Терехов Андрей Сергеевич

Петля Линча

Андрей Терехов

Петля Линча[1]

Меня зовут Майя. Пятнадцать лет, мальчиковая прическа, джинсы-футболка с Тинки-кеды и мужская куртка «Стоун Айленд», которая мне велика.

Я живу в городке Бервик-на-Твиде, и если вы о нем не слышали, то взгляните на границу Англии и Шотландии.

У меня все в порядке.

— Люк? Это ты? — кричу что есть силы и выбегаю на дорогу. — Люк? Сто…

Скрежет тормозов, яркий свет. Инстинктивно прикрываюсь руками, но удара не следует.

— С ума сошла? Я же тебя еле заметил! — водителя не видно; по голосу лет тридцать, двадцать. Ветер и снег хлещут по лицу, а когда я пытаюсь извиниться, заталкивают слова обратно в горло. Дыши, Майя…

— П… Простите.

Полуослепшая от фар иду на другую сторону — ни следа Люка.

— В-вы видели тут… парня? — спрашиваю у недовольной чем-то старушки.

— Ко… — начинает говорить женщина.

Приглушаются звуки, темнеет в глазах. Господи… Глубоко вдохнуть.

Еще.

Еще.

— Простите… я его сестра. мы похожи внешне, т… только он взрослый, и глаза темнее.

Нет, конечно, старушка никого не заметила. Ни один человек, кроме меня, не видел Люка уже более полугода.

Майя. Майя Пинк-Ботл. Вы тоже думаете, что глупо называть дочь именем южно или центрально, или хрен-его-знает-какого-американского племени, когда сами живете на задворках Британии?

Мне пятнадцать лет. Рост — пять футов и шесть дюймов, вес… Нет, о весе говорить не буду. И так все помешались на нем.

Я обычная. Хожу в школу Святой Марии для девочек; уроки; прогулки со спаниелькой Раулем. В шесть утра начинается новый день, именно в шесть, не раньше, потому что все новое и хорошее начинается только в тот миг, когда просыпаются послушные девочки. Мой папа всегда так считал, и я ему верю.

А еще…

— Привет, маленькая индианка!

Горло сдавило спазмом. Люк?! Я точно слышала его голос!

Вокруг ни души. Не знаю даже, куда меня занесло, — район незнакомый. По заснеженной дороге тянется цепочка темных следов — моих; на крыше соседнего здания, черепично-рыжей, как и практически все крыши в старом Бервике, бешено вращается флюгер.

Тогда тоже было холодно, и ветер завывал вокруг дома. Люк сказал, что придет к ужину:

— Буду к ужину, сестренка, — потрепал меня по голове и умчался верхом на старенькой «Ямахе».

Помню, как мама приготовила гуся. Мы ели запеченное мясо, родители смеялись над серией «Истэнда», ворковали, и я совсем забыла о брате. Он так и не вернулся.

Куда ты пошел, Люк?

Магазин, заправочная, церковь, кинотеатр… Я везде спрашивала.

— Майа, ты помнишь, какой вопрос я задал?

— Да, мистер Ходжсон, — что-то насчет треугольников, которые нарисованы на доске и у меня в тетради. Равнобедренные треугольники, правобедренные треугольники… Неравномерноголеностопные триллепипеды.

— Ты ответишь или оставить после уроков?

За окном стоянка и низкий заборчик; белоснежное поле, даунхаусы Ньюфилдс и… море. Не будь его, я бы, наверное, задохнулась, точно рыбка на песке.

Еще там пляж и пути железной дороги — они скрыты гребнем холма, но зато видно, когда проносятся мимо извилистые тела поездов. Всякий раз появляется муторное чувство, будто я опоздала на какой-то важный рейс. Так странно…

— Майя!

— Да… мистер… Ходжсон…

Сейчас день. Солнце блестит на снегу, на обледенелых поручнях и стеклах машин. Я расслабляю взгляд, и предметы тают, размываются разноцветными пятнами.

Красное — мистер Ходжсон. Голубое с золотистым — Ариадна. Черное с зеленым — Эми; она корчит рожицы и, как мельница, машет руками-лопастями: пытается мне что-то подсказать.

— Майа, садись на место, — вздох учителя долетает до меня волной теплого воздуха. Судя по запаху, Мистер Ходжсон ел недавно бутерброд с сыром и луком. Господи, как душно. — Зайдешь после уроков.

Люк? Я точно видела его спину — в темно-синей куртке с плечиками-погонами — там, за автомобильным кругом.

— Люк?! — бегу по улице; край капюшона трясется перед глазами и закрывает обзор. — Люк?!

— Куда ты? — обиженный голос Эми сзади. — Мы же в «Макди» собирались! Майя?! Чокнутая…

Падаю, обдираю нос и щеку о шершавый наст. Морозный воздух огнем врывается в легкие — я хриплю и не могу никак отдышаться. Да и не вижу ничего толком — капюшон сполз почти до носа. В голове гулким эхом отдаются удары сердца.

Когда прихожу в себя, брата и след простыл. Люди вокруг, кто с укором, кто с боязнью, посматривают в мою сторону. Одна пара с пакетами из супермаркета Моррисона помогает подняться. Женщина очень красивая.

— Ты не поранилась?

— Нет… Нет, все нормально, — лицо на самом деле саднит, и не проходит одышка.

— Ты кажешься знакомой. Я не могла тебя видеть раньше?

— Нет. Про… — судорожный вдох, — стите.

Господи, почему так мало воздуха? Отодвигаюсь от женщины, будто это поможет.

— Постой! Куда ты? В больнице, да? Точно, это было в… О, Господи, ты же…

— Нет, вы путаете меня с кем-то. Простите, мне пора на урок.

— Майя, тебе нравится учиться?

— Майя, какой твой любимый предмет?

— Майя, ты любишь Бервик?

В наказание за неуспеваемость я должна рассказать о себе репортеру «Недельных случайностей». Корреспондент — женодевушка не первой свежести. Родинки на ее щеке похожи на созвездие.

— Майя, ты…

Я люблю учиться. Все равно чему — процесс, как ни странно, для меня важнее результата. Поэтому оценки последнее время не ахти.

Я люблю Бервик? ЛЮБЛЮ я Бервик? Люблю? Я?

Бервик-на-Твиде — место странное. Прижатые промозглым небом крохи-домики, которые крайне редко вытягиваются выше третьего этажа; море, скалы и вереск; потерянные души штабелями бросаются с утесов.

Нет, я не люблю Бервик. Я люблю спать и раннее утро. Люблю пончики «Dunkin' Donuts» с лимонным кремом, Фредди Меркури и кофе; неважно в каком порядке. Но кофе мне пить запрещают, Фредди умер, «donuts» в Бервике нет; ближайший — в Эдинбурге. Помню, как однажды родители нас достали, и мы с Люком уехали туда; пили «колу», кофе, ели все подряд, мучались с надувшимися животами, и это был, наверное, самый лучший день моей жизни.

— Майя, как ты проводишь свободное время? Как сейчас развлекается молодежь Бервика?

О, я, кажется, оценила жестокость наказания мистера Ходжсона.

— Майя, тебе нравится ходить в театры? Библиотеки?

Как будто у нас их несколько штук. Но библиотека… Мог Люк пойти туда? Нет, читать он не любил. А вдруг?

— Майя, куда ты? У меня еще…

— Простите, мне надо бежать!

Книгохранительница оказывается книгохранителем. Нонсенс!

От витающей в воздухе пыли хочется скрыться на краю света. Вот-вот начну кашлять.

— Да, конечно, я видел его. Хороший парень, твой брат, тихий, — Люк на фото с ирокезом и банкой «Старого Карпа».

Прошу посмотреть журнал, который брал Люк. Смотрю. Непроизносимое название «Die Naturwissenschaften», картинки в стиле «управляемый ядерный синтез для чайников».

— Что это за язык?

— Фламандский.

— Такой язык на самом деле существует?

— Да, конечно. Похож на голландский или немецкий.

Никогда так остро не ощущала потребность в изучении фламандского языка.

— Где обычно сидел мой брат?

Иду за указанный стол. Листаю журнал, глупо верчу головой и пытаюсь понять, зачем Люк ходил сюда целый год.

Может, брат наблюдал за кем-то? Через улицу старое здание: стены из серого камня, в окнах — белые занавески. Надгробно-черная табличка с золотыми буквами гласит: «Гостиница Мощеный Двор. Все комнаты оборудованы ванной. Частная парковка. Настоящая еда». Мило. Чуть дальше по Уолкергейт неразлучные крыши: зеленовато-белая — городского совета и готически-черная — церкви Святой Троицы. Немного левее подпирает небо фортификационный вал; его завалило снегом, как и большую часть Бервика. Не зима, а сплошная пытка.

А это что? Между страниц спрятался клочок бумаги — бежевый, он почти слился по цвету с журналом:

«32308, Акелд — Вулер, третий класс». Билет на поезд? Люка?

— Вам ни о чем не говорит?

— Нет. Хотя… — библиотекарь небрежно листает свои записи и вновь качает головой. — Нет, ничего.

— Сестренка?

Нет, это не Люк звонит, это Эми. А сердце бьется, точно бешеное.

— Сестренка, что делаешь? Пошли вечером в кино? Пойдем, да? Нет? Да? Нет-да-нет? Да-нет?

Вообще Эми хорошая. Суетная немного, и в голове у подруги не опилки даже, а капустный салат… Но я ее люблю.

— Давай. Из библиотеки иду.

Нога чавкает в подтаявшем снеге. Кажется, к вечеру потеплело, да и в самом воздухе уже что-то свежее, весеннее. Я вдыхаю полной грудью.

— У-уу! Что ты там забыла?

Что там забыл Люк?

Здание «Мощеного двора» из серого превратилось в оранжевое — от заходящего солнца; над крышей хмурится грозовое небо, а я ему в ответ.

Тихо сейчас в Бервике.

За столом администратора никого. Жму на звоночек. Из зала ресторана, вход над которым украшает герб «Роза и Чертополох», доносится тихая музыка. Играет рояль. Что-то знакомое… Шопен? Бах? Россини? Я ни черта в них не разбираюсь.

Белая рекламная штука, что похожа на складной стул, демонстрирует меню.

«Сегодня у нас:

Копченый лосось

Паштет из куриной печени

Жареные хвосты лобстеров

Гриль из свинины».

Не выношу лобстеры.

— Привет, я магу табе памочь? — у хозяина огромные рыжие баки, точно у какого-нибудь капитана ирландского китобойного судна. На футболке — эмблема Белхейвенского пивного завода.

— Гаваришь, брат? Дейтсвительно, пахож. Нет, враде не видел.

И странное произношение. Северные острова?

— А вот ты мне знакома. Где-то…

— Нет, вы меня с кем-то путаете. Спасибо за помощь, мне пора.

Слева от двери еще одна реклама:

«Семьдесят фунтов за комнату на двоих. Размести сколько угодно детей до пяти лет на двух кроватях».

Мой пытливый мозг живо начинает трамбовать афганских детишек — не спрашивайте, почему именно их, — на злосчастные кровати. Мелюзга активно почкуется по закону геометрической прогрессии, пока не заполоняется всю черненую коробку. О-ох… Ну-ка, ребятки, брысь!

Поздний вечер. Лиловое небо с кляксами облаков, ряды рыжих фонарей вдоль улиц. Эми уже с корзиной попкорна: бродит у ступенек кинотеатра, и болотно-зеленые волосы подруги болтаются на ветру, точно какой-нибудь флаг растаманского пиратского корабля.

Каждые пять секунд девушка запускает руку в емкость и тащит ко рту экс-кукурузину: «Хрум!».

— Привееет! — машет попкориной. — Я тут уже прикупилась. Возьмешь только попить? Да? Нет, да, нет, да? Иначе я останусь завтра без обеда. Пожаааалуйста. Тут Ариадна с Блавандой, кстати.

— Красивые сапоги, Ада.

— Угум.

Ариадна — блондинка с третьим размером груди и соответствующим самомнением. Она встречается с двадцатитрехлетним парнем, менеджером в «Бизнес-центре на валу», и очень этим гордится.

Блаванда — на самом деле, Лаванда. У нее постоянно такое выражение лица, будто девушку вот-вот стошнит вам на ботинки; Рвотинка-блевотинка беременна, но упорно молчит от кого. Раньше… мы крепко дружили, и Лаванда часто гостила в нашем доме.

Сейчас она кажется мне чужой и холодной, словно какой-то внеземной разум.

Алые кресла, багровые гардины, кровавые стены; золотистая люстра из тех, что должны, нет, просто обязаны висеть в особняках знати. Такой у нас театр.

На экране римлянин — да, этот, с торсом чемпиона по гребле на байдарках, — расследует пропажу какого-то там знамени. Эми не смотрит — строчит каждые две минуты сообщения и улыбается. Опять, идиотка несчастная, влюбилась в Норманна Изеншоу, которого никому не показывает? У них, как же это… гусиная песня. Куриная. Лебединая!

— Ум! Вишневый, — сижу и глупо улыбаюсь, грызя сладкую попкорину, случайно попавшую в нашу корзинку.

— Уу-у! Дай половинку.

— Уже съела.

— Корова!

— Муууу!

— Эй, потише нельзя? — ворчит сзади парень лет восемнадцати. Жаль, он мне понравился.

— Привет, маленькая индианка.

Вздрагиваю и просыпаюсь. Римлянин в фильме нещадно дубасит бородато-беспомощных пиктов.

— Люк?! — неразличимый силуэт на фоне экрана. Горло сдавили ароматы сигарет «Жимолость» и одеколона «Крюндиг» с цитрусовыми. Эта смесь насквозь пропитала армейскую куртку Люка — потому я и хожу в ней, а еще специально курю и душусь, только чтобы не терять частицу брата.

— Сестренка, ты чего? — Эми явно испугана.

— Эй, ты не стеклянная! — блеет зануда сзади.

— Я… — смотрю на Эми, на то место, где видела Люка. Люди вокруг начинают шуметь. В кинотеатре жарко и душно; мне нужно на улицу. К брату…

— Да сядешь ты?

— Что за дура?

— Иди к мамочке!

Бегу к сцене. Боковая дверь, коридор, возмущенные крики за спиной.

Створка черного хода лязгает закрытым замком. Черт! Сзади топот ног — служащих или охранников. Здесь нечем дышать… Слышу свой хрип будто издалека, будто уплываю куда-то…

Толчок — створка распахивается в другую сторону, и я выскакиваю в переулок. Воздух!!!

— ЛЮК!!! — кричу изо всех сил, но кому? Тут пусто. — Почему ты избегаешь меня?! Люк…

Куртка осталась в гардеробе, так что меня скоро начинает колотить озноб. Куда теперь? Глухие — без окон — стены домов, синие мусорные баки и спуск на Бридж-стрит — больше ничего.

Выбегаю на улицу. Прохожие боязливо поглядывают на футболку с Тинки; одна женщина оттаскивает ребенка, который потопал с улюлюканьем в мою сторону.

Тут слишком много людей… Мне тесно.

Иду к центру. Обняла себя за плечи, и тщетно пытаюсь согреться.

Справа ресторан индийской кухни «Магна Тандори». Эми как-то решила поразвлечься: затащила туда и любопытничала у всех, что значит имя Майя.

Чуть дальше слева «Зеленый магазин»: темно-изумрудные двери и рамы, салатовые стены. Прямо на окнах хозяева нарисовали слоганы вроде «Никаких испытаний на животных» или «Честная торговля». За стеклом, тем не менее, все вперемешку — тапки, футболки, открытки, бокалы, статуэтки и фото пропавшей женщины.

Пальцы совсем онемели от мороза.

— Люк? — выдыхаю облачко пара, и оно тут же осыпается искрами ледяных кристаллов. Неужели так похолодало?

Часы на магазинчике «Mod» показывают четверть одиннадцатого.

Может быть, брат пошел в другую сторону?

Бреду по Бридж-стрит к реке. На окне адвокатской конторы «Адам Дуглас и сыновья» — то же сообщение о пропавшем человеке.

Выхожу на набережную. Реку укрыл туман; мутные огоньки фонарей висят в воздухе будто сами по себе. Мир теней и эха.

Ариадна как-то показывала фото своего путешествия в Чехию — сейчас мне кажется, что Бервик со стороны реки очень похож на те снимки, на Прагу.

— Люк?

«Форд» послушно тормозит перед надписью «Slow» на брусчатке и, громыхая, взбирается на мост.

Я совсем замерзла и постоянно кашляю, но продолжаю идти — словно что-то тянет вперед.

У меня все в порядке. У меня все в порядке. Надо только не забывать дышать.

— Где ты, Люк…

— … боюсь за нее. Она так изменилась за последний год.

— Она же подросток. Ты чересчур…

Это родители шепчутся внизу. Думают, что я не слышу, но у нашего «вигвама» слишком хорошая акустика. В голове картинка гостиной: диван с пятном шампанского, мама вяжет что-то шерстяное и ненужное, папа переключает каналы с изможденным лицом.

— А эти драки? Фил, она же всегда в синяках. А оценки? Раньше она была отличницей, а теперь мистер Ходжсон пишет, что постоянно оставляет ее после уроков.

Не помню, как я вернулась. На телефоне десяток пропущенных звонков от Эми и мамы; волновались, наверное.

Мы живем в Ньюфилдс. Тесный кубик из двух этажей: вверху я и Люк, внизу родители. Четыре таких прижавшихся домика ступеньками спускаются по холму; дальше сетка и обледенелый берег с полотном железной дороги.

— А ее прическа? А одежда? Зачем она нацепила куртку Люка?

— Милая, она просто привязалась к нему. Разве ты бы не мечтала о таком старшем брате?

— Не знаю… — мама вздыхает. — Ты веришь, что он пропал?

— Да нет, конечно, Люк всегда был горазд улизнуть куда-нибудь, а потом свалиться, как снег на голову…

Люди глухие. Стоите ли перед ними, истекая кровью, кричите ли о помощи — в ответ услышите только: «Какой замечательный сегодня денек, не правда ли?»

Люк никогда бы не уехал без меня — мы все делаем вместе. Делали…

Подхожу к окну. Темное небо, мерцание фонарей, ряды даунхаусов с уныло-бежевой черепицей. Если прижаться к пластику — так что смешно расплющит нос — справа видно кусочек моря. Маленький спасительный огрызок, вроде тех полостей воздуха подо льдом, где можно дышать, когда провалился в реку. Пара дюймов — не больше — только высунуть нос.

— Вуф!

— Привет, Рауль, — спаниель топочет по лестнице и, вытянув язык, прыгает передо мной.

— Вуф! Вуф!

Треплю шерстку песика, а сама думаю о брате.

Зачем он ходил в библиотеку? …

В интернете почти никакой информации, только статья про историю линии на сайте графства. Нудно и вся суть в последнем абзаце:

«Ветка была закрыта для пассажирских перевозок в 1930 году; после национализации британских железных дорог в 1965 и прихода на пост президента компании Ричарда „Топора“ Бичинга были окончательно прекращены грузовые рейсы, пути демонтированы, а станции проданы в частную собственность».

Значит Вулер и Акелд перестали существовать в шестидесятые годы. Где же Люк взял билет?

— Или это не его. Да, Рауль?

— Вуф!

Скверное февральское утро. Скверное настроение. Тусклое небо осыпается шелухой снежинок; мне холодно, и никак не спрятаться от ветра. Он забирается под куртку, которая слишком велика, прячется ледяным комком за пазухой, кусает уши и нос… Господи, да что же это!

Слева от здания станции — река в низине и высокие арки железнодорожного моста-виадука. Мне всегда кажется, что по нему вот-вот помчится старинный поезд — чадя клубы дыма, трубя паровым свистком… Сейчас там пусто.

В школу я не пошла — не сумею успокоиться, пока не выжму все из зацепки.

— Здравствуйте, помогите, пожалуйста…

Белокурая кассирша стучит ногтем по надписи «Билеты не возвращаем».

— Нет, вы не поняли, просто расскажите, откуда он? Что-нибудь…

— Девочка, тебе нужно обратиться в другое место.

— Но…

— Одна что ли тут?! — недовольный голос сзади. Я и не заметила, как собралась очередь. Пальцы с билетиком начинают коченеть.

— Пожалуйста! Мой брат пропал…

— Это же дочка Пинк-Ботлов! Такая же, как братец, — никакого уважения к старшим!

— Заткнитесь!!! Вы не знали моего брата!

— Пффф, — женщина в шляпке чинно фыркает и отворачивается.

— Пожалуйста, — снова гляжу на кассира, — любая…

Мужчина сзади отталкивает меня.

— Не трогай!!! — я вдруг понимаю, что на этот визг обернулись почти все посетители станции.

Наглец спокойно наклоняется к окошку:

— До Алнмута.

— Я еще не договорила!

— Иди отсюда, пока я не отвел тебя к родителям! Ты не должна быть в школе?

— Иди… сам!!!

Я пытаюсь вдохнуть и не могу. Только открываю и закрываю рот, как рыба на берегу. Небо темнеет… Нет, не падать, присесть. Ничего, что на снег. Холод — это не страшно, надо только дышать.

— Ааа, — в легких пусто, не хватает позвать на помощь.

Майя, борись.

Скрежет в горле — короткий вдох.

У меня все в порядке. У меня все в порядке. Дыши.

Жду, пока поток людей уменьшится, и снова подхожу к кассе.

— Ах, — кривится белокурая работница. — Ну, давай свой билет.

Вертит бумажку, морщит лоб:

— Эти станции много лет закрыты. Не знаю, чем тебе помочь. Разве что… Сейчас напишу номер моей подруги. Она, кажется, говорила, что работала с бывшим начальником станции Илдертона, это на той же ветке. Боюсь, все…

Мередит Питерс — Кевин Саммерхауз — Руперт Перебрайт. Рука устает держать телефон.

Симпатичный автобусик везет меня по проселочной дороге. Внутри тепло и уютно; снежинки за окном тихо кружатся и простыней накрывают мерзлые поля. Иногда посреди такого белого квадраты видны следы. Оборотни в Нортумберленде?

«Сенсация! Человек-твидовый-пиджак похищает скот!»

Знаете, если бы я могла стать животным, точно не выбрала бы тигрицу или лошадь, как большинство. Всегда хотела быть огромным добродушным сенбернаром, который любит ездить на машине — высунет голову в окно и жмурится от ветра, от удовольствия, от своего простого собачьего счастья. Мне бы наверняка закладывало уши — потому что, когда быстро едешь и опускаешь стекло, то всегда закладывает от потока воздуха. Но разве сенбернаров волнуют такие вещи? Ву-уф! Вуф!

Вот интересно, кто бы тогда нас с Раулем выгуливал: папа или мама? Лучше бы папа — он любит поговорить с песиком.

Деревушка Хорнклифф напоминает собрание эклеров, маленьких и разноцветных, — они словно сгрудились вокруг дорожек и активно обсуждают, у кого вкуснее глазурь. Руперт Перебрайт под стать месту — немолод, лысоват и пышен; но глаза добрые.

— Вулер — Акелд, — шепчет, рассматривая билетик, мужчина. Мне кажется, сейчас он не здесь, а где-то году в пятидесятом: гоняет с друзьями на велосипедах и восхищенно смотрит на мчащийся по рельсам локомотив. — Коллекционная серия. И последний пассажирский рейс на этой ветке. Любители могут купить его за порядочную сумму. Где же ты взяла?

— Из журнала в библиотеке.

Мистер Перебрайт рассказывает о своем детстве, о том, как любил и любит до сих пор старые поезда. Вспоминает, что они пахнут душным июлем, смолой и дымом. Грезит наяву — этот маленький мальчик с залысинами и одышкой, — будто снова увидит мчащийся по просторам Северной Англии LNER A4, и побежит за ним, и станет что-то кричать, неразборчивое, неважное, подбрасывая в небеса отцовскую кепку.

Я знаю, что мне это не нужно, что не поможет в поисках Люка; пускай: в глазах Руперта Перебрайта больше правды, чем во всех полосах «Юнион Джека».

Где же остановка? Иду по дороге из деревни — сквозь пелену снега, в тишине и холоде. Мне надо домой, в школу, нужно искать брата, а я заблудилась! Дуреха.

Кажется, большинство проблем в жизни именно от этого — знаешь пункт назначения, а вот, как до него добраться и откуда, черт разберет.

Каменная стена, пихты за ней, проход в ограде, что ведет в темноту или уже белизну чащи. Между стволами видно поле: верхушки деревьев в низине и трехэтажный особняк красного кирпича.

Как же холодно, давно такой зимы у нас не было. Обычно снега не дождешься, но сегодня погода, видимо, компенсирует пару веков застоя.

Метров через пятьсот поворот — сторожка имения, красный знак «Дорога закрыта» и желтый с черный стрелкой — «Объезд».

Что-то тянет меня на перекрытую трассу. Здесь медовая ферма справа и слева — частокол голых сосенок с обломанными ветками. И… могила???

В груди кольнуло. Не волноваться — всего лишь цветы, свечки и крест под шапочками снега.

«Здесь, 17 августа 2011 года, разбился на мотоцикле неизвестный мужчина. Возраст около двадцати пяти лет; рост — шесть футов и один дюйм; вес — сто сорок пять фунтов; шатен. Просьба имеющим сведения о происшествии или личности погибшего обратиться в полицейский участок Бервика-на-Твиде».

Люк пропал 17 августа. Боже…

Темнеет в глазах, больно. Кто-то кричит. Я?

Из мира забрали весь воздух, нечем дышать. Помогите… Пом…

Белый саван надо мной. Снег. Падает и падает, а я лежу рядом с могилой брата, и всем плевать. Или здесь просто никого нет? Дорога перекрыта. Можно умереть, и заметят только весной, когда тело растает. Разложится. Растворится в тишине.

Встаю, дрожа и хлюпая носом, и зачем-то иду домой.

— Да пошла ты! Сука! — я кричу до хрипоты и боли в горле. — Предательница! Ты предала нас, и теперь Люк мертв!!! Ненавижу!!!

— Майя, просто поговори с мисс Гриффит, — робко шепчет мистер Ходжсон, — тебе… нужна помощь.

Мама смотрит на меня с ужасом, папа побледнел и молчит. Они ждали дома — родители, учитель и психиатр. Решили, что, раз я снова не пришла в школу, надо брать дело под контроль.

— Пошел ты! Пошли вы все!!! — я кашляю, давлюсь и приваливаюсь спиной к косяку. Боже, как тесно. — Вы не верили, и теперь он мертв!

— Майя…

— Пошла на… сука!!! Ты не мать мне!!!

Нахожу в себе силы рвануться к двери.

Бежать. Бежать…

Забор железной дороги. Здесь была дырка…

Меня шатает от усталости и простуды, от нервов. Еще немного, и потеряю сознание, но оставаться на месте не могу.

Пробираюсь под колючей проволокой, обдираю шею — плевать, и так жар, — перебегаю пути, и вот оно… Море!

Дыши, Майя. Дыши.

Волны шепчутся в темноте. Обсуждают сплетни тысячелетней давности, а я все равно чувствую в них что-то родное.

Домой теперь нельзя. Там враги, которые хотят запихнуть Майю в психушку. Что же делать? Без… Люка. Боже, Боже, Боже…

Слева, за холмом, вспыхивают три круглых огонька над землей. Перестук колес медленно нарастает, пока я не оказываюсь в облаке грохота, лязга и хлещущего ветра. Мне хочется кричать и плакать; хочется, чтобы маленький мальчик в глазах Руперта Перебрайта увидел этот поезд.

Люк, прости. Я должна была…

Не плакать. Майя! МАЙЯ!!!

Холодные дорожки на щеках тут же замерзают и стягивают кожу.

Можно пойти к Эми. Да? Переночевать, а потом…

— Привет?

— Ма… Майя? Сестренка, что с тобой? Ты плачешь? Тебя все ищут!

Чайка визжит где-то во мраке.

— Люк мертв. Слышишь? Он… ра… разбился у Хорнклиффа.

— Что? Не верю! Ма…

— Я видела могилу, я… Можно я у тебя переночую? Родители хотят сдать меня. Они считают, что я сошла с ума, они…

— Сестренка, прости, мне… — запинается Эми. — У меня тут негде. У меня ремонт. У м…

Нажимаю на сброс вызова.

— Алло, Майя? — телефон почти разрядился от постоянных звонков, и я наконец взяла трубку. Номер неизвестный.

— К-кто это?

Майя не спала всю ночь, и встречает утро на ледяном песке. Тело трясет от температуры и холода, нос заложило, а в голове не осталось мыслей. Только прибой и блеск рассветного солнца на волнах.

Ш-ш-шух.

Ш-ш-шух.

— Мэтью Айронквист, из библиотеки. Помнишь? Ты заходила узнать насчет брата и оставила номер, чтобы, если я вспомню…

Какая теперь разница? Люк мертв.

— Майя? Ты слышишь?

— Да.

— В прошлый раз я перепутал журналы. Понимаешь, фламандский язык очень похож на немецкий… Я дал тебе не тот. Сейчас я нашел правильный, и в нем записка. Не знаю, может ли это помочь, но она от некой Лав: «Встретимся в пятницу у меня, родители уезжают».

Лаванда?!

Я вскакиваю, и стайка чаек с криками поднимается над берегом.

Лаванда и Люк??? Господи, так вот чей это ребенок…

— Майя?

— Вы очень помогли.

Я в «Макди». Пью кофе в отвратительном ореоле отвратительной еды. Мне только и нужно собраться с силами — немножко, в последний раз, — поговорить с Лавандой.

Даже не знаю о чем. О племяннике? Его отце? На…

— Какого черта ты треплешь всем, будто я умер?

Аромат сигарет «Жимолость». Сердце замерло, и страшно шевельнуться, даже моргнуть.

— Люк? Люк?! Люк!!!

Он здесь: живой, настоящий — только руку протяни.

— Я думала ты…

— Ни хрена ты не думала! — зло кричит брат. — Оставьте меня в покое! Слышишь?!

— Что? Люк, я только хотела найти тебя. Ты пропал… Куда? Поч…

— Почему? Почему?! Надоело нянчить сопливого ребенка! У меня теперь своя жизнь.

— Люк, что ты такое говоришь? Мы же семья!

— И как ты себе это представляла? Счастливая семейка Пинк-Ботлов идет на пикник?

Это не мой брат, он не может так говорить. Горло сдавило от обиды, воздух кончается; больно, больно…

— Повзрослей, девочка!

— Повзрослей?! — теперь уже я кричу. — Трахать мою подругу и потом бросить с ребенком? Ты Себя считаешь взрослым?

— Заткнись, соплячка! Они сами этого хотели. Все, даже твоя «СЕСТРЕНКА»! Вс…

Швыряю ему в лицо стакан раскаленного кофе — даже не успеваю понять, что делаю. Люк визжит, а я думаю об Эми и ее Нормане, которого никто, нигде и никогда не видел. Боже, как трудно дышать…

— Ааааа, — хриплю сдавленным голосом.

Мой брат катается по полу, орет, прижимая руки к глазам. Бочком выходят на улицу испуганные посетители и смотрят, решают, осуждают, точно я — я?! — какое-то чудовище.

Перешагиваю через разбросанные коробки макбургера — с листьями салата и майонезной изморосью — они похожи на грязный переулок за моим домом, где постоянно наблевано соседской кошкой и валяется мусор с остатками еды. Нужно идти. Идти и пытаться сделать вдох.

Я не могу больше носить это в себе.

— Майя, я позвонила твоим родителям. Иначе нельзя.

— Хорошо.

Слышите эти резкие присвисты в конце каждого слова? Все, что осталось от моего дыхания.

— Так, — девушка-констебль открывает блокнот. — Теперь… какую информацию ты хотела сообщить?

Я и так с трудом говорю, а еще нужно решиться, перебороть себя. Еще тошнота и температура; страх и отчаяние. И испепеляющий дневной свет рвется в окна.

— Майя, тебе точно не нужен врач?

— Нет. Мой брат, Люк, он… — будто прыгаю в пропасть, — изнасиловал меня. Около года назад.

— Почему ты не заявила сразу?

— Я испугалась. Пришла в больницу, а врач не поверила, что мои синяки от падения, и вызвал полицию. Я испугалась и сбежала. Я…

— Это можно подтвердить?

— Да, в приемной сидела женщина, не знаю, как ее зовут, но она бывает в универмаге «Моррисона». И хозяин «Мощеного двора», он тоже видел меня там.

— Это было только один раз?

— Нет, повторялось время от времени.

— Почему же и тогда не пошла в полицию?

— Потому что… Потому что, кажется, испытываю… испытывала к нему что-то, чего не должна. К брату. Вы понимаете? Понима…

— Майя, так что ты хотела сообщить? Не бойся, здесь тебе помогут.

В мыслях решиться куда проще, чем на самом деле. Я открываю рот и не в силах произнести эти слова.

Говори! Говори!!! МАЙЯ!!!

Дыхание превратилось в короткие вскрики, и каждый раз мне удается поймать все меньше кислорода — словно что-то темное вытягивает его из мира.

Что будет с родителями? С Эми? Лавандой и ее ребенком? Со мной?! Это клеймо на всю жизнь.

Темнеет в глазах. НЕ МОГУ!!!

— Майя?

Вскакиваю и бросаюсь к окну. Мне нужно увидеть море. Немножко, кусочек. Господи, краешек воды.

Пальцы бессильно скользят по холодному стеклу — здесь только улица и дома. Как же душно, тесно, больно…

— Майя?! Леон, вызови скорую!

Я сползаю на пол — не могу сделать даже коротенького вдоха. Мир теряет краски, и только далеко-далеко, будто в другой вселенной, плещутся волны.

Ш-ш-шух.

Ш-ш-шух.

Люди в халатах, сирена; мечутся красные огни. Бородатый мужчина светит фонариком в глаза и спрашивает, как меня зовут.

Меня зовут Майя. Пятнадцать лет, мальчиковая прическа, джинсы-футболка с Тинки-кеды и мужская куртка «Стоун Айленд», которая мне велика.

Я живу в городке Бервик-на-Твиде, и если вы о нем не слышали, то взгляните на границу Англии и Шотландии.

У меня все в порядке.

У меня все в порядке.

У меня все в пор…

–

В оформлении обложки использована фотография Marc-Olivier Paquin с ресурса Unsplash

Примечания

1

Петля Линча — вид самозатягивающихся морских узлов.

Content

Терехов Андрей Сергеевич Петля Линча

Андрей Терехов Петля Линча

Примечания