самом деле патриотизм Андрея очень похож на его же веру; он черпает вдохновение и страсть из прочитанного (с одной стороны, катехизиса и Библии, с другой – сочинений по истории династии Романовых и Российского государства) и верит, что русское самодержавие скрепляет светское общество так же, как церковь – духовную общину. Он говорит о чувстве долга перед государством и народом в тех же выражениях, что и о долге перед Богом; один правитель в земной жизни, другой – в ожидающей душу жизни вечной. И тем не менее Андрей вовсе не слеп к недостаткам своей страны. Он скор на жалобы по поводу волокиты в судах («Ежели бы смерть пожирающая человечество препоручила о своем прибытии уведомлять людей чрез наши судебные инстанции, – мы жили бы сплошь по сотням лет!»), хотя, разумеется, жалобы на бюрократию можно счесть скорее характерной чертой современности, чем признаком конкретных политических взглядов[855].

Признавая недостатки, Андрей, однако, воодушевлен тем, что видится ему огромным потенциалом России, а потому стремится не жаловаться, а вносить свой вклад в будущее, присоединившись к губернскому отделению Московского общества сельского хозяйства, занимаясь на местном уровне благотворительностью, публикуя статьи и затеяв проект по составлению справочника, посвященного Владимирской губернии[856]. Через три года после службы смотрителем во время эпидемии холеры в 1831 году Андрей получал некоего рода жалованье от уезда: в своей бухгалтерской книге Наталья сделала пометку о получении 23 рублей «из Коврова»[857]. Андрей и других побуждал к действию: когда Яков упоминает о том, что «просмотрел несколько статей из гражданских законов!» – Андрей с энтузиазмом отвечает: «Читай, читай Гражданские законы. Я со временем при балотировании тебя в председатели Палаты Гражданского суда, торжественно и открыто положу шар мой направо»[858]. Некоторые из занятий Якова демонстрируют, как отправление должностных обязанностей на уровне местного самоуправления подпитывало дворянский патриотизм: во Владимире во время выборов в Дворянское собрание в январе 1836 года Яков посетил «обед и ужин всех дворян губернии», где пели «гимн царю», а также исполняли «стихи Губернскому Предводителю и Гражданскому Губернатору»[859].

День, когда Андрей своими глазами увидел императора Александра I, стал одним из величайших в его жизни, и он с удовольствием слушал рассказы очевидцев о царской фамилии: например, когда член семьи его кузины, Петруша Языков, рассказывал ему, «как Царь и Великий Князь Михаил Павлович обходятся милостиво с кадетами»[860]. Увлечением Романовыми заразился и Яков: в 1834 году он занялся «составлением родословной Русских Князей и Царей, было трудновато, однако же кое-как кончил». Он отметил, что пользовался историей Глинки, но что было бы «гораздо легче» сделать это «по Карамзину»[861]. Для этих людей императорская фамилия, по всей видимости, имела прежде всего символическое значение: она была воплощением ценностей Православия и государственности, а с ними самым тесным образом была связана идея государственной службы.

Андрея также просто восхищали масштабы власти Романовых. Однажды во Владимире он с удовольствием познакомился с «росл[ым] солдат[ом] в мундирном сертуке». На рукаве у того было пять золотых нашивок, а на воротнике – «две гранатки». Андрей не смог удержаться от вопроса, что эти знаки означают. Солдат, которого Андрей назвал «смышленый детина», оказался дворцовым гренадером по фамилии Пантелеймонов. Он рассказал, что все офицеры Роты дворцовых гренадеров (за исключением командовавшего Ротой полковника) выслужились из рядовых (это сообщение удостоилось двух восклицательных знаков) и что «только 6 лиц» в империи могут входить к царю «без доклада» (три фельдмаршала, глава Третьего отделения Александр Бенкендорф, министр двора Волконский и военный министр Чернышев). Когда царь приезжал во Владимир, Пантелеймонов «был поставлен довольно на значительную сцену при комнате самого императора». Выйдя теперь в отставку и заскучав, бывший гренадер захотел «лично у царя опять проситься на службу ‹…› в дворцовую роту»[862].

Однако Андрей недостаточно глубоко благоговел перед самодержавием, чтобы из собственного кармана платить за дополнительные удобства для царской свиты: через 12 лет после того, как он своими глазами увидел в Москве Александра I, Андрей записал, что узнал от местного исправника, что Николай I будет проезжать через их край. Для обеспечения поездки местные помещики должны были либо выставить одну лошадь на каждые 130 душ в их владении, либо уплатить 70 копеек с души. Андрей смирился с неизбежным: «Разумеется всегда денежки делают финал всякой подобной оратории, а потому 54 р. 60 коп. я должен буду в свое время отправить». Впрочем, Андрею не пришлось платить из собственного кармана: на следующей странице он пишет о том, что побеседовал со своими крестьянами и что «на 70 коп. единогласно все согласились, да оно и быть так конечно должно. Всякий умеет смекнуть что ему выгоднее» (то есть крестьянам было выгоднее заплатить повинность наличными деньгами, чем давать своих лошадей)[863].

После службы в армии, с 1813 по 1818 год (в 1816 году он получил офицерское звание), и до конца своей жизни Андрей любил читать о российских войсках. Военная служба даже проникла в его подсознание: однажды он описал странный сон, в котором служил на корабле офицером артиллерии и стал свидетелем столкновения между флотским капитаном и армейским полковником, подразделение которого перевозилось на судне. Во сне капитан арестовал пехотного фельдфебеля, что рассердило полковника, так что тот «стал доискиваться над капитаном», из‐за чего Андрей испугался за корабль – и «заблагорассудил проснуться»[864]. Возникает соблазн увидеть в этом сне отражение нарастающего внутреннего разлада между самим Андреем (ветераном армии) и Яковом (ветераном флота), но в любом случае сон этот свидетельствует о том, что военная служба во многом определяла мировоззрение Андрея, хотя он прослужил лишь пять лет и не участвовал в боевых действиях[865]. Воспоминания о службе в последующие годы настигали Чихачёва в самые разные моменты: например, когда Андрей и Яков обнаружили, что их домашний телеграф работает не совсем так, как они планировали в своем сборнике сигнальных кодов, и Андрей ударился в воспоминания о пережитом во время службы в Дворянском полку: «У нас бывало в Дворянском полку некоторые Г-да офицеры в Дежурной Камере лихо объясняют все построения батальонного учения; а как выдут на плац парад да станут на практику, так один ведет свой взвод к Юпитеру, другой к Урану. Миганье сударь вещь не трудная, а ошибаемся оба – частехонько»[866].

Помимо идеи службы (тесно связанной для Андрея не только с армией, но и с управлением крепостными и сельским хозяйством), представления Чихачёва о национальном самосознании более или менее сводились к преданности стране и родным местам, которую он метафорически переносил и на народ: он любил свой уезд, потому что то был его уезд, и он любил Россию, потому что она тоже была его Россией (хотя привязанность к стране была несколько более абстрактной и, по-видимому, не возбуждала его чувств в той же степени). Но существовала связь между ним самим и империей, отчасти определяемая верой и воплощавшаяся в императорской фамилии. Патриотизм Андрея не имел никакого отношения к вопросам этнической принадлежности. В центре его внимания находился такой небольшой регион, что, возможно, не было особого смысла обсуждать роль этнической принадлежности в концепции национального самосознания. Однако представления Андрея о народе были связаны с идеей многонациональной империи, и очевидно, что огромные размеры и разнообразие делали эту империю еще более великой. 1830‐е годы – самое начало истории развития современного национализма, и в России концепции национальности и этнической самобытности были зачастую очень слабо друг с другом связаны – вероятно, как раз из‐за того, что страна была многонациональной империей[867].

Сравнительно слабый интерес Андрея к русской этнической самобытности как основе национального самосознания не означает, что он вообще не замечал этнических различий. Из переписки с Копытовским он с удовольствием узнавал об отличавшемся бóльшим многообразием населении Астраханской губернии. И время от времени был вполне способен отпустить безвкусную шутку о поляках: в 1834 году Яков рассказывает, как приехал к своему другу Черепанову и не застал его дома; его пригласили остаться, но он отказался и провел вместо этого ночь «в пустыне» (скорее всего, заночевав в своем экипаже). Андрей отвечает на это: «А я бы остался – вы же поступили не по польски. – из этого выходит что я поляк»[868]. В то же время среди знакомых Андрея были поляки, заслужившие его уважение. В 1834 году он упомянул своего армейского командира, «г. Шумск[ого]», «родовит[ого] поляк[а]»[869]. Шутки о поляках наверняка были широко распространены в годы восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов, а также в 1848 году – во время «весны народов», когда поляки вполне могли бы выступить, если бы николаевское правительство не удержало их от этого с помощью полицейских и военных мероприятий (напомним, что во время событий 1848 года Алексей Чихачёв служил офицером в Вильно).

Непосредственно вслед за признанием в том, что он потратил слишком много денег на шелковый жилет, Андрей записал в дневнике 13 февраля 1831 года, что «произошло второе сильное сражение с поляками [битва при Грохове, в которой русская армия победила, но не достигла решающего успеха], в коем наших убитых и раненых до 8 т. человек»[870]. Возможно, под влиянием таких новостей он переписывает в свой дневник слух, узнанный от соседки, Марии Петровны Измайловой: «…у поляков собирают даже женщины все свои сокровища на пользу отечества своего противу нас». Андрей явно это не одобряет, хотя, если бы русские женщины делали то же самое, дабы поддержать борьбу против польских захватчиков, он, скорее всего, рукоплескал бы им. Согласно еще одному слуху, «под Варшавой происходило кровопролитное сражение 44 часа продолжавшееся и что Варшава вся разрушена до основания». Андрей был убежден, что в этих бессмысленных и прискорбных разрушениях можно с уверенностью винить как поляков, так и благодушие русского правительства: «Должно полагать, что по воле Божией все будет к лучшему, и что когда неистовые бунтовщики будут усмирены то уже Правительство осторожнее будут поступать и не даст им своего войска»[871].

Национальное самосознание Андрея было тесно связано с его надеждами на будущее России. Эти надежды резко противоречили тому, что он наблюдал в современной ему Западной Европе. По его мнению, следовало всеми силами избегать «ложного просвещения»: «Никогда вопрос о просвещении не мог быть столь общим, как в настоящее время, когда худо понятое, худо направленное, совершенно ложное просвещение, столь гибельно омрачило запад Европы». Истинное просвещение Андрей понимал очень просто: «…жить надобно и по опыту, и по умозрению». На Западе разум оставался непонятым и сбитым с пути. Но Андрей также настаивал, что одних разума и науки недостаточно, подразумевая прежде всего, что нравственность, теснейшим образом связанная с верой, также необходима для ведения совершенной жизни и исполнения долга, поскольку «одна практическая сторона недостаточна: с нею одною человек вполовину исполнил бы свое предназначение, вполовину был бы счастлив»[872]. Таким образом, Андрей полагал, что для многогранного образования и совершенной жизни, помимо Просвещения, необходимы также нравственность, чувствительность и яркая эмоциональность, и даже отдавал последней первенство: «Возвышенность чувств должно быть главнейшей статьей воспитания и образованности»[873]. Итак, то была весьма любопытная смесь рациональности Просвещения, романтической чувствительности и религиозной или суеверной веры в предназначение.

Озабоченность Андрея нравственным состоянием родного уезда и народа в целом усиливалась под воздействием убеждения, будто вследствие секуляризации развращенный мир становится жертвой беспорядков, нечестивости и безответственности. Андрей разрешил эту дилемму, стоявшую перед множеством консервативно настроенных родителей, размышлявших об образовании своих детей во времена, последовавшие за эпохой Просвещения, с простотой и доверчивостью, приличествующей верующему человеку: он полагал, что подлинно религиозный дух будет своего рода внутренним барометром, позволяющим отличить хорошее от дурного, а потому помешает молодым людям развратиться под влиянием неблагонадежных идей. Ни один из тех, кто изучает земледелие или любую другую рациональную материю, не может впасть в заблуждение, если вера прочно укоренена в его душе с самого раннего возраста. Согласно Андрею, молодой человек, получивший религиозное воспитание, может делать ошибки, но он никогда «не развратится»[874]. Соответственно, родителям нечего бояться Просвещения, поскольку «во всякой новой науке, во всяком новом открытии, молодой человек увидит лишь вящую Благость Всемогущего Бога к слабому человечеству»[875].

Сделав на самом раннем этапе изучение катехизиса и исполнение религиозных обрядов частью привычной детям повседневной реальности, а также отведя вере определенное место в жизни семьи, Андрей мог спокойно отослать сына и дочь учиться в Москву, зная, что (как это на деле и случилось) они вернутся не прельщенными светскими идеями. Андрей мог сохранять уверенность, поскольку знал, что в процессе воспитания его ценности стали частью их личностей, и советовал другим отцам последовать его примеру:

Младенчество, период более важный, нежели многим кажется. Строгое соблюдение коренных правил честного гражданина, верного слуги Царева, и сына Отечества, усваивающиеся в возмужалом возрасте собственным убеждением, должны быть вспомоществуемо-облегчены еще в детстве. Раннее учение наук вредно, но ранее внушение обязанностей спасительно[876].

Первое место по шкале ценностей занимают вера и долг: если они прочно укоренились, «изучение наук» не сможет навредить. Разумеется, это обязательное условие глубоко консервативно, даже реакционно по своей сути, но оно также основано на твердой уверенности, что существует «истинное Просвещение», столь же благотворное, сколь опасно «ложное Просвещение».

Представления Андрея о «ложном» и «истинном» Просвещении ведут к резкому различию между россиянами, проживавшими в городах, и сельскими жителями. Первые подвержены соблазнам, они отвергли разум, долг, нравственность и веру ради материализма, религиозной апатии или сомнений, то есть ради «ложного Просвещения». Сельская местность лучше подходит для нравственной, разумной и верной долгу жизни. Андрей также утверждает, что жизнь в деревне «удобнее» (под этим он подразумевает самостоятельное производство почти всего необходимого для жизни в собственной усадьбе) и «свободнее» (что означает возможность быть господином собственных имений; здесь Андрей, конечно же, совершенно спокойно игнорирует тот факт, что значительную долю сельских жителей в его местности составляли крепостные крестьяне). В основании этих представлений о деревне лежит любовь самого Андрея к сельской жизни. В середине 1835 года он выразил свое восхищение «весной в деревне», и, что для него характерно, это признание вылилось в речь, посвященную преимуществам деревенской жизни перед городской:

Весна в деревне – для меня удовольствие неизъяснимое: и будь я распорядитель целых миллионов талеров, я бы на 4-й неделе поста – никак не позже выезжал бы всегда из города. Ибо какая превеличайшая разница смотреть на грязную мостовую, на забрызганные экипажи и цокули домов [более позднее примечание Андрея: «…у каменщиков цокуль значит: первые ряды кирпича от земли, в виде карниза. – (у пешников то же самое)»] да запачканные сапоги, калоши и концы платьев, ничего не видать далее соседнего дома или любоваться открывающимися постепенно обширными полями, уничтожением необозримых масс снега, внимать пиитическому шуму весенних вод, видеть большое их сегод. собрание, и через ночь вступившую речку в свои берега. – Подсмотреть в зрительную трубу 1-го пахаря – это что твоя Венера Медицейская, что твой Аполон Бельведерский!! c’est delicieux pour moi! – А первые развернувшиеся листья зелени? А 1-я трель соловья? Не в клетке, не в Охотном Ряду, нет там песня его, песня узника, – а здесь в кустах, в леску, в роще это торжественнейшая ода всей природе, – самое великолепнейшее торжество свободы. – В городе величайший из богачей имеет под жилищем своим десятину, – здесь мы люли слишком середней руки утомимся до усталости дойдя до границы своего владения. – Одним словом весну встречать непременно в деревне надобно[877].

Андрей считает, что в деревне людям идет на пользу жизнь на лоне природы, понимание своего места в общественной иерархии и глубокое влияние, оказываемое на общество церковью и священниками.

Эти преимущества отличали – или должны были отличать – деревню от безбожного и космополитичного города. Андрей пишет, что сельские жители (он подчеркивает, что это те, кто круглый год живет в провинции) наслаждаются совершенно иным существованием и пользуются «в удобствах повседневной потребности несравненно ‹…› лучшими преимуществами», нежели горожане, поскольку им доступны и красоты природы, и «полная свобода»[878]. Город, напротив, доводит людей до изнеможения и представляет собой духовную пустыню, место, где нет «свободы», отсутствует благотворное нравственное воздействие здоровья, работы и понимания собственного места, а также проявляется влияние урбанизированных обществ Запада, вследствие чего чистый разум ввергается в сомнения, распутство и неуважение к основополагающим принципам общественного порядка.

Андрей тоже сталкивался с соблазнами городской жизни. Его столичный друг Александр Меркулов, служивший в Инспекторском департаменте Военного министерства, писал Андрею о своем более космополитичном образе жизни. Даже имя одного из детей Меркулова было иностранным: помимо названных более традиционно Леонида, Ольги и Марии у него была еще дочь Аделаида. Меркуловы также «третий год» абонировали ложу в Итальянской опере, и Александр объяснял Андрею, что они ездят туда «по пятницам с октября до Великого поста (на 20 представлений)». Прибавляя подробности, которые могли ничего не значить для Андрея, Меркулов продолжает: «…для любителей музыки нельзя найти лучшего удовольствия, в особенности при гениальном пении тенора Марио и сопрано Персияни»[879]. То, что город мог стать источником реальных угроз, занимает Андрея больше, чем легкомысленные удовольствия: в начале 1835 года Яков с отвращением сообщает ему о слухе, будто в деревнях Берёзовик и Чернцы появится кабак. «Ч… возьми как это будет скверно!» – пишет он, скорее всего имея в виду, что в результате станет больше пьяниц и шума. Андрей соглашается: «Впрочем и то уж будет беда ежели верстах в двух он будет»[880]. Хотя отвращение Андрея к городским ценностям было прежде всего философской и этической позицией, подспудно его отталкивала обыденная непривлекательность городской жизни и ее влияние на деревню.

Хотя он и идеализировал сельскую жизнь, его наблюдения за крестьянами отмечены своего рода сдержанностью (он называл это «равнодушием»), которой он был обязан ежедневными непростыми отношениями с всю жизнь окружавшими его крестьянами. В многозначительной беседе с Яковом Андрей цитирует зятя: «Тебе праздники в деревне кажутся не занимательны?» И Яков отвечает: «…именно так». Этот ответ позволил Андрею начать полушутливо разглагольствовать: «Эх, братец, следовательно ты чуждаешься национальности?» Яков не идет у него на поводу: «…ни мало», – а затем добавляет любопытное примечание: «…плохая национальность!» Андрей уже серьезнее: «Напрасно! А я так ежели не любуюсь ими, то по крайней мере равнодушен; знаешь ли ты что Загоскин не написал бы столько удачно Юрия Милославского, которого я теперь в 4-й раз дочитываю, ежели бы не внимательно поблюдал <sic> конструкцию всех разрядов простолюдства нашего». Яков отвечает: «В этом отношении с тобою согласен», – но, проявляя меньше рвения к изучению жизни низших классов, прибавляет: «…и я тоже наблюдал, да только против моей воли»[881].

Таким образом, Андрей идеализирует скорее потенциальные возможности деревни и сельской жизни, чем ее реальность. Он чувствует, что этот идеал никогда полностью не воплощается, а в его время находится в серьезной опасности. В основе его взглядов лежит идея истинного порядка, но такой порядок не был и, в известной мере, не мог быть достигнут[882]. В действительности Андрей понимает, что сельская жизнь могла бы быть чище, упорядоченнее, эффективнее с экономической точки зрения, а люди на любой ступени деревенской иерархии могли бы быть более умелыми и образованными. Он верит, что в его время в этих областях уже достигнут прогресс: «…ныне не тот век, просвещение, повсюду просвещение, – ежели, говорю, теперь, в 1847 году, много и премного у нас пыльного и паутинного, что же было за сто лет?»[883] И предстоит свершиться еще более серьезным переменам. Однако Андрей опасается, что прогресс в деревне может пойти по неверному пути из‐за «ложно[го] просвещени[я], столь гибельно омрачи[вшего] запад Европы». Иными словами, следует приветствовать чистоту, грамотность и эффективность, но сокрушаться о секуляризации, демократизации и индустриализации.

Поэтому Андрей превозносит организацию в Коврове производства «решетных [то есть тканых] полотенец», находя в этом «совершенную противоположность многих других фабричных занятий», поскольку там, в противоположность обычаю городских промышленников, заботятся о «нравственности» работников-крестьян. В представлении Андрея нравственными могут быть лишь небольшие крестьянские мастерские, расположенные в земледельческих областях, где крестьяне работают, когда не нужны в полях, и где они с возрастом обучаются ремеслу в совершенно патриархальной деревенской семье. Все остальное для него немыслимо[884].

В деревне прогресс связан не со стремлением еще больше уподобиться «передовому» обществу Запада, а с более полным использованием потенциала, изначально заключенного в отдельном человеке и местности, где он проживает. Как человек верующий и нравственный Андрей надеется стать лучше и почтительнее (и старается победить свой главный недостаток – вспыльчивость). Равным образом он надеется, что люди его круга и русский народ в целом смогут стать более набожными прихожанами, более образованными читателями и более осведомленными радетелями о родной земле. По его мнению, это является залогом всякого необходимого России общественного и экономического прогресса:

…видится близко, – близко то время, когда и остатки ябед, тяжб, горделивости, предрассудков и всех тех спутников тлеющей ничтожности, которые кроются еще кое-где в отдаленных трущобах и тундрах разноклиматной, Великой, необъятной Матушки – России вдосталь истребится, и самое о том воспоминание изгладится[885].

Выбор слов здесь неоднозначен: почему он называет именно тяжбы, горделивость и предрассудки худшими образцами «тлеющей ничтожности»? Другое его сочинение показывает, что судебные тяжбы он связывает с чиновничеством, которое презирает за бессмысленную канцелярщину и за то, как (по его мнению) чиновники вмешиваются в семейные дела (учитывая, что у него самого позади остались два продолжительных процесса о семейном наследстве, отягощенном большими долгами). Здесь «горделивость» и «предрассудки», по-видимому, отсылают к понятию «ошибочности», которое у него часто в самом общем виде резюмирует все заблуждения нечестивой жизни городских обывателей. Поэтому образ «тлеющей ничтожности», которую можно отыскать повсюду – от «отдаленных трущоб» до «тундры» – должно быть, отражает общий стиль мышления, против которого он возражает, а не какие-либо конкретные идеи или условия. Подобные взгляды ассоциировались для него с мраком и прошлым, тогда как его собственный образ мысли – с Просвещением и прогрессом.

Своими убеждениями Андрей во многом обязан иррациональности романтизма и контрпросвещения, а также консерватизму в общем смысле слова – как склонности идеализировать традиционные ценности. Поэтому сложно хоть в каком-либо отношении счесть их прогрессивными. Трудность в том, что мыслителей XIX столетия ошибочно принято разделять на две полностью противоположные группы: сторонников Просвещения, с одной стороны, и реакционеров – с другой, после того как последовавшие идеологические катаклизмы конца XIX–XX веков создали жесткую дихотомию «правых» и «левых»[886]. Андрей же был прогрессивным мыслителем в том строгом смысле слова, что он жаждал перемен и развития, в частности надеялся на улучшение и расширение возможностей получения образования на всех уровнях; но как человек набожный и сентиментальный он хотел, чтобы образование было пропитано православием, а Просвещение дополнялось «развитием чувств».

С другой стороны, возвышенность (и неопределенность) философских суждений Андрея может быть уравновешена его более приземленными повседневными наблюдениями. Например, восторг по поводу успеха изобретенного ими с Яковом телеграфа или даже такого образцово западнического предприятия, как железная дорога, показывает, что он приветствовал пользу и выгоды, предоставляемые достижениями технического прогресса. Он не был луддитом и не вздыхал о романтизированном доиндустриальном прошлом. Отвергал нравственное разложение Запада, но не собирался отказываться от повседневных удобств, обеспечиваемых новыми технологиями: в 1836 году он пишет, что они с Яковом смогут беседовать по телеграфу в дождливый день, уютно устроившись «в теплых комнатах, на версту друг от друга». Тут его мысль соскальзывает на другой предмет, и он вспоминает: «Чугунные дороги! 30 верст за 40 минут». Столь быстрая поступь прогресса заставляет Андрея задуматься о том, «что будет с нашим телеграфом еще через 2–3–4–10 лет. Решительно говорю, что бумаги на тетрати сношениев достаточно будет в половину, в четверть противу теперешнего. И в тихую, ясную погоду только будет ходить тяжелая почта с книгами, с посылками, – а все что на 25-и строках, все это будет оставаться на балконах, – у стекла зрительной трубы»[887].

Вновь – но уже по другому поводу – размышляя о железных дорогах, Чихачёв делится сведениями об их важности для ведения военных действий. В 1835 году, прочитав статью против строительства железных дорог (многие консерваторы полагали, что это приведет к народным волнениям и разрушит природную среду), Андрей размышляет: «Ежели Англия, Франция и может еще какие государства станут ревностно распространять их, а мы будем ревностно сопротивляться им, не было бы это для нас худо во время войны. Там будет с такою же быстротой и войска и продовольствие катать в паровых (каретах) повозках берегом, как и во время самого попутного ветра водою; а у нас время сообщениев останется по прежнему». Его размышления оказались пророческими. Унизительное поражение России в Крымской войне двадцать лет спустя произошло в значительной степени из‐за технической отсталости российского железнодорожного строительства и морских перевозок.

«Али не наше дело ломать об этом дворянскую головушку?» – добавляет Андрей, возможно, саркастически намекая на отсутствие интереса к мнению провинциального дворянства со стороны центрального правительства. Он явно не считает, что железные дороги – то, что его не касается, поскольку просит Якова узнать также мнение Тимофея Крылова. Далее он развивает собственные идеи: «С другой стороны, я думаю и о том, что ежели в каком-либо государстве разведутся и во множестве усовершенствуются чугунные дороги, стоющие миллионы миллионов. Вдруг появится сильный завоеватель, – разбросает и изуродует могучею дланию все эти колеи. Чего будет стоить снова приводить в порядок их? – Зачем он это сделает? – Для нанесения убытку и для потрясения благосостояния целой Державы». Эти отдаленные перспективы не кажутся особенно убедительным доводом против введения железных дорог, но Андрей еще не закончил: «Еще мне представляются некоторые невыгоды чугунных дорог, на долинах; но об них буду говорить при свидании»[888].

Так же рассуждая о местных новостях, друг и сосед Андрея Михаил Култашев пишет ему в 1850 году о том, как местные фабриканты послали в Санкт-Петербург делегацию с просьбой изменить новую невыгодную пошлину на английские товары: «Но депутаты возвратились с носом. – Чтобы обогатить отечество – простительно пренебречь обогащением нескольких бородок. – Новый порядок заставит их быть добросовестными фабрикантами, а не такими негодяями – как теперь»[889]. Култашев (человек, хорошо знакомый со взглядами Андрея, благодаря многолетнему близкому общению) с одобрением отзывается о капиталистической конкуренции, которая должна «заставить» владельцев фабрик перестать быть «негодяями». Какова бы ни была природа такого их «негодного» поведения, речь могла идти только о качестве их продукции, ценах или обращении с рабочими, и в любом из этих случаев интересно, что Култашев критикует их с позиций нравственности: они негодяи, дурные люди, а не просто неумехи. В 1860 году, накануне освобождения крестьян, в том же духе рассуждает друг Андрея Елисей Мочалин:

Странная жизнь русского народа, мы за все беремся, идем вперед, спешим все делать, и от того у нас многое выходит кое-как. Акционерные общества с своими бюрократическими дирекциями и советами утонули в злоупотреблении. Около 60 журналов прекратились по недостатку сочувствия. Такой же участи подвергнутся паровые земледельческие машины и дренаж. – Не доказывает ли это, что идти вперед надобно умеючи, дабы не поскользнуться на опасном пути и не полететь в пропасть[890].

Это высказывание прекрасно объясняет, как кто-нибудь, подобно Андрею, мог видеть в западничестве движение, противодействующее прогрессу, одновременно ратовать за прогресс и оставаться консерватором. Проблема заключалась не только в направлении, но и в скорости прогресса: двигаться слишком быстро, пожалуй, хуже, чем стоять на месте. Год спустя, когда уже началось освобождение крепостных, Мочалин вновь пишет в том же духе, на этот раз жалуясь, что изменения происходят слишком медленно, поскольку в центре его внимания находится ситуация, представлявшаяся ему знаком моральной ущербности судебных чиновников, которые заставляли крестьян «караулить» найденные мертвые тела «при страшном морозе». Мочалин заключает: «Избави Боже нас от подобного прогресса»[891]. Скорость очень важна. Провинциалы искали золотую середину между слишком торопившимися западниками и вовсе никуда не спешившим продажным чиновничеством.

Возможно, самый важный вывод, который можно сделать из изучения мировоззрения Андрея, состоит в том, что его теории и его жизнь, его собственные и позаимствованные у окружающих идеи, личные взгляды и сведения, сообщенные ему близкими, находились в постоянном и напряженном взаимодействии. Книги и статьи, которые читал Андрей, содержание опубликованных им сочинений и некоторой части его личных неопубликованных заметок и писем очень легко позволяют заполнить лакуны в соответствии с нашими собственными ожиданиями, зачастую сформированными художественной литературой, а не историческими источниками. Так, по меньшей мере одна исследовательница утверждала, что Андрей – пример так называемого «лишнего» человека (верящего в прогресс, но лишенного целеполагания или смысла жизни), так занимавшего русских писателей середины XIX века[892]. Из более тщательного изучения документов становится ясно, что Андрея (особенно в его роли русского помещика) назвать человеком, лишенным целей или смысла жизни, никак нельзя. Дело обстоит прямо противоположным образом.

Столь же неверным будет предположить, будто Андрей вел уединенную жизнь, исходя лишь из того, что он жил в провинции. Хотя изоляция, несомненно, всегда относительна (и, конечно же, Андрей не участвовал лично в столичных интеллектуальных спорах), для понимания его идей важно, что это сравнительно уединенное существование представлялось ему идеалом, а, казалось бы, более оживленная городская жизнь – разрушительной. Не прочитав дневников и переписок, из которых ясно, что Андрей почти постоянно разъезжал по губернии (и не очень интересовался происходившим за ее границами), та же исследовательница высказала предположение, что литература была для него практически единственным способом расширения границ своего тесного и замкнутого мирка[893]. Хотя Чихачёвы, бесспорно, наслаждались книгами о путешествиях и исторических событиях, а также иностранной беллетристикой, это развлечение отнюдь не было единственной нитью, связывавшей их с внешним миром, как иногда пишут вслед за романистами XIX века литературоведы. По крайней мере, в глазах самого Андрея мир, в котором он жил, был сам по себе насыщенным, удовлетворяющим и вдохновляющим. Это внешнему миру следовало прилагать усилия к тому, чтобы стать частью мира деревенского, а не наоборот[894].

После того как выросли его дети, воспитательные идеи Андрея стали питательной почвой для рассуждений практически обо всем на свете. Все вместе они составили программу будущего развития общества, которую он пытался популяризировать в своих опубликованных статьях. Хотя сам Андрей лично не был вхож в более широкие интеллектуальные круги и не был членом какого-либо определенного интеллектуального движения, его идеи развивались в рамках интеллектуального ландшафта, сформированного его любимыми писателями, и при посредстве своего – подчас ограниченного – осмысления основных понятий консервативной мысли середины XIX века. Исследование интеллектуального ландшафта и той роли, которую играл в нем Андрей, объясняет, почему программа Андрея в конечном итоге не приобрела влияния за пределами его провинциального круга и чего такая интеллектуальная изоляция стоила провинциальному поместному дворянству.

Глава 10

Интеллектуальный ландшафт

В 1836 году философ Петр Чаадаев опубликовал первое из своих восьми «Философических писем», накалившее и без того неспокойную атмосферу интеллектуального сообщества России, за которым тщательно наблюдала тайная полиция. Чаадаев полагал, что перед Россией есть лишь два направления – одно ведет на Восток, а второе – на Запад[895]. Публикация Чаадаева вдохновила к образованию двух течений, известных в середине XIX века как славянофилы и западники. Славянофилы во главе с Алексеем Хомяковым, Иваном Киреевским, Константином Аксаковым (дальним родственником Чихачёвых) и Юрием Самариным весьма неодобрительно относились ко многим сторонам жизни западного общества. Они сожалели о переменах, произошедших в России в начале XVIII столетия, во время преобразований Петра Великого, и стремились переориентировать страну на поиск национальной самобытности, вдохновляясь крестьянской культурой, деревенской жизнью и допетровским прошлым (в значительной степени вымышленным)[896]. Движение славянофилов было тесно связано с романтизмом и так называемым культурным национализмом, в рамках которого национальная идентичность рассматривалась как симбиоз народной традиции и уникальной культуры, спаянной общим языком и общей религией, государство же, напротив, не играло существенной роли.

Западники же, со своей стороны, стремились следовать Западу в политическом и экономическом отношении. В зависимости от представлений о будущем развитии человечества они распадались на две группы. «Либеральные» западники, такие как Тимофей Грановский, Василий Боткин и Павел Анненков, обращались к индустриальному капитализму и представительному правлению в поисках решения животрепещущих проблем российской действительности, тогда как «радикалы» (Виссарион Белинский, Александр Герцен, Михаил Бакунин) были настроены более критично в отношении капитализма и со временем обрели интеллектуальное пристанище под сенью европейского социализма. Обе группы западников являлись наследниками философии французского Просвещения и поборниками «гражданского национализма», основанного на идее национального государства и французской модели национальной идентичности, определяемой гражданством.

Этот диалог сформировал основу для представлений Андрея, который (из скромности или же из неведения) никогда явно не определял свое место в интеллектуальном пейзаже русской культуры. Можно попробовать сделать это сейчас, проанализировав идеи Андрея для более глубокого понимания русской истории. Знание того, на что (пусть даже подсознательно) реагировал Андрей, покажет, в какой степени этот провинциальный читатель понимал важные для его эпохи концепции и как, достигнув этого конкретного представителя призрачной «читающей публики», эти идеи упрощались, трансформировались и иногда оставались непонятыми. В то же время, рассматривая идеи Андрея в ракурсе русской интеллектуальной действительности, мы видим, насколько не совпадают сферы интеллектуальной и провинциальной жизни. Хотя Андрей не может представлять всех помещиков, он является воплощением много обсуждавшегося «типа», а это означает, что его личные записи дают ценнейшую возможность увидеть не некий тип, а человека из плоти и крови. Журналистские занятия Андрея очень напоминают деятельность многих других дворян-помещиков, а потому позволяют судить о вероятной реакции массы образованных провинциалов на «великие идеи», распространявшиеся в Санкт-Петербурге, Москве и Западной Европе.

Андрей лишь однажды, в 1847 году, увидел одно из своих сочинений на страницах общенациональной газеты – «Московских губернских ведомостей», в составе компиляции материалов под названием «Два слова о работах господских людей», ранее уже опубликованных в «Земледельческой газете» и сопровождавшихся замечанием редакции, что

Установление хозяйственных отношений на нормальных основаниях отразится не в одной выгодности земледельческих работ, оно поведет далее – к изменению хозяйственных привычек, обычаев, которые в свою очередь имеют неотразимое влияние на нравственный и вещественный быт всех классов[897].

Под «нормальными основаниями» подразумевалась, конечно же, отмена крепостного права. Отрывки из статей Чихачёва и еще одного помещика – некоего Козлова – свидетельствовали о том, что и сами дворяне были готовы к такому переустройству. Тогда как Козлов доказывал, что наемный труд был экономически более выгодным для землевладельцев, текст Чихачёва о чистоте в доме прямо к крепостному хозяйству не относился. Соседство этих тем кажется странным, но, с точки зрения Андрея, они отражали тесную связь понятий дома и имения. Андрей обращается к своим товарищам-землевладельцам с пылким призывом оставить свою «барскую спесь» и исследовать те темные углы дома и усадьбы, войти куда многим хозяевам, по-видимому, казалось унизительным из‐за преувеличенного мнения о своем положении. Он заявляет, что порядок и процветание всех обитателей имения – господ, крестьян и тех, кто стоит на иерархической лестнице между ними, – зависит от проявляемого барином (и, по умолчанию, барыней) внимания к каждой мелочи внутри дома и за его пределами. Андрей далек от того, чтобы возмущаться вмешательством российской высшей власти в повседневную жизнь знати, но предлагает, чтобы каждый из царевых слуг точно так же следил за жизнью подвластных ему людей для обеспечения соблюдения порядка и наилучшего выполнения их обязанностей: «А я говорю, и всякий рассуждающий ‹…› тоже скажет, что непременно и всенепременно порядок в доме должен быть ежеминутный, и чтобы всякого посетителя можно было милости просить везде пройти по всякую пору»[898].

Долг и порядок для Андрея являются этическими понятиями. Подобным образом крепостничество представляло для помещиков проблему одновременно как этическую, так и практическую, вследствие чего отсутствие порядка в доме или где бы то ни было из моральной проблемы переходило в нравственное поражение хозяина (или хозяйки) дома, которому надлежало обеспечивать материальное благополучие, здоровье и процветание всех подвластных ему людей. Рассуждение о порядке «в доме», таким образом, несомненно, является частью общей дискуссии о крепостном праве, поскольку основано на одной и той же фундаментальной идее – что положение помещика неразрывно связано с определенными нравственными обязанностями. В порядке Андрей видел как признак, так и награду нравственного поведения, в свою очередь приравненного к исполнению своего долга, определявшегося социальным положением. Будь то в доме, имении или обществе, порядок всегда нравственен, а беспорядок отражает нравственную ущербность. Включив в круг тех лиц, к которым помещик должен относиться с отеческой заботой, не только детей, но и крепостных крестьян, становится нетрудно заключить, что действия и грядущие успехи российских помещиков как единого сообщества имеют решающее значение для общего будущего всей России.

Спустя несколько недель Андрей дополнил свои рассуждения по этому поводу в небольшой заметке в «Земледельческой газете», объяснив, что нужно понимать под «нормальными» производительными силами. Андрей заимствует определение из «Французско-российского словаря» И. И. Татищева: «Слово нормальный собственно значит народный, образцовый», но в присущей ему манере расширяет это определение как

…свойственный, должный, положительный, непреложный, с духом времени сообразный, в духе народном пребывающий, неуклонный от коренных начал всякого блага, совета и доброты сердца[899].

Помещики имели «священную обязанность» сохранять и «совершенствовать, возвеличивать» ту «нормальность», в которой они жили. Такое совершенствование, по мнению Андрея, не могло быть достигнуто простым улучшением орудий производства или увеличением или уменьшением рабочего дня без ущерба для крестьян или помещиков. Вместо этого требовалось установить «прочный союз помещиков с их подвластными» и «удалить» двух «лютых врагов» сельской жизни: пьянство крестьянина и роскошь барина. Андрей считал, что вместо слова «нормальность» следовало использовать понятие «добросовестность». В самом конце заметки Андрей достаточно осторожно оспаривал преимущество наемной рабочей силы, подробно свое мнение не обосновывая, а ставя «в пример… кровных детей и усыновленных приемышей», скорее всего, в том смысле, что личная привязанность к родителям (или помещикам, которые «добросовестно» исполняли свой долг) была предпочтительнее безличных договорных отношений хозяина и работника. Таково ядро мировоззрения Андрея. Статья в «Московских губернских ведомостях», вскоре дополненная заметкой в «Земледельческой газете», стала первым (и единственным) изложением его взглядов на уровне общероссийской прессы[900].

На это скромное сочинение отозвался знаменитый критик Николай Огарев, который в 1846 году вернулся в Россию после шестилетнего пребывания в Берлине и вскоре освободил крестьян в своем богатом имении Белоомут[901]. Ответ Огарева стал предметом широкой дискуссии в то время (и позднее) как важное сочинение, содержавшее изложение взглядов западников[902]. Андрея нельзя всерьез счесть славянофилом: он не был настоящим интеллектуалом, не посещал столичных салонов, не общался ни с кем из известных деятелей этого движения и был полностью лоялен правительству. Он всего лишь опубликовал статью, в которой высказал некоторые свои идеи о крепостном праве и русской деревне. Однако Огарев использовал эту публикацию, чтобы высмеять то, что он считал славянофильской программой, противопоставив ее своим собственным взглядам. Заметка Андрея являла собой весьма умеренную попытку примирить участников уже давно шедшей дискуссии о крепостном праве, а потому сложно понять, почему именно она привлекла внимание Огарева. Но практически полное несовпадение нападок Огарева и текстов Андрея, а также очевидное при более пристальном рассмотрении отсутствие фундаментальных разногласий по основным предметам дискуссии свидетельствует о полном непонимании между городскими интеллигентами, участвовавшими в громких философских дискуссиях, и достаточно развитыми, но консервативными по своей сути читателями и писателями, которые общались на страницах провинциальных или более специализированных газет.

Огарев начинает свой ответ, цитируя последние строки заметки Чихачёва. Строки эти содержали типичный для Андрея смиренный отказ от претензий на ученость: «Если обмолвился, господа, поправьте и примите глубочайшую благодарность»[903]. Хотя на страницах «Земледельческой газеты» эти слова и не были неуместны, Огарев воспользовался ими для того, чтобы представить и самого Андрея, и его взгляды наивно-инфантильными.

Обмолвились, Андрей Иванович, шибко обмолвились!

Отвечаю вам с полной надеждой на вашу глубочайшую благодарность. Вот куда непонимание одного слова может завлечь молодого человека! – подумал я, прочитав вашу статью. Вероятно, я не ошибаюсь, почитая вас молодым человеком, и совершенно убежден, что при ваших способностях, с летами вы приобретете и более верное знание слов, употребляемых в науке, и более положительный взгляд на вещи[904].

Что бы там ни думал тридцатичетырехлетний Огарев, Андрей на тот момент уже был почтенным мужем сорока девяти лет от роду. В целом статья Огарева состоит из мелких придирок и пустых риторических фраз и звучит не менее поверхностно, чем более личные и довольно путаные разглагольствования Чихачёва. Многократно повторяемое в статье Огарева имя и отчество оппонента подчеркивает и усиливает остроту полемики. Может показаться, что Огарев испытывает к Андрею какую-то личную неприязнь, но это не так. Он готов обрушиться на любого, кто кажется ему старомодным, чтобы выразить точку зрения западников.

Огарев критикует данное Андреем определение «нормальности» как «добросовестности» и сравнивает общественную жизнь с жизнью человеческого организма, утверждая, что было бы смешно говорить про «народные, образцовые или добросовестные отправления желудка, сердца, мозга ‹…› Нормальность просто значит правильность ‹…› В мире же человеческом правильность значит разумность». Далее Огарев пишет, что обществу не следует полагаться на добросовестность «частных лиц», что такие ожидания представляют собой «неразвитость» или приводят к ней:

…вполне согласен, что добросовестность – дело почтенное; но сделайте милость, укажите мне хоть одно государство, одно человеческое общество, которое бы все свои труды, постановления, связи, делающие из него одно нераздельное целое, полагало на добросовестности частных лиц, каждого из своих членов! Кроме того, что такого общества нет и никогда не бывало, но если б оно и существовало, то согласитесь, что, рядом с младенческой добросовестностью, оно представило бы нам страшную неразвитость потребностей промышленности, искусства, знания[905].

Личную добросовестность или нравственность, к которой призывает Андрей, Огарев называет «младенческой» и наивной, словно призывающей вернуть человечество «к тем временам, когда человек еще не вкусил плода с древа познания добра и зла». Вместо этого, настаивает Огарев, «каждый из нас требует в человеческом обществе законности, правосудия для того, чтобы его интересы не были оскорблены интересами другого». Это требование Огарев считает «мужественным», хотя правильнее было бы назвать его «западническим».

Отражая западнический консенсус, взгляды Огарева по сути не противоречат и позиции Чихачёва, который, как мы помним из предыдущей главы, вовсе не был против разумности или, например, законов и законности, хотя не любил судебных процессов. Призыв Андрея избавиться от пьянства, «безрассудной» роскоши и «нерасчетливости» тоже звучит достаточно «разумно». С точки зрения Огарева, ничего не понимавшего в сельском хозяйстве, барщина три дня в неделю была не более «нормальной», чем, скажем, два или четыре дня, тогда как «время и опыт» научили Андрея, что любой другой срок разрушал с трудом достигнутое равновесие интересов крестьян и помещиков; вместо убавления или прибавления рабочих дней нужно было увеличить производительность труда, что, по мнению Андрея, достигалось обучением, воспитанием и добросовестным исполнением всеми членами сельского общества своих обязанностей, в то время как Огарев считал необходимым развивать производительные силы путем прямого вмешательства правительства и в особенности отмены крепостной зависимости[906].

В то время как «мужественный», зрелый и разумный Огарев противопоставляет себя женственному, «младенческому» и неразумному Андрею, он не объясняет, как можно развивать законность, не уделяя внимания воспитанию нравственности («добросовестности»), почему эта добросовестность считается «младенческой» и почему она противопоставляется «разумности». Читатель получает лишь обычную западническую программу, согласно которой только хорошая система может породить достойных людей, в противоположность мнению Андрея, что, покуда людей можно (путем воспитания) научить быть нравственными («добросовестными»), характер общественного или хозяйственного устройства не имеет решающего значения.

В этом споре у Андрея нашелся защитник. В январе 1848 года некий князь Дадиан поместил в «Земледельческой газете» свой ответ на дискуссию между Андреем и Огаревым, выступив в поддержку статьи Андрея: «Я не могу не присоединить свое мнение о столь важном предмете, и так близко до каждого из нас касающемся, к мнению г. Чихачёва». В своем экземпляре этого номера газеты Андрей подчеркнул этот и некоторые другие фрагменты статьи. Согласившись с Андреем, что «опытность и просвещение необходимы», Дадиан добавляет, что «кто плохой хозяин в своей барщине, тот без сомнения будет таким же и в вольнонаемном хозяйстве; точно так же выйдет и на оборот». Здесь Андрей поставил пометку на полях и приписал: Да! Да!» – рядом с заключительным обращением Дадиана к «противникам настоящего порядка» (тот утверждал, что помещикам следует считать своим первым долгом умножение «довольства» крестьян, отмечая: «За то мы русские»). Дадиан соглашается с Чихачёвым, что «отцовская попечительность» с большим успехом, чем «стеснительные приемы да расчеты», побуждает человека проявлять «щедрость» в отношении ближних[907].

Этот пример показывает, что идеи Андрея сложно отнести к какому-нибудь из направлений мысли того периода; вместо этого он (и другие люди, подобные князю Дадиану) усваивал отдельные элементы современных ему вариантов консерватизма и по-своему их интерпретировал. По крайней мере, в случае Андрея способ интерпретации определялся драгоценной для него идеей воспитания. Если Огарев поднимал революционное знамя во имя «правильности» или научной рациональности, Чихачёв и Дадиан были наследниками разнообразных и, казалось бы, противоречивших друг другу течений: от представлений Екатерины II о просвещенном образовании до сентиментального патриотизма славянофилов или националистов, от трактовки Александром I порядка как абсолютного блага, нашедшего воплощение в печально известных военных поселениях, до его убеждения в том, что русское общество не было готово к представительному правлению[908].

Те социальные и политические перемены, которых надеялись добиться в России славянофилы, в недавних исследованиях подверглись переоценке. Историк Сюзанна Рабов-Эдлинг отвергает общепринятое представление о славянофилах как о романтических утопистах, чьи идеи сводились по сути своей к отрицанию или «уходу в себя», то есть касались в первую очередь отказа от рационализма и западной культуры, ассоциировавшейся с французским Просвещением. Вместо этого она утверждает, что славянофильство представляло собой рациональный и критический «проект социальных преобразований»[909]. Романтиков (и, в частности, славянофилов) «упрекали в том, что они бегут от неприглядной реальности, вместо того чтобы попытаться ее изменить». Однако в последние годы исследователи отказались от этого резкого противопоставления, прослеживая теперь неразрывную связь между идеями эпохи Просвещения и периода Романтизма. Эта преемственность представляется крайне важной для развития как прогрессивного либерализма, так и «современного» авторитаризма[910].

Критикуя всеобъемлющий рационализм и секуляризм эпохи Просвещения, славянофилы, как и Андрей Чихачёв, в то же время приветствовали представления Просвещения об образовании и идею благоговения перед знанием, изначально распространявшееся «Энциклопедией» Дидро (в особенности знанием о родном крае и обитателях различных областей страны). К этому славянофилы прибавляли сентиментальный интерес к миру чувств (в частности, религиозных переживаний) и уважение к сентиментальной привязанности человека к родной культуре[911]. Однако свойственное романтизму внимание к отдельному человеку не нашло четкого отражения в идеологии славянофильства, поскольку противоречило преданности воображаемому допетровскому прошлому, которое (в глазах славянофилов) характеризовалось соборностью, то есть духовным единством (важнейшая религиозная идея, разработанная философом Владимиром Соловьевым и тесно связанная со славянофильской мыслью).

Представления Андрея перекликались с мыслями славянофила Ивана Аксакова о жизни провинции: «Дорожа пространством дома как бесценным сосудом, в котором могла быть сохранена суть патриархального идеала»[912]. Это мировоззрение понуждало даже столичных интеллектуалов погружаться в подробности повседневной домашней жизни – как это делал и Чихачёв. Он также разделял убеждение мыслителей-славянофилов, что после Великой французской революции судьбой Европы стало «ложное» или извращенное Просвещение, и надежду, что Россия избежит того, что казалось ему крайним рационализмом и социальным хаосом республиканских и эгалитаристских идей.

Однако, в отличие от славянофилов, Андрея мало интересовала соборность: возможно, потому, что он не готов был романтизировать крестьянство (вместо этого идеализируя свою патриархальную власть над деревней). Отцы-основатели славянофильства славились тем, что появлялись в великосветских салонах облаченными в «традиционное» платье эпохи Московского царства. Андрей и его родные одевались по европейской моде, а консервативный национализм или патриотизм Андрея не нуждался в публичных демонстрациях (и не был элементом романтического проекта воссоздания национального прошлого), представляя собой простое отражение того, как он понимал актуальное состояние своего непосредственного окружения[913]. Его частые признания в личной преданности царю и императорской фамилии показывают, что его практически полностью лишенное критики отношение к самодержавию и государству отличало его от славянофилов, хоть он и разделял с ними отсутствие интереса к политическому или гражданскому национализму на западный образец, отводившему значительную роль представительному государству, состоящему из «граждан» (в противоположность милостивому правлению монарха, существующего над своими «подданными» и вдали от них).

В нескольких важных аспектах мировоззрение Андрея и интеллектуальный труд, который он считал своим призванием, по-видимому, находятся в согласии с проектом славянофилов (в трактовке Рабов-Эдлинг). Однако в других отношениях его взгляды ближе к консервативным помещичьим представлениям о национальной идентичности, формировавшим основу «здорового» национализма Западной и Центральной Европы. В России деревенская жизнь под властью помещика, бывшая ядром представлений Андрея о национальной идентичности, была разрушена в 1861 году в момент освобождения крепостных, приведя к обеднению помещиков и отчуждению крестьянства. Способом выживания товарищей Андрея по несчастью и сохранения их представлений о национальной идентичности можно, вероятно, счесть труды земских деятелей конца XIX века (Земства – органы местного самоуправления, введенные в 1864 году, из‐за наличия имущественного ценза возглавляемые достаточно обеспеченными землевладельцами. Их сотрудники – учителя, врачи, агрономы и др. – были в основном молодыми людьми, имевшими профессиональное образование и происходившими из обедневших дворянских или разночинных семейств). Ущерб, который отмена крепостного права нанесла хрупким экономическим и социальным отношениям в сельской России, замедлил рост и уменьшил влияние земцев по сравнению с подобными им группами в Западной Европе[914].

В этой атмосфере культурных противоречий многие интеллектуалы, как западники, так и славянофилы, писали о том, что представлялось им главной бедой России: культурная пропасть между элитами и «народом» возникла из‐за того, что правящие классы с начала XVIII века подверглись сильному влиянию западной культуры, тогда как большинство населения продолжало вести по большей части традиционный сельский образ жизни[915]. Эти интеллектуалы необоснованно переносили свою собственную социальную и культурную изоляцию на все образованные слои общества, и такая ошибочная экстраполяция до недавнего времени оставалась общим местом большинства исторических сочинений о России. Как народный, так и государственный взгляды на национальную идентичность обычно тесно связаны с отрицанием каких-либо внешних влияний[916]. К тому же доктрина официальной народности Николая I и его министра народного просвещения Сергея Уварова была проникнута глубоким эсхатологическим пессимизмом относительно способности в конечном счете противостоять модерности и политическим переменам[917].

Андрей, однако же, неколебимо считал себя главой сплоченного сообщества зависящих друг от друга подданных и совершенно четко определял свою роль дворянина. Отрицание западнической идеи идентичности было у него основано не на враждебном ресентименте, а на сентиментальном/романтическом (или, может быть, просто здравом) убеждении, что самовосприятие человека должно быть укоренено в его непосредственном окружении. Обстоятельства, повлиявшие на формирование мнения Андрея по этому предмету (обстоятельства, общие для большинства представителей российского дворянства), то, как другие читатели принимали его статьи, и то, как популярен он был среди своих соседей, позволяют предположить, что его мировоззрение больше соответствовало тому, что думали равные ему по положению сверстники, чем представлениям знаменитых московских и петербургских интеллектуалов.

Возможно, правильнее было бы говорить о «пропасти» не между образованной, западно-ориентированной и «лишней» элитой и «народом», но, скорее, между городом и деревней (хотя это тоже является упрощением). Андрей был не единственным, кто замечал эти разногласия. Сергей Аксаков, писатель XIX века, провел сходное различие между городской и деревенской жизнью, «заметн[ое], даже если город был безвестным провинциальным местечком»[918]. Еще раньше, в XVIII столетии, поэт Гавриил Романович Державин писал об уездном дворянине: «Блажен, кто менее зависит от людей, / Свободен от долгов и от хлопот приказных, / Не ищет при дворе ни злата, ни честей / И чужд сует разнообразных!»[919] Разумеется, сам Державин жил в Петербурге и мечтал о сельской жизни издалека. Андрей, без сомнения, парировал бы, что, несмотря на независимость, деревенская жизнь полна «сует разнообразных», но они скорее питают душу, чем иссушают ее. Со временем образ деревни в творчестве Державина, начавшего воспринимать жизнь сельского помещика не как бегство от государственной службы, а как иного рода служение, изменился. Представления Андрея были близки этим воззрениям[920].

Недавние исследования признали существование общей тенденции, отражающей характерную для Державина «все более благожелательную оценку роли джентльмена-земледельца, подражающего идеализированному английскому образцу»[921]. Но то была благожелательность, основанная на сформированном городской элитой образе деревни, по степени обобщенности и неточности сопоставимом с демонизацией столиц, к которой подталкивал Андрея страх перед секуляризацией. Не случайно отношение к сельской жизни переменилось в десятилетия, последовавшие сразу за освобождением дворян от обязательной службы в 1762 году[922]. Дворяне все чаще уходили в отставку сразу же после короткого срока службы и уезжали жить в деревню. Как деревенским, так и городским жителям приходилось решать для себя, что означает (или не означает) отказ от службы ради занятий земледелием. В скором времени городские интеллектуалы, чиновники и сама Екатерина Великая начали переосмыслять сельскую жизнь как особый род служения Отечеству, основанный на поддержании производительности земельных владений и труда крестьян.

В рамках нового мировоззрения, выработанного в Санкт-Петербурге и Москве в первых десятилетиях XIX века, существовало по меньшей мере две точки зрения на будущее деревни. Согласно одной из них деревенская жизнь была связана с «патриотизмом, корни которого питали идеализированные, пасторальные представления о „Святой Руси“ давних лет»[923]. С этим Андрей полностью бы согласился. Этой позиции противопоставлялась инновационная английская модель, к которой Андрей отнесся бы более сдержанно. Хотя достижение прогресса и производительности труда были целями, к которым он стремился, он осознавал, что, обратившись к секуляризированной, коммерческой и обезличенной английской модели, можно приобрести немного, но много потерять.

В 1765 году Екатерина Великая разрешила учредить Вольное экономическое общество, ставшее первой российской негосударственной общественной организацией, имевшей, однако, прочные связи с властью. Основной задачей Вольного экономического общества было распространение в России знаний о рациональном, организованном на западный манер ведении сельского хозяйства. Со временем к Обществу присоединилось Московское общество сельского хозяйства, его губернские отделения и множество сочинителей и издателей, начавших кампанию за просвещение провинциалов, которые, как считалось, сопротивлялись переменам[924]. Среди писателей, поддержавших эту кампанию, были Николай Новиков (русский журналист, издатель, крупнейшая фигура русского Просвещения), Андрей Болотов (провинциальный помещик-дворянин XVIII века, писавший труды на основе своего личного опыта; на Болотова Андрей Чихачёв был похож своей любовью к писательству и приверженностью к жизни в деревне.) и такие журналисты-издатели XIX века, как Фаддей Булгарин и Осип Сенковский, стремящиеся заполнить страницы своих журналов рассказами о последних новинках земледельческой науки и прославившиеся тем, какие доходы приносила им публикация этих советов, часто неверных и бесполезных.

Если воспользоваться выражением Элисон Смит, в этих сочинениях, написанных выспренним стилем и часто придававших особое значение «святой Руси и ее сельскохозяйственной судьбе или называвших „верой“ убеждение в необходимости реформировать систему землепользования», «неуклюже сочеталось рациональное и иррациональное»[925]. К такому языку прибегали, чтобы опровергнуть обвинения, будто земледельцы-реформаторы не могли «выступать от имени русской самобытности». Напротив, те, кто сопротивлялся реформам, заявляли, что делают это, пытаясь «сохранить русские традиции, чтобы обеспечить подлинно русское будущее». Другие считали, что «благодаря изобилию земли и институту крепостного права» перемены «не нужны или невозможны», но встречались и те, кто «думал, будто проблема заключается в источнике нововведений: Западе»[926]. В этой какофонии нет какой-либо конкретной «стороны», на которой выступал бы Андрей Чихачёв: он искренне заботился о «русскости» и с подозрением относился к секуляризации, хотя и не к западничеству самому по себе (различие здесь зачастую было очень тонким). Чихачёв одобрял как реформы, так и традиционный уклад, и его привлекал прогресс, держащийся в прочных нравственных границах.

Такие издатели, как Сенковский и Булгарин, выдумывали помещиков, якобы писавших в их журналы, по-видимому, для того, чтобы заменить подлинных корреспондентов, которые или не существовали, или отличались от тех людей, на чье участие рассчитывали издатели[927]. В то же время авторы, подобные Болотову, писавшие от своего имени о настоящих агрономических экспериментах, обычно в конце концов терпели неудачу или были недовольны результатами своих усилий. После пришедшегося на 1820–1830‐е годы бума публикаций, посвященных сельскому хозяйству, в начале 1840‐х интерес к этой теме ослаб: многие писатели решили, что вся кампания закончилась поражением, и напрямую обвинили в этом вялых, ленивых и нелюбопытных читателей (или ленивых и нелюбопытных крестьян, или и тех и других)[928]. Другие исследователи отмечали, что (в свете выводов Мишель Маррезе о том, что многие женщины часто управляли дворянскими имениями) отчасти подлинной причиной провала могло стать то, что вся кампания была адресована неподходящей публике (а именно читателям-мужчинам), а идеи были сформулированы в неподходящих выражениях (с рациональным землепользованием в качестве замены государственной службы; женщины, разумеется, никогда не состояли на государственной службе, а земледелие не было им в новинку)[929].

В исследовании, посвященном русской литературе о сельском хозяйстве конца XVIII – середины XIX века, Элисон Смит пишет, что «сколь бы ограниченной она ни была, эта кампания в периодической печати и в самом деле показала, что в России есть группа граждан, преданных идее совершенствования сельского хозяйства». Называя этих людей «верующими», Смит настаивает, что они видели в развитии земледелия спасение России. Однако их голоса «в любой момент могли утонуть в грохоте самого взрыва (интереса к сельскому хозяйству. – Примеч. авт.)»[930]. Так, читатели, подобные Андрею Чихачёву, комментировавшие полученные ими номера «Земледельческой газеты» и писавшие туда о собственном опыте, терялись среди множества мошенников-экспертов, неудачно подобранных переводов и воображаемых корреспондентов, выдуманных издателями.

Если Наталья или ее муж, читая такие сочинения, и смеялись над глупыми советами, они ни разу об этом не написали. Учитывая тот факт, что все их письменные комментарии и критика относятся к художественной, исторической или религиозной литературе, можно решить, что они игнорировали большинство сельскохозяйственных советов из журналов 1830‐х годов. Но к концу 1840‐х, когда большая часть выдающихся мыслителей и писателей с отвращением отказалась от идеи рационального ведения сельского хозяйства, Андрей начал публиковать свои заметки в «Земледельческой газете», которой удалось пережить те годы (газета была учреждена в 1834 году и издавалась рядом ведомств вплоть до революции 1917 года) отчасти потому, что в ней стало публиковаться все больше сочинений настоящих провинциальных корреспондентов под подлинными именами[931]. Еще ранее Андрей с энтузиазмом откликнулся на произведения Фаддея Булгарина и Николая Карамзина. Карамзин не был напрямую вовлечен в кампанию за рациональное земледелие, хотя его взгляды на ландшафт и географию явным образом повлияли на понимание Чихачёвым значения деревни. Более того, Андрей был активным членом губернского отделения Московского общества сельского хозяйства, что, вероятно, делало его не только частью аудитории, на которую была направлена кампания, но и ее участником.

Болотов, который писал за несколько десятков лет до того, так же как и Андрей, считал, что его служба отечеству заключается не в проведении масштабных сельскохозяйственных экспериментов, а в том, чтобы заботиться об образовании и распространять новые идеи[932]. Это объясняет, почему Андрей, который лично не обрабатывал землю и, следовательно, не нес ответственности за качество земледелия в своих имениях, мог быть столь активным участником кампаний за рациональное сельское хозяйство: он полагал, что его роль – распространение знаний о возможных путях развития русской деревни. В отличие от Болотова Андрей воздерживался от конкретных советов по земледелию или обработке полей или растениеводству (это не было его «департаментом»), но писал о том, что знал лучше всего: например, о роли хозяйки, важности образования и о том, как можно изучать русский сельский уезд, чтобы полученные знания стали фундаментом для дальнейших усовершенствований. Андрею, несомненно, было легче заниматься этим, поскольку он мог опираться на шаблоны таких публикаций (принадлежавших перу как реальных, так и вымышленных корреспондентов).

«Северная пчела» в 1835 году опубликовала объявление о новом «Детском журнале», призванном вовлечь в кампанию за рациональное земледелие следующее поколение: несомненно, это сообщение порадовало и вдохновило Андрея. Новоиспеченный издатель журнала А. Очкин писал, что тот будет посвящен всему, касающемуся «отечества»:

Обширная наша Россия, разнообразная по климатам, по народам в ней обитающим, богатая произведениями всех трех царств Природы, доставит мне обильные, можно сказать, неистощимые материалы. История древняя и новейшая, География, Этнография, даже Статистика России, Славянская Мифология, Биографии знаменитых соотечественников, все это, приспособленное к понятиям детей, может сделаться источником статей поучительных и занимательных[933].

Андрей Чихачёв приложил руку к формированию этой модели и стал реальным воплощением идеального землевладельца, которого описывали в своих публикациях его предшественники-журналисты[934]. Поскольку мы знаем об обстоятельствах и частной жизни Андрея гораздо больше, чем о других провинциальных корреспондентах, можно в точности понять, как подлинный человек отличался от «типа», что наводит на размышления о некоторых дополнительных причинах краха, в конечном счете постигшего весь проект рационализации деревенской жизни. Прежде всего, причиной возникшего непонимания стало убеждение части писателей-горожан в том, что среди мелких и средних помещиков в целом господствует чувство бесполезности и бессмысленности. Хотя некоторые из них, вне всякого сомнения, действительно себя так ощущали и, судя по дошедшим до нас свидетельствам, представители богатейшей столичной знати – секуляризированные и западнические – были в немалой степени озабочены похожими мыслями и чувствами, Андрей Чихачёв видел мир совсем по-иному. Он упоминает годы, предшествовавшие освобождению дворян от обязательной службы в 1762 году, лишь как период, когда родовые имения его деда находились в постыдном небрежении. Эпоха же самого Андрея отличалась огромными и разнообразными преимуществами, что побуждало его энергично стремиться в будущее. В отличие от жившего задолго до него Болотова Андрей никогда не огорчался, если его проекты терпели неудачу: он шел от одного начинания к другому со все большим честолюбием и немалым успехом. Когда на его деревню обрушились внезапные перемены, виной тому стал тот самый внешний мир, которого он так страшился: отмена крепостного права сделала и помещиков, и крестьян уязвимыми и лишила их традиционных и привычных способов справляться с жизненными обстоятельствами.

Иными словами, в начале XIX века существовала реальная, признававшаяся Андреем потребность в технологическом реформировании российского сельского хозяйства, но писатели полагали, что необходим переход к западноевропейскому пути, а читатели, судя по написанному Андреем, желали улучшить нравственность и уровень образования работников-крестьян. Также остро стоял болезненный вопрос о роли дворянского «служилого сословия» после отмены обязательной службы. И если приобщенным к культуре городским критикам казалось, что управление поместьями является делом совершенно новым, то сами провинциальные помещики, такие как Андрей и его соседи, считали само собой разумеющимся, что корень проблем заключается не в управляющих имениями, а в нехватке у них финансовых и образовательных ресурсов, но подчас и в упрямстве или невежестве как самих крестьян, так и некоторых помещиков[935]. Андрей полагал, что эта проблема – как и буквально все остальные – может быть решена с помощью воспитания.

Проблема власти в провинции возникла задолго до 1762 года. Одной из причин освобождения дворянства от службы стало плохое состояние их деревень, которые могли теоретически приносить гораздо больше дохода как самим помещикам, так и государственной казне. Но если рассматривать проблему начиная с губерний и по направлению к столице, создается впечатление, что российское государство в XVIII веке сначала спровоцировало обнищание сельской местности, требуя от всех дворян пожизненной службы, а затем передумало и отправило этих людей (после того как несколько поколений прожили всю жизнь в столицах или за рубежом) обратно в деревню, чтобы они научили местных жителей, как правильно организовать работы, которые и так выполнялись веками. В конце XVIII века, в разгар переходного периода, Михайло Ломоносов, известнейший русский учёный-энциклопедист эпохи Просвещения, задумал газету, призванную решить ту же задачу, которой при следующем поколении занялась «Земледельческая газета»: узнать у жителей провинции, как можно естественным образом увеличить производство продуктов и улучшить качество жизни. В конце XVIII века этот проект потерпел неудачу. Поколением позже, когда центральная власть отчасти, а интеллектуалы полностью утратили интерес к этой проблеме, Андрей Чихачёв и подобные ему люди осуществили как раз то, что рисовал в своем воображении Ломоносов. Отличие заключалось в том, что поколение дворян, к которому принадлежал Андрей, было первым, которое возмужало, рассчитывая провести всю жизнь в провинции после достаточно краткосрочного пребывания на службе[936].

Еще одна ключевая идея Андрея, его мнение о «русскости», представляет собой пример избирательного заимствования идей, сформировавших его мировоззрение. Чтобы найти источники, лежащие в основе этой точки зрения, следует оставить интеллигенцию и обратиться к достаточно заурядным авторам разнообразных справочников и практических руководств. Исследуя кулинарные книги и справочные пособия Российской империи, Элисон Смит указывает, что с конца XVIII века перед их авторами все чаще вставала задача «сохранения русской самобытности». Для этого им пришлось отказываться от прямых переводов иностранных источников, которыми они обходились до этого, и заняться описанием русской кухни и русского застолья (обязательно учитывая церковный календарь с периодами православных постов). Хотя переводчики продолжали работать и авторы руководств подчас прибегали к западноевропейским шаблонам, в следующие пятьдесят лет сохранялось требование стремиться к национальной самобытности в советах и инструкциях, предназначенных для преимущественно провинциальных читателей справочной литературы[937]. По мере того как кулинарные книги и сборники советов по домоводству приобретали более «русский», и, в первую очередь, более православный уклон, они начинали воспроизводить энциклопедический характер «Домостроя» XVI века, который также содержал советы о ведении домашнего хозяйства, составленные от лица мужчины и предназначенные для преимущественно читателей мужского пола[938]. Конечно же, такая литература была одним из источников, питавших интерес Андрея к народности.

Кроме того, Андрей с энтузиазмом воспринял трактовку русской национальной самобытности, развитой в 1832 году Сергеем Уваровым и известной как «теория официальной народности». Она была сформулирована в лозунге «Православие, самодержавие, народность». Теория официальной народности была попыткой самодержавия положить конец опасным дискуссиям интеллектуалов на фоне ощущавшегося всеми кризиса национальной идентичности. Она широко пропагандировалась академиками Степаном Шевыревым и Михаилом Погодиным, к которым с уважением относились провинциальные славянофилы (хоть и продолжали спорить с ними по нескольким основополагающим вопросам, включая роль государства и оценку Петровских реформ). Официальное название и отраженные в ней идеи распространялись в публицистике Николая Греча и Фаддея Булгарина, пользовавшихся сомнительной репутацией марионеток самодержавного николаевского режима, но в то же время очень популярных у читателей, не принадлежавших к либеральной интеллигенции[939]. Они были редакторами любимой Андреем газеты «Северная пчела». Его всегда очень громкие похвалы достигали невероятных высот, когда речь заходила о Булгарине: Андрей называл его «Моя Утеха», заявляя, что всегда читает его статьи прежде всех прочих. Он поручил Якову достать ему портрет своего любимого писателя, чтобы «чаще смотреть на него – чтобы чаще любоваться им»[940].

Андрей неоднократно возвращался к идее раздобыть портрет Булгарина для своего кабинета, что предполагало скорее поклонение герою, чем интеллектуальное восхищение[941]. Андрей ощущал, что читал сочинения Булгарина достаточно внимательно, или, по крайней мере, что следует читать именно так. Однажды Чихачёв пожаловался Якову, что они «пробега[ли]» газету Булгарина слишком быстро, тем самым лишив себя удовольствия отметить все нюансы: «…понятия будут тоже скользкие, центробежные, флеровые, газовые, паутинные…»[942] Андрей предлагает читать медленнее: «…не торопясь, не на курьерских, не по чугунной дороге парами, – нет, а просто на своих по две станции в сутки», – чтобы оценить «всю смачность Северной Пчелки». Затем он продолжает восторженно рассуждать о литературном обозрении в номерах с десятого по тринадцатый: «Моего милого, моего доброго, моего умного, деликатного, смышленого, разнообразного, аккуратного, светского, ловкого, деятельного, солидного, благонамеренного, примерного Фаддея Венедиктовича Булгарина – Ах что это за Булгарин!» Возвращаясь к обсуждению покупки портрета своего героя, он прибавляет: «Да я бы уж вот скуп на деньги, скуп; – а за хороший похожий портрет его, синей бумаги (то есть ассигнации в 5 руб. – Примеч. авт.), право бы не пожалел». Свои и без того бурные излияния Андрей завершает еще одним комически-ласкательным восхвалением: «Вить он моя потеха! Ягода!!»[943]

Андрей, так никогда нигде и не указав, какие именно тезисы Булгарина или особенности его стиля ему нравятся, ясно дает понять, что находит в сочинениях Булгарина более полное и точное, чем у какого-либо иного автора, отражение своих чувств. По-видимому, это родство чувств и было первоосновой его суждений. Поскольку симпатия была столь личной, критики Булгарина, о которых Андрей имел лишь туманное представление, не могли испортить ему удовольствие: «Кто что не говори, а толковито, умно, от души пишет Фаддей мой Венедиктович ‹…› Это мой любимейший писатель и величайший из друзей»[944].

Прежде чем начать собственную журналистскую карьеру, Андрей пытался оценить свои возможности в соответствии со стандартом, установленным Булгариным. В середине 1830‐х годов в записке к Якову он рассуждает о том, как его кумир его отвергает, и упоминает печальный конец Лжедмитрия (о котором написал свой знаменитый роман Булгарин):

Ежели бы Писатилистику <sic> знал получше, так уж бы давным давно буквы А и Ч. ты встречал в Северной Пчеле. А на удалую пуститься Мнишков зять (то есть Лжедмитрий. – Примеч. авт.) пример, что не ладно: Булгарин все бы клал в яму, – в яму, – и напоследок когда бы я продолжал быть неотвящивым докучливым, несносным: он бы сожог всю яму и выпалил пеплом в 2 раза по дороге к Дорожаеву и к Бордуки. – И как в пороху с досады положил бы может много, то Зимёнковский сосед получив себе незаслуженную долю подал бы объявление в Земский суд; а Берёзовскоий – ты, сам бы стал упрашивать и телеграфом и письменно и лично: «пожалуста (дескать) не пиши!! а и пиши, – да не посылай в С. П. Б. а уж продолжай ко мне»[945].

Знай Андрей подлинного Булгарина, он был бы очень удивлен, увидев, как тот далек от выдуманного идеала. Молодой польский дворянин, вступивший во время Наполеоновских войн во французскую армию и сражавшийся с русскими, переметнулся на их сторону незадолго до победы[946]. Выросший в республиканской семье, в юности он был связан с некоторыми из будущих декабристов, что в числе прочего могло в конечном итоге привести его к роли осведомителя Третьего отделения (он начал работать в этом качестве в 1826 году, на следующий год после восстания декабристов). Но даже с осведомительством было все не так просто: Третье отделение не доверяло ему полностью, и он прекратил сотрудничество с ним в период с 1831 по 1837 год, проведя эти годы в своем эстляндском имении. Впоследствии он вернулся к этому занятию, но до конца жизни не был доволен своими кураторами. Исследователи утверждают, что его служба в Третьем отделении, а ранее в русской армии объяснялась «скорее выгодой, чем убеждениями». В частности, подводя итог интересного жизненного пути Булгарина, Мелисса Фразьер замечает, что «основной чертой характера Булгарина была впечатляющая способность адаптироваться к новым обстоятельствам. Однако он никогда не чувствовал себя комфортно»[947]. Андрей же (которому, в отличие от Булгарина, не приходилось жить в России, имея иностранное происхождение, и справляться с нечаянной вовлеченностью в политически рискованные обстоятельства), напротив, был человеком, чувствующим себя в высшей степени свободно во всех возможных смыслах этого слова.

В 1831 году Пушкин поместил в журнале «Телескоп» две статьи, положившие начало ныне знаменитой личной атаке на Фаддея Булгарина. Опубликованная без подписи статья Пушкина была основана на мемуарах французского «агента полиции, перебежчика и журналиста» Видока и написана так, чтобы «товарищи по перу могли опознать в герое Булгарина, а те, кто не понял намеков, были немедленно просвещены эпиграммой на „Видока Фиглярина“»[948]. Хотя другие писатели без затруднений прочли скрытый подтекст этой статьи, Андрей, если и читал ее, вряд ли понял, о ком идет речь, поскольку немыслимо представить, чтобы он продолжал восхищаться Булгариным, зная о том, что тот был перебежчиком, – даже если бы и мог одобрить службу осведомителем.

Хотя государственническое понимание русской национальной идентичности, которое Булгарин предлагал для обсуждения и распространял, несомненно, было тесно связано с николаевским Третьим отделением и цензурой, его не следует чрезмерно упрощать: изначально оно было основано на идеях Сергея Уварова, человека, получившего разностороннее образование в духе Просвещения и, по меньшей мере в молодости, придерживавшегося весьма рафинированной версии консерватизма. Уваровское представление об идеально «русском» образовании питало умы утонченных (и консервативных) граждан, знакомых со всеми достижениями западной культуры, но благоразумно использовавших эти знания лишь для того, чтобы обогатить собственную национальную идентичность[949]. Это тот шаг, которому Андрей сознательно или бессознательно подражал, разрабатывая свою образовательную программу.

Отчасти верность Андрея государству и самодержавию подпитывалась его опытом военной службы, а также позднейшим увлечением военными рассказами и историями. Но это наследие было разнородным. Андрей без всякой критики принимал рассказы о подвигах русского оружия за рубежом, публиковавшиеся в правительственных журналах, сохраняя веру в государство, даже когда располагал доказательствами того, что эти рассказы не соответствуют истине. Однако складывается впечатление, что подсознательно он питал некоторые сомнения и страхи относительно деспотической власти русского правительства и армии:

…снилось мне что я стою на коленях перед каким-то старым толстым Генералом, которого я неумышленно оскорбил; с негодованием бросил он столовый нож, пролетевший мимо головы моей, множество офицеров в какой-то мрачной комнате окружало нас. Я продолжал просить прощения но не получа оного – очутился в каком-то городе как бы Москве[950].

Таким образом, вольно или невольно Андрей считал военных начальников суровыми и безжалостными, а себя самого – абсолютно им подвластным. И кажется даже несколько комичным, что самой страшной карой во сне Андрея оказалось, разумеется, то, что его принудили жить в большом городе вместо деревни.

Еще одним элементом своего просвещенного консерватизма Андрей обязан придворному историку и писателю-сентименталисту Николаю Карамзину. Карамзин знаменит тем, что для него определяющим качеством русского народа являлась покорность и любовь к царской власти: он изображал «народ» воплощением русской национальной самобытности. Хотя этот квазипопулизм, вероятно, был знаком Андрею, он не нашел отражения в его собственных сочинениях. Для Андрея покорность долгу и власти – это ключевая характеристика любого общества, не всегда отличающая представителей русского «народа», с которыми он имел дело каждый день.

То непомерно важное значение, которое Андрей в своей любви к родине придает земле, деревне и местной самобытности, вероятно, связано с некоторыми другими сочинениями Карамзина. Одна из черт наследия Карамзина, которую высоко ценит Андрей, – его сентиментальный патриотизм («Лежал в постели, читая Похвальное Слово Карамзина Императрице Екатерине 2-й. Чтение хороших авторов. Чудесная пища для ума человеческого»)[951]. Андрей подчеркивал, что стиль Карамзина очень утешает его в минуты беспокойства. Внезапно пробудившись ночью от тревожного сна, он ищет книгу, чтобы успокоиться, и выбирает Карамзина: «Раскрыв наудачу я преследовал повсюду Русского Путешественника – вместе с ним радовался – вместе с ним грустил». В отличие от представителей интеллигенции, Андрей не считает все литературные произведения по умолчанию своего рода политическим документом; скорее он полагает, что литература имеет прежде всего нравственный характер[952]. Продолжая описывать свой опыт чтения Карамзина после пробуждения от кошмара, он рассказывает: «…Его штиль так мне нравится, простое какое-нибудь ощущение так мило выражено, что я хотел бы его самого знать – быть его другом. Кажется его чувства – суть мои собственные. Одним словом я восхищен, очарован его путешествием»[953].

Андрей воображает свою сентиментальную связь с великим писателем сквозь время и пространство – образ, многим обязанный романтической литературе:

И надобно же было чтобы книга открылась на марте месяце. За 8 лет до моего появления на свет (1790) Карамзин был в Женеве, и чрез 41 год существо в чувствительности Ему подобное восхищается пером Его. – Нет я не читывал никакого другого путешествия с таким удовольствием! Он говорит ‹…› что «Душа человека есть зеркало окружающих Его предметов»[954].

Неудивительно, что Андрей высоко ценит взлет сентиментальности Карамзина: «Не без удовольствия прочитал я и то что на берегу Роны во Франции в воспоминание романтически проведенной ночи автор собрал несколько блестящих камешков, и хранит их для воспоминания»[955]. Однако, восхищаясь сентиментальным стилем и чувствительностью Карамзина, Андрей в то же время сокрушается, что для величайшего своего произведения, «Писем русского путешественника», тот избрал предметом не Россию, а Европу: «А что такое глядеть на чужое не знав ничего отечественного?»[956]

Андрей настаивает на том, чтобы к России относились с той же сентиментальной чуткостью, обогащая этим русскую жизнь. Он с радостью ищет за границей новые идеи и вдохновение, но ценит их лишь за то, что они могут дать русской жизни, а не за их принадлежность иностранной культуре. Более того, Андрей пытается, насколько позволяют обстоятельства, действовать в соответствии с исповедуемыми им принципами – в 1842 году он предпринимает собственное «сентиментальное путешествие» в Киев и обратно. Он с гордостью чертит карту своего маршрута и приклеивает ее на обложку «дневника-параллели», а в 1850 году составляет тщательное описание всех без исключения мест, где побывал в своей жизни:

Моя же бытность лишь проездом от Шуи до Петербурга, Костромы и Ярославля. От Петерб. до Варшавы чрез Вильно и Гродно. От Москвы до Киева чрез Тулу и Орел, из Киева на Курск в Воронеж и оттуда на Тулу обратно в Дорожаево ‹…› Киев меня восхитил, я его живо содержу в моей памяти, в особенности по двум случаям. Там прекрасный тенистый сад, и большая беседка на самом высоком, и на самом крутом берегу Днепра…[957]

Один вымышленный корреспондент журнала, издававшегося Карамзиным, выражал мысли, которые с легкостью могли бы излиться с пера Андрея: о «нецелесообразности доверять образование молодых дворян иностранцам»[958]. Несложно понять, за что любил Андрей Карамзина, если тот буквально-таки рисует портрет Андрея Чихачёва. Для Андрея национальная самобытность самым тесным образом сплеталась с описаниями природы, литературой и религией, и в сентиментальных повестях Карамзина, «Бедной Лизе» (книжка с этой повестью принадлежала Якову) и «Наталье, боярской дочери», писатель изображал русскую природу как источник красоты и добродетели своих героинь[959]. «Чувство места» у Карамзина (как и у Андрея), согласно исследователю Михаилу Авреху, подразумевало отказ от «стремления к накоплению разрозненных фактов и случайных попыток сформулировать всеобъемлющие абстрактные теории», характерные для раннего, универсалистского Просвещения, во имя «нового метода топографического описания с его непрерывным движением от пейзажа к описываемым объектам и обратно, а также между прошлым и настоящим состоянием ландшафта, рассматриваемого с точки зрения особенностей местности»[960]. Эта особенность произведений Карамзина также могла привлекать Андрея.

До сих пор романтизм рассматривался нами в связке с сентиментализмом, хотя романтики обычно противопоставляли себя сентименталистам. Писатели-романтики отвергали такие условности сентиментализма, как «сила воображения», «блеск фантазии» и «любовь к литературе» Эдуарда Уэверли из романа Вальтера Скотта и бессчетного множества других сентиментальных героев. Однако убедительно доказано, что романтизм покоится на фундаменте сентиментализма:

Писатели-романтики продолжали обсуждать то, что заботило их больше всего, будь то личность или история, участие в общественной жизни или уход в себя, домашний очаг или империя, в рамках дискурсивных парадигм культуры сентиментализма… хорошо понимая, что их культура поглощена изучением движения страстей, анатомией чувств и передачей эмоций[961].

Именно эти перечисленные в последней фразе черты позаимствовал Андрей из прочитанного, при этом, видимо, не обратив внимания на иные, уникальные для романтизма особенности (или отвергнув их): прежде всего, лейтмотив восстания и преодоления, а также более утонченные эстетические задачи движения[962]. На этих страницах романтизм и сентиментализм идут рука об руку, поскольку для самого Андрея они были едины.

Рассматривая в совокупности серьезные попытки Андрея дать образование своим и чужим крестьянам, необходимо отметить его отношения с некоторыми из них (в особенности с доверенным старостой Рачком и талантливым плотником «М. Сержем») при работе над различными «изобретениями» и идеализированные представления о деревне как источнике нравственной чистоты, трудолюбия и прогресса. При этом речь здесь идет вовсе не о славянофильской романтизации деревенской общины. Очевидно, что Андрей не проявлял никакого интереса к якобы существовавшей у крестьян соборности в принятии решений. Скорее его идеал напоминает «деревню ученых» (по аналогии с «Республикой ученых» XVIII столетия), где интеллектуальное и нравственное единство соединяет представителей разных в данном случае сословий ради совместно осуществляемого образовательного проекта[963]. Неудивительно, что, начав в преклонные годы регулярно вести колонку в «Земледельческой газете», он назвал ее «Корреспонденция старца». Хотя большая часть им написанного по стилю представляет собой довольно бессвязные монологи, он воспринимал свою деятельность как участие в обширной «переписке».

Идеальный мир Андрея можно представить и как романтическое сообщество доброжелательных читателей, связанных благорасположением и общим опытом. Возможно, это была бессознательная экстраполяция круга читателей, воображавшегося писателями-романтиками, например подписчиков во все более распространявшихся публичных библиотеках[964]. Если вспомнить, что Андрей сам учредил в губернии первую общественную библиотеку для крестьян, такой ассоциации сложно избежать. Мировоззрение Андрея подразумевает, что общество строго иерархично, но иерархия представляется ему способом поддержания порядка ради всеобщего блага, а не помехой чувству общности или тем более источником угнетения.

Одна из самых длинных литературных дискуссий в «почтовых сношениях» благорасположением посвящена роману французского писателя Густава Друинё «Зеленая рукопись». Друинё написал то, что в те времена называли «нравственным романом». Такие романы подчеркивали особое значение порядка и семейных ценностей, популярных в период французской Реставрации (естественное желание восстановить порядок после революционных лет)[965]. Андрей не вполне оценил первый том романа, но, закончив читать второй, изменил свое мнение: «…должен сказать тебе 2-я половина 2-й части мне столько понравилась, что я не могу сказать дурного об целом сочинении»[966]. Андрею понравились многие сцены романа, но он не написал ничего позволяющего судить о его отношении к философским идеям Друинё: «Бракосочетание и описание семейственной жизни Эммануил[а] с Лалагеей – восхитительно, оскорбление ее на бале – трагительно <sic>, письмо Луизы – имеет свою физиогномию. – Посещение Лалагеи в темнице чувствительно»[967]. Поскольку мы представляем себе, что Чихачёв думал об образовании, можно предположить, что он не стал бы возражать Друинё там, где тот отстаивал ценность порядка и основополагающее значение семьи.

Хотя многие рекомендации переводных статей из западных газет о земледелии и домашней жизни были совершенно неприменимы к российской действительности, так случалось не всегда, а Андрей готов был черпать знания из любого полезного источника. Одна заметка, напечатанная «Земледельческой газетой» в 1834 году, наводит на мысль, что отчасти его энтузиазм если и не питался из иностранных источников, то подпитывался вестями с Запада. Эта статья (которую Андрей почти наверняка читал) описывает небольшой городок Базунген в герцогстве Мейнингенском, жители которого сообща подписались на журналы, посвященные ведению сельского хозяйства, читали их на общественных собраниях и делились результатами своих экспериментов. Заметка оканчивалась заявлением российского издателя: «Пример достойный подражания!»[968]

Андрей не против подражать такому образцу, заграничному или нет. Может показаться даже, что в следующем фрагменте одной из своих статей он соглашается с мифом о российской «отсталости» по сравнению с Западной Европой, что на первый взгляд удивительно для консервативного патриота:

Проживающие в домах наших Немцы хохочут во все горло на нашу комнатную чистку, особливо передо Светлым праздником. Трут, моют, чистят, до поту-лица на Пасху, на Рождество, а более не знаю когда. А у Немцев это бывает 52 раза в году, то есть, каждую субботу. ‹…› Отодвинув от стены шкап, комод, перевернув стул и кресло сиденьем вниз, она [немка-гувернантка юной Александры] с силою школьного учителя над слабым, беспомощным, малолетним учеником, длинным своим пальцем, стала указывать на красивую паутину и слоеную пыль, приговаривая: это что? а это что? Нет мы еще далеки от Немцев во всем![969]

Андрей не закрывает глаза и на другие недостатки и в переписке со своим повидавшим мир шурином с тоской признается, что мечтает о путешествии по Европе. Однако мы слишком поспешим, предположив, будто он считает Россию отсталой из‐за старомодных представлений о чистоте. То несчастная случайность, а не истинная причина занимаемого Россией места или достижений страны. Любопытство Андрея неутолимо: его привлекали те части света, откуда происходили некоторые его любимые писатели и мыслители. И вполне естественно, что ему нравилось обсуждать дальние страны с родственником, который и в самом деле там побывал; в сохранившейся переписке Андрея с другими людьми нет таких обсуждений – ни шутливых, ни серьезных. Так, его забавная игра с шурином в письма из «Парижа» может служить свидетельством силы его личного любопытства и воображения, а не разочарования в родных местах. Он слишком гордится русской деревней и сельской жизнью и любит их, чтобы можно было разглядеть в этих развлечениях что-то большее.

Одно примечательное исследование «локального мышления» в английской литературе эпохи романтизма выявляет много сходного с мировоззрением Андрея. В центре внимания Марты Борер такие произведения, как «Замок Рэкрент» Марии Эджуорт (1800), «Боро» Джорджа Крабба (1810) и «Приходские анналы» Джона Голта (написанные в 1813 году и опубликованные в 1821‐м). В архивах Чихачёвых не упоминается ни одно из этих сочинений, но их жанр и время написания таковы, что Чихачёвы вполне могли их читать. Книги Эджуорт много переводили в России в начале XIX века, а перевод «Боро» появился как минимум в 1850‐х годах. Интереснее всего то, что все три произведения «используют образ местного пастора-ученого (parson-scholar) и делают провинциальное окружение своим основным предметом»[970]. Parson-scholar – пожалуй, лучший английский аналог русского понятия «старец» (мудрый старик), которым Андрей называет себя самого в своих статьях, в сочетании с термином «ктитор» (церковный староста-мирянин), использовавшимся при обсуждении его благотворительных проектов.

Борер описывает эти сочинения как плоды характерного для начала XIX столетия решительного поворота просвещенческого энциклопедизма от стремления к универсальному охвату к более глубокому и точному изучению конкретных, местных предметов (что мы увидели на примере сочинений Карамзина). Смещая внимание от центра к периферии, эти произведения «рисовали картину нового сельского мира Англии: не хронографического, топографического или пасторального, но состоящего из отдельных провинциальных местечек, каждое из которых было достойно изучения из‐за уникального окружения и местного общества»[971]. Борер связывает возникновение этого нового подхода с подъемом провинциальных городов вследствие развития промышленности (фактор, о котором в случае всей России говорить не приходится, хотя село Иваново и вообще местность вокруг Дорожаево были известны своей промышленностью), а также с «сопутствующим развитием провинциальных интеллектуальных сообществ», сравнимых с русскими Вольным экономическим обществом и Московским обществом сельского хозяйства, и распространением печатных книг и периодики, ставших в первой половине XIX века доступными провинциальным читателям[972].

Борер пишет о том, как, в сравнении с более ранними повествованиями о сельской жизни, эти произведения меняют угол зрения, переходя от «суждения о сельской местности с точки зрения загородной усадьбы к суждению… с точки зрения деревни»[973]. Хотя частные записи Андрея и его сочинения, предназначенные широкому читателю, по определению были написаны с точки зрения усадьбы – в том смысле, что их автором был помещик, сидевший в кабинете с видом на деревню (населенную людьми, которыми он по-настоящему владел), в иных отношениях мы видим наследие Андрея аналогичным английским сочинениям. Будучи провинциальным дворянином средней руки в стране, культура и история которой находились во власти крошечного меньшинства гораздо более состоятельных аристократов, Андрей, по сути, предпочел столичным законодателям культурной моды местные сообщества. И этим английским авторам их читатели тоже представлялись – как и участникам русской кампании за рациональное сельское хозяйство, к которым отчасти принадлежал и Андрей, – невежественными или непонятливыми. Наконец, как и сочинения Андрея, эти английские произведения не были ностальгическими: «Они предлагали способы мыслить локально в мире, который все больше опутывали глобальная экономика и культура. В приходских анналах местные мирки не стремятся оставаться в вечной изоляции от мира глобального; экономическое развитие и социальные изменения теснейшим образом связаны с обменами с более широким миром»[974].

Если в панораме идей современников Андрея так легко отыскать элементы его мировоззрения, то, возможно, его мыслям вторит широкая читающая публика? Одним из нескольких придуманных издателем, Осипом Сенковским, корреспондентов Библиотеки для чтения был некий Барон Брамбеус, заметки которого чаще прочих упоминают Чихачёвы. Мелисса Фразьер описывает Брамбеуса как «напыщенного провинциала со склонностью пускаться в личные отступления и ярким, грубым чувством юмора». Его сочинения «отличались болтливостью, интимным тоном и множеством, по всей видимости, личных подробностей». Фразьер утверждает, что «Сенковский изобрел Брамбеуса и его товарищей, чтобы сознательно расшатать понятия идентичности и авторства»[975]. По иронии истории такие вымышленные корреспонденты журналов, как Брамбеус, побудили реального человека, Андрея Чихачёва, взяться за перо.

В 1770‐х годах Николай Новиков на страницах своих журналов «создал галерею социальных типов», многим из которых предстояла долгая жизнь в культурном самосознании России. Среди них выделяется «преданный провинции помещик», которого Белла Григорян описывает в своем исследовании, посвященном эволюции этого «типа» в художественной литературе, как «весьма изменчивую фигуру, чьи обязанности составляют предмет обсуждения, а социальная идентичность лишь формируется», «провинциального помещика, общающегося с единомышленниками, принадлежащими к тому же сословию», «предпочитающего службе заботу о своем поместье»[976]. Этот «тип» десятилетиями шагал по страницам произведений русской литературы и менялся, но в 1820‐х и 1830‐х годах его образ отчасти формировался вымышленными корреспондентами журналов, вроде Брамбеуса, и романами таких писателей, как Фаддей Булгарин.

«Тип» провинциального помещика, ревностно служащего государству, трудолюбиво заботясь о провинции, и «тип», с энтузиазмом писавший в журналы фамильярные и чрезмерно подробные анекдоты об устройстве своего дома и личной жизни, – оба они не могли бы найти более яркого воплощения в реальности, чем Андрей Чихачёв. Сходство столь разительно, что трудно поверить, что естественные склонности Андрея не нашли серьезной поддержки, по меньшей мере в чтении Брамбеуса и Булгарина. Андрей сознательно взялся за перо, чтобы подражать своим героям, и он мог намеренно копировать их стиль, но в этом сходстве есть и нечто большее.

Ирония заключается в том, что создатели и популяризаторы «типа», так напоминающего Андрея, в конечном счете либо от него отказались, либо начали развивать его в совсем иных направлениях, так как полагали, что настоящие провинциальные помещики этому образцу не соответствуют. Но Андрей был человеком из плоти и крови. В 1840‐х годах Брамбеус и его двойники уступили место на страницах журналов и газет реальным людям. Андрей и его единомышленники не просто тратили чернила на рассуждения о ремеслах, зубной боли и чистом воздухе. Они глубоко и искренне верили в свой нравственный и интеллектуальный долг перед империей. Пресса 1820‐х и 1830‐х годов не породила Андрея – в том смысле, что она не сформировала его мировоззрение, но, вероятно, именно эта пресса поспособствовала развитию его склонностей и обеспечила его подходящим словарным запасом и интеллектуальным пространством, газетными колонками, в котором он мог сформулировать то, о чем думал, для себя и для других.

Осип Сенковский сам сочинял многое из того, что наполняло его журнал, но при этом скрывал свое авторство за многочисленными яркими псевдонимами. Фразьер полагает, что Сенковский намеренно вел эту игру, жонглируя образами и трактовками отношений между писателем и читателем[977]. С другой стороны, в заметке, напечатанной в «Земледельческой газете» в 1846 году, Андрей решительно настаивает, что все статьи должны быть подписаны подлинными именами авторов, причем указывать следует не только имя, но и адрес. Поскольку его задачи были более прагматичными и значительно проще целей писателей-романтиков, он побуждал корреспондентов периодических изданий снять маски, чтобы заинтересованные читатели могли вступить в дискуссию с авторами. «Как бы это хорошо», писал он, если бы читатели могли больше доверять писателям и те, кто при обычных обстоятельствах вряд ли когда-нибудь встретится, могли бы познакомиться по переписке и, возможно, даже сблизиться[978]. Шли годы, но Андрей не изменял своим убеждениям: в 1848 году он опубликовал другую статью, озаглавленную «Об общем дворян участии в „Земледельческой газете“»[979], а к концу своей журналистской карьеры, в 1865 году, еще одну – «Заочное знакомство (о передаче писем от сотрудника к сотруднику – через редакцию)»[980]. В ней Андрей с уверенностью человека, который публикуется уже два десятка лет, называет товарищей-корреспондентов «сотрудниками», а не «дворянами»; то есть к этому моменту он воспринимает журналистику как свою профессию.

Рассуждая о возможности познакомиться и даже близко подружиться, переписываясь с кем-либо по поводу журнальных статей, Андрей опирается на собственный опыт. Его добрый друг, астраханский помещик Владимир Копытовский, с которым Андрей оживил систему «почтовых сношений», заброшенную после ссоры с Яковом, и который называл Андрея «милым братом», никогда с Андреем лично не встречался. Сохранились и другие письма от читателей, да и сам Андрей писал некоторым журналистам-любителям, работой которых восхищался. Он также обильно украшал свои номера «Земледельческой газеты» пометками и одобрительными надписями (например, «весьма полезная статья» и «отлично-хорошая статейка»), словно не читал, а беседовал с авторами статей.

В 1850 году Андрей получил письмо от Александра Дураковского из Псковской губернии, который только что вступил на «поприще сельского хозяйства» в имении, унаследованном от отца. Он хотел получить совет о том, как «заводить новые хозяйственные постройки» в усадьбе и как «ознакомливать крестьян своих с всевозможными ремеслами», в особенности по изготовлению «решет», то есть ткацкому мастерству, о котором Андрей незадолго до этого писал[981]. Другое письмо было написано неким Елисеем Мочалиным, назвавшим себя «внуком» Андрея. То ли он имел в виду значительную разницу в возрасте, то ли этот Елисей был сыном крестника Андрея, а потому связан с ним узами не крови, но веры. В любом случае Елисей Мочалин был еще одним преданным читателем «Земледельческой газеты», разделявшим глубокую озабоченность – и конкретные идеи – Андрея по поводу общественной жизни; он даже писал c той же витиеватостью. Иными словами, оба были детьми одной и той же провинциальной культуры, взращенными на сочинениях Булгарина и подобных ему писателей[982].

В апреле того же 1850 года Андрею написал Николай Черепанов, близкий друг Якова, поведавший, что Булгарин является и его любимым писателем, но что ему все же больше нравятся сочинения самого Андрея: «…но ваше письмо превосходит все его сочинения для меня в приятности слога и занимательности, и за ваши труды на счет описания Ковровского уезда, многие и многие почтенные особы скажут вам, спасибо». Он благодарил Андрея за одолженные ему книги, особо отметив, что, хотя шестая часть мемуаров Булгарина и не печаталась в газетах, он смог прочитать ее в Библиотеке для чтения[983].

Еще одним единомышленником Андрея был его друг детства Н. Саранский. Во взрослом возрасте Саранский и Андрей Чихачёв много лет не общались, и близость возникла не в результате длительной взаимной интеллектуальной поддержки, как это было с Яковом. В 1850 году Саранский написал Андрею, рассказав о своей жизни после выхода в отставку, когда он занялся управлением своим имением: «Я не сколько забочусь о себе, как о своих мужичках». Как и Андрею, ему нравилось беседовать со своими крестьянами, но он также понимал, как полезны такие разговоры: «Беседа моя с ними доставляет мне неизъяснимое удовольствие. Этим ласковым приемом я пользуюсь полным их доверием». Кроме того, Саранский попросил у Андрея совета, поскольку хотел научить своих крестьян некоторым ремеслам: «Крестьяне будут всю зиму жить в семействе и получать хоть не<нрзб> выгоды; а я не буду нуждаться в мастеровых»[984].

По мере развития прессы (несмотря даже на нередкие сокращения числа периодических изданий и тиражей) другие помещики начали, подобно Андрею, писать в газеты и журналы. В «Земледельческой газете» таких корреспондентов, вероятно, было больше, по той очевидной причине, что ее целевой аудиторией были провинциальные помещики и она практически полностью была посвящена вопросам сельского хозяйства, а также региональной и внутрироссийской повестке. Возможно, причина тому кроется еще и в том, что тема вызывала сравнительно мало интереса у профессиональных писателей, поскольку финансировалась государством. «Земледельческая газета» активно приглашала к участию не только провинциальных помещиков, но и крестьян. Как писал В. Е. Энгельгардт, сын издателя газеты, «в числе его корреспондентов было немало крестьян, которые ему сообщали о результатах их практических опытов по сельскому хозяйству»[985]. То же самое делали и помещики. В 1835 году издатели благодарили на страницах журнала известных им по именам корреспондентов, ни у кого из которых не было титула, и хвастались тем, что с 1834 года их число выросло вдвое[986].

Заметки помещиков обычно были краткими и редко знаменовали собой начало журналистской карьеры, как это случилось с Андреем. Однако их письма демонстрируют, что Чихачёв был не единственным живым воплощением своего «типа». Например, в 1835 году гвардии подпоручик Синельников писал, что, «читавши „Земледельческую газету“, нередко встречал в ней вопросы, предложенные Гг. Подписчиками сей Газеты, и решения коих послужили к объяснению многих любопытных и полезных статей по хозяйственной части», а потому он «осмеливается предложить три вопроса, разрешение которых принесет без сомнения пользу». Эти три вопроса касались смолы, приобретения семян торицы и уменьшения веса испанской шерсти при сортировке и мытье[987].

Некоторые присланные в газету сочинения издатели комментировали, как это произошло с опубликованной в тот же год статьей «Сия статья, составленная помещиком Могилевской губернии В. С. Вержбицким, доставлена в Редакцию З. Г. для напечатания от Имп. С. П. б. В. Экономическаго Общества». Отправление статьи в печать подтверждает, что Вольное экономическое общество было заинтересовано в скромных малоизвестных помещиках меньше, чем «Земледельческая газета»[988]. Помимо статей и комментариев, «Земледельческая газета» печатала полученные от читателей статистические данные: например, таблицу со сведениями о посеве и сборе зерна за пятнадцать лет, предоставленную помещиком Иваном Плещеевым из деревни Иванополье Бахмутского уезда[989].

Были и другие люди, писавшие и работавшие по тем же образцам, что и Андрей, хотя никто из них не добился какой-либо славы и не привлек интереса представителей интеллектуальной элиты (лишь временами снисходивших до того, чтобы грубо их раскритиковать, как поступил с Андреем Огарев). Одним из таких корреспондентов был писавший о земледелии Петр Шемиотт, который, как и Андрей, верил, что существовала «благословенная Россия… одна патриархальная, счастливая семья, возглавляемая Отцом-Самодержцем»[990]. Элисон Смит цитирует и другого автора, утверждавшего, что жизни в провинции, «возможно, не хватает городской роскоши и блеска, но она бесконечно более трогательна, счастлива и полезна»[991].

В 1849 году помещик (и мемуарист) по имени В. Н. Погожев писал в булгаринский журнал «Эконом», обвиняя во всех неудачах России «небрежение, с детства дурные привычки, недостаток образования, слепые предрассудки и приверженность старинным обычаям… несмотря на то, что образование и просвещение уже проникли во многие части России». Реакция Погожева на это прискорбное положение дел была в точности такой же, как у Андрея: он «решил начать с детьми в своем поместье; по его мнению, дать им приличное образование было лучшим способом поправить дело»[992]. Еще одним таким помещиком был И. В. Сабуров из Пензенской губернии, который писал «пространные трактаты», публиковавшиеся «Отечественными записками» в 1842 и 1843 годах. Как А. Чихачёв и В. Погожев, Сабуров был реальным человеком, подписывавшимся собственным именем, судя по всему, он являлся подлинным знатоком сельского хозяйства, в отличие от теоретика Андрея (например, Сабуров указал Библиотеке для чтения, в чем разница между черноземом и гумусом)[993].

Более известен В. Н. Бурнашев, некоторое время преуспевавший в качестве автора, занимающегося вопросами земледелия, и служивший в нескольких министерствах. По мере того как ослабевал интерес правящей элиты к кампании за рациональное сельское хозяйство, катилась под гору и его карьера. Но в 1830‐х и 1840‐х годах он писал (под собственным именем и под псевдонимами) о сельском хозяйстве, промышленности и об «учебниках для детей и крестьян», а также публиковал статьи в «Экономе» и журнале Вольного экономического общества. Его карьера вполне закономерным образом завершилась после отмены крепостного права, и он умер в бедности и забвении[994]. Элисон Смит пишет, что главной его целью было «вообразить для России лучшее будущее, в котором она стала бы страной, где современные, рациональные (и западные) приемы, воспринятые дворянством, серьезно подходящим к задаче улучшения сельского хозяйства, поддерживали бы преимущественно русский и преимущественно земледельческий образ жизни»[995]. Как и Андрей, Бурнашев был русским националистом, однако не отрицавшим, что у Западной Европы есть чему поучиться (среди его многочисленных проектов было написание поваренных книг: он одобрял заимствования из французской кухни, но адаптировал рецепты в соответствии с православными диетическими правилами)[996].

Самым известным из единомышленников Андрея Чихачёва был Андрей Болотов, живший двумя поколениями ранее, но проявлявший такую же склонность к писательству и так же увлеченный возможностями жизни в деревне и превознесением многочисленных ее достоинств. Круг читателей его опубликованных трудов был шире, чем у Андрея, но, по сути, их сочинения были очень похожи и представляли собой нагромождение простодушных советов и историй из личной жизни автора, в которых практическому и повседневному отдавалось предпочтение перед универсалистскими «научными» рекомендациями Вольного экономического общества. Болотов одобрял иностранные методы там, где они казались подходящими и полезными, не фетишизируя и не отвергая автоматически ничего лишь из‐за иностранного происхождения. Некоторые из его советов сначала могли показаться слишком смелыми (например, что помещикам следует учить грамоте всех крестьянских детей, «через что они познают закон»), но десятилетиями позже оказались дороги сердцу Андрея, а также благосклонных к нему читателей и других корреспондентов «Земледельческой газеты»[997].

Перечисленные здесь единомышленники Андрея Чихачёва были, как и он, живыми воплощениями «типа», впервые описанного в печати благодаря Новикову. После Новикова другие писатели брались за ту же тему, причудливо смешивая вымысел и реальность и все больше размывая границу между искусством, подражающим жизни, и жизнью, подражающей искусству. Историк Джон Рэндольф в своем исследовании частной жизни семейства Бакуниных обсуждал скрупулезное описание деревенской жизни в «посвященном русской усадьбе» стихотворении Державина 1807 года. Хотя состояние Бакуниных было достаточно скромным, они вели гораздо более бурную светскую жизнь, чем Чихачёвы, и обладали более влиятельным кругом знакомств, о чем свидетельствует дружба Александра Бакунина с Державиным, великим поэтом той эпохи. Рэндольф представляет Бакуниных конца XVIII столетия участниками сложного процесса переосмысления понятия дворянского «служения Отечеству», когда управление имением тоже стали считать служением[998].

Переходной фигурой в процессе определения того, в чем заключается роль помещика в деревне, стал Николай Гоголь. По мнению литературоведа Беллы Григорян, Гоголь пытался ответить на этот вопрос в конце 1840‐х годов, когда работал над так и не завершенным вторым томом «Мертвых душ». Стремясь к созданию собственного образа провинциального дворянина, Гоголь пародировал искренние попытки Булгарина предложить публике положительного героя-провинциала. В повседневной жизни Гоголь стремился играть роль серьезного и успешного в хозяйственном отношении помещика. Он мог нанароком оказаться ближе к истине, чем думал, поскольку его работа в собственных имениях заключалась в разработке детальных планов, воплощение которых он поручал матери и сестре. Его адресованные родственницам инструкции были, согласно Григорян, «написаны непринужденным, разговорным стилем… Это текст, предназначенный для очень узкой аудитории, по природе своей безусловно частный, домашний, и полностью понять его может лишь тот, кто хорошо знаком с расположением усадебных построек и с ориентирами, оставленными автором перед отъездом из Васильевки». В своих наставлениях Гоголь, в частности, требовал, чтобы одна из женщин лично следила за полевыми работами (как поступала Наталья Чихачёва), хотя даже в частной переписке он использовал местоимение мужского рода, говоря о конкретных женщинах[999].

Эстафету у Гоголя принял Иван Гончаров в романе «Обыкновенная история» (1847), описывающий превращение своего героя Авдуева «из юного провинциала с наивными и нелепыми мечтами о писательской славе в прагматичного жителя северной столицы». Путь от амбициозного, но сбитого с толку будущего писателя к снискавшему признание профессиональному литератору идет параллельно с эволюцией взглядов Авдуева на провинциальную усадьбу. Юноша начинает писательскую карьеру, находясь в столице и имея на расстоянии наивные представления о жизни в деревне. Затем он отправляется в деревню, чтобы узнать, как много ошибочных советов дал, и наконец возвращается в город, чтобы «учиться дальше и написать книгу». Григорян указывает, что «момент, когда он приступает к работе в качестве журналиста, раздающего советы об образцовом ведении поместного хозяйства, по замыслу, должен был совпасть с отказом от туманных мечтаний восторженного писателя-дилетанта ради более трезвой чувствительности Века позитивизма»[1000]. Наконец, даже в западноевропейской литературе есть пример того, как воображаемый идеальный читатель обретает жизнь: французский торговец Жан Рансон был так тронут «Юлией» Руссо (1761), что написал автору множество писем, называя того «l’Amia Жан-Жак» («милый Жан-Жак»), что напоминает о возможной близкой дружбе Андрея с «Фаддеем моим Венедиктовичем».

Синтез идей своего времени в сочинениях Андрея не был чем-то уникальным: в Московском обществе сельского хозяйства и среди читателей его статей, с некоторыми из которых он переписывался, у него были единомышленники[1001]. Не случайно преобладающее большинство его публикаций появлялось в «Земледельческой газете», предназначавшейся для подлинных его товарищей из числа среднепоместных дворян. Успехом своей журналистской карьеры Андрей отчасти был обязан искусству компиляции этих идей для читателей, так же как и он, стремившихся сохранить свои традиционные ценности, но при этом жаждущих процветания и надеявшихся обеспечить своим детям возможности получше, чем были у них самих.

Андрей нашел способ смотреть на мир, сочетавший, казалось бы, несочетаемые идеи, где русская самобытность не предполагала согласия с многочисленными материальными и нравственными недостатками, которые жители русской провинции наблюдали вокруг себя. Потому неудивительно, что издатели «Земледельческой газеты» с энтузиазмом печатали его статьи. Также неудивительно и то, что недавние исследования истории печати и сельского хозяйства в России обнаружили множество других людей, разделявших ключевые ценности Андрея и его убеждение в важности провинциального дворянского поместья для будущего России. В самом деле, было бы весьма странно, если бы его точка зрения не оказалась бы вполне общепринятой для образованных, но в основном консервативных и не уверенных в завтрашнем дне провинциальных помещиков. Их ценности на долгое время были позабыты, но не из‐за их необычности или ошибочности, а потому, что их не признавали и презирали городские интеллектуалы, властвовавшие над русской литературой и историографией.

К середине XIX века, вероятно, было уже поздно уповать только на развитие образования для решения проблемы крепостного права, но значение идей Андрея состояло в том, что в них не было ни охранительства и пессимизма облеченных властью, ни возмущенного отчуждения интеллигенции. Не вхожий в столичные интеллектуальные кружки, Андрей, вероятно, был лишен товарищеской близости с равными ему по способностям людьми, но приобрел свободу не участвовать в спорах, где пришлось бы выбирать, на чьей ты стороне. Он не был ни западником, ни славянофилом, ни либералом, ни консерватором, ни реакционером, ни радикалом. Он был верноподданным, ожидавшим, что перемены приведут к прогрессу. Он стремился использовать свое европейское, по сути, образование, чтобы яснее увидеть и глубже понять Россию. Он жаждал социальных изменений, ради которых не пришлось бы приносить в жертву свои социальные ценности или политический status quo. Это отличает его от представителей общепризнанных интеллектуальных кругов. Хотя он черпал знания из разнообразных источников, а его мировоззрение, несомненно, было вторичным, его тем не менее отличала независимость в том смысле, что он не примыкал ни к одной школе мысли. Как сказал он сам, в Париже, Санкт-Петербурге, Москве и Бордуках «есть статейки изрядные»[1002].

Заключение

Прожив вместе долгую жизнь, Андрей и Наталья застали мирные и достаточно благополучные времена, позволившие им потратить скопленные средства на капитальные улучшения в своих имениях, которые, как они надеялись, перейдут к будущим поколениям их семейства. Пережив различные испытания и потери, они вырастили двоих детей, вот-вот должны были появиться внуки. Чихачёвы вели оживленную светскую жизнь, их труды привели к успеху, окружающие (в число которых входили тысячи читателей публицистических статей Андрея) уважали их заслуги.

Детям Андрея и Натальи выпала совершенно другая судьба. Алексей и его жена Анна, а также вдовый муж Сашеньки, Василий Рогозин, достигли зрелости как раз в тот период, когда дебаты и реформы 1860‐х годов преобразили основы сельской жизни, для которой их воспитывали. Они были образованнее своих родителей, но их образование зачастую оказывалось слишком хорошим для тех должностей, которые могло предложить им государство, а возможности вести прежнюю независимую жизнь помещика-землевладельца существенно сократились, так как с концом эпохи крепостничества пошатнулось и без того шаткое финансовое благосостояние небогатых дворян.

Анна Бошняк, жена Алексея, изучала инженерное дело, но не смогла применить свои знания на практике. Сам Алексей работал на железной дороге во Владимире, но, по его собственному признанию, обязанности его не требовали больших усилий. Брат Анны, Николай, сподвижник знаменитого исследователя Г. И. Невельского (и единственный представитель родни Чихачёвых, которому в советское время был поставлен памятник), несколько лет после выхода в отставку жил в своем родовом имении Ушаково и служил мировым посредником, но поссорился с крестьянами и был даже отдан местными властями под суд. Страдая нервным заболеванием, в 1870 году Николай был помещен в больницу для душевнобольных в городе Монце в Италии, где и оставался до самой смерти, произошедшей 29 лет спустя[1003]. Лишь Василий Рогозин, муж Александры, имел постоянное и востребованное занятие: в 1866 году его избрали уездным мировым судьей. Как говорил он сам, «теперь мне предстоит много хлопот, а здоровье видимо слабит»[1004]. Он занимался тем, что прежде, до отмены крепостного права в 1861 году, считалось привилегией и обязанностью помещиков – таких, как отец самого Рогозина, – но теперь отношения между дворянами и крестьянами бюрократизировались, а старинный деревенский патернализм отходил в прошлое[1005].

У провинциальных помещиков, подобных Андрею Чихачёву, были собственные представления о том, как следовало освобождать крестьян – неторопливо, постепенно повышая уровень образования и профессиональной квалификации как крестьян, так и дворян. При этом они прекрасно осознавали невозможность противостояния разрушению системы крепостничества, решение о котором было принято в Санкт-Петербурге императором, чиновниками и богатейшей знатью. Сохраненные Андреем письма 1860 и 1861 годов показывают, что он и его товарищи по переписке наблюдали за освобождением крестьян со стороны, с тревогой ожидая, как переменится их жизнь.

В письме родителям от 15 января 1861 года Алексей описывает поездку во Владимир, где проходили выборы «в Комиссию для приведения в исполнение крестьянского вопроса». Он пишет, что двое дворян, Николаев и Безобразов, были избраны представителями губернии и каждый из них получил 2000 рублей жалованья[1006]. Основной организацией, занимавшейся подготовкой реформы, была Редакционная комиссия под председательством Я. И. Ростовцева. В 1860 году Андрей и его друзья надеялись, что Ростовцев сумеет провести реформу, которая не приведет к обнищанию деревни, – но Ростовцев внезапно скончался. Елисей Мочалин писал: «Генерал Ростовцев, человек на котором покоились надежды всей России – умер. Дело говорят перешло к Милютину, на которого немного надеются. Да будет Его святая воля! События бегут сами собой и дойдут до своего определенного предела»[1007].

Очевидно, что этого «предела» предстояло достигнуть без помощи таких людей, как Андрей, Алексей и их знакомые, которые, скорее всего, с тревогой смотрели в будущее. В письме, написанном несколько ранее, Мочалин передает более воодушевляющие слухи о Редакционной комиссии: «Говорят, что предполагают дать крестьянам личную свободу, – а с помещиками они должны сходится добровольно по контрактам. По мнению моему, это лучший исход крестьянского вопроса. К плохому пану никто не пойдет, а это заставит его быть хорошим». В тот момент Мочалин все еще оптимистически надеется, что результаты деятельности комиссии будут созвучны их с Андреем идеалам. К тому же «у нас собирают сведения о членах хозяйственных Обществ и помещиках, которым хорошо известно сельское хозяйство? Для чего? Пока – не знаю!»[1008]. Мочалин был прав, не доверяя слухам: различным организациям и сочинителям, писавшим (как Андрей) о сельском хозяйстве, не дали принять участие в подготовке реформы.

Помимо освобождения крестьян, в период Великих Реформ середины XIX века произошли и другие глубокие социальные и культурные изменения, в том числе реформа судебной системы. В рамках общего прогресса в образовании получили беспрецедентные возможности женщины. Обсуждение «женского вопроса» (того, какое место занимают или должны занимать женщины в обществе) разрушало гендерный порядок, лежавший в основе многих семейных союзов, например Андрея и Натальи. Под конец XIX века, когда «появление новых направлений социальной мобильности… потрясло основания иерархического общественного устройства России»[1009], появилось общее понимание, что в обществе наблюдается «кризис брака».

В десятилетия, предшествовавшие освобождению крепостных, развод не являлся совершенно неслыханным делом. Среди знакомых Андрея и Натальи была по крайней мере одна разведенная семейная пара. Письмо без подписи от 1829 года извещало «сестрицу» Наталью Ивановну и «братца» Андрея Ивановича, что «Полонька с мужем в разводе» и «он ее всю обобрал: имение ему все отдала, а себе оставила 200 душ <нрзб> и партикулярного долгу 60 тыс. руб.»[1010]. Но в конце XIX века традиционные супружеские роли повсеместно переставали казаться чем-то само собой разумеющимся. Авторы, которые писали о браке, начали с удвоенной энергией и настойчивостью превозносить семейную жизнь, дотошно объясняя, в чем состоит роль женщины, и предлагая гораздо более строгие ограничения, чем существовавшие в реальности.

В недавно опубликованном исследовании Барбары Алперн Энгель, посвященном расцвету культа домашней жизни в пореформенный период и его связи со стремлением к «культурности» и «аристократичности»[1011], доказано, что важнейшим компонентом этого процесса (даже более важным, чем все большая оторванность от реальности и ограниченность сферы, отданной в удел женщине) было новое определение роли мужчины. Влияние культа домашней жизни на существование реальных женщин – явление «противоречивое», и его результаты зависели от обстоятельств[1012]. Энгель утверждает, что эти противоречия отражают тот факт, что культ домашней жизни (domesticity) не имел большого влияния на статус женских ролей в XIX столетии: «Экономические условия продолжали ограничивать масштаб влияния культа домашней жизни на поведение реальных женщин»[1013]. Хозяйка продолжала сохранять свою «важность», даже если после освобождения крестьян поле деятельности помещиц начало сужаться. В ходе своего исследования прошений о разводе Энгель обнаружила, что «в исковых заявлениях женщин и в том, как они о себе говорили, а также в ответах других людей поражает чувство собственного достоинства, гордость положением и властью, связанная скорее с должностью хозяйки, чем с самими занятиями домашним хозяйством»[1014]. Более того, в изученных Энгель документах редко упоминаются обязанности женщин в доме: исключения составляют случаи, когда мужчины покушались на женскую сферу деятельности; в одном случае мужа порицали за то, что он слишком узко понимал обязанности своей жены[1015].

Хотя во второй половине XIX века идеология домашней жизни оказывала противоречивое воздействие на образ жизни женщин, мужские роли в пореформенный период были решительно переосмыслены: «Мужчины пролили немало чернил, обсуждая свою роль в общественной жизни, свой успех на трудовом поприще или на разрастающейся арене общественной деятельности»[1016]. Как показывает судьба Андрея, участие в интеллектуальной жизни и стремление к «культурности» (понимаемой как свойство не «врожденное», а благоприобретенное) уже оказывали значительное влияние на самовосприятие русских мужчин, принадлежавших к поместному дворянству, и трактовку понятия мужественности. Но когда освобождение крестьян устранило (теоретически) неравноправие свободных дворян и закрепощенных крестьян, роль мужчины-землевладельца как своего рода «слуги государства» утратила свои последние юридические основания.

В то же время благодаря прессе росло влияние интеллигенции. Распространение образования позволяло множеству людей из неблагородных сословий стремиться к «культурности» и интеллектуальной самореализации. Эти изменения оказали уникальное, для российских обстоятельств, влияние на мужской аспект культа домашней жизни. Русские мужчины, особенно принадлежащие к средним слоям общества, и в самом деле подчеркивали, что их долгом являлось обеспечение семьи, но они также стремились завоевать среди равных им по положению людей репутацию и внести свой вклад в общественное благо. Статус среди равных по положению считался ключевым элементом мужественности и в викторианской Англии, но в случае России стремление к службе на благо общества, очевидным образом связанное с возникшим ранее этосом государственной службы, сосуществовало со стремлением к культурности и аристократичности[1017].

Одновременно с возрастанием интереса к устроению сферы домашней жизни по западноевропейскому образцу, произошло повторное открытие «Домостроя», руководства XVI века, в котором стоящая во главе дома женщина выведена фигурой почти столь же значительной, какой представляла себя в роли хозяйки Наталья. Однако в «Домострое» мужьям рекомендовалось не только следить за нравственностью жен (а также детей и слуг), но при необходимости и бить их (что, возможно, отчасти отражает преимущественно милитаристскую интерпретацию идеи мужественности, характерную для знати раннего Нового времени). В конце XIX века публицисты использовали «Домострой», чтобы показать, каким не должен быть современный брак. Престижность роли матери семейства – подчеркиваемая в «Домострое» – игнорировалась, а побои стали предметом злой сатиры, так что в сравнении с мужьями XVI века современные мужья, полагавшие, что место их жен на кухне, казались цивилизованными[1018].

Эта перемена также нашла отражение в документах Чихачёвых. Жена Алексея, Анна Константиновна Бошняк, оставила потомкам книжку с заметками «по механике», конспектом университетских лекций, прочитанных в 1848 году профессором М. В. Остроградским (выдающимся математиком, преподававшим в нескольких учебных заведениях, в том числе в Педагогическом институте)[1019]. Такое образование, о котором дворянка поколения Натальи и помыслить не могла, вполне могло изменить обстоятельства брака Анны и Алексея. В течение нескольких лет, последовавших за ее болезнью в 1860 году, они жили раздельно, хотя неясно, каковы были причины разлуки.

В начале 1860 года Анна уехала в родовое имение Бошняков, село Ушаково в расположенной недалеко Костромской губернии. Похоже, что на семейном совете Андрей и Наталья и один из братьев Анны решили, что она останется там до выздоровления. В апреле Анна просит у родителей мужа прощения за то, что по состоянию здоровья не может быть «не лишней для своего мужа и семейства», и объясняет, что не хочет оставаться в Ушаково одна, так как хотя Алексею «невесело смотреть на мою болезнь», но «[детям] ‹…› моя жизнь сколько-нибудь да нужна же, и я Вам положительно говорю, мои родные, что я в Ушакове быть не могу и не желаю, вместо пользы мне будет вред, у меня есть свое семейство и свой угол, где я могу жить если невозможно мне ехать [на юг?]». Анна сильно расстроена – ее письмо бессвязно и временами почти неразборчиво, и она завершает его словами: «…так жутко иногда приходится, что Вы и представить себе не можете»[1020]. В конце концов Анна решает ехать на лечение в Крым с сыном Костей, оставив мужа и младшего сына, Андрюшу, которому в ее отсутствие предстояло жить с бабушкой и дедушкой Чихачёвыми. Как объясняет Анна, ее родственники и знакомые считают, что она неправа, так долго не соглашаясь ехать в Крым, «и что, дескать, я мало забочусь о счастии своего мужа не хотевши воспользоваться таким удобным случаем восстановить свое здоровье». Но, как ни странно, в следующем же предложении она рассказывает, что основным доводом в пользу поездки является наличие достаточной суммы денег: «…теперь же мне дают [деньги] из общего [имения]», тогда как «впоследствии при нашем разделе, я не буду в состоянии уже предпринять что-нибудь».

Из текста письма не совсем понятно, о каком разделе идет речь: с братьями и сестрами Анны (такой раздел состоялся в 1863 году, после смерти их отца) или же с ее мужем, Алексеем, что могло означать конец их совместной жизни, хотя надо иметь в виду, что официальный развод в то время было получить исключительно трудно. Более того, в следующей фразе есть намек на то, что у нее есть эмоциональные причины для отъезда: «И вот я не знаю, что мне и делать, может быть даже и решусь, потому что возвратившиеся судороги показали мне наверное, что не одна причина моей болезни, и что я не выздоровею совершенно не предпринявши что-нибудь решительно». Анна завершает письмо просьбой: «Не сердитесь на Вашу Вас многолюбящую и уважающую дочь»[1021]. Описание болезни Анны очень напоминает недуг, который, как уже говорилось, в те же годы поразил ее брата Николая. Судя по следующему, столь же эмоциональному посланию, из которого вычеркнуты довольно длинные фрагменты, принятие решения отправиться в путешествие для поправки здоровья опять-таки осложнялось отношениями с Алексеем. Анна пишет, что он приехал с визитом, но она «не в состоянии» описать посещение. В самом деле, следующее письмо написано так небрежно, со многими зачеркиваниями, что разобрать написанное практически невозможно, но слова «грустно вспоминать», «с ним простились» и «увидаться при более счастливых обстоятельствах» показывают, что причиной этой бури эмоций был именно Алексей. В конце письма она пишет: «Но все-таки мне очень, очень тяжела эта разлука, не знаю как и протянется этот год, но Бог милостив!»[1022]

К декабрю 1860 года Анна начала жаловаться родителям мужа, что не получала от Алексея известий больше трех месяцев, будучи так больна, что не могла писать[1023]. Она пишет, что Алексей слишком «ленив», чтобы ей писать, и «просто хоть с ума сходи, позабыл меня совсем»[1024]. Затем Андрей и Наталья получили письмо от Алексея, который сообщал, что «из Владимира я также писал к ней, но <нрзб> забыл ее поздравить, в чем теперь и извиняюсь»[1025]. Андрей переслал это письмо Анне и ее родным, а те отправили его назад с собственным письмом (постскриптум к которому написал сын Анны Костя), в котором не было ни слова об Алексее[1026]. Еще через несколько месяцев, в середине февраля 1861 года, Анна вновь написала свекру и свекрови (Алексей в тот момент жил у них): «Я теперь больна, и телом, и душой с ударом в голове довольно сильным». Но ей стало немного лучше «благодаря Вашим письмам и моего милого Алек[сея] Анд[реевича]»[1027].

В другом письме, написанном намного позже, в 1866 году, Анна просит у свекра извинить ее «минуты сомнения» в его привязанности к ней. Она просит прощения за то, что не высказала все, что следовало высказать: «…[если] бы не истинные любовь и уважение к Вам, то не грусть о потере Вашего расположения, а равнодушие овладело бы мною, а потому еще раз прошу вас извинить в недоверии Вашу дочь, разбитую бесконечными страданиями и потерявшую всякую почти надежду на лучшее; Ваши письма заставили меня не раз раскаяться в своей ошибке». Затем она довольно подробно описывает свою болезнь, говоря, что у нее нет сил сидеть, ее на руках носят в баню и, в довершение всего, у нее «воспаление живота». То, что она «еле в состоянии была держать в руках карандаш», объясняет бессвязность ее писем. Она признается, что «ропот не раз одолевал меня», и завершает письмо просьбой «помолит[ься] за Вашу дочь, Вас любящую и глубоко уважающую»[1028].

В последнем письме этого периода, написанном Алексеем, отмечено лишь: «Анночке недавно писал, а от нее давно не получил»[1029]. Были ли причины разрыва Алексея и Анны финансовыми, медицинскими или эмоциональными (или имело место и то, и другое, и третье)? Известно лишь, что, живя раздельно, они не могли наслаждаться тем стабильным и дружным союзом, который оказался столь благотворен для Андрея и Натальи и в экономическом, и в эмоциональном плане.

Более того, даже несмотря на то что уже в 1845 году Алексей унаследовал от своего дяди Чернавина Берёзовик и ожидал, что со временем станет владельцем Дорожаево, его письма этого периода намекают, что доходы, которые он получал от этих имений в 1860‐х годах, не позволяли ему обеспечивать себя и семью, что приводило к необходимости работать в разнообразных государственных учреждениях. Поэтому младший Чихачёв иногда месяцами жил во Владимире и в конце концов практически туда переселился. Подобно Алексею, его сын Константин и дети Константина также состояли на службе, несмотря на владение унаследованными имениями в Дорожаево, Берёзовике и других местах. По-видимому, им приходилось так поступать, поскольку после освобождения крепостных эти земли больше не приносили дохода, достаточного для содержания их семей.

Хотя семейная история Андрея и Натальи подошла к концу с последними собраниями писем и бухгалтерских книг 1860‐х годов, род Чихачёвых продолжил сын Алексея Константин, унаследовавший Дорожаево после смерти Андрея в 1875 году. Он все еще владел этим поместьем в 1917 году и умер годом позднее, уже после Октябрьской революции.

Один из сыновей Константина, Александр (родился 20 апреля 1879 года), до революции успел стать местным судьей в чине титулярного советника и директором Ковровской музыкальной школы. В 1919 году он покинул Крым в числе эмигрантов, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Младший сын Константина, Анатолий, изучал математику в Московском университете и посещал Михайловское артиллерийское училище. В 1916 году он служил в полевой артиллерии в звании прапорщика, а в январе 1917 года – в артиллерийском дивизионе города Алатырь. Два года спустя, в январе 1919-го, он вступил в Красную армию. Позднее он поселился в Коврове и преподавал математику, а в 1925 году женился на Евгении Андреевне Тюриной, женщине «пролетарского происхождения». В 1918 году дочь Константина Елена помогла жителям деревни Дорожаево превратить «каменный» господский дом Чихачёвых в деревенскую школу. Дом, построенный «звон-звоном» (как писал Андрей Иванович), все еще существует, и до недавнего времени в нем еще размещалась деревенская школа[1030].

Вероятно, Андрей, всю жизнь одержимый идеей образования и учредивший библиотеку для крепостных, порадовался бы тому, что так дорого обошедшийся ему дом на долгие годы стал школой – то есть мог бы порадоваться, если бы принял революцию. Может быть, он и был необычайно сильно увлечен вопросами образования, но для поколений провинциальных поместных дворян образование и семейные узы были важнейшими сословными ценностями: ведь без них было бы невозможно обеспечить будущее своих детей. Хотя обладавшие старинными родословными разросшиеся дворянские семейства и были источниками гордости, взаимоподдержки и социального кредита, в повседневной жизни люди благородного сословия жили в расширенных семьях иного рода, включавших крепостных, которыми они владели и часто считали своими детьми «второго сорта». Хотя их статус был ниже, а потребности иными, чем у кровных детей, к крепостным тем не менее относились почти с той же отеческой заботой: их нужно было кормить, одевать и обучать практическим способам зарабатывания хлеба. Крестьяне Дорожаево не всегда слушались или оправдывали ожидания своего хозяина; однако они были необходимой, естественной частью его мира, и их невозможно было игнорировать или полностью контролировать.

Отношения Андрея с крестьянами представляли собой в лучшем случае постоянные увещевания путем ведения переговоров, что нередко могло вызывать сильные огорчения обеих сторон. Андрей прекрасно понимал, что следующему поколению предстояло пересмотреть отношения между провинциальными помещиками и крепостными, продолжавшими жить в тех же деревнях и работать на той же земле, но уже в новых условиях.

Хотя в некоторых более ранних исследованиях по истории России является общим местом описание русского общества как общества рабов, где свободен лишь царь, а остальные члены общества в той или иной степени являются его холопами, в своей работе о мировоззрении провинциальных помещиков У. Р. Августин предлагает иную модель распределения власти, где семья представляет собой организационный принцип, метафорически воспроизводившийся на всех уровнях общества. В этой модели все члены (включая царя или отца) были в известной степени несвободны, поскольку у них у всех были определенные обязанности перед другими людьми, но власть тем не менее оказывалась в высшей степени дифференцированной, хотя по большей части связанной с фигурой отца: «В такой системе ценность и положение человека определялись не тем, насколько успешно он подчинялся абстрактным правилам поведения (как в западной модели), а внутренним испытанием прочности его родственных отношений с вышестоящими»[1031].

Существует немало разнообразных подтверждений тому, что такая патерналистская метафора власти была весьма влиятельной в российском обществе XVIII и XIX столетий[1032]. Конечно же, семейная модель власти не уникальна для России. Она была распространена в Европе, и в России она могла оказаться элементом заимствованного на Западе дискурса[1033]. На самом фундаментальном уровне она была способом оправдать почти безграничную власть самодержца и аристократии. В то же время патернализм, теоретически, должен был сдерживать худшие проявления произвола абсолютной власти. По мере того как в течение XVIII века критика старого режима становилась все более резкой, под ударом оказалась и патриархальная идеология, бывшая основанием этой власти[1034].

Однако складывается впечатление, что в начале XIX века (по крайней мере, в российском обществе) семейная модель была воскрешена, в особенности консервативными и националистически ориентированными мыслителями. Для таких теоретиков, как Сергей Глинка, для людей, основавших множество общественных организаций и опиравшихся в своей деятельности на идею воспитания, воспроизводившую семейную модель (даже когда реальные семьи студентов часто отвергались как недостаточно просвещенные, чтобы самостоятельно тех воспитывать), и для многих обыкновенных людей, подобных Андрею Чихачёву, семейная модель была способом понять общество, в котором они жили, и исправить самые худшие из его пороков.

Все положительные нравственные ценности заключались для Андрея (а также для Булгарина и других верноподданных консерваторов) в знании и выполнении долга, и потому для них была исключительно важна определенность и неизменность социальных ролей. Самодержавная власть должна была быть милостивой – в этом состояла ее роль, – и потому ее авторитарный характер не мог сулить ничего дурного, если эта роль исполнялась. В точности так же милостивым к детям и жене и воспитывающим их во всех смыслах этого слова надлежало быть отцу и мужу. Если конкретный отец или муж был жесток, то это не было недостатком самой роли – скорее, человек исполнял ее неверно и нес за свои неудачи ответ перед Богом. То же самое касалось владельцев крепостных (вероятно, как мужчин, так и женщин). Таким образом, если общество постигала какая-либо неудача, то не потому, что роли отдельных людей и социальных групп были обременительными, несправедливыми или эксплуататорскими, но просто потому, что эти роли исполнялись не во всей предопределенной свыше полноте, то есть недостаточно «добросовестно».

В одном отношении эта российская адаптация семейной модели власти кажется любопытной. Как было продемонстрировано в исследовании семейной динамики, проведенном Джессикой Товров, и как подтверждается множеством свидетельств в документах Чихачёвых, в элите российского общества семейные роли понимались как очень жестко определенные, но выполнять их мог кто угодно, в зависимости от конкретных обстоятельств. Как пишет Товров, «деятельность» была для определения роли человека важнее, чем кровное родство. Быть матерью (или отцом, сыном, дочерью, сестрой, братом) означало вести себя соответствующим образом[1035]. Примеров тому в архиве Чихачёвых немало. Не связанные узами родства люди говорили и вели себя как члены семьи: «Бабушка» Нестерова в Москве, «Дядя» Тимофей Крылов, «Брат» Николай Замыцкий, «внук» Андрея Елисей Мочалин и «племянники» М. и Н. Степановы. Если роли, сколь бы жесткими они ни были по своей природе, можно было исполнять в соответствии с обстоятельствами, то жена могла определять себя и свои обязанности через управление имением, не преступая принятых в обществе границ допустимого для женщины. Равным образом, отец мог посвятить себя воспитанию своих детей и считать, что эта обязанность полностью соответствует мужской роли «вне дома».

Такие семьи, как Чихачёвы, являлись важнейшим оплотом российской монархии и тем самым – всей традиционной государственной и общественной организации: они искренне верили в «Православие», «Самодержавие» и «Народность» задолго до того, как эти слова стали официальной доктриной. Однако находившаяся в центре этого провинциального помещичьего мироздания деревня была в высшей степени нестабильным институтом, опиравшимся на внутренне противоречивую систему крепостничества и с трудом выживавшим в нестабильных, испытывавших недостаток финансового обеспечения экономических условиях. Хотя так живо изображенная в литературе (особенно позднего периода) относительная социальная изоляция деревни на самом деле оказывается далеко не столь полной, тем не менее деревня оставалась уязвимой перед природными бедствиями, крестьянскими волнениями и общим несовершенством здравоохранения и правоохранительной системы, действовавших на больших территориях. Еще до освобождения крестьян некоторые сознательные и совестливые помещики были в состоянии решить некоторые из этих проблем, тогда как безответственные значительно их усугубляли.

Разрушение крепостничества произошло без сколь-нибудь заметного участия тех людей, кто действительно всю жизнь прожил в деревнях. И в результате крестьяне оказались обременены долгами и долгое время не имели средств оплачивать свое «освобождение», а помещикам стало не хватать как властных полномочий, так и организованной рабочей силы, которая прежде столь долго поддерживала относительную стабильность. Владение землей и крестьянами служило основой провинциального помещичьего общества, и без них тщательно определенные роли членов помещичьих семей и жителей деревни практически теряли смысл. Отмена крепостного права и сопутствующее расшатывание деревенской «семьи», возглавлявшейся матерью-управительницей и отцом-воспитателем, также привели к трансформации дворянской нуклеарной семьи и изменению гендерной динамики. В частности, гендерные роли, которые Андрей и Наталья приняли на себя в браке, для следующего поколения уже почти ничего не значили.

Чихачёвы рассматривали свои обязанности в свете потребностей их расширенной «семьи», включавшей имение и все его население. Наталья по-матерински заботилась о своих детях и всех жителях множества деревень и отдельных дворов, обеспечивая каждого хлебом и одеждой, ведя учет, надзирая за работами и управляя домашним хозяйством Дорожаево и Бордуков. Андрей выполнял несколько иную задачу: он был патриархальной отцовской фигурой и воспитателем или нравственным руководителем, с переменным успехом прилагавшим все усилия к тому, чтобы подвластные ему люди выполняли свои разнообразные обязанности, и в конце концов благодаря журналистике и благотворительности начавшим играть ту же роль на более широкой арене (и здесь преуспевшим гораздо больше). Андрей как умел, трудился на благо общества, к которому принадлежал. Однако его видение будущего России имело предпосылкой существование особой экономической единицы и организации пространства – крепостной деревни, бывшей частью дворянского имения, – которой очень скоро предстояло исчезнуть.

Лежащее в основе мировоззрения Андрея убеждение, что у каждого человека есть предопределенная Богом задача, которую надлежит исполнять, а все его нравственные качества являются следствием «добросовестного» исполнения обязанностей, обеспечивало стабильную и сравнительно упорядоченную и процветающую жизнь таким людям, как Чихачёвы, способным довольно комфортно себя чувствовать в предписанных им ролях. Но в отдаленной перспективе система была нестабильной, ибо внешние экономические и идеологические изменения размывали четкие определения социальных ролей. Когда в 1860‐х годах давление социальных и культурных перемен, усугубляемых капиталистической конкуренцией и промышленным развитием, начало наконец разрушать этот старинный порядок, он рухнул поразительно быстро как раз потому, что покоился на фундаменте неустойчивой экономической системы, балансировавшей на грани возможного провала.

Генеалогическое древо Андрея Чихачева

На этом генеалогическом древе представлены предки и потомки Андрея Чихачёва. Даты рождения и смерти приводятся, если они известны. Древо показывает, что история рода Чихачёвых была хорошо документирована на протяжении многих поколений. Оно также отражает родственные узы с семьями Замыцких, Иконниковых и Языковых, которые постоянно упоминаются в документах из архива Чихачёвых.

Генеалогическое древо Натальи Чихачевой

На схематичном генеалогическом древе представлены известные нам из документов предки Натальи Чихачёвой (урожденная Чернавина). Даты рождения и смерти приводятся, если они известны. Хотя история семьи Чернавиных не слишком хорошо документирована, Наталья была родственницей Танеевых и Хметевских (и тот и другой род были древними и пустившими глубокие корни во Владимирской губернии).

Карта Владимирской губернии в XIX веке

На этой карте Владимирской губернии XIX века показано, где находились усадьбы Чихачёвых: Дорожаево и Бордуки (в верхней части карты справа). Имения Чихачёвых были удачно расположены в сравнительно густонаселенном районе, на удобном расстоянии от Владимира и поблизости от других торговых городов, Коврова и Шуи.

Список сокращений

ВГВ – Владимирские губернские ведомости

ВР – Фролов Н. В. Владимирский родословец. Ковров: ТОО «БЭСТ-В», 1996. Вып. I

ВСО – Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. VI. Ч. 2 (Владимирская губерния)

ГАИО – Государственный архив Ивановской области

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

ЗГ – Земледельческая газета

МГВ – Московские губернские ведомости

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи

СНМ – Списки населенных мест Российской империи. СПб., 1863. Вып. 6: Владимирская губерния

СП – Северная пчела

ЦИАМ – Центральный исторический архив Москвы

AHR – American Historical Review

JMH – Journal of Modern History

RH – Russian History / Histoire Russe

RR – Russian Review

SR – Slavic Review

Избранная библиография

Полную библиографию исследования можно найти на сайте автора по адресу: www.kpantonova.com.

СВОДНЫЙ СПИСОК АРХИВНЫХ ИСТОЧНИКОВ

Государственный исторический архив Ивановской области (ГАИО). Ф. 107, «Чихачёвы». Оп. 1. «Д.» в ссылках на архивные материалы означает «дело», «Л.» – «лист».

Дневники и приходно-расходные книги Натальи

Д. 55: Приходно-расходная книга, 1831–1834 гг. (72 л.)

Д. 63: Дневник, январь – декабрь 1835 г. (162 л.)

Д. 67: Дневник, сентябрь 1836 – март 1837 г. (77 л.)

Д. 69: Дневник, июль – октябрь 1837 г. (44 л.)

Д. 83: Дневник, январь 1842 г. (3 л.)

Дневники и приходно-расходные книги Андрея

Д. 126: Тетрадь для записи закупленных на базаре и в лавке товаров; раннего периода, без даты (8 л.)

Д. 36(а): Алфавитная записная книжка, 1821–1823 гг. (35 л.)

Д. 37: Записная книжка, 1821–1823 гг. (16 л.)

Д. 46: Приходно-расходная книга сельскохозяйственных продуктов, 1825–1826 гг. (44 л.)

Д. 48: Денежная и продуктовая приходно-расходная книга, 1826–1827 гг. (15 л.)

Д. 54: Дневник, 1830–1831 гг. (68 л.)

Д. 124: Тетрадь для записи о получении с крестьян оброка, 1837–1845 гг. (начата Алексеем в 1835 г.) (всего 22 л.)

Д. 73: Записная книжка, 1838 г. (24 л.)

Д. 95: «Дневник-параллель», 1842–1847 гг. (143 л.)

Д. 100: Неопубликованные воспоминания под заглавием «Келейные записки», 1852–1857 гг. (42 л.)

Дневники и записные книжки Алексея

Д. 128: Записная книжка, 1835–1837 гг. (позднее в нем делал заметки Андрей) (38 л.)

Д. 124: Тетрадь для записи о получении с крестьян оброка, 1835–1837 гг. (продолжена Андреем) (всего 22 л.)

Д. 71: «Дневник воспитанника Московского дворянского института», 1838 г. (14 л.)

Д. 133: Тетрадь по французскому языку (без даты) (75 л.)

Д. 83: Дневник, 1847–1848 гг. (121 л.)

Д. 102: Приходно-расходная книга, 1854–1858 гг. (147 л.)

Д. 109: Книжка для записи получения оброка с крестьян с. Благова, 1864–1867 гг. (4 л.)

Тетради «почтовых сношений» между Андреем, Натальей и Яковом

Д. 57: Ч. 1, 1834–1836 гг. (116 л.)

Д. 59: Ч. 2, 1834–1836 гг. (78 л.)

Д. 58: Ч. 3, 1836–1837 гг. (211 л.)

Д. 66: Ч. 4, 1836–1837 гг. (158 л.)

Тетрадь нравственной и хозяйственной переписки Андрея Ивановича Чихачёва и астраханского помещика Копытовского

Д. 98: апрель – декабрь 1850 г. (32 л.)

Дневник и бухгалтерские книги Якова Чернавина

Д. 47: Квитанции Шуйского и Ковровского уездных казначейств об уплате оброков и податей, 1825–1834 гг. (42 л.)

Д. 61: Хозяйственная книга, 1834–1845 гг. (154 л.)

Д. 60: «Дневник-параллель», 1834–1841 гг. (235 л.)

Д. 70: Записная книжка-справочник, 1837 г. (76 л.)

Д. 153: Записная книжка поздних лет, без даты (32 л.)

Дела 31, 50, 51, 88, 89, 149: Письма разных лиц (всего 12 л.)

Собрания писем к Андрею и Наталье, составленные и аннотированные Андреем

Д. 53: 1824–1830, 1843–1844 гг. (23 л.)

Д. 99: январь – декабрь 1850 г. (276 л.)

Д. 103: декабрь 1859 – июнь 1860 г. (404 л.)

Д. 105: июнь 1860 – декабрь 1860 г. (142 л.)

Д. 106: декабрь 1860 – март 1861 г. (172 л.)

Д. 108: май 1861 – декабрь 1861 г. (326 л.)

Д. 112: ноябрь 1866 – январь 1867 г. (110 л.)

ЦИТИРУЕМЫЕ В КНИГЕ СТАТЬИ ЧИХАЧЁВА

Земледельческая газета (ЗГ)

О комнатном воздухе. 1845. № 6. С. 44–45.

Каменной дом в деревне. 1845. № 25. С. 198–199.

О статьях без подписи. 1846. № 7. С. 56.

Как лучше устроить верховой погреб? 1846. № 21. С. 178.

О долгах. 1846. № 72. С. 588; 1846. № 75. С. 607–608; 1846. № 87. С. 709–710.

Важность хозяйки в доме. 1847. № 37. С. 292–293; 1847. № 53. С. 417–419; 1848. № 37. С. 294–295.

О ежедневном вслух домашнем чтении. 1847. № 71. С. 565.

Вопрос об истреблении волков. 1848. № 9. С. 65.

Об отношениях между помещиками. 1848. № 26. С. 206.

Сочувствие к мысли о деревенских врачах. 1848. № 80. С. 635–637.

Еще несколько слов о долгах. 1848. № 87. С. 692–694.

Об общем дворян участии в «Земледельческой газете». 1848. № 98. С. 781–782.

Несколько мыслей сельского жителя. 1850. № 3. С. 20–22; № 48. С. 379–380; № 54. С. 428–430.

О воспитании детей (откровения старца). 1859. № 22. С. 169–172.

Владимирские губернские ведомости (ВГВ)

Лекарство от зубной боли. 1847. № 41. С. 191.

Два слова о воспитании, просвещении и хозяйстве (помещика Чихачева). 1847. № 49. С. 242.

Производство простых решет в Ковровском уезде. 1848. № 42. С. 235–237; № 47. С. 267–269.

Патриотическое сочувствие к улучшению сельскаго хозяйства для потомственных дворян. 1849. № 52. С. 253–254.

О детских играх. 1850. № 40. С. 222.

Мысли сельского жителя о губернской газете. 1850. № 45. С. 249–251.

Несколько мыслей (автобиографическое). 1850. № 46. С. 259–260.

Несколько слов для желающих помолиться в Киеве. 1851. № 47. С. 313–315.

Заочное знакомство (о передаче писем от сотрудника к сотруднику – через редакцию). 1865. № 1. С. 64–67.

Московские губернские ведомости (МГВ)

Два слова о работах господских людей. 1847. № 72. С. 563–564.

ДРУГИЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова: описанные самим для своих потомков: В 3 т. / Под ред. С. Ронского, П. Жаткина, И. Кравцова. М.: Терра, 1993.

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Русский биографический словарь [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.rulex.ru/01240253.htm (дата обращения: 05.14.07).

Военно-статистическое обозрение Российской империи. СПб., 1852.

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., 1993.

Воспоминания русских крестьян XVIII – перв. пол. XIX в. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Глаголева О. Е. Тульская книжная старина: очерки культурной жизни XVIII – перв. пол. XIX вв. Тула: Издательство Тульского государственного педагогического института, 1992.

Головина Т. Н. Газета для одного читателя // Потаенная литература: исследования и материалы / Под ред. Д. Лакербая и др. Иваново: Ивановский гос. университет, 2000.

Головина Т. Н. Голос из публики: читатель-современник о Пушкине и Булгарине // Новое литературное обозрение. 1999. № 4. С. 11–16.

Головина Т. Н. Из круга чтения помещиков средней руки (по документам 1830–1840‐х годов из усадебного архива) // Новое литературное обозрение. 2008. № 93. Режим доступа: magazines.russ.ru/nlo/2008/93/go38.html (дата обращения: 10.02.2011).

Головина Т. Н. Письма литераторов А. И. Чихачёву // Фольклор и литература Ивановского края: статьи, публикации, материалы / Под ред. В. А. Смирнова и др. Иваново: Ивановский гос. университет, 1994.

Головина Т. Н. Читатели Пушкинской поры // Современное прочтение Пушкина: межвузовский сборник научных трудов / Под ред. В. В. Тихомирова. Иваново: Ивановский гос. университет, 1999.

Григоров А. А. Из истории костромского дворянства. Кострома, 1993.

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. М., 2000. Режим доступа: http://www.historichka.ru/istoshniki/gurko/ (дата обращения: 10.03.2011).

Материалы для истории крепостного права в России. Берлин, 1872.

Огарев Н. П. Замечание на замечание г. Чихачёва // Избранные социально-политические и философские произведения. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. С. 101–105.

Смит-Питер С. Украинские журналы начала XIX века: от универсализма Просвещения до романтического регионализма // История и политика в современном мире / Под ред. И. Г. Жирякова, А. А. Орлова. 2010. С. 447–461.

Списки населенных мест российской империи. СПб., 1863. Т. 6: Владимирская губерния.

Фролов Н. В. К югу от Коврова. Ковров, 1995.

Фролов Н. В. Первая ковровская библиотека. Ковров: Маштекс, 2000.

Фролов Н. В. Предводители дворянства Владимирской губернии. Владимир: Владимирская областная научная универсальная библиотека, 1995.

Фролов Н. В. Предводители дворянства Вязниковского уезда. Владимир: Владимирская областная научная универсальная библиотека, 1997.

Фролов Н. В. Предводители дворянства и председатели земской управы Ковровского уезда. Владимир: Владимирская областная научная универсальная библиотека, 1994.

Фролов Н. В. Предводители дворянства Муромского уезда. Владимир: Владимирская областная научная универсальная библиотека, 1996.

Фролов Н. В. Сельцо Иевлево и его окрестности. Ковров: Бест-В, 1996. Владимирский родословец. Ковров: Бест-В, 1996.

Фролов Н. В. Семья Чихачёвых и история первой общественной библиотеки Ковровского уезда в с. Зименки // Воронинские чтения – 94: материалы областной краеведческой конференции. Владимир: Владимирский областной фонд культуры, 1995.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Владимирские наместники и губернаторы, 1778–1917 гг. Ковров: Бест-В, 1998.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Из истории села Павловского. Ковров: Бест-В, 1998.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. История земли Ковровской. Ковров: Бест-В, 1997.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Ковров православный. Ковров: Бест-В, Маштекс, 1999.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Ковровский исторический сборник. Ковров: Маштекс, 2000.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Ковровский край Пушкинской поры. Ковров: Бест-В, 1999.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Любец на Клязьме. Ковров: Маштекс, 2000.

Фролов Н. В., Фролова Е. В. Первая ковровская библиотека. Ковров, 2000.

Antonov S. Bankrupts and Usurers of Imperial Russia: Debt, Property, and the Law in the Age of Dostoevsky and Tolstoy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.

Augustine W. R. Notes toward a Portrait of the Eighteenth-Century Russian Nobility // Canadian-American Slavic Studies. 1970. № 4. Р. 373–425.

Bisha R. The Promise of Patriarchy: Marriage in Eighteenth-Century Russia. Ph. D. diss. Indiana University, 1994.

Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 1971.

Bourne J. M. Patronage and Society in Nineteenth-Century England. London: Edward Arnold, 1986.

Cavender M. Nests of the Gentry: Family, Estate, and Local Loyalties in Provincial Russia. Newark: University of Delaware Press, 2007.

Clinton C. The Plantation Mistress: Woman’s World in the Old South. N. Y.: Pantheon, 1982.

Emmons T. Emancipation of the Russian Serfs. Austin, TX: Holt McDougal, 1970.

Engel B. A. Breaking the Ties That Bound: The Politics of Marital Strife in Late Imperial Russia. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2011.

Field D. The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Frank S. M. Life with Father: Parenthood and Masculinity in the Nineteenth-Century American North. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.

Frazier M. Romantic Encounters: Writers, Readers, and the «Library for Reading». Stanford: Stanford University Press, 2007.

Glagoleva O. E. Dream and Reality of Russian Provincial Young Ladies, 1700–1850 // The Carl Beck Papers in Russian & East European Studies. 2000. № 1405. Р. 1–87.

Glenn S. A. Daughters of the Shtetl: Life and Labor in the Immigrant Generation. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1990.

Goldstein D. Domestic Porkbarreling in Nineteenth-Century Russia, or Who Holds the Keys to the Larder? // Russia, Women, Culture / Eds H. Goscilo, B. Holmgren. Bloomington: Indiana University Press, 1996.

Greene D. Mid-Nineteenth Century Domestic Ideology in Russia // Women and Russian Culture / Ed. R. Marsh. N. Y.: Berghahn, 1998.

Grigoryan B. Noble Farmers: The Provincial Landowner in the Russian Cultural Imagination. Ph. D. diss., Columbia University, 2011.

Hoch S. L. Serfdom and Social Control in Russia: Petrovskoe, a Village in Tambov. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Kelly C. Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Labzina A. E. Days of a Russian Noblewoman: The Memories of Anna Labzina, 1758–1821 / Eds G. Marker, R. May. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2001.

LeDonne J. Ruling Families in the Russian Political Order, 1689–1825 // Cahiers du monde Russe et Sovietique. 1987. № 28. Р. 233–322.

Lounsbery A. «No, This Is Not the Provinces!» Provincialism, Authenticity, and Russianness in Gogol’s Day // Russian Review. 2005. № 64. Р. 259–280.

Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton: Princeton University Press, 1985.

Marker G. The Enlightenment of Anna Labzina: Gender, Faith, and Public Life in Catherinian and Alexandrian Russia // Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 2. Р. 369–390.

Marrese M. L. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika. 2010, Fall. Vol. 11. № 4. Р. 701–739.

Marrese M. L. A Woman’s Kingdom: Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700–1861. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2002. Пер.: Маррезе М. Л. Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700–1861) М., 2009.

Martin A. M. The Family Model of Society and Russian National Identity in Sergei N. Glinka’s Russian Messenger (1808–1812) // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 1. Р. 28–49.

Melton E. Enlightened Seigniorialism and Its Dilemmas in Serf Russia, 1750–1830 // Journal of Modern History. 1990. Vol. 62. № 4. Р. 675–708.

Newlin T. The Voice in the Garden: Andrei Bolotov and the Anxieties of Russian Pastoral, 1738–1833. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2001.

Owen T. C. The Corporation under Russian Law, 1800–1917. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Peterson M. J. Family, Love, and Work in the Lives of Victorian Gentlewomen. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

Pouncy C. The «Domostroi»: Rules for Russian Households in the Time of Ivan the Terrible. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1994.

Rabow-Edling S. Slavophile Thought and the Politics of Cultural Nationalism. Albany: State University of New York Press, 2006.

Randolph J. The House in the Garden: The Bakunin Family and the Romance of Russian Idealism. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2007.

Ransel D. L. Mothers of Misery: Child Abandonment in Russia. Princeton: Princeton University Press, 1988.

Riasanovsky N. V. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley: University of California Press, 1967.

Roosevelt P. Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven: Yale University Press, 1995.

Russia, Women, Culture / Eds H. Goscilo, B. Holmgren. Bloomington: Indiana University Press, 1996.

Rutt R. A History of Hand Knitting. Loveland, CO: Interweave Press, 1987.

Smith A. K. Recipes for Russia: Food and Nationhood under the Tsars. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.

Smith-Peter S. Books Behind the Altar: Religion, Village Libraries, and the Moscow Agriculture Society // Russian History/Histoire Russe. 2004. Vol. 31. № 3. Р. 213–233.

Smith-Peter S. Educating Peasant Girls for Motherhood: Religion and Primary Education in Mid-Nineteenth Century Russia // Russian Review. 2007. July. Vol. 66. № 3. Р. 391–405.

Smith-Peter S. Provincial Public Libraries and the Law in Nicholas I’s Russia // Library History. 2005. № 21. Р. 103–119.

Smith-Peter S. The Local as Familial Space in the Mid-Nineteenth Century: A. I. Chikhachev’s The District Treasurehouse // Mid-Atlantic Slavic Conference. N. Y., 2009. April 4.

Smith-Peter S. The Russian Provincial Newspaper and Its Public, 1788–1864 // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies, no. 1908. Pittsburgh: University of Pittsburgh, 2008.

Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

The Cambridge Companion to Fiction in the Romantic Period / Eds R. Maxwell, K. Trumpener. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Tosh J. A Man’s Place: Masculinity and the Middle-Class Home in Victorian England. New Haven: Yale University Press, 1999.

Tovrov J. The Russian Noble Family: Structure and Change. N. Y.: Garland, 1987.

Ulrich L. T. A Midwife’s Tale: The Life of Martha Ballard, Based on Her Diary, 1785–1812. N. Y.: Knopf, 1990.

Vickery A. Behind Closed Doors: At Home in Georgian England. New Haven: Yale University Press, 2009.

Vickery A. The Gentleman’s Daughter: Women’s Lives in Georgian England. New Haven: Yale University Press, 1998.

Whittaker C. H. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1984.

Wirtschafter E. K. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy: 2 vols. Princeton: Princeton University Press, 2006. Пер.: Уортман Р. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. В 2 т. М., 2004.

Wortman R. The Russian Empress as Mother // Family in Imperial Russia: New Lines of Historical Research / Ed. D. L. Ransel. Urbana: University of Illinois Press, 1978.

Сноски

1

См.: https://deadokey.livejournal.com/196637.html.

2

Смирнова Т. М. Бывшие люди Советской России. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М.: Мир истории, 2003.

3

Smith-Peter S. How to Write a Region: Local and Regional Historiography // Kritika. 2004. Vol. 5. № 3. Р. 527–542.

4

В основном изучением наследия Андрея Чихачёва занимались краеведы Н. В. Фролов и Э. В. Фролова. Татьяна Николаевна Головина, литературовед из Ивановского государственного университета, опубликовала несколько статей о круге чтения Андрея, а О. А. Монякова – краткую характеристику содержания его статей, публиковавшихся во «Владимирских губернских ведомостях».

5

Smith-Peter S. Books Behind the Altar: Religion, Village Libraries, and the Moscow Agricultural Society // Russian History. 2004. Vol. 31. № 3.

6

Я так и не смогла получить два дела из фонда Чихачёвых, поскольку они находились на реставрации на протяжении всего периода моей работы в архиве. Оба, судя по всему, содержали малосущественные юридические документы, подобные тем, с которыми мне довелось ознакомиться.

7

Термин «гендер» отсылает к поведению, определяемому культурными представлениями о различии полов. Гендер – понятие историческое: представления о том, как следует вести себя мужчинам и женщинам, меняются в зависимости от времени и места. См.: Scott J. W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // AHR. 1986. Vol. 91. № 5 (Dec.). P. 1053–1075. В этом исследовании показано, как и с какими явными и неявными последствиями конструировались гендерные роли в пределах одной конкретной семьи. К сожалению, даже такие обширные собрания документов, как архив Чихачёвых, приподнимают завесу не над всеми тайнами, и читатель, которого интересует в первую очередь женский опыт, будет разочарован наличием в этих документах обширных лакун там, где можно было бы надеяться отыскать какие-то намеки на то, что думала (а не делала) Наталья, или на то, каким было ее (а не ее мужа) мировоззрение.

8

Исследование представлений о домашней жизни в Западной Европе и Соединенных Штатах определило пределы применимости этого дискурса к породившему его обществу. Во времена королевы Виктории англичанки и американки среднего класса множеством способов восставали против него: трудясь на административных и секретарских должностях, учительствуя, ведя свое независимое или относительно независимое дело, участвуя в масштабных благотворительных и филантропических проектах и т. п. См.: Branca P. Image and Reality: The Myth the Idle Victorian Woman // Clio’s Consciousness Raised: New Perspectives on the History of Women / Ed. M. Hartman, L. Banner. N. Y.: Octagon, 1976. Р. 179–191; Peterson M. J. No Angels in the House: The Victorian Myth and the Paget Women // AHR. 1984. Vol. 89. P. 677–708; No More Separate Spheres! A Next Wave American Studies Reader / Eds C. N. Davidson, J. Hatcher. Durham: Duke University Press, 2002, и др. исследования. Равным образом в ходе исследования концепций маскулинности XIX столетия было показано, что для многих мужчин (особенно в роли отцов) домашний быт составлял смысл жизни и основу личного самоопределения: Frank S. M. Life with Father: Parenthood and Masculinity in the Nineteenth-Century American North. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998; Tosh J. A Man’s Place: Masculinity and the Middle-Class Home in Victorian England. New Haven: Yale University Press, 1999.

9

Greene D. Mid-Nineteenth Century Domestic Ideology in Russia // Women and Russian Culture / Ed. R. Marsh. N. Y.: Berghahn, 1998; Tovrov J. The Russian Noble Family: Structure and Change. N. Y.: Garland, 1987; Cavender M. Nests of the Gentry: Family, Estate, and Local Loyalties in Provincial Russia. Newark: University of Delware Press, 2007; Glagoleva O. Dream and Reality of Russian Provincial Young Ladies, 1700–1850 // The Carl Beck Papers. 2000. № 1405. P. 1–87; Русская провинциальная старина: Очерки культуры и быта Тульской губернии XVIII – первой половины XIX в. Тула: Ритм, 1993.

10

Marrese M. L. A Woman’s Kingdom: Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700–1861. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 2002 (см. рус. пер.: Маррезе М. Л. Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700–1861). М., 2009).

11

См.: Greene. Domestic Ideology; Tovrov. Russian Noble Family; Cavender. Nests of the Gentry; Glagoleva. Dream and Reality.

12

Из посвященного тверским помещикам средней руки исследования Кавендер видно, что они использовали обороты, похожие на те, которые употреблял Андрей Чихачёв, но из‐за отсутствия женских дневников, которые можно было бы сопоставить с мужскими, невозможно ничего узнать об иных сторонах жизни этих людей (а случай Чихачёвых дает такую возможность).

13

См. опубликованные недавно письма крестьян, живших в Сарапульском уезде в конце XIX века: Йокояма О. Письма русских крестьян: контексты и переводы. В 2 т. М., 2014.

14

Dixon S. Practice and Performance in the History of the Russian Nobility // Kritika. 2010. Vol. 11. № 4 (Fall). P. 763–770. К написанию этой статьи Диксона подтолкнула важная работа Мишель Маррезе, переосмысливающая знаменитое сочинение Юрия Лотмана о культуре русского дворянства: Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Труды по знаковым системам. Тарту, 1977. № 8. С. 65–89. См.: Marrese M. «The Poetics of Everyday Behavior» Revisited: Lotman, Gender, and the Evolution of Russian Noble Identity // Kritika. 2010. Vol. 11. № 4 (Fall). P. 701–739.

15

ПСЗ I. № 11444; ПСЗ. № 16187.

16

Маррезе. Бабье царство.

17

См., например: ПСЗ. № 9267 (1746); Wirtschafter E. K. Legal Identity and the Possession of Serfs in Imperial Russia // JMH. 1998. Vol. 70. № 3 (September). P. 561–587.

18

Pintner W. Russian Economic Policy under Nicholas I. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1967. P. 9–29; Owen T. C. The Corporation under Russian Law, 1800–1917. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

19

Когда в 1857 году правительство снизило процентную ставку по банковским депозитам, инвесторы поспешили изъять свои средства и вложить их в акционерные общества. Так началась первая российская «биржевая лихорадка». См.: Owen. Corporation. P. 30–54; Hoch S. The Banking Crisis, Peasant Reform, and Economic Development in Russia, 1857–1861 // AHR. 1991. Vol. 96. № 3 (June). P. 785–820.

20

Маррезе. Бабье царство.

21

См. гл. 3, примеч. 2 на с. 100. Об отсутствии исследований мелко– и среднепоместных имений см.: Dennison T. The Institutional Framework of Russian Serfdom. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. С. 220. В качестве примера среднепоместного дворянина Деннисон может привести только вымышленного Обломова, который нисколько не походил на реального Чихачёва и его знакомых. Литература о дворянской усадьбе XIX века также охватывает лишь хорошо сохранившиеся усадьбы аристократии. См.: Марасинова Е. Н., Каждан Т. П. Культура русской усадьбы // Очерки русской культуры XIX века. В 6 т. Т. 1. Общественно-культурная среда. М., 1999.

22

Тройницкий А. Г. Крепостное население в России по 10‐й народной переписи. СПб., 1861. С. 67; Шепукова Н. М. Об изменении размеров душевладения помещиков Европейской России в первой четверти XVIII – первой четверти XIX века // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы за 1963 г. Вильнюс, 1964. С. 388–419, 393. См. также: Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 1971.

23

Процесс постепенного обеднения дворян продолжался несколько веков. Esper T. The Odnodvortsy and the Russian Nobility // Slavonic and East European Review. 1967. Vol. 45. № 104 (Jan.). P. 124–134. Согласно докладу благотворительного Московского тюремного комитета за 1851 год, из 2227 нищих, арестованных в городе за этот год, тридцать семь мужчин и восемнадцать женщин принадлежали к дворянскому сословию. См.: Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 123. Оп. 2. Д. 606. Л. 12.

24

Государственному деятелю Сергею Витте провинциальное дворянство в период после освобождения крестьян представлялось бесполезным из‐за безынициативности и отсутствия амбиций: Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. М., 2000. Об образе провинции в произведениях Гоголя и его огромном влиянии на представления о подлинной провинциальной жизни см.: Lounsbery A. «No, this is not the provinces!»: Provincialism, Authenticity, and Russianness in Gogol’s Day // RR. 2005. Vol. 64 (April). Р. 259–280.

25

Об отсутствии в России среднего класса, подобного западному, см.: Gleason A. The Terms of Russian Social History // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton: Princeton University Press, 1991. Р. 15–27; Russia’s Missing Middle Class: The Professions in Russian History / Ed. H. D. Balzer. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1996; Raeff M. Imperial Russia, 1682–1825: The Coming of Age of Modern Russia. N. Y.: Knopf, 1971. Р. 122; Wirtschafter E. K. Social Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997. Недавно вышедшие исследования, расширяющие наши представления о группах населения, принадлежавших к среднему классу, включают: Marrese. Woman’s Kingdom; Cavender. Nests of the Gentry; Glagoleva. Dream and Reality; Smith A. K. Recipes for Russia: Food and Nationhood under the Tsars. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2008; Kelly C. Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. Oxford: Oxford University Press, 2001; Evtukhov C. A. O. Karelin and Provincial Bourgeois Photography // Picturing Russia: Explorations in Visual Culture. Eds V. Kivelson, J. Neuberger. New Haven: Yale University Press, 2008. P. 113–117.

26

Фролов Н. В. Владимирский родословец (далее – ВР). Ковров, 1996. С. 152.

27

Государственный архив Ивановской области (далее – ГАИО). Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 26 об. Яков служил на фрегате «Княгиня Лович», спущенном на воду 26 мая 1828 года и имевшем на борту 54 пушки. Веселаго Ф. Ф. Список русских военных судов с 1668 по 1860 год. СПб., 1872. С. 102.

28

Это дело было закрыто лишь в 1840 году. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 1 об.

29

Единственное, что мы знаем о личности Тимофея Крылова, – это его увлечение живописью. Яков описывал, как «дядя весь день был занят живописью! – отделывал Водопад; снабжал деревья листьями; приставлял сучки; – теперь приступил к небесам; работа у него идет успешно, только красками что-то он не доволен!» ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 75 об.

30

Там же. Л. 40.

31

Там же. Д. 98. Л. 25 об.; Д. 59. Л. 58.

32

Там же. Д. 54. Л. 49; Д. 95.

33

Там же. Д. 59. Л. 26.

34

Там же. Д. 66. Л. 31 об., 32.

35

Вышедшая уже после написания этой книги монография Екатерины Евтуховой подробно описывает экономическую, административную и общественную жизнь соседней Нижегородской губернии в XIX веке. Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011.

36

Военно-статистическое обозрение Российской империи (далее – ВСО). СПб., 1852. Т. 6. Ч. 2. С. 143.

37

Списки населенных мест Российской империи (далее – СНМ). СПб., 1863. Вып. 6; ВСО. С. 174.

38

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 26 об. На обложке одной из своих записных книжек Андрей указал расстояния от Дорожаево до нескольких городов и деревень (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 93).

39

Фролов Н. В., Фролова Э. В. Ковровский край пушкинской поры. Ковров, 1999. С. 6.

40

Там же.

41

Фролов Н. В., Фролова Э. В. Ковровский край пушкинской поры. С. 6.

42

ВСО. С. 159, 149.

43

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 270–271 об. В ту поездку крестьяне отказались заключить сделку с Алексеем, так как им предлагали в надел слишком мало пахотной земли. Кроме того, среди них прошел слух, что «если добровольно согласятся и подпишут уставную грамоту, то их за это в Сибирь сошлют», вдобавок говорили, что «нигде не слышно о подписи уставных грамот крестьянами» (Там же).

44

Самое большее число душ, находившихся в их общей собственности, составляло 419, наименьшее – 243. Неполные сведения о числе крепостных во владении Чихачёвых в период с 1821 по 1861 год см.: ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 8 об. – 11; Д. 90; Д. 98. Л. 17 об., 26 об., 27 об. ВР дает наибольшее число (419), но в своих источниках я не нашла этому подтверждения. В 1836 году Андрей рассчитывал унаследовать 269 душ, принадлежавших Прасковье Петровне Владыкиной, но не получилось. Яков писал о появлении стольких душ «на горизонте»: «Я думаю, у тебя как Гора на плечах, как камень на сердце, такое тяжкое бремя? Не правда ли?» (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 11). По моим расчетам, сделанным на основе доступных мне данных, до замужества Александры (то есть вместе с тем, что вошло в ее приданое) и до того, как Алексей унаследовал имение Чернавина, у Андрея было 150–180 душ, а у Натальи – от 88 до 170.

45

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 122. Л. 4.

46

СНМ.

47

СНМ.

48

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 45.

49

В 1836‐м, до того как началось строительство каменного дома, Андрей писал о «женином ермитаже моей жены», подразумевая под этим, по-видимому, ее любимую комнату, где она читала, писала или занималась рукоделием (Там же. Д. 66. Л. 110 об., 140 об. и др.).

50

Там же. Д. 57. Л. 53 об.

51

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 22 об.

52

ВСО. С. 184.

53

О комнатном воздухе // Земледельческая газета (далее – ЗГ). 1845. № 6. С. 44–45.

54

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 26 об.

55

Там же. Д. 129.

56

Фролов Н. В., Фролова Э. В. Первая ковровская библиотека. Ковров, 2000. С. 13.

57

Согласно Фролову, Наталья была похоронена близ церкви в Берёзовике, а Андрей – в ограде суздальского монастыря (ВР. С. 152).

58

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 41.

59

Там же. Д. 66. Л. 27 об.

60

Там же. Д. 54. Л. 20 об.

61

Там же. Д. 105. Л. 330–330 об.

62

Там же. Д. 20, 23–25, 28.

63

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 128. Л. 1.

64

Там же. Д. 66. Л. 144, 150.

65

Там же. Д. 100. Л. 1.

66

Там же. Д. 57. Л. 2. Слово «рударь» было, по-видимому, семейной шуткой, а не ошибкой, поскольку оно написано крупными, аккуратными буквами.

67

Там же. Л. 3.

68

Там же. Л. 83 об.

69

Там же. Л. 91.

70

Там же. Л. 43 об.

71

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 69 об. Можно сравнить почтовые сношения Чихачёвых с такими журналами эпохи раннего романтизма, как немецкий Athenaeum. См.: Frazier M. Romantic Encounters: Writers, Readers, and the «Library for Reading». Stanford: Stanford University Press, 2007. Р. 6–7.

72

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 76 об.

73

Там же. Л. 86 об.

74

Там же.

75

Там же. Л. 85 об.

76

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 116. Л. 3–3 об.

77

Там же. Л. 18.

78

Lincoln B. Nicholas I: Emperor and Autocrat of All the Russians. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1989; Presniakov A. E. Emperor Nicholas I of Russia: The Apogee of Autocracy, 1825–1855. Gulf Breeze, FL: Academic International Press, 1974 (рус. ориг.: Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Николай I. Л., 1925); Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825–1855. Berkeley: University of California Press, 1959; Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in the Russian Monarchy. Princeton: Princeton University Press, 1994. Vol. 1. Pt. 4 (рус. пер.: Уортман Р. С. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. I).

79

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 230–231 об.

80

Smith-Peter S. The Russian Provincial Newspaper and Its Public, 1788–1864 // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. Pittsburgh: University of Pittsburgh, 2008. № 1908; Смит-Питер С. Украинские журналы начала XIX века: от универсализма Просвещения до романтического регионализма // История и политика в современном мире / Ред. И. Г. Жиряков, А. А. Орлов. М., 2010. С. 447–461; Глаголева О. Е. Тульская книжная старина: очерки культурной жизни XVIII – первой половины XIX в. Тула, 1992.

81

Долгоруков П. Российская родословная книга. СПб., 1854–1857. Ч. 1. С. 29. Работа Долгорукова основана на официальных документах, но далеко не полна. В ней упомянуты лишь немногие помещичьи семьи, с которыми Чихачёвы были связаны родственными отношениями. В «Родословном сборнике Российских дворянских фамилий» В. В. Руммеля и В. В. Голубцова (СПб., 1886) упомянуто больше среднепоместных дворянских семей, но все перечисленные там Чихачёвы происходили либо из псковско-воронежской, либо из ярославско-вологодской ветви рода. См. также: ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 79, официальную копию герба Чихачёвых, полученную Андреем в 1841 году. В сопроводительном документе подтверждается социальное положение семьи и то, что род Чихачёвых восходит к XVI веку.

82

Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Русский биографический словарь [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.rulex.ru/01240253.htm (дата обращения: 05.14.07). Петр Александрович и Платон Александрович Чихачёвы, происходившие из псковской ветви семьи, были прославленными путешественниками.

83

Фролов. Первая ковровская библиотека. С. 4–5.

84

ВР. С. 151.

85

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 45.

86

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., 1993. С. 44–45.

87

Поскольку это первое упоминание саратовских земель в документах, они могли быть приданым Анны.

88

ВР. С. 152.

89

Там же. С. 151.

90

Волков. С. 109. О русской армии в 1812–1814 годах см.: Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814. М.: Российская политическая энциклопедия, 2012.

91

Фролов. Первая ковровская библиотека. С. 6.

92

См.: Wirtschafter. Social Identity.

93

Blum. Lord and Peasant in Russia. Р. 349. Российское дворянство не имеет точных аналогов на Западе, не вполне совпадая с английскими понятиями «aristocracy» или «gentry»; «дворянство» правильнее переводить английским «nobility» в соответствии с терминами, обозначающими привилегированный класс континентальной Европы. В этом я следую Доминику Ливену: Lieven D. The Aristocracy in Europe, 1815–1914. N. Y.: Columbia University Press, 1993. Р. vii. Среди других фундаментальных работ, посвященных русскому дворянству, книга А. В. Романовича-Славатинского «Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права» (СПб., 1870); см. также: Madariaga I. de. The Russian Nobility, 1600–1800 // The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries / Ed. H. M. Scott. 2 vols. London: Longman, 1995.

94

Блум предполагает, что рост их числа был связан с общим ростом численности населения и тем, что цари продолжали дарить дворянам имения с крестьянами. Он отмечает, что временами правители выражали озабоченность обеднением представителей мелкого дворянства (происходившим из‐за разделения имений при наследовании) и пытались улучшить ситуацию, раздавая им крестьян и выделяя земельные наделы на востоке страны, тем самым позволяя таким семьям вернуть себе статус поместных дворян и вместе с тем способствуя колонизации недавно присоединенных и малонаселенных областей империи. Blum. Lord and Peasant in Russia. Р. 355–358. Хотя для двух других категорий дворян в русском языке нет равнозначных терминов, самые знатные и богатые семейства составляли «аристократию», или «знать». Третью и наименее состоятельную группу можно было бы назвать «служилым дворянством» (хотя этот термин не использовался систематически): это означает, что их доходы зависели от жалованья, получаемого на военной или гражданской службе.

95

ВСО. С. 142–143.

96

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 128. Л. 12 об. См. также: Д. 54. Л. 30.

97

Там же. Д. 58. Л. 182.

98

Там же. Д. 90. Л. 6.

99

Где-то после 1829 года (вероятно, во время Польского восстания 1830–1831 годов) Купреянов потерял ногу, но прослужил после этого еще двадцать лет, став к тому моменту, когда он взял под покровительство Алексея (1848–1850), своего рода героем войны. Согласно «Русскому биографическому словарю» Брокгауза и Ефрона, Купреяновы имели княжеский титул. Выражалась надежда на то, что Купреянов сделает Алексея своим адъютантом, но генерал был снова ранен и вышел в отставку, не успев осуществить этот план (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 46).

100

Там же. Д. 83. Л. 39–39 об.

101

Там же. Д. 103. Л. 123.

102

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 195–195 об.

103

LeDonne J. Ruling Families in the Russian Political Order, 1689–1825 // Cahiers du monde Russe et Sovietique. 1987. № 28. См. также: Бекасова А. В. Семья, родство и покровительство в России XVIII века: «домовое подданство» графа П. А. Румянцева: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 – отечественная история. СПб., 2006.

104

См.: Bourne J. M. Patronage and Society in Nineteenth-Century England. London: Edward Arnold, 1986. Р. 114.

105

Bourne J. M. Patronage and Society in Nineteenth-Century England. Р. 137.

106

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 112. Л. 19–19 об.

107

Там же. Д. 66. Л. 35 об.

108

Там же. Д. 59. Л. 58 об.

109

ВСО. С. 171–172.

110

Smith-Peter S. Provincial Public Libraries and the Law in Nicholas I’s Russia // Library History. 2005. July. № 21. Р. 112–113. Она цитирует Фролова: Фролов. Ковровский край. С. 51.

111

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 13 об., 14 об., 17 об., 18 об.

112

Измайловы, Иконниковы, Кащеевы, Рагозин и Языковы.

113

Как на более обширном материале показала Мишель Маррезе: Marrese. Woman’s Kingdom.

114

Сложно сказать, какие семьи были, а какие не были связаны родственными узами, так как друзья часто становились крестными родителями детей своих приятелей и подчас говорили о тех, с кем были связаны лишь таким образом, как о членах семьи.

115

Через свою ветвь семейного древа Чихачёвых Андрей и Наталья были связаны с несколькими другими местными семьями: Владыкиными, Нащокиными, Карякиными, Аксаковыми и Купреяновыми. Алексей Николаевич Чихачёв, вписанный в семейное древо Чернавиных, имел трех дочерей – сверстниц Натальи, проживавших во Владимирской губернии. Их семьи: Майковы, Слепцовы и Костьевские. Складывается впечатление, что Яков поддерживал с Хметевскими и Танеевыми более тесные связи, чем Андрей и Наталья.

116

В 1849 году один из двадцати шести детей во Владимирской губернии был незаконнорожденным (ВСО. С. 257).

117

ВР. С. 68, 82–84.

118

Фролов. Предводители дворянства Владимирской губернии. Владимир: Владимирская областная научная универсальная библиотека, 1995.

119

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 52. О голосовании и последующих выборах см. его собрание писем за 1859–1866 годы (Там же. Д. 103, 105, 106, 108, 112). Согласно Фролову, в 1835 году Андрей был избран уездным судьей, но не прослужил полного срока: Фролов. Первая ковровская библиотека. С. 7.

120

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 52. Со временем и Алексей стал депутатом Дворянского собрания (ВР. С. 152). Деятельность Бошняка в качестве мирового посредника закончилась конфликтом с крестьянами и крупным скандалом. См.: Григоров А. А. Из истории костромского дворянства. Кострома, 1993. С. 34–56.

121

Фролов. Предводители дворянства.

122

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 176.

123

Жукова Ю. Первая женская организация в России // Все люди сестры. 1996. № 5. С. 38–56.

124

См.: Cavender. Nests of the Gentry, где рассказывается об общественной деятельности помещиков Тверской губернии, по большей части сосредоточенной вокруг губернских собраний и полностью согласующейся с тем, что сообщает Андрей.

125

Grigoryan B. Noble Farmers: The Provincial Landowner in the Russian Cultural Imagination: PhD diss. Columbia University, 2011. P. 73.

126

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 4 об.; Д. 58. Л. 169 об.; Д. 71. Л. 10 об. «Отец Лев» одолжил «Историю России» Булгарина.

127

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 61, 70.

128

Яков немного говорил по-итальянски и знал несколько фраз на других европейских языках, что поражало и восхищало Андрея (Там же. Д. 61. Л. 71 об.). Он также составил список всех иностранных городов, посещенных им за время службы во флоте (Там же. Л. 112 об.).

129

Там же. Д. 83. Л. 126 об.

130

Там же. Д. 98. Л. 25 об.

131

Кавендер проанализировала зачастую шаблонный характер таких писем, утверждая, что, хотя их авторы неизменно придерживались строгих правил, предписывавших использование определенных клише, они тем не менее выражали и укрепляли таким образом сильную эмоциональную привязанность, существовавшую между родственниками: Cavender M. «Kind Angel of the Soul and Heart»: Domesticity and Family Correspondence among the Pre-Emancipation Russian Gentry // RR. 2002. Vol. 61. № 3.

132

Fraanje M. The Epistolary Novel in Eighteenth-Century Russia. Munich: Sagner, 2001. Фраанье в основном занимался эволюцией литературного стиля и определенных тем, которые в письмах россиян были менее разнообразны или оригинальны, чем у французов и англичан. Очевидно, однако, что, если такое различие существовало, причина заключалась не в крайней ненадежности почтового сообщения.

133

Не все почтовые отделения были готовы взять на себя ответственность за пересылку наличных: Алексей однажды написал, что «в Лежнево приему денежных писем нет» (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 106. Л. 32–32 об.).

134

«…писали подробно от Катер. Павловны [с которой Наталья ездила в Москву], но как видно не по почте а с ее крестьянами, то я и не получил еще; а в сем случае вовсе не следовало писать по оказии» (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 30). Из того, что в архиве Чихачёвых хранятся большие собрания писем, относящиеся лишь к периоду с 1859 по 1866 год, не следует делать вывод, будто в это время они писали больше, чем раньше. В предшествующие годы Андрей упоминает, как связывал пачки полученных писем. В архиве есть несколько разрозненных писем, относящихся к ранним годам: большинство адресовано Якову (или является частью переписки между Чернавиным, его матерью, Тимофеем Крыловым и Андреем). Письма 1820‐х и 1830‐х годов по форме и содержанию очень похожи на письма 1860‐х, хотя те, которыми обменивались Чернавин и Чихачёв, менее формальны. Единственное явное различие между этими двумя группами писем – то, что качество бумаги заметно ухудшилось после того, как в середине века началось ее массовое производство.

135

См.: Helfant I. M. The High Stakes of Identity: Gambling in the Life and Literature of Nineteenth-Century Russia. Evanston: Northwestern University Press, 2001; Marrese. Woman’s Kingdom; Antonov S. Bankrupts and Usurers of Imperial Russia: Debt, Property, and the Law in the Age of Dostoevsky and Tolstoy. Cambridge: Harvard University Press, 2016.

136

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 36a. Л. 29.

137

Там же. Д. 55. Л. 46.

138

Там же. Д. 57. Л. 75. Опекунский совет Московского Воспитательного дома выдавал займы дворянам под залог имений с крепостными крестьянами.

139

Несколько мыслей сельского жителя // ЗГ. 1850. № 48. С. 379.

140

Андрей: «12 ноября 1836, сумерки». ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 136 об. См. также семейные бухгалтерские книги, в особенности: Там же. Д. 36a. Л. 3 об., 5 об.

141

Там же. Д. 58. Л. 108 об. (Андрей), 111 об. (Яков).

142

Там же. Д. 59. Л. 48 об.

143

Там же. Л. 37.

144

Там же. Д. 83. Л. 56 об.

145

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 50 об. «Четвертак» – серебряная монета достоинством в 25 копеек.

146

Там же. Д. 54. Л. 21 об.

147

Там же. Д. 58. Л. 174 об.

148

Когда некоторое время спустя Алексей купил еще пряников на ярмарке в Вильно, это тоже оказалось происшествием достаточно важным, чтобы удостоиться упоминания в дневнике. Там же. Д. 83. Л. 7 об., 39.

149

Там же. Д. 58. Л. 141.

150

Каменной дом в деревне // ЗГ. 1845. № 25. С. 199.

151

Его попросили отвезти книги и газеты соседу: ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 7 об. «Медника» могли попросить привезти записку от соседа (Там же. Л. 25), а подругу Натальи – купить ткань: «Татьяна Ивановна [Иконникова] на разнощика рассердилась будто он с умыслом за ситец с купидонами лишних запросил несколько копеек» (Там же. Л. 41).

152

Там же. Д. 155 – сборник телеграфных сигналов. Содержит указатель слов и фраз, которым были присвоены кодовые номера, поскольку их часто употребляли. Приблизительно 30 % из них (если не считать личных имен) очевидным образом относится к обмену товарами и услугами (или могло часто использоваться с этой целью). См. также: Там же. Д. 99: подробные описания обменов товарами, новостями и советами в переписке с соседями Култашевыми (л. 77) и Черепановыми (л. 80–81 об.).

153

Там же. Д. 99. Л. 42. Фамилия Степанов не фигурирует в родословной Чихачёвых: ни у Андрея, ни у Натальи не было племянников. Сводных братьев и сестер Андрея звали Замыцкими, Иконниковыми, Языковыми и Авдулиными.

154

В 1819 году Андрей взял на себя долг брата, составлявший 9700 рублей, а в 1821 году другой, в 15 000 рублей, к которому в 1823 году прибавилось еще 14 550 рублей. Согласно плану, составленному в 1820‐х годах, они должны были выплатить все три суммы к 1835 году. В других записях перечисляются долги поменьше, которые брали на собственные нужды: например, в начале 1820‐х годов Чихачёвы послали Иконниковым 1975 рублей «в уплату долга» (Там же. Д. 36a. Л. 16, 29, 30 об.). Согласно записям Якова, он по меньшей мере однажды, в 1827 году, взял крупную ссуду в 9200 рублей, по-видимому в Опекунском совете; к 1835 году он выплатил 1781,87 рубля из этой суммы и соответствующую долю начислений (Там же. Д. 59. Л. 17 об.).

155

Там же. Д. 55. Л. 45 об. В другой, относящейся к 1842 году, записи о долгах перечислены значительные суммы, причитавшиеся Николаю Замыцкому, генералу Купреянову, А. Г. Носовой и Сергею Иконникову (Там же. Д. 95. Л. 1).

156

Antonov. Bankrupts and Usurers. Ch. 2.

157

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 106. Л. 31 об.

158

Там же. Л. 95–96.

159

Там же. Д. 66. Л. 51–52.

160

Там же. Д. 99. Л. 264.

161

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 50–52 об.

162

Там же. Л. 53, 54. Култашева была родственницей Андрея по материнской линии, и Носова, возможно, тоже состояла с ним в родстве. Чихачёвы взяли у Носовой взаймы 3000 рублей в 1842 году (Там же. Д. 95. Л. 1).

163

Там же. Д. 60. Л. 52.

164

ВСО. С. 145–153, 227.

165

Kelly. Refining Russia. Р. 99. Здесь Келли ссылается на работу Викери: Vickery A. The Gentleman’s Daughter: Women’s Lives in Georgian England. New Haven: Yale University Press, 1998. Тош (Tosh. A Man’s Place. Р. 13) дает удобную классификацию различных социальных слоев, образовывавших средний класс в викторианский период. По ряду причин ни для одного из них нельзя найти соответствие в российском среднем классе, но следует отметить, что и образцовый английский средний класс не был однородным.

166

Vickery. Gentleman’s Daughter. Ch. 1.

167

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 165, 167, 172. Яков справляется у «помощника аптекаря» из Шуи, каков точный вес «гражданского фунта» (14 унций), см.: Там же. Д. 61. Л. 30 об.

168

Там же. Д. 60. Л. 13.

169

Там же. Д. 99. Л. 124–124 об.

170

Там же. Л. 144.

171

Из того, что пишет о юристах того времени Антонов, можно сделать вывод, что это было довольно обычным делом: Antonov. Bankrupts and Usurers. Р. 261–283.

172

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 196.

173

Там же. Д. 70. Л. 50.

174

Там же. Д. 71. Л. 6 об., 8.

175

Там же. Л. 9 об.

176

ВСО. С. 144–145.

177

См.: Фролов Н. В., Фролова Э. В. История земли Ковровской. Ковров, 1997. Ч. I; Фролов. Ковровский край.

178

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 180, 181.

179

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 19 об.

180

ЗГ. 1859. № 25. С. 198–199. См. о священнике, высказывающем консервативные идеи, очень напоминающие те, что высказывал Андрей: Provincial Russia: The Memoir of a Priest’s Son / Ed. А. Martin. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002. Хотя работа Лори Манчестер касается более позднего периода, в ней можно проследить параллели между размышлениями Андрея о воспитании и представлениями, характерными для духовенства: Manchester L. Holy Fathers, Secular Sons: Clergy, Intelligentsia, and the Modern Self in Revolutionary Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011 (рус. пер.: Манчестер Л. Поповичи в миру: духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России. М., 2015). В книге Дэвида Рэнсела описан богатый купец, ведший, возможно, более «аристократический», чем Чихачёвы, образ жизни: Ransel D. A Russian Merchant’s Tale: The Life and Adventures of Ivan Alekseevich Tolchenov, Based on His Diary. Bloomington: Indiana University Press, 2008.

181

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 36 об.

182

Там же. Д. 55.

183

Там же. Д. 61. Л. 117.

184

Там же. Д. 63. Л. 148.

185

Там же. Д. 99. Л. 262–264.

186

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 219.

187

В 1842 году Андрей одобрительно сообщал в своем дневнике об указе 2 апреля, который «объясняет нам путь к нормальности производительных сил» (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 39 об.). Этот указ создал особую категорию «обязанных крестьян», получивших от помещика личную свободу за выкуп, а также земельный надел, за пользование которым крестьяне должны были выполнять прежние повинности (оброк или барщину). См.: ПСЗ. Собрание второе. Т. 17. № 15462. Это положение не применялось широко, и сам Андрей не считал, что сможет им воспользоваться.

188

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 45.

189

См.: Melton E. Enlightened Seigniorialism and Its Dilemmas in Serf Russia, 1750–1830 // JMH. 1990. Vol. 62. № 4. Р. 675–708. Исследования, посвященные анализу отношений помещиков и крепостных и общественному порядку в России XVIII и XIX веков, основаны на изучении обширных имений богатейших землевладельцев, которые жили вне имений или подолгу находились в отъезде. По сравнению с делопроизводством таких имений, которое вели специальные конторы во главе с наемными управляющими, документы из архива Чихачёвых (многие из них касаются также имений, первоначально находившихся в собственности семьи Чернавиных и позднее унаследованных Алексеем Чихачёвым) отличаются меньшим масштабом и сложностью. Однако сами типы документации примерно такие же: финансовые отчеты, списки оброчных платежей, результаты обмера земельных участков и ревизские сказки, где подробно перечислены имена, возраст отдельных крепостных и указаны сведения об их родственных связях. Confino M. Domaines et seigneurs en Russie vers la fin du XVIIIe siecle: etude de structures agraires et de mentalites economiques. Paris: Institut d’etudes slaves de l’Universite de Paris, 1963, – одна из основополагающих работ об институте крепостного права; основана на публикациях Вольного экономического общества и повествует лишь о богатейших поместьях. См. также: Dennison. The Institutional Framework; Melton. Enlightened Seigniorialism; Hoch S. L. Serfdom and Social Control in Russia: Petrovskoe, a Village in Tambov. Chicago: University of Chicago Press, 1989; Kolchin P. Unfree Labor: American Slavery and Russian Serfdom. Cambridge, MA: Belknap, Harvard University Press, 1987; Field D. The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976; Emmons T. Emancipation of the Russian Serfs. Austin; TX: Holt McDougal, 1970; Тихонов Ю. А. Дворянская усадьба и крестьянский двор в России 17 и 18 веков. М., 2005; Дворянская и купеческая усадьба в России XVI–XX вв.: Исторические очерки / Ред. Ю. А. Тихонов, Л. В. Иванова. М., 2001 и др.

190

Исследования, посвященные дворянам и их крепостным, игнорируют существование сельского духовенства и часто почти ничего не сообщают о различиях между дворовыми и крепостными, работавшими на полях. Важным исключением является работа Хоха: Hoch. Serfdom and Social Control. Колчин (Kolchin. Unfree Labor) утверждает, что русские помещики не проявляли патернализма, поскольку не проживали в своих усадьбах. Очевидно, что это неприменимо к таким помещикам, как Чихачёвы. Исследование Кавендер (Cavender. Nests of the Gentry) также подтверждает, что помещики, постоянно проживавшие в своих усадьбах, относились к крепостным с подчеркнутым патернализмом.

191

Несколько мыслей сельского жителя. С. 379–380.

192

См.: Melton. Enlightened Seigniorialism; Smith-Peter. Imagining Russian Regions: Subnational Identity and Civil Society in Nineteenth-Century Russia. Leiden: Brill, 2017. Сведения о провинциальной печати почерпнуты мною у Смит-Питер (Smith-Peter. Russian Provincial Newspaper; Смит-Питер. Украинские журналы).

193

Хох (Hoch. Serfdom and Social Control) признает существование различий на практике, но его источники относятся к поместьям более плодородных черноземных областей, где была распространена барщина. См. также свидетельство Уилсона Августина о различиях между поместьями XVIII века, где практиковалась барщина, и теми, где крестьяне были отпущены на оброк: Augustine W. Notes toward a Portrait of the Eighteenth-Century Nobility // Canadian-American Slavic Studies. 1970. Vol. 4. Р. 407.

194

В дневниках Натальи можно найти списки крестьян, занимавшихся охраной собранного урожая, а также частые (хоть и не систематические) упоминания трудившихся в усадьбе квалифицированных работников, например ткачей, скотников, плотников, штукатуров и т. п.

195

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 10.

196

Это число основано на полной переписи 1863 года, результаты которой помещены в СНМ. В своей записной книжке начала 1820‐х годов Андрей перечислил приблизительно сорок «дворовых крепостных». Там же. Д. 37. Л. 14 об.

197

Там же. Д. 98. Л. 27 об.

198

Андрей объяснял в 1850 году, что «имение мое и женино удивительно разбросано: где 5 дворов, где менее». Тем не менее он намеренно не пытался собрать эти имения вместе из‐за опасения пожаров и судебных тяжб. Там же. Л. 2 об.

199

ВСО. С. 149–152.

200

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 6. В 1835 году Яков снисходительно писал о «конгресе» трех крестьянских старост: Там же. Д. 59. Л. 43 об. Но в 1837 году он также писал о вечере «в девичьей», где крепостные девки «пели песни» и Яков в этом «отличался». Он также упоминает, что в его усадьбе часто устраивались хороводы, «перед окошками зала» или даже в самом зале. Там же. Д. 60. Л. 113.

201

Augustine. Notes toward a Portrait. Р. 409.

202

Два слова о работах господских людей // МГВ. 1847. № 72. Р. 563.

203

Большинство таких крестьян на самом деле были купцами или ремесленниками, см.: Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2006. Мемуары одного из них подтверждают догадку историков, что крестьяне часто находили непрямые пути показать, что господин зашел слишком далеко, так что умный помещик мог скорректировать свое поведение (Там же. С. 135–136). Исследования жизни крестьян, как правило, сосредоточены на пореформенном периоде. Важным исключением является книга Дэвида Муна: Moon D. The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasants Made. London: Addison Wesley Longman, 1999. См. также: Chris J. Chulos, Converging Worlds: Religion and Community in Peasant Russia, 1861–1917. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2003; Worobec C. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995; Russian Peasant Women / Eds B. Farnsworth, L. Viola. Oxford: Oxford University Press, 1992.

204

Еще несколько слов о долгах // ЗГ. 1848. № 87. С. 692–695.

205

Еще несколько слов о долгах // ЗГ. 1848. № 87. С. 692–695.

206

Гоголь Н. Выбранные места из переписки с друзьями // Сочинения Н. В. Гоголя / Под ред. В. В. Каллаш. СПб., 1915. В том же сочинении Гоголь советует помещицам взять на себя «все домашнее хозяйство» (с. 139–143). См. ниже, а также: Riasanovsky. Nicholas I. Р. 89–91.

207

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 32 об.

208

Патриотическое сочувствие к участию сельского хозяйства для потомственных дворян // ВГВ. 1849. № 52. С. 253. См. также: ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 28 об., где он использовал сходные выражения в частном документе.

209

Производство простых решет в ковровском уезде // ВГВ. 1848. № 47. С. 267–269.

210

Цит. по: Martin A. The Family Model of Society and Russian National Identity in Sergei N. Glinka’s Russian Messenger (1808–1812) // SR. 1998. Vol. 57. № 1. P. 38. Цит. по: Русский вестник. 1811. Июнь. C. 79–80.

211

См.: О ежедневном в слух домашнем чтении // ЗГ. 1847. № 71; Смит-Питер (Smith-Peter. Books Behind the Altar) пишет про обсуждение того, какого рода литература должна была храниться в библиотеках, предназначенных для крепостных. Андрей возражал против ограничения ассортимента сочинениями о земледелии и религиозной литературой.

212

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 61. Л. 55–55 об.

213

Там же. Л. 79–80.

214

Там же. Л. 95 об.

215

Там же. Д. 59. Л. 10.

216

Там же. Д. 58. Л. 181–182.

217

Там же. Д. 59. Л. 32. Среди крестьян было распространено ложное убеждение, будто они могут выкупиться на свободу по смерти владельца. Много таких случаев упомянуто в «Материалах для истории крепостного права в России: извлечения из секретных отчетов министерства внутренних дел за 1836–1856 гг.» (Берлин, 1872). Возможно, источником этого мифа был закон от 8 ноября 1847 года, предоставлявший крепостным возможность выкупить свою свободу при продаже имения с аукциона (закон был отменен 19 июля 1849 года). ПСЗ. Собрание второе. Т. 22. № 21689; Т. 24. № 23405. Разд. 186.

218

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 61. Л. 114 об.

219

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 239.

220

Там же. Д. 103. Л. 41.

221

Там же. Д. 108. Л. 270–271 об.

222

Августин полагает, что такое отношение преобладало у поместного дворянства средней руки уже в XVIII веке (Augustine. Notes toward a Portrait. Р. 422).

223

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 4–4 об.

224

Там же. Д. 54. Л. 40 об.

225

Там же. Д. 53. Л. 14.

226

Там же. Д. 106. Л. 31 об.

227

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 61. Л. 41, 44, 113 об., 114.

228

Закон от 2 мая 1833 года запрещал продавать крестьян поодиночке, без их семей. ПСЗ. Собрание второе. Т. 8. № 6, 163. Принятый ранее, 5 августа 1771 года, закон запрещал продавать крестьян с торгов без земли. Хотя есть признаки того, что эти законы часто обходились, по меньшей мере в середине XIX века в купчих на крепостных указывалось, что члены семьи не были разлучены при продаже.

229

О необходимости этого см.: Hoch. Serfdom and Social Control. Р. 102. Более сложная проблема возникала, если крепостной выражал желание заключить брак с девушкой из другого поместья. По меньшей мере в одном случае такое желание было уважено: в одну из своих записных книжек Яков переписал использованный образец «выходного письма»: документа, дозволявшего крепостным из имений двух разных помещиков вступить в брак. В письме сказано, что таково общее желание невесты и жениха и что Яков и его наследники отказываются от всех прав на девушку и в будущем никак не будут вмешиваться в жизнь семьи. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 61. Л. 109 об.

230

Там же. Д. 95. Л. 4.

231

Там же. Л. 4 об. Наталья также принимала участие в этих осмотрах: «Вечером все толковали с ярославскими мужиками; двум женихам назначили невест». И. M. Култашев, сосед, «пил чай» с ними, а потому, вероятно, тоже участвовал в разговоре. Там же. Д. 63. Л. 157 об.

232

Там же. Д. 95. Л. 5 об. Другие записи в том же дневнике, относящемся к 1847 году, посвящены таким же осмотрам крестьян, но теперь – с учетом скорее требований, предъявлявшихся армией к рекрутам, чем будущей женитьбы: «Осматривал по утру Будылецких молодых мужичков насчет рекрутства». На следующий день он «осматривал Берёзовских мужичков» (Там же. Л. 3).

233

Разумеется, браки дворян тоже устраивались с учетом финансовых обстоятельств. Однако здесь имелось несколько важных отличий. Во-первых, молодых дворян не осматривали, точно скот (хотя барышень выставляли на обозрение во время светских мероприятий). Во-вторых, о браках между дворянами обычно договаривались родители, а не наделенные властью посторонние. Наконец, предполагалось, что к желаниям молодых людей будут относиться с уважением, если только они не угрожают надеждам на их обеспеченное будущее или общественному порядку. Очевидно, что желаниям будущей четы, если речь шла о крестьянах, уделялось значительно меньше внимания. О характерном для XVIII века увеличении значения личной склонности при заключении брака между дворянами (особенно когда речь шла о невесте) см.: Bisha R. The Promise of Patriarchy: Marriage in Eighteenth-century Russia. PhD diss. Indiana University, 1994.

234

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 106. Л. 31–31 об. Из письма неясно, была ли уплата денег справедливой потому, что Чихачёвы получали в собственность еще одну крепостную «душу» или же «с воли» означало крестьянку другого помещика, который требовал за нее денег.

235

Там же. Д. 66. Л. 61.

236

Там же. Д. 67. Л. 6.

237

Чихачёвы различали своих «домашних» – то есть непосредственно членов своей семьи, а также зачастую дальних родственников, проживавших в усадьбе, няню, наемных учителей, гувернантку (и других лиц, не бывших слугами в собственном смысле слова) – и «дворовых людей» – отдельную категорию крепостных, не имевших своего земельного надела и, как правило, работавших и живших в усадьбе в качестве слуг, а иногда занимавшихся квалифицированным трудом и/или отпускаемых из имения на заработки.

238

Там же. Д. 95. Л. 1 об. В данном случае Андрей не согласился со священником, приняв сторону своего крепостного управляющего, Рачка.

239

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 6 об.

240

Там же. Л. 22.

241

Там же. Д. 53. Л. 3. Новый свет на роль няни в русском помещичьем доме проливается в исследовании: Grant S. A. The Russian Nanny, Real and Imagined: History, Culture, Mythology. Washington, DC: New Academia Publishing, 2012.

242

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 165–165 об.

243

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 2; Ч. 57. Л. 58. Андрей также оставил загадочную надпись «Рачок каков?» на практически всех заглавных страницах собраний писем 1850‐х и начала 1860‐х годов, которые он разобрал и переплел (например: Там же. Д. 99. Л. 67). В 1842 году Андрей признается, что не любит крепостного старосту, потому что тот однажды на Рачка «кричал караул» (Там же. Д. 95. Л. 1 об.).

244

Каменной дом в деревне // ЗГ. 1845. № 25. С. 198–199.

245

Я благодарю Бориса Гаспарова за эти сведения о возможном использовании обращений ты/вы крестьянами XIX столетия (частная переписка, 16 марта 2007 года). Ричард Стайтс предположил, что Рачок мог использовать обращение «ты» так же, как нянюшки-крестьянки, обращавшиеся на «ты» к своим благородным питомцам в детстве и продолжавшие использовать то же обращение, когда те вырастали (частная переписка, 11 марта 2007 года). Это кажется особенно вероятным, если Рачок был достаточно стар, чтобы помнить Андрея ребенком, но, к сожалению, о его возрасте и о том, был ли он старше Андрея, ничего не известно. Обычно тот называл крепостных старост и других, более доверенных и/или талантливых крепостных по имени и отчеству (используя краткую форму отчества – «Григорий Алексеев» вместо «Алексеевич». Полная форма употреблялась в отношении людей более высокого положения, а к крестьянам применялась с иронией и намеком на то, что они задрали нос). Тем крепостным, к которым Андрей испытывал привязанность и уважение, он часто давал прозвища: например, особенно талантливого крепостного плотника называл «месье Серж»; он также с удовольствием раздавал прозвища друзьям и родным. Наталья, напротив, неизменно называла в своих дневниках всех крепостных, кроме наиболее почтенных и доверенных старост, по именам, используя уменьшительные и пренебрежительные их варианты, употреблявшиеся применительно к представителям низших классов (например, «Сашка» вместо «Саша»).

246

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 75.

247

Там же. Д. 83. Л. 13.

248

Там же. Л. 46.

249

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 36–36 об.

250

Там же. Д. 37. Л. 14 об. В сделанном Чернавиным расчете налогов за 1835 год указано семь крестьян, проживавших в Бордуках, и 69 в Берёзовике. Любопытно, что население последнего было преимущественно мужским (42 мужчины на 27 женщин в Берёзовике). См.: Там же. Д. 64. Л. 5 об.

251

Там же. Д. 95. Л. 4.

252

Там же. Д. 58. Л. 124 об. – 125.

253

Там же. Д. 95. Л. 1.

254

Некоторые из этих писем были составлены писарями; почерк в тех, которые точно были написаны самими старостами, разнится степенью беглости: от неумело нацарапанных букв, очень напоминающих по начертанию старые церковнославянские, до скорописи, которую использовали образованные дворяне.

255

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 2.

256

Там же. Л. 7 об.

257

Там же. Д. 99. Л. 243.

258

Там же. Д. 103. Л. 14.

259

Там же. Д. 99. Л. 10 об. – 11.

260

Там же. Л. 31 об.

261

Несколько мыслей сельского жителя // ВГВ. 1850. № 46. С. 259–260.

262

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 33–34 об. Впоследствии Андрей подчеркнул предложение, в котором говорилось, что он выпорол и правых, и виноватых, и добавил большой вопросительный знак. Когда в том же дневнике он порицает себя за несдержанность, то вспоминает в том числе и этот случай. Однако Андрей был не единственным помещиком, крестьяне которого отказывались назвать виновного в происшествии, а потому он мог в ярости высечь всех, поскольку не знал, кто именно провинился. Немного позднее в том же дневнике Андрей пишет, как принимал старосту ярославской деревни и рассердился на него, что, по его словам, «очень худо!!!» (Там же. Л. 50 об.).

263

Там же. Д. 95. Л. 3.

264

Там же. Л. 4. За несколько лет до того Андрей «много кричал» на ярославского старосту (неясно, того же самого или другого) за «оброк и вообще за всякие его нестарания» (Там же. Д. 54. Л. 36 об.).

265

Там же. Л. 46.

266

Там же. Д. 59. Л. 58.

267

Там же. Л. 59.

268

Там же. Л. 61.

269

Там же. Д. 57. Л. 33.

270

Верноподданный крестьянин Алексей Руденко // ЗГ. 1835. № 98. С. 784.

271

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 57.

272

Augustine. Notes toward a Portrait. Р. 384.

273

Ср. со случаем в другом имении Владимирской губернии (по-видимому, принадлежавшем семье, с которой Чихачёвы не были знакомы), где крепостные заявили о притеснениях со стороны вдовой хозяйки (ГАИО. Ф. 207, «Щулепниковы». Оп. 1. Д. 11). При Николае I крестьянские беспорядки и неповиновение были достаточно распространенным делом. Иногда они оказывались столь серьезными, что требовалось вмешательство полиции: например, в 1848 году дворянка из Коврова была убита своей дворней (ВР. № 12). Полицейские власти в этот период фиксировали примерно 10–12 убийств помещиков за год. См.: Материалы для истории крепостного права в России. Берлин, 1872.

274

Воспоминания русских крестьян. С. 512.

275

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 50. Л. 1–1 об.

276

Там же. Д. 66. Л. 91.

277

Там же.

278

Там же. Л. 92.

279

Его дочь Ольга Алексеевна вышла замуж за Василия Львовича Алалыкина, дальнего родственника Чихачёвых (ВР. С. 33). У Кащеева было несколько дочерей, которые в девичестве, в 1830‐х годах, часто навещали Чихачёвых, и в особенности Якова.

280

То есть крестьяне Андрея не планировали никаких насильственных или противозаконных действий. Официальные жалобы крестьян на господ вовсе не были неслыханным делом; см.: Marrese. Woman’s Kingdom. Р. 229–234. Детальный пример того, как крестьяне умело использовали письма и прошения в отношениях с чиновниками и агентами своего помещика (богатого князя Юсупова), см.: Smith A. K. Authority in a Serf Village: Peasants, Managers, and the Role of Writing in Early Nineteenth Century Russia // Journal of Social History. 2009. Fall. Vol. 43. № 1. Р. 157–173.

281

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 53. Л. 22–23.

282

Там же. Д. 54. Л. 22.

283

Там же. Д. 57. Л. 57. Любопытно, что, говоря о себе, Наталья использовала только местоимение первого лица и единственного числа, и лишь ее одной касались переговоры и их последствия.

284

Борис Горшков отметил, что некоторые из обнародованных в 1820–1850‐х годах законов «ставили под сомнение основания крепостничества, уменьшая власть помещика над крестьянами». То был «непосредственный ответ государства» на крестьянские настроения: Gorshkov B. B. Democratizing Habermas: Peasant Public Sphere in Pre-Reform Russia // RH. 2004. Winter. Vol. 31. № 4. Р. 385. Дэвид Мун пишет, что крестьяне пытались обойти также и закон, «не понимая» законодательные нормы, когда им это было выгодно: Moon D. Russian Peasants and Tsarist Legislation on the Eve of Reform: Interaction between Peasants and Officialdom, 1825–1855. Basingstoke: Macmillan, 1992; он также пишет о крепостном праве как о «жизнеспособном и рабочем институте», который «устанавливал своего рода равновесие между потребностями и интересами разных частей российского общества»: Moon D. Reassessing Russian Serfdom // European History Quarterly. 1996. Vol. 26. Р. 487.

285

LeDonne. Ruling Families.

286

Большая часть сохранившихся «донесений» датируется последним десятилетием перед освобождением крестьян. Если в то время и не все было спокойно, крепостные управляющие, от которых Андрей и Наталья ожидали этих донесений, по-видимому, могли сами разрешить возникающие иногда проблемы: в некоторых из них описываются случаи споров между крепостными или некоторое недовольство условиями и рассказывается о предпринятых мерах.

287

Несмотря на беды, связанные с поведением крепостных и пожарами, помещичья жизнь все еще была более спокойной и упорядоченной по сравнению с 1870‐ми годами в мемуарах А. Н. Энгельгардта (Из деревни: 12 писем 1872–1887. СПб., 1999). При этом список имущества, оставшегося после смерти Якова, включал внушительный оружейный арсенал: два мушкета, три пистолета, пять сабель, кинжал и четыре «чугунные» пушки (2 маленькие, 2 «побольше»). ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 94.

288

Augustine. Notes toward a Portrait. Р. 380.

289

ВСО. С. 153, 257.

290

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 43–46. Алексей отметил, что последнюю кражу Максимка совершил во время свадьбы, поскольку хозяин обнес его вином. Указ от 19 февраля 1861 года устанавливал двухлетний переходный период, во время которого помещики сохраняли власть над крестьянами.

291

Там же. Д. 66. Л. 2. Ср. описания краж в городах и армии. В Вильно, когда Алексей вместе с армией был в Польше, его соседа и ментора Василия Андреевича обокрали, и «подозрение сильное [пало] на его человека Лукьяна». Потеря была существенной – 125 серебряных рублей, все серебро и мундир (мундиры были очень дороги). Делом занялся «дядюшка» Алексея генерал Павел Яковлевич Купреянов, удивившийся тому, «как можно было залезть вору в самый полдень» (Там же. Д. 83. Л. 38 об.).

292

См.: Там же. Д. 95. Л. 1 об.

293

Там же. Д. 59. Л. 53 об.

294

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 51.

295

Там же. Д. 58. Л. 201–201 об.

296

О широком распространении детоубийства см.: Ransel D. Mothers of Misery: Child Abandonment in Russia. Princeton: Princeton University Press, 1988.

297

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 44 об.

298

Там же. Д. 57. Л. 48 об.

299

ЗГ. 1836. № 84. С. 668.

300

Начальная форма слова хозяйство описывает деятельность, которой занята хозяйка, и, согласно «Толковому словарю живого великорусского языка» XIX века В. Даля, имеет несколько значений. Два из них относятся к нашей теме: это домашнее хозяйство, под которым подразумевается домоводство и необходимый для него инвентарь, и сельское хозяйство, то есть уход за имением и сельскохозяйственная деятельность (третье значение – «экономика» в целом: например, государственное хозяйство, или государственные финансы, или народное хозяйство, или политическая экономия). Таким образом, хозяйство подразумевает как экономическую деятельность, так и все необходимое для нее имущество и оборудование. Хозяйка (женщина) или хозяин (мужчина) одновременно владели и управляли собственностью: это отличало их от владельцев, которые просто обладали каким-то имуществом. Смит переводит термин «хозяйка» английским housewife (Smith. Recipes for Russia). Григорян отмечает, что термин «эконом» (в основе которого древнегреческие слова οίκος и νόμος, «дом» и «закон») был аналогом слова хозяин (хозяйка) (Grigoryan. Noble Farmers. Р. 57). Согласно словарю Даля, слова «эконом» и «домострой» – синонимы. О «хозяйке» как «хозяйке большого советского дома» см.: Neary R. Mothering Socialist Society: The Wife-Activists’ Movement and the Soviet Culture of Daily Life, 1934–1941 // RR. 1999 (July). Vol. 58. № 3. Р. 396–412.

301

Наталья также обычно не участвовала в торговых операциях за пределами поместья, вместо этого она посылала крепостных или мужа вести дела в соответствии с ее распоряжениями.

302

Статья 220 Кодекса Наполеона делала исключение для женщин, самостоятельно ведущих дела, хотя для того, чтобы начать какое-либо предприятие, следовало заручиться согласием мужа; кроме того, муж имел право на любые доходы от коммерческой деятельности супруги.

303

См.: Lebsock S. The Free Women of Petersburg: Status and Culture in a Southern Town, 1784–1860. N. Y.: Norton, 1984, и другие работы, где описывается, как предпринимательницы либо теряли общественное положение, либо нанимали для ведения дел посредников.

304

Marrese. Woman’s Kingdom. Р. 172.

305

Ibid. Р. 4.

306

Marrese. Woman’s Kingdom. Р. 175.

307

Ibid.

308

Основные долги Чихачёвых были выплачены в конце 1830‐х или начале 1840‐х годов. В 1820‐х значительно выросли доходы помещиков от оброчных платежей (по сравнению с периодом Наполеоновских войн и последующих лет, когда оброчные платежи снизились). Это может быть объяснением того, как Чихачёвым удалось расплатиться с долгами. Нефёдов С. A. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Конец XV – начало XX века. Екатеринбург, 2005. С. 204–206.

309

Peterson M. J. Family, Love, and Work in the Lives of Victorian Gentlewomen. Bloomington: Indiana University Press, 1989. Р. 123–131.

310

Warren J. W. Women, Money, and the Law: Nineteenth-Century Fiction, Gender, and the Courts. Iowa City: University of Iowa Press, 2005. Р. 3–4.

311

Peterson. Family. Р. 123–131.

312

Ibid. Р. 125.

313

Ibid.

314

Постскриптум состоит лишь из нескольких строк формальных поздравлений с Пасхой и добрых пожеланий. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 102. Л. 29.

315

Там же. Д. 63. Л. 121 об.

316

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 69. Л. 6.

317

Время от времени Наталья сама отправлялась в такие поездки, иногда в сопровождении дочери, но, когда в конце 1830‐х годов приступы ее болезни участились, она стала покидать поместье лишь изредка, обычно ради важных светских мероприятий и практически всегда вместе с Андреем.

318

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 63. Л. 62 об. – 63.

319

Как пишет Тош: «Понятия того времени о благопристойности и приватности требовали держать дистанцию со слугами» (Tosh. A Man’s Place. Р. 20).

320

Vickery A. Behind Closed Doors: At Home in Georgian England. New Haven: Yale University Press, 2009. Р. 243–244.

321

О превращении вязания у английского и американского среднего класса из необходимой в хозяйстве работы в изготовление декоративных предметов, которым занимались на досуге и которое было символом статуса, см.: Rutt R. A History of Hand Knitting. Loveland, CO: Interweave Press, 1987; MacDonald A. L. No Idle Hands: The Social History of American Knitting. N. Y.: Ballantine, 1988.

322

В 1833 году Чихачёвы потратили чуть больше денег на одежду для Андрея, чем для Натальи, и намного меньше – на одежду для детей. За год расходы составили 180,50 рубля на гардероб Андрея, 178,92 – Натальи, 40,45 – Алексея, 48,30 – Александры (которой в ту пору исполнилось лишь четыре года) и 66,50 рубля на одежду для «девок», то есть крепостных девушек, работавших в господском доме. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 6.

323

Там же. Д. 63. Л. 89. То, что Наталья вязала и шила одежду для слуг, было для провинциальной России обычным делом. Катарина Клинтон показала, что от хозяек плантаций американского Юга ожидалось, что они будут обеспечивать вязаными чулками как рабов, так и родню; пожилые рабыни брали на себя часть этой работы (или ее всю), лишь когда общее количество рабов было слишком большим, чтобы один человек мог связать все необходимое количество чулок. Clinton C. The Plantation Mistress: Woman’s World in the Old South. N. Y.: Pantheon, 1982. Р. 28.

324

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 63. Л. 158 об.

325

Там же. Л. 62 об. – 63. Курсив автора.

326

Там же. Л. 59 об.

327

Vickery. Behind Closed Doors. Р. 254.

328

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 124 об. – 125.

329

Tosh. A Man’s Place. Р. 20.

330

Pouncy C. The «Domostroi»: Rules for Russian Households in the Time of Ivan the Terrible. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994. См. также: Smith. Recipes; Goldstein D. Domestic Porkbarreling in Nineteenth-Century Russia, or Who Holds the Keys to the Larder? // Russia, Women, Culture / Ed. H. Goscilo, B. Holmgren. Bloomington: Indiana University Press, 1996.

331

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 69. Л. 6.

332

Там же. Д. 63. Л. 47 об.

333

Там же. Д. 57. Л. 73–74.

334

Там же. Л. 88 об. – 89.

335

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 96, 97 об.

336

Там же. Д. 59. Л. 62.

337

Там же. Д. 57. Л. 8, 11.

338

Андрей также проявлял заботу о кладовой. Они с Натальей одновременно готовили домашний уксус: в записях учтены «уксус Наташин из ландышей» и «…мой… не удался, а потому и выброшен» и указаны даты, когда тот был разлит по бутылкам. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 36a. Л. 21. Ср.: Goldstein. Domestic Porkbarreling, где автор не упоминает о существовании в дореформенный период крепостных экономок и поваров. Представления Андрея об идеальной хозяйке дома определялись классовым сознанием, и он желал видеть воплощение этого идеала, поскольку считал обязанностью людей своего класса выполнять эту стабилизирующую функцию в обществе.

339

См.: Smith. Recipes. Р. 110–111.

340

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 9.

341

Там же. Д. 67. Л. 2 об. В архиве очень много списков покупок, в которых часто указывалось место, где они были сделаны, и почти всегда стоимость товаров. Дневники Натальи, бухгалтерские книги (в том числе и те, которые вели ее сын и муж в последние годы ее жизни и после смерти), а также бухгалтерские книги Чернавина являются ценными источниками для историка материальной культуры. После смерти Якова Андрей также составил две версии полной описи имущества последнего (Там же. Д. 94, 93. Л. 5–9); а также (в записных книжках) список имеющейся у него столовой посуды и других предметов домашнего обихода (Там же. Д. 127, 36a. Л. 17, 19). Эти документы требуют отдельного исследования.

342

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 63. Л. 24 об. – 25.

343

Там же. Л. 121 об.

344

Там же. Д. 67. Л. 48.

345

Там же. Д. 63. Л. 87.

346

В сохранившейся бухгалтерской книге (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 55) почерк Андрея появляется время от времени: предположительно, в моменты, когда Наталья отсутствовала или была серьезно больна. К сожалению, большинство сохранившихся финансовых записей, по-видимому, были черновыми и в них отсутствует важная информация, а потому из них возможно получить только приблизительные сведения о годовом доходе и расходах Чихачёвых.

347

Там же. Д. 95.

348

Там же. Д. 63, 67, 69.

349

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 41 об. – 42.

350

Там же. Д. 58. Л. 155 об. Предложение продолжается: «…а 3-е, что и спать уже пора 11-ть часов. А 4-е, надобно отправить в Шую Акулину то уже время».

351

Несколько записей, в которых она отказалась от шаблонных выражений сестринской любви, свидетельствуют о ее искренней, хоть и меланхоличной привязанности к брату: «А ты, мой друг, загостился у M[арии] П[етровны]. Михайла и грамотки от тебя не привез сегодня» (Там же. Д. 58. Л. 124 об. – 125).

352

Там же. Л. 110, 111. (Яков отвечал: «Знаю, знаю – и более не спрашиваю».)

353

Там же. Д. 57. Л. 48.

354

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 48.

355

Там же. Д. 54. Л. 23 об. Бёрдо – род гребня, используемый в ручном ткачестве.

356

Хотя впоследствии Андрей заявлял, что не знает даже, сколькими крепостными владеет (не говоря уже об их именах), он, скорее всего, имел в виду крошечные деревеньки и отдельные дворы в деревнях, которыми владел, но которые не посещал регулярно. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. См. также: Smith-Peter. Books Behind the Altar.

357

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 42.

358

Там же. Д. 66. Л. 120 об. Повторение наречий не следует воспринимать как знак сарказма; Андрей часто писал в такой манере без всякой задней мысли.

359

Там же. Д. 58. Л. 143 об.

360

Во время эпидемии холеры Андрей как смотритель участка отвечал за 133 деревни. Там же. Д. 52. Л. 42–42 об.

361

Занятия Андрея перечислены в его дневниках и нескольких списках дел, практически без исключения посвященных содержанию зданий и земельных наделов или крепостным. См.: Там же. Д. 36a. Л. 24–24 об.

362

Важность хозяйки в доме // ЗГ. 1847. № 48. В Англии времен правления Георга на протяжении по меньшей мере значительной части XVIII века в число домашних (как и в раннее Новое время) включали слуг, подмастерьев и «проживающих вместе со всеми родственников». См.: Vickery. Behind Closed Doors. Р. 7. Юридические ограничения прав женщин распоряжаться собственностью стали причиной различий в жизненном опыте россиянок и англичанок, несмотря даже на то что в обоих случаях реальность не спешила уподобляться идеальным образцам (если вообще принимала их в расчет). См.: Marrese. A Woman’s Kingdom.

363

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 5.

364

Андрей записал: «Наташа, занявшись пряжей, предложила мне г-на Булгарина». Это характерное заявление звучит так, как если бы Наталья отвлекла надоедливого ребенка игрушкой, чтобы он не болтался под ногами у взрослых. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 72.

365

Там же. Д. 54. Л. 16.

366

См.: Там же. Д. 58. Л. 106, где Андрей проявляет больше уверенности – возможно, чтобы побудить себя стараться лучше, чем в прошлом. Упоминая грядущий визит к предводителю дворянства с целью обсудить касавшееся Рыково судебное дело, он пишет: «Тут надобно и посоветоваться, и сочинить рукоприкладство успеть, то лучше днем раньше, нежели минутой позже».

367

Там же. Д. 59. Л. 46 об. Здесь она говорит о попытке Андрея написать собственный роман.

368

Там же. Д. 54. Л. 12. Вторая запись о его приступе гнева: Там же. Л. 19 об. Вспыльчивость была ахиллесовой пятой Андрея, и есть несколько упоминаний того, как мишенью его гнева становились другие люди. Он даже составил для себя список «законов», где под номером 5 значилось: «Не сердиться – не хлопотать излишне, – toujours le sang-froid», – к чему он позднее добавил: «О! Мудрено!» (Там же. Л. 18). Другие упомянутые в его дневниках вспышки раздражения были направлены на слуг: например, когда однажды в февральский мороз они отправили Алексея в дорогу «в одних холодных сапогах» и не укрыли его в повозке одеялами (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 22), или в другой раз, когда они позволили ему близко подобраться к горячему самовару (Там же. Л. 33–34 об.). О том, что Андрей использовал в «дневнике-параллели» французский для записи более сомнительных замечаний, см. также следующую запись на французском (появившуюся прямо посреди фрагмента, целиком написанного по-русски): «Ночью пришлось шесть раз вставать, чтобы опорожнить кишечник (sortir 6 fois à la selle)». Там же. Д. 95. Л. 5.

369

Там же. Д. 57. Л. 76 об.

370

Там же. Д. 59. Л. 45 об.

371

Там же. Д. 57. Л. 55 об. Записано как «полдень» в «Париже». То была семейная шутка, как будто бы Андрей писал зятю из этого экзотического для них города.

372

Там же. Л. 74 об.

373

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 9.

374

Там же. Л. 4 об.

375

Там же. Д. 83. Л. 69 об.

376

Там же. Л. 71 об.

377

A Woman’s Wit and Whimsy: The 1833 Diary of Anna Cabot Lowell Quincy / Ed. B. Wilson Palmer. Boston: Northeastern University Press, 2003. Р. 12.

378

См.: Bisha R. Russian Women, 1698–1917: Experience and Expression, an Anthology of Sources. Bloomington: Indiana University Press, 2002. В этой книге приводится несколько коротких фрагментов из бумаг россиянок того времени.

379

Ulrich L. T. A Midwife’s Tale: The Life of Martha Ballard, Based on Her Diary, 1785–1812. N. Y.: Knopf, 1990.

380

Catherine II of Russia. The Memoirs of Catherine the Great / Ed. M. Cruse, H. Hoogenboom. N. Y.: Modern Library, 2005 (Екатерина II. Сочинения / Сост. и примеч. В. К. Былинина и М. П. Одесского. М., 1990); Dashkova E. R. The Memoirs of Princess Dashkova / Ed. K. FitzLyon, J. M. Gheith, A. Woronzoff-Dashkoff. Durham: Duke University Press, 1995 (Дашкова Е. Р. Записки. М., 1990); Durova N. Cavalry Maiden: Journals of a Female Russian Officer in the Napoleonic Wars. London: Angel Books, 1988 (Дурова Н. А. Избранные произведения кавалерист-девицы Н. А. Дуровой. М., 1983).

381

См. также: Labzina A. E. Days of a Russian Noblewoman: The Memories of Anna Labzina, 1758–1821 / Ed. G. Marker, R. May. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2001 (Лабзина А. Е. Воспоминания Анны Евдокимовны Лабзиной. СПб., 2011); и проницательную трактовку этих мемуаров: Marker G. The Enlightenment of Anna Labzina: Gender, Faith, and Public Life in Catherinian and Alexandrian Russia // SR. 2000. Vol. 59. № 2. P. 369–390.

382

Сохранившаяся бухгалтерская книга начинается списками, состоящими из отдельных существительных, а на последних страницах Наталья уже пишет полными предложениями. Она была завершена незадолго до того, как Наталья начала вести первый из сохранившихся дневников, что позволяет предложить, что дневник стал продолжением записей в бухгалтерской книге, хотя и после этого Наталья составляла отдельные списки доходов и расходов (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 55). Две записные книжки Андрея, относящиеся к первым годам их брака (Там же. Д. 36a, 37), содержат записи о делах в поместье, сходные с теми, которые позже вела Наталья, из чего следует, что поначалу он выполнял часть этой работы (или ее всю). Однако его записи неполны и вскоре заброшены. Тут и там встречаются примечания к записям Андрея, сделанные рукой Натальи: вероятно, они могли либо трудиться вместе, либо она взяла на себя эти обязанности, поскольку он не мог вести записи должным образом. Хозяйственные записи Андрея по форме очень отличаются от тех, которые делала Наталья. Если она ежедневно безыскусно перечисляла все, что произошло в усадьбе, Андрей посвятил записям особую книжку с самодельным алфавитным указателем на полях. Данные сводились в списки по расположенным в алфавитном порядке разделам. Такой порядок был типичным для их с Яковом одержимости просвещенческими справочниками, но, в отличие от заметок Чернавина, записная книжка Андрея была быстро заполнена записями иного характера и сведениями, не имеющими отношения к управлению имением.

383

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 69. Л. 45 об.

384

Palmer. A Woman’s Wit and Whimsy. P. 10.

385

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 67. Л. 4 об.

386

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 41 об.

387

Там же. Д. 58. Л. 124 об.

388

Там же. Д. 103. Л. 114, 115. Из письма Елисею Мочалину, 1860.

389

См., например: Там же. Д. 60. Л. 2. К Якову приехал А. А. Каблуков, после чего вечером он отправился на «вечер» к С. И. Каретникову, у которого были «танцы-пенье-маски».

390

Там же. Д. 57. Л. 12.

391

Там же.

392

Там же. Л. 12–13.

393

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 109 об. См. также: Там же. Д. 66. Л. 153. Андрей: «Приглашали было к себе соседей; но жене сделалось очень дурно. Так что надлежало послать с отказом. – Одни Теприцкие приехали по вечеру, и остались у нас ночевать».

394

Там же. Д. 61. Л. 145 об.

395

Там же. Д. 83. Л. 79 об.

396

Там же. Д. 60. Л. 2.

397

Там же. Д. 54. Л. 4.

398

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 60. Л. 70.

399

Фролов. Ковровская библиотека. С. 7; цитата взята из статьи 1850 года в «Земледельческой газете».

400

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 162.

401

Там же. Д. 83. Л. 80 об.

402

Там же. Д. 155. Л. 103.

403

Там же. Д. 54. Л. 50.

404

Там же. Д. 57. Л. 89.

405

Там же. Д. 98. Л. 20 об.; Д. 54. Л. 8 об.

406

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 14 об.

407

Там же. Д. 59. Л. 8.

408

Там же. Д. 58. Л. 152 об.

409

Там же. Д. 83. Л. 80 об.

410

Там же. Д. 71. Л. 11.

411

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 78 об. – 79 об. Этот фрагмент относится ко времени краткого отпуска в первый год военной службы, проведенного Алексеем дома. «Завтрак» накрывали около полудня или чуть раньше. «Обедали» во второй половине дня. «Чай» (в английском смысле слова, то есть с легкой закуской) подавался около шести вечера, а «ужинали» поздно вечером.

412

См.: ВР.

413

Дата ее свадьбы неизвестна, но Алексей писал о помолвке в мае 1848 года (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 125 об.), и ее первый сын родился в том же году. Муж Александры, Василий Рагозин, был ровесником Алексея; он вышел в отставку из Лейб-гвардии Московского полка в мае 1847 года. ВР. С. 116.

414

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 14 об.

415

Там же. Л. 16.

416

Там же. Д. 103. Л. 43 об.

417

Там же. Д. 58. Л. 179.

418

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 9.

419

Там же. Д. 112. Л. 35.

420

Там же. Д. 54. Л. 23.

421

ВСО. С. 143. См. также работу Кавендер (Cavender. Nests), где показано, что помещики Тверской губернии тоже были вполне довольны жизнью в провинции.

422

Анна Лабзина (оставившая знаменитый дневник) и прославившаяся своими письмами Зинаида Волконская не только находили в вере утешение, но также в более зрелом возрасте использовали связанное с их набожностью культурное влияние, чтобы добиться уважения у современников-мужчин и вести относительно самостоятельную жизнь. См.: Labzina. Days of a Russian Noblewoman; Marker G. God of Our Mothers // Orthodox Russia: Belief and Practice under the Tsars / Ed. V. Kivelson, R. Greene. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003; Marker. Enlightenment of Anna Labzina; Fairweather M. Pilgrim Princess: A Life of Princess Zinaida Volkonsky. N. Y.: Carroll and Graf, 2000; и Aroutunova B. Lives in Letters: Princess Zinaida Volkonskaya and Her Correspondence. Columbus, OH: Slavica, 1994. Составить себе представление о других способах превращения религиозного призвания в средство обретения свободы и уважения в обществе можно также, обратив внимание на прообразы святых, таких как Иулияния Лазаревская (Осоргина) (см.: Meehan-Waters B. Holy Women of Russia: The Lives of Five Orthodox Women Offer Spiritual Guidance for Today. San Francisco: Harper, 1993), монахинь (см.: Miller M. Under the protection of the Virgin: The Feminization of Monasticism in Imperial Russia, 1700–1923. PhD diss. Brandeis, 2009) или на описанный в «Домострое» идеал хозяйки. См. также: Lindenmeyr A. Public Life, Private Virtues: Women in Russian Charity, 1762–1914 // 1993. Vol. 18. № 3; Wagner W. «Orthodox Domesticity»: Creating a Social Role for Women // Sacred Stories: Religion and Spirituality in Modern Russia / Ed. M. D. Steinberg, H. J. Coleman. Bloomington: Indiana University Press, 2007; Thyret I. Between God and Tsar: Religious Symbolism and the Royal Women of Muscovite Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2001. В работе Джона Рэндольфа о семье Бакуниных (Randolph J. The House in the Garden: The Bakunin Family and the Romance of Russian Idealism. Ithaca: Cornell University Press, 2007) прослеживается влияние идей французского спиритуализма на кружок Станкевича (через мать Бакунина).

423

В отличие от Линденмейер (Lindenmeyr) Г. Н. Ульянова утверждает, что более 80 % благотворительных пожертвований московского купечества после 1860 года составляло то, что она называет «деньги престижа», а не анонимные взносы, совершаемые из благочестия. См.: Благотворительность московских предпринимателей, 1860–1914. М., 1999.

424

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 63. Л. 24 об. – 25. Упоминания о милостыне рассеяны по дневникам и бухгалтерским книгам Натальи. В одной из своих записных книжек Яков также отмечает, что подал 1,75 рубля «бедным дворянам». Там же. Д. 61. Л. 117.

425

Там же. Д. 112. Л. 94 об.

426

Там же. Д. 102. Л. 29.

427

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 3.

428

Там же. Д. 95. Л. 5 0б.

429

Ее участие упоминалось в письмах отца Силы. Там же. Д. 99.

430

Там же. Д. 58. Л. 99.

431

Там же. Д. 100. Л. 7 об. – 8.

432

В описи имущества Якова, сделанной после его смерти в 1845 году, отдельно перечислены несколько икон Богоматери. Там же. Д. 93. Л. 5–9. О марианском культе см.: Shevzov V. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. N. Y.: Oxford University Press, 2007, и Worobec C. Lived Orthodoxy in Imperial Russia // Kritika. 2006 (Spring). Vol. 7. № 2. P. 329–350.

433

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 199.

434

См. также: Глаголева. Тульская книжная старина.

435

Например, Андрей пишет: «Во весь день я читал вторично в слух для жены своей 1-ю часть зеленой Рукописи, кот-я в глазах моих не удовлетворительна». ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 51. В своих дневниках Наталья часто упоминает, как вязала и слушала чтение Андрея. См. также статью Андрея «О ежедневном в слух домашнем чтении»; Rutt. History of Hand Knitting. Ch. 5.

436

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 21–22 об.

437

Там же. Д. 57. Л. 19 об.

438

Там же. Л. 29 об.

439

Там же. Л. 96.

440

Там же. Д. 58. Л. 44.

441

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 48 об.

442

Там же. Л. 160.

443

Там же.

444

Там же. Д. 59. Л. 77.

445

Там же. Л. 25.

446

Подборки номеров «Земледельческой газеты» за каждый год переплетались, а впоследствии были пожертвованы учрежденной Андреем публичной библиотеке в Зимёнках (со сделанной рукой Андрея надписью, согласно которой книги были переданы «помещиками-прихожанами Андреем и Натальей»). Это собрание переплетенных томов с пометками Андрея на полях хранится в Шуйском краеведческом музее. К сожалению, большая часть остальных фондов Зимёнской библиотеки была утрачена после революции 1917 года. Примером оставленного Андреем примечания может быть пометка «Отлично-хорошая статья» на полях сочинения под заглавием «Замечания о некоторых действиях по овцеводству и полеводству» (ЗГ. 1848. № 25. С. 193).

447

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 17.

448

Там же. Д. 58. Л. 178 об.

449

Другие периодические издания, упоминавшиеся лишь вскользь: «Солдатская беседа», «Листок для всех», «Посредник», «Русская речь», «Странник» и «Рассвет». См.: ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 103. Л. 51, 106, 129, где приводится составленный Андреем список газет и журналов. Другие упоминания рассеяны по документам архива.

450

См.: Frazier. Romantic Encounters.

451

По именам названы такие книготорговцы, как Н. Лутковский (также упоминался как писатель), Полевой (вероятно, Николай Полевой, издатель и неизменный автор сочинений не самого высокого качества) и московский Глазунов.

452

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 94, 93. Л. 8 об.

453

Перечни принадлежавших Якову книг неполны (они доходят лишь до буквы «Д». Там же. Д. 61. Л. 154 об.), а данные дневников и «почтовых сношений» зачастую непонятны. Есть также каталоги с книгами, предлагавшиеся книготорговцами (Там же). О любви Андрея к «Энциклопедическому словарю» см.: Там же. Д. 57. Л. 110 об., где он перечисляет свои излюбленные слова на «А».

454

Там же. Д. 54. Л. 46 об.

455

Там же. Д. 57. Л. 3 об.

456

Там же. Л. 33 об. Яков был не согласен насчет «Рогоносца»: возможно, потому, что читал его в оригинале.

457

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 55 об. Другие упоминавшиеся иностранные книги – это: истории о путешествиях или сочинения по военной истории (в особенности посвященные Наполеону), произведение мадам де Лафайет (Там же. Л. 69 об.), греческие Евангелия и «Священная история Ветхого и Нового Завета с 700 превосходными иллюстрациями» (Там же. Д. 61. Л. 57).

458

Там же. Д. 95. Л. 120 об.

459

Там же. Д. 86.

460

Там же. Д. 61. Л. 154 об., 57 об.

461

Там же. Д. 58. Л. 169 об.

462

Там же. Д. 83. Л. 5 об.

463

Она отмечает, что читала, приблизительно в 40 % дневниковых записей, но авторов или названия произведений указывает очень редко.

464

Последние две упомянуты в: Там же. Д. 54. Л. 7 об., 9. Андрей читал их Наталье вслух.

465

Энн Уирда Роуленд указывала, что, хотя сентиментальные романы громко хулили за то, что в них рассказывается о женщинах «чьи чувства чрезмерны, нездоровы, обманчивы или попросту глупы», эти женские персонажи очень часто намеренно противопоставлялись героиням «совершенно естественным», как в «Разуме и чувствах» Джейн Остин. Rowland A. W. Sentimental Fiction // The Cambridge Companion to Fiction in the Romantic Period / Ed. R. Maxwell, K. Trumpener. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. Р. 200–201; «A Larger Portion of the Public»: Female Readers, Fiction, and the Periodical Press in the Reign of Nicholas I // An Improper Profession: Women, Gender, and Journalism in Late Imperial Russia / Ed. B. T. Norton, J. M. Gheith. Durham, NC: Duke University Press, 2001. Р. 26–52. Миранда Ремнек (Miranda Remnek) использует списки подписчиков, воспоминания и беллетристику, чтобы показать, что в провинции были и другие читательницы, похожие на Наталью. Ее интересует в основном, что они читали из художественной литературы, но не потому, что она считает беллетристику женским уделом.

466

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 63 об. – 64 об., 69 об.

467

Там же. Д. 59. Л. 31 об.

468

См.: Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton: Princeton University Press, 1985; Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861–1917. Princeton: Princeton University Press, 1985; Frazier. Romantic Encounters; Grigoryan. Noble Farmers. Фразьер свойственен больший скептицизм: «Несмотря на 5000 подписчиков „Библиотеки для чтения“, нет надежных свидетельств какого-либо настоящего подъема российского книжного рынка или связанных с ним изменений состава читающей публики».

469

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 184: «Уже то, что русские сочинители руководств по ведению домашнего хозяйства описывали свою аудиторию по-разному: как людей „среднего положения“, „среднего дохода“, „скромного дохода или находящихся в стесненных обстоятельствах“ или представителей „среднего класса общества“, – можно воспринять как ряд попыток приблизительно оценить демографический состав публики, коллективный поиск слова, которым можно было бы назвать читателя, что само по себе являлось дискурсивной конструкцией». См. также: Frazier. Romantic Encounters.

470

См.: Frazier. Romantic Encounters, где приводятся данные последнего подробного обзора исследований на эту тему применительно к России.

471

Maxwell and Trumpener. И особенно: William St. Clair. Publishing, Authorship, and Reading.

472

В 1839 году в результате денежной реформы цены на книги снизились, а начавшийся с 1838-го ряд неурожайных лет привел к общему экономическому спаду. К концу 1840‐х можно было ожидать подъема, но настал революционный 1848 год, ознаменовавшийся ужесточением цензуры. См.: Frazier. Romantic Encounters. Р. 37.

473

Grigoryan. Noble Farmers, и Frazier. Romantic Encounters. Фразьер цитирует критика Виссариона Белинского, назвавшего читающую публику «незримым грозным властелином» (р. 100, пер. с англ.).

474

См.: Smith. Recipes; Marrese. Woman’s Kingdom; Grigoryan. Noble Farmers; Kelly. Refining Russia.

475

См.: Cavender. Nests of the Gentry; Глаголева. Тульская книжная старина. О Твери как символическом для русской глубинки «городе Н.» см.: Frazier. Romantic Encounters. Р. 92–93.

476

Хотя именно Андрей часто возносил Булгарину хвалы, Яков им тоже восхищался, и нет свидетельств того, что Булгарина не любила Наталья или кто-нибудь из домашних или соседей. Если бы это было так, Андрей, вероятно, упомянул бы об этом, поскольку его, без сомнения, это бы разгневало.

477

Григорян (Noble Farmers) восстанавливает его в правах представителя литературного канона, оказавшего существенное влияние на развитие русского романа.

478

«Эконом» упоминается по меньшей мере однажды, когда Яков записал в своей книжке, что «вышел» двенадцатый номер. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 61. Л. 57.

479

О роли Пушкина см.: Frazier. Romantic Encounters. Р. 26–29, 30–31. Также: Grigoryan. Noble Farmers. Ch. 2 – о том, каким образом к этому процессу оказались причастны Булгарин и Гоголь.

480

Любимым эпитетом Булгарина было словечко «благонамеренный». См.: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 117. Андрей использует те же выражения, рассуждая о нравственности и благих намерениях (корни -благ-, -нрав-, -добр– и пр.). Григорян (p. 110) также цитирует следующее занимательное критическое высказывание о прозе Булгарина, которое легко можно отнести и к Андрею: «Вот лабиринт химии и грамматики!» И еще: «На каком языке можно сказать: хозяйственная быль, право, не знаю» (цитата из отзыва на журнал Булгарина «Эконом», помещенного в «Отечественных записках» в разделе «Смесь» (1845. Т. 38. С. 26–27).

481

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 174. По тому же случаю Яков восторгается статьей Барона Брамбеуса (псевдоним Осипа Сенковского, издателя «Библиотеки для чтения»).

482

Там же. Д. 57. Л. 41.

483

Там же. Д. 58. Л. 178 об.

484

Там же. Д. 59. Л. 33 об.

485

Там же. Д. 54. Л. 53.

486

Там же. Д. 58. Л. 178 об.

487

Там же. Д. 59. Л. 50. Вероятно, то был «Граф Обоянский, или Смоленск в 1812 году» Коншина, который, по-видимому, в их глазах не выдерживал сравнения с романом Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году».

488

Фразьер (Romantic Encounters. Р. 23) пишет, что для XVIII века обычным тиражом было 600–1200 экземпляров, тогда как у «Библиотеки для чтения» «практически сразу появилось 5000–7000 подписчиков».

489

Marker. Publishing. Р. 177–183.

490

Карамзин Н. М. О книжной торговле и любви к чтению в России // Карамзин Н. М. Избранные сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1964. Т. 2. С. 177. См. также: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 73. В исследовании Маркера не приводится свидетельств в поддержку или против заявления Карамзина. На основании данных архива Чихачёвых можно лишь предположить, что по крайней мере к 1830‐м годам это стало соответствовать истине.

491

St. Clair. Publishing, Authorship, and Reading. Р. 33.

492

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 38.

493

Frazier. Romantic Encounters. Р. 110.

494

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 178 об.

495

Frazier. Romantic Encounters. Р. 91.

496

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 64.

497

Там же. Л. 16.

498

Вероятно, Николай Петрович Лутковский, а также Н. Лутковский, из чьей московской книжной лавки Яков получил посылку с книгами (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 33 об.). В ней были два романа, «Любовь моего соседа» и «Четыре вымысла».

499

Там же. Л. 30 об.

500

Там же. Л. 19–20 об. См.: Рифтин Б. Л. Повествовательная проза: Китайская литература XVII в. // История всемирной литературы: В 8 т. Т. 4. М., 1987. С. 486–497.

501

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 40. Следует отметить, что «Библиотека для чтения» не меньше других газет и журналов старалась создать образец идеального провинциального читателя (см.: Frazier. Romantic Encounters). Возможно, секрет успеха заключался в эклектичности: в каждом номере находился материал на любой вкус.

502

Frazier. Romantic Encounters. Р. 102.

503

Frazier. Romantic Encounters. Р. 111.

504

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 74.

505

Newlin T. The Voice in the Garden: Andrei Bolotov and the Anxieties of the Russian Pastoral, 1760–1833. Evanston: Northwestern University Press, 2001. Р. 87.

506

Е. Н. Марасинова, которую цитирует Григорян (Noble Farmers. Р. 53).

507

Cavender. Nests of the Gentry. Исследование Кавендер также показывает, что провинциальные помещики считали, что принадлежат к сообществам с вертикальной организацией, включающим не только дворян, но и крепостных и людей среднего сословия.

508

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 58.

509

Белинский В. Ничто о ничем, или отчет г. издателю «Телескопа» за последнее полугодие (1835) русской литературы. Цит. по: Frazier. Romantic Encounters. Р. 132.

510

На Белинского (как и других представителей интеллигенции) сильно повлияла жизнь в поместье семейства Бакуниных. Расположенное в сельской местности, оно не было «провинциальным» (то есть далеким от имущих и влиятельных кругов). См.: Randolph. House in the Garden. Р. 1–2. Ch. 9.

511

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 63. Л. 2. Фамилия Веры Никифоровны подчеркнута, но разобрать ее невозможно.

512

Там же. Д. 57. Л. 3 об. В другой раз Андрей писал «дядюшке», что тому следует поскорее поправиться, чтобы Яков мог жениться (Там же. Д. 58. Л. 156–156 об.)

513

Там же. Д. 58. Л. 65 об.

514

Там же. Л. 170 об.

515

Там же. Д. 54. Л. 34 об.

516

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 2 об.

517

Там же. Д. 59. Л. 6.

518

Там же. Д. 57. Л. 2 об.

519

Там же. Д. 59. Л. 7 об.

520

Там же.

521

Там же. Л. 8 об.

522

Там же. Д. 57. Л. 62.

523

Там же.

524

Там же. Д. 59. Л. 39.

525

Там же. Д. 57. Л. 73.

526

Там же. Л. 74.

527

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 1.

528

Там же. Д. 95. Л. 1 об.

529

Каменной дом в деревне // ЗГ. 1845. № 25. С. 198–199.

530

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 7 об.

531

На Западе истерия была расплывчатым диагнозом, объяснявшим самые разнообразные симптомы; она считалась женской болезнью и связывалась некоторыми медиками с сексуальной неудовлетворенностью. См.: Libbrecht K. Hysterical Psychosis: A Historical Survey. New Brunswick, NJ: Transaction, 1995; Micale M. S. Approaching Hysteria: Disease and Its Interpretations. Princeton: Princeton University Press, 1995; Micklem N. The Nature of Hysteria. N. Y.: Routledge, 1996. Согласно Толковому словарю Даля (который, что немаловажно, был составлен во второй половине XIX века, в 1863–1866 годах), истерика была «женской нервической болезнью, известной бесконечным разнообразием припадков, более шумных, чем опасных».

532

См. также: Lewis J. S. In the Family Way: Childbearing in the British Aristocracy, 1760–1860. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1986; Vickery. Gentleman’s Daughter. Ch. 3.

533

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 60. Л. 3, 9.

534

Там же. Д. 58. Л. 190 об.

535

Там же. Л. 178, 184, 195–195 об., 200–200 об., 207 об., 211 об. Дневник Якова показывает, что до мая он практически не навещал Андрея, но к июню все вернулось на круги своя. Там же. Д. 60. Л. 28–53.

536

Там же. Д. 66. Л. 144.

537

Там же. Д. 71. Л. 3 об.

538

Там же. Д. 60. Л. 172.

539

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 100. Л. 27.

540

Там же. Д. 112. Л. 57.

541

Там же. Д. 116. Л. 16.

542

Peterson. Family. Р. 117–118.

543

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 44.

544

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 43–43 об.

545

См. работу Антонова (Antonov. Bankrupts and Usurers. Р. 128–129), рассказывающего о жившем в тот период купце-старовере преклонных лет, на суде назвавшем депрессию главной причиной своего банкротства.

546

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 59.

547

Там же. Л. 39.

548

Там же. Л. 61 об.

549

Там же. Д. 66. Л. 52 об.

550

Там же. Д. 59. Л. 33 об.

551

Там же. Д. 58. Л. 205 об.

552

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 67. Л. 9 об.

553

Там же. Д. 98. Л. 25 об.

554

Там же. Д. 112. Л. 100.

555

Там же. Д. 66. Л. 3.

556

Там же. Д. 83. Л. 17 об. См. также упоминание о «лишае»: Там же. Д. 58. Л. 163 об.

557

Там же. Д. 83. Л. 16 об.

558

Там же. Д. 106. Л. 29.

559

Там же. Д. 66. Л. 153–155. Андрей добавляет, что «Шуяне» переманили Воробьевского к себе из Москвы, дав ему «4000 р., готовый дом с освещением и отоплением, и чтобы за это лечил единственно одних мастеровых, а купцы за себя когда понездоровится будут визиты его принимать особо». Андрей советует Якову познакомиться с ним, так как он «кажись дело свое знает много и много получше… Г. Гильдебранта».

560

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 35a.

561

Там же. Д. 58. Л. 198 об.

562

Там же. Д. 102. Л. 30.

563

Там же. Д. 66. Л. 143.

564

ВСО. Т. 3. С. 344.

565

Там же. С. 155–156.

566

ВГВ. 1847. № 41. С. 191.

567

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 14 об.; Д. 54. Л. 34; Д. 58. Л. 16 об., 65 об., 161 об., 196 об.; Л. 91 об. – 92; Д. 66. Л. 52 об.

568

Там же. Д. 99. Л. 31 об.

569

Там же. Д. 57. Л. 98; Д. 59. Л. 62.

570

Там же. Д. 57. Л. 98.

571

Там же. Д. 66. Л. 35. Такую настойку называли «полыновкой».

572

Там же. Д. 59. Л. 34.

573

Там же. Д. 58. Л. 184–184 об.

574

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 41.

575

Там же. Д. 59. Л. 57 об. Письмо было переписано в книжку с «почтовыми сношениями»: вероятно, для того, чтобы узнать также и мнение Якова.

576

Там же. Д. 54. Л. 37 об.

577

Там же. Д. 59. Л. 48.

578

Там же. Л. 52.

579

Например: Там же. Д. 58. Л. 17.

580

Там же. Д. 83. Л. 9 об.

581

Там же. Д. 66. Л. 49.

582

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 192.

583

ВСО. С. 252.

584

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 47–47 об.

585

ВСО. С. 232. Андрей упоминает, что доктор Кикин лечил одного из его крепостных, а затем завтракал с ним самим (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 2). В викторианской Англии докторов было немало; например, семейство Тэйт потеряло несколько детей из‐за скарлатины, обратившись за это время ко множеству профессиональных врачей. См.: Peterson. Family. Р. 110–114. Однако, как показала Ульрих (Ulrich. Midwife’s Tale), в Соединенных Штатах в начале XIX века профессионализация медицины людьми, получившими университетское образование, только начиналась. Кажется маловероятным, чтобы российская провинция с ее очень низкой плотностью населения и сравнительно небольшим количеством университетов оказалась обеспечена прекрасно обученными врачами так же хорошо, как Англия. Общие сведения о народной медицине в России см.: Попов Г. И. Русская народно-бытовая медицина: по материалам Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева. Рязань: Александрия, 2010. Более широкая картина очевидно неравномерного развития различных частей Российской империи, см.: Becker E. Medicine, Law and the State in Imperial Russia. Central European University Press, 2010; Henze C. Disease, Health Care and Government in Late Imperial Russia: Life and Death on the Volga, 1823–1914. N. Y.: Routledge, 2011.

586

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 168. В документах архива (чаще всего в бумагах Якова) упоминались также доктор Щеровский и доктор Бистром. Там же. Д. 60.

587

Там же. Д. 60. Л. 52. Врач отворил кровь на левой руке Якова. В другой раз доктор И. П. Александров поставил на «поясницу» Андрея двадцать шесть пиявок, чтобы облегчить боль в груди и желудке. Там же. Д. 95. Л. 6.

588

Там же. Д. 58. Л. 178.

589

Там же. Д. 59. Л. 69.

590

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 308 об. – 309.

591

Там же. Д. 70. Л. 47 об.

592

Там же. Д. 105. Л. 331.

593

Там же. Д. 95. Л. 58; Д. 98. Л. 5 об., 6 об.

594

Там же. Д. 71. Л. 9 об.

595

Там же. Д. 95. Л. 58. Между 1838 и 1842 годами в документах наблюдается загадочный пробел, совпадающий по времени со ссорой между Андреем и Яковом. «Почтовые сношения», дневники Натальи и «дневник-параллель» Якова заканчиваются приблизительно в конце 1837 года (относящийся к этому периоду дневник Андрея, предположительно, утрачен). Кажется вероятным, что сравнительная скудость документов связана со ссорой, последовавшей за отъездом Алексея в московскую школу осенью 1837 года и смертью маленькой Варвары в июне следующего года. Возможно также, что Наталья и Андрей продолжали вести дневники, но позднее они были уничтожены (особенно если там рассказывалось о ссоре нечто такое, что могло показаться потомкам неприятным). Большинство записных книжек Чихачёвых имело переплеты ручной работы, так что изъять часть листов было вполне возможно. Однако у дневника, который Наталья вела в 1842 году (Там же. Д. 71), фабричный переплет. Через несколько лет Алексей продолжил вести записи в той же книжке, и все страницы в ней на своих местах. Кроме того, до января 1838 года Яков продолжал регулярно вести записи в своем «дневнике-параллели» (Там же. Д. 60), а затем идут пустые страницы с уже проставленными датами до самого конца тома (то есть декабря того же года), а значит, с этого момента он просто перестал вести дневник.

596

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 60. Л. 35 об. – 37 об. Андрей намекает, что «братьев» мог рассорить другой человек: вероятно, Петр Алексеевич, который, как пишет Андрей, «проявился».

597

Там же. Л. 58.

598

Беседа между Андреем и Яковом, произошедшая за несколько лет до ссоры, может кое-что прояснить в случившемся или хотя бы показать, что Яков был, возможно, менее сдержанным, чем может показаться по его дневникам и письмам. Обсуждая с ним роман «Рогоносец», Андрей шутливо пишет: «Я даже полагаю, что ежели вздумаю некогда сделать тебя рогоносцем, – то первым вспомогательным способом будет витийство превосходящее всех Демосфенов и Цицеронов». Но ответ Якова кажется серьезным: «Шутишь брат – ты меня знаешь что я за одну даже дерзкую такую мысль тотчас тебя на дуэль и тогда не надейся даже существовать и без носу и без ушей нет милый. Просто на пистолетах в 3 шагах дистанции – вот как». Там же. Д. 57. Л. 64.

599

Российская армия участвовала в подавлении мятежа в Кракове (1846), разгромила Румынское национальное движение в Молдавии и Валахии (1848) и в 1849 году вновь вступила в военные действия в Польше, чтобы подавить поддержанную многими поляками Венгерскую революцию 1848–1849 годов. Алексей присоединился к войскам в начале 1848 года. В том же году он принял мимолетное участие в боях, но обошлось без серьезных ранений.

600

ВР. С. 117.

601

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 105, 106, 108.

602

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 108. Л. 173.

603

Там же. Д. 99. Л. 190. «Кончина Сашоночки. Господи благослови. Август 1850».

604

Там же. Д. 83. Л. 127.

605

Там же. Д. 59. Л. 1.

606

Там же. Д. 99. Л. 250 об.

607

Там же. Д. 54. Л. 26. Из книги «Сумасшедшие» «Г. Списеи».

608

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 232–233.

609

Там же. Л. 273.

610

Там же. Д. 100.

611

Там же. Д. 54. Л. 46 об.

612

Там же. Д. 66. Л. 64.

613

См.: Smith-Peter S. The Local as Familial Space in the Mid-Nineteenth Century: A. I. Chikhachev’s The District Treasurehouse. Mid-Atlantic Slavic Conference, N. Y., 2009. April 4, где рассказывается об уездном справочнике, а также составленных Андреем планах продолжения работы после его смерти. Она цитирует последние по «почтовым сношениям» с Копытовским. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98.

614

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 32 об. – 33.

615

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 116.

616

Там же. Д. 93.

617

Greene. Р. 79. См. также: Kelly. Refining Russia.

618

Wortman R. The Russian Empress as Mother // Family in Imperial Russia: New Lines of Historical Research / Ed. D. L. Ransel. Urbana: University of Illinois Press, 1978. Р. 60–61.

619

О легком усвоении заграничных идей при сохранении неизменного русского самовосприятия см.: Marrese. Poetics Revisited.

620

Важность хозяйки в доме // ЗГ. 1847. № 53. С. 417–419.

621

Там же.

622

Там же.

623

Важность хозяйки в доме // ЗГ. 1847. № 53. С. 417–419.

624

Там же.

625

Его журналистскую деятельность и особенно организованные им кампании по сбору средств на местные религиозные и образовательные проекты (и прежде всего – учреждение публичной библиотеки) следует считать подлинной и важной общественной деятельностью. Но занимался он этим лишь в течение десяти лет, после того как его дети заключили семейные союзы и до момента, когда в конце 1860‐х годов его здоровье ухудшилось. Обсуждаемая здесь статья написана в 1847 году, когда он только-только начал принимать участие в общественных дискуссиях.

626

Важность хозяйки в доме // ЗГ. 1847. № 53.

627

Важность хозяйки в доме // ЗГ. 1847. № 53.

628

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 35–35 об.

629

М. Маррезе показала, что понятие об имении как о «доме» было привычным для русской знати: Marrese. Woman’s Kingdom.

630

Важность хозяйки в доме // ЗГ. 1847. № 37. С. 294.

631

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 12.

632

О скромности и барышнях см.: Kelly. Refining Russia. Качества, необходимые для того, чтобы выйти замуж, очень отличались от потребных для управления поместьем.

633

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 112. Л. 94 об.

634

Каменной дом в деревне // ЗГ. 1845. № 25. С. 198–199.

635

О комнатном воздухе // ЗГ. 1845. № 6. С. 44–45.

636

Еще несколько слов о долгах. В другой статье Андрей писал, что его идеальная семейная жизнь, устроенная согласно «на повседневную жизнь составленному плану», в котором отводилось место молитве, чтению и ежедневным беседам, невозможна, «ежели не совершенно одинаково думают об этом предмете муж и жена. В обоюдном только согласии сих лиц, действовать могут всякие добрые начала». Сочувствие к мысли о деревенских врачах // ЗГ. 1848. № 80. С. 635.

637

Еще несколько слов о долгах.

638

Там же. Курсив Андрея Чихачёва.

639

Разумеется, дом не всегда полностью отделялся от места работы: «Писатели и „интеллектуалы“… работали дома, часто при значительной, но остававшейся незаметной поддержке жены или дочери, исполнявшей обязанности секретаря». Tosh. A Man’s Place. Р. 17.

640

Тош отмечает, что эту концепцию «не следует переоценивать», но она представляла собой образец, к которому следовало стремиться. A Man’s Place. Р. 7.

641

Ibid. Р. 13–18.

642

Ibid. Р. 13.

643

Vickery. Behind Closed Doors. Р. 7.

644

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 21 об.

645

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 58 об.

646

Ulianova G. Female Entrepreneurs in Nineteenth-Century Russia. London: Pickering & Chatto, 2009. Р. 41–43, 76, 120–121.

647

Marrese. A Woman’s Kingdom.

648

Engel B. A. Breaking the Ties That Bound: The Politics of Marital Strife in Late Imperial Russia. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2011. Р. 157. Пер. с англ. Несмотря на сходство фамилий, Куприяновы, вероятно, не состояли в родстве с благородным семейством Купреяновых.

649

Camins-Esakov J. Mediating Wives: The Role of Women in the Construction of the Russian Canon. Paper presented at the Mid-Atlantic Slavic Conference. N. Y., 2011. March 26. Р. 10.

650

Randolph. House in the Garden.

651

Экономия. О введении правильного лесного хозяйства Графинею Софьей Владимировною Строгановой // СП. 1835. № 3. С. 11–12.

652

Smith. Recipes. Р. 140. Статьи Готовцевой печатались в 1822, 1835 и 1836 годах.

653

Peterson. Family. Р. 132.

654

Vickery. Behind Closed Doors. Р. 127.

655

Ibid. Р. 120.

656

Ibid. Р. 13.

657

Не занимались этим и хозяйки плантаций американского Юга. См.: Clinton. Plantation Mistress.

658

Vickery. Behind Closed Doors. Р. 9.

659

Ibid.

660

Peterson. Family. См. ее рассуждения о случае Элеонор Ормерод (р. 149) или о карьере Кэтрин Тайт. Эта модель существовала и в России: некая «благодетельная помещица» из Черниговской губернии, о которой в 1835 году писала «Земледельческая газета», использовала проценты со своего капитала в 25 000 рублей для уплаты податей за 266 ее крепостных «на вечные времена». За свою щедрость Ульяна Селиванович удостоилась высочайшего «благоволения»; император также приказал написать о ней в газетах (Благодетельная помещица // ЗГ. 1835. № 79. С. 631).

661

Пример с женой викария см.: Vickery. Behind Closed Doors. Р. 11. Plate 1. См. также: Peterson. Family. Ch. 5. Некоторые женщины не подчинялись правилам культа домашней жизни, но во всех случаях их труд феминизировался – обычно говорили, что они занимаются благотворительностью или образовательными проектами, даже (или особенно) если они ежедневно решали задачи, считавшиеся мужскими (например, осуществляли руководство или интеллектуальным, или творческим трудом).

662

Glenn S. A. Daughters of the Shtetl: Life and Labor in the Immigrant Generation. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1990. Р. 6.

663

Kizenko N. «Orthodox Domesticity»: Creating a Social Role for Women // Sacred Stories: Religion and Spirituality in Modern Russia / Ed. M. D. Steinberg, H. J. Coleman. Bloomington: Indiana University Press, 2007. Р. 123, 124; Engel. Breaking the Ties. Р. 166–167. Существует обширная исследовательская литература, посвященная мифам о «могучей русской матери» и «Матушке-России»; эти мифы восходят к народной культуре, и, если искать их источники в реальности, они будут связаны с гендерными представлениями крестьянства. Миф о сильной и властной русской матери вошел в разнообразные националистические дискурсы конца XIX века, но и здесь он не был связан с дворянской или помещичьей культурой. См.: Hubbs J. Mother Russia: The Feminine Myth in Russian Culture. Bloomington: Indiana University Press, 1993; Heldt B. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington: Indiana University Press, 1987; Edmondson L. Putting Mother Russia in a European Context // Art, Nation and Gender: Ethnic Landscapes, Myths, and Mother-Figures / Ed. T. Cusack et al. Burlington, VT: Ashgate, 2003. Р. 53–63.

664

Glenn. Daughters. Р. 10.

665

Frank. Life with Father.

666

См.: Pouncy. The «Domostroi». А. В. Белова полагает, что в начале XIX века женщинам впервые стало доступно больше разнообразных занятий, что временами приводило даже к «инверсии традиционных гендерных ролей», но она утверждает, что замужние женщины могли заниматься экономической деятельностью лишь в отсутствие мужа: Повседневность русской провинциальной дворянки конца XVIII – первой половины XIX в. // Социальная история: ежегодник 2003, женская и гендерная история. М.: Росспэн, 2003. Данные Маррезе убедительно демонстрируют, что расширение сферы женской деятельности стало нормой гораздо раньше (Маррезе. Бабье царство).

667

Smith. Recipes. Р. 108. О Болотове и женщинах см. также: Glagoleva. Dream. Болотов женился на женщине гораздо моложе себя и попытался сформировать ее характер, по сути дела исполняя роль не только мужа, но и отца. Вероятно, это повлияло на его представления о роли женщины в семье и обществе (или было их отражением).

668

Тягла могли быть лишь формальностью, удобной для учета при сборе податей. В частности, в имениях Чихачёвых крепостные женщины, не занятые на домашних работах, трудились в (обширных) огородах, тогда как «мужики» возделывали пахотные земли, но домашние и полевые работы не были гендерно дифференцированы. В обеих категориях работников были как мужчины, так и женщины.

669

Smith. Recipes. Р. 109; Маррезе. Бабье царство.

670

Smith. Recipes. Р. 109.

671

Ibid. Р. 120–122, 199.

672

Ibid. Р. 148.

673

Ibid. Р. 144–145, 148, 154–164.

674

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 102. Л. 29 об.

675

Хотя в Англии материнству уделялось еще больше внимания, даже принадлежавшие к среднему классу женщины Викторианской эпохи могли придавать материнским заботам не больше значения, чем Наталья. Петерсон полагает, что «обаяние» материнства в реальности было характерно для более позднего периода и что в XIX веке «дети, несомненно, существовали, но не всегда были радостью и автоматически заслуживали любви. Для женщины важнее был муж или даже она сама». Peterson. Family. Р. 103–104, 131.

676

См.: Wortman. Russian Empress as Mother.

677

Роуленд предостерегает, что для той эпохи неверным будет отождествлять «понятия „сентиментального“ и „домашнего“». Сентиментальные романы и отвлеченность чувств иногда побуждали женщин (по крайней мере, на страницах книг) «к занятиям чем-то, кроме домашней работы, сентиментальная благотворительная деятельность часто шла вразрез с ограничениями или интересами семьи мужа». Rowland. Sentimental Fiction // Maxwell and Trumpener. Р. 201–202.

678

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 85. См. также: «Сашинька жалуется что брюшко болит, но сегодня слава богу получше». Там же. Л. 124 об. – 125.

679

Там же. Д. 66. Л. 112.

680

Там же. Д. 57. Л. 73, 74.

681

Там же. Д. 54. Л. 14 об.

682

Там же. Л. 14 об.

683

Там же. Л. 15.

684

Там же. Л. 4 об. О промывании желудка (как и о большинстве других не вполне приличных материй) Андрей писал по-французски: «Natacha s’est servie du pavement».

685

Там же. Д. 71. Л. 11.

686

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 2. «Встали в 8 часов. Морозу 4 град. и во весь день идет снежок. Пар[асковья] Ив. с Сашей ездили в баню; я вязала чулок, вечером ездила к Мадам Шрейер, заезжала к Алеше в институт, и видела там Г-жу Закревскую Алекс. Сем.: большая говорунья! С Парас. Иван. мы сидели до 11-ти час. Андрей Иванович читал нам книгу, Современник».

687

Там же. Л. 3, 4 об., 5.

688

См.: Там же. Д. 128. Л. 8 об. «Папинька и Маминька меня похваляли за то, что я старательно учу Катихизм <sic> и я просыпаясь по утрам, прежде всего воспоминаю катихизм». Это единственный случай, когда Алексей пишет о какой-то причастности матери к его образованию; существенным может быть то, что речь здесь идет о религиозном воспитании. См. также: Там же. Д. 71. Л. 2 об.; Д. 83. Л. 81 об.

689

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 34.

690

Там же. Д. 108. Л. 77 об.

691

Там же. Д. 69. Л. 28 об. – 39. Алексей знал о горе своей матери; в день, когда отец решил, что он отправится в Москву, в его дневнике появилась следующая запись: «По утру учил француские разговоры и выучил две страницы и папинька меня похвалил. Папинька 6-го числа сказал что надобно меня вести в Москву об чем маминька плакала» (Там же. Д. 128. Л. 12 об.). Хотя записи в этом дневнике он делал еще на протяжении месяца, других упоминаний о матери и ее чувствах в нем нет.

692

Там же. Д. 60. Л. 89.

693

Это противоречит выводу Катрионы Келли о том, что воспитание было исключительно женским делом: Kelly C. Educating Tat’yana: Manners, Motherhood and Moral Education (Vospitanie), 1760–1840 // Gender in Russian History and Culture / Ed. L. H. Edmondson. N. Y.: Palgrave, 2001. Келли опирается в основном на литературные источники (и справочную литературу). Она отмечает, что для России конца XVIII – начала XIX века «идея матери-наставницы» была новой и что в русской традиции нравственные элементы воспитания значительно преобладали над интеллектуальными (р. 3–4).

694

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 8.

695

О просвещенческой трактовке воспитания и особенно идее использования закрытых школ (от воспитательных домов до престижного Смольного института и военных кадетских корпусов), чтобы уберечь детей от непросвещенных родителей и воспитать их в соответствии с новыми принципами, см.: Kelly. Educating Tat’yana и Refining Russia; Ransel. Mothers of Misery; Bien D. D. The Army in the French Enlightenment: Reform, Reaction and Revolution // Past and Present. 1979. Vol. 85. Российские Императорские воспитательные дома были учреждены в 1764 и 1770 годах. Келли пишет, что «сеть государственных школ в больших и малых русских городах начала складываться» в 1780‐х годах. Kelly. Refining Russia. Р. 9.

696

Цит. по: Tosh. A Man’s Place. Р. 49.

697

Ibid. P. 6–7.

698

Ibid. P. 4.

699

«Дневник-параллель» Якова (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 60) представляет собой смесь обоих компонентов: он посвящен визитам, земледелию, ремонтным работам в доме и руководству крепостными.

700

См.: Suzanne L. Bunkers and Cynthia Anne Huff, Inscribing the Daily: Critical Essays on Women’s Diaries. Amherst: University of Massachusetts Press, 1996; Rebecca S. Hogan, Engendered Autobiographies: The Diary as Feminine Form // Prose Studies. 1991. № 14, и др. работы.

701

Rice J. L. The Memoirs of A. T. Bolotov and Russian Literary History // Russian Literature in the Age of Catherine the Great / Ed. A. G. Cross. Oxford: Willem A. Meeus, 1976. P. 17–43.

702

Относящийся к 1883 году дневник внука Андрея и Натальи был предназначен для личных размышлений, а не для семейного чтения: «Обедали очень поздно именно в 6-м часу по этому случаю я поругался довольно сильно с женой и вышла небольшая сцена. Вечером приводил бумаги… в порядок…» После полуночи, сидя над своим дневником, Костя добавил, что жена спит и ему нужно идти к ней (судя по контексту, тоже спать), чтобы «помириться», но ему «спать… не хочется». ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 116. Л. 22.

703

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 128. Л. 1.

704

Там же. Д. 71. Л. 2 об.

705

Там же. Д. 83. Л. 127. Алексей оставил в своем «Дневнике воспитанника» комментарии, показывающие, что он сам перечитывал его в 1845 году, спустя семь лет после написания (Там же. Д. 71. Л. 14).

706

Там же. Д. 83. Л. 50. «Утро зан. письмом в Дорож. Приходил Вас. Сем. Рубанов и просил меня написать и от него почтение Вам Папиньке и Мам-ке».

707

Письма Алексея к дяде в «почтовых сношениях» шаблонны, но не лишены индивидуальности и нежности: «Милый мой Дядинька Я. И.! во 1-х свид-ую вам мое глубочайшее почт. и желаю вам доброго зд-я и всякого благополучия о себе вам доложу что я Слава Богу здоров но у сестрицы на голове золотуха в катихизисе я учу стр. 42, и последние слова моего урока были: для того, чтоб смертию своею Христос доставил нам душевное спасение. Прощайте милый Дядинька Дедушке Тимофею Ив-у мое душевное почт. Ваш Алеша Чихачов». Там же. Д. 66. Л. 143.

708

Там же. Д. 71. Л. 2 об. – 6. «Телемах» был традиционным просвещенческим текстом для детского чтения, и сама Екатерина II учила по нему внуков и наследников престола.

709

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 42–42 об. Орфография и пунктуация оригинала частично сохранены.

710

Там же. Л. 42–43.

711

Там же. Д. 54. Л. 10 об.

712

Там же. Л. 22.

713

Там же. Л. 4. Интересно, что он лично знал разносчика и обращался к нему вежливо (тот был «Василием Сергеевичем из Домнино», поместья, которым владели Замыцкие).

714

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 4 об., 6 об., 7 об., 19.

715

Педагогический журнал // СП. 1835. № 9. С. 33–35.

716

Краткий обзор некоторых частей Гимнастики и Калистении для девиц // СП. 1835. № 42. С. 165–167.

717

Примеры из указателя статей в «Земледельческой газете» за 1834 год.

718

Детская работа // ЗГ. 1834. № 18. С. 143.

719

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 128. Л. 14. См. также следующие записи: «На нанятых лошадях выехали в восемь часов утра, и кормешку имели в деревне Болдине за 40 верст от Города, а ночевали в Городе Покрове в повоске ‹…› кормешка была в деревне Бунькове» (Там же. Д. 128. Л. 14 об.); «Выехали в полдень. Ночлег был в селе Стеголицах. Когда проезжали село Веденское, наш экипаж приняли за Архиерейский и начали звонить; священники в облачении стояли у церковных ворот». Там же. Д. 71. Л. 8.

720

О детских играх // ВГВ. 1850. № 40. С. 222.

721

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 93. Л. 47, 50 об. Он также рисовал карты других стран: Там же. Д. 132.

722

Там же. Д. 54. Л. 20 об.

723

См.: Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. J. Burbank, M. Von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. Р. 53.

724

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 19–20; О детских играх. С. 222. Курсив автора.

725

Avrekh M. «A Motley Mixture of Objects»: Russian Geographic Writing in the Final Decades of the 18th Century (черновик главы диссертации, готовящейся в Йельском университете, которым автор поделился частным образом в августе 2011 года).

726

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 67.

727

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 4 об.

728

Sunderland. Imperial Space. Р. 45–47. См. также: ВСО, СНМ и Smith-Peter. District Treasurehouse.

729

Sunderland. Imperial Space. Р. 47.

730

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 129.

731

Там же. Д. 61. Л. 85 об. – 86, 103, 127 об. – 129, 136 об. – 137, 153 об.; Д. 70. Л. 1, 10 об. – 40.

732

Там же. Д. 71. Л. 8 об. – 9.

733

Там же. Д. 57. Л. 72. Одно из сохранившихся писем Алексея показывает, что в возрасте девяти лет он уже неплохо знал французский – по крайней мере, шаблонные фразы, которыми писал (Там же. Л. 56).

734

Там же. Д. 133; Д. 37. Л. 2–3 – списки французских слов, составленные Андреем (возможно, для себя самого).

735

Там же. Д. 37. Л. 2: один из списков новых слов, которые составлял Андрей, читая по-французски. Он также забавлялся изучением слов и фраз на других языках. Однажды повидавший мир Яков исправил его ошибку в итальянской фразе (Там же. Д. 57. Л. 60 об.).

736

Этого семинариста звали Василий Васильевич Смирнов (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 8). Путешествуя с флотом, Яков выучил множество слов на разных языках. Там же. Д. 61. Л. 71 об., 112 об.

737

Там же. Д. 71. Л. 8 об.

738

См. его сложные расчеты различных высот и расстояний вокруг имения в записных книжках: Там же. Д. 70. Л. 68–69 об.; Д. 71; Д. 79. Л. 68–71.

739

Там же. Д. 57. Л. 67 об. – 71.

740

Там же. Слово «полевой» может также быть намеком на фамилию знаменитого публициста той эпохи.

741

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 67 об. – 71. «Трифон» и «Симон», зашифрованные в шарадах, – вероятно, имена крепостных.

742

Там же. Д. 98. Л. 16 об. О Дмитрии Филипповиче Дельсале, директоре пансиона, где учился Андрей, есть запись в официальном списке учебных заведений Москвы как о титулярном советнике, содержавшем пансион для мальчиков; последние два его воспитанника покинули пансион в первой половине 1846 года. ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 14. Д. 546.

743

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 13, 7 об.; см. также: Там же. Д. 54. Л. 7 об., 21 об., 28 («Алеша начал учить Отче наш»; «Алеша зачол <sic> „хлеб наш насущный“ и протч» и «Алеша начал учить молитву перед обедом»), и Там же. Д. 66. Л. 143.

744

Там же. Д. 54. Л. 8.

745

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 3–3 об.

746

Там же. Л. 12 об. – 13 (22 августа).

747

См.: Там же. Д. 83. Л. 5 об.

748

Там же. Д. 58. Л. 135 об.

749

Там же. Д. 57. Л. 62.

750

Там же. Л. 61 об.

751

Там же. Д. 59. Л. 39.

752

Tosh. A Man’s Place. Р. 3.

753

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 5 об. – 7 об., 12.

754

Там же. Л. 6–6 об., 7 об.

755

Там же. Л. 12 об. Нестерова не принадлежала к роду Чихачёвых или Чернавиных, но временами упоминается в документах в качестве уважаемого друга семьи на протяжении многих лет.

756

Там же. Л. 6 об. – 7, 8 об., 9 об.

757

Там же. Д. 60. Л. 51.

758

Там же. Д. 54. Л. 29 об.

759

Там же. Л. 25.

760

Там же. Л. 33.

761

Там же. Л. 31–31 об.

762

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 71. Л. 11 об. См. также: «Возили с поля ржаные снопы, и я любовался когда их клали в оденья» (Там же. Л. 10 об. – 11); «Обедали в Будыльцах, смотрели рушалки и маслобойни» (Там же. Д. 128. Л. 14).

763

Там же. Д. 71. Л. 6.

764

Там же. Л. 4.

765

Там же. Д. 54. Л. 31 об. – 32 об.

766

Игра до сего дня остается важной темой прогрессивной теории образования. Возможно, впервые ее поднял Руссо, но знаком с ней был и Бронсон Олкотт, американский современник Чихачёва. См.: Haefner G. E. A Critical Estimate of the Educational Theories and Practices of A. Bronson Alcott. PhD diss. Columbia University, 1937. Можно провести прямые связи с такими современными работами, как: Holt J. C. How Children Learn. Reading, MA: Addison-Wesley, 1995; Neill A. S. Summerhill: A Radical Approach to Child-Rearing. Harmondsworth, England: Penguin, 1985; Piaget J. Play, Dreams and Imitation in Childhood, Developmental psychology. London: Routledge, 1999. № 25, а также с системой Монтессори.

767

О детских играх. Р. 222.

768

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 34.

769

Там же. Д. 58. Л. 197 об., 205.

770

Там же. Д. 54. Л. 19.

771

Там же. Д. 58. Л. 153 об., 146 об. – 148.

772

Там же. Д. 71. Л. 5 об.

773

Там же. Д. 63. Л. 124.

774

Там же. Д. 63. 67, 69.

775

Там же. Д. 71. Л. 4 об. – 5, 9 об. – 10.

776

Там же. Д. 54. Л. 44 об., 20 об.

777

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Л. 24, 28 об., 28, 29, 33 об.

778

Там же. Л. 43 об.

779

Там же. Л. 23.

780

Там же. Д. 58. Л. 25. Другое ласковое прозвище, которым Андрей называл своих детей, – «чихачата». Он употребил его, заметив, что «малым чихачатам теперь лафа», поскольку их учитель на время уехал навестить своего новорожденного ребенка. Там же. Л. 84 об.

781

Там же. Д. 58. Л. 14.

782

Там же. Д. 54. Л. 52. Упомянутые здесь «часы» – скорее всего, «изобретенные» им солнечные часы, установленные на стене.

783

См. мемуары Сергея Аксакова (Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука. М.: Гослитиздат, 1958), где описывается еще одна мать, варившая варенье, разъезжавшая с визитами, но также «ведшая со своими детьми эмоциональную войну на выживание» (Kelly. Refining Russia. Р. 7). О детях, воспитанных в гораздо менее тесном контакте с родителями, см.: Бокова В. M., Сахарова Л. Г. Институтки: воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц. М.: Новое литературное обозрение, 2001; Чарская Л. А., Коваленко С. А. Записки институтки. М.: Республика, 1993; Engel B. A., Rosenthal C. N. Five Sisters: Women against the Tsar: The Memoirs of Five Young Anarchist Women of the 1870s. Boston: Allen & Unwin, 1987; Кропоткин П. А. Записки революционера. М.: Мысль, 1966; Врангель Н. Е. Воспоминания: от крепостного права до большевиков. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

784

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 128. Л. 5. Пример, датируемый серединой XVIII столетия: мемуарист Андрей Болотов рос в таком отчуждении от родителей (даже когда жил с ними под одной крышей), что учитель немецкого мог бить мальчика без их ведома (хотя в конце концов ребенок пожаловался и учителю пришлось прекратить побои). Жизнь и приключения Андрея Болотова: описанные самим для своих потомков. М.: Терра, 1993. Т. 1. Гл. 6–8. В своем исследовании русской дворянской семьи Стивен А. Грант убедительно показывает, что отчужденные, авторитарные и исключительно щедрые на наказания родители не были нормой, как иногда предполагают другие исследователи. Документы Чихачёвых подтверждают выводы, к которым Грант пришел в ходе изучения множества произведений мемуарной литературы; Андрей не только был близок с детьми физически и эмоционально, но считал родителей, которые ведут себя иначе, несостоятельными. Grant S. A. The Russian Gentry Family: A Contrarian View // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2012. № 60. Н. 1. Р. 1–33.

785

В этой записи говорится не только о том, что в тот день Алеша хорошо учился, но и о том, что, пока Наталья ездила в Москву, Андрей так сильно заскучал, что «5 раз» сыграл с няней детей в «дураки», и также что Алеша «работал… в саду лопаточкой». ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 21 об. – 22 об.; Там же. Л. 10, 20 об., 23, 24, 27–28 об. Алексей был способным учеником. Копия экзаменационного табеля свидетельствует о том, что он выдержал испытания на низший чин Табели о рангах 28 ноября 1844 года. Экзаменовали его в Шуйском уездном училище, а табель подписан Иконниковым, который также был близким другом родителей Алексея. Оценки таковы: 1. Катехизис – вполне хорошо; 2. Русский язык – превосходно; 3. Русская и всемирная история – хорошо; 4. Арифметика – очень хорошо; 5. Геометрия – удовлетворительно; 6. География – вполне удовлетворительно; 7. Каллиграфия – вполне хорошо; 8. Черчение – хорошо. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 90. Л. 2.

786

Там же. Д. 83.

787

См.: Там же. Д. 128. Л. 14. «Во Владимир приехали ровно в три часа пополудни и остановились у Смолкина». Здесь Андрей что-то неразборчиво исправил рядом с фамилией Смолкин. Другие отметки в дневнике еще сложнее расшифровать, однако ясно, что это исправления, сделанные постфактум.

788

Там же. Д. 128. Л. 13. К этому Чернавин прибавил: «Папинькины наставления помни дорогой мой, милый Алешинька; и пиши к нам возможно чаще. Дядя твой Яков Чернавин».

789

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 49 об. – 50, 83 об.

790

Согласно Фролову, Алексей вышел в отставку в чине поручика (чином выше своего отца). ВР. С. 152.

791

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 83. Л. 50 об., 57 об., 73 об., 85 об., 90 об. См. также: Л. 84, 110 об.

792

Там же. Л. 89–89 об. На следующий же день его приятель Василий Андреевич зашел к нему и принес «конфет со вчерашнего бала у Губернатора».

793

Там же. Л. 10 об., 38.

794

Там же. Л. 54, 60 об. («У Дяд. в 4 часа был обед, и на дворе играла полковая музыка, кот-ую я слушал из окон Вас-я Анд-а»), 108 об. («Ходили с Ег. Ив. и фр. уч-ем гулять, заходили в кондитерскую и слушали там музыкантов, из коих один прекрасно играл на скрыпке»).

795

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Л. 54.

796

Там же. Л. 59 об., 112–112 об. Сын Алексея Костя также играл на фортепьяно. Там же. Д. 116. Л. 12 об.

797

Очень немногочисленные упоминания о юных дамах уклончивы: «В 5 часов пошел к Майору Шегрину, пил у него чай и пробыл довольно долго. – Разговаривал более с Марьей Яковлевной, и с братом ее Будаковым» (Там же. Д. 83. Л. 51); «[Был] у Вас. Андр., и вместе с ним ходили к адъютанту Фирксу, супруга его прекрасная и преобразованная дама» (Там же. Л. 75 об.). Ребекка Фридман пишет о пьянстве как об одном из признаков мужественности у университетских студентов того времени. Она приводит историю студента Благова, который (как и Алексей) не пил с друзьями. Товарищи дразнили его неженкой и винили в его странностях мать и бабушку. В случае Алексея Чихачёва трезвый образ жизни был почти наверняка результатом отцовского влияния. Фридман описывает университетских студентов, балансирующих под руководством наставников (не отцов, а корпоративных отцовских фигур) между несколькими моделями маскулинности: «покорного служащего, образованного джентльмена и гуляки-товарища». Андрей не одобрял ни одну из этих трех моделей, вместо них стараясь развить в Алексее близкий ему самому образ домашней добродетели, интеллектуального труда и набожности. Friedman. From Boys to Men: Manhood in the Nicholaevan University // Russian Masculinities in History and Culture / Ed. B. E. Clements, R. Friedman. N. Y.: Palgrave, 2002. Р. 33–34, 46–47.

798

Там же. Л. 49, 50, 52 об., 55.

799

Там же. Л. 54.

800

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Л. 67 об. – 68, 85. Портупей-прапорщики носили серебряный офицерский темляк (шнур на эфесе холодного оружия), но офицерами не являлись. Это звание присваивалось солдатам из дворян (юнкерам), готовившимся к офицерской карьере и выдержавшим испытательный срок.

801

Там же. Л. 70 об., 88.

802

Там же. Д. 99. Л. 242. Но см.: Там же. Д. 83. Л. 67 об., где Алексей пишет, что служит в Галицком полку (той же 5-й пехотной дивизии).

803

Там же. Д. 95.

804

Там же. Д. 99. Л. 236.

805

Там же. Л. 14 об. – 15.

806

Там же. Л. 229.

807

Там же. Л. 230. Отставка Алексея, возможно, была также связана с отсутствием его покровителя. Перед тем как Алексей покинул военную службу, его благодетель Павел Яковлевич Купреянов был отправлен в отставку вследствие ранений. Алексею осталось лишь написать благодарственное письмо генералу Федору Ивановичу, смягчившему «сильную утрату, которую [он] сделал» с отставкой Купреянова, и подписаться корнетом. Там же. Л. 21.

808

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 8 об.

809

Там же. Д. 71. Л. 8, 10 об. – 11.

810

Там же. Д. 66. Л. 158 об.

811

Там же. Л. 144.

812

Там же. Д. 59. Л. 48 об.

813

Kelly. Refining Russia. Р. 26.

814

О юных дворянках на провинциальном российском брачном рынке см.: Glagoleva. Dream и Bisha, Promise.

815

Значительное число холостяков и незамужних женщин (чаще женщин) во Владимирском родословце Фролова подтверждает это предположение (ВР).

816

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 12. Поэтому вывод Келли, что «самостоятельность мышления» была в то время общим местом рекомендаций относительно женского образования, вероятно, тоже верен, как и ее утверждение, что образование девочек обычно было гораздо многограннее, чем часто полагают историки. Refining Russia. Р. 27.

817

Болотов. Жизнь и приключения. Гл. 5.

818

«Российская подданная Анна Ивановна Шредер» (ее имя также писалось как «Шрейдер» и «Шнейдер») жила в то время в «доме г. Шиловского» на Мясницкой. В ее пансионе училось 25 девиц из «благородных» и 3 из «разночинцев» на 1 сентября [1841]; прибыли 7 и 4; убыли 10 и 3; на 1 января 1842 года – 22 и 4. В Москве было всего 17 частных пансионов, где в сентябре 1841 года обучалось 92 юных дворянина и 33 мальчика из «разночинцев» (всего 125), 497 «благородных» девиц и 78 – из «разночинцев» (всего 575). ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 12. Д. 251 (1841); Д. 881 (1842). В 1846–1847 годах в список было включено еще 9 заведений, но на 1 мая 1846 года там не встречается имя Шредер или Шрейер. Там же. Оп. 14. Д. 546.

819

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 7 об., 8 об.

820

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 2 об. «Усадебкой», о которой он говорит, был Берёзовик, после смерти Якова в 1845 году «готовый» к тому, чтобы Алексей его унаследовал.

821

Там же. Д. 103. Л. 281–281 об.

822

См., однако: Там же. Д. 112. Л. 1: дневник, который Андрей вел вскоре после смерти Натальи. Он часто пишет о присутствии Алексея, о том, что тот делает покупки и исполняет другие поручения, что, по-видимому, означает, что в то трудное время Андрей очень зависел от сына. Кроме того, складывается впечатление, что в какой-то момент Алексей ездил в Мариенбад – Андрей упоминает, что сын прислал из этого города диапозитивы. В конце 1866 года сын Алексея Костя вспоминает о книгах, оставшихся после отъезда отца за границу. Там же. Д. 112. Л. 42.

823

Там же. Д. 54. Л. 18.

824

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 95. Л. 120 об.

825

Согласно данным Н. В. Фролова, Алексей учился в Московском университете, но пока что мне не удалось найти сведений о том, посещал ли он университет, что именно изучал и как долго это продолжалось. ВР. С. 152.

826

ВГВ. 1851. № 47. С. 313–315; ЗГ. 1859. № 22. С. 169–172; ЗГ. 1846. № 21. С. 178; ЗГ. 1846. № 72. С. 588; ЗГ. 1846. № 75. С. 607–608; ЗГ. 1846. № 87. С. 709–710; ЗГ. 1848. № 9. С. 65; ЗГ. 1848. № 26. С. 206. Всего я нашла 134 статьи Андрея; из документов ясно, что их было больше.

827

Собранные и сохраненные Андреем письма были получены в 1850, 1860–1861 и 1866–1867 годах. Поскольку сохранившиеся письма относились к годам, когда происходили в высшей степени важные события (смерть Александры и Натальи, освобождение крепостных), то, вероятно, что либо Андрей, либо его потомки решили сохранить лишь письма, показавшиеся им важными.

828

Рассматривая статьи Андрея с точки зрения его места в истории русской прессы, Смит-Питер отмечает консервативный поворот, произошедший сразу после революционного 1848 года, и то, как его взгляды смягчились в последние десять лет журналистской карьеры. Я хотела бы обратить особое внимание на его религиозное «прозрение», пришедшееся на 1848 год (и, возможно, никак не связанное с заграничными событиями того же периода), и на смерть его дочери, ставшую причиной еще более глубокого религиозного кризиса, но, возможно, также отчасти сгладившую ранее свойственную Андрею резкость. Влияние на его сочинения, вероятно, оказали как события, происходившие в мире, так и его личный религиозный и эмоциональный опыт. См.: Smith-Peter. District Treasurehouse; Books Behind the Altar; Provincial Public Libraries.

829

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 45.

830

Там же. Л. 37 об.

831

Там же. Д. 57. Л. 76. В какой-то момент Яков мечтал о том же: в 1837‐м он работал над воспоминаниями о годах, проведенных во флоте (Там же. Д. 60. Л. 74–75).

832

Там же. Д. 58. Л. 180 об.

833

Там же. Д. 59. Л. 45 об.

834

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Л. 45 об. – 46 об.

835

Там же. Д. 57. Л. 78 об. – 79.

836

Там же. Д. 59. Л. 54.

837

См.: Vickery. Gentleman’s Daughter. Ch. 7.

838

Мысли сельского жителя о губернской газете // ВГВ. 1850. № 45. С. 249–251.

839

Там же.

840

Два слова о воспитании, просвещении и хозяйстве (помещика Чихачёва) // Владимирские губернские ведомости. 1847. № 49. С. 242.

841

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 57 об.

842

Два слова о воспитании.

843

Два слова о работах.

844

Ср. Смольный институт и другие ведущие образовательные учреждения Российской империи, где просвещенческая идея, будто дети должны получать образование под контролем государства и вдали от сомнительного влияния своих родителей, в то время уступала место образу дружной семьи, домашней гармонии и романтизму, для которого очень ценной была глубокая эмоциональная привязанность между родителями и детьми.

845

Tovrov. Russian Noble Family. Introduction.

846

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 183 об., 188, 189 об.

847

Там же. Д. 98. Л. 2 об. См. также: Патриотическое сочувствие. С. 250: «Учреждение училища сельского хозяйства для потомственных дворян, устав коего уже Высочайше утвержден» (Северная пчела. 1849. № 64).

848

Smith-Peter. Books Behind the Altar.

849

Патриотическое сочувствие. С. 250–251.

850

Два слова о работах. С. 563.

851

Два слова о воспитании, просвещении и хозяйстве.

852

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 98. Л. 2 об.

853

Там же. Л. 29 об.

854

Два слова о воспитании.

855

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 56. О судопроизводстве в дореформенной России см.: Antonov. Bankrupts and Usurers. В 1860 году Елисей Мочалин пишет Андрею, что у него «волосы поднялись на голове» при мысли о том, что «по нашим драгоценным законам, написанным в пользу плута и негодяя, гораздо легче ‹…› обворовать казну ‹…› чем доказать преступление и воровство». ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 103. Л. 43 об.

856

См.: Smith-Peter. Books Behind the Altar; District Treasurehouse.

857

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 55. Л. 46 об.

858

Там же. Д. 66. Л. 13–13 об.

859

Там же. Д. 60. Л. 11.

860

Там же. Д. 66. Л. 120.

861

Там же. Д. 59. Л. 44.

862

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 135–135 об.

863

Там же. Л. 160 об. – 161.

864

Там же. Л. 144.

865

Чернавин участвовал в военных действиях в 1831 году, во время Греческого восстания. 31 июля российский флот штурмовал укрепления Пороса. Команда русских моряков, в которую входили капитан-лейтенант Н. Сипягин, лейтенант Я. Чернавин и другие, взошла на борт брига «Афина»: «Бригу была поставлена задача – подойти к крепости на дистанцию ружейного выстрела и открыть огонь из орудий для привлечения к себе внимания» (Морской сборник. 2003. № 3. С. 95).

866

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 54 об.

867

См.: Smith. Recipes (в особенности р. 160–162), где подчеркивается противоречивость и непоследовательность поисков «национальной самобытности» в этот период.

868

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 36.

869

Там же. Л. 30.

870

Там же. Д. 54. Л. 21 об.

871

Там же. Л. 9 об. Царство Польское имело свои вооруженные силы в 1815–1831 годах.

872

Два слова о воспитании. Согласно словарю Даля, использованное Андреем слово («предназначение») может отсылать к божественному предопределению, судьбе в общем смысле слова или, что любопытно, административному назначению (например, «вы предназначены» для нового поста).

873

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 57 об.

874

Два слова о воспитании.

875

Там же.

876

Там же. Андрей мог почерпнуть такие милитаристские убеждения в «Русском инвалиде» или сходном с ним правительственном издании.

877

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 58–58 об.

878

Два слова о работах.

879

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 230 об. – 231.

880

Там же. Д. 59. Л. 41. Подчеркивая свое отвращение, Яков разбил слово на слоги: «Ка-ба-ки». См. также: Там же. Д. 60. Л. 6.

881

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 39 об. Возможно, важно то, что они используют здесь термин западного происхождения «национальность» вместо русского слова «народность», которое обычно отсылало к крестьянству, то есть напрямую к этнической самобытности (подразумевается, что основой русской национальной идентичности являются необразованные слои населения).

882

Об Англии начала XIX века как об аграрном/авторитарном обществе (и о распространении в этих условиях национализма) см.: Bayly C. A. Imperial Meridian: The British Empire and the World, 1780–1830. London: Longman, 1989.

883

Два слова о работах.

884

См.: Производство простых решет в Ковровском уезде // ВГВ. 1848. Октябрь. № 42. С. 235–237. В работе «District Treasurehouse» Смит-Питер связывает интерес Андрея к мастерской по производству марли с Юрьевским обществом сельского хозяйства и в целом провинциальной кампанией за рациональное земледелие.

885

Патриотическое сочувствие.

886

О разнообразных направлениях русского консерватизма начала XIX века см.: Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

887

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 66. Л. 49.

888

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 87–87 об.

889

Там же. Д. 99. Л. 274–274 об.

890

Там же. Д. 103. Л. 275–275 об.

891

Там же. Д. 106. Л. 54 об.

892

Головина Т. Н. Из круга чтения помещиков средней руки (по документам 1830–1840‐х годов из усадебного архива // Новое литературное обозрение. 2008. № 93.

893

Там же.

894

Там же. Т. Н. Головина также настаивает, что Наталья не читала книг о путешествиях, хотя знакомство с другими документами архива показывает, что это утверждение не имеет под собой оснований. Все семейство, включая Наталью, слушало, когда Андрей читал вслух о путешествиях. Кроме того, Головина предполагает, что Наталья редко покидала имение из‐за того, что у нее не было модных нарядов, поскольку Андрей однажды отпустил снисходительную шутку о ее одеянии. Это также неверно; из всей совокупности документов ясно, что дома она оставалась из‐за того, что часто болела и была занята управлением хозяйством.

895

О Чаадаеве и контексте его «Писем» см.: Cook G. S. Petr Ia. Chaadaev and the Rise of Russian Cultural Criticism, 1800–1830. Ph. D. diss., Duke University, 1973.

896

Об обстоятельствах реконструирования «воображаемого» национального прошлого см.: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. N. Y.: Verso, 1991. Андерсон сделал важный шаг, предложив понимать национальности как сообщества, представители которых имеют общую идентичность, объединяющую людей, которые не вовлечены ни в какие другие личные взаимодействия: то есть сообщество является плодом воображаемых связей, часто существующих благодаря представлению об общем славном прошлом. Иными словами, национальность – это социальный конструкт.

897

Два слова о работах. С. 563.

898

Там же. С. 564.

899

Замечание… // ЗГ. 1847. № 59. С. 469–471. См. также: Татищев И. И. Полный Французско-Российский словарь. Т. 2. М., 1828. С. 85.

900

Строго говоря, «Московские губернские ведомости» были газетой местной, а «Земледельческая газета», регулярно печатавшая сочинения Андрея, общенациональной. Однако московская газета представляла второй по значению и размеру город страны, где подолгу жили представители культурной элиты и богатейшей знати. «Земледельческую газету» читали в основном провинциальные помещики, и большинству столичных жителей (не говоря уж о городских интеллектуалах) она показалась бы невыносимо скучной.

901

Огарев Н. П. Замечание на замечание г. Чихачёва // Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения. М., 1952. С. 101–105.

902

Ср. отношение Огарева к Чихачёву с тем, как критик Николай Добролюбов позднее в сходном духе в пух и прах разнес Сергея Аксакова. Grigoryan. Noble Farmers. Р. 193.

903

Замечание. С. 471.

904

Огарев. Замечание на замечание. С. 101.

905

Там же.

906

Замечание. С. 470.

907

О барщине // ЗГ. 1848. № 4. С. 26–27.

908

О политических взглядах Александра I см.: Hartley J. M. Alexander I. N. Y.: Longman, 1994.

909

Rabow-Edling S. Slavophile Thought and the Politics of Cultural Nationalism. Albany: SUNY Press, 2006. Р. 2. В центре ее исследования оказалось наследие двух отцов славянофильской мысли, Хомякова и Киреевского. Классическая англоязычная работа на эту тему: Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1989. Ср. идеи Рабов-Эдлинг со следующей работой: Tolz V. Russia, Inventing the Nation. London; Oxford University Press, 2001.

910

Rabow-Edling. Slavophile Thought. Р. 2–4. Она ссылается на: Beiser F. C. Enlightenment, Revolution, and Romanticism: The Genesis of Modern German Political Thought 1790–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987. Р. 8, 206–208. См. также: Lounsbery. Provincialism о долгосрочном влиянии (в основном позитивном) на российскую мысль представления о России как стране преимущественно провинциальной. Лаунсбери в основном возводит характерные для интеллигенции представления о провинциальности к произведениям Гоголя, что следует сопоставить со взглядами Андрея, основанными на личном опыте и лишь подкрепленными чтением (избирательным) художественной литературы.

911

Представления славянофилов о гендерной дифференциации в воспитании несколько противоречивы, но Смит-Питер нашла документальные подтверждения их озабоченности религиозным образованием девочек-крестьянок в отношении подготовки к будущему материнству. См.: Smith-Peter. Educating Peasant Girls for Motherhood: Religion and Primary Education in Mid-Nineteenth Century Russia // RR. 2007. July. Vol. 66. № 3. Р. 391–405.

912

Kelly. Refining Russia. Р. 130.

913

См.: ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 36a. Л. 17, 19; Д. 55; Д. 93. Л. 5–9; Д. 94. Д. 102. Крепостные слуги Чихачёвых также носили европейское платье; см. дневник Алексея (Там же. Д. 83. Л. 46), где среди новых предметов одежды для своего слуги он называет полосатую нанковую «летнюю куртку», панталоны из «трики» и два жилета из «бумажной материи».

914

В. И. Гурко, консервативный чиновник начала XX века, обвинил министра финансов Сергея Витте в том, что тот питал «злобу» к боровшимся с нуждой землевладельцам средней руки и якобы пытался «уничтожить» их «промышленную солидарность» с другими «сельскими хозяевами», побуждая их заниматься организацией промышленных предприятий. Гурко защищал этих людей, «поэт[ов] своего дела… иска[вших]… лишь возможности как ни на есть связать концы с концами, прокормить семью и дать воспитание детям». Он обвинял Витте в том, что тот «не любил и даже презирал этих людей… именно за их… неумение… накапливать капиталы». Гурко добавил, что местные сельскохозяйственные комитеты, состоявшие из таких землевладельцев, «высказались прежде всего за обеспечение интересов крестьянства, за упразднение их сословной обособленности и вообще обратили главное внимание на удовлетворение народных нужд». Гурко В. И. Черты и силуэты. С. 50–52.

915

Список литературы по этой теме огромен, и начать его можно с работы: Raeff M. Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth-Century Nobility. N. Y.: Mariner, 1966. Современный пересмотр представлений о происхождении интеллигенции: Randolph. House in the Garden; Рэндольф выступает против описания интеллигенции как по природе своей отчужденного класса. О том, что для дворянства не существовало фундаментального культурного конфликта между русской самобытностью и «ложным» вестернизированным самовосприятием, см.: Marrese. Poetics Revisited. Об общности интересов дворян и крестьян в деревне: Roosevelt P. Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven: Yale University Press, 1995. Кавендер (Nests of the Gentry) подчеркивает единство провинциального дворянства как социальной группы и отсутствие «отчуждения» от других социальных групп. И Рузвельт, и Кавендер полагают, что для дворян был характерен более глубокий конфликт между национальной и европейской самобытностью, чем нахожу я на примере Чихачёвых. Однако в бумагах Чихачёвых совершенно очевидно присутствует «естественный культурный билингвизм», о котором пишет Маррезе, хотя, учитывая, что Чихачёвы были менее образованны, чем те дворяне, о которых писала Маррезе, и меньше путешествовали, правильнее было бы говорить, что они естественным образом были открыты таким западным влияниям, которые не представляли угрозы их «русскости».

916

Среди последних работ о государственной трактовке идеи русской национальной самобытности см.: Wortman. Scenarios. Ch. 7; Knight N. Ethnicity, Nationality and the Masses: Narodnost’ and Modernity in Imperial Russia // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / Ed. Y. Kotsonis, D. L. Hoffmann. N. Y.: St. Martin’s, 2000; Долбилов М. Д. Русский край, чужая вера: этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. М., 2010; и об отношениях между империей и русским национализмом см.: Миллер А. Империя Романовых и национализм. М., 2006.

917

См.: Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла: литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2001. Гл. 10.

918

Smith. Recipes. Р. 110. Смит показывает, как кулинарные книги и тому подобные справочники стали одним из путей, которыми «современные моды» проникали из городов в деревню. Сочинители таких книг в ее исследовании представлены (подобно Андрею) как не принадлежащие ни к западникам, ни к славянофилам (p. 9).

919

Державин Г. Р. Евгению. Жизнь Званская. Перевод этого фрагмента на английский и его обсуждение см.: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 1–5.

920

Ibid.

921

Smith. Recipes. Р. 104.

922

Обсуждение вопроса о влиянии освобождения дворянства на представления о провинциальных помещиках см.: Smith. Recipes; Grigoryan. Noble Farmers; Roosevelt. Life on the Russian Country Estate.

923

Newlin. Voice in the Garden. Р. 49; цит. по: Smith. Recipes. Р. 105.

924

Подробное описание этой кампании см.: Smith. Recipes; Grigoryan. Noble Farmers; Kelly. Refining Russia; Cavender. Nests of the Gentry, а также Bradley J. Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism, and Civil Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. Ch. 2.

925

Smith. Recipes. Р. 126.

926

Ibid. Р. 127.

927

Grigoryan. Noble Farmers; Frazier. Romantic Encounters.

928

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 51; Smith. Recipes. Смит отмечает, что на рубеже веков число публикаций (и воодушевление) тоже упало; крах начала 1830‐х был связан с периодом депрессии на рынке сельскохозяйственной продукции, а за ним последовал резкий подъем (р. 110, 123–128). О сопротивлении дворян попыткам переопределить их помещичью роль (а также о романе Гончарова как непосредственном выражении этого сопротивления) см.: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 24.

929

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 16; Smith. Recipes; Marrese. Woman’s Kingdom.

930

Smith. Recipes. Р. 131.

931

Напротив, «Земледельческий журнал», издававшийся Московским обществом сельского хозяйства (на который Андрей почему-то не был подписан), в 1859 году прекратил свое существование. Труды Вольного экономического общества издавались (с перерывами) до 1894 года. См.: Smith. Recipes. Р. 128.

932

Newlin. Voice in the Garden. Р. 87. Об образованных дворянах, вынужденных демонстрировать свое «отличие», см. также: Randolph. House in the Garden. О кажущемся противоречии, заложенном в публичной доступности сочинений о частной жизни, и его связи с сентиментализмом см.: Schonle A. The Scare of the Self: Sentimentalism, Privacy, and Private Life in Russian Culture, 1780–1820 // SR. 1998. Winter. Vol. 57. № 4. Р. 723–746.

933

СП. 1835. № 49. С. 194–195.

934

О проблематичности роли помещика у русских писателей см.: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 8–9.

935

Любопытно, что в апреле 1836 года в записи в «почтовых сношениях» Андрей называет помещика «вотчинным начальником» (термин, намекающий скорее на роль представителя государственной иерархии, чем независимого собственника). Эту фигуру Андрей противопоставляет крестьянину-десятскому, принадлежавшему, по его мнению, то ли Якову, то ли соседу последнего, Хметевскому. Чей бы это ни был крепостной, пишет Андрей, хозяину его «следует отдуть». Если помещик (как «начальник») отказывается это сделать, следует пожаловаться в полицию, «и там его распотрошат (пусть хоть и денежно, – все памятно будет) – А за что? – За то, за что взыскивается вообще по службе с каждого неисправного начальника». Вина десятского состоит в том, что он допустил пожар в деревне, поскольку лен сушили в избе, и вдобавок с неисправной печкой: «Да за это на спине географическую карту сделать должно», – добавляет Андрей. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 85 об.

936

О проекте Ломоносова см.: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 36. В описании «проблемы авторитета» я следую Смит: Smith. Recipes.

937

Smith. Recipes. Р. 112, 118.

938

Ibid. Р. 103.

939

Rabow-Edling. Slavophile Thought. Р. 9. О популярности лозунга и выраженных в нем идей см. также: Riasanovsky. Official Nationality; об интеллектуальных истоках формулы см.: Whittaker C. H. The Origins of Modern Russian Education: An Intellectual Biography of Count Sergei Uvarov, 1786–1855. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1984.

940

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 3.

941

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 179 об.

942

Там же. Л. 104 об.

943

Там же.

944

Там же. Л. 179 об.

945

Там же. Д. 57. Л. 76 об. Яков с большим оптимизмом оценивает шансы своего зятя и отвечает, что тому следует писать, но «не <нрзб> журналы, для этого надо быть слишком ученым – нет – а пиши статейки в журналы – и именно в Северную Пчелу. – Уверяю тебя, что Булгарин и Греч непременно будут помещать твои статьи в газете» (Там же. Л. 77).

946

Frazier. Romantic Encounters. Р. 76.

947

Frazier. Romantic Encounters. Р. 174–175.

948

Ibid. Р. 75–176.

949

Whittaker. Origins.

950

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 42–42 об.

951

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Л. 48.

952

Андрей надеялся, что литературное произведение отразит его собственный жизненный опыт, тогда как для интеллигенции автор был «пророком», «ответственным за духовную и нравственную судьбу народа» (Davidson P. The Moral Dimension of the Prophetic Idea: Pushkin and His Readers // SR. 2002. Fall. Vol. 61. № 3. Р. 490).

953

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 54. Л. 42 об.

954

Там же. Л. 42 об. – 43.

955

Там же.

956

Там же.

957

Там же. Д. 98.

958

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 74.

959

О пейзаже и национальности см.: Ely C. This Meager Landscape: Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002.

960

Avrekh M. How to Create a Russian Girl? Or, Karamzin’s Heroines and Geographic Writing. Paper presented at the Mid-Atlantic Slavic Conference. N. Y., 2011. March 26. Р. 4.

961

Rowland. Sentimental Fiction. Р. 191–192.

962

О романтизме в России см.: Frazier. Romantic Encounters; Greene D. Reinventing Romantic Poetry: Russian Women Poets of the Mid-Nineteenth Century. Madison: University of Wisconsin Press, 2004; Гуревич A. М. Романтизм Пушкина. М., 1993; Карташова И. В. Романтизм и его исторические судьбы. Тверь, 1998; Riasanovsky N. The Emergence of Romanticism. N. Y.: Oxford University Press, 1992; Сахаров В. И. Романтизм в России: Эпоха, школы, стили. М., 2004; Walicki A. Russia, Poland, and Universal Regeneration: Studies in Russian and Polish Thought of the Romantic Epoch. Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1991. То, как Андрей использует слова «романтический» и «чувствительность», показывает, что для него оба были связаны просто с богатым эмоциональным опытом. Например, «дождичек [был] самый романтический» (ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 58. Л. 143) и «поехали к Максиму Митрофановичу Калакуцкому отобедали и поехали домой. – Сынок его Сашинька прощаясь с Алешей – плакал горько – и в самом детстве чувствительность сильна!» (Там же. Д. 54. Л. 13).

963

См.: Goodman D. Republic of Letters: A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1994.

964

О связи библиотек, работающих по абонементу, с романтизмом и о писателях-романтиках и их представлениях о читателях см.: Frazier. Romantic Encounters. Esp. 42.

965

См.: Parfitt A. K. Immoral Lessons: Education and the Novel in Nineteenth-Century France. Ph. D. diss., Yale University, 2010.

966

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 59. Л. 51, 53.

967

Там же. Л. 52 об.

968

Польза общественного чтения // ЗГ. 1834. № 21. С. 168.

969

Два слова о работах. С. 563.

970

Bohrer M. Thinking Locally: Novelistic Worlds in Provincial Fiction // Cambridge Companion to Fiction in the Romantic Period / Eds R. Maxwell, K. Trumpener. 2008. Р. 90.

971

Ibid.

972

Ibid.

973

Ibid.

974

Bohrer M. Thinking Locally. Р. 90.

975

Frazier. Romantic Encounters. Р. 53.

976

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 42, 82, 198.

977

Frazier. Romantic Encounters. Р. 52, 71.

978

О статьях без подписи // ЗГ. 1846. № 7. С. 56.

979

Об общем дворян участии в «Земледельческой газете» // ЗГ. 1848. № 98. С. 781–782.

980

Заочное знакомство (о передаче писем от сотрудника к сотруднику – через редакцию) // ВГВ. 1865. № 1. С. 64–67.

981

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 82.

982

См., например: Там же. Д. 103. Л. 275.

983

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 99. Л. 80–80 об.

984

Там же. Л. 251 об.

985

Энгельгардт В. Е. Воспоминания о директоре Царскосельского лицея Егоре Антоновиче Энгельгардте // Русский архив. 1872. Т. 10: 1487. № 7–8. Его слова цитирует Смит: Smith. Recipes. Р. 225. См. также р. 129–130 о «Земледельческой газете» в целом.

986

ЗГ. 1835. С. 832. Издатели отмечают, что за тот год они опубликовали 377 заметок, в том числе 307 оригинальных или переделанных редакцией и 70 переводов из иностранных источников. Тираж составлял 4837 экземпляров. В 1834‐м (с. 416) издатели насчитали 232 заметки, из них 198 оригинальных или переделанных; 53 было прислано читателями, но из них больше половины написано по-немецки. 28 корреспондентов указали свои имена. Из них двое были князьями (Волконский и Голицын), один – графом (Мордвинов), а у десяти были иностранные фамилии. Среди них числился и Е. А. Энгельгардт, который с 1838 по 1852 год был редактором газеты и чьи письма к Андрею есть в архиве Чихачёвых. В 1834 году тираж составлял 4295 экземпляров.

987

Хозяйственные вопросы // ЗГ. 1835. № 69. С. 552.

988

Работа на урок // ЗГ. 1835. № 53. С. 417.

989

ЗГ. 1836. № 84. С. 668.

990

Smith. Recipes. Р. 125.

991

Ibid. Р. 133.

992

Ibid. Р. 137–138. Пер. с англ.

993

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 132.

994

Smith. Recipes. Р. 123.

995

Ibid. Р. 123–124.

996

Ibid. Р. 155, 124.

997

Smith. Recipes. Р. 108. См. также: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 65; Newlin. Voice in the Garden.

998

Randolph. House and the Garden. О стихотворении Державина в связи с доводом Рэндольфа см.: Grigoryan. Noble Farmers. Р. 1–7.

999

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 124–127, 147–149. Здесь Григорян ссылается на Маррезе, обнаружившую, что, хотя в реальности множество женщин управляло поместьями, документальных свидетельств об этом сохранилось очень немного. См.: Woman’s Kingdom. Р. 180.

1000

Grigoryan. Noble Farmers. Р. 158; см. гл. 3, где рассматриваются образы помещиков в трех романах Гончарова.

1001

См.: Cavender. Nests of the Gentry; Smith-Peter. Books Behind the Altar и District Treasurehouse. По меньшей мере двух близких друзей – Владимира Копытовского и Елисея Мочалина – Андрей нашел благодаря «Земледельческой газете». В 1860 году Мочалин написал Андрею, что читал жене по вечерам (подражая Андрею, описавшему свои домашние чтения в одной из статей). Мочалин отметил, что во время этих вечерних чтений «особенно мы любим читать вслух Ваши статьи, в них всегда много назидательного». ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 103. Л. 44.

1002

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 57. Л. 92 об.

1003

Григоров. Из истории костромского дворянства. С. 34–56.

1004

Он также упоминал, что не видел без очков, что объясняет, почему большинство его писем невозможно прочитать. ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 112. Л. 67 об. – 68.

1005

Дэниэл Филд утверждает, что освобождение крепостных в конечном счете произошло из‐за культурных перемен, в том числе заката патриархальной власти и разобщенности дворянства. См. также: Emmons T. Emancipation of the Russian Serfs. Об эволюции помещичьих сообществ и их превращении в организованную политическую силу в самом конце существования империи см.: Manning R. The Crisis of the Old Order in Russia: Gentry and Government. Princeton: Princeton University Press, 1982. Сеймур Бекер не во всем согласен с Мэннинг в вопросе о приспособлении в этот период знати к новым ролям. См.: Becker S. Nobility and Privilege in Late Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1985.

1006

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 106. Л. 29–32 об.

1007

Там же. Д. 103. Л. 114 об.

1008

Там же. Л. 44–44 об.

1009

Engel. Breaking the Ties. Р. 1.

1010

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 53. Л. 8. В документах не упоминается о родной или сводной сестре Чихачёвых (или Чернавиных) по прозвищу Полонька. Речь могла идти о кузине.

1011

Engel. Breaking the Ties. Р. 160.

1012

Engel. Breaking the Ties. Р. 160; Smith. Recipes; Kelly. Refining Russia; Marrese. Woman’s Kingdom; Molokhovets E. Classic Russian Cooking: Elena Molokhovets’ a Gift to Young Housewives / Transl. and ed. J. Toomre. Bloomington: Indiana University Press, 1992; Goldstein. Domestic Porkbarreling; Holmgren B. Gendering the Icon // Russia, Women, Culture / Eds H. Goscilo, B. Holmgren. Bloomington: Indiana University Press, 1996. Р. 321–346.

1013

Engel. Breaking the Ties. Р. 160.

1014

Ibid. Р. 171.

1015

Ibid. Р. 196.

1016

Ibid. Р. 180.

1017

Tosh. A Man’s Place; Engel. Breaking the Ties. Introduction. Ch. 6.

1018

О карикатуре 1905 года на «Домострой» см.: Engel. Breaking the Ties. Р. 32. См. также: Smith. Recipes. Р. 105.

1019

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 96. В этой записной книжке двадцать четыре листа, несомненно исписанных ею (что видно при сравнении с письмами Анны Чихачёвым 1860 и 1861 годов). Это не означает, что она сама присутствовала на лекциях; но она по меньшей мере скопировала конспект того, кто слушал Остроградского.

1020

Там же. Д. 103. Л. 208–209.

1021

Там же. Д. 105. Л. 14–15.

1022

Там же. Л. 74–75.

1023

ГАИО. Ф. 107. Оп. 1. Д. 106. Л. 18 об.

1024

Там же. Д. 105. Л. 436 об.

1025

Там же. Л. 32 об.

1026

Там же. Л. 120.

1027

Там же. Л. 134.

1028

Там же. Д. 112. Л. 59 об. – 60 об.

1029

Там же. Д. 149. Л. 149.

1030

ВР. С. 150–154.

1031

Augustine. Notes toward a Portrait. Р. 384.

1032

Концепция общества у Глинки была патриархальной в том смысле, что его излюбленной метафорой всех общественных отношений была семейная жизнь. Он учился в Кадетском корпусе, в среде, проникнутой духом французской литературы эпохи Просвещения, превозносившей отношения между властным, но нежным отцом и его преданными, любящими детьми (то, что Линн Хант называет семейной моделью «добросердечного отца») как единственную возможную основу семейной (и, следовательно, общественной и политической) власти. Для образованных американцев и европейцев эта концепция «добросердечного отца» в значительной степени заместила старинную идею, что роль отца является жестко дисциплинарной (Martin. Family Model. Р. 34). Иными словами, семейный дискурс вовсе не обязательно следует рассматривать как пример «отсталого» консервативного традиционализма; скорее это элемент повсеместно разделяемой современниками трактовки просвещенческих идей. См. также: Marrese. Woman’s Kingdom. В XIX веке в России общественные институты представлялись не безличными коллегиально управляемыми организациями (как мы воспринимаем их сейчас), а патерналистскими иерархиями. См., например: Толстой Ф. М. Празднество 29 декабря 1855 года, в Пажеском Его Императорского Величества Корпусе, в честь Генерал-Адъютанта князя Виктора Илларионовича Васильчикова. СПб., 1857. С. 14.

1033

Это не означает, что в России она была чем-то ранее неслыханным. См.: Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford: Stanford University Press, 1997.

1034

Martin. Family Model. Р. 28. Мартин цитирует работу Вуда: Wood G. S. The Radicalism of the American Revolution. N. Y.: Vintage, 1992. Р. 145–168; и Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1992. Р. 17–52.

1035

Tovrov. Russian Noble Family. Introduction.

Content

Кэтрин Пикеринг Антонова
Господа Чихачёвы
Мир поместного дворянства в николаевской России

Предисловие к русскому изданию

Благодарности

Предисловие

Введение

Глава 1 Мир провинции

Глава 2 Общество

Глава 3 Деревня

Глава 4 Управление имением

Глава 5 Светская жизнь, благотворительность и досуг

Глава 6 Болезнь, горе и смерть

Глава 7 Домашняя жизнь и материнство

Глава 8 Обучение алексея

Глава 9 Просвещение для всех

Глава 10 Интеллектуальный ландшафт

Заключение

Генеалогическое древо Андрея Чихачева

Генеалогическое древо Натальи Чихачевой

Карта Владимирской губернии в XIX веке

Список сокращений

Избранная библиография

Сноски