Теодор Мазилу

ЗАСТАВА

роман

«Румынский народ, тот, кто верит в тебя, не ошибается».

ГЛАВА I

Официальное наименование этой городской окраины менялось почти ежегодно: внимательно читая имена, которыми высокопоставленные должностные лица крестили и перекрещивали лачуги и сорняки этой части Бухареста, легко можно было угадать дворцовые интриги и скандалы. Район, почти исключительно населенный рабочими заводов «Базальт», «Фише», «Вия» и «Вулкан» назывался то «Лупяска» — по имени любовницы Кароля II, то «Великий князь Алба-Юлии», то опять «Лупяска» и опять «Великий князь». В периоды затишья, когда король и наследный принц не плевали больше друг другу в лицо, городские власти присваивали району его старое имя — пригорода Рахова. Таким образом, люди узнавали о добром согласии, царившем в королевской семье.

В начале войны окончилось строительство новой, большой и внушительной церкви в самом сердце окраины, по шоссе Мэрджанулуй, выгодное расположение которой вызывало зависть всех кабатчиков. Новая церковь была построена не потому, что старая церковь и часовня Броскэрией оказалась невместительной для паствы, а по причинам чисто политического характера. На торжестве освящения церкви присутствовала сама госпожа Мария Антонеску, жена маршала, с целой свитой дам — членов благотворительного общества, известного под названием Патронажного совета. Присутствовавшие на этом торжестве чувствовали себя примерно так же, как должен чувствовать себя человек, приглашенный на свадьбу, а попавший на похороны. Они было надеялись, что им замостят улицы и проведут давным-давно обещанную канализацию, а вместо этого им преподнесли новую церковь. Весной улицы заливала вода, и с одной стороны на другую приходилось переправляться в корыте. Наводнения в районе Лупяска были широко известны во всей стране; каждый год газета «Диминяца»[1] помещала на первой странице снимок на эту тему. Осенью начинались другие беды: возчики не желали губить своих кляч, заставляя их преодолевать здешнюю грязь, и все телеги останавливались на улице Петре Испиреску. Отсюда люди были вынуждены перетаскивать свои дрова как умели. Строительство нового божьего дома было для них разочарованием, потому что они нуждались совсем в другом. Они только убедились, что и на этот раз мольбы их не были услышаны.

Сойдя с машины, супруга маршала Антонеску с любопытством огляделась, в восторге от голопузых малышей, таращивших на нее глазенки; видно было, что такого проявления симпатии она не ожидала. Она улыбнулась детям, вскарабкавшимся на заборы, чтобы лучше видеть предстоящее зрелище, и грациозно кивнула, благосклонно приветствуя молчаливых и недоумевающих людей.

По окончании церемонии госпожа Антонеску проявила желание побеседовать с женщинами и погладить по головке цыганят. Идея оказалась не вполне благоразумной. Людям не нравилось, чтобы особы, принадлежащие к иной социальной категории, заговаривали с ними, объясняли им, что хорошо и что плохо, учили их уму-разуму. Меньше всего у них было любознательности: они вовсе не желали знать, что творится в умах господ, разъезжающих на легковых машинах. Знали, что эти господа живут совсем иначе, чем они, в центре города, где улицы замощены, где есть и электричество и теплая вода. «Чего это они к нам пожаловали? Чего ради марают брюки нашей грязью? Ведь на фронт-то идут не их сынки! По какому же праву они объявились и пустословят здесь, перед нами? Если уж так говорить хочется, так пускай себе зовут своих присных, тех, у которых улицы мощеные, пусть с ними и беседуют… Отчего они не поговорят с такими, что не таскают воду из колодца? Или с теми, у которых дома приемник?»

Горести и беды принадлежали им и только им, и они не любили слушать, как об этих горестях и бедах систематически и спокойно, в порядке важности, упоминают ставленники властей. «Вопросы городского освещения, обеспечения уличной гигиены и санитарии, канализации улиц находятся в центре забот городского благоустройства, ими интересуются все, от самого скромного служащего и до министра…» С помощью этих, новых для них, слов, беды, отравлявшие им существование, превращались в нечто преходящее, лишенное всякой важности. Они по опыту знали, что служащие и высокопоставленные особы и не думают ликвидировать огорчения бедноты, а только выражают их другими словами, чтобы бесконечно лукавить и обманывать людей, и поэтому чувствовали себя оскорбленными, выслушивая все эти выступления, которые произносились спокойно, размеренным тоном, уснащенные более или менее цензурными шуточками. Они знали, что грубые шутки предназначались специально для них, — чтобы и они кое-что поняли; именно с этой целью и старался господин городской голова назвать заднюю часть тела ее самым настоящим и самым непристойным именем. Когда же то или иное должностное лицо начинало колотить себя кулаком в грудь, утверждая, что замощение улиц Лупяски стало целью его жизни, людей охватывало возмущение: любовь со стороны властей сердила их куда больше, чем неприкрытое равнодушие. Они с насмешкой смотрели на велеречивого оратора, бьющего себя кулаком в грудь: «Полюбуйтесь-ка на него… Того и гляди, ночами не спит человек — и все из-за нас. Хороший парень, душевный!.. Ишь, как переживает!»

Прежде чем начать свою речь, госпожа Антонеску остановилась перед каким-то пацаном и, поглаживая его по волосам, стала расспрашивать, чей он. Операция эта была, очевидно, предусмотрена, так как за несколько минут до этого адъютант подманил цыганенка поближе.

Мальчишка пожимал плечами: вопросы барыни казались ему странными. За него ответила одна из женщин, посмелее: ребенок был сиротой, отец пал на фронте, а мать недавно умерла. Супруга маршала довольно кивала головой, удовлетворенная всем, что говорила женщина, отмечая каждую новую беду возгласом изумления или удовлетворения. Казалось, все горести мальчика, включительно и то, что отец его погиб на фронте, она истолковывала, как доказательство особого к ней уважения. А когда женщина внезапно прервала нить горестного рассказа, госпожа Антонеску опечалилась и разочарованно посмотрела на ребенка: она ждала большего. Уточнение, что мать мальчика умерла от чахотки, испортило ей настроение. Она посмотрела адъютанту в глаза, как бы упрекая его в этой, столь неподходящей смерти женщины. Она сердилась на адъютанта: мог бы и он выбрать такого сына героя, мать которого умерла бы более приличным образом или была бы еще в живых.

Видя, что не все происходит так, как этого бы хотелось ей, — а ей бы хотелось, чтобы бедность была феерической, блестящей, как бал во дворце, — госпожа Антонеску опечалилась.

Она подошла к мальчику, легонько потянула его за вихры и погладила его щечку. Женщинам этот жест не понравился: ведь о сироте заботились, кормили его они; следовательно, и ласкать его имели право они и только они.

Приласкав ребенка, супруга маршала долго, изящными жестами вытирала платком руки, будто чем-то замаралась и хочет хорошо-хорошо отмыться, чтобы не осталось и следа этой грязи. «Ребенка погладила, а теперь утирается. Дура!».

В этом было не только презрение к неудачному жесту госпожи Антонеску, но и превосходство людей, знавших подлинное удовлетворение, которое может дать жизнь. Преувеличенная осторожность этой барыни казалась им смешной; в их глазах это была просто глупая женщина, неспособная понять, в чем красота жизни.

— Твой отец был очень хорошим человеком, — проговорила госпожа Антонеску, силясь как будто вспомнить как можно яснее, как выглядел человек, погибший на фронте.

Мальчик удивленно взглянул на нее: откуда могла эта барыня знать, что за человек был его отец?

— Это был настоящий герой, — добавила госпожа Антонеску, как бы припомнив еще одну важную подробность о человеке, которого не видела ни разу в жизни.

Не зная больше, что сказать ребенку, она уставилась в его глаза. Адъютант проявил находчивость: уяснив себе положение, он сделал мальчику знак удалиться.

Продолжая заранее установленную церемонию, супруга маршала остановилась среди женщин и изъявила желание побеседовать с ними, выслушать их горести и дать им ряд советов. Адъютант отчаянно жестикулировал, приглашая женщин говорить, задавать вопросы, вести себя как можно более свободно.

— Да вы не стесняйтесь… Госпожа Антонеску желает вам добра, — говорил адъютант, приглашая женщин подойти поближе.

К всеобщему удивлению, госпожа Антонеску оправила свое вуалевое платье, умышленно шаловливым жестом встряхнула платочек, грациозно подула, отгоняя пыль, и проворно уселась на ступеньки церкви. Адъютант довольно улыбнулся: это он подсказал ей подобную стратагему. Все более и более в восторге от своей смелости, госпожа Антонеску посоветовала женщинам присесть рядом с ней.

Утомленные долгим стоянием, женщины ответили на ее приглашение, усевшись на ступеньках церкви, вокруг госпожи Антонеску. Дамы из ее окружения, нашедшие идею забавной, тоже повынимали платочки и, улыбаясь друг другу, сели рядом с остальными женщинами. Теперь они были близки одна к другой, эти жены рабочих и барыни из Патронажного совета; но именно эта вынужденная близость их стесняла. Ибо тот факт, что они сидели рядом, ничуть не сближал их, а напротив, как бы еще более подчеркивал разделяющее их расстояние. В официальном разговоре, когда супруга маршала по собственному усмотрению задавала им вопросы, они отвечали ей коротко, по-солдатски; в новых же условиях — известной фамильярности, близости — всякая возможность общения казалась исключенной. Простые женщины недоуменно поглядывали на дам-благотворительниц, обнаруживая, насколько они им чужды; дамы, очевидно, чувствовали примерно то же. Обитательницы окраины царапали ступеньки ногтями, завязывали и развязывали кончики платков под подбородком, перешептывались; дамы все время улыбались, ожидая, чтоб атмосфера потеплела. В течение нескольких минут никто не сказал ни слова. Госпожа Антонеску искала глазами адъютанта, желая упрекнуть его за неудачную идею. Дамы из ее окружения угадали ее намерения и, как бы выполняя фигуру танца, раздвинулись; адъютант встретил презрительный взгляд супруги маршала и получил, таким образом, надлежащее возмездие.

— У вас здесь хорошая вода, — сказала одна из дам, чтобы пресечь затянувшееся молчание. — Колодезная вода вкусна и полезна для здоровья, — добавила она, как бы желая сказать, что, фактически, гораздо лучше жить на окраине, чем в центре города.

— Холодная как лед, — добавила другая дама.

— Чтобы напиться холодной воды из-под крана, надо обязательно сперва поставить ее на лед, — подхватили хором и другие дамы, стремясь доказать неудобства той жизни, которую они были вынуждены вести.

— Здесь у вас тихо… трамваев не слышно… И воздух чистый, совсем как в деревне.

Женщины переглядывались, забавляясь за счет посетительниц. С тех пор как они находились лицом к лицу с дамами-патронессами, они испытывали потребность все время сохранять между собой связь, обмениваться впечатлениями, совместно искать ответы. Дамам они ничего не говорили, а только молчаливо завязывали и развязывали свои платки.

— И мы такие же женщины, как и вы… И у нас хозяйство, дети, мужья, — с улыбкой сказала одна из дам. — И мы румынки… среди нас нет ни одной иностранки, — торжествующе добавила она, воображая, что обнаружила причину молчания женщин. — Война сблизила нас всех, у нас общие враги…

Но каждый раз, когда дамы из Патронажного совета пытались доказать, что и они такие же женщины, как и все, что и у них есть свое хозяйство, жены рабочих перешептывались, развлекаясь за их счет. Они вовсе не были убеждены в том, что и у дам такое же хозяйство, как и у всех других людей, что мужья у них — настоящие мужья.

— Война требует жертв, — угасшим, скучающим тоном сказала госпожа Антонеску, досадуя на самое себя за то, что она до сих пор пренебрегала именно этой идеей. — Мы знаем, что у вас мужья на фронте… У некоторых мужья — герои…

Женщины толком не поняли, на что ссылается госпожа Антонеску, говоря о женах героев. Поняв их недоумение, она поторопилась пояснить:

— Многие из ваших мужей отдали жизнь за веру и отечество.

И, заглянув им в глаза, она развела руками, в знак того, что сказанное ею и понятно и просто.

Чувствуя, что женщинам не очень-то понравились ее слова, госпожа Антонеску огорчилась и на минуту утратила свою спокойную самоуверенность.

— Что может быть дороже человеку, чем жизнь?

Вопрос этот разжег враждебность женщин. Устрашившись жестокости этих слов, вдовы погибших на фронте прикрыли глаза уголком платка. Остальные, стремясь отомстить за боль, причиненную их сестрам, с нескрываемым гневом, суровым, долгим взглядом смотрели в глаза супруги маршала.

Делая вид, что она не понимает их настроения, госпожа Антонеску приветливой улыбкой ответила на их пренебрежительные взгляды.

— А вы из помидоров повидло варите? — спросила все та же дама, которая расхваливала колодезную воду. — Хотите, я вам расскажу, как это делается?

— Есть у нас рецепт, — громко ответила портниха Ветуца. И в эти безобидные слова она вложила все презрение, накопившееся в ее душе. Собственно говоря, ей хотелось ответить самой госпоже Антонеску, именно потому она и смотрела ей в глаза, отвечая даме из ее окружения.

— Рада слышать, что вы такие чудесные хозяйки… Томатное повидло дешевле и имеет те же питательные свойства, что и сливовое…

Молчаливое сопротивление женщин огорчало дам; каждая из них приготовила заранее по совету, а то и небольшое выступление, и всем было досадно, что для этого выступления не представилось случая.

Солидарность жительниц окраины вынудила дам ограничиться разговорами между собой.

— Мне бы ужасно хотелось достать воды из колодца… посмотреть, как это делается.

— Ну, нам пора, — внезапно решила госпожа Антонеску и встала.

Медленно, не спеша, поднялись и женщины.

Прощаясь, дамы из Патронажного совета казались чрезвычайно удовлетворенными тем, как все это обошлось, совершенно забыв царивший все время холодок.

— До свидания, — ласковым голосом сказала госпожа Антонеску, давая понять, что ей трудно расставаться с женщинами.

Вместо ответа женщины только завязывали свои платки, с любопытством следя за тем, как причесываются и охорашиваются дамы. Поспешность, с которой эти последние садились на машины, вызвала у них улыбку.

Ишь, торопятся…

*

Конечно, госпожа Антонеску своим посещением не усугубила их бед и огорчений, но она была тоже своего рода фашистским заправилой, по существу, единственной представительницей фашистской верхушки, которую людям привелось видеть своими глазами, вблизи, и поэтому они перенесли на нее всю свою ненависть. «Пришла, целовалась, а нам все так же горько».

Этот визит как бы ознаменовал начало еще больших бедствий. С приходом зимы невзгоды умножились.

Не хватало хлеба.

Когда на улице появлялся кто-нибудь с хлебом, на него набрасывались, его закидывали вопросами, требовали справок. Где он его купил, долго ли стоял в очереди, порядок ли в ней, соблюдается ли очередь, и что он думает, удастся ли и им захватить хлеб?

Человек с хлебом в руках останавливался посреди дороги и отвечал на вопросы голодных. Какой-нибудь мужчина посолиднее велел женщинам и детям помолчать, чтобы все могли слышать, что объясняет этот господин. Они слушали все, что говорил человек, купивший хлеб; благоговейно ловили его слова, как ценнейшие советы ввиду предстоящей решающей атаки.

Фактически, на охоту за хлебом люди отправлялись с полуночи. Были среди них и такие, наделенные железным терпением, которые подпирали стену булочной еще с предыдущего дня, с обеда; такие знали, что в момент открытия они будут первыми. Многие приходили со стульчиками, чтобы дать отдых ногам, сделать ожидание более приятным.

Детей будили и наспех одевали. Каждая минута была считанной: можно было прождать целый день, а в минуту, когда ты доходил до прилавка, продавец опускал железные ставни в знак того, что хлеб кончился. Матери умывали ребят холодной водой, чтобы проснулись, одевали наспех: шел бы поскорей!

— Смотри вот: Тица — девочка, а с двенадцати ушла… А Сонсонелова давно прошла…

Некоторые советовали своим детям лезть вперед, пользоваться тем, что они — маленькие. В упорстве, с которым они протискивались в первые ряды, угадывалась боязнь вернуться домой без хлеба.

— Чтоб ты мне без хлеба не являлся!..

Детям давали стратегические советы относительно того, как надо стоять в хвосте. Их учили становиться в тот ряд, который ближе к стене, подпирая стенки булочной, а ни в коем случае не на краю тротуара, где их могли оттереть во время давки. Не смотреть по сторонам, а внимательно следить, когда можно будет сделать шаг вперед; продвигаться со всей очередью, пробираясь вдоль стены, чтобы как-нибудь не отстать.

Ребенок знал, что должен вернуться домой с хлебом. Если это ему удавалось, мать целовала его и давала жареного луку с печеным малаем[2]. Малыши набрасывались на брата, чтобы пощипать теплый хлеб. Мать бранила их, била по рукам: теплый хлеб слишком скоро съедается.

— Пошли вы, чертенята, прочь…

Если же он возвращался без хлеба, это была сущая беда. Просто не хотелось входить в дом, попадаться на глаза матери и младшим братьям. Малыши смотрели на него разочарованно; мать бранилась и жаловалась:

— Небось, вытолкали тебя из очереди, мямля ты этакий… Вот Роанца вернулась с двумя буханками, а вышла после тебя…

Ребенок сконфуженно молчал. Он проголодался, но не смел просить еды.

— На вот, ешь, мямля, — и мать ставила перед ним тарелку с картофельным супом. Он не принес хлеба; ел молча, не поднимая глаз с тарелки. Видя, с каким аппетитом он ест, мать постепенно отходила. Но через несколько минут, вспомнив, что скоро придет с работы отец, опять начинала сердиться.

— Чего ты полез к Гагелю? Я ж тебе говорила идти к Пенчуку! Ничего, придет отец, он с тобой побеседует, перед ним будешь оправдываться…

Мальчугану нравилось ходить к Гагелю: перед булочной была горка. Он садился на донышко штанов и скатывался прямо во двор булочной.

— Пошел бы к Пенчуку, был бы и у нас хлеб в доме…

*

До открытия булочной, порядок в очереди соблюдали, но не очень; наносили визиты друзьям и родственникам, к началу и концу очереди, выходили из нее прогуляться, поразмять кости. Когда торговец открывал ставни, вспыхивали скандалы, связанные с восстановлением очереди. Ряды восстанавливались, но уже не в Том порядке, в котором люди первоначально стали в очередь, а как попало. Большинство же требовало соблюдения первоначального порядка.

— Господин с желтым шарфом стоял за мной…

Человек, которому вздумалось не вовремя сбегать домой, посмотреть, что делают дети, в очередь уже попасть не мог. Несчастный умолял всех и каждого, брал в свидетели господина со шляпой и даму в синем платке, Христом богом просил признать его права: ведь у него дома двое детей малолеток.

— Ну и что с того, что дети дома? Я его просила их плодить? — выскакивала какая-нибудь злобная баба.

Женщина в синем платке защищала его:

— Чего ты с ним не поделила? С трех часов человек в хвосте стоит…

В отчаянии от мысли, что ему, быть может, придется вернуться домой без хлеба, после того как он поднялся с двух часов ночи, человек обходил всю очередь, чтобы найти знающих, что и он стоит с трех часов, и превратить их в своих защитников.

— Вот вы ее спросите.

— Был он, как же, был, — утвердительно кивала «она».

Те, что стояли впереди, пропускали мимо ушей жалобы несчастного, те же, что были позади, огрызались на него, видели в нем врага. «А вдруг именно он перехватит мой хлеб? А вдруг на нем кончится выдача?»

— Стоял бы себе в очереди и не рыпался, — не могла угомониться все та же сердитая женщина, которая с самого начала набросилась на него. — А мы как стоим? И у нас тоже ребятишки дома.

Какая-нибудь старушка сочувственно шептала несколько слов на ухо сердитой женщине.

Но та еще пуще сердилась:

— Тоже выдумаете! Что он, маленький, потерпеть не мог?

Другие возводили на несчастного всякую напраслину, утверждали, что знают его бог весть с каких пор, что он всегда в очередях скандалит, лезет вперед и уверяет, что там его место.

— Я его, еще когда за керосином стояла, приметила. Он и там тоже так…

Смятение, вызванное грузовиком, въезжавшим или выезжавшим со двора хлебозавода, мгновенно нарушало порядок, установленный ценой стольких страданий. Люди, пришедшие спозаранку, нередко оказывались вне очереди. После жестокой толчеи, с криками и руганью выстраивалась другая очередь, в которой первые места доставались нахалам и забиакам. Заняв выгодные позиции неподалеку от прилавка, те, которым удалось под шумок пробраться вперед, в свою очередь становились блюстителями порядка.

— Господин в гороховом пальто… Да, да, вы, тот самый, извольте стать в очередь, дурачка из себя не разыгрывайте!

— Да что ты, брюхатая, что ли? — свирепствовал другой из пробравшихся, угрожающе замахиваясь кулаком.

*

Вся семья гналась за хлебом. Рассыпались во все стороны. К Тенчуку и Гагелю, к Харисиаде и Костеску.

Должно же было посчастливиться хотя бы одному из членов семьи! В очередях стояли целый день, иногда до поздней ночи. Приходили сменять друг друга. Когда с работы возвращался отец, шел и он постоять: как мужчина на возрасте, он должен был вернуться с хлебом домой, с него и спрашивать полагалось побольше. Возвращавшийся домой поесть и погреться осведомлял остальных об обстановке.

— Сколько перед ним еще человек?

— Да так, примерно сотня будет.

— Может, с божьей помощью дойдет и до него…

— Лишь бы не случилось, как в очереди за керосином; как раз когда пришел его черед, всего два человека перед ним были…

— То керосин, а это хлеб! — испуганно выскакивала женщина. — Типун тебе на язык…

Бедность ожесточала, но не всех. Беременным женщинам и матерям с грудными детьми разрешали пройти вперед. Лентяи и жадные пользовались добротой других. Женщины с сосунками на руках ходили буквально толпами, как и беременные женщины, обходившие все хлебопекарни, набиравшие целые охапки хлеба и продававшие его из-под полы. Те, у которых не было грудного ребенка, занимали его у какой-нибудь родственницы.

Чтобы ограничить скандалы, люди назначали следить за порядком в очереди кого-нибудь из них, постарше и посолиднее, чтобы не пропускал вне очереди вперед.

Районная знать — попадья, сборщик налогов, дядя Василе, Кэлэрецу — в очередях не стояли. У них была своя мука, и они выпекали вкусный и белый домашний хлеб. Положим, и господин Харисиаде посылал им хлеб на дом с мальчиком рассыльным, как в довоенное время, или откладывал в сторону на полке и выдавал только после закрытия пекарни. Городовые не вмешивались в это дело; брали свой хлеб и уходили.

*

Время от времени женщин вызывали из очереди, чтобы сообщить им весть о какой-нибудь большой беде.

— Иди скажи Добрице, чтоб домой шла. Пришел там один человек, говорит, что у нее муж умер…

Случилось непоправимое. Дурные вести стали обычным явлением. Теперь о самых ужасных происшествиях говорили так, как говорили прежде об озорстве ребят или о ссорах с женой. Свыкшиеся с невзгодами люди ничему не удивлялись, ничто их не поражало.

— Слыхала? Умер муж Добрицы…

— А, да, знаю. Цуцуляска и мне сказала.

Собеседница больше не удивлялась. Смерть перестала быть редким, невообразимым явлением.

*

Весной жилось легче. Весь вопрос сводился к тому, как пережить зиму… Бедным, измученным женщинам, после стольких лишений и трудностей, весна казалась концом всех бед… «Не горюй: лишь бы до весны дожить…»

Появлялся щавель, крапива: людям теперь легче было с едой. В дни великого поста экономили на еде, туже стягивали ремнем, чтобы не осрамиться, именно теперь, перед праздником, запастись яйцами, сдобным, традиционным барашком. По целым неделям ели картофельное варево: только такой ценой можно было добиться лучшего стола на пасху.

Девушки и парни снова встречались на углах до поздней ночи. Парни наяривали на губных гармошках, девушки пели — все только новые песни…

У тебя глаза горят —

Нету затемнения.

Полицейские свистят:

Это ж нарушение!

Женщины сушили белье во дворе. Рубашки и исподние гордо развевались по ветру. Из дому выносили все старое барахло, все лохмотья — проветрить. Раз в неделю детей усаживали в корыто, терли с мылом и щелоком, чтобы как следует отмыть. Шалуны подглядывали в щелки забора, как моются другие. «Смотрите на Туцу: с мылом ее моют». После целой зимы, проведенной взаперти, подле «буржуек», отапливаемых опилками, дети с упоением носились по улицам и пустырям с криками краснокожих. Родители не вмешивались. На дворе была весна, а дети гоняли босиком, не нуждаясь в обуви. Играли тряпичным мячом, запускали змеев с хвостом из шелковых ниток, играли в шарики и бабки, рылись в мусоре, ища в нем крышечки от пивных бутылок. Улицы в Противовоздушном стояли под водой; родители проклинали, а малыши страшно радовались. Переплывали улицы в корытах, просто не желали вылезать из них, а так бы весь день и катались по залитым водой улицам.

Многие ребята веселились в последний раз. Осенью им предстояло идти на работу, куда-нибудь в науку к ремесленникам или в лавку, к торговцам, в качестве мальчика. Вносили и они свой заработок в дом. Девочки шли обучаться швейному делу, к портнихам, в переплетные мастерские, на ткацкие и прядильные фабрики или же отправлялись в центр и учились делать «перманент». Некоторые мечтали подцепить мужа с положением и смеялись над выходившими замуж за своих, районных ребят.

— Флорина замуж вышла… Да только за одного парня из их района…

Подцепившие хорошего мужа и ставшие барынями, являлись с визитом к родителям раз в год, в прощеное воскресенье, вместе с мужьями. Зять приносил апельсины, чтобы теща простила его за то, что он женился на ее дочери. Жены хвастались, что в центре города, у них дома, уборные красивее, чем квартиры, а мужья покупают им новую мебель и радиоприемники.

Как только начиналась тревога, легковые машины и автогрузовики мчались по шоссе, к Александрии. Удирали каждый как мог — на велосипедах, пешком или на телегах. Плохо приходилось и тем, которые бежали из города: американские истребители спускались так низко, что можно было различить лицо пилота, и расстреливали из пулеметов грузовики с людьми.

Кое-кто услал из города жену с детьми в пригородные села, к родственникам. Но большинство оставалось сторожить свой дом: бомбежек не боялись. Были и такие, что разыгрывали из себя храбрецов: так, например, Сонсонел забирался на крышу дома, чтобы лучше видеть воздушные бои.

Люди укрывались в бомбоубежищах, выкопанных прямо во дворе, за домом: те, которые были побогаче, даже и не выходили из дому, опасаясь, как бы воры не растащили их имущества. Во время бомбежек воры забирались во дворы и быстренько уволакивали что попало, чтобы отбой не застал их в чужом доме.

Яркие цветные ракеты, подобные цветным лампочкам на елке, освещали все кругом как днем. Сперва слышался свист, затем взрыв, сотрясавший лачуги. Больше всего беспокоил людей ослепительный свет ракет: им казалось, что благодаря ракетам их обнаруживают и теперь бомбы попадут прямо в них.

После отбоя все выходили на улицу в нижнем белье и ночных рубашках и обходили весь квартал, посмотреть, где упали бомбы, кого убило и кого обобрали воры. И вскоре узнавали, что дочь звонаря убило осколком и что зажигалки попадали в районах Кириджиу и Броскэрией.

*

…Женщины ходили по пустырям сзывать детей домой, чтобы покормить их или поручить им какое-либо дело.

— Фэника, ты где это, чертенок, запропастился?

— Брось ты игру, болван великовозрастный…

— Тица, сейчас же иди домой, а то все уши оборву…

Детям было что делать. Пойти на Броскэрию, поинтересоваться на складе, когда привезут керосин. Ходили с ведрами за навозом, чтобы мазать полы; шли следом за коровами и ждали. Ходили на рынок в Генчу и подбирали абрикосовые косточки, чтоб было что поесть. Позже отправлялись в Каранду собирать шелковицу и возвращались с черными руками и поносом. Когда наступали жаркие дни, ходили купаться в Сэбэрел: матери совали им в карман по куску простого мыла, чтобы заодно и помылись.

В обед находящиеся на работе мужчины ждали еду из дому. Жены наливали в судки зеленый борщ из щавеля, клали кусок малая, и дети отправлялись на заводы «Вулкан» или «Фише», «Вия», «Базальт», торопясь, чтобы тревога не застала их в пути.

Они точно знали, что надо делать в момент тревоги. Не стоять подле фабрики, заслышав свист бомбы, ложиться скорей под стенку. По приказанию властей, у всех на шее было удостоверение личности в форме кусочка картона, на случай, если ребенок будет убит в дороге, далеко от дома, чтобы точно знали, как его зовут, сколько ему лет, где проживает, как зовут отца и мать. Дети погибали во время бомбежек, и никто не знал, кто их родители. И власти хотели предотвратить такого рода осложнения.

ГЛАВА II

Самым известным человеком в этой части окраины, именуемой Баба-Лика, был дядя Вицу. Большинство здешних жителей многого о нем не знали, — разве только, что он работает на заводе «Вулкан», имеет двоих ребят и чертовски умен.

Дяде Вицу было примерно сорок пять лет; роста он был среднего, но плотно сколоченный, сильный. Совершенно седые волосы и загорелое, молодое еще лицо создавали какое-то особое впечатление энергии и приветливости. Однако и внешний вид его, как и обращение, был крайне изменчивым или, по крайней мере, казался таковым людям, которые его менее близко знали. Иногда по целым часам или даже дням он вел себя, как веселый, беззаботный подросток, а в другие часы или даже целые дни становился степенным, серьезным, вдумчивым, как человек, которого волнует нечто крайне важное, нечто недоступное пониманию других.

Настроение дяди Вицу в тот или иной день зависело от того, что он понял на день раньше в связи с каким-нибудь человеком или волновавшей его идеей.

В тот день, о котором здесь идет речь, дядя Вицу думал о парне, которого очень любил, по прозванию Тринадцатитысячник. Он был о нем отличного мнения, хотя ребячливый взгляд парня на жизнь и заставлял его подчас призадуматься. «Слишком уж часто он диву дается, — упрекал его мысленно дядя Вицу. — Все только глаза от удивления что твои тарелки раскрывает…»

Дядя Вицу знал, что не будет ему сегодня покоя, если не удастся побеседовать с Тринадцатитысячником. Ему казалось, что если он не ускорит срока этой беседы, парень как пить дать натворит глупостей.

«Надо бы это поскорей, поскорей, — мысленно повторял он, полушутливо, полуозабоченно. — Поторопиться бы, а то он опять свои глазища вытаращит…»

— Фэника! — повелительно крикнул дядя Вицу, переполошившись при мысли, что он до сих пор медлил с этим решением. — Слетай-ка духом к Тринадцатитысячнику и скажи ему, что я его жду.

Дядя Вицу смеялся над одной давнишней глупостью, которую сморозил как-то Тринадцатитысячник. Когда тот забывал об этой глупости, дяде Вицу нравилось напоминать о ней, и Тринадцатитысячник густо краснел со стыда.

— А ты чего не смеешься? — сердился дядя Вицу. — Что я, дурак, что ли, чтоб в одиночку смеяться?

Лицо его внезапно вытягивалось.

— Вот, смотри, я больше не смеюсь. Смейся ты. — Он разводил руками и великодушно добавлял: — В конце-то концов, твоя это глупость или не твоя? А если твоя, тебе и смеяться.

Несколько задобренный, Тринадцатитысячник улыбался. Подбодренный его улыбкой, дядя Вицу снова начинал смеяться над глупостью парня.

— Черт тебя подери, Тринадцатитысячник, тоже ведь придумал!.. И откуда только у тебя такие идеи взялись? «А нельзя бы, дядя Вицу, пойти к королю или к премьер-министру, объяснить им положение…» Это ты, значит, насчет того, чтоб я к Вайде-Воеводе[3] пошел…

— Да я не говорил, чтоб к Вайде-Воеводе, — протестовал Тринадцатитысячник.

— Уж и не знаю, кто тогда был премьером… Это я так только, к примеру, сказал. Иными словами, позвать его, значит, на стакан цуйки да и объяснить положение. Мол: так и так, ваше превосходительство, черт его знает, что это за дела, из рук вон: чтобы мы, то есть рабочие, жили так, как мы живем, а у вас, значит, весь комфорт. Скажите и вы, вы ведь человек пожилой, серьезный: виданное ли это дело, чтобы нас таким манером обдирать? Это так только, к примеру… А потом идти мне к Малаксе[4]…

— Да я и не говорил про Малаксу.

— Это неважно… Малакса или не Малакса… Это я только так, к примеру… «Господин Малакса, на кой черт это вы нас так эксплуатируете? Все равно на тот свет с собой все это не унесете… Будьте и вы человеком порядочным, сохраните для себя строго необходимое, а остальное предоставьте рабочим… Да разве ж вы не видите, что бесчеловечно поступать так, как вы поступаете?» А Малакса, конечно, призадумается и мне в ответ: «А ты, пожалуй, прав, друг Вицу…»

Тринадцатитысячник буквально лопался с досады.

— Чего ты не смеешься, а? — беспокоился дядя Вицу, видя, что Тринадцатитысячник опять недоуменно смотрит на него. — Смейся, брат, смейся, не будь дурнем…

Дядя Вицу на него хмуро поглядывал. Люди нередко сожалеют о том, что отказались от ошибочной мысли, и вспоминают о ней с тоской, как о зазнобе юных лет. А что если и Тринадцатитысячник тоже так думает?

— Чего ты пригорюнился? Тоскуешь по своей же дурости?

— Да не об этом речь, дядя Вицу…

Смеяться ему не хотелось. Конечно, Тринадцатитысячник уже не думал так, как прежде, но в глубине души хранил какое-то странное чувство уважения ко всем ребячествам своей юности, так что смеяться над ними ему было нелегко. В те годы, когда он был еще мальчишкой и только-только поступил подмастерьем на «Базальт», ему казалось вопиющей несправедливостью, что одним живется хорошо, а другим плохо, что высокопоставленные лица — монархи, премьер-министры, президенты республик не понимают положения и не принимают соответствующих мер.

— А ты чего надо мной не смеешься? — кротко предложил ему дядя Вицу. — Думаешь, я на своем веку не делал глупостей?

Тринадцатитысячник молчал.

— Послушай, Тринадцатитысячник, — сказал дядя Вицу сердитым голосом, стараясь, однако, быть понятым своим собеседником. — Не будешь надо мной смеяться — рассержусь… Чего ж ты надо мной не смеешься, ну, скажем, по поводу того, как меня провел Вестемяну с участком для дома, хоть и говорил я, что это редкий случай и что проведу его я?

— Ты было вздумал заделаться домовладельцем, — начал Тринадцатитысячник несмело, робким голосом, чтобы часом не рассердить сверх меры дядю Вицу.

— А ты это поедче, брат, понасмешливее, — поощрял его дядя Вицу.

— Ну куда еще насмешливее? — пожимал плечами Тринадцатитысячник, как человек, от которого требуют усилия превыше сил. — Ты вот говорил, что будешь домовладельцем… Обзаведешься своим домком… чтобы тебя больше Войкица из дому не выгоняла… Говорил, что попросишь Сонсонела налепить для тебя кирпича, — с грехом пополам справился с задачей Тринадцатитысячник, ободряемый взглядами дяди Вицу.

— Во-от, вот так… Правильно, — улыбнулся дядя Вицу, удивленно кивая головой. — Я и с Сонсонелом сговорился насчет кирпича.

— И пару свою выходную спустил… Работал, как скаженный, лишь бы оплатить свой участок.

— Ну и? Дальше что? — смеялся дядя Вицу. — Дальше…

— Будто ты сам не знаешь?.. Оказалось, что дом-то заложен…

— Да, так оно и было… Черт его подери, этого самого мошенника!

Посмеявшись таким образом друг над другом, они чувствовали себя лучше. У дяди Вицу была охота побалакать. Чего парню думать, что только он один глупил в своей жизни?

— Послушай, Тринадцатитысячник, ты парень что надо… дело свое знаешь, неглуп, с характером… Однако есть у тебя и один большой недостаток…

— Большой-таки?

— Пребольшой… Да я это серьезно говорю… Ничего-то ты в разных пустяках не смыслишь…

Тринадцатитысячник широко открыл глаза.

— Да, в пустяках ничего не смыслишь, — продолжал дядя Вицу внятно и раздельно, чтобы Тринадцатитысячник как-нибудь не подумал, что он шутит. — В пустяках, говорю… Да что ты, не знаешь, что такое пустяки? Ну, пустяки, дребедень там всякая, мелочи всякие…

— То есть как это?

— Неужто не знаешь, что такое пустяки? Что красное вино пьют без газированной воды, что не следует смешивать разные вина… что не все женщины святые…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что все они развратницы?

— Не будь дурнем! Одни дураки говорят, что все женщины развратницы…

— Когда любишь, так уж не рассуждаешь…

— Вот здесь это ты, брат, что называется, в самую точку попал… Не рассуждаешь… Говоришь, как человек холостой. А вот и нет, — почти до крика повысил голос дядя Вицу, — рассуждаешь с утра до вечера, все судишь да судишь, — нарочно повторял он, именно потому, что знал: у Тринадцатитысячника совсем иное мнение. — Человек, который любит, должен мозгами ворочать…

— Это уже не искренняя любовь…

— А вот и искренняя… А Стелуца с Порохового склада что поделывает? — спросил дядя Вицу, как бы желая переменить разговор.

Тринадцатитысячник ничего не ответил.

— Говори, когда спрашивают! Что она поделывает? Видался ты еще с ней?

— Оставь ты это, — ответил Тринадцатитысячник, которому совсем не хотелось говорить про Стелуцу.

Но дядя Вицу как раз настроился говорить о Стелуце с Порохового склада.

— Ты вот дивился, когда она спала с сынком Сердженту… Таращил свои глазища… Удивлялся… Не мог, что ли, себе представить, что женщина может переспать и с человеком, которого она не любит?.. Так ее же и по походке распознать можно было, что развратница она. Удивлялся ты, что все это так, вдруг, внезапно произошло… Думал, что это происходит потихоньку да полегоньку… А с тобой она не спала часом?

— Нет, — спокойно признался Тринадцатитысячник.

— Оно и понятно… Таковские только и ждут, чтобы им дурачок попался, чтобы перед ним всякие там штучки разыгрывать, барышень из себя корчить.

— Оставь ты меня в покое, дядя Вицу, — молил его Тринадцатитысячник, которому совсем не нравилось вспоминать об этом деле.

— Есть и такие бабы, которые готовы переспать с человеком за то лишь, что он постучался к ним в дверь, когда муж на работе… Мол, зря, что ли, человек сюда шел… А другие не живут и с любимым, потому что ленятся ехать к нему двумя трамваями.

— Нельзя всех женщин одной меркой мерить, — отозвался Тринадцатитысячник, в уме которого Стелуца сумела расшатать отличное мнение, которое он прежде имел о женщинах и которое ему все-таки очень хотелось сохранить, несмотря на этот неудачный опыт. Возможно, что он ее и не любил, а спутался со Стелуцей только так, чтоб доказать остальным парням, что и он пользуется успехом у женщин, стоит лишь захотеть.

— Конечно, нет, — подтвердил дядя Вицу. — И я всю жизнь утверждал, что женщина женщине рознь.

Собственно говоря, Тринадцатитысячник вздыхал по Рэдице, дочери дяди Вицу. Но он и не воображал, что Рэдица сможет когда-нибудь влюбиться в него; любовь и примирение со своей судьбой родились в его душе примерно в то же время. Поэтому о Рэдице он думал, как о прекрасной мечте, которой не суждено сбыться. Безнадежность его чувства не уменьшила его силы, а только превратила его в нечто отвлеченное, далекое.

— Я теперь с одной девушкой гуляю, — с внезапной решимостью робкого человека сказал вдруг Тринадцатитысячник.

— Опять?..

— Почему опять? — попытался оправдаться парень, повышая голос. — Со Стелуцей ведь никакой любви и не было…

— Хорошо хоть, что признаешься… Ну, а с этой? — полюбопытствовал дядя Вицу. — Характер у нее, значит, подходящий? А спросил ли ты ее, как ей, дождь нравится… когда с крыши капает?

Тринадцатитысячник слушал в недоумении.

— Спроси ее, нравится ли ей дождь, — повторил дядя Вицу, выражая на этот раз более энергично свое желание.

— Она любит, когда льет как из ведра, — ответил Тринадцатитысячник, довольный тем, что и ему удалось пошутить. — А зачем ее про это спрашивать?

— Как зачем? — подивился дядя Вицу. И, смеясь, добавил: — Так оно делается. Он спрашивает: «А ты любишь дождь?» А она отвечает: «Да… мелкий такой…» Вот и устанавливается связь.

— Нет, не совсем это так…

— Так это, именно так, если я говорю…

Дядя Вицу, собственно говоря, догадывался, что Тринадцатитысячник вздыхает по его дочери. Это его радовало, потому что и он рад бы был назвать его зятем, но в то же время его огорчала нерешительность парня и его покорность судьбе. Он чувствовал, что и Рэдица неравнодушна к парню, и жалел о том, что они между собой не сговорились, как всегда жалел, что именно самые естественные вещи не всегда происходят как надо. Больше всего, однако, он досадовал на то, что приходится заводить подобные разговоры. «Того и гляди, найдутся еще такие дураки, чтобы подумать, что я его насильно хочу в зятья заполучить».

— А ты знаешь, что Джику сватал у меня Рэдицу? Руки ее добивается, — не без ехидства сказал он, досадуя на нерешимость парня.

— Да-а? — упавшим голосом сказал Тринадцатитысячник, который, казалось, ожидал этого.

«Ишь дурак: и не протестует! Верно, давно уж догадывался… Давно видел, что Джику и Рэдица… Как это он до сих пор не отдал себе отчета?.. Как не понял, когда все это было ясно, как дважды два четыре?..»

— Через две недели и свадьбу справим, — добавил дядя Вицу, с оттенком пренебрежения в голосе, надеясь, что Тринадцатитысячник попытается протестовать, сказать что-нибудь. Он ждал, что парень начнет кричать, волноваться, умолять: «Я люблю ее, дядя Вицу… Не выдавай ее за Джику». Но тот молчал, безропотно покоряясь судьбе.

*

Дядя Вицу все больше и больше досадовал на робость Тринадцатитысячника и нерешимость Рэдицы. Он как-то застал дочку с нежностью разглядывающей фотографию парня. В память его запало выражение счастья, мелькнувшее на лице девушки, и он все ждал, что Рэдица предпримет хоть что-нибудь, что оправдало бы нежность, с которой она разглядывала портрет Тринадцатитысячника. Но в поведении Рэдицы не происходило ни малейшего изменения; она с прежним равнодушием обращалась с юношей. Выражение искренней радости, с которой его дочь смотрела на снимок парня, преследовало дядю Вицу, помогая ему разобраться в нерешимости девушки. «Раз она решиться не может, так пусть и на портрет его больше не смотрит. Пусть не краснеет, когда он переступает порог дома».

Поведение Рэдицы огорчало его, так как он догадывался, что и она страдает из-за этого; она не могла не понимать, что все наши слова и поступки в значительной мере обязывают в отношении самого себя. Несколько лет назад на дядю Вицу произвело большое впечатление, когда один их сосед, служащий табачной фабрики, прочитав поэму Эминеску[5] «Вечерняя звезда», внезапно расплакался. Несколько недель спустя, Вицу видел того же служащего, который колотил жену посреди улицы и ругал ее площадной бранью. Вицу ужасно возмутило его поведение. Он чувствовал, что человек, способный так дико избивать свою жену, просто не имеет права плакать под впечатлением таких стихов. «Вот тоже негодяй! А как он плакал… Сердце надрывалось, на него глядючи…» Согласно теории дяди Вицу, служащий, расплакавшийся от волнения после чтения стихов Эминеску, взял на себя большое обязательство: Вицу считал, что после этого он должен стать самым порядочным человеком во всем квартале. Таким образом, он оправдал бы свое волнение и мог бы и в другой раз читать стихи. «Поймаю я его в другой раз, негодяя, если он еще вздумает лить слезы из-за Эминеску… Пусть только попробует…» Но к великому удивлению дяди Вицу, через месяц после того, как этот человек избил свою жену, он снова читал «Вечернюю звезду», а в конце снова расплакался. Дядя Вицу чуть было не раскричался, стараясь не допустить соседа вторично похваляться на людях своей исключительной чуткостью:

— Слушай ты, Ионица… брось ты это, ей-ей брось. Очень тебе надо плакать?! И на кой черт ты плачешь, если потом все равно смертным боем бьешь жену?

*

…Дядя Вицу ждал, чтобы Рэдица хоть чем-нибудь оправдала его предположения, подтвердив, что она действительно питает к Тринадцатитысячнику нежные чувства.

Он все надеялся, что все это произойдет само по себе. Оказывалось, однако, что в этом вся заковыка. Ему хотелось бы, чтобы Рэдица сама пошла к Тринадцатитысячнику, сказала бы ему, что любит его, а потом и он и она пришли бы к дяде Вицу, держась за руки, чтобы он выпил за здоровье детей, а вслед затем задал бы себе вопрос, где им лучше поселиться.

Но именно эти, такие естественные вещи все никак не могли сбыться, все откладывались. «Чего это они не идут ко мне спросить, посоветоваться, где бы им лучше поселиться?»

В конце концов, дядя Вицу потерял терпение. Рэдица и не думала идти к Тринадцатитысячнику и говорить ему, что его любит. В известной мере, права была и девушка: конечно, лучше было бы, чтобы решающий шаг сделал Тринадцатитысячник. Но раз уж он такой человек, так зачем же ей сидеть да ждать у моря погоды?

— Послушай, Рэдица, чего бы тебе не одеться и не пройти к Тринадцатитысячнику, не сказать ему, что ты его любишь? Ну что, скажешь? — предложил ей дядя Вицу, надеясь, что Рэдица так и поступит.

Но Рэдица только стыдливо молчала.

— Думаешь, небо бы на землю свалилось? — с оттенком насмешки в голосе спросил дядя Вицу. — Играетесь вы в кошки-мышки, вот что! Трудное это дело, очень трудное.

Рэдицу оскорбляла робость парня, заставлявшая ее думать, что он не так уж ее любит.

— А он чего сам не идет? Не знает, что ли, где живу? — с досадой отозвалась она.

Дядя Вицу вздрогнул и потупился, будто его неожиданно ударили. Он терпеть не мог, чтобы люди ставили свое самолюбие превыше чувства.

— Так, значит, дочка? Чего он первый не идет? Значит, в этом вопрос: кто первый придет, ты или он? В игрушечки играетесь, а? Привередничаете…

— Если он мне симпатизирует… пусть первый придет.

Дядя Вицу поморщился:

— Симпатизирует… Ну и словечко! Откуда ты его поймала? Ишь ты: симпатизирует…

— Может быть, я его и люблю… — призналась Рэдица.

— Так если любишь, люби себе на здоровье! — крикнул дядя Вицу, раздраженный признанием девушки. — Если любишь, так люби, а не трать времени понапрасну. Чего вы еще, черт вас побери, ждете?

Рэдица смотрела на него, полная недоумения, сконфуженная.

— Хочешь, чтобы еще время прошло? — Еще пуще рассвирепел дядя Вицу. — Отложить на год, чтобы проверить… выдержат ли ваши чувства? Да если у вас сомнения, значит, вы друг друга и не любите! Рэдица, дочка, порадуй-ка и ты отца, — уговаривал ее дядя Вицу с надеждой в голосе. — Оденься, отвори ворота во двор к Тринадцатитысячнику, отзови его в сторонку, возьми под руку и скажи, что люб он тебе… Неужто не можешь, скажи?

Рэдица сидела неподвижно, не говоря ни слова: она уже приняла решение.

— Не можешь, что ли?

— Нет, не могу, папа.

После этого разговора, дядя Вицу решил не вмешиваться больше в дела молодых. «Если они друг друга любят, пускай сами без меня распутываются».

ГЛАВА III

Дядя Вицу любил возвращаться пешком с завода домой, на край Броскэрии. На пути к дому, когда ему случалось встретиться с приятелем, он заворачивал в ту или иную «церковь», опрокинуть рюмочку.

Выйдя из «церкви», он проверял вывески всех торговцев, начиная с улицы Себастьян и до Испиреску. Его развлекали объявления на витринах, философские изречения в связи с жизнью, напитками и торговлей («Выбирайте глазами, покупайте руками»), вывески, на которых красовались коронованные особы верхом на бочке или ангелок, опрокидывающий чарку вина. Бывало, выберет он себе подобное изречение на витрине какой-нибудь лавки и повторяет нараспев в уме, в качестве развлечения по дороге домой. Повторяет благоговейно, как бы с благодарностью уму, придумавшему столь отдохновительную глупость, распевает ее, как колыбельную:

Кто товары в долг берет,

Больше в лавку не зайдет.

В долг не следует давать,

Чтоб врагов не наживать.

Подобного рода прописные истины, встречавшиеся на каждом шагу, были подлинными благодеяниями; они помогали ему забывать свои огорчения. Ввиду того, что ум человеческий казался ему явлением самым естественным, самым доступным пониманию, он питал своего рода уважение к авторам этих изречений, глупость которых казалась ему какой-то непостижимой тайной. Он задавал себе ряд вопросов: как это им приходят в голову такие идеи, как они выглядят, блестят ли у них или нет глаза, женаты ли они, имеют ли детей?

Встретив какого-нибудь тяжкодума, дядя Вицу смотрел на него, как на чудо из чудес. После каждой глупости, которую тот говорил, дядя Вицу обращался к нему с просьбой сообщить ту или иную подробность о его жизни: «Откуда ты родом?» или «Где ты отбывал военную службу?»

О том, как следует возвращаться с работы домой, к жене и детям, у него была своя теория. Теория, согласно которой, сколько бы у человека ни было неприятностей и забот, открывая дверь дома, он обязан казаться веселым, бодрым.

Когда сам он возвращался домой, ему нравилось, чтобы малыши вешались ему на шею. Он никогда не приходил с пустыми руками: образ мужчины, который открывает дверь дома, говорит: «Добрый вечер!», но ничего не имеет в карманах, казался ему печальным, лишенным мужества. Раз уж ты мужчина, так должен сделать им сюрприз. Он предполагал — и это больше всего сердило его, — что и люди, которые возвращаются домой с пустыми руками, тоже широко распахивают дверь, громко здороваются и подбрасывают своего младшенького высоко-высоко, под самый потолок. «Ну и люди же, — дивился дядя Вицу. — Раз уж ты пришел с пустыми руками, так и веди себя соответственно…» Иначе говоря, он считал, что они должны незаметно проскальзывать в дверь, здороваться негромко, скромно и быстренько ложиться спать…

Зачастую дядя Вицу запаздывал по вечерам, именно потому, что ему не удавалось раздобыть сюрприза, а следовательно и не было серьезного повода открывать дверь и приветствовать своих домашних с добрым вечером. И он ходил по всему городу, ремонтировал старую калошу господина Греку, шел на рынок и таскал на спине мешки с картофелем или, если дело было летом, белил дом того или иного человека позажиточнее. Домой он приходил поздно ночью, мертвый от усталости, зато приносил целую охапку арбузов.

Постучав несколько раз в окно, он широко распахивал двери. Малыши, Фэника и Рэдица, крепко спали, сбросив наземь одеяло. «Ишь чертенята, так дрыхнут, что хоть дрова на них коли». Он радовался, что есть ради чего их разбудить. Садился на край кровати и с чувством гордости и удовлетворения любовался разметавшимися во сне детьми, мятой простыней, сброшенным на пол под самую дверь одеялом.

Мысль о том, что он мог бы вернуться с пустыми руками, вынужденный осторожно, тихо открыть дверь, чтоб не скрипнула, прокрасться в постель так, чтобы дети и не почуяли его, не зажигать лампы, чтобы ненароком не разбудить их, преследовала, мучила его весь вечер. Как хорошо, что ему не пришлось прокрадываться в его собственный дом!.. Хорошо, что есть ради чего будить ребят… И, счастливый, что он имеет для них сюрприз, он зажигал лампу, высоко поднимал фитиль, чтобы лучше было видно. Подтянет низенький круглый стол к самой кровати и разрежет арбуз. Сочный такой, как нравится Рэдице. Потом вытягивал подушку из-под головы детей, щекотал им пятки, чтобы разбудить их.

— Арбузы прибыли, — торжествующе объявлял он.

А потом внимательно следил за всем, что следовало: как просыпались дети, как, еще совсем заспанные, усаживались за столик, как вся их рожица, до самых глаз, исчезала за огромными дольками, как на полу чернело все больше и больше косточек, а Фэника бегал во двор за маленьким. Он весело смеялся над всеми похождениями ребят.

— Рэдица… а ну-ка, посмотри на себя в зеркало… У тебя семечко на носу.

— Фэника, беги, друг, бегом, а то беда случится…

И каждая мелочь, то, как ребята ели принесенные им арбузы, все словечки, которые они в это время говорили, аппетит, с которым они поедали ломоть за ломтем, тешили, радовали его. Он из них ничего не терял, полностью взимая сам свою награду.

*

Пришла, однако, и такая ночь, когда он осторожно-осторожно отодвинул затвор калитки, стараясь не нашуметь.

Это было в 1936 году, когда он остался без работы и с трудом сводил концы с концами. Еда для детей была с грехом пополам обеспечена: брат его Лиликэ из села Болинтин прислал муки и брынзы. Но Вицу не мог примириться с мыслью, что ему придется вернуться домой с пустыми руками, осторожно открыть дверь и пристыженно, негромко поздороваться с домашними. И он прогуливался перед домом, чувствуя себя каким-то чужим и виноватым, и при каждом шорохе думал, что вот-вот выйдет на двор жена, вздрагивал и сконфуженно отходил от двери.

В третьем часу ночи, видя, что во дворе никого нет, он прокрался в сарай. Растянулся на рогожке и принялся обдумывать положение: «Будь у меня для них сюрприз, спал бы и я по-человечески на кровати, рядом с женой. Принеси я хоть что-нибудь домой, мог бы распахнуть настежь дверь».

И дядя Вицу очень огорчался, так как удовольствие, испытываемое им, когда он широко распахивал дверь и приносил семье радостную весть, было для него одним из крупнейших источников удовлетворения.

Внезапно он почувствовал, что проголодался. Но в дом войти он не мог. «Как я туда пойду с пустыми руками?» И принялся искать в сарае что-нибудь съедобное. Нашел лепешку из кукурузной муки и с жадностью стал грызть ее.

Под утро жена застала его лежащим на рогожке и закусывающим своей лепешкой. Женщина отпрянула с возгласом изумления:

— Ты чего это, Вицу, сюда забрался?! Ночью, в сарае?

Вицу весь побледнел с досады. Ему было неприятно, что его застали в минуту неудачи.

— А где мне, по-твоему, следовало находиться? — огрызнулся он, досадуя, что жена застала его в таком положении. — И чего ты кричишь? Что случилось?

Она еще никогда не видела его таким печальным. Озабоченно покачала головой, разглядывая его широко открытыми, обеспокоенными глазами.

Ему стало больно от того, что она все время качала головой и смотрела на него этими озабоченными глазами.

— Что ты так смотришь на меня? — рассердился Вицу, не в силах больше выдержать чрезмерно выразительную грусть жены. — Ишь ты, как у тебя глаза блестят! Если ты на меня так смотришь теперь, то какие у тебя будут глаза, когда я помру? Все так смотреть будешь, а? А когда дом загорится?

Он с грустью смотрел на Дорину, как бы умоляя ее не смотреть больше так удивленно и так озабоченно.

— Была бы умнее, знаешь ты, как бы смотрела? — спросил ее Вицу, огорченный тем, что жена поступила иначе, чем он от нее ожидал.

— Как я должна бы смотреть? — спросила Дорина, опечаленная тем, что не сумела сказать слова, которые ждал ее муж. Она понимала, что обидела его своим испугом, и сожалела об этом.

— А вот не смотрела бы такими глазами. Не дивилась бы, а поздоровалась бы по-человечески и собрала бы мне чего-нибудь поесть.

А Дорина, согласившись с мужем, что она, действительно, совершила оплошность, не найдя самых подходящих для положения слов, почувствовала его еще более родным и близким, чем всегда.

«Она должна бы обращать огорчения в шутку, — думал дядя Вицу. — Так должна бы поступить умная женщина в подобном положении». И Вицу внимательно смотрел в глаза жены, пытаясь догадаться, что будет дальше. Сумеет ли она или не сумеет обратить их теперешние огорчения в шутку?

— Была бы я умной, не пошла бы за тебя, — пошутила женщина, выполнив таким образом скрытое желание мужа.

— Это я дал маху, на тебе женившись, — ответил Вицу, радуясь тому, что женщина сумела проявить юмор в таком невеселом положении.

— Пошла бы за человека с положением… со светскими манерами… Он бы меня на бал железнодорожников водил, а летом ездила бы и я на курорт. Жандармский начальник и мне бы говорил: «Целую ваши ручки, мадам». Помню, сколько за мной увивался нынешний поп Думитру… У родственников осведомлялся…

Она говорила обо всем этом шутливым, неторопливым голосом, чувствуя потребность припомнить, что на самом деле все это происходило не так.

— Были бы у меня теперь просворки в доме… Маслицо постное для лампадок, часы наручные.

— Был бы у тебя муж поп, Дорина, — шутил Вицу, довольный тем, что жена думает так же, как и он. — С предрасположением к полноте, — уточнил муж, довольный мудрым выражением, которое ему казалось самым удачным.

— Вицу, а когда ты меня поведешь в кино? — спросила жена, разохотившись до шуток и до баловства.

— Как только найду работу… — без особого убеждения заверил ее Вицу.

Слова жены показались ему неуместными. Теперь ему хотелось, чтоб его приласкали, побаловали.

— А ты мне когда блинчиков напечешь?

— Напеку ужо… Напеку, — ответила женщина тем же тоном, каким муж обещал свести ее в кино.

Теперь между ними легла какая-то тень неловкости, даже как будто и разлада, как это всегда бывает, когда двум людям хочется одновременно, чтобы их побаловали.

— Теперь мой черед, — спокойно сказал Вицу, который угадывал положение и торопился разъяснить обстоятельства в свою пользу. Ему правилось обсуждать вещи, которые обычно остаются невысказанными, скрытыми. В большинстве случаев люди не рискуют это делать, опасаясь, как бы о них бог весть что не подумали; но он, когда считал, что имеет на что-нибудь право, то и пользовался им, не думая о том, что скажут другие. Будучи в глубине своей души убежден, что он человек вполне правильный, Вицу считал, что ему полагается говорить такие слова. Он говорил их самым обычным тоном, каким говорят вполне понятные вещи, и слова его казались всем вполне оправданными. Зачастую дядя Вицу брал на себя риск говорить и кое-какие неприятные истины, которые всем были известны, но которые не всякий осмеливался высказать. «Что ж, как видно, и это все на мою голову сваливается». В данный момент, например, после целого дня беготни, он считал, что имеет право на чуточку ласки.

— Теперь ты должна обо мне позаботиться, Дорина, — объявил ей дядя Вицу. И голос его, умышленно ясный, звучал, как ирония по адресу тех, у кого не хватало смелости произносить такие слова.

— А я-то и не подумала, — ответила женщина, в глубине души огорченная тем, что опять провинилась перед мужем. Она помнила, что Вицу нередко, разжившись деньгами, баловал ее, как барыню, водил в кино или в ресторан слушать музыку и пить пиво.

— Проголодался я, — поторопился Вицу закрепить за собой свою привилегию.

С торжествующим видом жена сунула ему под нос гусиное яйцо.

— Откуда это у тебя? — умышленно подивился Вицу, желая порадовать жену, вознаградить ее таким образом за внимание. — Откуда ты его достала? Они же такие дорогие!

— А тебе какое дело? Яишенку тебе сбитую зажарю, сытнее будет, — лукаво подмигнула ему жена.

Глядя на Вицу, с аппетитом уплетавшего приготовленную ею яичницу, Дорина искренне радовалась. «Вот так пусть она на меня смотрит, так хорошо, — думал Вицу, косясь на довольное лицо жены. — Так и я на нее смотрю, когда вожу ее в ресторан и она не умеет пить пиво из бутылки… или когда смеется в кино».

— А ты не зайдешь в дом? Хоть поздоровайся с ними, посиди минут пять, — просительным тоном сказала женщина.

— Да как же я так пойду?

— А кто тебе сказал, что так? — запротестовала женщина, желая показать ему, как хорошо она его знает. — У меня есть несколько яблок и постный сахар… Вот ты им и дашь, как от себя…

— Дай им сама, — спокойно сказал Вицу, желая дать понять жене, что именно так и надо.

Она так и застыла от удивления на месте, со сковородкой в руках.

— Не понимаю я тебя, не знаю, что ты хочешь сказать.

Вицу ее удивление рассмешило.

— А ты бы, Дорина, не дивилась. Не стояла бы на месте со сковородкой в руке… Не строила бы такого удивленного лица… Вот я тебе вечером все объясню что да как…

*

Когда брат его, по имени Лиликэ, вспоминал о нем и приносил ему бутыль вина, дядя Вицу устраивал в своей комнате с глинобитным полом настоящий «прием». Созывал друзей и соседей и, в числе их, обязательно, Цуцуляску и Тринадцатитысячника, чтобы и они поразвлеклись. Несмотря на то, что с деньгами было очень трудно, а продукты в это военное время нелегко было найти, это наименование приема в некоторой степени соответствовало их пирушкам. Ели на них и пили хорошо, несмотря на то, что после этого и пили хорошо, несмотря на то, что после них семья дяди Вицу по целым неделям питалась картофельной похлебкой.

Вицу как-то раз поссорился со своей женой из-за его «теорий»: она подала одному его приятелю с завода «Вия» блюдечко с вареньем и стакан холодной воды. Узнав об этом, дядя Вицу не на шутку рассердился. Варенье и холодная вода… Точь-в-точь как в доме у господина Греку.

Величайшей обидой для дяди Вицу было думать, что в доме у него произошло нечто, подобное тому, что происходит в домах у квартальной знати. В подобных случаях дядя Вицу прямо-таки свирепел.

Он весь побледнел от гнева.

— Ну, ну, рассказывай точно, как это было!

— Да ведь это же дело прошлое, — пыталась утихомирить его жена.

— Хочешь, чтоб я рассказывал, как это было? Да разве это я воду из колодца доставал? Я варенье подавал?

— Да что ж мне было делать: залезть в те деньги, что на шляпу отложены? — обиделась жена, видя его таким непримиримым.

— Надо было взять деньги, отложенные на шляпу! — закричал дядя Вицу, взбешенный тем, что ей это казалось невозможным. — Ну да, именно, эти деньги и надо было взять! — еще пуще кричал Вицу, сердясь на то, что Дорина считает неуместным то, что ему казалось именно самым естественным.

Но гнев у него всегда скоро переходил в печаль. А печали этой стыдилась его жена.

— Ты знаешь, что надо было мне ответить, чтобы доставить мне удовольствие?

Жена виновато слушала: опять она не сумела найти слов, которые бы понравились мужу.

— Вот что надо было мне сказать, — объяснил ей Вицу с тем оттенком грусти в голосе, который заставлял ее всегда чувствовать себя пристыженной: «Плакала твоя шляпа… к нам Силе пришел, и я потратила деньги. Ничего с них не осталось…» Вот как надо было мне ответить.

— Деньги, что на шляпу, Вицу?

— Да, Дорина, те самые деньги, что на шляпу.

*

Гости с трудом умещались в тесной комнатушке с глинобитным полом; набьются, бывало, и сидят каждый в своем углу — на постели, потому что там просторнее, а то и на табуретках, принесенных из дому, — у хозяина их было мало.

На «приемах» у дяди Вицу обычно много смеялись. Заправляла всем Рэдица, она из всех была самая веселая, самая шумная. Бывало, запоет рекламу камвольной фабрики «Доробанцул»:

Я грущу, грущу-тоскую,

Безутешно я горюю:

Мне сукна — хотя бы малость —

С «Доробанца» не досталось.

— А ну-ка, Рэдица, спой ту, про их любовь… Когда и они влюбляются…

— Какую такую? — притворялась, что не знает, Рэдица.

— Да ту… что ты пела и у Сонсонела.

— Да что ты, и они любиться умеют? — удивлялась Цуцуляска.

— У них тоже чувства, — смеялся дядя Вицу, в восторге от того, что такой вопрос задала именно Цуцуляска. — Есть и чувства, есть и свинья на зиму, есть все, что надобно.

— Где шляпа с вуалеткой? — требовал Тринадцатитысячник, который был как бы за режиссера.

— А вон там, на этажерке…

И Рэдица одевала старую шляпу с вуалеткой, которая им досталась от тетки Каролины, и румянилась помадкой для губ.

— Ты бы это, Рэдица, пофасонистей, — говорил отец, недовольный ее видом.

— Фасонистее этого не умею.

Она закатывала глаза и начинала петь:

Мы с тобой на Капри повстречались…

— А где Капри? — спросила Цуцуляска, требуя, чтобы ей ответили на месте.

Вопросы свои Цуцуляска всегда задавала крайне неожиданно и в самом повелительном тоне. И всегда требовала на них немедленного и ясного ответа.

— В Италии, на юге, — ответил Тринадцатитысячник, косясь на дядю Вицу, чтобы проверить: не ошибся ли он.

— В южной Италии, — тотчас же уточнил дядя Вицу. — Это остров, где они тешатся любовью. Там они утешаются, когда жена изменяет им с секретарем. Сложит такой неудачливый муж быстренько свой багаж, раздобудет в министерстве паспорт, возьмет билет первого класса — и отправляется на Капри утешаться. Комнаты у них там с видом на море, одни паркеты… Век бы так страдать!

— Вот тоже черти, — сердилась Цуцуляска, ощущая необходимость по-своему передать сказанное дядей Вицу. — У них, как только огорчение, сейчас же первым классом путешествуют. Лодыри вонючие…

— Не первый класс, а спальный вагон, — поправлял ее дядя Вицу. — Ты что, забыла: разве ты на Парижскую выставку не спальным вагоном ездила?

Устанет Рэдица, приходит черед другим. Дядя Вицу повернется к Цуцуляске.

— А ну-ка, Цуцуляска, расскажи, как было дело с Маглавитом.

Некогда страшно набожная, Цуцуляска в свое время потратила большие деньги, чтобы съездить в Маглавит, посмотреть на Петраке Лупу[6]. Теперь Цуцуляска сама смеялась над своей глупостью.

— Потратила деньги, что на пальто ребенку собрала… Так Ромика тогда и остался без пальто. Я думала, что самого господа бога увижу…

Смех душил ее, и ей никак не удавалось точно рассказать, как все это было. И дядя Вицу не настаивал на том, чтобы она рассказывала о своих похождениях в Маглавите, довольствуясь и тем, что видит, как она покатывается со смеху, вспоминая свою глупость. Это он научил ее смеяться над такими вещами. Поэтому, когда он был в хорошем настроении, то нарочно заставлял ее рассказывать, как было дело в Маглавите; и чувствовал себя сполна вознагражденным, видя, как она растягивает рот до ушей и весело смеется. «Если бы не я, ты бы так, от души, не смеялась… Если бы не я, не смеялась бы, растягивая рот до ушей, Цуцуляска… Если бы не я, не смеялась бы ты над всей этой историей с Петраке Лупу».

А Цуцуляска все никак не могла сладить со смехом. Одно ее огорчало: что на поездку в Маглавит она потратила деньги, предназначавшиеся на пальто Ромике. И она была благодарна дяде Вицу, что он помог ей не бояться больше таких вещей, а смеяться над ними.

— Довольно, Цуцуляска, хватит, оставь и на завтра, — упрашивал ее дядя Вицу, хотя смех ее и доставлял ему огромное удовольствие. Он любовался им, как любуется художник своим произведением. Смех Цуцуляски был делом его рук.

Когда Цуцуляска успокаивалась, переходили к «гвоздю» программы. Исполняла его все та же Рэдица. Теперь она работала в переплетном цехе предприятия «Стэруинца ромыняскэ»[7] но, прежде чем поступить туда на работу, ходила некоторое время поденно убирать у одной дамы, вдовы советника. На своих приемах Рэдица рассказывала, как она обедала у советницы.

— Вот, давайте я вам расскажу, как они едят, — говорила Рэдица с оттенком недоумения и презрительности.

— А едят-таки? — делал вид, что сомневается, дядя Вицу.

— Честное слово, едят, — серьезно уверяла его Рэдица. — Эта моя самая хозяйка все время детей отчитывала, — начинала Рэдица. — «Тибериу, ешь салат, в нем много витаминов… А ты, Ольгуца, отчего супчик не ешь?» Ольгуца крутила носом, не хотела супчика. Тогда барыня сердилась, швырялась вилками и вопила: «Я вам принесла себя в жертву, испортила ради вас себе жизнь, а ты салата не ешь…»

— То есть, как это так: испортила себе жизнь? — спрашивала Цуцуляска, обижаясь на то, что опять что-то не понимает.

— То есть… ну, что вторично замуж не вышла… чтобы смотреть за детьми… воспитывать их… чтобы они на своего папашу походили, — разъяснял ей дядя Вицу.

— Ясно, Цуцуляска? — спрашивал Тринадцатитысячник, горя нетерпением услышать продолжение рассказа.

— Чего ты так торопишься? — сердился дядя Вицу, который не любил продолжать разговор, не дав Цуцуляске возможности хорошенько разобраться в том, о чем говорилось. Цуцуляска стеснялась того, что из-за нее прерывался разговор, однако, желание понять пересиливало. «Пусть уж лучше Тринадцатитысячник посердится, а я все как следует уразумею», упрямо думала она.

Дядя Вицу понимал волнение женщины, ему нравилось упорство, с которым она задавала свои вопросы, и нетерпение, с которым ожидала ответа.

— Ей-ей, Цуцуляска, люблю, очень люблю, когда ты нас прерываешь на самом интересном месте…

Рэдица спокойно ждала, чтобы Цуцуляска поняла что да как. Довольная тем, что и Цуцуляска теперь всем ровня, она рассказывала дальше:

— Когда моя барыня видела, что дети не хотят есть, она непременно заводила разговор о покойном муже. И все время, сколько длился обед, только о нем и говорила. «Твоему папеньке — царствие ему небесное! — нравился суп; съест, бывало, три галушки и еще попросит. Когда он был в живых, всегда у нас всякие деликатесы были зимой… И как он их приносил и клал на кухне, чтобы никто и не заметил!»

— Замечательный был человек, — смеялся дядя Вицу, в восторге от того, что рассказывала Рэдица. — Как это он домой тихонечко, тихонечко приходил со всякими всячинами, купленными на даровые денежки… Как своих деток целовал в обе щечки, после того как, бывало, уволит нескольких рабочих. Что за человек! Другой на его месте бог знает что бы сделал, а он не было того… Денежки домой приносил, о детках заботился… Ох, и сволочь же был покойник! — внезапно добавлял дядя Вицу с ненавистью в голосе. — У него и переплетная мастерская была на проспекте Филантропии. Как, бывало, поссорится со своей любовницей — и людям жалованье не платит, приостанавливает всякую плату.

— А если у них хороший муж, Рэдица, так какой он? — опять осмеливалась спросить Цуцуляска, зная, что Рэдица всегда ей охотно отвечает. Всем остальным вопрос казался странным; но женщина, очевидно, долго его обдумывала.

— В первую очередь, коана[8] Цуцуляска, он должен быть педантичным…

— А что такое педантичный? — спрашивала Цуцуляска, огорченная тем, что именно Рэдица начала так сложно.

— Погоди, погоди, — смеясь, успокаивала ее Рэдица. — Это значит, что человек всегда одет с иголочки, рубаха у него крахмальная, ну запонки там, галстук… Потом… он должен быть остроумным, то есть все время смеяться, как дурак. Не так чтобы рот до ушей, а пойдет, пошепчет что-нибудь, повертится вокруг одной дамы, вокруг другой и каждой что-нибудь скажет: «Сегодня вы выглядите чудесно, сударыня. Когда это вы успели так помолодеть?» И всякие такие штучки, над которыми мы смеемся. Затем он должен быть элегантным, держаться с достоинством… то есть как будто палку проглотил… — уточняла Рэдица, довольная тем, что нашла подходящее выражение. — Должен изящно склонять голову и целовать ручки дамам… Но прежде всего он должен иметь положение в обществе…

— Какое такое положение в обществе? — смеялась Цуцуляска, которой это выражение казалось очень забавным.

— Да, Цуцуляска, положение в обществе. Чему ты так удивляешься?

— Иначе говоря, Цуцуляска, — кротко поясняла Рэдица, — человек должен иметь свою фабрику, чтоб детки с голоду не умерли, многоквартирный дом — не спать же ему на улице… И чтоб его уважали…

— Чтобы он был человек с будущим, Цуцуляска! — почти выкрикивал дядя Вицу. — Чтобы имел перед собой всю жизнь!.. Иными словами, чтобы сам министр про него говорил: «Энергичный, способный молодой человек, назначим его префектом Романацкого уезда…»

— А семья? Семья-то не в счет? — выскакивал Тринадцатитысячник, которому не терпелось высказать свое мнение.

— Очень даже в счет, — соглашался с ним дядя Вицу. — Он должен быть человеком из хорошей семьи, а его папаша и мамаша должны были кого-то в свое время ограбить. Иначе говоря, чтоб не только он сам был подлецом, а и мамаша его и папаша тоже чтоб подлецами были… А ежели у него еще и дядюшка подлец, тем лучше…

— Вот черти! — вставляла Цуцуляска, удивленная и обрадованная тем, что хоть что-то поняла. Каждый раз, как ей удавалось что-нибудь понять, Цуцуляска принимала гордый и уверенный вид, спеша доказать и остальным, что она поняла. — И есть же женщины, которые без ума от таких?

— Есть и дуры, которые из-за таких кончают жизнь самоубийством, пресекают нить своей жизни в ранней юности, — объяснял ей дядя Вицу. — Когда они отдают себе отчет, что их больше не любят, жизнь теряет для них всякий смысл.

— Ишь ты! — восклицала Цуцуляска, глубоко возмущенная тем, что есть и такие женщины, которые кончают жизнь самоубийством из-за подобных мужчин.

В восторге от того, что она сердится, дядя Вицу еще пуще разжигал ее.

— Но стреляются-то они особыми, маленькими револьверами… сделанными специально для них.

Когда приходил черед Тринадцатитысячника, он говорил о немецких сводках, неизменно объявлявших, что «войска отступают на заранее установленные позиции».

— Они люди толковые. Пока не установят позиции, так и не отступают.

И Тринадцатитысячник рассказывал, как он представляет себе приблизительно такую сцену с фронта:

— Вот приходит, значит, фельдмаршал и говорит: «Видите этот участок на юго-западе? Вот сюда мы и будем драпать. Чтобы вы как-нибудь в другом направлении не тикали».

— Участок на юго-западе… — повторял дядя Вицу. — Участок, говоришь… Молодец ты, Тринадцатитысячник, честное слово, серьезным человеком становишься… Так значит, участок, а?

Цуцуляска поднималась, чтобы открыть окно. В комнате было страшно накурено, и она не переносила табачного дыма. Как-то раз, вставая со стула, она задела локтем стоявший перед ней стакан, который упал на пол и разбился вдребезги. Фэника, забравшийся в дальний уголок кровати, от удивления и испуга громко вскрикнул.

— Хрустальный стакан. От тетушки Каролины!

Дядю Вицу восклицание мальчика рассердило; он так сурово посмотрел на него, что Фэника мгновенно умолк.

«Тоже нашел, чему дивиться, бездельник, будто не видел битых стаканов. Ишь подскочил, словно дом загорелся… Подумаешь: хрустальный стакан от тети Каролины!»

Дядя Вицу как-то присутствовал при подобном происшествии в доме у господина аптекаря. Там тоже разбился хрустальный стакан. И ему от этой сцены тошно стало. Хозяйка плакала от огорчения: «Папин подарок! Единственное воспоминание, которое у меня еще от него осталось. Бедный папа, что он скажет там у себя, в могиле?»

В ужасе при мысли, что подобная сцена могла произойти у него в доме, он презрительно смотрел на Фэнику. Потом спокойно, но решительно сказал, чтобы пресечь всякие разговоры:

— Да ну их к черту, эти черепки!

Испуганный, удивленный возглас мальчика: «Хрустальный стакан от тети Каролины!» все время преследовал его. Это нарушало его душевное спокойствие. Он то и дело оборачивался к Фэнике и грозно смотрел на него. «Ишь, чертенок, какие глаза открыл!.. Стакан от тети Каролины… Что ему только в голову пришло? Я и забыл, что стакан от Каролины, а он, бездельник этакий, еще помнит. Стакан от тети Каролины! Что он помнит… И чего он кричал, как зарезанный? Дурак, да и только!»

— Эй, черт возьми, о чем это мы думаем? — притворился сердитым Тринадцатитысячник. — Время идет, а мы ничего еще не сказали про главу государства. Неужели так и обойдется?

— Не бойся, сейчас ко всем чертям пошлем… собака, провались он в преисподнюю, — разражалась Цуцуляска.

— В одиночку, Цуцуляска? — удивлялся дядя Вицу, пытаясь забыть про случай с хрустальным стаканом.

— Как так в одиночку, дядя Вицу? Ты что, надо мной смеешься? Да разве он сам один пришел? Пусть они идут ко всем чертям все за компанию, с Гитлером и Муссолини.

«Так-так, Цуцуляска, объясняй мне, объясняй, потому как я человек непонятливый, — мысленно подзадаривал ее Вицу. — Объясняй и мне, как и что».

— Разве не Гитлер его привел? Не он ему всю власть дал, как по-твоему? Не уступили ему место либералы и царанисты[9], не сказали: «Милости просим» сами, своим собственным языком?

Цуцуляска разгорячилась и теперь «объясняла» положение. Дядя Вицу слушал внимательно, стараясь не проронить ни одного из слов женщины. Он любил выслушивать уроки от людей, которым сам он объяснил, как обстоит дело.

«Так-так, Цуцуляска, открывай мне глаза, втолковывай мне идею за идеей, ведь я непонятливый… Будет время, когда и ты будешь вести с другими разъяснительную работу».

— Пропади они пропадом, провались они в преисподнюю, — продолжала Цуцуляска, отстаивая свои мнения.

— Пропадут они, Цуцуляска, будь спокойна… Но не по доброй воле…

Рэдица принялась собирать тарелки, но Цуцуляска знаками показала ей, что она мешает слушать слова дяди Вицу.

— Надо бороться, Цуцуляска… Вот рабочие и борются, а буржуям не сдобровать. Плакали их фабрики, не смогут больше они эксплуатировать рабочих… Они развязали войну, чтоб наживиться на ней, приумножить свои милиарды…

— А против кого развязали войну? — спросил Тринадцатитысячник. — Против Советского Союза, где у власти стоят рабочие и крестьяне. Но именно потому, что там стоят у власти рабочие и крестьяне, плохо пришлось фашистам…

*

…С этих «приемов» люди не расходились по домам, не осмеяв сперва все чуждое их сердцу. Дядя Вицу не знал угомону.

— А где же «Универсул» с речью его величества?

Несмотря на недостаток бумаги газета, содержащая какую-нибудь августейшую глупость или же промах главы правительства, становилась святой и неприкосновенной. Дядя Вицу ее аккуратно складывал и прятал в шкаф. Никто к ней не притрагивался: сугубая глупость защищала ее от святотатственных прикосновений и обеспечивала ей долгую жизнь.

По дороге домой Цуцуляска все думала, как бы отблагодарить этих людей, от которых она научилась стольким вещам… Самое легкое было отплатить Рэдице: она поможет ей стирать белье. Тринадцатитысячнику она снесет винограда, из того, что ей прислала мать. С каким аппетитом уплетает он виноград с хлебом… Винограда она даст и дяде Вицу. Он тоже очень любит виноград.

И Цуцуляска не ложилась спать, пока не решала, кого и как она вознаградит за оказанную ей помощь.

*

С дядей Вицу всегда что-нибудь да случалось по дороге. Внимательный ко всему происходящему, он любил рассказывать своим домашним обо всем, что видел по дороге.

— Послушайте только, что со мной случилось на углу улицы Себастьян…

И он моментально распределял свои замечания или впечатления, выбирая для каждого то, что, по его мнению, должно было ему понравиться. «Вот это хорошо для Фэники, посмеется мальчонок, такие штуки ему нравятся…». «Это надо рассказать Рэдице. Интересно, какую рожу она скорчит».

Дядя Вицу смеялся над людьми, с которыми ничего в дороге не происходило. Он просто не понимал людей, которые проходили по улицам и возвращались домой, не вынеся нового впечатления.

В этом отношении больше всего его раздражал господин Рэдулеску, живший с ним по-соседству художник, специалист по вывескам.

Рэдулеску часто ходил в город, имея всякие дела даже и на Каля Викторией. Периферийные кино он не посещал, а только центральные, — «Арпа» и «Трианон». Но, вопреки этим частым прогулкам, он никогда ничего не подмечал, с ним никогда ничего не случалось. Это был неглупый человек, но скептик, как сам он нередко признавался после третьей рюмки «зелененькой». Он гордился своим скептицизмом, как почетным титулом, и обязательно напоминал всем о том, что он скептик. Он был скептиком их окраины.

Господин Рэдулеску объяснял свой скептицизм бурно прожитой молодостью, принесшей ему известные удовлетворения, за которыми, однако, последовал ряд разочарований. Но Рэдулеску приукрашивал свои разочарования, придавая им ореол славы, любил больше рассказывать о конце любви, чем об ее начале, предпочитал пепел пламени. И казалось странно, что этот человек более остро и более поэтично переживает именно конец всего. Он часто вспоминал о своих расставаниях с возлюбленными.

— Ты только послушай, дядя Вицу, как это было… Сидим мы за столом, едим и пьем. Ей нравилось выпить. Но женщины дуры, вермут потягивают. Я тогда жил у Цуцуляски, в глубине двора, в заново отделанной комнате. А было это погожим осенним днем. Вижу вдруг, что она встает из-за стола, идет к платяному шкафу, одевается. «Ты куда это? — спрашиваю. — Служба у тебя?» — «Нет у меня никакой службы, Нику». «Тогда чего ж ты?» Засмеялась она. А смеялась чудо как хорошо. Вы ее не знали, не знаете, как она смеялась. Спроси Сонсонела: он у меня как-то был и видел, как она смеется… Будто на отдых уезжала… «Нику… — говорит она мне, по-прежнему улыбаясь, но стараясь совладать со смехом и говорить серьезно. Очень она старалась быть серьезной, но никак не могла. — Не люблю я тебя больше…» Потом еще больше развеселилась, стала еще уверенней в движениях, держалась еще более независимо. Приоделась передо мной, и я ей помог собрать ее вещи. Потом взялась за ручку двери, открыла дверь, сняла туфли, чтобы не запачкать (только что дождь прошел), и ушла.

Окончив рассказ, Рэдулеску торжествующе оборачивался к дяде Вицу:

— Ну что, разве не красиво?

Потом несколько минут сидел, призадумавшись, вспоминая и остальные разлуки, взволновавшие его сердце.

— Красивая это вещь — разлука! Какими глазами смотрят друг на друга возлюбленные, которые видятся в последний раз… Разойдутся вот этак, и каждый остается один, бороться в одиночку с жизнью и со временем… А позже приходят сожаления…

Художнику нравилось рассказывать и о том, как его прогнали с работы, которая была у него на Каля Викторией.

— Он со мной грубо не поступил, хотя и мог это сделать… Много ли ему стоило? А сделал он это как нельзя более тактично… Это меня глубоко тронуло, дядя Вицу. Мне в нем больше всего именно эта черта нравилась, и я его тогда понял…

— Обходительный был человек…

— Именно обходительный, — зря вы смеетесь. Пришел и говорит мне: «Господин Рэдулеску, у вас большой талант. Очень даже большой. Вы бы, говорит, и такие прекрасные картины могли писать, как сам Григореску. Так вот, сами скажите, не грех ли вам тратить время понапрасну, размениваться? Удерживая вас у себя, я не позволю вам проявить свои способности. А у меня, господин Рэдулеску, немало грехов на совести, но перед талантом я преклоняюсь…»

Дядя Вицу слушал в изумлении.

— Скажите, не разумно он поступил? — улыбался художник, в восторге от случившегося. — Не проявил много такта?

— Чрезвычайно разумно… Выгнал тебя, плюнул тебе прямо в рожу… Хозяин твой талант ни в грош не ставил… Очень это его беспокоило, что ты губишь свой талант…

— А ну его к черту, этот талант, — протестовал художник, чтобы доказать дяди Вицу, что и он может смотреть на вещи с другой точки зрения. — Будто я и сам не знаю, отчего я не стал великим художником? Не знаю, что мой хозяин был подлецом!

Но то, что он знал все это, не будило в его душе ни капли возмущения; именно его понятливость делала его и более снисходительным и более апатичным.

— Знаю я, знаю, что у него на уме было, у хозяина-то. Не беспокойся…

Скептицизм, по мнению Рэдулеску, был родом университета, академии, в которую человек попадал, только после того, как пережил и видел многое. С этой печальной высоты он с кротостью и недоверием взирал на все происходящее вокруг.

*

…Когда кто-нибудь ходил в город или хотя бы поблизости, к Греку, купить на несколько лей постного сахара, по возвращении его дядя Вицу нападал на человека и требовал от него подробностей: «А ну-ка, ну, рассказывай, как это было?» Художник только пожимал плечами, а дяде Вицу было обидно, что именно от Рэдулеску он не мог ничего узнать.

Дядя Вицу разочарованно смотрел на него: опять с ним ничего не случилось по дороге от Броскэрией и до самого Ронда.

— Это черт знает что, художник!.. От самой Броскэрии и до Ронда ничего не увидеть? Вот ты прошел от Броскэрии и до Ронда и от этого умнее не стал… После такого пути!

А Рэдулеску очень гордился тем, что ничего не заметил по дороге.

— У меня своего довольно. Что еще чужое замечать? Если бы и ты пережил то, что пережил я, побывал бы в таких переделках…

— И я таким бы был, а? — смеялся дядя Вицу, с состраданием глядя на художника. — Был бы и у меня такой же характер, как у тебя, — добавлял дядя Вицу, который веселился все больше и больше. — И такие же мнения… И я так бы время терял, как и ты.

Его всегда развлекало дурное мнение об его характере, потому что он всегда считал это абсурдом, глупостью.

— Неужели ты думаешь, что я мог бы дойти до самого Ронда без хоть какого-нибудь приключения? Добраться до центра города — и не вернуться с чем-нибудь новым в голове?

Зная свою нравственную силу, дядя Вицу развлекался за счет своих воображаемых грехов и погрешностей.

— А ну-ка, художник, разоблачи меня… Раскрой мои недостатки. Да чего ж ты молчишь, а? — сердился дядя Вицу, видя, что художник не смеет и пикнуть. — Укажи на мои слабости. Ну, скажи, например, что я только и умею, что языком трепать… Скажи, что у меня обманчивая наружность, что я говорю одно, а делаю другое… Ну, скажи же что-нибудь, ведь ты, черт возьми, человек ученый!..

И Вицу смеялся над смущением художника, продолжая уговаривать его сказать хоть что-нибудь.

— Ну, давай, давай… Скажи хоть что-нибудь, скажи хотя бы, что я зря языком треплю… Хоть что-нибудь!

— Да что говорить-то, что говорить?

Художник смотрел на него в удивлении, не зная, что и думать.

— Больно уж ты хитер… — вздыхал он, отказываясь от дальнейшей борьбы.

— Мог бы и ты быть похитрее… Что ты, художник, не стараешься быть похитрее?.. Прогнали тебя с работы, а ты и радуешься, будто рублем подарили. А хозяева вовсе не о том думают… Мог бы и ты понимать что да как… Посмеялись они над твоим талантом…

Художник кротко улыбался и смотрел куда-то вдаль, рассеянно слушая то, что говорил дядя Вицу, как человек, который уже такое слышал, как и вообще слышал все, что говорится в этом мире.

— Ну да, конечно, тебе лучше моего видно, ты вникаешь в саму суть вещей, — разражался дядя Вицу, выведенный из себя кажущимся превосходством художника. — Ты всякую вещь и так и сяк повернешь… Все угадываешь, все анализируешь… Знаешь, что с тобой, художник? — спрашивал его дядя Вицу кротким, почти отеческим тоном. — Многое ты в этой жизни понял… За одним только исключением…

— За каким таким исключением? — любопытствовал художник.

— За исключением самого важного…

Рэдулеску нетерпеливо ерзал на стуле.

— Сиди и слушай, — советовал ему дядя Вицу, которого раздражали и непонятливость и нетерпение Рэдулеску. — Слушай и учись тому, что ты должен знать… Что хозяева посмеялись над тобой, как насмехались и над другими… Ты не должен был оставаться без работы, не имел права отступать… Надо было работать и дальше, как бы тебе трудно ни приходилось.

Художник снова нетерпеливо задвигался на своем месте, но дядя Вицу пригласил его сидеть спокойно и слушать.

— Возможно, что придет пора, когда людям понадобятся картины, художники, и не несколько, а очень много.

— Этого никогда не будет, — ответил художник с гордостью, непонятной для дяди Вицу.

— Ты, брат Рэдулеску, только послушай, что я тебе скажу… Это ты должен сделать: послушать меня внимательно и сказать себе: а ведь, пожалуй, этот человек и прав… Я его знаю за честного человека… Хотя, по-моему, честный человек не тот, у которого больше честных теорий, а тот, который что-нибудь делает во имя этих теорий… В мире много честных людей, которые сидят по домам и никто их не видит… Берегут свою честь почище, чем красные девицы. Не могу ничего сказать: честные это люди. Честные, а из дому не хотят выходить, сидят себе на печи своими честными задницами. Сидят по домам со своей честностью… И не видно этой их честности до тех пор, пока они не защищают своих убеждений. Только тогда и видна их честность. Да нет, оставь, Рэдулеску, в другой раз жаловаться будешь… В другой раз свои теории изложишь… Теперь послушай, что я тебе говорю. Надо иметь хоть несколько вещей, в которые ты можешь верить, иначе и жить нельзя. И, слава тебе господи, есть такие вещи… Можно верить в свою работу, в свое искусство, можно верить, что фашисты проиграют войну, что Цуцуляска когда-нибудь начнет разбираться в живописи; можешь даже верить, что начальнику жандармского поста придется скверно… Вот так надо думать, художник, а не так, как ты… Тебе нужно иметь какую-нибудь прочную опору… А глупости и сомнений у тебя достаточно. Послушай ты меня… я в жизни через многое прошел.

Но художнику обязательно хотелось доказать, что он давно узнал все, что говорит ему теперь дядя Вицу.

— Вот и Гёте то же самое говорил… Он хотел уверенности, а сомнений и у меня довольно.

— Тем лучше, — спокойно согласился дядя Вицу.

Он до тех пор ничего не слышал о веймарском титане, но слова, пересказанные художником, казались словами образумившегося человека.

Дядя Вицу ожидал чуда. Ждал того, чтобы все устроилось само по себе. Чтобы Рэдулеску сказал: «Да, дядя Вицу, я жил неправильно, мыслил неправильно, ты прав!..» Но чудо не произошло. Художник продолжал невозмутимо пить и дальше, как будто ничего не случилось.

ГЛАВА IV

Каждый раз, когда он открывал какую-нибудь возможность удобного, но нечестного выхода из положения, Фэника дивился, что ею не пользуются другие. «Чего они такие глупые?» — думал он. И думал он это без лукавства, а просто по своей детской глупости. «Если можно получить хлеб без очереди, зачем стоять в очереди?» Этого Фэника просто-напросто не понимал.

Фэника как-то раз занял у коаны Мариоары шестимесячную девчушку и раздобыл хлеба. На его счастье как раз тогда было время кормить малютку, и она кричала и корчилась у него на руках. Людям стало жалко ребенка и они пропустили Фэнику вперед.

— Снеси ее, пацан, поскорей к матери, чтоб грудь дала…

За подобные услуги получала буханку хлеба и коана Мариоара, крайне довольная, что ей не приходится стоять в очереди.

Он быстро бежал с ребенком на руках. Девчушка плакала, брыкалась, совсем распеленалась, и Фэника почувствовал что-то мокрое на ладони. Он толкнул дверь ногой, буквально бросил ребенка на руки коане Мариоаре и облегченно вздохнул.

— Пожалуйте вам дите и большое спасибо…

Коана Мариоара поняла, в чем дело, и полила ему воды на руки помыться.

— Махонькая она… Что с нее взять? — засмеялась женщина, протягивая ему полотенце.

Фэника с победным видом вернулся домой. Он ощипал горбушку и с аппетитом жевал теплую румяную корочку хлеба, считая, что заслужил такую награду за подобный успех. «К тому же, — успокаивал он себя, — папа горбушку не ахти как любит». С Рэдицей они дрались из-за горбушек: ей они тоже нравились.

Дома он гордо выложил хлеб на стол. Дядя Вицу довольно улыбнулся, а Рэдица поцеловала его в щеку. Потом взяла хлеб и положила в шкаф. Она заметила, что обе горбушки исчезли, но не рассердилась. На этот раз брат этого заслуживал.

— А ну-ка расскажи, как там было? — спросил его дядя Вицу, вытаскивая табакерку, чтобы скрутить цыгарку. Когда кто-нибудь успешно завершал начатое дело, ему нравилось выслушивать подробности. — Расскажи все по порядку, как было и как ты поступил. Длинная была очередь? И никто тебя не вытеснил из ряда?

— Длинная, — начал хвастаться Фэника.

— Ну, какая примерно? Я же тебя просил все точно рассказать…

— До самой бубличной… и в два ряда. Пришли и те, что стояли у Гагеля, потому что там хлеб кончился…

Дядя Вицу слушал сына с уважением. Он раздобыл хлеба, потрудился, натерпелся в очереди, где его все толкали. По мнению Вицу, Фэника был вправе гордиться своим успехом и даже чуть-чуть преувеличивать. И он спрашивал мальчика о том, как он раздобыл хлеба, именно для того, чтобы тот гордился и мог чуть-чуть прихвастнуть. Проявляемым к этому интересом дядя Вицу хотел вознаградить сынишку за все, что он там вытерпел.

— И никто тебя не вытеснил из очереди? Ты твердо стоял на месте, а? — смеясь, спрашивал дядя Вицу. — Ты у меня молодец, крепыш, не удивительно, что выстоял…

— Если бы я не додумался и не взял бы с собой Нунуцу, от коаны Марии, не видать бы мне хлеба… — И глазенки мальчугана блеснули огоньком, от которого у дяди Вицу пробежал по спине неприятный холодок. — Девчонка кричала и плакала, а люди говорили: «Пустите малыша вперед, пусть скорей хлеб возьмет, а не то сестренка его вся криком изойдет».

Фэника был в восторге от своей хитрости и смеялся над людьми, которых ему удалось провести.

— Они думали, что Нунуца моя сестра…

Глаза дяди Вицу сверкнули стальным блеском. Резкая боль пронизала сердце. Рэдица с презрением посмотрела на брата. Фэника понял, что быть беде, и боясь, что ему попадет, спрятался за спиной у Рэдицы; но та спокойно отстранилась, и Фэника снова остался лицом к лицу с отцом.

— Рэдица, помоги! — кричал Фэника, ища у сестры убежища. Он верил в доброту Рэдицы, он ненавидел ее спокойствие в эти минуты. «Она всегда с отцом заодно, потому и такая спокойная».

— Да ты не видишь, что он тебя не бьет? — с пренебрежением посмотрела на него Рэдица. — Ударил тебя папа чем-нибудь? А если не бьет, чего кричишь? Погоди сперва, чтобы побил, — возмущалась она причитаниями брата. — Побьет, тогда и кричи. А у тебя все шиворот-навыворот…

— А ну-ка, ну, расскажи еще разок, как ты это там схитрил, как Нунуцу на часок занял… — неторопливо приглашал его отец, очевидно желающий еще раз прослушать весь рассказ. Но в этой его терпеливости было столько нескрываемого гнева, что Фэника ужаснулся.

Он молчал, надеясь, что Рэдица придет ему на помощь. Но сестра продолжала вытирать стаканы.

— Молчишь, а?

Вицу повернулся к Рэдице:

— Неси ремень.

Ремня у них в доме не было. В случае надобности занимали у соседей. Рэдица открыла окно, высунулась в него и громко крикнула:

— Господин Иким, будьте добры, займите нам немного ремень.

И сосед перебросил им ремень через забор. Подвижная, проворная, Рэдица поймала его на лету.

Фэнику больше всего ужасало спокойствие, с которым проводились все эти приготовления. «Принеси ремень». «Вот вам, пожалуйста, ремень».

Дядя Вицу хлопал ремнем по воздуху.

— А ну, расскажи, расскажи нам, малый, как это ты там схитрил, — сказал дядя Вицу, приглашая Фэнику рассказать все по порядку. — Что эти люди про Нунуцу подумали?

Со страха Фэника рассказывал, прерывая свои слова всхлипываниями и то и дело косясь на отца и на ремень:

— Они думали, Нунуца — моя сестра…

— Нет, ты не так, — нахмурился дядя Вицу, — а вот с тем огоньком, как давеча, в глазах. Вот именно тот самый огонек я хочу еще разок увидеть…

Боясь, что его прибьют, Фэника забился в самый дальний угол.

— Не бей меня, папочка, не бей. Я больше не буду…

— Да я не бью, не бью тебя, — решил дядя Вицу, которому был противен плаксивый голос мальчика. Он бросил ремень к ногам Фэники в знак того, что после таких причитаний тот больше и не заслуживает, чтоб его били.

— Ты слишком трусишь. Когда ты больше не будешь кричать, тогда я тебя побью… только тогда. Когда перестанешь кричать, приходи ко мне, чтоб я тебя отодрал. «Вот смотри, папочка, я больше не дрожу от страха, теперь ты можешь меня лупить…» В кого ты только такой вышел, трусливый, черт тебя побери!

— Неси хлеб, Рэдица! — крикнул дядя Вицу. — Дай ему, пускай жрет. Все люди стоят в очереди, а он умнее других, не желает стоять и берет напрокат Нунуцу. Этому вас учили в школе?

Рэдица принесла хлеб и швырнула перед Фэникой:

— На, жри себе!

Фэника сидел перед хлебом и горько всхлипывал.

— Бери и ешь, ешь его весь. Чтоб ни крошки не осталось… Ты этого заслуживаешь. Сам хитрил, сам и ешь.

— Вот так, жри его, жри, приятного аппетита!

*

Дядя Вицу часто ссорился с Фэникой. Между ним и сыном не было такого согласия, как между ним и Рэдицой; ему не нравилось, как растет мальчик, у которого начали складываться дурные навыки.

Как-то раз он застал Фэнику за пересчитыванием мелочи. Больше всего рассердило его благоговение, с которым мальчик считал деньги, тщательность, с которой он раскладывал по кучкам монетки по пять и по десять лей.

«Ишь ты, как их красивенько раскладывает!»

— Да не считай ты их так внимательно, — рассердился дядя Вицу. — Мог бы и не так стараться…

Новая проделка Фэники рассердила его еще больше, чем история с хлебом и с Нунуцей. И на этот раз он не побил мальчишку, потому что Фэника поднял страшный крик, переполошив весь двор.

— Делишки делаешь, умник, а? Купцом быть хочешь? Жить за счет других вздумал, прохвост ты этакий… И в кого ты только такой уродился?

Вицу скоро узнал, откуда у Фэники деньги, как он их раздобыл. Фэника облюбовал себе местечко и пристроился за столиком у дверей церкви, за которым отец Чирешики продавал свечи, просфоры, иконки и молитвенники. Мальчишка стащил у отца химический карандаш, нарезал выдранные из черновой тетради листы на кусочки поменьше, как полагается для акафистов. Он писал на них акафисты для неграмотных старух и брал с них за это деньги. За поминальник, в который какая-нибудь старушка желала вписать только имена своих родичей живых и переместившихся в мир праведных, он взимал меньшую плату; зато за акафист, в котором у святой мученицы Филофтеи просили что-нибудь определенное он требовал плату вдвойне.

Фэника смачивал слюной кончик химического карандаша и выписывал буквы четко, аккуратно. У отца Думитру было довольно слабое зрение, и, если написано было не очень разборчиво, он просто откладывал в сторону акафист и переходил к другому. Среди богомольных старух прошла молва, что у Фэники почерк хороший, четкий, и что отцу Думитру очень нравится, как он пишет акафисты.

Писать акафисты дело нелегкое, но Фэника с ним отлично справлялся. Он писал не просто-напросто то, что ему говорила старушка, а помогал ей припоминать всех ее родичей («Коана Мариоара, вы чуть было покойного Василе не забыли!»), уточнять свои горести и болести, выбирать святого или святую, к которым она хотела обратиться.

Деньги, предназначаемые для акафиста, считались святыми и неприкосновенными. Старушки никогда к ним не притрагивались, не пропивали их и даже хлеба на них не покупали, предпочитая терпеть неделями, лишь бы иметь, чем заплатить за отпущение грехов. Отсутствие денег на акафисты считалось признаком вопиющей нищеты.

— Посмотри на тетку Вету, бедная она: даже и на акафист ей не дает развратник этот, зятек ее…

За эти свои вымученные денежки, которые они вынимали из уголков платка, завязанного несколькими узелками, старушки требовали красиво написанные акафисты. Писались эти акафисты долго; старушки все время припоминали то какое-нибудь свое огорчение, то грех молодости. И когда, казалось, уже все готово, в уме богомолки внезапно всплывал другой какой-нибудь грех молодости, который она должна была отмаливать у господа бога.

— Фэника, голубчик, ты там напиши и про Тудору, чтоб господь бог послал ей законного мужа.

— А ты кому молишься, бабуня? — торопливо спрашивал Фэника, замечая за спиной у коаны Розы других старушек с денежками в руках.

Старушка колебалась. Не знала, к кому ей обратиться за прощением грехов.

— Право не знаю, Фэника!

Фэника бросал на нее сердитый взгляд, приглашая поторопиться. Коана Роза складывала рот сердечком, поднимала глаза к небу и пожимала плечами. Видя ее нерешимость, Фэника начинал перечислять имена всех святых, которые приходили ему на ум:

— Святая мученица Филофтея… святой Амброзий, святой великомученик Георгий… святой Ион Златоуст… святая великомученица Парасковья… Господь Иисус Христос…

Святых было сколько угодно. Выбор пребольшой.

— Знаешь, Фоника, — говорила наконец со вздохом женщина после долгих размышлений, — пусть будет, как в прошлый раз, святая мученица Филофтея.

Сморщенные, горбатенькие старушки молили у бога прощения за грехи молодости, когда и они заглядывались на чужих мужей, расстраивая семейное счастье людей, связанных узами брака. Об этих своих грехах молодости они не жалели: каясь и исповедываясь, они выполняли только привычный обряд. Покаяние перед богом вовсе не означало, что они раскаиваются в своих ошибках юных лет; напротив, являлось как бы продолжением этих грехов молодости, направленных в иное русло. Это покаяние перед лицом господа бога было единственной связью их с жизнью и с молодостью, и именно поэтому они не хотели отказываться от своей боязни страшного суда. Страх перед этим судом напоминал им о тех веселых днях, когда они крутили головы мужчинам.

Им казалось вполне естественным для женщины грешить в молодости, когда она и весела и красива, и каяться под старость, когда она сгорблена, увяла и стала безобразной. Поэтому старухи не радовались при виде молодых девушек, входящих в церковь, а считали это как бы кощунством и несправедливостью:

— Чего они, кума, не идут на бал, с парнями плясать? Чего к нам сюда лезут?

Церковь они считали своей и только своей, считали, что она принадлежит им и тем старикам, которые в свое время умели любить и развлекаться, а теперь больше ничего не ждали от жизни.

Старушки похвалялись между собой грехами молодости:

— Я вот у святой Парасковии прощение вымаливаю за то, что в молодости отбила у Аурики ее красавца-мужа.

Над старухами, у которых не было повода просить у богородицы милости и прощения, они просто-напросто издевались.

— Ты, Флорика, была девушкой смирной, благонравной. Нечего тебе и прощать!

У каждой богомольной старушки был свой излюбленный святой или святая. К господу богу непосредственно они обращались реже; не осмеливались, зная, что он менее милостив. Большим уважением пользовались святые великомученики и особенно святые великомученицы Филофтея и Парасковья… Мученики были когда-то тоже людьми. И это рождало в сердцах старух убеждение, что они более понятливы, так как сами жили на земле и знали, как нелегко приходится человеку. Одна из них верила в святую великомученицу Парасковью, потому что как-то раз обратилась к ней с просьбой помочь ее мужу найти работу, а теперь твердо верила, что святая помогла ей на самом деле. С тех пор каждый раз в горе и беде она взывала к святой Парасковьи.

Верующие подавали акафисты со строго определенными просьбами. Коана Сафтика, например, молила богородицу помочь ее сыну выдержать экзамен и увеличить достаток в доме. Добрица обращалась к ней же с мольбой о мире, и чтобы Марин вернулся домой с фронта жив и невредим. Коана Роза молилась святой мученице Филофтее, чтобы та образумила дочь ее Тудору, научив ее со смирением и любовью вернуться домой, к родителям, а затем помогла ей найти себе законного мужа. Коана Войкица вместе со всеми присными ее — Тудором, Штефаном, Григоре, Думитру, Элеонорой — молила господа бога Иисуса Христа об отпущении грехов, а также за упокой души и вечную память усопшим. И еще молила она святую деву Марию и пречистую богородицу увеличить квартирную плату, благосостояние, достаток в доме и всеобщее здравие.

Отец Думитру читал акафисты густым и ровным голосом:

— Николае, Петру, Ион, Мария, Виктория, Роза и все иже с ними…

Окутанные фимиамом чувства, огорчения и грехи всей окраины возносились к небу. Женщины любили слушать акафисты, из них они узнавали, что происходит в чужих домах.

— Что ж это такое творится с Тудорой, с этой шлюхой? Верно, снова спуталась с сыном Сердженту? — пытались разгадать женщины подлинный смысл молитвы, возносимой святой великомученице Филофтее.

Из горячих молений ко всепрощающему господу они узнавали не только все новости окраины, но даже и замыслы своих соперниц.

— Стерва эта Сэфтика, все ей мало. Теперь задумала еще один дом себе построить…

*

По окончании священнослужения Фэника шел ставить штемпель на тетрадочку, в которой прописывались и отметки. По понедельникам был урок закона божьего и проводилась проверка христианских чувств. Отец Дионисие к своему делу относился довольно несерьезно. Меру эту, принятую школьными властями, он считал дурацкой и издевался над ней, выполняя свои обязанности с добродушным безразличием и усмешкой в уголках губ.

— А ну-ка давайте на проверку дневники, посмотрю, есть ли у вас штемпелек, были ли вы в церкви? — говорил батюшка, переступая порог класса. — У кого штемпеля нет, поднимайтесь, — приказывал отец Дионисие.

И те из ребят, у которых штемпеля не было, пристыженные и унылые, вставали, а те, у которых он был, в числе их и Фэника, продолжали с видом сознания своего собственного достоинства неподвижно сидеть за партами. Отец Дионисие всегда про себя пересчитывал детей со штемпелем и детей без штемпеля в дневнике и всегда оставался доволен подсчетом. Тех, что были в воскресенье у обедни, он не хвалил, но и не бранил отсутствовавших.

Вначале Фэника боялся бога. Эту богобоязнь и страх перед страшным судом внушало ему убеждение, что он провинился перед людьми. Богобоязнь его была просто трусостью, опасением, что придется расплачиваться за совершенные проступки. Хозяйка дома, коана Войкица, была набожной и странной старухой. В доме у нее было полно всяких молитвенников, из которых мальчик читал ей вслух, потому что коана Войкица была неграмотной. Только один вид их вселял в душу мальчика страх. Книги эти, в синих обложках из дешевой бумаги, были с картинками; на них были изображены черти, варящие грешников в кипящих котлах, обезумевшие от боли и страха женщины с телами, окутанными языками пламени, змеи, присосавшиеся к телам грешников, и всякие другие страшные вещи, которые потом снились Фэнике ночью. Боясь всего этого, он молился богу, прося у него прощения и милости.

Коана Войкица все время утверждала, что видит по ночам дьявола. Встанет раным-рано, подзовет к себе мальчугана и рассказывает:

— Видишь этот полусъеденный хлеб? Нынче ночью приходил нечистый есть его. Голодно ли ему, что ли, было. А почему проголодался нечистый? — в ужасе спрашивала сама себя женщина, желая услышать и мнение мальчика. Ей казалось, что невинный ребенок скорее может ответить ей.

От нее узнал Фэника, в каком облике может сатана войти в дом человека — в облике козла, человека с лошадиными копытами, в облике барана, женщины и так далее. Ибо нет облика, в котором не мог бы явиться сатана.

В глубине своей души Фэника был убежден, что сама хозяйка дома, коана Войкица, была нечистым и что господь бог проверяет таким образом его, Фэникину, веру.

Коана Войкица входила также и в странную общину, которая именовала себя «Войском господним». Они собирались в молельне, читали молитвы и пели священные песнопения. Она взяла с собой как-то раз и Фэнику, и мальчик научился там песне, которая начиналась словами: «Старый крест, что стоит одинок при дороге».

Старые женщины и бледные мужчины сидели с книжицей в руках и бормотали песни, в которых печаль сплеталась с ожиданием неизбежных ужасов.

После происшествия в Маглавите многие верующие женщины рассказывали, что и у них были разные видения, что господь ниспослал на них свою благодать. Коана Сэфтика хвалилась, будто накануне ночью ее посетил святой Георгий-чудотворец, убивший дракона, а мадам Вестемяну клялась и божилась, что в доме у нее побывал и благословил ее сам святой апостол Павел. Кумушки рассказывали все это досконально. Сперва показался яркий такой, яркий свет, а затем святой апостол Павел направился к мадам Вестемяну, сказал ей, что, мол, господь бог знает, какая она верующая, а потом спустилось облако, окутало его и опять вознеслось на небеса.

Молодые девушки не очень-то были склонны верить, что святой Георгий посетил Сэфтику, а если и верили, то никак не могли объяснить себе его выбор. «Что он в коане Сэфтике нашел? Она ведь одна кожа да кости».

Женщины, претендовавшие на то, что их посещали посланцы господни, важничали, считали себя святыми, требовали от людей повиновения, ибо то, что они говорили, исходило якобы не от них, а они только передавали веления святого Павла или святого Георгия. Но люди из Баба-Лики не соглашались с тем, чтобы эти благословенные женщины говорили впредь с ними свысока и вели себя зазнайками. Что с того, что ее посетил святой апостол Павел? Великое дело! Это еще не значит, что можно нос задрать. Ну, пришел, так пришел — и все…

Надо сказать, что, так как этим злоупотребляли — на каждой улице появилось по две по три таких святых, женщины, на которых снизошла божья благодать, вскоре утратили свой престиж. «Что она все похваляется, будто видела святую Парасковию?! Ну и что с того, что видела! А вот коана Аурика видела саму пресвятую богородицу…»

Коана Войкица присоветовала дяде Вицу сделать из своего сына попа. Она была даже готова заплатить за него половину суммы, требуемой за учение, лишь бы Фэника стал попом. Но дядя Вицу прикрикнул на нее:

— Хочешь мальчишке жизнь испортить? — и с тех пор поссорился с коаной Войкицой.

Потерять веру в бога помогли Фэнике не только дядя Вицу и Рэдица, которые не очень-то ходили в церковь, но, как это ни странно, этому в значительной мере способствовал и его учитель закона божьего, отец Дионисие.

Всем происшествиям, упоминаемым в священном писании, которые Фэника прежде выслушивал со страхом и верою, отец Дионисие давал самые простые объяснения. Уроки он читал примерно следующим образом: «Ну, значит, посидел святой Петр, посидел, но так как устал он чрезмерно, то и заснул… Иуда что-то там напутал, понадобились ему срочно деньги, и так как был он человеком бесхарактерным, то и сделал, что сделал. Вместо того, чтобы честно работать, предпочел предать спасителя».

Слушая отца Дионисие, Фэника успокаивался и не верил больше поголовно всему, о чем говорила хозяйка.

После уроков отца Дионисия все великие и сильные святые и чудотворцы, которые — по словам коаны Войкицы — могли и горы сдвинуть с места и смести во гневе целые народы с лица земли, представлялись ему какими-то человечками, которые мечутся из угла в угол и не находят выхода. Он сначала в них верил, потому что боялся их, считал их всесильными, чудотворцами. Но теперь, видя их беспомощность, перестал смотреть на них с опаской и вскоре начал насмехаться над рассказами коаны Войкицы о черте, который посещал ее в образе человека с лошадиными копытами.

Фэника отошел от бога с какой-то жестокостью; так отрекся бы он от человека, которого сперва считал бы могущественным, но который впоследствии оказался бы слабым, беспомощным. Союз с богом представлялся теперь ему глупостью, сделкой, лишенной всякого практического интереса.

Прежде, когда Фэника ходил в церковь, это огорчало дядю Вицу, но несмотря на это он сына все-таки понимал. Теперь же, когда он убедился, что сын его такой же неверующий, как и он, он никак не мог понять, почему мальчишка все время околачивается подле церкви, ходит по пятам за отцом Думитру и открыл лавчонку, в которой пишет акафисты.

Больше всего огорчало дядю Вицу то, что Фэника избрал этот ошибочный путь именно теперь, когда он повзрослел и стал смекалистей. И чем больше он понимал вещей, тем серьезней становилась его ошибка. Отец его предполагал, что Фэника уже начал понимать многое из того, что происходит в этом мире, но извлек из этого ошибочные выводы. Повадки Фэники его огорчали, потому что он видел в них не просто оплошность, заблуждение, а неправильный взгляд на жизнь, выработавшийся слишком рано у мальчика, который упорно оставался ему верен. На отца и на Рэдицу он смотрел сверху вниз, считая, что понял жизнь лучше, чем они, не сумевшие увидеть в ней то, что он давно уже увидел. Отец надоедал ему вечными выговорами, а Рэдица раздражала своей манерой показывать, что она стоит на стороне отца.

Бедность, в которой они жили, вызывала в душе Фэники только чувство пренебрежения к тем, кто жил в этой обстановке бедности.

Он уже тогда разработал план своей жизни и был твердо намерен привести его в исполнение. И с тех же пор принял решение уехать из Баба-Лики, перебраться в центр.

Как-то раз он сходил вместе с Рэдицей к вдове советника. Сестра его стирала там белье, а Фэника поддерживал ей компанию. Это было в те времена, когда они отлично уживались друг с другом и Рэдица брала его повсюду с собой.

Он проник в неведомый мир, глубоко взволновавший его. Как это ни странно, Фэнике понравилось то пренебрежение, с которым его приняли в доме у советницы. Это пренебрежение не вызвало в нем отвращения; высокомерность, холодное безразличие были для него свидетельствами той жизни, которой он завидовал. Ему понравился странный запах этого дома, его холодный покой, рассеянный вид, с которым хозяйка дома вошла в прачечную и спросила Рэдицу, что это подле нее за мальчик. Рэдица с гордостью ответила, что это ее брат, но Фэника почувствовал стеснение, слыша слова сестры. Он был всецело на стороне этой барыни, на стороне ее холодности и безразличия.

— А… я так и думала, — сказала скучающим тоном барыня и мимоходом погладила мальчика холодной рукой в веснушках и кольцах.

Фэнике понравилась и ее холодная ласка, как и то, как советница мимоходом сделала замечание Рэдице, обратив ее внимание на то, что полотенца надо мыть как-то особенно. В свои четырнадцать лет Фэника думал, что сытая и беспечная жизнь влечет за собой душевные увечья, отчужденность, равнодушие. Эти моральные последствия не отдаляли его, однако, от подобной жизни: он соглашался принять на себя этот риск.

— Сколько раз я тебе говорила, как это делать!

Эти слова, высокомерно брошенные его сестре, показались ему божественными.

С тех пор Фэника начал мечтать о том, что и у него будет когда-нибудь большой и внушительный дом с высокими воротами, дом, где никто не говорит громко, а главное, никто не говорит того, что думает. Грубоватая искренность дяди Вицу и Рэдицы его раздражала. Ему хотелось видеть вокруг себя людей, которые умели бы со скучающим выражением лица говорить только приятные, пустые слова, лишенные всякой важности, в доме, где за столом говорят так, как он слышал в доме у советницы: «О… вы сегодня очень хорошо выглядите»; «У меня ужасная мигрень, всю ночь была бессонница, болела голова от этого коньяка», «То, что вы говорите, чрезвычайно интересно», — слова, в которых потом ему было бы нелегко уточнить, что именно показалось ему таким интересным.

Фэника уже тогда мечтал о богатой и красивой жене. Но ему хотелось, чтобы первой ее любовью был не он, а кто-то совсем другой… Ему хотелось, чтобы у жены его была до этого сильная страсть, любовь к бедному студенту, и чтобы эта связь закончилась плачевно в силу различия в их положении.

Он мысленно представлял себе такую сцену: отец влюбленной девушки входит в ее комнату, чтобы напомнить ей об обязанностях, вытекающих из ее положения в обществе.

— Ты не можешь выйти замуж за какого-то несуразного студента, за голодранца… Я, конечно, понимаю твои чувства, ведь и я был молод…

И Фэника с восхищением думал о том, как эта девушка из высшего света должна будет подавить в себе любовь, выполняя свой долг.

— Господин Фэника — блестящий молодой человек, — скажет дочери старый отец. — У него большая будущность, и он дал мне понять, что сочтет себя осчастливленным…

В его планах преуспевания в жизни важную роль играла женщина, которая не должна была любить его, но выйти замуж за него из различных соображений.

С восторженной улыбкой на лице он представлял себе свою жену, которая не будет любить его, а только притворяться, что любит, но притворяться изысканно, элегантно и лукаво.

Само собой разумеется, жена должна была обмануть его, изменить… «с моим лучшим другом, с человеком, в которого я больше всего верил», — добавлял Фэника сладострастно, боясь забыть эту решающую подробность.

«Как я мог забыть это?! — в ужасе задавал он себе вопрос. — Она должна изменить мне с моим лучшим другом, а я об этом не должен ничего знать…»

И Фэника охотно добавлял к своим измышлениям всевозможные несчастья — не только по ребяческой наивности, но и из убеждения, что подобные беды являются привилегией людей из высшего общества. Нагромождая таким образом всякие страдания, беды, измены и разводы в своей будущей жизни, Фэника более остро, чем когда-либо, чувствовал, что приближается к желанной цели. Остерегаться же всех этих несчастий означало прозябать и далее, как и все жители его окраины.

Он мысленно представлял себя затем в комнате своей жены, с которой объяснялся вежливо и холодно, не поднимая голоса, как не поднимала его и она, чтобы прийти к заключению, что в интересах детей и их воспитания им лучше продолжать и далее вести совместную жизнь, сохраняя видимость. Он вернется затем в свой кабинет и напишет письмо другу, любовнику жены, заверяя его, что он на него не сердится, а затем пошлет сына немедленно передать это письмо.

…У него будет двое детей, мальчик и девочка; мальчик будет носить очки, а у девочки будет желтый цвет лица и острый нос. Оба будут капризными, нахальными, будут оставлять еду в тарелках и не захотят считаться с советами отца. Он их будет видеть только очень редко и лишь в течение нескольких минут. Будет беседовать с ними мало, раз в неделю, — и то в это время гувернантка будет торопиться забрать их, давая понять, что они опаздывают на спектакль. Мальчик будет учиться плохо, особенно по математике, и Фэнике придется обратиться к родственнику его жены, работнику министерства, с просьбой походатайствовать перед директором гимназии, чтобы мальчику дали переходную отметку. Девочка заболеет плевритом; он вызовет к ней лучших докторов из Австрии, в то время, как жена его и слышать не захочет про болезнь дочери и будет все время кутить и развлекаться, как будто болеет не ее дочка, а какая-то чужая… Когда же девочка вырастет и станет взрослой барышней, она влюбится в молодого человека без всякого положения, а Фэника рассердится, выгонит ее из дому и лишит наследства.

«И ты такая же, как твоя мать, блудливая сука!..» крикнет ей выведенный из себя Фэника.

Возлюбленный его дочери попытается его убедить, а он, Фэника, будет покуривать трубку и со скучающим видом слушать его.

«Молодой человек, сперва постарайтесь сделать карьеру…»

Он мечтал также о том, что влюбится в артистку из кафе-шантана, вульгарную и злую, глупую и развратную, которая заставит его промотать половину его имения.

«Если ты мне не купишь бриллиант, который я видела, брошу тебя, скупец ты этакий».

…И все высшее общество будет говорить о распутной жизни, которую он будет вести:

«Спутался с кафе-шантанной артисткой, которая транжирит все его имущество…»

Из книг и журналов, которых он начитался, Фэника вывел заключение, что люди с видным положением в обществе должны погибнуть в автомобильной катастрофе.

Поэтому и свою смерть он рассматривал под этим углом зрения.

В возрасте 55 лет он погибнет в глупейшей автомобильной катастрофе на пути к Вене. Жена его оденется во все черное, будет громко рыдать, но в глубине души порадуется его смерти. С выражением своего искреннего соболезнования к неутешной вдове придет даже и представитель королевской фамилии.

Но душа Фэники была полна сомнений: сбудутся ли его планы на будущее? Удастся ли ему, на самом деле, погибнуть в 55-летнем возрасте в глупейшей автомобильной катастрофе?

ГЛАВА V

Прозвище Тринадцатитысячника дали ему за упорство, с которым он скрывал свою бедность. Несмотря на то, что у него были две специальности — он был по профессии токарем, но хорошо изучил и дело водителя и некоторое время работал шофером у Фише, фабриканта несгораемых касс, где платили лучше, чем на заводах «Вулкан» и «Базальт», — он зарабатывал мало, с трудом сводил концы с концами и содержал свою мать. Это не мешало ему хвастаться, что он зарабатывает много и живет хорошо. И чем хуже ему жилось, тем больше он хвастался. Таким образом он дошел до тринадцати тысяч лей в месяц. А хвастался он из робости и самолюбия, желая избавиться от неприятных вопросов. Разговоры о бедности ему не нравились, он не любил говорить о заработной плате, которой не хватало и до конца недели.

Он никогда не жаловался, что ему трудно, что жить не на что. Без него достаточно жаловались другие, и он не видел смысла в том, чтобы жаловаться в свою очередь.

«Сонсонел и за меня жалуется. Зачем нам терять обоим время на такое дело? Не будет жаловаться Сонсонел — вот тогда посмотрим…»

Когда приближалась зима, а дров у него не было, он не хватался руками за голову, а с видом превосходства наблюдал за волнениями других, как будто у него сарай был набит дровами еще с лета.

Когда мать его жаловалась, что ей не хватает денег на дрова, Тринадцатитысячник смотрел на нее с удивлением, как на человека, который не отдает себе отчета в том, что говорит.

— А ну-ка, пересчитай еще разок, — совершенно серьезно говорил он, убежденный, что мать не посчитала, как следует.

— Да что их считать да пересчитывать? Думаешь, умножатся?

— Пересчитай еще разок, мама, — еще серьезнее просил ее Тринадцатитысячник, как человек, знающий, что он говорит. — Посчитай еще раз и увидишь, что их более чем достаточно…

В конце концов, он доставал нужные деньги, так как, если сам он допускал, что мог прожить зиму и без дров, покрываясь поверх одеяла всякими лохмотьями, то не намеревался подвергать подобному испытанию и тех, кто был на его попечении. Если мать его пыталась подать ему такую идею, он об этом и слышать не хотел:

— Как же ты будешь без дров-то?

— Да вот, накроемся батькиным пальто поверх одеяла.

— Зазябнем!

Больше всего пугала его перспектива лишений не для себя — к этому он относился довольно-таки равнодушно, можно сказать, пренебрежительно, а для людей, окружавших его. Эти перспективы лишали его покоя. Но человек, способный ночью не спать, а вертеться с боку на бок из-за своих собственных страданий, в глазах Тринадцатитысячника особым престижем не пользовался.

Зачастую, возвращаясь с завода домой и видя, что Сидика мертвецки пьян и валяется в канаве, Тринадцатитысячник с глубокой печалью в сердце отворял калитку. Ссоры между Добрицей и ее мужем, поднимавшие на ноги весь их квартал, скандалы, возникавшие между бабами из-за всяких пустяков, во время которых они дрались, цеплялись друг другу в волосы, царапали лицо и валялись по земле, огорчали его и все время преследовали.

«Вот ведь одна у человека жизнь, а они друг друга за волосы таскают, как дуры». Он не допускал того, что человек, которому дана всего одна жизнь, может жить так неправильно. Сызмалу он понял, что бедность душит человека, не дает ему жить, двигаться, дышать, думать о чем-нибудь ином. Ему больно было, что люди вынуждены сводить все свои разговоры только к тому, что они будут есть зимой и на какие деньги купят обутки детям.

— Слава богу, в этом году удалось и мне насолить бочку капусты. Есть у меня и две связки луку; в прошлом году ни одной луковицы в доме не было.

— Ромика еще в школу походит в старых башмаках, потом подобью на них подметки с моих жениховских полуботинок — и обойдется как-нибудь…

— Плата за учение? Откуда мы, черт побери, деньги достанем? Может, еще в чем-нибудь ограничиться… Пускай хоть он поучится, чтобы ему лучше жилось, чем мне…

Слыша подобные разговоры, Тринадцатитысячник страшно огорчался. Он слушал, что говорят люди, но никогда в их разговорах не участвовал. Его возмущало, что человек может считать себя счастливым, имея в доме связку лука и поленицу дров на зиму. Эти мелкие удовлетворения огорчали его пуще всего. Когда мать его, чуть не плача от радости, объявляла: «Знаешь, сынок, у нас в этом году хорошо дело обстоит с луком…», она никак не могла понять, отчего Тринадцатитысячник еще больше огорчается…

«Вот до чего дожили — связке лука радуемся! Собачья жизнь, пропади она пропадом!.. Плакать от радости, что луком разжились… А вот и нет, плевать мне на лук, ничуть это меня не радует… Радоваться связке лука? Выпускаем машины, делаем все, что только можно на свете, а в награду получаем кучку дров, которую еще приходится перетаскивать на спине с улицы Испиреску. Вот мать скоро глаза закроет, а до сих пор никогда поездом не ездила. А Добрица еще не разу в кино не ходила. Деньги тратить на такие глупости? Да я на них скорее килограмм помидоров куплю».

Он считал несправедливым, чтобы радость или огорчение человека зависели от связки лука или кучки дров. Несправедливо, чтобы человек считал себя на девятом небе при мысли, что в этом году у него дела лучше обстоят с луком, чем в прошлом.

«— Цуцуляска, как у тебя в этом году с луком?

— С луком? Лука у меня довольно. А ну его к черту! Что с того, если его у меня нет?

— Цуцуляска, как у тебя дела с дровами?

— Довольно их у меня. Что это тебе вдруг вздумалось про дрова меня спрашивать? Есть у меня дрова. Что с того?

— Цуцуляска, есть у тебя чем заплатить за Ромику в школе?

— Да что ты, Тринадцатитысячник, рехнулся? Заплатила я, как же. О другом о чем спросить не можешь?»

Вот так хотелось бы ему, чтоб говорили люди.

Тогда Цуцуляска избавилась бы от заботы о дровах, о луке, о плате за учение и о башмаках, успокоилась бы и думала о другом, в первую очередь, о самой себе. Не радовалась бы и не огорчалась бы из-за дров, а совсем по иным причинам, совсем, совсем по иным.

*

Когда он находился среди людей, он никогда не был ни хмурым, ни унылым и не понимал тех, что выходили из дому исключительно с тем, чтобы посетовать на жизнь. В этом отношении он походил на дядю Вицу, считая, как и тот, что в дни, когда ты не в состоянии разгладить хмурые лбы или сказать людям что-нибудь хорошее, ободряющее, лучше оставаться дома, хозяйничать, чинить сарай или рубить дрова.

В детстве, когда он еще был подмастерьем, бывало огорчится и сидит дома, несмотря на то, что мать его, видя, какой он хрупкий, болезненный, побуждала его пойти пройтись, подышать свежим воздухом.

«Зачем мне выходить? Чтобы и другие видели, что у меня неприятности? У них и своих довольно!»

Позднее, каждый раз, как у него были какие-нибудь огорчения, он выходил из дому и нарочно, наперекор всему, делал вид, что отлично настроен. Играл для других на аккордеоне, рассказывал что с ним было, когда и он попробовал раз накрасть черешен со двора у Вестемяну.

Тринадцатитысячник работал на заводе «Базальт», по шоссе Пандурь. На углу улицы Себастьян он встречался с дядей Вицу, который как раз тогда выходил с «Вулкана».

Несмотря на разницу в летах, они подружились.

Тринадцатитысячник издевался над своей бедностью, над зимой, стоящей у порога. А дяде Вицу очень нравились люди, смеющиеся над своей бедностью.

— Вот беда, дядя Вицу, у меня в доме центральное отопление испортилось.

— И у меня тоже…

— И телефон не действует: наберу номер — и все занято…

— Не беда, Тринадцатитысячник, мы себе новые телефоны проведем.

Дядя Вицу был в восторге, что нашел человека, близкого ему по душевному складу. Больше всего нравилась ему в Тринадцатитысячнике серьезность, с которой тот каждый день открывал, какая великая вещь жизнь.

— А ну-ка скажи, Тринадцатитысячник, какое ты еще сегодня сделал открытие?

Тринадцатитысячник сразу не отвечал, а выждет некоторое время, пока отзвенят отголоски шутки и дядя Вицу станет серьезнее, по крайней мере, по его мнению, а потом и говорит:

— Я сегодня видел мальчонку, махонького такого, с ранцем за плечами. Присел на корточках у стены и давай уроки готовить. И такой серьезный…

Тринадцатитысячник каждый день открывал какое-нибудь чудо.

— Что скажешь о вчерашнем дожде, дядя Вицу? Отличный был дождик!

ГЛАВА VI

Учтя советы, которые им были даны, Рэдица и Тринадцатитысячник гуляли, как парочка влюбленных, чтобы не возбудить подозрения полицейских.

Тринадцатитысячник давно уже ждал момента, когда он сможет выйти под руку с Рэдицей и погулять по улице… И это время пришло, но совсем иначе, чем он это представлял. Его огорчала мысль, что он будет ласкать Рэдицу потому, что так советовал ему делать, расставаясь с ним, товарищ Добре, чтобы таким образом их прогулка не казалась подозрительной.

Его смущало странное предчувствие того, что вынужденная обстоятельствами близость отгонит ту, настоящую, которой он так долго желал. Каждый раз, когда что-нибудь огорчало его, Тринадцатитысячник старался представить себе, как бы это было, если бы все произошло согласно его желаниям.

«Теперешние ласки были бы не такими, как теперь, показными, чтобы не заметил полицейский, а настоящими… И какими глазами смотрела бы на меня Рэдица, совсем другими, чем теперь… Вздрагивала бы при каждом прикосновении моей руки…»

Но эти мысли не особенно радовали Тринадцатитысячника. Он решил не думать больше о любви вплоть до изгнания гитлеровцев из родной страны. И этот временный отказ казался ему теперь прекраснее всех волнений и вздохов. Но полученное ими задание нарушало его расчеты.

Вначале он не посмел взять девушку под руку, а нарочно шел, засунув руки в карманы. В этом его поведении были и опасение сделать какой-нибудь слишком ласковый жест, не оправданный их отношениями, и упрек девушке, которая при других условиях не позволила бы ласкать себя. Рэдицу интриговало это поведение Тринадцатитысячника; она считала его ребячеством, совершенно не соответствующим положению и доверенной им задачи. Поэтому она несколько раз сверкнула на него глазами, стараясь дать понять, что его поведение ее сердит, однако, ничего не сказала, потому что им еще не попался по дороге ни один полицейский.

Со стороны парня это была и робость и не то радость, не то печаль, а скорее всего — странное предчувствие, что таким образом он отгоняет настоящие ласки, в возможность которых он — вопреки равнодушию Рэдицы — продолжал верить. Именно поэтому советы товарища Добре больно кольнули его: «Вы, ребятки, того: прикиньтесь, что влюблены. Вы ведь люди молодые, и вам это нетрудно будет…» Тринадцатитысячник покраснел, и товарищ Добре поспешил успокоить его: «Да ты не сердись… Я ведь знаю, что между вами нет ничего серьезного…»

Близость Рэдицы его не радовала: она все время напоминала ему, что — не будь этих обстоятельств — она никогда не прижалась бы к его груди. И каждый раз как, искоса поглядывая на полицейского, который ходил из конца в конец улицы, Рэдица прижималась к его груди, в душе его росло убеждение в том, что любовь их кончилась, даже и не начавшись по-настоящему.

«Любовь хороша по окончании борьбы, — думал Тринадцатитысячник, все более и более раздраженный своими сомнениями. — Тоже нашел и я подходящую минуту, чтобы спрашивать себя: любит она меня или нет. Если на то ее воля, пускай хоть другого любит!»

*

— Возьми меня под руку, — сурово сказала Рэдица, заметив на том конце улицы полицейского.

Тринадцатитысячник с минуту призадумался, устремив взгляд вдаль и словно ожидая кого-то, кто должен научить его, что делать.

Рэдицу колебание юноши обидело. Она сама взяла его под руку и прижалась к нему.

— Ты же слышал, что сказал нам товарищ Добре… Не держись так официально…

— Слышал… — нехотя отозвался Тринадцатитысячник.

Они шли вперед, закрыв глаза, шли куда-то на край земли. Робко обнимутся, потом отдалятся один от другого и нарочно идут, сохраняя между собой некоторое расстояние. Таким образом, они познавали печаль разлуки и, обнимаясь снова, долго смотрели друг другу в глаза, полные беспокойства и страха, не зная, обретут ли они вновь прежнюю радость, прежнюю любовь. И каждый раз переживали все то же волнение, все ту же большую радость, и еще трудней была им разлука. И эти минутные разлуки, эта издевка над временем, были хороши, прекрасны, хотя они еще не знали, за них ли или против них, против их любви, время.

Тринадцатитысячник шел по одному краю тротуара, Рэдица — по другому. Они не смотрели друг на друга: полицейских не было видно, так что можно было и посердиться минутку.

Но как только из-за угла показывался полицейский, Рэдица с раскаянием и любовью покорно возвращалась в объятия Тринадцатитысячника. Они смеялись над временем, над любовью и разлукой.

Когда он взял ее в первый раз за руку, он ждал, что Рэдица передаст ему что-то — долю теплоты ее тела или хотя бы подаст надежду. Он долгое время выжидал этого, но добрая весточка так и не пришла. Рука Рэдицы оставалась холодной и безразличной.

Именно поэтому они чувствовали себя лучше, временно отдаляясь друг от друга. Возрождалась надежда, возрождалась и необходимая энергия, для того чтобы начать все сначала. Он забывал холодность Рэдицы, забывал повелительный тон, которым она требовала, чтобы он взял ее под руку, спокойствие, с которым девушка советовала ему быть более нежным женихом, забывал равнодушные объятия, продиктованные близостью блюстителей порядка.

Но вот посреди улицы появлялся полицейский, и тогда Тринадцатитысячник приближался к Рэдице, чувствовал рядом с собой ее тело, ее дыхание и снова боялся своей любви.

При появлении полицейских они прижимались друг к другу или начинали говорить о всяких пустяках. Говорил больше Тринадцатитысячник, потому что Рэдица устала, и ей трудно было говорить.

— Видела мой новый костюм? Красота…

— С твоим прикладом? — спрашивала Рэдица, которая не могла не подсмеиваться над ним.

Опасность миновала, и Тринадцатитысячник смог проглотить обиду, не считая необходимым ответить.

Обычно он останавливался около стены и клеил на нее листовки, а в это время Рэдица сторожила — не заметил бы кто. Потом они шли дальше, обнявшись, к местам, которые наметили еще с утра, когда выходили на разведку.

— А ты знал товарища Марию? Многому она меня научила… Умерла в тюрьме, убили ее эти звери.

Они, как по команде, забыли про свою любовь, отложив на после разъяснение этой тайны и думая только о листовках, которые им предстояло расклеивать. Но именно в силу этого их решения любовь возвращалась к ним иными путями, с еще большей силой.

Рэдице было трудно говорить, но слова любимого приятно волновали и ласкали ее. Эти слова о революции, о борьбе, о товарищах, находившихся в тюрьме, были словами многих подобных им, но в то же время принадлежали только им двоим, были их тайной, как и тайны всех влюбленных. Это были слова, но не только слова, но и ласки и объятия, потому что, говоря друг другу то, что они говорили, они чувствовали себя все более и более тесно связанными между собой.

Тринадцатитысячник вел себя с Рэдицей все более и более равнодушно, почти сурово. Он досадовал на себя за свои волнения.

«Ей-ей, словно интеллигент какой-то… Любит она меня или не любит? Проживем всю жизнь вместе?»

Всю эту тревожную неделю Рэдица спала лишь по несколько часов в сутки, и теперь у нее опять началось то ужасное головокружение, от которого ничто не помогало. Она и прежде пыталась бороться с ним, но это ей никогда не удавалось. В эти минуты она завидовала всем больным более тяжелыми, даже и неизлечимыми болезнями, которые могли все-таки дотащиться до известной точки, правда, расплачиваясь за такую смелость жизнью.

Предчувствуя, что больше, чем несколько шагов, она не пройдет, — опыт научил ее точно измерять силу недуга и свое сопротивление, она почувствовала себя виноватой, полной опасений и стыда. Страдания, возникшие в разгаре борьбы, были для нее предметом пренебрежения, она не считалась с ними и даже не думала их отгонять. Если революционная борьба требовала жертв — а Рэдица хорошо знала, что это так, — то пускай уж болезни, усталость, раны, муки и страдания придут после того, как все будет сделано. Боль можно преодолевать, только если она — предзнаменование победы. Как можно протянуть руку, чтобы тебе перевязали раны, если листовки еще не распространены? Может быть, со временем боль и отпустит тебя, но ты не сможешь облегченно вздохнуть, не посмеешь сказать: «Вот, как будто уже не так сильно болит». Что с того, если тогда тебе и не будет больше больно? Что с того, что ты вздыхаешь, что тебе хотелось бы уснуть, а ты не можешь?

*

Год тому назад, когда она распространяла листовки, направленные против антисоветской войны, пуля полицейского, заставшего ее за этим занятием, — она расклеивала листовки на стенах одной фабрики — попала ей в плечо, и кровь залила ее платье.

Но это случилось поздно, под самый конец, когда она уже распределила все листовки в местах, намеченных заблаговременно днем, на стенах фабрик и во дворах людей. Большинство их она побросала во дворы, где полицейские уже не могли найти их. Ночью они не могли обнаружить и те, что были расклеены на стенах домов и фабрик, а на следующее утро, после того, как люди по несколько раз их прочли и перечитали, всякая полицейская мера была уже запоздалой.

Пуля полицейского попала в нее поздно. Конечно, и тогда ей было больно, но больно по-иному. Она знала, что подстрелить ее могли и раньше, прежде, чем она успеет распространить хотя бы только и одну листовку; тогда рана в плечо болела бы ужасно. И, думая об этой возможности, она считала себя счастливой, как человек, которому угрожала большая опасность и которому в последнюю минуту удалось избежать ее.

Кровь из раны текла потихоньку, так спокойно, будто она никогда и не остановится, не пугая и не волнуя ее. Она прокралась задами фабрики на пустырь в районе Баба-Лика, куда полицейский не осмеливался пройти: он выстрелил несколько раз наугад и отказался от преследования.

Выйдя на пустырь, Рэдица почувствовала себя в безопасности; вынула носовой платок, изорвала его на полоски и попыталась перевязать рану. Но полоски эти были слишком малы и не покрывали полностью рану, а кровь не хотела останавливаться и через несколько минут залила всю перевязку.

Внезапно Рэдица забыла о том, что ранена она. Ей казалось теперь, что она перевязывает другую девушку, раненную в плечо, и с полным сознанием своей ответственности констатировала, что девушка эта вне опасности, но все же было бы разумнее, чтобы она шла домой, где ей могут обеспечить лучший уход.

«Боль… Пусть будет и боль, если этого требует борьба. Но прежде надо выполнить свой долг».

Дядя Вицу ужаснулся при виде дочери.

— Что с тобой, Рэдица, занимаешься такими делами? Ты, умная девушка…

— Случилось, — вздохнула Рэдица, в то время как дядя Вицу поливал ей на руки, чтобы она помылась.

«Как хорошо было тогда», — вспомнила Рэдица, чувствуя, что еще несколько шагов — и она упадет. И она как бы с умилением думала о тогдашней боли: «Как поздно пришла тогда боль».

Все завертелось вокруг нее; Тринадцатитысячника она видела уже, как сквозь густую завесу тумана.

— Что с тобой? — спросил он ее, надежнее поддерживая под руку.

— Плохо мне, — призналась Рэдица стыдливым, слабым голосом.

Чувствуя, что ей дурно, что ее покидают последние силы, она вся побледнела как полотно. Тринадцатитысячник легонько погладил ей щеку.

«Какую глупость я сделала, — упрекала себя Рэдица. — Силы покидают меня. Как же это можно?»

— Отведи меня туда, — успела она еще сказать, отыскивая более укромный уголок. — Дай присесть…

Она знала, что независимо от того, что с ней будет, она должна сказать Тринадцатитысячнику кое-что в связи с заданием, возложенным на них обоих. Но говорить было трудно, и поэтому она старалась изложить все, что надо, в немногих словах.

Но слова эти должны были быть сказаны во что бы то ни стало, так как задание следовало выполнить. Она знала, что скажет их, и это убеждение придавало ей спокойствие и сил. Помешать ей сказать эти слова не могла ни болезнь, ни смерть; они не имели ни малейшей власти над этими словами, которые как бы черпали силы от иных источников, чем те, которые питали обычные слова.

Сделав усилие, она встала на колени. Тринадцатитысячник сел подле нее на землю.

— Остались еще листовки. Распространи их сам. Работая по-сектантски…

Последние слова не были строго необходимыми, но она произнесла их именно с тем, чтобы доказать самой себе, что боль не так уж велика.

И в этом она теперь нуждалась. Доказать самой себе, что боль не так уж велика.

— Возьми листовки, — сказала Рэдица и показала ему на задний карман пальто. — Смотри, положи их куда следует… Подумай и о том, как надо идти… Ты теперь стал подозрительным… Будь осторожен. Будь осторожен, — еще раз повторила она голосом, который хотел быть повелительным, но из-за большой усталости звучал только печально. Но Рэдица была счастлива, что Тринадцатитысячник не смотрит на нее глазами влюбленного.

Она была теперь совсем близко к нему. Тринадцатитысячник чувствовал ее прерывистое дыхание и все же тосковал по ней, будто она была где-то очень далеко.

— Бросить тебя здесь одну?

Вопрос его ее рассердил. Сердило и беспокойство, под которым крылась любовь.

И ей такая любовь была не по вкусу.

Тринадцатитысячник все еще стоял перед ней на коленях и смотрел на нее с грустью и удивлением.

— Как я тебя здесь оставлю? — с оттенком презрения передразнила его Рэдица. — Очень просто. Уйдешь и оставишь…

Зная, что он должен идти немедленно, чтобы распространить листовки до рассвета, она смотрела на него, как на чужого, который умышленно терзает ее, хотя и видит, как ей плохо. Тринадцатитысячник давно уже покинул ее, давно уже ушел расклеивать листовки, а перед ней был какой-то чужой человек, который задавал ей глупые вопросы.

«Если бы он любил меня по-настоящему, он бы сейчас же ушел… Мне теперь не надо его умильных взглядов…»

«Какие прекрасные листовки… Долой фашизм… Долой войну… Так бы все читала да читала…» — вспомнила Рэдица и невольно улыбнулась.

— Да иди ты уж, пора, — напомнила она.

— Ладно, иду…

Она была благодарна ему за суровость, с которой он произнес эти слова.

«Наконец-то человеческое слово», — подумала Рэдица.

Если бы он задержался еще на минуту, она никогда больше не любила бы его. «Иди, иди ты, глупый, иди и не смотри на меня…»

И Тринадцатитысячник ушел, даже и не обернувшись. «Он не оборачивается, чтоб еще хоть разок посмотреть на меня. Боже, как хорошо!»

Когда Тринадцатитысячник растаял в ночи, Рэдица почувствовала такое волнение, будто он близко, совсем близко подле нее. Любимый только теперь стал ей по-настоящему близок.

ГЛАВА VII

Фэника принес новости:

— Серджентова семья перебирается…

Весь красный от волнения, он возбужденно размахивал руками и прерывисто дышал.

«Вот сукин сын, чего он руками размахивает!» — рассердился дядя Вицу.

Вначале он подумал, что Рэдица, на самом деле, слушает Фэнику, что ее интересует узнать, что еще говорила жена Сердженту. Но, обменявшись с дочерью взглядом, он успокоился. Подозрения его оказались неоправданными.

«Этого еще не хватало, чтоб и Рэдица интересовалась всеми этими сплетнями. Мало у меня других хлопот…»

Фэника молол без умолку, размахивая руками, что больше всего раздражало его отца. «Чего он только руками машет, чего из угла в угол разгуливает? В толк не возьму, в кого этот парень таким вышел? — ломал себе голову дядя Вицу, вслушиваясь в болтовню мальчика. — И чего это он все из угла в угол ходит?»

— В центр перебираются, — гордо выложил Фэника, счастливый, что ему удалось узнать такое сенсационное известие. — Он коану Флорику бросает и берет себе жену помоложе, одну служащую с Порохового склада.

Фэника обожал людей, которые выбирались из его квартала; он питал к ним безграничное восхищение.

Дядя Вицу надеялся, что на этом Фэника остановится. Он уважал людей, которые, отдав себе отчет, что говорят глупости, умолкают, или сами меняют тему разговора, так что коситься на них больше не приходится.

Но Фэника не отдавал себе отчета в том, что говорит глупости, а болтал все более и более оживленно, все с большим и большим пылом.

— В центр перебираются, подле Ронда, на улицу Княгини Елены…

«Он даже и улицу уже знает, — ужаснулся дядя Вицу, с трудом совладав с собой, чтобы не ударить сына. — Вот тоже умник: и про улицу проведал».

— Коана Флорика говорила, что если он ее бросит ради той, с Порохового склада, она ему серной кислотой в глаза плеснет.

— Да что ты, Фэника, ужели правда? — притворилась удивленной Рэдица. — Ты так и думаешь, что она ему серной кислотой в глаза плеснет?

— Так мне Тица сказала, — защищался Фэника. — Если она соврала, вру и я…

— А ты не ври, Фэника. Неужели ты веришь всему, что говорит Тица?

Но Фэника, которому не терпелось выложить все, что он знал, не обратил внимания на слова Рэдицы.

— Я Амброзела видел. Ему мать велосипед купила. Катался на нем, не держась руками за руль. Потом отдыхал, прислонив велосипед к забору. Смотрел на часы, проверял время… Курил сигареты «Гольф», и знаешь, Рэдица, как он их тушил…

Именно это больше всего нравилось ему у Амброзела: безразличный вид, с которым тот тушил дорогие сигареты.

— А ну-ка, ну, расскажи, как он их тушил? — насмешливо выспрашивала Рэдица.

Вицу печально смотрел на мальчика. Он просто не понимал, как мог стать таким его сын. «Ох, Фэника, Фэника, мало я тебя бил!» Желая отогнать огорчение, он попытался понять Фэнику. «И впрямь… как же это Амброзел сигаретки тушит? Давит каблуком? Возможно… Бросает в ближайшую лужицу? И это допустимо… Гасит в пепельнице? Тоже выход из положения… Разгадку этой тайны даст нам Фэника, — опять сердился дядя Вицу. — Ведь это же мой сын, моя плоть и кровь».

— С этаким скучающим видом, — довольно сказал Фэника. Дома у себя он видел, что мужчины докуривают свои папиросы до самого конца, пока они не начинают жечь им губы. Амброзел же был первым человеком, которого он видел выкуривающим сигареты только до половины и гасящим их со скучающим видом. Это исключительно повысило его в глазах мальчишки…

— Стоит посмотреть, Рэдица, как он это делает: затянется несколько раз, потом бросает сигарету, раздавит каблуком и другую закурит…

— Курит сигарету за сигаретой, — прервал его, не в силах совладать с собой, дядя Вицу. — Покатается на велосипеде и отдыхает… — В словах его звучала теперь угроза: — Курит сигарету за сигаретой… Передохнет немножко и опять… Молчи ты, сопляк, одни глупости говоришь. Как может Амброзел курить сигарету за сигаретой?

Он вплотную подошел к Фэнике, но мальчику на этот раз бояться было нечего: он получил восьмерку по математике и намеревался осведомить свое семейство об этом событии в случае, если отец опять начнет справляться о ремне. А если не спросит, где ремень, то и Фэника не скажет ничего про восьмерку по математике, а припасет это известие на другой раз, на случай, если отец рассердится. Хорошие отметки, особенно по математике, предмету, к которому и дядя Вицу питал большое уважение, были для Фэники спасением. Поэтому он и доводил их до сведения семьи только тогда, когда ему грозила серьезная опасность.

— Да кто он такой, этот твой Сердженту, чтоб меня интересовал его развод? — повысил голос Вицу, глядя мальчику прямо в глаза. — Что он такого в жизни сделал, чтобы я интересовался тем, что он разводится? Изобретение какое-нибудь сделал? Аурел Влайку[10] он, что ли?

— Нет… — изумленно прошептал Фэника, заслоня лицо локтем.

— Тогда чего ты мне голову морочишь, чего все языком треплешь? Чего нам рассказываешь, мне и Рэдице? Чего ты, нахал такой, перед нами всякие подробности выкладываешь? Кто я тебе такой, чтобы слушать всякие сплетни про твоего Сердженту?

Дядя Вицу совсем разошелся:

— Жена ему, вишь, серной кислотой в лицо плеснуть хочет… Да что он такого в жизни своей сделал, чтобы ты мне говорил о том, что жена для него серную кислоту припасла… Что ему больше нравится? — орал дядя Вицу, стуча кулаком об стол. — Говори, что он предпочитает, а не то убью!

Испуганный Фэника молчал.

— Говори, Фэника, что предпочитает Сердженту? Цуйку или ржаную водку? А кошек он любит? Гуляет он перед обедом?

Дядя Вицу схватил сына за плечи и с силой тряс:

— Чего ты молчишь, а? Совершает ли он прогулку перед обедом? Чего не отвечаешь? Веселый он человек, а? Со всеми за руку здоровается? Ну-ка, ну, выкладывай все подробности о твоем Сердженту, все что ни на есть… Не умереть бы нам, так и не узнав, что это за человек…

В глубине души Фэника все же был спокоен; храбрости придавала ему полученная по математике восьмерка. Не хотелось только объявлять об этом уже сегодня. Он надеялся сохранить это известие на завтра, когда проектировал пойти к Каранде по шелковицу и вернуться домой только поздно вечером. Фэника всегда заблаговременно раздобывал себе, для каждого проступка, который он намеревался совершить, какой-нибудь повод, извинение или объяснение, что-нибудь более серьезное, чем сам его проступок.

— Отчего Амброзел курит сигарету за сигаретой? Что он такое сделал, чертов сын, чтобы иметь право гасить нервным движением сигарету? Мамаша его увеличивает квартирную плату, выбросила Сонсонела на улицу для того, чтобы у ее сынка был рассеянный вид и часы, чтобы он проверял по ним время, крутил педали, как сумасшедший, лишь бы как-нибудь не опоздать… Но чего он нервничает? Что такое сделал Амброзел, чтобы теперь нервничать? Отчего он сидит, положив ногу на ногу?

Больше всего его бесила мысль, что Амброзел торопится, боится куда-то опоздать.

— Чего он проверяет время по часам? Чего торопится? Куда опаздывает Амброзел?

Он представил себе Амброзела, озабоченно поглядывавшего на часы и куда-то страшно торопящегося на своем велосипеде, и это рассмешило его.

— Нажимает на педали, старается, лишь бы не опоздать. Вот дурак проклятый…

Мысль о том, что Амброзел может куда-то торопиться, не выходила у него из головы.

— Послушайте только… он опаздывает. Что ты на это скажешь, Рэдица? Амброзел, — и опаздывает…

И это так развлекало дядю Вицу, что он даже несколько успокоился.

«Теперь следовало бы мне уйти наверх, в мою комнату, — улыбаясь подумал он, вспоминая о ссоре с Фэникой. — Так делают они, когда ссорятся со своими детьми. Уходят наверх, в свою комнату…»

А так как у них для всей семьи была всего одна-единственная комната, то дядя Вицу лег в постель, подложил подушку под голову и приготовился отдохнуть и собраться с мыслями.

Он думал о Жанне, которая влюбилась в него… «Я хочу только одного: быть подле тебя, смотреть на тебя, стелить скатерть на стол и обедать вместе с тобой. Если ты рассердишься, можешь и ударить меня, я не взыщу!»

«Она не взыщет, она добренькая… Я могу под сердитую руку даже побить ее, а она не взыщет. А если я взыщу?.. Красивая она, не глупая, примерно моего возраста; так чего же говорить, что не взыщет? Дура она, вот и все… Я, Вицу, от жизни многого не требую, не потребую и от тебя. Пригрей меня только немножко. Тоже выдумает: пригрей меня! „Смотреть на тебя, стелить скатерть“. Не велики у тебя претензии, голубка… Тоже скромница… „Ты у меня один“. А почему один?» — свирепел дядя Вицу, вспоминая ее печальное лицо, просительный, жалкий голос. — «Почему только я один? — почти с ненавистью спрашивал ее дядя Вицу. — Других людей на свете нет? Только и есть у тебя заботы?»

Он чувствовал потребность сказать этой женщине все, что думал о ней и о ее любви.

Перед отходом улыбнулся, подумав, какой перед ним странный и невеселый путь.

— Куда ты с непокрытой головой? — с напускной строгостью спросила его Рэдица.

— А тебе какое дело? — отозвался дядя Вицу и в шутку толкнул ее.

Анализируя свои реакции, чувства и поведение, Вицу не раз замечал, что он не высказался в отношении многих вещей, не уточнил своей точки зрения. Когда он такое обнаруживал, его охватывало беспокойство. И оно не проходило до тех пор, пока он не выяснял своего отношения в том или ином случае. А для того, чтобы выяснить его, он тотчас же вставал, одевался и ходил, ходил без устали, пока не добивался своей цели.

Когда у него создавалось впечатление, что он не разъяснил как следует кому-нибудь, как обстоят дела на этом свете, он отправлялся к этому человеку домой и начинал разговор сначала. Особенно если кто-нибудь обращался к нему по вопросам политики и он не умел на месте дать соответствующий ответ, Вицу не успокаивался до тех пор, пока не разъяснит всего человеку.

Немало дорог исходил он таким образом в своей молодости и из-за женщин. Некрасивые разлуки, со слезами и бранью, оставляли в душе его неприятный осадок, Он не любил расставания, оставлявшие в душе прежних влюбленных сожаления о том, что было, терпеть не мог разрывы на улице, с несколькими, брошенными наспех словами. Даже и когда он больше не любил, Вицу не признавал таких расставаний. А если и случалось расстаться таким образом на улице, бросив на прощание несколько торопливых слов, то он снова встречался с девушкой, только с тем, чтобы красиво закончить эту любовь. «Смотри, вот теперь мы расстаемся по-людски». И он никогда не отступал, пока не добьется человеческого расставания, ходил за девушкой по пятам, посылал ей письма, поджидал ее у ворот фабрики, подстерегал утром, когда она выходила из дому. «Вот так, голубушка, расстанемся по-людски».

Жанна, женщина, работавшая при управлении завода, влюбилась в него. Но в этой любви была и какая-то примесь униженности и покорности судьбе, которую он не мог понять. К покойной жене его привлекло именно полное отсутствие покорности, ее гордость. Когда он ссорился с Дориной и говорил ей, что она дура, она не смущалась и в свою очередь обзывала его дураком и упрямцем… «Ослом меня обзывала, говорила, что у меня голова трухой набита, что я никчемный…» — с улыбкой умиления вспоминал Вицу. Если бы она не отругивалась, а позволяла бы топтать себя, не чувствуя себя равной ему, он не смог бы любить ее, не мог бы быть ее мужем, а просто выгнал бы ее из дому. Правда, все их ссоры быстро кончались, именно по этой причине. Его волновали гордость и упорство жены, он отдавал себе отчет, как крепко ее любит, и чувствовал потребность поцеловать, приласкать ее. «Ладно уж, Дорина, хватит, — примирительно говорил он, протягивая к ней руки, — изругала ты меня последними словами, сварливая ты моя жена» — «Ты будто Сидика, только он так на жену кричит… Грубиян ты этакий…» — отвечала Дорина, которую не так-то легко было укротить.

Ему нравилось, что Дорина не намерена быть покорной женой, что ей даже и на ум такое не приходит, что она про такое никогда и не слышала. Да и захоти она даже, все равно бы не сумела. И он радовался, что она не знает, как выглядит женщина, боящаяся мужа, и спрашивает его, потому что он знает многое и больше ее видел в жизни.

— Что это за чудо такое, Вицу: покорная жена? Я не в курсе. Как это, объясни? Что бы ты мне, значит, два раза по губам заехал, а я от радости прыгала?

Вицу с удовольствием слушал ругань жены. Она бодрила его, как весенний, быстрый дождь.

— Так, Дорина, так, ругай меня почем зря… Мыль мне шею, не смотри, что я твой законный муж.

Громы и молнии ее сыпались вокруг него, а он чувствовал себя отлично. Стоит с распростертыми объятиями и ждет, чтобы жена бросилась в них. А Дорина, хорошенько отругав мужа, долго потом оставалась в его объятиях.

Собственно говоря, Вицу и Дорина почти никогда по-настоящему не ссорились, а больше так, в шутку, как слышали и они, что ссорятся у себя дома другие супруги.

Вицу делал вид, что сердится, и совал ей под нос пиджак с оторванными пуговицами:

— Где у тебя голова, Дорина? Чего мне пуговицы не пришьешь, жена? Сколько раз я тебе говорил, что надрываюсь на работе, а тебе трудно нитку в иголку вдеть… Ладно, Дорина, отныне и впредь буду я сам себе даже и пуговицы пришивать. И так уж мне приходится все дела в этом доме делать…

— Да помолчи ты, черт полосатый, а то еще услышит коана Войкица и поверит. Завтра на весь квартал расславят…

Когда они садились за стол, Вицу притворялся сердитым и отталкивал тарелку: он слышал от других, что так обычно поступают мужья, садясь за стол.

— Да что это за еда такая, Дорина? И приправы не умеешь сделать, ни на что ты не способна… Знала, что готовить не умеешь, — лучше бы и замуж не шла…

— А вот видишь, сглупила и вышла замуж…

Он любил Дорину также и за то, что знал — хотя никогда и не подумал об этом — что, скажи он ей: не люблю тебя больше, она тотчас же, с первым же поездом уехала бы к матери без слова жалобы, не оглядываясь назад, как бы трудно ей это ни было. Не грозила бы ему ничем, не пыталась бы показать, какую он делает глупость. Он терпеть не мог женщин, которые заявляли, что он для них все в жизни, что без него они не могли бы жить.

— Ты не могла бы прожить без меня ни минутки? — спрашивал Вицу с оттенком грусти в голосе, которую женщина не умела различить.

— Не знаю, что бы я сделала, думаю, что покончила бы с собой в ту же минуту… — говорила женщина, надеясь порадовать этим Вицу. — И дня бы без тебя не прожила.

— Ни одного дня? Так-таки и не прожила бы?

— Ни одного дня, Вицу!

— Ну и иди себе с богом… — говорил дядя Вицу и отстранялся от нее. — Полюблю тебя, когда сумеешь и без меня распутываться, тогда я тебе и ноги поцелую…

Он любил — и не только как мужчина — тех женщин, которые ходили на работу, вставали ни свет ни заря, умели распутываться и без него и не отдавались во власть любви без взаимности.

Его физически волновали женщины, возвращавшиеся с работы усталыми, с осунувшимися лицами, которые принимались готовить, кормить младших братьев, умывать их, женщины, вывешивавшие белье во дворе и смеявшиеся над всеми своими огорчениями.

Он не смог бы жить с красивой женщиной, с ясным, невозмутимым лицом праздного человека, которая жаловалась бы на ревматизм и ходила после обеда к приятельницам на чашку кофе. Ему было бы противно… Холеные тела женщин, не знавших синевы под глазами, не ставивших будильник на шесть утра, чтобы не опоздать на работу, не волновали и не преследовали его. «Таких пусть любят мужчины с подтяжками, пусть они ради них снимают свои подтяжки… У таких ничего не найдешь, ты им должен еду из дому приносить».

Любы были ему девушки, возвращавшиеся веселые и усталые с фабрики, в красных ситцевых платках, девушки, с которыми по дороге домой случались разные разности, которые беседовали в трамвае с билетером и спорили со скандалящей толстой дамой.

— Ты только послушай, Вицу, что со мной случилось в трамвае. Передо мной была какая-то баба, перекупщица или черт ее знает что, которая все время трепала языком…

В молодости ему нравилось обсуждать с парнями-однолетками свои взгляды на любовь.

— Да, голубчик, люблю женщин, которые встают спозаранку. Женщина может быть и самая раскрасавица, фея, но раз она в десять утра встает, пускай уж на меня не рассчитывает…

Зная, что его мнения озадачивают людей, дядя Вицу только подливал масла в огонь, приводя наглядные примеры.

— Ах, и любил же я одну девушку, которая всегда в шесть вставала! А как проснулась она как-то в десять, с той самой минуты между нами все было кончено. Разлюбил я ее…

— Подумаешь, тоже огорчил что называется… — отвечали раззадоренные собеседники.

— А я что, сказал, что она страдала? Никогда я такого не утверждал… И не могла страдать… Не страдала, потому что была дурой. А отдала бы ее мамаша своевременно в школу, так и страдала бы… Ох, и страдала бы, если бы мать отдала ее в школу! Рыдала бы, слезами заливалась в постели, истаяла бы от тоски по мне… Пострадает, образумится, когда поймет и она жизнь. А теперь чего ей страдать?

— А Султэника перед тобой в чем провинилась?

— Слишком уж она жила одиноко, а мне одинокие не по нутру… — с сожалением в голосе говорил дядя Вицу. — Пойду, бывало, к ней, а она все одна да одна.

— И тебя это смущало?

— А вот и смущало, — умышленно четко и с упором говорил Вицу, чтобы разогнать недоумение приятеля. — Хотелось бы и мне хоть раз застать ее с какой-нибудь там приятельницей, товарищем по работе или с родней какой из Зимничи, хотелось бы, чтоб и она хоть раз сказала, что не может остаться со мной, потому что, скажем, хочет с ней приятельница побеседовать… Был я у нее раз, другой, десятый, а Султэника все одна… Всегда одна.

— Меня бы не беспокоило, что я всегда застаю ее одной, — возражал его приятель, желая показать, что он умнее.

— Теперь, конечно, нет… — соглашался Вицу, печально улыбаясь и не обижаясь на шутку друга. — Да и не могло бы тебя беспокоить, я на это и не претендую… Позднее, может, обеспокоит и тебя…

— Когда позднее?

— Погоди, стукнись сперва головой обо все стенки, познакомься с жизнью, узнай и ты, что такое любовь, прочисть себе мозги, прочти книжку, другую, а потом и ты забеспокоишься… Будь покоен, — уверял его Вицу. — Обеспокоит это и тебя…

*

Дядя Вицу смеялся над людьми никчемными и влюбчивыми. Смеялся над господином Греку, у которого была лавка на углу и который влюбился в коану Розику, женщину лет тридцати, имевшую в районе Броскэрией целых три дома. Семья Розики на этот брак не соглашалась, считая, что господин Греку ее недостоен и что она со своей красотой могла бы выбрать любого торговца из центра города, хотя бы даже и с улицы Липскань.

Услышав, что Греку нанял нескольких квартальных головорезов и выкрал ночью Розику из родительского дома, дядя Вицу ужасно разгневался.

— На извозчике увез ее, образина… Что его побудило увезти ее на извозчике?

— Ну, любовь у людей… Вправе же и они любить….

— Какое там, к черту, право! Глупости ты все говоришь. Никаких прав и никаких у них чувств нет… Да и откуда им взяться? Из той водички, которую он в вино подливал? Из его спекуляций? Из денег, что он в чулок прятал? Откуда у него взяться чувству?

— Не исключено, что он ее любит, — упрямилась портниха Ветуца.

— А если и любит, чего же он не обанкротился? — сердился дядя Вицу. — Что, я ему мешаю обанкротиться? Влюбился? Ну и отлично, обанкроться и все… А она, раз уж влюбилась, так чего не продает свои дома, что в Броскэрии?

— А на что они жить будут? — искренне удивлялась Ветуца.

— А я как на одну заработную плату живу? Пускай он сперва обанкротится, откажется от всяких своих жульничеств-мошенничеств, не подливает больше воды в вино, встает в шесть утра, а потом пускай себе влюбляется. Но только после всего этого…

Дядя Вицу был неумолим. Он не верил, что люди, живущие за счет других, могут искренне любить, как и все другие. И он старался убедить в своей правоте и портниху Ветуцу.

*

Но, только познакомившись с Дориной, Вицу по-настоящему познал любовь. Все пережитое до ее появления казалось в свете этой любви будничным и унылым. Женившись на Дорине, он уже не смотрел больше ни на одну женщину и даже и после смерти ее ни к одной не мог привязаться. Он был ей верен не в силу бог весть каких принципов или обязательств, а просто потому, что рад был находиться все время в ее близи. Несмотря на истекшие годы, Дорина была и оставалась его возлюбленной, его единственной любовью. Его никогда не покидало то опьянение чувств, та радость и волнение, которые дает всем влюбленным их чувство в начале; годы не убили и не ослабили его любви. Ее отнюдь не сменила та печальная, строгая дружба, которая связывает еще некогда любивших друг друга людей. Любовь между ним и Дориной осталась нетронутой. Бедность не ожесточила их, не омрачила их радости. И Вицу с умилением вспоминал, как счастливы они были, сидя вдвоем за круглым столиком и угощаясь хлебом с луком.

Они любили друг друга, просто потому, что жили на свете: этого им было достаточно. Она узнала, что есть такой мужчина, как Вицу, а он открыл такую женщину, как Дорина. Вот и весь процесс, через который прошла их любовь.

Годы не могут уменьшить или омрачить такой любви, ее не может покалечить ни привычка, ни совместная жизнь. Их чувство возникло в силу простого факта, что они близки один другому, и только какая-нибудь внешняя причина, а именно смерть, могла разрушить их счастье. Любовь Вицу к Дорине оставалась такой же живой и горячей даже после ее смерти; создавшаяся между ними духовная связь обрела независимое существование, стала объективной силой, и они лишь подчинялись этой большой, рожденной ими силе. Поэтому смерть Дорины не превратила их любовь в нечто абстрактное, в примирение или печальную мудрость; она оставалась все та же, что и прежде, с ее светом и волнениями. Но именно сознание того, что радости и волнения пережили ее смерть, обостряли страдания Вицу, увеличивали его горе. Он верил, что после смерти их обоих любовь их будет еще жить и дальше, переживет их, чтобы потом превратиться в невесть какое дуновение, ласку или песню.

Оба ненавидели всякое преуменьшение чувства: не сюсюкали в любви, не придумывали друг другу ласкательных прозвищ, не целовали друг друга в лоб. В их физической близости преобладала всегда серьезность, огромная потребность духовного общения, выражения того, что не умеют выразить слова, потребность известной доли молчания и даже суровости.

Дорина провинилась только раз. Однажды, когда он вернулся с работы, она сказала ему:

— Твой супчик на столе…

Вицу с ужасом услышал эти слова, которые долго потом огорчали его… И Дорина поняла грусть своего мужа, как понимала и многое, исходящее от него. Упреки Вицу помогали ей быть самой собой, и она принимала их всегда сразу, без всяких мучительных вопросов. То, что говорил ей муж, всегда существовало, — правда, в неясной форме — и в ее сознании. То, что говорил Вицу, никогда не казалось ей чуждым. Его упреки звучали для нее всегда знакомо, близко, но это впечатление создавалось у нее не только потому, что и она их продумывала, а потому, что в них была и правда, и красота. И она, в свою очередь, почувствовала, что в любовь, которая означает силу и радость, ласкательные словечки и сюсюкание вносят безобразную, печальную нотку.

Свет, который они дарили окружающим, сторицей возвращался к ним. И любовь их щедро заливали каскады света.

— Тэнасе меня о тебе спрашивал. «Как поживает Дорина, Вицу?»

— Пришло тебе письмо от товарища Панаита… Благодарит тебя за заботу о сыне…

Он слишком горячо любил Дорину, слишком крепко верил в нее, чтобы не сказать ей, что он коммунист и работает в подполье. Доверие, с которым он признался ей во всем этом, еще больше сблизило их. Она в свою очередь начала работать с женщинами, занятыми, как и она, на производстве, на фабрике «Короана». Заботилась о детях арестованных товарищей и таким образом стала «тетей Дориной».

Дорина умерла в расцвете лет, в результате беременности.

Провела рукой по его волосам и с улыбкой сказала ему:

— Ну, вот и все, Вицу… кончено и это…

Она была счастлива, чувствуя, что при таких обстоятельствах Вицу ждал от нее именно этих слов. «Скажи, Вицу, угадала я, что надо было сказать в такую минуту?»

Он смотрел на нее со страстной любовью и болью. И ему так хотелось, так хотелось, чтобы она, которой предстояло вскоре умереть, взяла с собой и частицу его существа.

Вицу остановил на ней долгий взгляд и невольно застонал; частица его души и тела была с Дориной, должна была вскоре встретиться со смертью. А Дорина улыбалась, предчувствуя, что частица ее души и тела останутся с Вицу, будут жить и далее, видеть небо, радоваться. Она чувствовала потребность подчинить себе те годы, которые пройдут после ее смерти, хотела теперь уже знать, как будет выглядеть Вицу и тогда, после.

— Скажи мне что-нибудь, Вицу… Посмотрю, что может тебе взбрести на ум лет так через десять…

Незадолго до смерти наступила эта торжественная минута, в которую жена доверила ему живую долю самой себя, ту частицу ее, которая должна была остаться с ним, с Вицу, минута, когда она посоветовала ему, какие именно цветы ласкать от ее имени, что именно делать, какие именно слова произносить.

Смерти не удалось полностью раздавить ее. Она всецело отдалась мужу, внесла луч утешения в жизни многих людей. И немало дорог пришлось бы исходить смерти, для того чтобы стереть ее след с лица земли, вырвать память о ней из всех душ, в которые она внесла луч света и радости. А это превышало могущество смерти.

*

Жанна была одна. Она положила вязанье на подушку и протянула руки к лампе, чтобы немного погреть их. Заметив Вицу на пороге, она испуганно вздрогнула: этого она не ждала.

— Не думала, что придешь, — сказала женщина, дивясь и далее присутствию у нее в доме этого человека.

«Чего это она так удивляется?» — задал себе вопрос Вицу, которому не нравилось, что она удивляется и недоверчиво покачивает головой. «Это кажется ей чудом. Обо всем она подумала, все предусмотрела, только это не могла предвидеть».

А Жанна продолжала дивиться его присутствию, будто никогда и не надеялась на подобную радость. Счастье казалось ей таким далеким и несбыточным, что она, вероятно, никогда о нем как следует и не подумала.

— Был у тебя сегодня кто-нибудь? — спросил Вицу с искоркой надежды в душе.

— Кому ко мне приходить-то? — подивилась она усталым голосом, не подозревая всей важности этого вопроса. — Ко мне никогда никто не заходит, я люблю сидеть одна…

Вицу с болью в сердце выслушал этот ответ. Женщина и не подозревала, что таким образом она навсегда отдалила его от себя.

— Так-таки никто, абсолютно никто? А ну-ка, постарайся припомнить! — настаивал Вицу в надежде, что на этот раз она даст ему другой ответ.

— Никого у меня не было…

Ему хотелось сказать ей доброе слово, разогнать немного ее печаль. Он отказался от мысли сказать, что не любит ее. Отдавал себе отчет в том, что женщина по-своему любит его и что ей было бы трудно выслушать правду. Но досадовал на нее за то, что не мог сказать, что не любит, за то, что она недостаточно сильна, чтобы смотреть правде в лицо. Его огорчало, что из-за ее слабости он вынужден отложить свое признание, не говорить ей сейчас же, что не любит ее и за что именно не любит. Он скажет ей это позже… когда она станет сильнее… тогда он ей скажет.

«Пусть она сначала заведет себе друзей, не сидит каждый вечер одна при лампе, научится понимать жизнь, прочно стоять на ногах. Только тогда я возьму ее за руку и скажу, что не люблю ее».

— Надо бы и тебе немного выходить, вращаться среди людей… Не сидеть весь день дома…

— Надо бы, надо бы, — улыбнулась женщина.

Жанна любила его за то, что он хотел видеть ее такой, какой сама она хотела быть в начале своей жизни, но какой не сумела стать за недостатком мужества и силы.

— Надо бы и тебе выходить на люди, — снова сказал Вицу, пытаясь подготовить ее к тому дню, когда она сможет без причитаний узнать правду.

— Ты прав… живу, совсем как старая дева, — согласилась с ним женщина, не подозревая и на этот раз всего значения его замечания.

Дядя Вицу понял, что он ошибся, и чувствовал себя виноватым. Что ж это ты, Вицу, ты, который столько знаешь о жизни, о значении войны, о том, что надо делать, чтоб ее больше не было… Отчего ты ей всего этого не сказал? И по своей привычке он здорово-таки мысленно отругал себя: «Дурак ты, дурак, голова твоя сосновая. Холостяк старый! Чертов умник…»

Вицу был убежден, что только революционная борьба может придать смысл человеческой жизни. На тех же, которые оставались вне борьбы коммунистов и утверждали, что они счастливы, обсуждая свое положение, говоря о том, что у них сарай полон дров на зиму, красивая жена и исключительно умные дети, Вицу смотрел с тоской, удрученно, как на больших, но глупых детей.

«Посмотрите на них… живут черт знает как и даже не отдают себе в этом отчета».

Всем, принадлежащим к этой категории, дядя Вицу отвечал одинаково, полукротко, полунасмешливо:

— Нет, не счастлив ты… у тебя сарай полон дров…

Он был уверен, что эта женщина должна знать о том, что творится на свете, а не замыкаться в себе, в своем одиночестве, потому что, только интересуясь окружающим, она может быть по-настоящему счастливой, будет ли или не будет он ее любить. Он ни на минуту не сомневался, что она может стать настоящим человеком — не сомневался, потому что хорошо знал людей. Под ее печалью он угадывал большую жертвенную силу, почти болезненную потребность по-настоящему понять жизнь. Жанна была дочерью рабочего Бухарестского трамвайного общества, который с грехом пополам несколько лет продержал дочь в школе. Гимназию она не окончила, перестав учиться в шестом классе. Вышла замуж за бухгалтера, а через два года бросила его, потому что муж ее оказался никчемным. Потом поступила на работу в администрацию завода «Вулкан».

Прежние их беседы казались ему теперь пустыми, не умными. Сложилось впечатление, что он как бы обокрал ее, лишил ее чего-то, на что она имела право. «Если бы я обсуждал с ней то, что надо было обсуждать, глаза у нее не были бы такими печальными, она не грела бы больше руки у лампы, не удивлялась бы, что я зашел к ней в гости, имела бы тысячу друзей, рассказывала бы мне о том, как сумела избегнуть преследования полицейских во время распределения листовок на улице Друмул-Серий, спросила бы меня, что слышно нового о товарищах, заключенных в тюрьму… И я бы ей ответил с удовольствием, сообщил бы новости».

Как и всякий одинокий человек, у которого мало знакомых и который редко выходит из дому, Жанна заполняла свой маленький мирок чем могла, одухотворяя все окружающие ее предметы, из которых слагалась ее повседневная жизнь. Керосиновая лампа, чадившая так, что иной раз человек буквально задыхался, называлась Мишкой, а кристаллический детектор — Нику.

— Я люблю сидеть одна дома и вязать крючком… Не знаю почему, но когда я вяжу, мне кажется, что я сижу на красивой, красивой поляне…

Вицу слушал слова женщины и чувствовал себя пристыженным, виноватым в том, что она говорит именно эти слова, а не другие.

— Иногда… когда к нам в район попадает какой-нибудь кинофильм повеселей, пойду и я посмотрю его, а потом возвращаюсь домой, одену наушники и слушаю своего Нику… Ложусь я рано, как только стемнеет…

«Ты в этом виноват, ты! А теперь сиди и слушай, так тебе и надо. Я должен с ней серьезно поговорить», — решил Вицу, чувствуя, что не может больше выносить одиночества и печали этой женщины.

— Знаешь, Жанна, что я тебе скажу, — сказал Вицу, глядя ей прямо в глаза. — Я тебе принесу завтра книгу, и мы ее потом обсудим… — Помолчав с минуту, он все тем же серьезным тоном спросил ее: — А ты меня не прогонишь?

— Чего ж тебя прогонять-то? — искренне удивилась женщина. Радость ее при мысли о том, что она его снова увидит, была слишком велика, чтобы она поняла его шутку.

— Ты меня только не заругай, Женика… В этой книге не рассказывают о том, как умирает девушка и как ее возлюбленный приходит к ней, как раз, когда она умирает…

— Да нет же, нет, конечно, не заругаю. Ты неси эту книгу, а там посмотрим…

В голосе, которым женщина произнесла последние слова, звучала теперь нотка спокойствия и уверенности, которая заставила его вздрогнуть. Слова «не заругаю тебя» она сказала с лукавой искоркой в глазах, озарявшей и молодившей ее лицо… И в конце, к великой радости Вицу, даже как будто подтрунила над ним. «А там посмотрим».

Но именно в ту минуту, когда Жанна показалась ему более красивой, более веселой, более уверенной в себе, он понял, что не любит и никогда не полюбит ее. Преследовавший его все время образ Дорины возник перед ним ярче, чем когда-либо и, вспомнив веселый блеск ее синих глаз, он с радостью отдался во власть всем мукам.

*

«Собственно говоря, это художник сказал, что хотел бы распить со мной стаканчик, другой, он это надумал, а не я…» Надо сказать, что Вицу предъявлял большие претензии ко всем, кто хотел выпить с ним, выпить или дружить. «Вот черт, Чирешикин муж дивится, что я с ним не здороваюсь! Нечего сказать, великие претензии у этих людей! Скромности у человека ни на грош. Пусть он сперва подаст в отставку, уйдет из полиции… потом поговорим. Мадам Вестемяну рассердилась, что я не пришел к ней на масленицу. Отчего за день до этого она не вздула как следует своего Амброзела, не снизила квартирную плату? Если бы она мне сказала: „Господин Вицу, приходите к нам в гости на масленицу. Если придете, уменьшу квартирную плату и хорошенько поколочу сына“, я бы к ней, честное слово, пошел».

Собственно говоря, Вицу обманывал самого себя: предстоящий разговор с художником его беспокоил. Зная, что Ефтимие уехал в деревню, к родственникам, чтобы привезти вина, и следовательно сегодня вечером у художника не будет, Вицу решил, что сейчас самое удобное время начать этот разговор, о котором он столько времени думал. Ибо, хотя Ефтимие ничего и не подозревал об его подпольной деятельности, Вицу предпочитал не попадаться на глаза начальнику жандармского поста. Он считал, что дружба художника с Ефтимие дело случайное, не имеющее слишком глубокой основы, верил, что художник — человек честный, способный отдать свои силы и дарования делу служения людям.

На собраниях ячейки Вицу, как и все остальные коммунисты, получил задание проводить разъяснительную работу с жителями его квартала, привлекать на сторону рабочего движения патриотические, честные силы. Однако судьба художника интересовала его и с более широкой точки зрения. Твердо веря в победу Красной Армии, в разгром фашизма, в освобождение Румынии и в социалистическую Румынию, Вицу, как и остальные коммунисты, уже тогда подумывал о необходимости создать кадры для политической борьбы, которая должна была последовать за освобождением Румынии от гитлеровского ига. Такие кадры Вицу выращивал из рабочих, среди которых работал, как и на ближайших заводах «Вия» и «Фише», «Вулкан» и «Апака». Среди служащих и интеллигентов он умел, благодаря своему политическому и жизненному опыту, различать людей, из которых капитализм выжал все соки, пресек их творческие порывы и которым другой, более справедливый строй открыл бы возможность стать самим собой, полностью проявить свои способности.

Несмотря на то, что в искусстве он ничего не понимал — и менее всего в живописи (в жизни своей он видел всего одну картину Григореску и множество литографий с изображением Святого Георгия верхом на коне, сражая змия), Вицу ценил искусство, потому что люди в нем нуждались, как и потому, что оно — это знал и он — требует от артиста многих дней и ночей труда. «Знаешь, художник, какой бы он ни был человек, но, когда примется за работу, работает, как скаженный. По целым дням не выходит из мастерской».

Его огорчало, что художник теперь больше не работает. Хотя он и мало что понимал в живописи, но был убежден, что картины художника в тысячу раз прекраснее всех литографий с Дженовевой Брабантской и «Георгицы, что хорош собой, будь он конный иль пешой», которые украшали стены всех мещанских домов. Художник подарил ему картину — зимний пейзаж, на котором был изображен уголок улицы, где жил Вицу, и от картины этой так и веяло глубоким покоем и чарующей прелестью зимы. Вицу повесил ее в изголовье, в красном углу, где верующие обычно вешают лампадку, и часто подолгу любовался картиной. Конечно, если бы сам он, Вицу, был живописцем, он не писал бы зимние пейзажи, а забастовки рабочих, добивающихся удовлетворения своих требований. Ему все же нравился и покой, которым дышал зимний пейзаж. Художник, не отдавая себе в этом отчета, обязал Вицу той радостью, которую принесла ему картина. Предстоящий разговор был в некотором роде и наградой за минуты наслаждения, которые принес с собой зимний пейзаж. Этим разговором Вицу хотел отблагодарить художника за картину.

Вицу понимал, что сегодняшняя беседа будет для него нелегкой, предчувствовал, что художник не захочет сразу принять то, что он ему скажет, зная его, как человека слабого, привыкшего к неудачам. Вицу слышал также, что отдельные художники утверждают, будто они руководствуются иными законами, чем остальные люди, и боялся, что Рэдулеску принадлежит к этой категории. Он предвидел также возможность того, что художник не захочет принимать советы от человека, который не умел писать, как он, такие красивые зимние пейзажи.

В этом последнем отношении Вицу ошибался: хотя художник и встречался в своей жизни со множеством людей, известных артистов, профессоров университета, умных и культурных людей, Вицу произвел на него поистине сильное впечатление. Вначале он не смог себе отдать отчета в том, откуда черпал его сосед всю свою духовную силу и обаятельность. Уверенность Вицу порождала убеждение, что он защищает справедливые, правильные идеи. На художника сильно подействовала серьезность, с которой его сосед, дядя Вицу, рассматривал все человеческие поступки, любовь, борьбу, отдых и песни; и он с болью в сердце был вынужден признаться, что Вицу более крепко верит в пользу искусства, чем сам он, художник. Вицу был единственным человеком, которого искренне поразил огромный труд, необходимый для завершения картины; художнику было больно сознавать, что многие воображают, будто его подобные не работают, а только сидят себе по разным кафе, а за них работает талант. В большинстве случаев, однако, художник не слушал Вицу всем своим существом, а как бы избирал — в качестве своего представителя — из множества различных личностей, из которых слагалось его сознание, одного только молодого художника, жаждущего работать, еще не познавшего всей горечи жизни.

В доме у художника не видно было света. Это чуть-чуть обидело Вицу. «Нашелся тоже: как раз теперь спать улегся. Не мог поспать утром, теперь дремать вздумал».

Вицу постучался в дверь.

— Кто там? — послышался из-за нее ворчливый голос.

— Это я, Вицу, — спокойно отозвался он, будто посещение его в такой поздний час было вполне естественной вещью.

— Что случилось? — спросил художник, слазя с кровати, чтобы открыть дверь. — Чего ты в такой час?

— Побеседовать надо. Обсудим одно, другое, — громко ответил Вицу, с тем, чтобы художник еще больше удивился его позднему визиту. «Если уж удивляется, пускай удивляется сильнее».

— Ты совсем спятил, — недоумевал художник.

Вицу уселся на стул и спросил каким-то чужим голосом:

— Ефтимие сегодня к тебе собирается?

— Сегодня не придет, занят, — ответил художник, направляясь к буфету за бутылкой водки.

— Найдется у него минутка забежать, перекинуться словечком, другим, — настаивал Вицу.

— Да ведь он же в деревне. Сколько раз тебе говорить?

— Дважды, — уточнил Вицу, досадуя, что разговор не принимает желанный оборот. — Он ведь тебя как бы на похмелье припасает. Закончит попойку и думает: «Вот бы теперь в самый раз с художником побеседовать».

— Ты что, со мной ссориться пришел?

Вицу, по дружбе, искал, как бы встряхнуть художника, а тот рассердился.

— И впрямь так, — отвечал он, недовольный тем, что художник с самого начала этого не понял. — Он тобой опохмеляется.

— Послушай, Вицу… взвешивай свои слова.

— Об этом твоя забота. Это для тебя самое важное… Чтобы я, значит, свои слова взвешивал.

Но Вицу умышленно не желал взвешивать свои слова.

— Знаешь, что ты такое? Рассол огуречный. Тот самый, что пьют после попойки…

Художник опять обиделся.

Вицу помрачнел. Он пришел сюда сказать важные, решающие слова, а этот человек придирался к слову.

— Ладно, буду взвешивать свои слова… Вежливенько с тобой разговаривать…

Художник почувствовал, что на этот раз Вицу решил не говорить ему больше того, что хотел было сказать, что под его кажущимся спокойствием скрывалось пренебрежение и недоверие.

— Не сердись, Вицу.

— Если хочешь и впредь быть моим собутыльником, меняй свои теории, — мгновенно воспользовался Вицу доверием художника. — Как же это выходит: пить со мной собираешься, а теории свои не намерен менять? Как это ты судишь? Разве Ефтимие, мол, не человек, нет и у него души? Нет и у него жены и детей, нет неприятностей на службе? Зазнался ты, брат. Думаешь, что больше нашего понимаешь… Совсем, как мой Фэника, — продолжал Вицу и невольно, вспомнив про Фэнику, с возросшим ожесточением напал на художника.

— Ты вот человек ученый. Нехорошо так думать, — добавил он, странным образом опечаленный, как это случалось с ним всегда, когда люди не могли понять самых простых вещей.

Художник был разочарован. Он думал, что Вицу собирается сказать ему совсем иное.

— Все ты понял на этом свете, — говорил Вицу. — Понял, что женщины, раз уж они женщины, должны тебя покидать… Что хозяева должны тебе оплеухи давать; на то, мол, их полное право… Понял, что нет никакого смысла дальше работать…

Художник поднял на Вицу глаза, в которых читалась немая мольба: перемени, мол, тему.

— Нравилось тебе быть разочарованным… Получишь пощечину — и скачешь, на седьмом небе от радости: эге, с каких пор я знал, что получу пощечину, с каких пор это предвидел! И нечего сказать: предвидел-таки. Великое дело предвидеть, что тебе дадут и пару оплеух! А потому что ты их предвидел, тебе уже не было больно. Ты лукаво щурил глаза, в восторге от того, что сумел заглянуть так далеко.

И через минуту презрительно добавил:

— Хоть бы глаза лукаво не щурил…

Художник снова посмотрел на него все с тем же выражением испуга и боли, как бы умоляя все время Вицу не говорить таких слов. Но именно этот просительный взгляд еще больше раздражал Вицу и заставлял его говорить все более жестокие истины.

— Ефтимие притесняет людей, это факт. Но ты еще умнее, еще дальновиднее, понимаешь, что и он такой же человек, как и все другие, сочувствуешь ему, входишь в его положение.

Последовало длительное молчание; художник смотрел Вицу прямо в глаза, ожидая, что тот откажется от сказанного, но не мог найти в них того, что искал.

— …Ну, что скажешь, художник? Как дела? — внезапно изменившимся голосом спросил его Вицу, будто только что вошел в дом и впервые обращался к приятелю. В этом была и ирония, но и грусть: больно было, что у художника не хватало храбрости на серьезный разговор.

Рэдулеску продолжал смотреть на него все с тем же напряженным и недоуменным выражением, и у Вицу было такое чувство, будто сосед требует от него сделать что-то нечестное, стать его сообщником в нерешимости и смирении перед судьбой.

— Чего ты от меня хочешь? Что тебе на ум взбрело? — вдруг закричал он.

И встретил все тот же печальный и просительный взгляд.

— Нехорошо так, художник. Брось ты этого Ефтимие, пошли его к черту! Что у тебя с ним общего? Берись лучше за работу… — несколько подобрел Вицу, как бы под влиянием слабости художника.

Он чувствовал, что его доверие обманули; больно и обидно было видеть сопротивление художника. Вицу сказал ему все это в уверенности, что художник поймет его. Они давно уже без слов решили оба начать этот разговор, и вот теперь художник отказался от позиции, которую он занял было прежде, в предыдущих, менее открытых разговорах.

— Разве мы с тобой так договаривались, художник?

И Вицу продолжал говорить ему еще более горькие истины, чтобы сломить его сопротивление.

— Словами ты жил, художник. Одними словами. А ну-ка скажи одно из тех слов, которыми ты грелся зимой… sic transit… забыл как дальше, договори ты, потому что знаешь… И тебе уже шестьдесят лет.

Художник был совсем как ребенок, у которого отняли игрушку. Да, это так и было: он жил словами.

А где прошлогодний снег? Он привык к этим словам. И теперь просил Вицу отдать ему назад украденное, не говорить, что слова эти не звучат красиво… «Где прошлогодний снег?»

«Отдать тебе назад игрушки, глупый? Бери, если тебе от этого легче…» «В мире происходит лишь то, что не должно происходить», «Люди быстро устают и жалеют о сделанном добре, а не о сделанном зле», «Сколько будет мир стоять, столько же будут существовать и хозяева…»

«Бери их к чертовой матушке и не приставай больше ко мне».

В глазах художника можно было прочесть и теперь все то же немое, но глубокое страдание и в то же время проблеск надежды; он верил, что, в конце-то концов, Вицу смилостивится.

«Ничего я тебе не верну, — решил дядя Вицу, — надо иногда уметь быть и жестоким».

Он пожелал художнику спокойной ночи и ушел восвояси.

Придя домой, он долго смотрел на повешенный в изголовье зимний пейзаж. Как всегда, сверкающая белизна снега внесла в его душу луч света, детскую радость, — и молчание и сопротивление художника показались ему еще более непонятными. Его мучала мысль, что, может быть, он говорил с художником не так, как следовало, может, обидел его чем-нибудь; знал, что придется снова завести с ним разговор… И опять стал терзаться, чувствуя, что беспокойство не покинет его до тех пор, пока он еще раз не побеседует с художником.

Спал он всего два часа: в три утра у него была явка на том конце Бухареста, на собрании ячейки. Фэника сладко спал; Вицу вышел на цыпочках из комнаты, стараясь не разбудить мальчика. Рэдицы дома не было, она сказала, что работает в ночной смене. На самом же деле, она распространяла листовки.

Была глубокая ночь.

Вицу тихонько отворил калитку, оглянулся по сторонам — не видит ли его кто, не преследует ли.

На улице не было ни души.

ГЛАВА VIII

Железногвардейцы с самого начала пришлись по вкусу Кэлэрецу. Они грабили и ругали евреев, иначе говоря, делали то, что сам он делал намного раньше «Вожака». И Кэлэрец видел в политике железногвардейцев возможность грабить в широких масштабах и предать забвению свое прошлое мошенника.

Он носил зеленую рубашку и ремень через плечо, ходил с непокрытой головой и держал в страхе и повиновении всю округу. Брал деньги с евреев, уверяя их, что с ними ничего не случится. Зимой 1941 года, во время железногвардейского бунта, участвовал в разграблении магазина «Миллион» и перетаскал к себе в дом множество дорогих товаров. И возможность беспрепятственно и безнаказанно грабить, не опасаясь последствий, преисполняла его великим удовлетворением.

К вящему своему удивлению, после бунта 41 года он попал под арест и даже на несколько месяцев в тюрьму. Ждал, что Гитлер заступится за Хорию Симу, и опять-таки был крайне удивлен, видя, что фюрер предпочел генерала Антонеску.

Кэлэрецу вышел из тюрьмы несколько обеспокоенный. Он должен был ежемесячно являться на жандармский пост и визировать там свой паспорт. И начальник поста, которому во время железногвардейской власти не удалось поживиться, был рад поиздеваться над Кэлэрецу и требовал от него, чтобы он ругал Хорию Симу.

Кэлэрецу вскоре и к этому привык. Откроет дверь — и сейчас же говорит, что следует говорить. Как только войдет к господину Ефтимие, сейчас же выкладывает на стол всю душу.

— Дурак был Хория Сима…

Подобная поспешность раздражала даже и начальника поста, тем более, что сцена утрачивала таким образом всю свою прелесть и вскоре стала привычной.

Ефтимие рассеянно смотрел в окно, ожидая, чтобы жулик сказал что-нибудь.

— Не должен он был Антонеску ослушиваться, — продолжал Кэлэрецу, желая доставить удовольствие жандарму.

Ефтимие нервно постукивал сапогом об пол. Он еще не был удовлетворен, еще чего-то хотел.

— Следовало бы дать и вам вашу долю…

Это было именно то, что хотелось услышать Ефтимие. Он довольно ухмылялся и знаком приглашал Кэлэрецу замолчать. Вынимал печатку, размахивал ею и затем припечатывал бумаги жулика.

— Можешь идти, — говорил господин Ефтимие, насмешливым жестом указывая ему на дверь.

Но тот по-прежнему, как гвоздями прибитый, сидел на стуле. Ему не хотелось уходить. Что-то еще надо было сказать.

— Ну, в чем дело, выкладывай?

Кэлэрецу краснел, жеманился, как девушка. Хотелось и не хотелось говорить.

— Да ты поскорей, занят я по горло…

Кэлэрецу вставал и застенчиво поглаживал шляпу, — совсем, как несчастный чинуша, пришедший с прошением к начальству. Он все не решался.

— Да вот… хотелось бы мадам Вестемяну навестить. Нет у меня больше ни гроша за душой… А мать пишет, что серьезно больна…

— У тебя мать больна?

Ефтимие был в восторге, что привел этого мошенника к послушанию и, желая на свой лад отомстить ему, выслушивал его чрезвычайно серьезно и великодушно удовлетворял его просьбу.

— Ладно уж, иди… Только, смотри, не встречайся с Умблату…

*

Кэлэрецу был выдающимся проходимцем. У него была своя тактика — грабить среди бела дня.

К торговцам он являлся в тот самый момент, когда они подсчитывали выручку. Положит преспокойно револьвер на прилавок и ждет, чтобы ему отсчитали столько бумажек, сколько ему потребуется. Пересчитает и он еще разок, чтобы торговец как-нибудь не ошибся, а затем уходит, желая ограбленному здоровья и благоденствия, удачных детей, любящую жену и хорошего сбыта. У ограбленных не хватало смелости донести на него жандарму, потому что Кэлэрецу наказывал за это, как никто другой. Поэтому торговцы смирились, привыкли к нему, как привыкли и к сборщикам налогов. Чаще всего даже и не было необходимости в револьвере и угрозах: все происходило тихо, мирно и вполне культурно.

Кэлэрецу был парень грамотный, окончил даже несколько классов гимназии, получая во время учебы отличные отметки: но профессия жулика нравилась ему куда больше. С некоторых пор, после попоек, длившихся круглую неделю — больше, чем свадьба со всеми ее обрядами и пиршествами, Кэлэрецу внезапно угомонился. Антонеску посадил его под замок, и месяцы тюрьмы несколько изменили его поведение. Он образумился, мечтал обзавестись домком, женой, зажить своим хозяйством. Ему надоело быть всю свою жизнь постояльцем, есть где и как попало и не иметь чистого белья. Воровал он теперь по-хозяйски, не слишком много, но во всяком случае так, чтобы хватило и на черный день; мелким жульничеством больше не занимался и людей тоже не убивал. Подавал акафисты в церковь, моля бога о прощении грехов и о возвращении на путь праведный. Заботливо откладывал копейку, не имел больше содержанок, купил себе дом в Котрочанке и землю в деревне, в Дэрешть, откуда сам был родом. Он стал теперь и гораздо более осторожным. Если торговец поднимал крик, шумел и скандалил, Кзлэрецу оставлял его в покое и испытывал свое счастье в другом месте. Он вел одинокий образ жизни да и промышлял в одиночку; с другими, менее степенными, ворами, как, например, Умблату и Гурица, он не водился, клиентов от них не отбивал, не грабил на улицах Себастьян и Кириджиу, где хозяйничали они.

К своему великому недоумению, он, опасный грабитель, перед которым дрожало столько домов, стал рабом привычки, пил по утрам натощак черный кофе и любил рассказывать о том, как он питается утром: «Я, как встану, сейчас же выпиваю натощак чашку кофе, а потом заедаю его бисквитами и бутербродом… И это все. До четырех ничего больше в рот не беру…» И эти слова: «До четырех больше ничего в рот не беру» говорили Кэлэрецу, что с ним случилось нечто исключительно серьезное.

Вел он теперь почти пенсионерскую жизнь. Проснется раным-рано, возьмет узелок и пошел по делам. Возвращался он в четыре, одновременно с рабочими с Порохового склада, сам готовил себе обед, потом выносил из дому скамеечку и садился на улице, у ворот, посплетничать с кумушками.

Больше всего огорчало его, что он потерпел провал в политике; политика казалась ему более выгодным делом, чем грабеж на большой дороге. Заветной мечтой его было стать порядочным человеком, таким, как все люди, удалиться в другой какой-нибудь город, создать себе положение. Но он хотел быть порядочным человеком с большими деньгами — и поэтому продолжал воровать. Он еще не успел сколотить полностью желаемый капитал, то, что у него имелось, казалось ему недостаточным. Каждый день воруя понемножку, Кэлэрецу с величайшим наслаждением думал о том, как он будет жить позже, когда у него будет богатый дом с ванной и красивыми аллеями, с отлично выдрессированной прислугой, стыдливой женой и очень умными детьми. Как сильно хотелось Кэлэрецу иметь такую стыдливую жену — больше всего на свете! Не красивую, не умную, а стыдливую, как девушка.

Кэлэрецу узнал, что художник прячет Давида Элленбогена. И как же он этому обрадовался! Он был счастлив донести об этом Ефтимие, рад снова заняться политикой, как в те счастливые времена, когда он носил зеленую рубашку. Мысль, что он — вместо того, чтобы стащить у портнихи Ветуцы курицу, — сможет сделать донос на Давида и обсудить с начальником жандармского поста еврейский вопрос, заставляла его расти в его собственных глазах.

«…Ефтимие предложит мне стул: „Садись, пожалуйста, Кэлэрецу“, — выслушает мои теории, с уважением кивнет мне».

Особенно соблазняла его перспектива стула, который предложит ему жандарм. Он чувствовал себя свободным и счастливым, как в те времена, когда был еще ребенком и пас овец на холмах села Дэрэшть. Он еще не состарился. Жизнь заслуживала того, чтобы ее прожили, не все еще было потеряно. Мысль о доносе на мальчика и на художника будила прежние политические вожделения. Он своевременно узнал об этом: мелкие мошенничества ему надоели. Кэлэрецу чувствовал себя возрожденным, молодым и могущественным.

«Молодец ты, художник, ей-ей, молодец… Отличная у тебя идея зародилась: спрятать жида. Благодаря тебе я снова стал человеком!» И Кэлэрецу был признателен художнику, признателен за то, что тот не признавал расовой вражды… «Ведь если бы и художник ненавидел жидов, я бы не смог доказать своей глубокой преданности властям».

Он тщательно принарядился, будто шел в церковь или свататься. До блеска начистил ботинки и одел парадный, отлично выутюженный костюм. Хозяйке своей сказал, что сегодня не идет на работу, потому что у него очень важное дело.

— Чего вы так принарядились, господин Кэлэрецу?

— Жениться иду, — засмеялся он.

От радости он даже подошел к женщине и ущипнул ее за грудь.

— Ей-богу, право, будто подменили человека, — сказала женщина, удивленная этим внезапным омоложением.

В отличном настроении, Кэлэрецу вышел на улицу. Здоровался со всеми, спрашивал о здоровье, о женах и детях.

— Что у вас, смотрины? — интересовались женщины, знавшие, что Кэлэрецу давно уже мечтает обзавестись домком.

— Вот именно, — довольно отвечал мошенник, развлекаясь так, как всегда развлекаются люди, когда другие пытаются угадать и не могут догадаться, чего они радуются.

Он ускорил шаг. Ему не терпелось обсудить вместе с Ефтимие еврейский вопрос, договориться о том, как застукать мальчика, чтобы про то не узнал весь квартал. Он даже разработал с этой целью целый план. Были у него и кое-какие идеи. В таких делах он толк знал.

Двор жандармского поста был безлюден. Несколько кур рылись в корыте. Ни души. Соседей тоже не было дома. Кругом царило безмолвие, тишина.

— Куда это они все делись? — удивился Кэлэрецу, внезапно охваченный глубокой грустью. — Куда все так рано ушли?

Он подергал за ручку входной двери, но она оказалась закрытой. Примирившись с положением, Кэлэрецу сел на ступеньки, намереваясь переждать там. Сидел и оглядывался по сторонам, не идет ли кто, вздрагивал при каждом шорохе, вскакивал на ноги, но тотчас же разочарованно садился на место: это был не господин Ефтимие, а кто-то другой.

Во дворе стали постепенно появляться разные люди. Кэлэрецу казалось странным, что среди них не было Ефтимие, что ни один из них даже и не походил на него. Если хоть один из них смахивал бы на Ефтимие, это несколько бы успокоило Кэлэрецу, который в этом сходстве увидел бы обещание, надежду. Как и всякий человек, нетерпеливо кого-нибудь ожидающий, Кэлэрецу думал, что каждый проходящий мимо него человек должен был как-то походить на ожидаемого, иметь хотя бы его глаза или походку. Следовало бы, чтобы первый, который пройдет, походил на него немножко, второй — чуть больше, а затем все остальные — все больше и больше, чтобы, в конечном счете, появился и сам господин Ефтимие, о пришествии которого таким образом постепенно возвещал бы каждый прохожий.

Кэлэрецу так жаждал как можно скорее увидеться с Ефтимие и обсудить с ним еврейский вопрос, что ему начало казаться, будто все проходящие мимо него имели либо карие глаза начальника жандармского поста, либо его высокий рост, энергичные, резкие движения. Но несмотря на все это, господин Ефтимие все не показывался.

Наступил обеденный час, а его все еще не было. Гудок завода «Базальт» возвестил полдень.

Кэлэрецу заметил денщика жандарма, который проходил как раз по двору с тазом, полным стиранного белья. Он взобрался на верхнюю ступеньку крыльца и помахал рукой денщику. Тот либо его не заметил, либо притворился, что не видит. У колодца он встретился с девушкой и начал балагурить с ней. Все, что ни делал денщик, казалось Кэлэрецу смешным. Он не понимал, почему денщик шутит с девушкой и пытается поцеловать ее теперь, когда Давид еще не арестован. Он дождался минуты, когда девушка, которая позволила себя поцеловать, смеясь, вбежала в дом.

— Где господин Ефтимие? — спросил Кэлэрецу, как только денщик избавился от девушки.

Денщик несколько раз кашлянул, заслонив рот рукой. Потом поставил таз на землю и потянулся.

«Вот подлец… совсем не торопится. У него, видно, времени довольно…»

И так как ему казалось, что Мариника не торопится, Кэлэрецу повторил вопрос:

— Не знаешь, где начальник поста?

Денщик пожал плечами, неторопливо поднял с земли таз с бельем и, придерживая его одной рукой, упер в бок.

— Пройдите наверх, спросите у господина сержанта, он должен знать. Ему начальник обычно говорит, куда уходит…

— Да ведь дверь-то закрыта, — напомнил Кэлэрецу.

— Открыто с черного хода…

Кэлэрецу несколько раз постучался в дверь сержанта, но ответа не получил. Прошло несколько секунд. Он снова постучал. Очевидно, сержант ненадолго отлучился. Кэлэрецу подождал еще несколько минут, потом, набравшись храбрости, открыл дверь.

Уткнувшись лбом в стол, сержант спал со сдвинутой на лоб фуражкой. У ног его валялось ружье. На столе стояла почти порожняя бутылка вина, объедки чайной колбасы и несколько ломтей домашнего хлеба; сержант, как видно, поел и выпил.

Он крепко спал, сладко посапывая и глубоко вздыхая. Кэлэрецу не хватило мужества разбудить его. Он сел на стул, закурил и, глядя на спящего, как невинный младенец, сержанта, мысленно стал ругать его.

Долго сидел он так, оберегая сон сержанта. В пятом часу, когда с завода «Вия» и «Базальт» стали уже возвращаться рабочие, сержант открыл глаза, посмотрел в потолок и снова упал головой на стол. Чем-то недовольный, он негромко простонал, раскинул руки и вдруг, как по какой-то тайной команде, вскочил на ноги. Огляделся — проверить, все ли в порядке в комнате, как было и до начала выпивки. Поправил фуражку, поднял с пола ружье, покосился на портрет короля Михая и «вожака», на походную кровать и покачал головой, довольный тем, что узнает каждый предмет, что ничего не случилось. Скользя взглядом по сторонам, он добрался до Кэлэрецу. Сперва не осознал было его присутствия, легонько покачал головой и продолжал свой осмотр. Потом блуждающий взгляд его вернулся снова к вору, остановился на нем долго и внимательно; и наконец, после нескольких минут глубокого размышления, сержант понял, что в момент, когда он начал свою выпивку, Кэлэрецу в комнате не было. Чтобы доказать самому себе, что он не пьян, сержант этому вовсе не подивился, а спросил гостя спокойным и даже дружелюбным тоном:

— Чего тебе, а?

— Важное дело имею, — торопливо отозвался Кэлэрецу.

Это не понравилось сержанту. «Важное дело, когда он спал… Нехорошо это». И он разочарованно посмотрел на Кэлэрецу, как бы пытаясь убедить его, что не стоит приходить по важным делам.

— А, — подивился сержант, которому не хотелось отрываться от его выпивки. И он махнул Кэлэрецу рукой, приглашая того не торопиться, повременить, как бы желая доказать жулику, что фактически важных дел не существует.

Допив содержимое бутылки, сержант довольно крякнул.

— Мутит меня что-то… Верно, от чайной колбасы.

— Где господин Ефтимие? — спросил Кэлэрецу, которого долгое ожидание окончательно вывело из себя. Прошло уже столько времени, а ему все еще не удалось донести на Давида и художника, обсудить с Ефтимие еврейский вопрос.

— Господин унтер-офицер, — кротко поправил его сержант, хотя вовсе не собирался быть кротким с этим проходимцем. Ему скорее хотелось угрожать, стучать кулаком по столу; но его слишком утомила выпивка и он уже не мог с достоинством выполнять свои обязанности. Поэтому, больше и не пробуя форсить, он ответил дружелюбным тоном, который требовал меньше усилий:

— У дяди Василе он… пьет…

У дяди Василе веселились во всю. Еще со двора Кэлэрецу услышал крики женщин, звуки цимбалов и густой бас отца Думитру, который без конца читал акафисты.

Кэлэрецу бесшумно открыл дверь и, стараясь остаться незамеченным, прокрался в дальний угол.

Сидя между Кокуцей с одной стороны и Чирешикой — с другой, Ефтимие приказывал цыганам играть. Разгорелась ссора: Ефтимие требовал романсы, а отец Думитру — чтобы ему спели «Старый крест». Музыканты стояли и смотрели на них со скрипками в руках, не зная, что им делать.

Отец Думитру уснул, а музыканты, довольные тем, что его преосвященство опочил, заиграли: «Проезжал верхом жандарм», любимую песню жандармского начальника.

Кэлэрецу сидел, съежившись, в своем уголке, как бы боясь, чтобы его не заметили. Он ждал, чтобы цыгане кончили песню и отошли к своему столу, где их ждала закуска и выпивка. Но как раз, когда он собирался подойти к столу Ефтимие, цыгане приблизились к начальнику поста и заиграли что-то заунывное. И Кэлэрецу не солоно хлебавши был вынужден снова вернуться на свое место.

Его брала досада на музыкантов. Из-за них ему не удалось подойти к Ефтимие. Жандармскому начальнику не нравилось, чтобы его беспокоили, когда цыгане играют специально для него. К тому же и женщины ни на минуту не оставляли его в покое.

И каждый раз, когда он порывался подойти к Ефтимие, музыканты принимались играть оживленнее, чем когда-либо, и Кэлэрецу был вынужден возвращаться на свое место.

Наконец музыканты устали от всех охов и вздохов, положили на лавку скрипки и цимбалы и принялись за еду. Но радость Кэлэрецу была недолгой. Ефтимие тоже проголодался. Оторвав ножку цыпленка, он стал усердно искать взглядом миску с чесночной подливой.

— Подле тебя она… где ищешь? — отозвался кто-то, пододвигая к нему миску.

— А что же с этими яйцами? Сейчас куры несутся? — обиделся проснувшийся поп.

Осторожно ступая на цыпочках, Кэлэрецу подошел к столу, за которым сидел Ефтимие.

— У меня к вам дело… Неотложное, срочное дело…

Ефтимие плюнул в тарелку:

— Да ты не видишь: у меня кусок во рту…

Огорченный Кэлэрецу вернулся на свое место и заказал вина, чтобы утопить в нем огорчение.

…Он снова чувствовал себя старым, заурядным жуликом. Чем он отличается от Гурицы? Чем лучше Умблату? «Суждено мне, видно, всю жизнь оставаться мелким воришкой и больше ничего…»

А Кэлэрецу не хотел больше быть воришкой, мошенником, а достойным, всеми уважаемым человеком. Хотел, чтобы ему говорили: «Что вы скажете про это, господин Кэлэрецу?» Чтобы и его приглашали в гости к аптекарю, как приглашают Ефтимие…

Он уже жалел, что принарядился, одел свою выходную пару. Заметил, что и ботинки его запачкались, уже не так блестят, как утром. Но об этом он не очень жалел, а даже некоторым образом радовался этому делу…

— А ну-ка, брат, иди к нам, вместе выпьем, — вспомнил вдруг про его существование Ефтимие.

Кабатчик Василе принес и Кэлэрецу стакан, вежливо поклонившись ему несколько раз. Вор и его как-то раз ограбил, и он затаил в душе обиду, но ссориться с ним открыто не хотел.

Ефтимие чокнулся с Кэлэрецу и пригласил своих дам сделать то же. Женщины побаивались Кэлэрецу, потому что по округе шла про него дурная слава.

— Он теперь что твоя овечка, — желая успокоить их, сказал Ефтимие. — Хочет на государственную службу поступить, обеспечиться…

— Точно так, — нехотя отозвался Кэлэрецу, чуть пригубив и тотчас же поставив стакан на стол. Ни выпивка, ни разгул, ни женщины, ни музыканты не были ему больше по душе. Он стремился обзавестись своим домком, жить хорошо, завести привычки, обсуждать политику, собственноручно расправляться с коммунистами. Ну и влетит же им, если он станет таким же, как Ефтимие, пожалуй, даже более важным, потому что он умнее жандарма.

— У меня к вам срочное дело, — заискивающе сказал Кэлэрецу, улучив минуту, когда Ефтимие казался более дружелюбно настроен.

— Тоже нашелся! Теперь, когда я с дамами? — кротко упрекнул его Ефтимие, указывая на женщин, которые расстегнули блузки и беззастенчиво выставляли напоказ свои груди. — Ты же знаешь, что я дам уважаю, не могу их обижать… Приходи ко мне домой завтра утром, застанешь…

Кэлзрецу всю ночь не сомкнул глаз, до зари проворочавшись в постели. Еще порядком и не рассвело, когда он направился к дому жандармского начальника.

Изрядно таки напившись накануне, Ефтимие еще спал, и жена его не пропустила вора в спальню, а пригласила на кухню и попотчивала чаем и хлебом с маслом.

В доме начальника поста все было именно так, как мечтал жить Кэлэрецу. Стыдливая жена готовит завтрак: чай и хлеб с маслом.

— А вы вот греночку лучше возьмите… она вкуснее.

Как и любая женщина, которой не часто приходится принимать гостей, жена Ефтимие была словоохотливой.

— Кукуруза подорожала, — начала она, стараясь завязать разговор. — Право не знаю, что будем есть зимой, если не пройдет дождь…

Кэлэрецу все время кивал головой, заранее утвердительно отвечая на все вопросы женщины.

…С красными от бессонницы глазами и голый до пояса, в одних штанах от пижамы, господин Ефтимие появился в дверях и направился к Кэлэрецу, расположенный узнать от него, о чем была речь.

ГЛАВА IX

В районном кинотеатре «Нони» демонстрировали фильм «Горгона». Было воскресенье, и в этот послеобеденный час зал был переполнен. Сюда сошлись со всей Броскэрии, из районов Дялул-Спирей и Баба-Лика парни с девушками, за которыми они ухаживали и которых пригласили посмотреть кино и полузгать семечки. В зале было темно и можно было спокойно целоваться. Фильм прерывался как раз в ту минуту, когда герой его вызывал на дуэль гнусного соперника, а зрители, которые только того и ждали, вопили, свистели и топали ногами.

Внезапно зажегшийся свет беспокоил влюбленных, которые испуганно отстранялись друг от друга. Больше всех шумели они, требуя, чтобы скорее начиналось кино. Аплодировать во время фильма и киножурналов не разрешалось властями, и люди никогда не аплодировали тому, чему следовало бы аплодировать. Но в периферийных кинотеатрах традиция свистков и аплодисментов так прочно укоренилась, что приказы свыше не соблюдались.

У входа с электрическим фонариком в руках стоял человек, подстерегавший зрителей, чтобы предложить им свои услуги — помочь найти в темноте место. Но у людей лишних денег не было, и поэтому они предпочитали сами находить себе место. Человека с фонариком они обходили, не желая давать ему на чай. Выжидали, стоя, момента, когда на экране появится сцена с какой-нибудь дуэлью на рассвете или поездом, загоревшимся посреди поля. В зале становилось светлее, и люди бросались занимать свободные места до следующей сцены, где показывали город в тумане или безлунную ночь. Те, которые уже один раз видели фильм, приходили им на помощь:

— Вот сейчас парень убежит… Но лошадь падет… Сейчас будет сцена с дракой, тогда светло, как днем…

Если платными услугами не пользовались для того, чтобы найти свободное место, то большинство покупали программку. После сеанса она оставалась девушке — для того, чтобы вся семья могла убедиться, что она была в кино с галантным кавалером.

*

— Дай и мне программу, — сказал Ионика с завода «Базальт» и принялся шарить по карманам за мелочью с угрюмым, серьезным видом мужчины, разоренного женщинами. Он на заводе работал недавно и хотел показать теперь девушке, что и он имеет свою зарплату.

Ионика развязным жестом развернул программу и принялся читать.

— «Фильм, в котором участвуют ведущие артисты мирового киноискусства Россано Брацци и Алида Валли…»

— Она во всех фильмах играет, — подивилась девушка.

— А ты не прерывай, — огрызнулся Ионика. — Слушай лучше сюжет: «…Сверхъестественной красоты, волнующая мужчин чарами своего тела, совершенство которого…»

Ионика прервал чтение.

— Слышишь, Тудора: «совершенство ее тела…» И ты бы у нее могла поучиться.

— Да ведь она же за собой как смотрит, Ионика, — с грустью в голосе защищалась Тудора. — Ведь если бы и я за собой могла смотреть…

— Чего ж ты за собой не смотришь? — с улыбкой спросил ее Ионика. — Кто тебе мешает?

*

Повесть о прекрасной, но несчастной Горгоне внезапно прервалась, и Ионика прочел нечто, не имеющее никакого отношения к фильму. Тудора прильнула было к нему, но Ионика легонько оттолкнул ее и еще раз прочел, желая убедиться, что не ошибается: «Долой антисоветскую войну!», «Смерть фашистам!», «Да здравствует свободная Румыния!». Ионика спрятал программку в задний карман.

— Чего ты дальше не читаешь?

— Это все, — сурово ответил Ионика.

— Как так все? — обиделась Тудора. — Дай мне программку… Она у меня останется, — я их все храню… У меня дома все программы собраны…

— А эту не получишь… Я тебе другую куплю, — ответил Ионика внезапно кротким голосом; то, что он прочел, побудило его более понятливо относиться к девушке.

То, что он прочел, заставило его с большим вниманием отнестись к ней. «Надо бы ей платье поприличнее». Но, по существу, это была какая-то отчужденная кротость: он думал не столько о ней, сколько о том, что надо бы сделать для нее…

В зале потемнело, и Тудора попыталась поцеловать его. Ионики не нравилось целоваться в кино, но на этот раз он не протестовал. «Если это доставляет ей удовольствие…»

Он думал о том, что прочел в программе, и о старичке, который ему ее продал. «Какой он щупленький, маленький, и не верится, что он на такое способен…» И он радовался, видя, что есть еще сильные люди, которые не страшатся смерти и борются с фашизмом. Радовало его и то, что вот же есть и такие старички, которые — вопреки их безобидному виду — принимают участие в этой борьбе. «Есть, значит, и такие люди, — с радостью, но и с не меньшей грустью констатировал Ионика. — Не все же такие, как я… Не все, как я… Не все теряют свое время. Есть и такие, которые знают, что делать. Не все ходят с девушками в кино, не все думают только о себе… Должны ведь быть и другие люди на свете… Но я ведь не знал, — пытался он оправдать себя в своих же глазах. — Если бы я знал, если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал… Но я не знал, не знал. Должен был хоть кто-нибудь прийти ко мне и объяснить: делай то-то и то-то…»

Возбужденная развертывавшимся на экране действием, девушка прильнула к Ионике.

Ионика с завода «Базальт» не принадлежал к категории борцов, но его все же радовало сознание того, что такие люди существуют. Это внушало ему чувство уверенности, веры в самого себя.

Он поднялся, готовый уйти. Девушка осталась на месте: ей и в голову не приходило, что они не останутся на следующий сеанс досмотреть фильм.

— Мы ведь не пришли к самому началу, — умоляюще сказала Тудора, крепко держась за его руку.

— А в каком месте мы пришли? — угрюмо спросил Ионика.

— Когда он бросается сверху, с башни… Досидим хоть до того места…

Ионика вздохнул и снова уселся. «Что ж, посмотрим еще раз, как он прыгает с башни; может, теперь он кости себе переломает…»

— Ладно, посмотрим еще раз…

«Она спокойна, потому что не знает…» — пытался оправдать ее Ионика с превосходством человека, на которого возложена большая ответственность. «Не знает… потому и хочет еще раз смотреть кино».

Ионика потянул ее за руку.

— Пойдем… Это мы уже видели…

Огорченная тем, что он нарушил очарование картины, девушка, поваркивая, встала. Ионика поискал взглядом старика, который продал ему программу. Он обнаружил его подле буфета, где старик одиноко стоял с папиросой во рту, очевидно потеряв всякую надежду найти клиентов. Он даже не вставал больше, чтобы указать путь входившим в зал. Знал, что не стоит утомляться.

Ионика велел Тудоре подождать его у выхода, на улице. Потом раза два прошел мимо старика, не зная, как начать разговор. Он с восхищением разглядывал его, изучал его движения. Какой он спокойный! Не боится смерти. Этот человек знает, что надо делать.

Набравшись наконец храбрости, Ионика направился к человеку, знавшему, что надо делать. Не глядя на него, старик протянул ему со скучающим видом программу.

— Есть у меня. Я прочел, — сказал Ионика, умышленно делая упор на этом слове с тем, чтобы старик понял, с кем имеет дело.

— Ну и отлично, — согласился тот. — Что вам угодно?

— Прикурить…

Старик бросил ему на расстоянии коробок спичек. Ионика закурил, несколько раз затянулся, но от старика не отошел, выжидая, чтобы тот отвел его в сторону и сказал ему что-то очень важное. «Так оно и должно быть… Тот, кто знает, должен разъяснять тому, кто не знает. Так, мол, и так, брат…»

Какой-то господин в шляпе, сопровождавший полную даму, поманил издали старика. Тот сразу так и засветился от радости, бросил Ионику и провел зрителей в зал.

— Программу желаете? — спросил он, освещая ладонь зрителя, чтобы тот видел, какие деньги вынул из кармана.

— Возьми и программу, — попросила дама.

Старик был рад: на полученные чаевые он сможет вечером пропустить рюмочку водки. Вернувшись в вестибюль, он чрезвычайно удивился, видя, что юноша еще не ушел.

— Вы и им программку дали? — спросил Ионика доверительным тоном, стремясь как можно скорее завоевать доверие старика.

— Разумеется…

— Да разве вы всем даете? — Ионика помрачнел, затронутый в своем самолюбии. Он предпочел бы думать, что старик понял, что за человек он, Ионика с завода «Базальт», и именно поэтому дал ему такую программу.

— Да нет, не всем, — улыбаясь, ответил старик. — Только тем, кто платит…

Ионика решил, что старик ему не доверяет, и это еще больше огорчило его.

Старик закурил и начал затягиваться с самым безразличным видом, даже и не обращая внимания на парня.

А Ионика с грустью поглядывал на человека, который столько всего знал и все же не хотел ему помочь. Ему казалось несправедливым, чтобы такой человек, который знает, не доверился бы другому, который не знает.

Тудора подошла к окну и поманила его пальцем: пора!

Ионика крепко пожал старику руку и шепотом проговорил:

— Смерть фашистам!

*

— Где хозяин? — спросил господин в шляпе, раздвигая бархатный занавес.

— Да он по воскресеньям не приходит… Дома сидит…

— Вот вижу, что у вас в волосах седина, — сказал господин в шляпе кротким голосом, беря старика под руку и отводя его в укромный уголок. — Счастье ваше, что имеете дело со мной.

— А что случилось?

Господин в шляпе разгладил программку и положил на столик, глубоко вздыхая.

— Читайте!

— Да что читать-то?

— Программу!

— Чего ради?

— Да так, из простого любопытства, — улыбнулся господин в шляпе.

Старик одел очки на нос и начал читать:

«Фильм, в котором участвуют ведущие артисты мирового киноискусства Россано Брацци и Алида Валли…»

— Дальше, пожалуйста, — настаивал господин в шляпе. — Читайте дальше.

«Сверхъестественной красоты, волнующая мужчин чарами своего тела, совершенство которого…»

— Дальше…

— «Долой антисоветскую войну!» — прочел дальше старик, не скрывая своего удовлетворения.

— Читайте дальше — и будьте внимательны… — продолжал господин в шляпе, как бы желая обратить внимание старика на какую-то пропасть, к которой он направляется, и предупредить его об опасности.

— «Смерть фашистам…»

— Ну, что вы про это скажете? Я-то политикой не занимаюсь, но здесь пахнет тюрьмой… И вы, человек, убеленный сединами…

Старик вдруг вспомнил, как крепко пожал ему руку незнакомец.

— Надо предупредить полицию, — строго сказал господин в шляпе. — Я убежден, что вы в этом деле не замешаны, но можете попасть в беду. Советую вам выбросить их ко всем чертям. И будьте осторожнее. Возможно, что немцы потеряют войну, но это еще бабушка вилами на воде писала.

— Я буду осторожней, — сказал старик, глядя на стопку лежащих перед ним программ.

— Имейте в виду, что я не желаю иметь никаких дел с полицией. Я ни в полиции, ни на суде никогда не был… Имейте это в виду… А если бы эти программы попали кому-нибудь другому в руки? На ваше счастье, это заметил я, а не кто другой…

*

«Я их не уничтожу», — подумал старик, чувствовавший потребность связаться каким-нибудь образом с незнакомцем, который подсунул ему листовки. И это потому, что первым его побуждением, вызванным случившимся, было — обменяться несколькими словами с незнакомцем, превратить эту случайность в нечто преднамеренное, в действие, в котором он участвовал бы по доброй воле и сознательно.

До сих пор он в своей жизни ничего поистине важного не сделал, а то, что сделал в тот день, сделал случайно, не сознавая этого. И его огорчало, что свет пришел откуда-то извне, издали, что не он носил его в себе, не он открыл этот свет.

Грозившая ему опасность его не пугала; открыто взяв на себя ответственность за совершенный без его ведома поступок, он почувствовал, что свет этот горел в его душе, а не пришел извне. К тому же опасность являла еще и большое преимущество: она сближала его с незнакомцем, благодаря ей он становился ему ровней, братом.

Старик знал и раньше, что есть люди, борющиеся с фашизмом, но сблизиться с ними ему не привелось. Он ждал избавления извне, верил, что существуют известные люди, кучка людей, которым на роду написано умереть за счастье остальных. Все же другие, женатые, семейные, сидели в своих укрытиях и ждали конца войны.

Коммунистическая листовка напомнила ему, что и у него сын погиб на фронте на двадцатичетвертом году жизни, что жена его с горя потеряла рассудок. И ему было больно и обидно, что какие-то чужие, незнакомые люди сильнее, чем он сам, болеют за него душой. «Ваши братья и сыновья отдали свою жизнь в несправедливой войне». Борясь бок о бок с этими незнакомыми людьми, он будет вновь восстановлен в своих правах отца, которых лишило его примирение с судьбой, вновь обретет силу горько оплакивать потерянного сына.

В стопке программ он отыскал все те, в которых вместо сюжета фильма были отпечатаны коммунистические призывы. Он разложил их на две стопки: в одну — программы-листовки, в другую — обычные программы.

Теперь он внимательно разглядывал каждого входящего в зал человека, мысленно взвешивая его, изучая его одежду, решая, какую программу ему дать.

— Желаете и программку? — вежливо спрашивал он зрителя.

И тот утвердительно кивал головой.

Тогда старик, еще раз осмотрев его с ног до головы, протягивал ему программу, в которой в продолжение текста, рассказывающего содержание фильма, была отпечатана коммунистическая листовка.

ГЛАВА X

После разговора с Вицу художник стал задумчивым, унылым, признавал, что сосед прав, но никак не мог согласиться с тем, что до шестидесяти лет он жил не так как надо. Это был старый человек, больной сердцем, который знал, что смерть уже не за горами, но не мог, однако, примириться с мыслью, что на смертном одре единственным его воспоминанием будут расставания с возлюбленными, некогда волновавшими ему кровь. Ему не хотелось видеть перед собой в смертный час одни только лица женщин, которые закрыли перед его носом дверь или же предлагали ему «оставаться добрыми друзьями». Этого для него было слишком мало. Ему не удалось превзойти в мастерстве Гойю; он с этой идеей примирился, но хотел, по крайней мере, честно дожить свой век. Его огорчала мысль, что он может добиться спокойствия только ценой самоосуждения; но он твердо решился добиться его, будь то и этой ценой.

Все основы, на которых он до тех пор строил свою жизнь, — наивный, легкий скептицизм, культ вина и экзотических мечтаний, уважение к людям, имеющим власть растоптать тебя, чтобы самим пройти дальше, ребяческий восторг, порождаемый громкими, решающими словами — «Прощай навеки», «А где же прошлогодний снег?», «Sic transit gloria mundi», — печальная кротость по отношению ко всем грехам мира — все эти смехотворные красоты, которые ему с грехом пополам удалось накопить за целую жизнь, внезапно утратили для него всю свою прелесть и силу. Как это ни странно, именно эти звучные слова поддерживали его до сих пор в жизни. Он разгуливал по комнате, громко повторяя: «Sic transit gloria mundi» и чувствовал себя свободнее, сильнее.

Больше всего огорчало его убеждение в том, что, умри дядя Вицу, его бы оплакивала вся округа, все население их района, от Броскэрии и до Баба-Лики, в то время, как смерть его самого прошла бы незамеченной. Люди не очень удивились бы, не встречая его больше в кабаке перед стаканом водки: «Художника что-то не видно! Вероятно, приказал долго жить…»

До последнего времени одиночество казалось ему привилегией избранных, людей, которые сумели вникнуть в суть жизни, а затем, унося в душе это сокровище, запрятались в своей берлоге, чтобы наслаждаться им. Люди, которые любили жизнь и боролись за нее, делали это, по его мнению, потому что ничего не поняли из происходящего вокруг. Если же они это поймут, то одиночество не может не овладеть ими.

Фактически, сам он не вполне был верен этим принципам и добивался дружбы людей. Даже и свои теории об одиночестве он любил развивать в присутствии других.

*

Больше всего огорчало господина Рэдулеску незыблемое уважение, которое питал к нему начальник жандармского поста Ефтимие. Да, господин Ефтимие любил и уважал художника. Художник пытался убедить его, что у него совсем иные взгляды на жизнь, что он не антисемит и что немцы проиграют войну. Он даже рассказал жандарму анекдот про Ику[11] и Марию Антонеску, жену маршала. Господин Ефтимие улыбался и поглаживал свой ус: он не верил художнику или не принимал всерьез его слова.

— Да что это вы говорите, господин художник…

После того, как у себя, на жандармском посту, он, бывало, изобьет человека до того, что тот валится замертво в лужу крови, господин Ефтимие шел к художнику опрокинуть с ним по стаканчику и излить перед ним душу, побуждаемый, по всей вероятности, тем странным чувством симпатии, которое нередко испытывают отъявленные негодяи к порядочным, но слабовольным людям.

— Я к вам иду, ну прямо как в церковь. Батюшка у нас человек серьезный, но я ему не доверяю. Святой он человек, но пить совершенно не умеет. А я не доверяю таким, которые не пьют до положения риз… Только человек, любящий выпить, может понять другого, простить чужие грехи… Я вот избил нескольких крестьян из Болинтина так, что их замертво вынесли, — рассказывал Ефтимие, как на духу. — Избил, потому что они утверждали, будто немцы проиграют войну.

Внезапно Ефтимие изменялся в лице.

— А почему я их бил, спрашивается? — свирепо кричал жандармский начальник, будто не он, а художник избивал крестьян. — Чего я их так лупил, что с них кровь текла ручьями? Чего они кричали, а я их по губам хлестал? Почему я их не пожалел: ведь и я сам деревенский? Можете вы мне это объяснить? — спрашивал Ефтимие, все более и более заинтригованный, недоумевая и умоляя художника объяснить ему, откуда в нем берется столько жестокости. — Вот я сам себе задаю вопрос и не могу на него ответить. Просто в толк взять не могу… Ребенком я бы и мухи не обидел. Другие у меня были склонности. А позже изменился я, стал другим человеком…

И господин Ефтимие смотрел в одну точку, тщетно пытаясь объяснить себе суть происшедших в его душе изменений. Но чем больше он над этим задумывался, тем больше росло его недоумение.

— Откуда только берется столько жестокости в таком человеке, как я. Ну, не странно это?

Жандарм казался крайне удивленным тем, что произошло несколько часов назад. Он пытался понять самого себя, нащупать в себе ту пружину, которая вызвала в нем гнев.

— …Никак не могу понять. Вот думаю, думаю и все не понимаю. Как это складывается характер человека? Что влияет на этот склад? Что происходит в глубине души? Какой именно фактор на нее влияет?

Возмущенный тем, что он не в силах проследить за эволюцией своего собственного характера, Ефтимие снова наливал себе стакан «зелененькой»…

— Что-то там должно быть, но никак не разберусь, — вздыхал он, ожидая от художника, чтобы тот полностью раскрыл ему загадку. — Может быть, это властолюбие… Или же своего рода слабость, скрывающаяся под жестокостью, — пробовал он сам ответить на вопрос.

И художник решил объяснить Ефтимие подробно, что в нем произошло, раскрыть жандарму так сильно мучившую его загадку.

*

Художник переживал момент, когда человек мучительно, остро ощущает потребность жертвы. Он не хотел вспоминать перед смертью улыбку Лучики и усы господина Ефтимие, а нуждался в других основах, других волнениях и поисках, в других друзьях, других воспоминаниях.

Давид был сын евреев, которых сослали в Вапнярку. Мальчик спасся буквально чудом: его не было дома в момент, когда арестовали всю семью. С тех пор он прятался у разных хороших людей, жителей его квартала, и до сих пор избежал ареста. Художник вспомнил о Давиде, почувствовав себя обиженным тем, что мальчик не пришел и к нему, и решил взять его к себе. Принимая это решение, он не мог бы, однако, сказать, о ком он больше думал — о Давиде или о себе.

*

Свое художественное дарование он распылил, размениваясь на выполнение нелепых торговых вывесок и обнаженных цыганок, которые продавались в подворотнях. Полностью проявить свои способности не сумел и в силу преувеличенной скромности, — пожалуй, даже не скромности, а просто покорности судьбе. С самого же начала он отвел для себя скромное место в мире, признав свою неспособность соревноваться с настоящими, выдающимися артистами. «В конце концов, не все художники гениальны… Ну и что с того? Разве нужны одни шедевры?»

Превосходить он никого не собирался, довольствуясь тем, чем обычно довольствуются все посредственные или бездарные художники: убеждением, что и они приносят пользу и что на основе их скромных, но старательных трудов сможет вырасти настоящий гениальный художник.

Выставлял он всего раз в жизни, а именно на официальной осенней выставке. Полотна его — целая сюита закатов солнца в горах, над морем и озерами — не вызвали энтузиазма, однако, принесли ему единодушное признание таланта. И именно этот заурядный успех, главным образом, перспектива стать одним из тысячи талантливых художников, показались ему гораздо более невыносимыми, чем перспектива полной неудачи. С этого момента он стал испытывать настоящее отвращение ко всему, что называется «нормальным» дарованием. С этой точки зрения, он считал положение неудачника состоянием намного более завидным, чем путь творческой посредственности, видя в нем известного рода стыдливость, деликатность в выражении чувств. Открыто признаваясь в своей неспособности и ничего не предпринимая, он искренне верил, что таким образом приносит свою дань уважения настоящему великому искусству. Положение неудачника не страшило его, так как он был убежден, что оказался в нем лишь благодаря своему возвышенному взгляду на искусство, сознавая в то же время, что для него нетрудно было бы также стать художником с известным престижем.

Со временем эта добросовестная, старательная скромность уступила место пустому, бесплодному тщеславию. Чем больше он сознавал высокое назначение искусства, тем менее работал и в то же время становился тем более требовательным к самому себе и к остальным художникам. Он находил изумительные, смелые темы, строил всевозможные планы, а несколько лет спустя, как бы осуществив все это, уже мечтал о других темах, еще более смелых и еще более обещающих.

Теперь ему уже хотелось превзойти Гойю. Но в минуту, когда в глубине его души созрело это решение, художник ужаснулся: он знал, что больше уже ничего не даст.

В годы молодости разочарования заставляли его страдать, скрежетать зубами, огорчаться: но вскоре он привык к ним и понял, что судьба его — это судьба побежденного. И он смирился, но в его смирении было много тщеславия: женщины не понимали его судьбы, не ценили его из ряда вон выходящие способности. Разочарования такого рода заставляли его только расти в своих глазах. Разочарования в искусстве и жизни не пугали его больше, а даже как будто радовали, потому что — он в этом был убежден — они только подтверждали правильность его мнений. Тот факт, что он понимает, успокаивал его; поэтому, когда с ним случалась какая-нибудь беда, он страдал до тех пор, пока не разбирался в ее причинах, ему дотоле неизвестных. Разлука с женщиной огорчала его некоторое время, его преследовало ее воспоминание до тех пор, пока он не понимал, отчего именно покинула его женщина, какие она к этому нашла поводы, какие процессы произошли в ее душе. Когда же он наконец вникал в суть своей душевной боли, навязчивого воспоминания, тоски по физическому присутствию любимой, по ее чарующей улыбке, ее духам, — все эти переживания превращались в род мирного, философского смирения перед судьбой, которая ему чрезвычайно нравилась.

Надо сказать, что расставания его по-настоящему никогда не пугали, именно в силу его убеждения, что расставание — вещь самая прекрасная и самая естественная в любви; поэтому он был того мнения, что любовь должна складываться из расставаний и только из расставаний. Разлука казалась ему не концом любви, а ее апогеем, ее наивысшей точкой. И в этом его убеждении был не только скептицизм, но и — как это ни странно — желание жить полнокровной жизнью: он считал, что только угроза близкой разлуки дает влюбленным возможность неистово, бурно любить друг друга. Его счастливые связи с женщинами, которые его по-настоящему любили, вовсе не волновали его. Уверенность придавала им оттенок посредственности, ограниченного будничного покоя, общего для всех чрезмерно сытых людей, не знающих заботы о завтрашнем дне. Но этот культ понимания и объяснения любого отношения, эта страсть искать в любом нелепом или даже преступном поступке его общечеловеческие, естественные побуждения, оказались опасными: он понимал даже, почему Ефтимие поступает так, а не иначе, и поэтому с некоторых пор Ефтимие не казался ему больше таким омерзительным, и он даже готов был простить жандарма.

Любовь к Лучике родилась в момент, когда в сознании художника шла борьба между бесплодной и нелепой требовательностью и желанием что-то сотворить, сказать так или иначе в искусстве свое слово. Он с самого начала понял, что Лучика любит его не за то, чем он был на самом деле, а за то, что она думала, что сможет получить от него. Он нуждался все же в уверенности, поэтому влюбился в нее страстно и в первый раз пугался призрака разлуки. На этот раз способность понимания не приуменьшала его боль, а напротив увеличивала ее. Он знал, что если Лучика когда-нибудь покинет его, то она это сделает потому, что он старше ее, что он бедный неудачник, человек безвольный и неспособный устроить свою жизнь, лишенный той притягательной силы, которой обычно наделены мужчины. Лучика заставила его скорее отказаться от своих творческих замыслов, и без того неосуществимых, и художник после краткой борьбы признал себя побежденным. Он мирился с этим положением, потому что, фактически, был побежденным уже давно, только и ждал того, чтобы признать свое поражение, и Лучике нетрудно было превратить его в мужа, в котором она нуждалась. Он знал, что сможет сохранить ее только ценой отказа от своих идеалов, от самого себя, что только ценой настоящего и подлинного уничтожения своей личности сможет добиться того, чтобы Лучика каждую ночь спала в его объятиях. Но это ему не удалось: он не смог полностью уничтожить свою сокровенную суть, полностью отказаться от самого себя, заняться делами и обеспечить Лучике спокойную, обеспеченную жизнь. Очевидно, именно это и вызвало недовольство женщины.

— Что с тобой, Нику? Ты опять возвращаешься к прошлому?

Лучика ждала от него полного отказа от прежних принципов, которые он должен был принести в жертву ее красоте и молодости. Но художник ей этой жертвы не принес.

Многие из его любовных связей были гармоничными и серьезными, основанными на глубоком родстве душ. В любви же его с Лучикой ничего подобного не было. Он вспоминал о том, как, впервые посетив его художественное ателье, Лучика никак не могла понять, как это он может тратить столько времени на живопись.

— Так, значит, вот чем ты занимаешься, Нику, — с грустью в голосе сказала она, даже и не пожелав посмотреть на остальные картины.

Открытое ее пренебрежение к живописи и к его творческой деятельности понравилось тогда художнику; он видел в нем юношескую жестокость, избыток жизненных сил. Мнения этой женщины как бы лишний раз подтверждали его собственное убеждение в том, что его искусство не может принести плодов.

Лучика пробудила в нем стремление быть поистине мужчиной и светским человеком: ему хотелось баловать ее, роскошно одевать любимую. Ему уже давно хотелось баловать какую-нибудь женщину, позволить ей взять над собой власть, именно в силу того, что она женщина — женщина молодая и прекрасная. Поверхностность Лучики восхищала и радовала его гораздо больше, чем все серьезные разговоры об искусстве, которые он и его друзья вели в молодости в различных кафе.

— Когда в жизни столько всего, столько женщин, которым не с кем жить, столько роскошных ресторанов, столько разных живописных мест, просто непонятно, как это вы можете терять время на искусство. Пусть этим занимаются всякие калеки, рахитики, чахоточные, но не нормальные, здоровые люди, — говорила Лучика, весело смеясь и показывая свои белые, крепкие зубы.

*

…Он был твердо намерен развеять чары воспоминаний. Он нуждался в образе женщины с седыми волосами, лицом, изуродованным морщинами, с испорченными зубами, сгорбленной, ворчливой и вульгарной.

С ней он больше не виделся почти десять лет. Знал, что она вышла замуж за владельца кинотеатра «Париж» и живет где-то на Друмул-Серий. Предполагал, что у нее есть и телефон. От одной ее приятельницы, вместе с которой она выступала в труппе Тити Михэйлеску и которая жила еще в их районе, художнику удалось узнать ее адрес. Он изменился, потому что она уже успела развестись с владельцем кинотеатра и выйти замуж за другого.

У него не хватило сил вызвать ее по телефону. Надо сказать, что он несколько раз порывался это сделать, но каждый раз, представляя ее себе на том конце провода, клал трубку на место.

В конце концов, он попросил Сонсонела позвонить Лучике. Убедить Сонсонела было нелегко: идея художника ему совершенно не нравилась.

— К чему это? Она теперь, верно, старая… Беззубая… Не дело это…

Лучика удивилась и обрадовалась, а затем согласилась встретиться с художником в кондитерской через дорогу от кинотеатра «Нони».

Прежде, когда он встречался с ней, художник всегда заранее обдумывал, что именно припасти для нее, чтобы доставить удовольствие: строфу какого-нибудь нравящегося ей романса, грязный анекдот — Лучике они нравились, какую-нибудь сплетню из жизни художников. Слушая все эти пустяки, которые художник глубоко презирал и ненавидел, но которые все же старался как можно забавнее подать ей, Лучика весело смеялась и вознаграждала его, нежно целуя посреди улицы. Боясь потерять ее, художник отказался от своих взглядов, подделываясь под ее требования и вкусы. Он еще помнил, как в один из первых вечеров, когда они встретились, Лучика совершенно искренне упрекнула его в том, что он совсем не похож на других мужчин, с которыми она встречалась в жизни.

— Знаешь, Нику… ты совсем не вульгарен, — с удивлением и даже с оттенком грусти в голосе сказала она.

Боясь потерять ее, всецело во власти ее красоты и молодости, он тут же, на месте, придумал глупый, пошлый, вульгарный анекдот. Но женщина не рассмеялась, как он этого ожидал.

— Напрасно, — грустно улыбнулась Лучика, — нет в тебе никакой пошлости…

Его огорчил не столько нелепый упрек любимой, сколько безграничная грусть, которая тенью легла на ее лицо. Она дала ему понять, что он обманул ее ожидания, что она считала его совершенно другим. Разговоры об искусстве ее раздражали, и в такие минуты она готова была дать что угодно, лишь бы избавиться от художника. И он видел, как после таких разговоров Лучика уходит в себя, замыкается, уходит от него, лихорадочно ищет убежища в мире своих пустых, легкомысленных интересов.

Навязчивая идея служения искусству его окончательно не покинула. Иногда он с увлечением говорил ей о величии искусства, рискуя совершенно отдалить ее от себя. Когда же он заканчивал свое пламенное выступление и смотрел на Лучику, он ужасался того, что видел: Лучика смотрела на него чужими, злыми глазами.

— До чего же плохая эта новая парикмахерша! Удивляюсь, как только мог ее взять Жан… — спешила она вставить свое слово, как только художник останавливался, чтоб собраться с мыслями.

В то время как он разглагольствовал с увлечением, со страстью, она инстинктивно уходила в свой мир и отгораживалась в нем так надежно, чтобы даже и слова его не доходили до ее ушей. Она все это время думала о новой работнице парикмахерской, сравнивая ее с той, прежней, которую хозяин прогнал, потому что она не захотела уступить ему.

Художник с испугом заметил, с каким нетерпением она ждет, чтобы кто-нибудь чужой открыл дверь, чтобы и она имела с кем поговорить. И как только кто-нибудь — безразлично, кто — входил, Лучика вскакивала с места, спешила принести какую-нибудь выпивку, веселела, молодела, начинала петь. В такие минуты полнейшего легкомыслия Лучика была прелестна, и художник чувствовал, что любит ее еще больше.

Читая в глазах Лучики катастрофу, причиненную его творческими увлечениями, художник, упиваясь восторгом примирения с судьбой, которая доставляла ему такое удовольствие, соглашался, что его искусство ненужно, напрасно. После своих пламенных речей, которые отдаляли от него Лучику, он пытался наладить испорченное, и тогда начиналась для него тяжелая и мучительная работа — работа в полном смысле этого слова. Он с каким-то отчаянием начинал рассказывать самые выдохшиеся анекдоты и самые омерзительные сплетни, обещал купить ей пару новых туфель, играл на банджо нелепейшие романсы, приглашал ее в какой-нибудь шикарный ресторан. И после всех этих усилий и жуткого насилия над собой, был счастлив, если Лучика давала ему понять, что забыла об его теориях об искусстве и теперь хорошо чувствовала себя в его обществе.

— Ты милый, Нику, — говорила ему женщина, когда они возвращались домой из ресторана. — Ты, когда стараешься, можешь быть просто душкой…

Но в результате всех этих отказов от своей личности в душе художника родилось чувство, с которым Лучика, при всех ее недостатках, не могла примириться. Это была его преувеличенная скромность.

Как-то раз Лучика спросила его, почему и про него не пишут ничего в газетах, как пишут про других художников.

— Потому что я не артист, а ремесленник, Лучика. Чего же им писать обо мне?

Постоянно меняя вкусы, — даже и не задумываясь о том, отчего да почему, — Лучика думала теперь, что неплохо бы стать женой знаменитого человека, о котором писали бы во всех газетах.

Эта идея пришла ей поздно. Если бы она потребовала от него этого в начале их связи, художник беспрекословно выполнил бы ее желание, так же, как подчинялся ее воле, когда она требовала от него, чтобы он был вульгарным и рассказывал пошлые анекдоты.

— А ведь ты мог стать великим художником, — как-то раз сказала ему, между прочим, Лучика, и он ужаснулся, услышав от нее этот упрек.

Со временем Лучика поняла, что он отказался от искусства из опасения потерять ее, но вместо того, чтобы показать ему свою признательность, как на то надеялся художник, она с презрением отвернулась от него и покинула его без тени угрызений.

— Чего ты от меня хочешь? — сердилась она. — Разве я заставляла тебя писать цыганок?

Из прихоти она изменила теперь свой взгляд на искусство, стала даже видеть в нем какой-то смысл. И это делалось для того, чтобы уязвить художника, чтобы доказать и в этой области свое превосходство.

— Если бы у тебя было настоящее дарование, ты бы не слушался женщины. На твоем месте, я бы отказалась от Лучики… «Иди себе с богом, голубушка…» Заперлась бы в доме и занималась бы искусством…

Она даже с горечью посмотрела на его перекошенное от удивления лицо.

— Искусство вечно, Нику…

ГЛАВА XI

На площади Генча было место, где женщины ждали, чтобы какая-нибудь барыня пришла нанять их для стирки белья или уборки в доме. Место это было на самом краю площади, где кончались лотки и начиналась дорога, ведущая к Котрочанке и к турецкому кладбищу.

Они приходили рано, вместе с торговцами, которые торопились до рассвета смешать мелкие, неказистые яблоки с другими, хорошими, которые они продавали дороже. До начала торговли женщины сидели прямо на земле или, в случае, если им удавалось попасть на порядочных людей, забирались на телеги крестьян из Дэрэшть и Болинтина и маленько отдыхали.

Это было проклятое место. Злые языки смеялись и над ним и над женщинами, что ходили туда и с утра до вечера ждали барынь, которые взяли бы их на работу. Это было признаком вопиющей нужды, еще более явным, чем отсутствие денег для акафистов у старух. Женщинам из Баба-Лики не нравилось поступать в прислуги, чистить сапоги барину, выслушивать приказания барыни, стирать пеленки чужих детей. Они предпочитали идти на работу на Пороховой склад, на фабрики «Короана» или «Апака» или шить на дому кальсоны и рубахи для солдат, по заказу. Кальсоны полагалось стирать мужним женам, а пеленки — родным матерям новорожденных. Женщины из Баба-Лики считали, что каждая жена должна сама стирать мужнины сподники, а не давать их в стирку другим. Многим мужьям не нравилось, чтобы жены шли на работу. Они считали, что если ты не способен прокормить жену, так лучше бы и не женился.

Женщины помоложе и повреднее, не знавшие жизни, высмеивали тех, которые шли в услужение. Они разыгрывали из себя барынь, одевали подвенечное платье, говорили в нос, как должны были, по их мнению, говорить все настоящие барыни. Они тоже были барынями, шли на проклятое место и притворялись, что ищут честную и опрятную девушку, чтобы помочь им стирать белье. Женщины постарше бранили и упрекали бесстыдниц, которые притворялись барынями, говорили им, что большой это грех смеяться над чужой бедой. Сюда, на это проклятое место, приходили девушки из Дэрэшть и соседних с ним сел, у которых дома было еще семеро братьев и сестер. Родители посылали их в Бухарест, чтобы избавиться от лишнего рта и лишней заботы. Приходили и женщины, мужья которых умерли на фронте, оставив их с ребенком на руках. Шли в прислуги жены, брошенные мужьями, бездельниками и пьяницами, которые находили себе других жен, помоложе и с лучшей службой. Одинокие, горемычные, они искали лишь теплый угол и пропитание и больших требований не предъявляли. Приходили сюда и девушки, спутавшиеся с каким-нибудь парнем и не смевшие больше вернуться к родителям, страшась их гнева и стыдясь людской молвы; сами родители посылали сказать им, чтобы домой они больше не возвращались. А если уж хотят вернуться, так пусть приходят с законным мужем.

Больше всего спроса было на молодых, без мужа и детей. Барыни, обеспокоенные тем, что с некоторых пор их сынкам не спится по ночам, искали молодых девушек, для того, чтобы их отпрыск не натворил глупостей, не схватил бы какой-нибудь позорной болезни. Когда у них не было иного выхода, женщины лгали, говорили, что у них нет ни мужа, ни детей или что муж был, да бросил их ради другой помоложе, а ребенок умер от кори.

Когда одной из них удавалось наняться и барыня брала ее с собою за покупками, оставшиеся с завистью следили за тем, как барыня нагружает ее всевозможными корзинками, заставляет торговаться с зеленщицей, продающей петрушку и укроп, как говорит, чтоб в другой раз она была внимательней, не вела себя, как дура, и завидовали даже и попрекам барыни и тяжести покупок.

Как хотелось бы и им, чтобы их ругала барыня, чтоб и им пришлось таскать тяжелые корзины, чтоб и у них была хозяйка!

*

Цуцуляска нуждалась в деньгах, чтобы заплатить за обучение поступающего в гимназию Ромики. Ей очень хотелось, чтобы Ромика у нее стал грамотеем и не жил больше так, как жила она.

Цуцуляска и прежде бывала на этом рынке, но приходила сюда, как и все другие женщины, за покупками. Она с умилением вспоминала о том, как приходила на рынок вместе с Добрицей и остальными женщинами покупать лук и помидоры; им тогда жилось чуть лучше. Теперь же ей нелегко было идти на проклятое место и ждать.

Прежде, когда она ходила на рынок, как и все другие женщины, покупать петрушку или сладкий перец, она даже и не смотрела на это место, хотя Добрица и приглашала ее пойти поглядеть, кто еще обеднел, кому стало невмоготу.

— Чего мы там не видели? Оставь людей в покое.

Теперь Цуцуляска стояла в сторонке с испуганным, робким видом. Барыня лет сорока в сопровождении другой, помоложе, устремила на нее взгляд, меряя ее с головы до ног. Она то довольно кивала головой, то морщила нос в знак того, что не все в порядке, поворачивалась к сопровождавшей ее молодой даме, чтобы спросить и у той мнения. Молодой очень нравился серьезный вид Цуцуляски, и она хотела убедить старшую даму.

— Как будто порядочная…

— А если у нее муж есть?

— Спроси…

Дама постарше подошла к Цуцуляске.

— Послушай, ты замужняя? Мужа имеешь?

Вопрос удивил женщину. Цуцуляска с гордостью ответила:

— А как же, барыня…

Дама постарше обернулась к молодой и с упреком посмотрела на нее:

— Вот видишь: замужняя!..

— А ты спроси: дети есть?

— Есть, но сынишка у меня уже большой, — ответила Цуцуляска в надежде, что дама ее наймет.

— Я ж тебе говорила, что надо пройти на площадь Амзей, — упрекнула свою спутницу пожилая дама, и обе поспешно направили свои шаги к площади Амзей, где надеялись найти незамужних прислуг.

— Вот тоже чертовки, — рассердилась Цуцуляска. — Я по ихнему в девках должна была остаться, не рожать Ромику, чтобы им портки стирать.

Больше всего разъярили Цуцуляску подслушанные ею разговоры барынь о женщинах, которых они нанимали в прислуги.

— Ты послушай меня, что я тебе говорю: лучшие прислуги из Трансильвании. Они и готовить умеют, и честные, не воровки.

— Я с тобой не согласна… Вот у меня была девушка из Питешть, молоденькая, шестнадцатилетняя, послушная такая, все так делала, как я ей велела, на цыпочках ходила.

Цуцуляска уже было решила бросить это дело и прийти завтра пораньше, когда к ней направилась ее соседка, мадам Вестемяну. Цуцуляска побледнела от стыда.

Но мадам Вестемяну вовсе не удивилась, ей казалось вполне естественным видеть здесь соседку. А Цуцуляске было обидно, что мадам Вестемяну этому даже не удивилась.

— Чем чужую брать, из другого района, найму лучше тебя. Знаю ведь, что ты женщина честная… Не важно, что замужняя, — добродушно сказала мадам Вестемяну. — Меня это не интересует. Для меня важно, чтобы женщина была честная и работящая.

Цуцуляске нужны были деньги, чтобы уплатить за обучение мальчика, отказаться она не могла.

— Поработаешь у меня месяц, другой, пока привезут девушку из деревни…

Она шла за Вестемянкой, не говоря ни слова, покорно ожидая приказаний и советов. Они уже не раз возвращались с рынка, но в качестве соседок, спрашивая друг друга, сколько дала за связку лука, что поделывают дети, какие у нее намерения в отношении Ромики. Отдаст его в школу или обучаться ремеслу?

Во время войны мадам Вестемяну разбогатела. Открыла корчму в Котрочанке, куда приходили пить и есть немцы. Построила себе дом, записала Амброзела в частную гимназию с большой платой за обучение и отлично подготовленными преподавателями.

Мадам Вестемяну не терпелось стать настоящей барыней, по крайней мере, такой, какой должны были быть, по ее мнению, барыни.

Теперь, возвращаясь с прислугой с рынка, она испытывала огромную радость и спешила доказать свои новые права.

— Держи корзину, Цуцуляска, да смотри не урони.

Думая только о плате за учение сына, Цуцуляска проглотила обиду. Она боялась только одного: что Добрица увидит это ее возвращение с рынка.

— Я женщина не плохая и не люблю людям голову морочить.

Цуцуляске было любопытно узнать, что именно любит ее новая хозяйка.

— Чистоту и порядок. Пылища какая в доме — ужас!

Цуцуляска чувствовала, что умирает от стыда, идя за своей барыней и неся ей корзину. Она старалась идти как можно ближе к ней, чтобы люди думали, что это ее корзина, что ничто не изменилось. Угадав ее намерения, мадам Вестемяну пронзила ее взглядом и заставила сохранять между ними расстояние.

— Чего ты так торопишься? Хочешь меня корзиной толкнуть?

Мадам Вестемяну шла, подбоченившись: пусть, мол, все видят, как она возвращается с рынка. Ей вдруг показалось, что Цуцуляска слишком к ней приблизилась; но больше всего сердило ее то, что женщина эта говорит с ней, как говорила и прежде, когда не была ее прислугой. Цуцуляска спросила ее, сколько она дала за связку петрушки, спросила также, сколько она платит в гимназии за Амброзела, — словно ничего между ними и не переменилось.

— Не твое дело, сколько плачу… — раздраженно ответила ей мадам Вестемяну. — Прислуга должна быть более тактичной, не задавать вопросов…

Цуцуляска так вся и кипела. Мнение, выраженное Вестемянкой о том, как должна вести себя прислуга, буквально вывело ее из себя. И она думала, что дома ей придется подчиняться всем прихотям самой хозяйки, Амброзела, господина Вестемяну, выслушивать ее мнения и мнения Амброзела… Подумала и о том, что Амброзел будет смеяться над ее сыном.

Она почувствовала, что задыхается, и поставила корзинку на землю. Свежеиспеченная барыня рассердилась, видя, что Цуцуляска остановилась, как раз когда на улице было больше всего народу.

— Сколько ты заплатила за связку лука? — резко и сварливо спросила ее Цуцуляска.

— А тебе какое дело? — возвысила тон мадам Вестемяну. — Ну, пошли: Амброзел уходит в гимназию и должен пообедать в полдень. Он два трамвая меняет…

— Сколько ты заплатила за связку лука? — угрожающе повторила свой вопрос Цуцуляска, чувствуя, что вся кровь бросилась ей в голову.

— Не скажу… — отозвалась мадам Вестемяну и, догадываясь, что что-то произошло, попыталась взять свою корзинку.

Цуцуляска ее оттолкнула.

— Говори, почем платила за лук, а не то…

Барыня испугалась.

— Две связки на лей…

— Вот видишь, знала… — облегченно сказала Цуцуляска и с пренебрежением протянула ей корзину. — Тоже, барыней заделалась… Прислуга должна быть тактичней… Ух ты, несчастная… Мнения имеет, не как-нибудь… Очень меня интересует, что твой Амброзел в школу опоздает…

Мадам Вестемяну испуганно подхватила свою корзину и направилась к дому.

А Цуцуляска осталась на месте, с удовольствием наблюдая, как та сама несет свою корзину. Она проводила ее взглядом до самого дома, до тех пор, пока мадам Вестемяну не отворила калитку, толкнув ее коленом.

ГЛАВА XII

«Не живите так, как жил я… Невыгодное это дело…» И художник отправился в странный путь. После разговора с Вицу он чувствовал, что это странное путешествие он предпримет, что оно неизбежно. Более того: он считал, что совершить его — долг, который он обязан выполнить по отношению к самому себе.

В этой своей поездке художник решил развеять все те идеи, на основе которых он построил свою жизнь и которые, в конечном счете, оказались ошибочными.

В этом предстоящем путешествии он хотел надсмеяться над жизнью, которую вел до тех пор. Отрицая, высмеивая, осуждая свое бесплодное существование, он чувствовал, что наконец предпринимает нечто полезное людям. Поэтому он пускался в этот, не вполне обычный путь не только с грустью человека, бесплодно растранжирившего свою жизнь, но и со всей энергией человека, на которого возложено срочное и крайне важное задание.

Принятое решение обеспечило ему такую свободу мысли и действий, какую он имел только в юности. Он предпринял это дело осуждения своей собственной жизни очень энергично и совсем не двусмысленно.

— Господа, желаю сообщить вам, что я неудачник, что я испортил себе жизнь… Выпивку имеете?

Художник закрывал глаза и, казалось, воскрешал в памяти воспоминания из другого мира, из какого-то ужасного мира, откуда он лишь с трудом сумел выбраться.

— Надеюсь, вы не почувствуете себя задетыми в вашем самолюбии, если я скажу вам, что в области живописи я оказался, так сказать, неудачником… Я не верил в пользу искусства… Прошу вас верить мне, господа, я утверждал величайшую глупость и совершал большую подлость… И какие глупые шутки я говорил по этому поводу… Глупые или умные, не все ли равно? Разве народу, массам нужно искусство? Гойя и крестьянин? Рембрандт и возчик?

В большинстве случаев слушатели недоуменно молчали: они не вполне соглашались с утверждениями художника.

Но он не принимал их всерьез, а продолжал говорить, умоляя, чтобы ему поверили.

— Отчего вы протестуете, господа? Я утверждаю только одно: что был идиотом. Разве это с моей стороны слишком большая претензия? Я не говорю, что был талантливее Лукиана[12], во всяком случае, не утверждаю, что богаче одарен, чем вы… Прошу у вас одного: не жить, как я. Прошу одного: смейтесь надо мной…

Упиваясь покаянием и прелестью решающих слов, художник буквально преображался, когда в спорах касались этой темы.

— Чего я требую от вас, мои молодые собратья? Разве то, что я преследую, абсурд? Я прошу, чтобы вы смеялись надо мной, смеялись мне в лицо, других претензий у меня нет… Я буду вам говорить, что искусство не для крестьян, а вы смейтесь, хохочите… Я буду утверждать то, что утверждал всю жизнь, а вам это должно казаться самой явной глупостью, такой, что вы не сможете удержаться от смеха.

После таких разговоров художник возвращался домой удрученный; он чувствовал все же, что выполнил свой долг. Собратья его смеялись скорее над его новыми теориями, чем над старыми, которые до сих пор считались смешными. И это больше всего огорчало художника. Люди, которым он в этом признавался, выслушивали его с иронической улыбкой.

— Сдурел ты на старости лет, дорогой маэстро… Из ума выжил…

Это необычное путешествие доставило художнику немало страданий. Но самым болезненным из всех его переживаний было сознание того, что и следующее поколение художников готовится жить так, как жил он. Пожалуй, готовилось жить — выражение неправильное. Они готовились стать такими же неудачниками, каким был и он.

Но это были молодые художники, и юношеский пыл, с которым они направлялись к ошибочному пути придавал еще более трагический и в то же время более гротескный характер их ошибке. Они направлялись к гибели со всей энергией и порывом молодости. Шли к своей погибели уверенно и смело, с горячностью, свойственной молодости.

Эти люди готовились воспроизвести то, о чем он теперь так сожалел, то, в чем он ошибался, и готовились с такой энергией и таким усердием, что буквально пугали художника. И он пытался использовать свою ненужно прожитую жизнь как аргумент против их теории, пытался не позволить им повторить его ошибки.

С этой целью он приглашал к себе домой молодых художников, приглашал и раз и два.

Он не мог понять, как может кто-нибудь преднамеренно, сознательно повторить такую ужасную ошибку.

— Художник обязан оставаться в стороне от жизни… — вспоминал кто-нибудь один из его ошибочных тезисов.

Когда он слышал такое, художник зеленел от досады.

— Крайне оригинально! Художник обязан оставаться в стороне от жизни… Эту глупость утверждал я. Именно поэтому я не сумел дать полной меры своего дарования. Такое должен бы утверждать теперь я, который уже стою одной ногой в могиле, а вы должны пересмеиваться и подталкивать друг друга в бок: «Послушайте только, какие глупости говорит этот выживший из ума старик…»

Со стороны человека очень молодого и очень здорового труднее перенести ошибку, чем со стороны человека, которому недолго уже остается жить. Во втором случае, создается впечатление, что эта ошибка, как и слабое, скорченное болезнью тело человека, в котором она угнездилась, лишена будущего. Гораздо труднее понять и принять ошибку человека в полном расцвете сил; кажется, что вместе с человеком растет и развивается, становится все более сильной, все более жизнеспособной и сама ошибка.

Именно поэтому так сердился художник, видя, что ошибаются художники из самых молодых.

— Я уже жил так, как хотите жить вы, и уверяю вас, что жил плохо. Жил без больших радостей, без больших удовлетворений…

— Художникам не даны большие радости…

— Но и без больших страданий, молодой человек… — все более ожесточался художник. — Без великих человеческих страданий. Именно поэтому я и не мог дать многого. Видите? Так почему же вы хотите начать все сначала? Почему хотите жить так же, как и я, когда сам я говорю вам, что это неправильный путь?

Расставаясь с ними, он жал им руки и каждому повторял, вместо пожелания доброй ночи:

— Не живите так, как жил я… Это дело невыгодное…

*

Прошло уже немало времени с тех пор, как умерла ее мать, но Лучика все никак не могла утешиться. Пока жила мать, она все еще чувствовала себя молодой, почти девочкой. И когда ей случалось сделать какую-нибудь глупость в отношении хозяйственных дел или обмануть мужа, она боялась матери и пряталась от нее.

Вместе с воркотней матери, с ее глупыми упреками и советами, с ее утомительными вопросами о здоровии девочки, из жизни Лучики ушло что-то прекрасное, что-то принадлежавшее ее молодости.

Мысль о том, что с исчезновением ее матери некого будет больше бояться или стыдиться, огорчила и состарила ее.

Несмотря на то, что смерть эта не была неожиданностью — с тех пор как мать поместили в больницу, врачи говорили, что на исцеление мало надежды, Лучика все-таки не могла свыкнуться с этой мыслью. Свобода, пришедшая со смертью матери, — теперь она в любой момент могла зазывать к себе домой мужчин и даже организовать в отсутствии мужа небольшие кутежки — ее огорчала. Она даже не сумела воспользоваться этой свободой до истечения известного времени.

В день, когда она узнала печальную весть, она сидела в вестибюле, удобно развалившись на сафьяновом кресле, в японском шелковом халатике, полученном в подарок ко дню рождения. Прикосновение мягкого, легкого шелка было так ласково, так приятно, что ей все время казалось, будто она ощущает неумелые ласки подростка.

Она собиралась в гости к подруге, но не хотелось вставать с кресла, идти наверх в свою комнату и переодеваться; расставаться с шелковым халатом было так же трудно, как вырваться из волнующих, ласковых объятий. Раздался телефонный звонок, и Лучика вздрогнула от испуга, как вздрогнула когда-то, когда в дверь ее комнаты, в которой она была с мужчиной, кто-то постучался. Вырвавшись из объятий кресла, она направилась к столику из розового дерева, на котором стоял телефон.

В первую минуту, она было успокоилась, узнав голос доктора, работавшего в больнице, где лежала ее мать. Успокоительный, ласковый голос врача восстановил на минуту нарушенные чары. Когда он приходил к ним в дом, — а приходил он часто, потому что был их домашним врачом, Лучика по целым часам с удовольствием слушала его спокойный, обволакивающий голос, не обращая особого внимания на то, что он говорит.

И на этот раз голос врача был приятным и успокоительным.

— Ваша мать… мы сделали все, что было в наших силах… Искренние соболезнования…

Лучика испугалась и быстро закрыла телефон, как будто, продержи она еще минуту трубку подле уха, она узнала бы еще более печальные вести.

Она вышла в сад, на воздух. Прошла к увитой зеленью беседке посреди сада, у бассейна, специально оформленного по ее вкусу. Это было ее любимое место уединения. Здесь царила приятная прохлада: на дворе стояла невыносимая жара и духота, но в беседке она не чувствовалась, как бы не доходя сюда. Густая, роскошная зелень превращала летний зной в легкие веяния и ласку.

Сюда доносился все же городской шум, гул и грохот автомашин и трамваев. Это мешало, тревожило, и Лучика решила уединиться в комнате на мансарде. Она испытывала потребность покоя и одиночества, потребность думать только о своем горе, упиваться им, чувствовать его во всех уголках своего существа.

Но покоя она не нашла и здесь. Вспомнила, что брат ее Дэнуц еще ничего не знает, и сказала себе, что ее долг предупредить его. С удовольствием подумала, что, хотя они и были бедными, — отец их был скромным служащим государственных монополий, — оба сумели отлично устроиться. Лучике жаловаться не приходилось; но Дэнуц превзошел всех их, у него было самое лучшее положение. Только Мими, младшая сестра, не сумев пристроиться, работала и теперь при швейной мастерской…

— Барыня себя плохо чувствует? — спросила ее горничная, натягивая ей на ноги чулки и разглядывая ее утомленное лицо.

— Умерла мама, — просто ответила Лучика.

Аурика помогла ей спуститься по лестнице. Легко, как бы пролетая над ними, касаясь ковров, устилавших лестницу, Лучика чувствовала себя несколько лучше, начиная, как во сне, понимать, что в этом мире рано или поздно все люди должны умереть. Завидев ее еще издали, шофер бросился ей навстречу, открыл дверцу машины и почтительно посторонился.

Лучика села в машину, испытывая чувство гордости и удовлетворения, подобное тому, когда со славой проходят под триумфальной аркой.

Умиленно оглянувшись на Аурику — горничная так и осталась стоять на лестнице, глядя куда-то вдаль, она решила с будущего месяца повысить ей жалованье. Она знала, что от нее зависит, чтобы Аурика и ее дети жили лучше или хуже. Это несколько утишило ее душевную боль, помогло свыкнуться с действительностью, с той невероятной, нелепой вестью, которую она узнала несколько часов назад.

— Куда мы едем, барыня? — вежливее, чем когда-либо, спросил ее шофер. — А, да, через четверть часа будем там, — уверил он ее, узнав, куда хочет ехать Лучика.

— Не гони… Не едь проспектом, там слишком людно…

— Как вам угодно.

Дом, в котором жил брат Лучики, полученный в приданое от его жены, помещицы, владевшей обширными угодьями в Яломицком и Арджешском уездах, был старым барским особняком. Дэнуц модернизировал его и обставил по своему вкусу. Вместо высокого и мрачного забора, он обнес его невысокой стеной с чугунной решеткой, что придало дому более веселый и как бы более молодой вид. В глубине парка, куда вела тенистая аллея, был оборудован теннисный корт; и усыпающая его ярко-красная гарь вносила в старый парк светлую нотку.

Как и всегда, Лучика и на этот раз отметила, что брат ее устроился лучше ее. Лакей в вишневой ливрее взволновался, увидев ее, несколько раз низко поклонился и пошел сообщить об ее приезде барину. Обширный вестибюль был обставлен в румынском стиле: низкие круглые столики, полочки и вышитые рушники на стенках.

С лукавой, игривой улыбкой на губах, Дэнуц неторопливо спускался по лестнице, сверху донизу покрытой темнокрасным ковром. Он был свеже выбрит, очевидно только что закончил свой туалет. Синий шелковый халат с серебряным позументом на рукавах придавал ему одновременно моложавый и внушительный вид наследного принца.

— Что с тобой, Лучика? — спросил ее Дэнуц с игривой искоркой в глазах.

Не зная, как сообщить ему горестную весть, не находя в себе для этого сил, она только пожала плечами и глубоко вздохнула.

Дэнуц улыбнулся, окутав ее любящим взглядом и как бы стараясь показать ей, что, фактически, к беспокойству нет никакой причины, а если бы и была, то все устроится.

— Садись, — пригласил ее Дэнуц все с тем же покровительственным и благодушным видом.

Они уселись на мягкие кожаные кресла. Сидеть в них было так удобно, так приятно, что несколько минут они даже и не смотрели друг на друга, не обменялись ни словом, всецело предаваясь ощущению неги. Кресла как бы приглашали уйти в себя, думать о себе, смотреть на жизнь более философски.

Лучика, даже не оглядываясь, протянула назад руку с перчатками, зная, что лакей тотчас же заметит ее намерение и возьмет от нее перчатки, не допуская и мысли, что она могла бы хоть на секунду остаться с протянутой рукой.

На столике перед ними стояла бутылка коньяка и другая с шампанским, печение, тарелка с помидорами и другая — с брынзой. Дэнуц закурил турецкую сигарету из тех, что привозил ему приятель из Министерства иностранных дел. Протянул сигарету и сестре. Они были счастливы. Сигарета была отличной, кресла удобные, коньяк — марки «Пять звезд», помидоры крупные и сочные, а сами они — здоровые, крепкие, еще полные сил.

Лучика чуть-чуть охмелела и, как всегда при подобных обстоятельствах, думала, что сделала большую ошибку, не став киноартисткой.

— Что с тобой? — спросил ее Дэнуц. — У тебя удрученный вид…

— Не знаю, что со мной сегодня. Дэнуц, отчего я не стала киноартисткой? — внезапно возмутилась Лучика с таким видом, будто в этом был главным образом виноват ее брат, а не она. — Это дало бы мне огромное моральное удовлетворение…

— Как знать? — отозвался Дэнуц, скептицизм которого повысился после выпитого коньяка. — К чему тебе нравственные удовлетворения? Ты создана не для искусства. Ты слишком здоровая натура.

Пренебрежительное отношение к ее таланту возмутило Лучику, как и уверенный тон брата. Она почувствовала потребность отомстить ему.

— Скончалась мама… — сказала Лучика в восторге при мысли, что теперь-то Дэнуц утратит свое хорошее настроение.

Дэнуц вздохнул, но дал понять, что он, мол, этого ожидал. Неторопливо нагнулся над столиком и налил себе еще стаканчик коньяка. Себе и Лучике. Лакей поспешил ему на помощь, но Дэнуц отстранил его холодным взглядом.

— Скончалась мама… — упавшим голосам повторил он и налил себе еще стаканчик коньяка. Потом разрыдался и упал на грудь Лучике.

Она обнимала его, как ребенка.

— Сердце? — немного придя в себя, спросил Дэнуц.

— Да, сердце. Вот мы и остались без матери.

— Все мы умрем, — вздохнул Дэнуц, все более и более убежденный в том, что в мире все относительно и что ход биологических явлений неизбежен. — Это очень грустно, Лучика, — изменившимся голосом продолжал он минуту спустя. Потом отер слезы большим белым шелковым платком и закурил турецкую сигарету.

— Ты должно быть очень расстроена, — констатировал он, озабоченно всмотревшись в лицо сестры. — Пройди наверх и приляг немного. Я тоже пойду отдохну.

Лучика не торопилась встать. Дэнуц понял ее колебание.

— А, ты думаешь обо всем остальном… Позже… В нашем теперешнем состоянии…

Лучика печально взошла по ступеням лестницы, сверху донизу устланной красным ковром, еще раз оглянулась на вестибюль с его большими кожаными креслами, столиком из розового дерева и веселыми рушниками на стенке.

Ванная, вся в синих изразцах, с огромной ванной и душевой установкой была более современной, чем у нее дома. Лучика долго подгоняла температуру воды: ей это очень нравилось. Потом неторопливо разделась и встала под душ. Душ она любила гораздо больше, чем ванну. Душ стегает тебя, бьет и ласкает; это драматическая борьба, в которой победа склоняется на сторону то одного, то другого, то дает тебе пощечину, бьет тебя, то легко целует и молодит. Купальная простыня, заказанная в Бельгии, — Дэнуц привозил оттуда все свое белье — была белоснежной. Завернувшись в нее, Лучика долго думала о матери, покинувшей ее, оставившей ее одну на свете.

*

По случаю смерти матери Лучика, выполняя свою давнишнюю мечту, совершила поездку в Италию. Несмотря на то, что война была в разгаре, муж Лучики без всяких трудностей получил необходимые паспорт и валюту, для того, чтобы провести там по меньшей мере месяц. Он был майором государственной охраны и оказал целый ряд услуг румынским и немецким властям; поэтому получить паспорт и деньги было для него пустяком.

Мысль эта пришла ему на ум при виде удрученного состояния жены.

После смерти матери Лучика изменилась, стала угрюмой и придирчивой, совсем не похожей на прежнюю Лучику.

— Тебе бы надо куда-нибудь поехать, поразвлечься, забыть свое горе…

— Куда я поеду? Война ведь…

— Ну и что с того, что война? — добродушно рассмеялся муж Лучики в восторге от наивности своей жены. — Война не для нас. Чудесное это чувство: гулять по берегу Средиземного моря и думать, что другие ждут в это время, что их не сегодня-завтра подстрелят.

— А что с нами будет здесь, на родине? — внезапно спросила Лучика так, как это всегда делают женщины, желая вознаградить мужа за наглядное проявление внимания и ближе интересуясь его профессией и мнениями.

— Мы выиграем войну… Должны ее выиграть. В противном случае, властью завладеют коммунисты. А это выйдет не совсем хорошо… И даже, со многих точек зрения, окажется весьма неприятным…

У Лучики не было настроения слушать его дальше: она считала, что достаточно уже слушала мужа в награду за поездку в Италию.

Из Италии Лучика вернулась на неделю раньше установленного срока. Она нашла печальную, задумчивую Италию. Чиано был расстрелян. Начались волнения, Муссолини оказался неспособным противостоять атакам партизанских отрядов. Лучика не чувствовала себя больше в безопасности в Италии, да и к тому же муж ее говорил, что разумнее вернуться на родину. Но всякий раз, что она вспоминала мать, перед глазами ее возникал нарядный номер неаполитанской гостиницы, вежливые официанты, синие волны Средиземного моря.

В таком состоянии духа ее застал вызов по телефону: Сонсонел просил ее встретиться с художником. И мысль о том, что спустя столько лет ее не забыл бывший возлюбленный, порадовала ее, и как и всякая женщина, отдававшаяся чаще всего из расчета, она с нежностью вспомнила об этой, почти бескорыстной любви.

ГЛАВА XIII

Каждый раз, когда Сидика замахивался на нее кулаком, Цуцуляска вспоминала, как вежливо обращался он с ней, когда был парнем, а она — девушкой. Вспоминала, с какой робостью поцеловал он ее первый раз, когда говорил, что если она не пойдет за него замуж, он покончит с собой. Когда Сидика свирепел и набрасывался на нее, чтобы избить, перед ней возникало его прежнее робкое лицо, его несмелость и неловкость в обращении. И Цуцуляска не защищалась, потому что не могла понять, когда это успела превратиться в жестокость и грубость прежняя робость избивавшего ее теперь мужа.

Любить его она никогда не любила, а пошла за него лишь потому, что считала его порядочным человеком. К тому же пора было и стать мужней женой, а мать все приставала к ней, что надо, мол, обзавестись семьей и хозяйством.

Нелегко было переносить брань и побои от мужа, который прежде с такой нежностью и опаской подходил к ней. Он бил ее каждый раз, когда возвращался пьяным домой. Со временем Цуцуляска к этому привыкла: как только заслышит шаги мужа, так и ждет оплеухи.

— Не здесь, — просила она его, — ребенок видит…

Сильно страдала она, когда Сидика бил ее при Ромике. Поэтому каждый раз, когда знала, что он вернется пьяный домой и начнет избивать ее, Цуцуляска выходила из дому и ждала мужниной расправы в сарае.

Смиренная, грустная, ждала она его в сарае.

Больше всего огорчало ее, когда Сидика задерживался в доме, не спешил с побоями… «Я вот его здесь жду, чтоб поколотил, а он в доме мешкает».

Смесь хозяйственной распорядительности и жестокости, которую она видела в Сидике, стала для нее невыносимой.

В конце концов, Сидика являлся, но, к вящему огорчению Цуцуляски, вовсе не спешил. «Не торопится, негодяй этакий… Он еще и кур покормил…» Тумаки его она принимала спокойно, без стонов и криков, довольная уже хотя бы и тем, что Ромика не видит, как ее лупит муж.

Вначале Сидика не уважал этого ее требования и колотил ее даже и на глазах у сына. Тогда, желая избежать величайшего стыда, жена начала приходить за ним, чтобы забрать его из корчмы. Она настраивала его по дороге, ругала, чтобы он не вытерпел и исколотил ее, не дойдя и до дому. Сидика бил ее на улице, но это огорчало ее меньше, чем побои при сыне. От калитки она прямиком направлялась в сарай. Сарай этот был далеко, за домом, и до входа с улицы крики не доносились. Сидика бил ее смертным боем, но женщина была довольна, что Ромика ничего не знает.

Горькая судьба Цуцуляски становилась еще более явной, когда бедная женщина пыталась облегчить ее, уберечь Ромику от огорчения. Она сама дивилась своей горемычной доле. «Пойду попрошу мужа, чтобы не бил при ребенке. Этого я только от него и могу еще ждать…»

Сидика пропивал все деньги в корчме, так что Цуцуляске пришлось наняться на работу в «Короану». Теперь и она приносила деньги в дом, не зависела больше от мужа. Ромика между тем подрос и уже второй год был подмастерьем на заводе «Вулкан». Учиться он дальше не смог и остался всего с двумя классами прогимназии: Цуцуляске так и не удалось раздобыть денег на плату за обучение.

*

Ромика как-то раз крикнул на отца:

— Не смей бить маму!..

То ли со стыда, то ли из опасения, что мальчик слишком сблизится с матерью, то ли по лености и нежеланию воевать сразу с двумя домашними врагами, — так или иначе, но во всяком случае Сидика от этого, в конечном счете, отказался.

Цуцуляска его больше не боялась, а относилась к нему, как относятся к ребенку. Это был уже не ее муж, а какой-то несчастный, о котором она заботилась, чтобы он совсем не пропал. Кормила его, раздевала и укладывала спать.

— Пойду в сарай, нарублю дров. Придешь меня бить?

Сидика только глубоко вздыхал, тоскуя по тем временам, когда мог всласть колошматить жену.

Уснет Сидика, а Цуцуляска выйдет себе на улицу обменяться словом-другим с соседями.

Сидика больше не был ее мужем. Она жалела его. И жалела не только за глупость, но и за жестокость.

— Великое ли дело: замахиваться, драться…

*

У Цуцуляски была своя манера просить у людей вознаграждения за оказанные им услуги. Когда Давид скрывался у художника, она нередко приносила ему что-нибудь поесть и стирала его рубахи.

— А теперь, — начинала она, как только видела, что он надел выстиранную ею рубаху, — объясни-ка мне, отчего это у вас, у евреев… Как бы это сказать… Отчего вы едите фаршированную щуку?

Рэдице она с удовольствием помогала стирать белье, потому что научилась от девушки очень многому. Надо сказать, что и она умела вознаградить всех тех, кто помогал ей разобраться в жизни, в делах житейских. Одному служащему, который объяснил ей, что земля круглая и вращается вокруг солнца, Цуцуляска послала — когда человек и думать забыл про их разговор — судок с яблочными плацинтами…

Прополоскав белье в двух водах и вывесив его на просушку, Цуцуляска брала табуретку и присаживалась подле Рэдицы, ожидая награды за услугу. Ее мучали вопросы, о которых она долго думала, но ответа на них не нашла.

— Отчего это твой батька говорит, будто мир плохо устроен? На чем он основывается, утверждая это?

— Как это — на чем основывается?

— Ну да… да что ты, не знаешь, что это такое — основываться? — смеялась Цуцуляска, в восторге от того, что вот она объясняет, а Рэдица слушает. Заветной мечтой Цуцуляски было дожить до того дня, когда она будет объяснять людям, как обстоят дела на этом свете. «Да, вот оно как… Что, вам кажется трудно понять? Это вот так да так. Потому и крутится земля», а они все будут кивать головой и приговаривать: «Так оно и есть, Цуцуляска… Так и есть…»

Рэдица старалась подыскивать слова, доступные пониманию соседки, для того, чтобы она скорее могла схватить смысл сказанного. И Цуцуляска понимала, почему мешкает Рэдица, и сердилась.

— А ты вообрази, что я не Цуцуляска, — с обидой в голосе говорила она, — а ученая… Ты говори, что хочешь сказать, а понимать — это уж мое дело…

Рэдица слушала ее, радуясь и недоумевая.

— Говори, я пойму, — приглашала ее Цуцуляска не подыскивать больше самые легкие слова.

*

Цуцуляска заметила Рэдицу, вышедшую во двор, чтобы собрать белье.

— Дома отец твой?

Как раз в это время вышел из дому и дядя Вицу — выкурить на воздухе папиросу. Завидев Цуцуляску, он поманил ее рукой: заходи, мол, к нам.

Цуцуляска сердилась. Она всегда огорчалась, когда не могла сама найти ответа на волнующий ее вопрос. Ей было досадно, что снова придется спрашивать у других то, чего не мог понять ее ум, снова она будет внимательно слушать, стараться все запомнить, ничего не забыть, для того чтобы, в конечном счете, все казалось бы снова простым и ясным, и она не удивлялась бы тому, что сперва не смогла взять этого в толк.

— Да разве я не знаю, что есть такие люди, которые сидят по тюрьмам, потому что защищали права трудящихся? А это не такие люди, как я, а другие какие-нибудь?

— Да что ты, жалеешь, что сама в тюрьме не посидела? — сказал дядя Вицу, приглашая ее в дом.

— Да, — с убеждением ответила Цуцуляска.

— Успеешь еще, — улыбнулся Вицу.

— Ой, не шути, дядя Вицу, не шути! — почти со слезами на глазах умоляла его Цуцуляска. — Не шути…

— Ты что, жалеешь, что и тебя не побили?

— Да, дядя Вицу, жалею.

Ее обрадовало, что Вицу задал ей именно этот вопрос. Она, фактически, ничего точно не знала о подпольной деятельности Вицу, но когда Тринадцатитысячник стал рассказывать ей о таких людях, она каждый раз думала о Вицу. Вопроса этого она ждала с нетерпением. Поэтому, услышав его, облегченно, радостно улыбнулась, как человек, видящий осуществление своего горячего желания.

Цуцуляска предчувствовала и с радостью ждала этих вопросов. Она хотела, чтобы ей задавали как можно больше подобных вопросов и чтобы на все она отвечала: да.

— Могла бы и помереть, — сказал дядя Вицу, глядя ей прямо в глаза.

— Умереть бы не умерла, — улыбнулась Цуцуляска. — В этом я тебе готова перечить. Зачем думать о худшем?

Она смолкла и на минуту вся ушла в себя, как это было всякий раз с ней, после того, как она что-нибудь понимала. Она чувствовала потребность остаться наедине с собой, чтобы без помехи порадоваться, что уразумела нечто новое.

Затем повернулась к Вицу и стала просить его с той же грустью и упорством в голосе:

— Дядя Вицу… пойми и ты меня, как и я поняла тебя… Я тебя поняла… Сделай милость, пойми меня… Разве я тебя не поняла? — переспросила Цуцуляска, глядя на него, чтобы по блеску глаз скорее угадать ответ.

— Поняла. Кто говорит, что не поняла?

— Я тебя понимала, когда у тебя не было работы и ты ходил как помешанный, понимала и тогда, когда умерла Дорина, потому что знала, как крепко ты ее любил.

Цуцуляска разгорячилась. Ей хотелось теперь напомнить Вицу, сколько она сделала ему добра и попросить, чтобы он отплатил ей за это по заслугам:

— И когда Рэдица болела плевритом и ты думал, что она помрет… Когда тебя Вестемяну надул с местом для дома… Помнишь, что я тогда не смеялась, помнишь?

Дядя Вицу пристыженно молчал.

— Ты помнишь, что я над тобой не смеялась, когда тебя надули? Все женщины смеялись… Вот видишь: а я тебя поняла.

— Ты права, Цуцуляска. Ты из всех была самой умной. Да разве я когда-нибудь говорил, что ты меня не понимаешь?

В душе Цуцуляски прочно укоренилось мнение, что нельзя просить у человека услуги, если и ты в свое время не услужил ему. «Если бы я тебе не помогла, когда у Рэдицы был плеврит, я бы у тебя ничего не просила…»

— Сколько лет уже мы с тобой знакомы, дядя Вицу? — раздраженно спросила женщина. — Вот уже двадцать лет, как ты перебрался сюда, в наш квартал, как мы стали соседями. И за все это время мы ни разу не поссорились, всегда занимали друг другу то одно, то другое, оказывали друг другу поддержку… Помоги же мне, дядя Вицу, пойми и ты меня…

— Да разве я тебе не помогал, Цуцуляска?

— Да мне большего надо, дядя Вицу, большего, — умоляющим голосом продолжала женщина. Ты мне вот помог, когда дело было с Маглавитом… Сказал мне, что надо поступить на работу, не сидеть дома… Помоги мне разобраться во всем.

— Помогу, — решительным голосом ответил Вицу. — Как ты мне помогала, так и я тебе помогу.

Цуцуляска разрыдалась.

Вицу дал ей выплакаться, не спрашивая, чего она плачет. Он собирался пройти в сарай, чтобы что-то там мастерить.

— Не уходи, — неожиданно громким голосом удержала его женщина. — Погоди маленько. Погоди, чтобы я сказала, отчего плачу…

Вицу захотелось приласкать ее.

— Видишь ли, Цуцуляска… это не говорится.

— Не говорится? — испугалась Цуцуляска при мысли, что не сможет сказать, отчего она плачет.

— Не полагается говорить, Цуцуляска.

— А вот и полагается, — наперекор ему сказала женщина. — Я как раз вспоминала, как прежде говорила мужу: «Колоти меня в сарае, чтобы не видел Ромика. Я пойду вперед, а потом приходи и ты…»

Сказав ему все это, она облегченно вздохнула и улыбнулась, в восторге от мысли, что теперь она уже не боится Сидики.

— Да, я уходила первая в сарай, а он за мной потом приходил…

Вицу был видимо взволнован, слушая вещи, которые не желал бы слушать, и радуясь, что женщина не посчиталась с его мнением и объяснила ему причину своих слез.

— А ну-ка пойдем, Цуцуляска, побеседуем иначе.

С каких пор ждала Цуцуляска именно того, чтобы побеседовать с дядей Вицу иначе!

— Что у вас там нового, на фабрике? — спросил ее Вицу изменившимся, серьезным и спокойным голосом.

— Чему быть-то? Будто сам не знаешь?

— Каково состояние умов?

Цуцуляска встрепенулась, обрадовалась.

Слова эти ее взволновали. Рэдица уже как-то объяснила ей, что подразумевается под этими словами «состояние умов», «настроение рабочих». Она понимала, что Вицу оказывает ей большое доверие, обращаясь к ней с таким вопросом, что он желает узнать от нее чрезвычайно важные вещи, узнать, как живут и чем дышат рабочие. По сравнению с новым ее положением, те годы, когда Сидика лупил ее, как сидорову козу, казались ей просто смешными. «Я себе шла в сарай и ждала его…»

Она была счастлива, что к ней обратились с таким вопросом и, вся во власти этого, еще неизведанного, чувства, не осмеливалась выразить свою мысль. Она думала, что вот ведь дожила и она, бедная женщина, которую муж избивал до полусмерти, до того, что ей могут задать такой вопрос, который задают обычно мужчинам, да и то не всем. «Интересно, скольким мужчинам задавал до сих пор такие вопросы Вицу?»

— Отчего ты так довольна? — забавляясь ее волнением, спросил Вицу, подозревая, чему радуется Цуцуляска.

— Сказать тебе, каково состояние умов, — повторила Цуцуляска магические слова, которые принесли ей такую радость.

— Да, Цуцуляска, говори все, что знаешь…

— Да каким ему быть-то, Вицу? Состояние умов хорошее, — после минутного раздумья серьезно сказала женщина. — Хорошее, Вицу. Все думают, что война должна скоро кончиться и фашисты уйдут из страны. Жена директора говорила, что если русские придут, она уедет, здесь больше не останется.

— И куда же она собирается уезжать?

— Во Францию! — громко ответила Цуцуляска в восторге от того, что точно знает, куда собирается удрать хозяйка. — Подумаешь, велика беда! Пусть себе убирается к черту… Очень нам нужны хозяева, — торопливо выпалила Цуцуляска, чтобы и дядя Вицу видел, что и она кое в чем разбирается из происходящего в этом мире.

Вицу закурил папиросу и некоторое время ничего больше не говорил. Казалось, он ждет какого-то особого спокойствия, особой серьезности, особого взгляда женщины, чтобы сказать ей то, что он собирался сказать.

— Послушай, Цуцуляска…

Сказав это, он остановил на ней испытующий взгляд и, очевидно довольный напряженным видом, с которым она ловила его слова, продолжал говорить, убежденный в том, что женщина заслуживает оказываемое ей доверие.

— Все переменится, Цуцуляска, фашистов погоним взашей. Но после этого только начнется еще более трудная борьба, — за то, чтобы вырвать заводы из рук хозяев, вырвать у них политическую власть, чтобы они больше не хозяйничали в стране, не грабили. Наши заводы должны принадлежать рабочим. И когда рабочий класс станет во главе государства, мы заживем по-иному, Цуцуляска.

— По-человечески, — посмела вставить Цуцуляска.

— Да, Цуцуляска. И не только по-человечески, а как полагается жить трудящимся людям… Человека будут ценить по его труду… Все будут трудиться, никто больше не будет жить за чужой счет, лодарей больше не будет, все будут работать…

— Даже и мадам Вестемяну? — усомнилась Цуцуляска.

— Конечно, если она захочет есть… Только в этом случае.

— Ах так!

Цуцуляска была в восторге от сказанного Вицу и от проявленного в отношении ее доверия.

— Никогда я тебе этого добра не забуду.

ГЛАВА XIV

Художник считал, что одной из причин его неудачи в жизни было и его чувство к Лучике. Чтобы сохранить ее, он искалечил, исковеркал свою душу. И все же, несмотря на это убеждение, память о днях, проведенных в ее обществе, казалась ему чем-то исключительно прекрасным…

«Отчего я не ненавижу ее? — спрашивал он, презирая себя за малодушие. — Я должен бы ее презирать!» — решил он в день, когда ему предстояло встретиться с его бывшей возлюбленной.

*

Лучике было теперь за сорок пять, на лице ее видны были морщины, под глазами легла синева. Она выкрасила волосы в густочерный цвет и накрасилась ярко, крикливо, отчаянно стараясь устранить следы минувших дней. Белое с глубоким вырезом платье плотно облегало ее уже постаревшее тело. Неприличие наряда бывшей возлюбленной показалось художнику странным; он считал его исключительной привилегией молодости и красоты.

Лучика казалась стесненной скромной обстановкой кондитерской, но, как и все проживающие в центре города дамы, старалась казаться довольной отдельными подробностями.

— Мне нравится узор этой скатерти…

Она была довольна, что может разглядывать требовательным оком скромную обстановку кондитерской: уже в двадцать лет она мечтала иронически разглядывать убогие периферийные кондитерские, рестораны, гостиные.

Женщина постарела. «Как она обрюзгла…» — думал художник и радовался, что видит ее обрюзгшей, с морщинами на лице. Так радовался, видя ее постаревшей и некрасивой, что женщина отнесла было его внимательный взгляд на счет волнения встречи.

— А вдруг ты меня еще любишь, — довольно и несколько недоуменно улыбнулась она.

В глазах художника сверкнула искорка радости. Он продолжал внимательно изучать безжалостные следы времени, ее морщины, обрюзгшее лицо, отяжелевшее тело, смешное, жалкое кокетство.

— Ты постарела.

В ответ на замечание художника, Лучика остановила внимательный взгляд на его пожелтевших впалых щеках, на нитях седины в волосах и в свою очередь обрадовалась, видя его постаревшим, некрасивым и грустным.

— Как плохо ты выглядишь, — констатировала она с нескрываемой радостью.

— Ты выглядишь, будто тебе шестьдесят лет, — поспешил отпарировать удар художник. — Волосы красишь…

— Старею… — согласилась женщина, — но и ты не помолодел, — добавила она оживленно и как бы успокоившись.

Примирение с катастрофами старости породило в ее душе чувство нежности.

— Лучше бы я осталась с тобой, — сказала она так просто, лишь бы что сказать, без печали и без убеждения.

Разговор был не вполне обычный. Слова, с которыми они обращались друг к другу, не доходили непосредственно до их сознания, а сперва проходили сквозь время, сквозь воспоминания и сожаления и достигали его лишь после этого, приглушенные или усиленные.

— Детей имеешь?

— Дочь. В пятом классе гимназии. С математикой у нее не важно…

Как бы забыв о присутствии художника, Лучика думала теперь о себе, о своих огорчениях.

— Ищу ей хорошего репетитора, только не студента, а человека постарше. Мне кто-то обещал порекомендовать… Вот как уйду отсюда, зайду к нему посмотреть, сколько он просит за урок. Есть у меня адресок…

— А ты его любила? — прервал ее художник, который, в отличие от Лучики, мог думать только о том, что так или иначе касалось их бывшей любви.

— Кого это? На кого ты намекаешь?

— Человека, ради которого ты покинула меня… — И потому что слова эти показались ему слишком страстными, художник снова по-иному сформулировал вопрос: — Твоего мужа…

— А, ты это о Джике? — встрепенулась женщина, мгновенно преодолев тираническую власть времени и воспоминаний. Перед лицом неумолимой энергии Лучики и время, и воспоминания, и сожаления — все пугливо отходило в сторону. — Да неужели же ты думал, что я осталась с Джикой? — с торжествующим огоньком в глазах рассмеялась женщина. — Нет, дорогой мой, нет… с ним я прожила всего несколько лет, пока отобрала у него дома: ведь он же был настолько неосторожен, что переписал их на мое имя…

— С кем ты теперь? — спросил ее художник самым естественным тоном.

— Дочка от него, но я снова вышла замуж, — ответила Лучика с такой простотой, будто хотела доказать художнику, что, фактически, время не существует.

— И кто же твой теперешний муж? — продолжал художник, чтобы помешать ей пространно комментировать факты, ограничиваясь лишь добросовестным осведомлением.

— Мой муж — майор… Я жена офицера.

— И ты любишь мужа? — шепотом спросил он эту чужую женщину, бывшую когда-то его возлюбленной.

— Это очень хороший человек, — изменившимся, грустным и мудрым голосом сказала Лучика. — Заботится обо мне и о доме… Приходит время, когда люди — и в особенности, женщины — ищут не любви, а скорее убежища, норки, в которой они могли бы укрыться. Их партнер тоже человек усталый, которому наскучила любовь, которому нужна женщина, чтобы раз в неделю была ему женой, чтобы иметь горячую еду, чистое белье… Вот и все…

— И ты выбрала себе хорошую нору…

— Ну знаешь, этого еще не хватало! Чтобы я жила в районе с немощенными улицами!.. Мне обеспечен весь необходимый комфорт. Когда любишь, можешь жить и в сарае с протекающей крышей, но представь себе двух людей, которые не любят друг друга и спят на деревянной койке…

Хотя художник не любил ее больше и встретился только с тем, чтобы окончательно забыть ее, он чувствовал себя взволнованным, когда Лучика улыбалась, как прежде. Но она всецело преодолела тираническую власть времени и сожалений и жила исключительно в настоящем; воспоминания до нее уже больше не доходили.

— Огорчения всегда остаются огорчениями, — сказал художник. Он произнес эти банальные слова так только, чтобы доставить ей удовольствие, как столько раз делал в молодости.

— Неправда! — с пренебрежением протестовала Лучика.

Энергия ее протеста показалась художнику неуместной. Он ведь сказал эти слова просто так, из вежливости, а не из убеждения. И фанатизм Лучики был неуместным.

— Огорчения переносишь совсем по-иному в доме с паркетом и изразцовой ванной или в доме с мазаным полом и окнами, завешанными бумагой.

После минутного молчания Лучика добавила:

— Знаешь, моя мама умерла. Ты ей нравился…

Она переживала самые разнообразные состояния, переходя от одного движения души к другому, от эгоизма к растроганности, с энергией, поражавшей художника. Ей надоедало быть долгое время эгоистичной, так же, как раздражали ее слишком долгие минуты умиления. Благодаря своей изумительной гибкости, она сумела вскоре отогнать образ матери…

Перед ее глазами снова встали апельсиновые сады, курящийся Везувий, синее небо Средиземноморского побережья.

— Отчего она умерла?

— Давление, старость… Я видела Италию… — сказала Лучика, и в голосе ее прозвучала нотка ехидства и удовлетворения: она вспомнила, что художник мечтал о поездке в Италию, но не смог осуществить своей мечты.

Художник посмотрел на нее разочарованно: была минута, когда он подумал, что мог бы все же умереть с мыслью о ней.

— Ты любил меня, — сказала Лучика, дав понять ему, что знает, отчего он внезапно помрачнел.

— Нет, я тебя не любил, — ответил художник, искренне веря теперь, после того, как видел ее такой, как сейчас, после этой последней и жалкой вспышки злобы, — что никогда не любил ее.

— Ты меня очень любил, — продолжала Лучика с гордостью в голосе, не считаясь с его протестом. — Ни один мужчина не сносил от меня столько, сколько снес ты. Ради меня ты стал пошляком и пьяницей, ради меня отказался от живописи… Нет, нет, я не могу поверить, что ты не любил меня.

Она была в восторге от того, что была причиной всех его бед.

— Причиной всех твоих несчастий была я. Да, я, никогда не любившая тебя. Как подумаю, тебе ни разу не удалось рассказать как следует анекдот; если он был слишком уж непристойным, ты всегда его чуть-чуть скрашивал, чтобы я чрезмерно не конфузилась… Ты это делал из уважения ко мне. Большой ты был дурак, думал, что я это оценю. Следовало бы меня поменьше уважать, — резким, повелительными голосом сказала Лучика. — Меньше бы уважал — может, мы бы и сегодня были вместе…

Она с удовольствием указывала художнику причины, отдалившие ее от него, и радовалась при мысли, что он об этом и не подумал и воображал, что к разрыву привели их иные, более серьезные поводы.

— Так значит, из-за уважения? — мрачно переспросил ее художник. — Говоришь, я тебя слишком уважал?

— Нет, нет, — воспротивилась Лучика. — Больше всего меня раздражало другое… Были на это и другие причины, гораздо более веские… Если бы ты на самом деле любил меня, ты обеспечил бы мне весь необходимый комфорт. Сумели же другие обеспечить его своим возлюбленным, занимаясь делами, контрабандой, убивая. А ты? Тебе даже ни разу такое не приходило в голову. Ты что, думал, может быть, что я не соглашусь покупать себе туалеты на нетрудовые деньги? Такого ты был обо мне мнения? Да разве же деньги мужа заработаны честным трудом? Он делает разные дела с немцами, потому что любит меня больше твоего. У тебя даже не было денег, чтобы установить мне телефон или душ; я должна была купаться в корыте, как все неумытые. Можешь ли ты себе представить, как перенесла бы я такое огромное горе, как утрату матери, если бы жила в твоем сарае в пригороде Лупяска?!

— Ты бы не посетила Италию…

— Конечно, плакала бы моя Италия… Пришлось бы мне утирать слезы на телеге с волами, на пути к какой-нибудь хибарке, — засмеялась Лучика, довольная тем, что осушила свои слезы на берегах Средиземного моря. — Представь себе только, какой это был бы ужас… — добавила она, радуясь тому, что это произошло совсем иначе. — Печальную весть принесла бы мне коана Ветуца, портниха, которая ходила в больницу, чтобы лечить свое расширение вен: «Лучика милая, голубушка, беда-то какая… Старуха твоя приказала долго жить…» А я бы оперлась о трухлявый забор, потом бы села на деревянный стул без спинки, готовый развалиться, и опрокинула бы стаканчик гнусной зеленой водки… Маму бы я привезла домой на телеге и положила бы в этой хибарке с мазаным полом… У тебя не хватило бы денег, чтобы купить место на кладбище, и ты пошел бы занимать у Сонсонела и Цуцуляски…

Она говорила обо всем этом с пренебрежением, с помощью которого как бы желала оправдать избранный ею жизненный путь, по которому шла с таким упорством.

Художник был поражен искренностью презрения, которое он испытывал теперь к своей прежней возлюбленной. И презирал он ее по тем же причинам, по которым прежде любил. «Я должен сказать ей что-нибудь неприятное…»

— Немцы проиграют войну, — сказал он, довольный тем, что может сообщить ей дурную весть.

— Не думаю, есть еще шансы, — вздрогнула не на шутку испуганная женщина. Теперь и она поняла, что художник ее больше не любит.

Художник еще раз внимательно посмотрел на ее холодные и злые глаза, на морщинистое лицо, постаревшее, рыхлое тело. Он встал. Больше ему с ней не о чем было говорить. Он выполнил задуманное. Ненависти к ней в нем было достаточно.

— Мне пора…

— Рада была тебя видеть, — сказала Лучика, направляясь к зеркалу, чтобы оправить шляпу.

— И я тоже… Но не думал, что ты так скоро увянешь…

— Годы…

— Другие в твои годы сохранились лучше…

— Чего ты меня обижаешь?

Они вышли на улицу.

— Как только приду домой, приму холодный душ…

— Пройду на остановку, сяду на 4-й номер…

— А у тебя монетка для телефона найдется? Впрочем, нет, не надо. Я уже нашла… Пойду, вызову машину.

— Да ведь это же близко… Невредно немножко пройтись.

— Не могу идти пешком, — рассмеялась женщина. — Слишком уж ты меня разогорчил…

Но Лучика нуждалась не в его презрении, а в понимании. Поэтому она умильно смотрела на художника в надежде, что он все-таки как-нибудь да проявит хоть тень любви к ней.

Она нуждалась в этом проявлении любви, чтобы тотчас же отвергнуть ее, в свою очередь, с пренебрежением, чтобы снова стать сильной.

— Эх, Лучика, Лучика… — пробормотал художник, расстроганный воспоминаниями.

— А ты все таким же смешным остался… — улыбнулась Лучика, довольная тем, что еще и теперь может пресечь приступы его сентиментальности.

ГЛАВА XV

Во время тревоги художник и Давид остались дома. Сидели и следили за вспышками ракет, освещавшими небо.

При свете одной из них художник разглядел силуэт начальника жандармского поста. Он обернулся к Давиду и с силой толкнул его.

— Беги через черный ход к Цуцуляске…

С грустью заметил художник, с какой легкостью открывает Ефтимие калитку; это означало, что он здесь уже не раз бывал и точно знал, где задвижка. Да, Ефтимие здесь уже не раз был…

Через несколько минут жандарм уже стоял на пороге:

— Что скажешь, художник? Беда сущая…

Ефтимие смотрел на него вопросительно, ждал, чтобы он высказал свое мнение. Художник лишь некоторое время спустя осознал, чего хочет Ефтимие: «Он ждет от меня ответа. Что я об этом думаю? Что это беда? Итак, начальник поста ждет от меня ответа…»

У него было странное чувство: будто, если он скажет, что да, так оно и есть, это большая беда, Ефтимие узнает, где спрятался Давид. Поэтому он и не ответил на вопрос.

Жандарм прислонил ружье к стенке и потянулся.

— Не знаю, что со мной такое. Верно, разобьет когда-нибудь паралич…

— Не думаю, — только и ответил художник.

Начальник поста снял тужурку и остался в одной рубахе. Стянул с ног и сапоги: удобнее было в шерстяных чулках. Он отодвинул в сторону стол и стулья и, кряхтя, начал выполнять гимнастические упражнения. Расставив ноги как можно шире, он раскинул в стороны руки, нагнулся и изо всех сил старался достать кончиком пальцев до ног. Но, несмотря на его упорные старания, несмотря на то, что он весь, побагровел от усилий, это ему не удалось.

В непринужденном поведении жандарма здесь, в его доме, художник видел все ошибки, которые совершил за последнее время.

«Он себя здесь чувствует как у себя дома… До чего я дошел! Чтобы жандарм чувствовал себя в моем доме, как в своем собственном… Господи, какая непринужденность!..»

— Думаю, что у меня артериосклероз… От табака и выпивки, не правда ли?

Художник ничего не ответил. Им всецело владела странная мысль: что любой точный ответ на какой бы то ни было вопрос Ефтимие поможет жандарму обнаружить, где скрывается мальчик.

Зарядка утомила Ефтимие. Он надеялся подкрепиться выпивкой.

Художник достал рюмки и поставил их на стол.

— А ну-ка, друг, тащи сюда и нашу водочку, — обратился к нему жандарм с фамильярностью, которая показалась художнику ужасной.

После всякой бомбежки жандарм радовался, что уцелел, видя в этом волю провидения.

— На Друмул-Серий упала бомба… Дома четыре сгорело. Бог и палкой бьет, — смеялся Ефтимие, довольный сказанным, как и тем, что такой образ делал для него даже и бога более доступным.

Художник никак не мог примириться с мыслью, что Ефтимие пришел к нему в гости. Фамильярность жандарма напоминала ему жизнь, которую он вел до тех пор.

Ефтимие опрокинул стаканчик и дружески подмигнул художнику. Это привело художника в ужас; ему было и больно и досадно.

«До чего я дожил… Жандарм подмигивает мне…»

Фамильярный жест привычного гостя, которым Ефтимие отворил калитку, уверенность и легкость, с которой он отодвинул затвор, преследовали художника, как конкретное доказательство нелепой жизни, которую он вел до сих пор. Выводы, к которым он пришел, проанализировав поведение жандарма, были самыми ребячливыми, но это ничуть не умаляло его терзаний, не устраняло горечи.

«Раз уж он знает, как снять цепочку, знает, что задвижка внизу, совсем внизу на калитке, это означает, что у меня уже был, что я ему и прежде отворял дверь. Раз уж начальник поста знает, где задвижка, это означает, что я вел себя, как никчемный человек…»

Ефтимие подозревал, что Давид там, в другой комнате, но не торопился. Он знал, что после того как арестует парня, он поссорится с господином Рэдулеску, и эта перспектива его ничуть не радовала. Он не хотел ссориться с господином Рэдулеску, не хотел портить с ним отношений. Это человек грамотный, знавший больше, чем он, с которым можно было распить рюмочку водки, обменяться словом.

Ефтимие не торопился. В его распоряжении было еще несколько часов. В городе только вечером поинтересуются о том, что он сделал. На посту сидеть не хотелось, а с любовницей он поссорился. Ему хотелось попользоваться еще как можно дольше дружбой художника, чтобы тот разъяснил ему, пока еще не поздно, волновавшие его тайны. Ему хотелось спросить, как объясняется научно тот факт, что голуби, перелетев через моря и страны, возвращаются к родному гнезду, как и почему одна и та же женщина рожает то мальчика, то девочку. Ефтимие ждал от художника разгадки всех тайн бытия. Потеря дружбы художника обречет его остаться навеки в неведении относительно многих тайн.

— Господин Рэдулеску, — начал Ефтимие, передернувшись после крепкой водки. — Я хотел вас что-то спросить. Что происходит с женщиной, когда она вдруг перестает любить человека, которого до тех пор обожала? Что происходит в ее душе, откуда, как вы думаете, эта внезапная перемена? Должно же что-то происходить в ней, должны быть известные факторы…

Художник принял решение не разъяснять больше жандарму тайны существования и поэтому холодно ответил:

— Женщины постоянны…

— Но разве нет и исключений? — подивился Ефтимие.

— Нет, исключений не бывает, — спокойно ответил художник, наливая и себе рюмку.

— Бывает, художник, — возразил с печалью в голосе Ефтимие. — Вот ведь и женщина, без ума любившая меня… мне изменила в любви и не могу взять в толк, почему, по какой причине… — вздохнул жандармский начальник с искренностью, которая художнику показалась прямо-таки чудовищной.

Ефтимие встал со стула и порылся в карманах тужурки. И художник увидел нечто довольно странное: жандарм держал в руках фотографию женщины.

— Вот оно, исключение, — еще раз вздохнул Ефтимие, протягивая художнику портрет красивой, полной женщины лет тридцати.

Художник держал снимок в руках и не мог поверить своим глазам. Это был обычный женский портрет; женщина счастливо улыбалась, довольная своим существованием.

— Вот, смотри… Вот оно доказательство, — снова вздохнул Ефтимие.

Все, что говорил и делал жандарм, казалось теперь художнику лишенным всякого смысла, нелепым.

— Который час? — ленивым голосом спросил Ефтимие.

Художник вздрогнул и внимательно посмотрел на жандарма, желая отдать себе отчет, на самом ли деле он спросил, который час.

Прошло несколько минут. Ефтимие вдруг сделал новое странное признание.

— Кабы ты знал, как мне спать хочется…

Рэдулеску слышал усталый, сиплый от бессонницы и выпивки голос, но ему все не верилось. Слова Ефтимие казались ему настолько странными, что он даже недоуменно пожал плечами. Как это ему могло хотеться спать?

Он увидел затем нечто, еще больше увеличившее его недоумение. Ефтимие обвел всю комнату взглядом и с самым естественным видом спросил:

— Пепельницы у тебя не найдется?

К удивлению художника, Ефтимие снова встал со стула, на минуту остановился и еще раз осмотрел комнату. Потом уверенными шагами направился к шкафу, отыскал пепельницу и с торжествующим видом вернулся на прежнее место.

— Не желаю пачкать твои персидские ковры…

Чудовищные, неестественные картины быстро-быстро сменялись.

Ефтимие принялся застегивать рубашку на все пуговицы, расчесывать волосы на пробор посередине.

— Стакан воды у тебя есть?

Вопрос показался Рэдулеску настолько странным, что он даже и не ответил; видел только с предельной ясностью, как Ефтимие обнаруживает кружку, как сдвигает с ведра деревянную крышку, зачерпывает воды и пьет ее одним духом.

Само уже существование Ефтимие являлось для художника предметом недоумения, а глаза его казались исключительно неестественными. «Глаза у него синие… Какая ужасная путаница…» Ему не удавалось понять, в силу каких причин жандарм жил, размахивал руками, искал пепельницу и имел такие синие глаза.

— Знаешь, у моего сынишки скарлатина, — внезапно объявил начальник поста, переставая расчесывать волосы.

Этого художник уже никак не ожидал. У жандарма есть сын?

— Если бы и у тебя был ребенок, ты бы меня понял… Ты ведь мне как-то сказал: «Очень я жалею, Ефтимие, что нет и у меня сына».

Сказанное Ефтимие ужаснуло художника. «Так вот перед кем я открывал душу». Он понимал теперь, что близко дружил с этим человеком. Так оно и было, раз уж он открыл ему свою самую сокровенную душевную боль. Он ужаснулся при мысли, что многое из того, что он думал, было известно одному Ефтимие, больше никому. Хранимые жандармом, все эти мысли и страдания исказились, стали безобразными.

— Я говорил тебе, что жалею о том, что не имею сына?

— Чтобы он стал таким же великим художником, как и Григореску, — с торжествующим видом уточнил Ефтимие. — Ты хотел, чтобы он был художником.

Умильный тон Ефтимие, напомнившего ему о сказанном, ожесточил художника. Волнение в голосе жандарма мешало его тайне вернуться полностью к нему. Кое-что из этой тайны оставалось еще во власти Ефтимие.

— Это я так просто, к слову сказал… Сам не знаю, что на меня нашло… — пробормотал художник, пытаясь убедить Ефтимие, что все это было простой прихотью. — Мне никогда не хотелось иметь потомство. К тому же, сыновья — народ плохой, быстро родителей забывают. А живопись профессия несерьезная. С нее не прокормишься…

— Это, конечно, так… — безразлично отозвался Ефтимие.

И художник почувствовал к нему признательность за равнодушие, с которым жандарм произнес эти слова. Тайна опять вернулась к нему.

Была у него еще одна тайна, которую он несколько лет тому назад доверил господину Ефтимие. Он и ее хотел заполучить обратно. И художник начал борьбу за безраздельное овладение этой тайной. Добиваясь этой цели, он вел себя с Ефтимие как нельзя лучше: принес еще бутылку водки.

— Пей, друг Ефтимие, — приглашал жандарма художник, которому решение отвоевать свою тайну придавало и хитрости и спокойствия.

Налив ему снова водки, он подсел к жандарму и начал объяснять ему, как в душе женщины любовь перерождается в ненависть или презрение. Они обменялись также рассказами о различных попойках.

— Помнишь тогда, в Дэрэшть, когда мы оба в стельку напились… — пытался напомнить ему художник обстоятельства, при которых он доверил ему тайну, ту самую тайну, которую хотел заполучить теперь обратно.

— То было крестьянское вино, от него голова не болела, — вспоминал Ефтимие.

— Мы тогда оба гуляли утречком по лесу, потягивали винцо из бутылок, а я тебе говорил, как хотел бы умереть, когда пробьет и мой смертный час…

— А-а, это было что-то очень, очень печальное, — признал Ефтимие, припоминая, как все это происходило. — Ты будто был Эминеску… Говорил, что хочешь умереть высоко, на вершине горы, любуясь лесом, а потом обрушиться вниз, разбиться о скалы так, чтобы донизу ничего от тебя не осталось… Только пар один… Как будто так ты говорил… Чудак человек, ей-ей… Пар… Тоже скажет…

— Я тогда немножко рехнулся… Горы мне чего-то очень нравились… Будто тебя смерть спрашивает, — нехотя засмеялся художник, сожалея, что чернит горы.

— Это ты правильно… Смерть приходит, когда ты ее меньше всего ждешь. Никто от нее не избавится. Четыре доски — вот и все, что остается человеку.

Эти слова облегчили художника. Он чувствовал себя теперь совсем свободным, с Ефтимие его больше ничто не связывало.

— А как это с голубями бывает, каким образом они к себе домой попадают? — задал ему Ефтимие вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он вошел в дом. Он был убежден, что в конце концов арестует художника, и жалел о том, что тайна эта так и останется для него неразгаданной.

И художник совершил ошибку, объяснив ему, как возвращаются почтовые голуби на место, с которого вылетели. Получив разгадку тайны, Ефтимие почувствовал себя освобожденным от уз дружбы, связывавшей его с художником. Как только художник закончил объяснение, Ефтимие поднялся со стула и устремил на него злой взгляд:

— Говори, где жид, хулиган ты этакий?

«Он на меня кричит…» — подумал художник, охваченный странным чувством удовлетворения. «Вот, даже и кулаком по столу стучит…» — с детской радостью констатировал он. И его нимало не удивил чужой, насмешливый голос, которому он ответил, враждебный взгляд, которым он окутал жандарма.

— Нет у меня в доме никакого жида, балбес ты этакий…

Все, что их связывало, исчезло в одно мгновение, обманчивая дружба тут же превратилась в несомненную вражду, жестокую, беспощадную. Прежние приятельские отношения не были больше преградой на пути создания этого нового положения; напротив, именно эта дружба способствовала возникновению вражды.

Это была одна из тех дружб, в которых более глубокое взаимное знакомство не содействует сближению, а напротив, постепенно ослабляет связи, расшатывает основания дружбы, превращая ее, в конечном счете, в непримиримую вражду.

— Сатана проклятый! — выкрикнул художник не только с ненавистью, но и с удовлетворением, в известной мере довольный самим собой.

Ефтимие спокойно выслушал презрительные слова художника, в знак того, что ожидал от него такого поведения.

— Ругайся, ругайся себе на здоровье! Ужо покажу я тебе кузькину мать…

Ефтимие улыбался, забавляясь положением и приглашая художника ругать его и дальше; он знал, что художник поплатится жизнью за эту брань.

— Чего ты на меня так смотришь, несчастный? — продолжал художник, довольный, что их дружба наконец кончилась.

— Это я-то несчастный? Ладно, художник, ладно, — кротко отозвался Ефтимие, в восторге при мысли, что на полученное оскорбление он ответит не оскорблением или какой-нибудь бессильной бранью, а смертью художника. Приятное сознание того, что на оскорбление он ответит так, что художник поплатится за это жизнью, придавало Ефтимие — именно в свете этих перспектив — известную кротость и снисходительность:

— Мы вместе пили, а ты меня теперь ругаешь…

— Да как же я могу дружить с таким негодяем, как ты?

— Мы друг с другом давненько знакомы…

Ефтимие, казалось, обманулся в своих чувствах к художнику. Он несколько минут помолчал, обволакивая его взглядом полным печали и упрека.

Обманчивая кротость жандарма была порождена сознанием, что за оскорбления художника он ответит соответствующим образом.

«Зачем мне его ругать, раз уж я его до полусмерти изобью? Зачем смеяться над ним, когда его от меня замертво вынесут?»

— Чего ты мне не говоришь, что я свинья, фашист?.. — все с той же коварной кротостью, чреватой самыми мрачными угрозами, предложил ему Ефтимие. Казалось, ему только этого оскорбления не хватало, чтобы оправдать лишний раз перед самим собой принятое им ужасное решение.

— Скажи мне, что я фашистская собака, — почти умолял Ефтимие.

— Это ты и сам знаешь… А я тебе скажу то, чего ты не знаешь. Ты вот, к примеру, сам не знаешь, какой ты дурак…

Ефтимие побледнел. Людей, знающих, что они способны на любое, гораздо больше, чем упрек морального характера, трогают обвинения, касающиеся их умственных способностей.

Встретив испуганный взгляд начальника поста, художник медленно и раздельно повторил:

— Дурак ты, брат…

«Так значит, я дурак…»

Оскорбление подстегнуло Ефтимие, придало ему необходимую энергию, для того чтобы перейти к делу. Он в бешенстве распахнул двери соседней комнаты, где предполагал, что скрывается Давид.

— Темно… Где лампа?

— Я ее зажгу, — ответил художник, довольный тем, что Ефтимие тотчас убедился, что комната пуста.

Он не только зажег лампу, но и увеличил в ней пламя как можно больше, чтобы было виднее. Ефтимие приподнял кровать, расшвырял во все стороны стулья, поискал в платяном шкафу. Художник сопровождал его с зажженной лампой в руках, освещая ему все уголки.

— Он, верно, в погребе, — заметил Ефтимие спокойным и дружелюбным голосом, словно художник был его сообщником.

— Давай, я еще одну лампу возьму… с одной многого не разглядишь, — поторопился прийти ему на помощь художник.

Теперь он стоял на лестнице, ведущей в погреб, с лампой в руках.

— Никого, — через несколько минут объявил Ефтимие, с удрученным видом поднимаясь по лестнице.

— Ох, и глуп же ты, Ефтимие, — снова констатировал художник, закрывая крышку погреба.

Неудача огорчила Ефтимие, поэтому он рассеянно слушал нелестные замечания художника, как человек, занятый каким-то вопросом, слушает вещи, не имеющие ни малейшей связи с тем, что его интересует. Неудача заставляла его забыть об огорчении, которое причинил ему художник.

— Это ты его спрятал… Нормально было бы, чтобы ты знал, где он…

— Нормально было бы так, как говоришь ты…

— И где он только скрывается? — недоумевал Ефтимие, глядя на художника, как на человека, который наверно сказал бы ему, если бы знал, где находится Давид. — Ты как думаешь, художник, где бы ему быть?

— Чего ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать?

— Пошли на жандармский пост, — кротко предложил Ефтимие, протягивая ему пиджак, чтобы он оделся. — Да оденься потеплее, чтобы не простудиться.

Но Ефтимие совершенно исчез из ума художника. До его сознания уже не доходили ни пинки, ни брань начальника жандармского поста. Давид был в безопасности и, основываясь на этой единственной в его жизни непоколебимой уверенности, художник мог теперь спокойно подумать и о самом себе.

*

Он прожил на свете шестьдесят лет и вот теперь стоял лицом к лицу со смертью, на пороге конца, шагал рядом с Ефтимие по направлению к жандармскому посту, сознавал, что он ничего полноценного не создал, и впервые понимал, что все это непосредственно касается его, определенного человека, которым был он и только он. Никогда еще до сих пор художник не сознавал, что прямо, непосредственно участвует во всех проявлениях своей жизни. Его настоящее я как будто держалось в стороне, а для участия в различных чувствах и проявлениях жизни он отряжал в качестве представителей других, подобных ему людей. И посланцы художника расходились во все стороны, приобретая самые различные атрибуты, один — в его любви к Лучике, другой — в увлечении живописью, третий — в его дружбе с Ефтимие. Во всех этих отношениях и подходах художник не жил непосредственно и полностью, а лишь через посредство этих назначенных им же дипломатов. Зачастую он звал на суд своих посланцев, лично упрекая их в чем-нибудь, высказывая свое недовольство тому из них, которому он доверил свою любовь к Лучике или свою страсть к живописи.

Но чувство близости смерти, тоска художника-неудачника, мужчины, так и не познавшего настоящей любви, — все это переживал теперь только он, его постоянное и настоящее я, а все эти посланцы внезапно исчезли. Идя навстречу смерти или грустя по поводу невыполнения своего призвания, он уже не умел оторвать от себя других людей, чтобы они справились с создавшимся положением, а самому, настоящему, остаться в стороне.

Впервые в своей жизни он лицом к лицу столкнулся со страданием и полностью вкушал его. До сих пор страдания человека, которого он командировал с тем, чтобы представить его при тех или иных обстоятельствах, казались ему чуждыми, не доходили до него.

Единственной его уверенностью было теперь спасение Давида, и поэтому он непрестанно думал о нем. Он сделал теперь открытие: что для великодушных поступков, как и для настоящего творчества, нельзя откомандировать в качестве представителя кого-нибудь другого; их можешь совершать, выполнять только ты один и всем своим существом, только твое постоянное и подлинное я. На этот раз он не откомандировал часть своей души для того, чтобы спасти Давида, а другую — чтобы убить презрением Ефтимие. И то, и другое сделал он сам.

И его страдания, как и радость, не знали пределов; они стегали его яростно прямо в лицо. Все, что он видел или воспринимал, тотчас же находило самые заветные уголки его сознания, на этот раз ничем больше не задерживаемые, ничем не приглушенные.

— Где Давид? — вопил Ефтимие, ударяя его по лицу прикладом ружья.

— Я не знаю, где Давид…

Фактически, он отвечал не Ефтимие, а самому себе. Эти слова были оправданием всей его жизни, и поэтому он непрестанно повторял их для самого себя, утешаясь ими, стремясь разогнать ими свою грусть.

Он выжидал с минуту, потом, не дождавшись, чтобы Ефтимие спросил его, повторял свой ответ, который звучал для него прекрасно и умиротворяюще, как чудесная песня.

— Я не знаю, где Давид.

В эти минуты на любой вопрос — об искусстве, о любви или смерти — художник дал бы один-единственный ответ:

— Я не знаю, где Давид…

И эта песня напоминала ему об его матери, о студенческих годах, о том дне, когда он подумал было, что превзойдет Гойю.

ГЛАВА XVI

Дядя Вицу, по своей привычке, распределял всем и каждому подмеченное за день. Он видел директора, любовавшегося на заводском дворе закатом солнца. «Ишь ты, красавчик… рассовал рабочих по карцерам, а сам любуется природой, размышляет… Да ведь для того, чтобы ты чего-нибудь стоил, чтобы имел право вот так стоять да размышлять, должен был бы и ты хоть что-нибудь сделать в своей жизни… Это я скажу Тринадцатитысячнику», — решал дядя Вицу. «Он тоже поругается», — констатировал дядя Вицу, которому величайшее удовольствие доставляло, когда кто-нибудь другой разделял его точку зрения.

«… А Ефтимие тоже, сукин сын, прохвост… Что этот негодяй делает? Мою любимую песню пел, я его с улицы слышал… Подумать только, кто теперь поет: „Кто родил тебя такую, любка Тудорица?“ Эх, многого тебе, брат, не хватает, чтобы иметь право петь такую песню…» И Вицу сам пугался, думая о всех условиях, которые следовало для этого выполнять: вставать в шесть утра, идти на работу, не спать ночи напролет, тоскуя по любимой, и чтобы эта любимая была обязательно такой, как его Дорина, и много, много еще других требований. «Так оно и есть, прав ты, дядя Вицу, совершенно прав», — скажет ему Тринадцатитысячник.

…Как это вернулся Сидика домой? Цуцуляска плакала, сгорая за него от стыда. Разве так открывают калитку дома? С пустыми руками? Не можешь и ты сказать: смотри, Ромика, что тебе твой папаня принес?

Вицу черпал силы для борьбы, которую вел, непрестанно открывая в человеческих душах что-нибудь прекрасное… Всегда, прежде чем выйти на борьбу, он брал с собой, по его словам, такой «провиант».

Он был в восторге от того, как Сонсонел дал ему взаймы килограмм кукурузной муки.

— Одолжи мне, Сонсонел, килограмм кукурузной муки…

— Кулечек при себе имеешь?

И Вицу радовался тому, что Сонсонел не советовался с домашними, не спрашивал ни жену, ни тещу, не раздумывал: «Что скажешь, Катерина, дадим Вицу кило муки?»

Он радовался тому, что Сонсонел не обратил его внимания на приносимую этим займом жертву, как это случалось с другими: «У нас у самих мало, но мы тебе все-таки дадим, ограничимся немножко. Что поделать? Не дадим же мы тебе умереть с голоду! Фэника ведь у тебя маленький, в питании нуждается…»

Но его преследовали и терзали больше всего унылые, грустные лица людей, работавших под надзором, из-под палки, ругательски-ругавших труд и тех распроклятых, которые его выдумали…

Придет и та пора, когда человек будет целовать свою жену, играть с малышом и охотно уходить на работу. Придет пора, когда ему будет стыдно опаздывать на работу.

— Сонсонел, торопись… Осрамиться, что ли, хочешь? Гляди: Цуцуляска — женщина, а с каких пор ушла.

Билетер будет шутить с тобой, когда ты попросишь билет до завода:

— Билетики покупайте, билетики. Берите, покуда есть…

— Хорошо идет машина, исправная она, что надо…

— Не подкачает, я ее хорошо знаю…

— Скорей, дядя Вицу, а то еще нас молодежь настигнет…

— Пройду-ка я в заводоуправление, — скажет Сонсонел. — Спрошу директора, что он по этому вопросу предпринял.

— И как же это так, Цуцуляска, о чем ты думаешь? Того и гляди, нас другие перегонят.

— Ну вот еще, как им перегнать? Опять ты нос повесил?

— А какого ты мнения об Ионикином станке?

— Как это он только о таких вещах думает?

— Брось ты это, милый друг… При хозяине, небось, ел чечевичную похлебку и не привередничал, а теперь привередничаешь.

— Тоже, дурной, нашел, с кем сравнивать…

…Вицу нравилось выходить из дому с такими мыслями.

Рэдицы не было дома. Она опять ушла, сказав отцу, что работает в двух сменах; но он знал, что дочь получила задание от Союза коммунистической молодежи. «Скрывается от меня…», — с гордостью констатировал Вицу.

Фэника проснулся.

— Куда ты, папаня, в такой час?

Вопрос мальчика огорчил его. Каждый раз, когда он задавал ему такие вопросы, Вицу вспоминал, что сын его на Рэдицу не похож.

Вицу хмурился и молчал, задавая себе в уме давно уже мучавший его вопрос: в кого только Фэника такой уродился? Как он дошел до такого образа мысли? Что происходит с сыном? Это было его самое большое огорчение.

— Куда ты, папаня? — твердил Фэника, как бы нарочно, чтобы увеличить огорчение отца.

Вицу снова вспомнил, что Фэника вел себя совсем не так, как ожидал он, не мог забыть всей этой истории с акафистами, и теперь ему было трудно уйти из дому с таким огорчением в душе. Хотелось побеседовать с Фэникой и, в конце беседы, прийти к заключению, что сын изменился.

Эта потребность побуждала его задавать мальчику только такие вопросы, на которые он надеялся получить ответы, дающие хоть тень надежды в отношении сына.

— Что ты вчера делал, Фэника?

— Учился, папаня…

— Что за человек твой учитель естествознания?

— Хороший, папаня… Говорит, что он никому не протежирует. «Ученик может быть хоть сыном министра. Если урока не знает, я ему сейчас кол в журнал ставлю…»

— И он это говорит в классе, перед всеми учениками?

— Да, папаня.

От Рэдицы дядя Вицу знал, что Фэника поссорился с Амброзелом, но ему доставляло удовольствие слышать подтверждение этого от самого мальчика.

— Ты что, поссорился с Амброзелом?

— Да, поссорился…

— Ну, вот и хорошо, Фэника, — сказал дядя Вицу, озаренный лучом надежды. Больше он Фэнике вопросов не задавал. Боялся, как бы ответ на эти другие вопросы не отогнал надежду, в которой он так нуждался.

…Он заранее представлял себе, как обрадуется товарищ Мехединц, когда он откроет дверь: «А вот и Вицу пришел…»

Он всегда рад был отчитаться перед товарищами в выполнении заданий.

— Пусть скажет товарищ Вицу, что он сделал…

Он перенес чемодан со свинцовыми литерами для партийной подпольной типографии. Чемодан был тяжелый, но он, желая пройти незамеченным, нес его легко, изящно, перебрасывая из руки в руку, как игрушку.

И он радовался, когда товарищ Мехединц говорил ему, как бы спрашивая взглядом о согласии остальных товарищей:

— Для этого дела хорошо бы выбрать Вицу. Он хорошо знаком с создавшимся там положением…

Он с наслаждением вспоминал и о награде, всегда одной и той же. Товарищ Мехединц жал ему руку и говорил:

— Отлично, Вицу.

ГЛАВА XVII

В начале двенадцатого у ворот завода «Базальт» начиналось оживление. Жены и дети ждали, чтобы гудок возвестил об обеденном перерыве и они могли передать мужчинам судок с едой. Завод был милитаризированный, рабочим не разрешалось выходить на улицу, и они получали передачу сквозь решетку, как каторжники. В дни получки оживление возрастало, вдоль заводских стен вырастали лотки продавцов зеркал и плохих, дешевых картин, бязевых рубах и головных платков для женщин. Для женщин со слабовольными мужьями этот день был особенно трудным. Они брали с собой и детей, чтобы муж еще раз видел, что они без обуви, и следили за тем, чтобы муж не забрел в какой-нибудь кабак.

*

Обеденный час прошел, шум утих. Перед воротами прогуливались еще только две-три женщины, ожидавшие выхода мужей. По всей вероятности, дома у них стряслась какая-нибудь беда и они пришли сказать об этом мужу, чтобы он узнал это своевременно и не удивлялся, когда вернется. Вахтер утренней смены был человек порядочный и попросил одного из сторожей сказать людям, что их ждут жены.

У ворот ждал лимузин; господин директор не торопился. Шоферу он запрещал гудеть, считая, что вахтер должен сам догадаться об его присутствии. Директор развернул газету и принялся читать. Он ждал, чтобы появился вахтер, багровый от волнения, и бросился бы поспешно открывать ворота.

У ворот стоял теперь Ионика, заменяя заболевшего Крампона. Он спокойно сидел в своей вахтерке и играл в «мельничку» с одним из рабочих ночной смены. Прошло почти пять минут с тех пор, как «Шевроле» директора ждал у ворот, а Ионика все еще и не подозревал его присутствия. Один из сторожей, прогуливавшийся близ вахтерки, заметил директорскую машину, учуял беду и попытался предупредить вахтера. Поняв его намерение, директор приветливо улыбнулся, как бы приглашая участвовать в заговоре. И сторож, польщенный честью, которую оказал ему директор, отказался от своей мысли и так и остался стоять, ожидая, что будет дальше.

Директор закурил сигару. Он нимало не торопился. Чем позднее заметит Ионика его присутствие, тем больше будет удовлетворение директора.

Несколько минут спустя Ионикин партнер поднял глаза, увидел директорский лимузин и, обернувшись к Ионике, испуганно потянул его за рукав.

— Господин директор приехал…

Ионике не понравилось, что рабочий так испуганно потянул его за рукав и так сильно побледнел. Досадуя на своего партнера за охватившую его панику, он сделал вид, что не слышал его слов, и спокойно продолжал игру.

— Будь внимательней…

Но тому уже было не до игры. Он переводил испуганный взгляд с лимузина у ворот на Ионику, как бы пытаясь отдать себе отчет в размерах беды.

Ионика отлично знал, что у ворот стоит машина директора, но испуг сидевшего перед ним человека до того сердил его, что он старался казаться еще более спокойным.

«Чего ты, черт тебя побери, так дрожишь? Хочешь, чтобы и я дрожал от страха? А вот и не буду!»

Партнер смотрел на Ионику с удивлением, не понимая, как он может так спокойно приглашать его продолжать игру.

— Господин директор приехал… Его машина…

В насмешку над его испугом Ионика закурил папиросу.

— Не куришь?

Рабочий испуганно отвел руку с папиросой, словно боясь, что, приняв ее, он станет сообщником Ионики.

— Машина господина директора…

— Если бы он приехал, так уже гудел бы, — успокоил его Ионика.

— Пойду открою…

— У ворот несу службу я, — коротко отрезал Ионика. «„Не хочешь трусить? Ладно, буду я труса праздновать…“ Это ты так думаешь, брат, а?»

Директор потерял терпение. Раз за разом раздраженно раздавался гудок.

Ионика нехотя поднялся со стула.

«Ничего, довольно на свете таких, что со страху готовы в штаны наложить. Надо, чтобы были и такие, которые не боятся».

Он неторопливо, размеренными движениями отворил ворота.

«Вот так… Довольно таких, которые, как сумасшедшие, летят, завидев директора. Надо же, чтобы были и такие, которые не теряются».

Он приветствовал директора спокойно, усталым голосом, как приветствуют гостя, пожаловавшего в неурочный час.

«Довольно таких, которые говорят: „Рад стараться…“ и кланяются до земли… Таков и Сидика, и Велческу, и Чезэрел… Зачем и мне быть таким?»

— Я здесь у ворот битые полчаса жду! — заорал директор, беря в свидетели шофера.

— Как только вы подали гудок…

Принятая директором мера ничуть не огорчила Ионику. Его послали обратно в цех. «Не по мне это дело — у ворот стоять. „Рад стараться!“ Довольно таких, которые говорят: „Рад стараться“.»

Чего ради и мне говорить: «Рад стараться!»

*

Обнаруженные на заводском дворе коммунистические листовки, как и повторные жалобы немецких властей в связи с качеством поставляемой заводом продукции, укрепили убеждение полковника, что в это замешана коммунистическая организация.

Антикоммунистическая пропаганда, возглавляемая полковником, не достигла цели. Лекции, направленные против большевизма и проводимые под председательством самого хозяина, не имели успеха, и полковник был вынужден предоставить «мучеников» самих себе. Журнал «Мунчиторул национал ромын»[13], в котором старые агенты сигуранцы перекрасились в рабочих и разглагольствовали о любви между заводчиками, являющейся основой преуспевания Румынии, на следующий же день после выхода попадал в клозеты, где успешно шел в употребление.

Полковник с тем же успехом использовал и выступления героев, которые и не нюхали пороха, спектакли театра «Труд и веселие», как и карцеры, отправлял людей в военно-полевой суд или на фронт, на передовую. По мере истечения времени антикоммунистическая пропаганда оказывалась все менее и менее действенной, а немецкие власти продолжали жаловаться на то, что не могут пользоваться поставляемой продукцией. При таком положении вещей полковник предпочел отказаться от лекций и художественных вечеров и умножить число карцеров и сторожей-шпионов.

Полковник нуждался в доверенных людях, которые следили за рабочими. Их теперь на заводе было сколько угодно. Этим ставленникам полковника был предоставлен целый ряд льгот: они жили на заводе, не платя за квартиру, получали каждый месяц сахар и растительное масло, дефицитные в то время товары, а сверх того и лишние деньги, добавочно почти целую зарплату, как и возможность освобождать своих родичей от военной службы и отправки на фронт. Официально они считались сторожами, на самом же деле шпионили за рабочими. Их считали необходимыми, и заводоуправление приняло все нужные меры для обеспечения им необходимых калорий и витаминов.

Со стороны Дялул-Спирей территория завода, фактически, не кончалась на определенном месте; пределом ему служила только железная дорога, но и та, по существу, не отгораживала его. Прохожих в этих местах было мало, потому что они резко отличались от остальной части завода, асфальтированной и окруженной цветочными клумбами. Здесь всегда стояла пыль и тяжелый запах, которым пропитывалась вся одежда. Здесь же была и свалка и известковая яма. Служащие старались не ходить в те цехи, которые находились в этой части завода, чтобы не пачкать одежды. Но со стороны Дялул-Спирей шли сюда жены рабочих — побеседовать с мужьями, когда надо было рассказать им, что произошло дома. Вахтер их через парадный ход не пускал. Несмотря на тяжелый, удушливый запах, многие рабочие, даже и из передних корпусов предпочитали закусывать здесь в перерывы. Они встречались здесь с женами и узнавали, что делается дома, а также свободнее чувствовали себя.

За заводами валялись горы металлолома, сюда же сваливались и детали, не принятые немецкими властями. По этой причине рабочие гордились этим местом: груды материалов росли с каждым днем. И каждый раз, как хорошо известный всем автогрузовик, с трудом пробираясь по ухабам, приезжал сюда сбрасывать непринятые гитлеровцами материалы, на заводе был настоящий праздник.

Это были хорошие рабочие, из поколения в поколение знавшие и любившие свое дело; но времена-то были такие, что, только работая плохо, они могли чувствовать себя по-настоящему рабочими.

Надо сказать, что и водитель грузовика выполнял эту работу с нескрываемым удовольствием. Когда же за целый день ему не приводилось выполнить подобной перевозки, он ходил как в воду опущенный.

*

Директор и полковник сердились друг на друга.

— Опять жалобы, — сказал директор, иронически глядя на полковника, который, в свою очередь, насмешливо смотрел на него. — О чем думают ваши люди? Некоторое время коммунисты притихли было, а вот теперь опять…

— А ваши люди о чем думают?

— Мои люди? Оставьте моих людей в покое, чего вы на них взъелись?

— К чему нам ссориться?

— Да мы и не ссоримся, а только спорим, — сухо сказал директор. — Виноваты вы. Следовало бы быть более энергичным. Вы смеялись, когда я предлагал вам примерное наказание, расстрел на заводском дворе. А было бы, пожалуй, лучше. Мы бы до такого положения не дошли. Что мы за союзники, мы, румыны?

— Вы такое предлагали? Здесь, на заводском дворе?

— Вы теперь прикидываетесь, что забыли… А я с самого начала думал об этом. Было бы гораздо лучше.

Полковник пристыженно промолчал. Да, директор был прав. Было бы лучше.

— Отчего вы не арестовали всех коммунистов? — спросил директор, словно полковник и не подумал об этой возможности.

— Да я и не знаю, кто из них коммунисты. Будьте уверены, что если бы знал…

— Хорошо, хорошо, полковник, но тогда зачем же существует жандармский пост, карцеры, военно-полевые суды, расстрелы, сторожа, которым платят не меньше, чем профессорам университета? Думаю, что именно для этого. Сторожа должны говорить нам, кто именно коммунист, жандармы должны арестовывать их, суды — осуждать, а взводы солдат — расстреливать… Я так смотрю на эти вещи, просто. А вы почему на них так же просто не смотрите?

— Я сделал все, что было в моей власти…

— Теперь война, — напомнил ему директор. — И во время войны говорят не так. «Я сделал все, что было в моей власти…» Эти слова звучат как-то слишком не по-военному. Должен сказать вам это, хотя мне это неприятно… Позовите работников технического контроля, позовите и Зеическу, — изменившимся голосом сказал директор, намеренный взять инициативу в свои руки.

Через несколько минут явились работники технического контроля.

— У тебя дети есть? — спросил директор одного из них, приземистого, коренастого человека, который все время мял шапку в руках.

— Мальчик и девочка…

— А у тебя? — обратился директор к другому, спеша как можно скорее покончить с этой предварительной операцией.

— Сынишка в первом классе начальной школы.

— А у тебя?

— Девочка…

— У всех у вас дети, — удовлетворенно констатировал директор, как бы желая сказать, что благодаря этому все они у него в руках. Он несколько минут помолчал, как бы предоставляя им возможность подумать о своем положении, о женах и о детях.

— Немецкие власти, наши союзники, продолжают жаловаться на продукцию, поставляемую нами и… — он посмотрел на них, на каждого по очереди и добавил: — и принятую вами.

— С продукцией может еще кое-что произойти и после приемки, — высказал свое мнение человек, у которого был сын-первоклассник.

— Не думаю, — ответил директор, глядя на полковника и приглашая его более энергичными словами выразить напрашивающуюся мысль.

— Да ведь это же сущий саботаж! — выкрикнул полковник. — Коммунисты саботируют, а вы не отдаете себе в этом отчета. Что вы за патриоты?

— Откуда ты родом? — спросил директор человека, жена которого недавно родила девочку.

— Из Яломицкого уезда…

Директор задумался над ответом рабочего, как бы разгадав волновавшую его тайну.

— А вы часом не в сговоре с коммунистами? — с кажущейся простотой спросил директор в надежде получить такой же простой ответ.

Люди улыбнулись.

— Большевики в бога не веруют, — ответил тот, у которого были мальчик и девочка, желая быть как можно более убедительным.

Директор переглянулся с полковником. Он ждал от полковника, чтобы тот закричал и хватил кулаком об стол, но полковник ни о чем подобном и не думал.

— Измена родине наказуется смертью! — вопил директор, раздраженный тем, что господин полковник достаточно не разошелся. — Мы вас всех к стенке приставим!..

*

На этот раз работники технического контроля производили приемку в присутствии двух жандармов и офицера.

Все трое, из которых один имел мальчика и девочку, другой — сынишку-первоклассника, а третий — девчурку, которую недавно родила ему жена, в глубине души надеялись, что на этот раз детали будут соответствующими. Они боялись и за свою жизнь и за жизнь остальных.

Исследовали каждую деталь с опаской, вертели ее во все стороны, неторопливо, как бы желая отсрочить беду.

После каждой принятой детали офицер ожидал от них знака, указания, кого именно арестовать.

Царил тот странный покой, который овладевает всегда людьми, когда они знают, что судьба их зависит от других. Человек, у которого были мальчик и девочка, взял в руки деталь и, как опытный работник, немедленно обнаружил брак.

Остальные в свою очередь осмотрели деталь и также заметили брак.

С минуту они помолчали, заглянули друг другу глубоко в глаза, как бы желая угадать, что думает каждый.

Предчувствуя, что что-то случилось, к ним подошел офицер.

— Что-нибудь обнаружили?

— Ничего, — с разочарованием в голосе сказал тот, жена которого недавно подарила ему дочурку.

А тот, у которого были мальчик и девочка, как и отец первоклассника, кивнули головой в знак того, что их товарищ не солгал.

ГЛАВА XVIII

Табарча был готов в дорогу. Жена протянула ему узелок.

— За тобой мой двоюродный брат приедет, с телегой…

— Ты с ним говорил?

— Само собой, говорил, — чуть сердито отозвался Табарча. — Я с ним обо всем договорился. Поживешь у него некоторое время. Время теперь летнее, с едой как-нибудь обойдемся.

— Гонишь меня с насиженного места, а я и не знаю, чего ради…

— Узнаешь, — кротко ответил Табарча. — Я тебя там навещу. И расскажу все, что да как. Возьмем табуреточки, сядем у ворот, и я тебе всю ночь напролет буду объяснять, почему послал тебя туда, в деревню.

Он остановился посреди комнаты, спрашивая себя, не забыл ли что взять.

— Ты мне и чистую рубаху дала?

— Разумеется, дала… Ты как думаешь, чего я всю ночь работала?

Табарча не слушал, что говорила ему жена, потому что думал о своем.

— Будет тебя хозяйка спрашивать, куда ты едешь… Смотри, не проговорись…

Это ее огорчило. Она намеревалась поделиться с хозяйкой… — Вот ведь, мадам Вестемяну, какой у меня муж. Срывает меня с места и посылает к двоюродному брату, морочить людям голову…

— Ладно, не скажу, — нехотя согласилась женщина, огорченная тем, что ей отказывают в этом большом удовольствии.

Табарча понял огорчение жены, и его так и передернуло от досады. «Огорчается, что я не позволяю ей трепать языком… Вот, что ее печалит…»

— Я тебе чуть позже подошлю денег… Пока что распутывайся с тем, что у тебя есть…

Когда Табарча отворил дверь дома, женщина разрыдалась. Испуганная, предчувствуя большую опасность или только теперь сознавая всю тоску одиночества, она прижалась к мужу.

К ее удивлению, Табарча оттолкнул ее. Разговор с ней, слезы и печальные слова жены рассердили его не в меру. Он чувствовал, что жена его совершила что-то очень некрасивое. Чего это она расплакалась? Страдает от разлуки? Ну и что если страдает? А я не страдаю? Ее заплаканной физиономии мне не хватало.

А в душе его жило горькое сознание того, что жена не выполнила своего перед ним долга, не дала ему того, в чем он нуждался, а только то, что сама она сочла нужным…

«Она не должна была плакать… — мысленно упрекал ее Табарча. — Должна была улыбаться, чтобы хоть немножко подбодрить меня».

«Она должна была дать мне то, в чем я нуждался… Удивительное дело, что это все за люди… — сердился Табарча. — Когда тебе нужен глоток воды, они тебе от избытка чувств стелят постель, чтобы ты мог улечься, но забывают принести от колодца ведро холодной воды… И вот так, от великой любви, забывают дать тебе глоток холодной воды…»

Женщину смутило холодное отношение мужа. Но эта холодность с его стороны помогла ей понять, что она вела себя не так как надо. Она поняла, что при данных обстоятельствах он нуждался не в ее слезах, а в ее силе и мудрости.

«… Ну и умница же я, нечего сказать… Муж бог весть на какое трудное дело идет, а я тут хнычу, нюни распускаю…»

И чтобы исправить свою ошибку, она решила доказать мужу, что она очень хитрая и сумеет так все обставить, что и комар носа не подточит…

— Я ей скажу, что отправляюсь совсем в другое место… — сказала женщина, стараясь казаться как можно более уверенной в себе. — Скажу, что еду в Редю… Так хорошо будет?

С этой лукавой искоркой в глазах, с ее намерением провести хозяйку, она была теперь куда ближе мужу.

— Да, так будет хорошо… Вот видишь, ты умеешь быть и хитрой! Как только приедет повозка, ты сейчас же уезжай, не пускайся в разговоры… Повозка подъедет к дому с заднего хода, чтобы не поднимать на ноги всю улицу…

— Никто ничего не узнает…

И в этих словах ее было столько нежности и в то же время столько решимости, что Табарча с трудом сдержал слезы.

«Этого еще не хватало, чтобы я теперь прослезился… Не хватало, чтобы она видела меня в слезах… Если бы она в этом нуждалась, я бы чуть-чуть всплакнул. Но к чему плакать, если женщина в этом не нуждается?!»

Зная, что она уже не сумеет выразить овладевшего ею чувства, она теперь вкладывала всю свою любовь в слова ободрения, в меры предосторожности.

— Не беспокойся… Я распутаюсь…

*

Именно потому, что в глубине души он был даже очень и очень озабочен, дядя Вицу старался казаться как можно более спокойным. Этим утром он беседовал с Фэникой о всякой всячине и, по той же причине, справлялся у Рэдицы, какую песню она любит больше всех. Он знал, что задание, которое ему предстояло выполнить вместе с товарищем Табарчей из котельного цеха, совсем не легкое. Но чувство спокойствия и полной безопасности рождали в его душе не те меры предосторожности, которые советовали ему принять товарищи, а политическая важность задания.

Уверенность Вицу была плодом убеждения, что ему предстоит успешно довести до конца важное задание.

— Раз уж необходимо это сделать, мы должны добиться удачи. Если бы в этом не было нужды, то еще как-нибудь обошлось бы, а так…

Вицу с восхищением вспоминал о том, как известил его об этом задании товарищ Мехединц на заседании ячейки. Он сперва несколько минут подумал, а потом начал: «Послушай, Вицу, о чем речь…»

Несмотря на то, что Табарча не был партийным, организация сочла, что может вполне положиться на него. Когда Вицу объяснил ему, о чем, собственно говоря, речь, человек с самого начала изъявил свое согласие. А когда Вицу объяснил ему, почему надо было сделать то, что им предстояло сделать, Табарча с сосредоточенным видом сказал:

— Ладно, посмотрим, как мы это сделаем.

— Завод будет выведен на несколько дней из строя… фашисты не будут больше получать оружия…

Табарча все время думал о практической стороне дела.

— Мы должны дать максимальное давление… Поблизости не должно быть людей…

— Этим займусь я.

Более близкое знакомство с этим рабочим из котельного цеха принесло Вицу большое удовлетворение. На него сильное впечатление произвела серьезность этого человека, который вечно мучился, стараясь найти наилучшее решение: «Знаешь, Вицу, что я думаю?» Вицу чувствовал, что, в этой заботе Табарчи о практической стороне вещей, фактически, кроется большая способность смотреть на вещи, с политической точки зрения, как и глубокая вера в борьбу коммунистов.

— На сколько дней, ты думаешь, можно вывести завод из строя? — спросил Вицу, зная, что Табарче нравятся такие вопросы.

Как всегда, Табарча ответил не сразу. Нахмурился и стал выкладывать в уме.

— Дня три-четыре, примерно так, я думаю…

«Нравится мне этот человек, — довольно подумал Вицу. — Что правда, то правда: похож на меня…»

Вицу уже не раз замечал, что он похож на многих людей, с которыми был знаком, но это ничуть не затрагивало его самолюбия, напротив, искренне радовало его.

«Это значит, что и я чего-то стою».

*

В тот день Табарча был как нельзя более спокойным.

— Жена уехала, я ее отправил в деревню, чтобы, не ровен час, с ней чего-нибудь не случилось…

— Ну вот и отлично, — одобрил Вицу, которому понравилась забота Табарчи о его жене.

— После того, как разведем в котле пары, думаю, что хорошо бы пройти задворками, мимо гаража, там патрулей нет, — высказал свое мнение Табарча, который обдумал и этот вопрос.

Вицу оказался вполне прав, доверившись Табарче. Забота этого человека о практической стороне вещей была плодом глубокого понимания борьбы коммунистов. Он ничуть не сомневался в том, что буржуазию нужно ликвидировать, а хотел только знать конкретно, как это будет сделано и какие практические меры необходимо принять с этой целью.

Табарча оглянулся назад, в направлении парового котла и сделал знак Вицу — мол, потарапливайся.

— Примерно через четверть часа взорвется… Приблизительно так, — сказал Табарча, пытаясь как можно более точно определить время.

Они прошли мимо «Фише», пересекли улицу Себастьян и оттуда прошли на пустырь Броскэрией. Дойдя до угла Петре Испиреску, Табарча на минуту остановился, вынул часы и сказал со своим обычным озабоченным видом:

— Теперь бы пора.

В подтверждение его слов через несколько мгновений сильнейший взрыв потряс землю. Стекла в окнах корчмы Молдовяну, перед которой они остановились, разлетелись вдребезги. Осколки долетели и до них, поцарапав им лица.

Табарча вынул носовой платок и методично обтер лицо.

— Мы не потеряли даром времени!..

*

Дома и улицы в этих краях выглядели теперь, как после землетрясения. От взрыва пострадали и окрестные фабрики — «Фише», шоколадная фабрика, «Короана», где работала и Цуцуляска.

Из Баба-Лики, из Котрочанки, Броскэрии и Друмул-Серий к «Вулкану» побежали женщины — посмотреть, что случилось.

Цуцуляска была дома, так как работала в вечерней смене. Добрица ворвалась к ней.

— Слыхала взрыв? На «Вулкане» беда случилась…

Добрица забыла, что сын соседки работал на этом заводе и с ним могло бы случиться несчастье. Поняв это, она устыдилась своей неосторожности.

— Ромика, ты…

Цуцуляска в испуге слушала ее.

— Беги же! Чего ты ждешь?

Но Цуцуляска не хотела торопиться. «А что если, боже упаси, что-нибудь случилось? К чему торопиться?»

— Беги скорей, чего ты сидишь?

Цуцуляска словно чувствовала, что эта женщина хочет толкнуть ее на какое-то недоброе дело.

— Да не пойду я… Лучше дома посижу…

— Дура ты, — вздохнула Добрица, — только теперь осознав: Цуцуляска вообразила, что с парнишкой случилась беда.

— Ничего с твоим Ромикой не случилось, — уверила она Цуцуляску громким и решительным голосом. Ее убеждение в том, что ничего плохого не случилось, было порождено твердой верой, что в этом мире все должно происходить согласно какой-то логике. Как могло что-нибудь случиться с Ромикой. Ведь он еще подмастерье, даже и не женился, как же с ним может что-нибудь случиться?

Ибо Добрица никак не хотела признавать возможность смерти молодого человека, который еще даже порядком и не пожил, не женился и детей не нарожал.

— Пошли, Цуцуляска, идем со мной, — сказала ей соседка приветливым, сердечным голосом, как бы приглашая Цуцуляску в невесть какой тайный мир, в невесть какой рай.

Добрица звала Цуцуляску в мир ее понимания, тот мир, в котором все происходит согласно законам природы.

Цуцуляска беспрекословно оделась, не говоря ни слова, и вместе с Добрицей направилась к заводу. На углу улицы они повстречались с женой Сонсонела, с портнихой Ветуцой. Они тоже бежали на завод узнать, что с их мужьями.

Рабочие знали, что семьи их озабочены, поэтому вскарабкались на заборы, чтобы все видели, что они невредимы. Жандармы обходили завод и били их, заставляя слезть с забора, вернуться в цех. Но они возвращались на прежнее место, влезали на заборы, махали рукой женам и детям, вызывали их по именам, уверяя их, что они не пострадали.

Ромика ждал мать в том месте, где стены «Вулкана» соединяются со стенами завода несгораемых касс. Он заметил ее направляющейся к заводу и помахал ей рукой.

— Здесь я, мама, здесь…

Первой увидела его Добрица. Она схватила Цуцуляску за руку и потянула за собой.

— Смотри, вот он… Ни черта с ним не случилось… Как бы он мог погибнуть такой, неженатый?

Цуцуляска увидела сына, машущего ей рукой и шапкой, и от волнения остановилась. И так и осталась стоять, глядя во все глаза на Ромику.

— Да иди ты, иди к нему, — посоветовала ей Добрица.

*

В тот вечер, как и всегда по вечерам, женщины вынесли к воротам табуретки, расселись и завели беседу. Речь шла о взрыве на «Вулкане».

Каждая старалась в точности припомнить, где именно она находилась в момент события.

— Бог ты мой, какая беда, — вздохнула портниха Ветуца. — Куда страшнее землетрясения. Я как раз кормила детей — и вдруг слышу: громыхнуло…

— Я была у Греку, просила у него постного сахару… Только протянула руку взять кулек, как вдруг… — в свою очередь вспоминала жена Сонсонела.

— Табарчу ищут, приходили с жандармского поста. Жены его тоже не застали, с утра уехала…

— А у Вицу дома что было? — задавала себе вопрос Ветуца. — Я ведь своими глазами видела, как у них из дому вещи выносили… Все-то его вещицы повытаскивали на двор, будто в них черт вселился. Дома был один Фэника, и они все время его допрашивали: «Говори, где твоя семья?» А парню откуда знать?

Цуцуляска слушала рассказы женщин и забавлялась. Каждый раз, когда ей казалось, что они говорят глупости, она не замечала этого и улыбалась какой-то мудрой улыбкой, довольная, что знает много больше, чем они, что понимает, отчего на «Вулкане» произошел взрыв, и многие другие вещи, которых они еще не могли понять.

— Большая это беда, — вздохнула Цуцуляска, которой доставляло удовольствие притворяться, будто и она думает, как и все женщины.

— Да, Цуцуляска, это большая беда… Ты окна Молдавановской корчмы видела? Остался человек без стекол…

— Да, это великое горе, — согласилась и Цуцуляска. — Завод несколько дней простоит, немцы перестанут получать оружие. У меня от этой мысли даже и сердце разболелось. А у вас?

Женщины захохотали.

— Да ну их к черту, этих гадов, от них вся беда на белом свете…

Цуцуляска с восхищением слушала проклятия соседок в адрес фашистов.

Она была счастлива.

*

Сидя на крылечке своего дома, Добрица все время повторяла — так, как любила обычно напевать нравящиеся ей больше всех песни, — те самые слова, которые сказала Цуцуляске, опасавшейся, что с ее сыном случилась беда. «Как он может умереть таким молодым? Как он может умереть, если еще даже не женился?»

Добрица все время напевала тихонько эту песню, как бы нарочно сложенную для успокоения Цуцуляски, не только из любви к ней, но и из опасения. И это опасение было не смутным, а совершенно ясным, четким и болезненным.

Добрица отлично знала, что случится, как только она перестанет напевать эту песню.

«Как он может умереть таким молодым?

Как он может умереть, если даже еще не женился?»

Добрица боялась ужасов, которые неизбежно предстанут ее глазам, как только кончится песня. И, побуждаемая этим опасением, все время повторяла песенку, выдуманную ею для успокоения Цуцуляски.

«Как он может умереть таким молодым?

Как он может умереть, если даже еще не женился?»

Она предчувствовала приближение большой и неизбежной опасности, и единственной ее защитой от этой опасности была песня, сложенная для успокоения соседки.

Что будет с Добрицей, когда эта песня кончится? Предвещаемая беда была такой большой, что у Добрицы не хватало даже мужества подумать о ней.

Самая печальная женщина в мире — вот чем станет Добрица, как только она перестанет напевать песню, сложенную для успокоения соседки.

И действительно, наступил и тот жуткий миг, когда Добрица перестала напевать эту песню.

Замолкла песня — и все, что она забыла или хотела забыть, снова встало перед ней, так же отчетливо и беспощадно, как и прежде.

«Мой муж был молод — и все же умер. Другие, восьмидесятилетние, живут, а он, молодой мужчина, гниет в могиле».

И Добрица испытывала ту мучительную, убийственную усталость, которую испытывают обычно люди, пытающиеся преодолеть большую душевную боль и, в конце концов, признающие себя побежденными страданием.

ГЛАВА XIX

По утрам население окраины будили гудки здешних фабрик и заводов. Со временем люди привыкли различать их, узнавать их голоса, знали, когда гудит «Вулкан» и когда зовет на работу «Базальт». Они столько раз слышали их гудки, что никогда не ошибались, хотя, по существу, они не очень отличались один от другого. «Это „Вулкан“, „Базальт“ еще не прогудел». «Торопись, „Вия“ во второй раз гудит». «На „Фише“ кончилась первая смена».

Первым начинал гудеть «Вулкан». Его гудки будили людей в Броскэрии и в Лупяске, разносясь далеко, далеко. Гудок «Вулкана» всегда звал первым, это был самый нетерпеливый завод. После него, сливая голоса в едином гуле, слышались гудки «Базальта», «Фише» и порохового склада.

Три дня кряду гудок «Вулкана» не раздавался больше. Его отсутствие в хоре заводских гудков, будивших людей по утрам, тотчас же было отмечено.

«Вулкан» не гудел ни утром, ни в полдень, ни в четыре.

Разбуженные зовом других заводов и фабрик, рабочие «Вулкана» торопились как будто больше обычного.

Сонсонел испуганно поглядывал на часы.

— Опоздаешь, ты, жена.

— Да ведь работы-то нет.

Именно поэтому… Мы должны быть точными, — отвечал ей Сонсонел с видом глубокого удовлетворения и превосходства.

Встречаясь подле Броскэрии, люди притворялись, что боятся опоздать на партию в «мельничку», о которой договорились накануне.

— «Базальт» вторично прогудел…

Со дня, когда взорвался котел, завод стоял. Именно поэтому рабочие старались не опоздать. Одни приходили раньше обычного и смотрели на специалистов, которые, под надзором жандармов, пытались ликвидировать аварию. С папиросой в уголке рта, засунув руки в карманы, они шли смотреть, как бьются над ремонтом специалисты, послушать, как ругаются жандармы. Директор приходил каждый час поинтересоваться, как идут дела, и получал от специалистов все возможные заверения.

У каждых ворот стояли теперь и двое жандармов, которые, в свою очередь, проверяли рабочих. Рабочие поднимали руки для проверки, смотрели на часы и пробивали свою контрольную карточку, довольные тем, что не опоздали. В той точности, с которой они приходили в эти дни на работу, хотя и отлично знали, что работы нет, жандармы и ставленники директора могли подметить удовлетворение случившимся.

Рабочие переходили из цеха в цех, наносили друг другу визиты.

— Кой черт, Марин! Мы с тобой бог весть с каких пор не виделись. Мог бы и ты зайти ко мне.

— Вот захвачу Сонсонела и вместе зайдем, не беспокойся.

Чтобы скоротать время, играли в «мельничку». Жандармы переходили из цеха в цех и проверяли людей.

— Пусть каждый идет в свой цех! — кричал сержант, которого бесило спокойствие шутивших и развлекавшихся рабочих.

— За работу принимаемся? — совершенно серьезно спрашивал Сонсонел, давая понять, что он только этого и ждет.

Сержант, знавший, что никто по-настоящему не хочет работать, оттолкнул Сонсонела.

— Ужо доиграетесь!

На всем заводе царила тишина. Обычно шумный, суетливый, он теперь отдыхал. Заводской двор казался местом, на котором люди собирались, как во время прогулки, поболтать, поразвлечься.

Люди знали, что немцы бесятся от злобы, и не скрывали своей радости по поводу случившегося.

— Пойдем, а то на солнце слишком жарко… Отойдем в тень…

— Сонсонел, ты должен дать мне отыграться…

— Да, когда ты отыгрываться собираешься?

— Как это — когда? Завтра, завтра на работе.

— Да разве же котел не ремонтируют?

— Ремонтируют его, черта с два!

В полдень, как и в другие часы дня, гудка с «Вулкана» уже не слышали.

— Ждем, чтобы «Базальт» прогудел. Он нам напомнит, что мы проголодались. Знает «Базальт», что да как с нами происходит.

Гудок «Вулкана» не раздавался, как всегда. И люди знали, почему не гудит «Вулкан», знали и радовались тому, что случилось.

ГЛАВА XX

Вицу преследовала полиция, поэтому ему было велено покинуть завод. А Рэдица, в свою очередь, покинула свою мастерскую и теперь искала другую квартиру.

Связь Тринадцатитысячника сказала ему явиться на одну из улиц района Тей, к товарищу Думитреску. Ему неоткуда было знать, что товарищ Думитреску и дядя Вицу одно и то же лицо.

— Ты еще водить машину умеешь? Не забыл? — спросил дядя Вицу, забавляясь удивлением парня, который не ожидал встретить его здесь.

— Не забыл!

— Надеюсь, никто не видел, что ты вошел сюда?

— Никто.

— Нам нужен грузовик.

— Будет, — спокойно ответил Тринадцатитысясячник.

Дяде Вицу нравились люди, не удивляющиеся при получении задания, считающие, что любое задание, даже и самое трудное, можно выполнить, Его порадовало, что Тринадцатитысячник не открыл широко глаза и не спросил: «Откуда мне взять грузовик?» Вицу больше всего раздражали остроты на эту тему. «Грузовик, да что, разве у меня завод грузовиков?» Тринадцатитысячник был не из таких.

— Выведи его под каким-нибудь предлогом ночью с заводского двора… А утром опять отведи в гараж, чтобы не вызвать подозрений…

— Сделаю…

С уверенностью отвечая на все эти вопросы, Тринадцатитысячник ломал себе в то же время голову в поисках наилучшего решения, но отвечал незамедлительно, зная, что — независимо от решений, которые он найдет позже, — ответ был один.

— Как закончим свое дело, вернешься на завод и будешь работать дальше…

— Куда мы едем? — спросил Тринадцатитысячник.

— Завтра узнаешь, — ответил дядя Вицу, огорченный тем, что не может посвятить его во все подробности. Скажи он теперь: «за оружием», Тринадцатитысячник сейчас же посветлел бы лицом от радости.

Но Тринадцатитысячник не настаивал и не упрекал Вицу за то, что тот ему больше не говорит: придет срок — и он все узнает.

*

Грузовик с оружием гнал по направлению к Бухаресту. Догадавшись, что сидевший за баранкой Тринадцатитысячник жаждет закурить, Вицу сунул ему папиросу в рот и сам зажег. Он всегда был рад побаловать хорошего работника, и поэтому думал теперь, что бы такое сделать для Тринадцатитысячника после выполнения задания, когда оружие будет доставлено по назначению. Он думал, что парень нуждается в белой, свеже выстиранной рубахе, в постели с чистыми простынями, хорошей еде и выпивке, а также и в женщине, которая любила бы его по-настоящему, все время выглядывала бы в окно посмотреть, не идет ли он, женщине, лицо которой светилось бы радостью, когда он открывал бы калитку дома.

Вицу был счастлив, зная, что в кузове грузовика лежит оружие и что вскоре это оружие попадет в руки рабочих.

«Пусть нас боятся фашисты… И буржуазия пусть страшится силы вооруженного народа… Главное — не выпускать оружия из рук, потому что враг боится вооруженных рабочих…»

Вицу не боялся громких слов, даже если эти слова принадлежали не ему, а другим, — конечно, если эти слова выражали правду, если он чувствовал, что они родились в душе сильного и честного человека.

Тринадцатитысячник гнал машину с максимальной скоростью. Их не только не должен был застать в дороге рассвет; они должны были сперва разгрузить оружие, а потом своевременно отвести машину назад, в заводской гараж так, чтобы никто и не заметил ее исчезновения. Вахтера, который сменялся в шесть утра, Тринадцатитысячник не боялся; но другой вахтер, который должен был прийти на смену Крампону, был человек злой, пьяница и ставленник директора.

Под угрозой смерти и подстерегавшей его все время опасности он, как при свете молнии, думал о множестве вещей, и знал, что ничто из передуманного под угрозой возможного конца нельзя сказать женщине, которая слушала бы рассеянно, думая о другом. Он не мог бы никогда примириться с тем, что такие мысли слушают нехотя, скучая.

Пережитое под угрозой смерти он мог сказать только женщине, которая слушала бы его, взволнованная, потрясенная. И Тринадцатитысячник решил, что он не расскажет о пережитом никому, что он будет свято хранить в душе все это до тех пор, пока не встретит такую женщину. Такой женщиной была Рэдица, но о ней он и думать не смел. Пережитая и преодоленная опасность придала ему сил, пробудила в нем мучительную потребность любви, настоящей любви. В двух шагах от смерти, он снова осознал, как крепко любит Рэдицу, и понял, что на этот раз объяснится ей в любви.

В такие минуты он мысленно видел ее рядом с собой и сожалел, что никогда еще ее не поцеловал. Он испытывал престранное чувство: будто они уже давно вели совместную жизнь, будто она была его женой и подарила ему детей, но, вопреки всему этому, он еще никогда не целовал ее. Тогда же, на пороге смерти, он понял то, что давно должен был понять: что и она любит и ждет его.

Твердое решение завоевать свое счастье было и результатом его убеждения, что, раздобыв оружие, он выполнил трудное и важное дело. Он чувствовал себя поистине мужчиной, и робкие, детские поцелуи уже не могли больше волновать его теперь.

Он нуждался в женщине и ни в какой-нибудь, а в такой женщине, которая готова была бы в свою очередь рисковать своей жизнью для того, чтобы в будущем люди жили лучше, — как это сделал и он в эту ночь. И этой женщиной была Рэдица.

*

Румынский патруль в составе старшины и капрала знаком пригласил грузовик остановиться.

Тринадцатитысячник резко затормозил. Но ни он, ни Вицу не сошли с машины, ожидая приближения патруля.

Вицу открыл дверцу.

— Как нынче кукуруза, высокой будет? — спросил он и стал напряженно ждать ответа.

— В этом году, в отличие от прошлого, кукуруза родится высокая… — ответил старшина.

Тринадцатитысячник и дядя Вицу обрадовались.

— На расстоянии тридцати километров патрулируют немцы, — сказал старшина с досадой и болью в голосе. — Будьте осторожны, товарищи.

Вицу захлопнул дверцу и знаком велел Тринадцатитысячнику ехать дальше.

В течение всего их пути, от оружейного склада и до этого пункта встречи с румынским патрулем, Вицу с детской радостью думал о моменте, когда он произнесет пароль. Грузовик мчался в ночи, и мысль, что где-то, не так далеко, их ждут два человека, борющихся за то же дело, что и они, грела его, радовала и увеличивала его уверенность. Он с ними никогда еще не встречался, не знал их; но ему казалось, что грузовик мчит его на встречу со старыми добрыми друзьями, с которыми он не раз беседовал и веселился, но давно уже не виделся.

Он познакомился со многими такими людьми, с которыми виделся во время подпольной работы лишь мимоходом. Но, вопреки краткости этих встреч, он всегда старался хоть запомнить что-нибудь в связи с каждым из них: выражение лица, интонацию, с которой тот приветствовал его, или жест, которым зажег папиросу. Именно люди, которым хотелось бы столько друг другу рассказать, говорили очень мало…

— Возьмите материал, товарищ…

Тот, другой, прятал его за пазуху, затем говорил:

— Куда вы? — и сам указывал, куда направляется он.

— Ладно. Тогда я пойду в ту сторону…

Сведение о немецком патруле обеспокоило дядю Вицу. Он поделился своим беспокойством и с Тринадцатитысячником, но тот только пожал плечами в знак того, что он этого ожидал.

«Тринадцатитысячник хороший водитель, лучше меня. За рулем должен оставаться он. Я нападу на патруль и расчищу дорогу Тринадцатитысячнику».

Это один выход из положения.

«Если патруль появится перед нами, он может пристрелить нас обоих, что будет очень плохо. Хоть бы один из нас должен спастись, чтобы провести машину дальше. Если патруль выйдет нам навстречу, даже если они не попадут в нас, они могут прострелить шины, что, фактически, равносильно».

— Оставайся у руля, — решил Вицу. — Постарайся добраться своевременно, чтобы в гараже не заметили исчезновения машины.

— А вы что намерены делать?

— А я слезу, — спокойно ответил дядя Вицу, желая убедить парня, что так оно все и должно быть. — Попытаюсь разрешить вопрос немецкого патруля.

У Тринадцатитысячника было странное предчувствие, что дядя Вицу говорит с ним в последний раз, и поэтому каждое слово Вицу огорчало его, как бы оправдывая эти мысли.

Вицу хотел было попросить. Тринадцатитысячника позаботиться о Рэдице и Фэнике в случае, если сам он не вернется. Он подумал, однако, что лучше этого не говорить: кто знает, может быть, у того будут угрызения совести по поводу того, что он остался за рулем, другие подобные глупые мысли.

— Сколько еще километров до патруля?

— Примерно двадцать, — ответил Тринадцатитысячник, не поворачиваясь к Вицу лицом, хотя и хотел бы его видеть. Он должен был смотреть прямо перед собой; малейшее невнимание могло поставить под угрозу транспорт оружия.

— Я слезу чуть раньше…

Тринадцатитысячник чувствовал, что, приняв решение слезть с грузовика, Вицу говорит теперь иначе, так, как он еще никогда не говорил.

— Позаботься о Фэнике и о Рэдице, — сказал наконец дядя Вицу, как бы извиняясь за эту минуту слабости.

Тринадцатитысячник обернулся, чтобы заглянуть ему в глаза.

Но Вицу это не понравилось.

— Будь внимательным… Вдруг попадется что-нибудь на дороге…

Напряжение и беспокойство Тринадцатитысячника ему передавалось, и это, охватившее их обоих, волнение сердило его. Он чувствовал потребность развеять это настроение.

— Какой ты был смешной, когда рассказывал, как воровал черешни… Не способен ты был на это. Не умел черешни воровать…

Но, к его огорчению, Тринадцатитысячник не улыбнулся и не просветлел лицом.

Волнение и беспокойство царили по-прежнему.

«Иногда и так получается», — подумал Вицу, удивленный тщетностью своих попыток вывести Тринадцатитысячника из состояния этой напряженности.

— Так мы и сделаем, Тринадцатитысячник… Я слезу и за пять минут разрешу вопрос о патруле…

— За пять минут?

«Ох, парень, парень, опять ты удивляешься невпопад!..»

— Это необходимо для того, чтобы добраться своевременно.

В душе Тринадцатитысячника укоренилась уверенность, что с дядей Вицу ничего не может случиться. Он не мог себе представить его сраженного пулей, корчащегося в предсмертных муках.

— Если через пять минут я не вернусь, — сказал дядя Вицу все тем же спокойным голосом, — продолжай свой путь…

— А патруль?…

— Патруля больше не будет, — ответил дядя Вицу.

Сознание того, что он может быть видит Тринадцатитысячника в последний раз, заставило его легче примириться с удивлением и беспокойством парня.

— Кто знает, — глубоко вздохнул Тринадцатитысячник.

— Если я не вернусь через пять минут, — продолжал дядя Вицу, не обращая внимания на слова Тринадцатитысячника, — если я не вернусь через пять минут, потому что во время борьбы может случиться, что меня ранят или еще там что-нибудь… Всего никак не предусмотришь, — сказал он, чувствуя странную потребность говорить лишнее, незначительное. — Ты меня долго не жди, — решительно добавил он, с оттенком озабоченности в голосе, опасаясь как бы Тринадцатитысячник не ждал его слишком долго, боясь за его жизнь. — Я заманю патруль чуть подальше и буду драться с ним здесь, среди дороги. Самое важное отвлечь патруль за пределы его обычного поля действия. Придется стрелять так, чтобы они знали, откуда я стреляю, и направились бы ко мне. Во всяком случае, надо, чтобы они стреляли в меня, а не подумали бы как-нибудь пойти к грузовику.

— Ясно, — согласился Тринадцатитысячник спокойным и почти безразличным голосом. И эта его уверенность, его спокойный и почти безразличный голос были результатом огромного усилия воли; ему хотелось порадовать дядю Вицу.

— Останови машину! — закричал дядя Вицу.

Потом пожал ему руку и исчез в ночи.

Глава XXI

Вицу боялся, как бы патруль не заметил места, где был спрятан грузовик и не начал стрелять в его направлении, вместо того, чтобы пойти на приманку.

Он боялся, что пули попадут в Тринадцатитысячника вместо того, чтобы попасть в него.

Тринадцатитысячник вел грузовик с оружием, и он должен был жить. Конечно, жить должен был и Вицу, но в первую очередь, — Тринадцатитысячник. «Что будет, если в этой стычке умрет он, а я останусь в живых?..» Дальше у него не хватало сил думать, представлять себе все последствия такой трагичной развязки.

Могло случиться, что патруль не заметит его, не угадает с первой же минуты, откуда в него стреляют. И пытаясь нащупать направление, из которого стреляют, он мог наткнуться на грузовик.

Ночь была лунная. Вицу подыскал более открытое место, где листва деревьев была реже и пропускала лунный свет. Патруль, по всей вероятности, заметит его здесь и начнет стрелять в него.

«Место хорошее. Ошибиться трудно. Они непременно заметят, что стреляю в них я».

Все шоссе было залито лунным светом.

«Везет мне, — констатировал Вицу. — Надеюсь, что попадутся солдаты исправные, а не какие-нибудь молокососы».

По направлению к луне по небу неторопливо плыла гряда облаков. Надо было торопиться, чтобы перестрелка началась до того, как они затенят луну.

Вицу расположился так, чтобы лунный свет как можно лучше освещал его, чтобы патруль сейчас же заметил его и начал стрелять. Он начнет постепенно отступать к перелеску на обочине дороги, патруль последует за ним, а в это время Тринадцатитысячник сможет продолжать свой путь к Бухаресту.

Наконец, Вицу обнаружил патруль. Солдаты стояли посреди дороги, повернувшись спиной к нему и сгрудившись: они, очевидно, что-то друг другу рассказывали или закуривали.

«Надеюсь, что на них не нашла слепота».

Он в них теперь стрелять не мог, потому что солдаты не видели его и не могли догадаться, откуда им грозит опасность. Было мало вероятно, что он сможет перестрелять их всех одной очередью. Пытаясь найти нападающего, они могли наткнуться и на грузовик.

Прошло несколько минут. Тринадцатитысячник долго ждать не мог, потому что время шло и он мог опоздать с доставкой грузовика в гараж, что имело бы самые неприятные последствия.

К великой радости Вицу, дозорные повернулись лицом к нему.

Он выпустил несколько пуль в их направлении. Охваченные смятением, солдаты не сразу поняли, откуда в них стреляют.

Вицу инстинктивно спрятался за столб, но через минуту стал проклинать свою осторожность: случилось именно то, чего он больше всего опасался: солдаты шли вперед по дороге, по направлению к грузовику.

Охваченный отчаянием, он вышел из своего укрытия и встретил их посреди залитого светом шоссе. Борьба была невыразимо трудной; с одной стороны, он должен был сам напрашиваться на величайшую опасность, обеспечить врагу самую выгодную позицию, а, с другой стороны, — беречь себя, стараться, чтобы его не убили и не ранили до выполнения взятого им на себя задания. Стреляя, он напряженно думал о том, что надо не только попасть в врага, но и привлечь на себя его внимание.

Одна из пуль попала в цель: один солдат упал. Остальные двое, обнаружив нападающего, не стали заниматься раненым, а бросились бегом по направлению к Вицу, продолжая стрелять.

Вицу только этого и ждал — чтобы патруль отклонился от его обычного маршрута. Он побежал к перелеску подле дороги.

Пуля задела его за плечо, но рана не болела — самый верный признак, что он достиг своей цели.

Он услышал гул грузовика, и это еще больше укрепило в нем убеждение, что цель достигнута. Напряжение ослабло, тело как-то сразу обмякло, его охватила огромная потребность отдыха. Из своего укрытия он видел, как солдаты раздвигали ветви и приближались к нему. Вопреки сознанию близкой опасности, его не покинуло чувство разрядки. В нем по-прежнему жила решимость бороться, отстаивать свою жизнь, но то, что должно было последовать, казалось уже не таким важным. Самое важное уже произошло…

ГЛАВА XXII

Дядя Вицу и Рэдица отсутствовали из дому вот уже два дня, но Фэника не очень беспокоился, он даже в некоторой степени радовался тому, что избавился от их присутствия; слишком уж близко они им занимались. И это ощущение свободы, которое принесли ему эти последние два дня, когда он мог сколько хотел шататься по пустырям, не отдавая никому отчета за свое поведение, совершенно вытеснило всякое беспокойство.

Фэника давно уже мечтал остаться дома совсем один, и теперь наконец мечта эта сбылась.

Примерно в полночь он услышал стук в дверь. Спокойно зажег лампу и слез с кровати. С тех пор как он избавился от тиранической власти веры в бога, страх исчез из его души. Это щемящее чувство страха, которое нередко мешало ему заснуть всю ночь, сменило большое любопытство, желание раскрыть все тайны, способность не бояться больше того, что он открывал. Страх был вытеснен жадной любопытностью голодного волка.

Прежде, когда ему случалось пройти ночью по улице и заметить какую-нибудь человеческую фигуру, он поспешно перебегал на ту сторону; теперь же, напротив, он тотчас же направлялся к такому человеку, желая узнать, кто это в такую позднюю пору шатается по пустырям и улицам.

Он не испугался и теперь, услышав стук в дверь. Было просто любопытно узнать, что это за люди ломятся в дверь в первом часу ночи, как они выглядят, как одеты и, главное, чего они хотят.

— Чего вы так стучите? Погодите, сейчас открою…

Упорство неизвестных сердило Фэнику, сердило тем более, что он в этом упорстве не видел никакого смысла: «Ломятся, как сумасшедшие, словно дверь с петель сорвать хотят…»

*

«Железно одеты… — отметил Фэника, открыв дверь незнакомцам и осматривая их с головы до ног. — Но рожи, можно сказать, преотвратные…»

Незнакомцев было двое. Это были молодые люди, одетые элегантно, так, как одеваются люди в центре города.

Фэнику они просто-напросто оттолкнули, как нечто ненужное, в их расчеты не входящее. Они перевернули весь дом вверх тормашками, но на Фэнику никакого внимания не обратили.

Мальчик чувствовал себя глубоко обиженным этим явным пренебрежением. Вспомнили о нем лишь много времени спустя.

— Где сестра, пацан?

Фэнике этот вопрос показался довольно вежливым и он даже пожалел, что не может оказать им помощи. С людьми одетыми, как в центре города, Фэнике не хотелось ссориться; он предпочитал разговаривать с ними, как равный.

— Не знаю… Не говорила, куда идет.

В конце концов, Фэника понял, что элегантно одетые молодые люди были полицейские. Он ожидал теперь, что они набросятся на него, изобьют или поволокут на жандармский пост. И был совершенно искренне возмущен, видя, что ночные посетители не делают того, что, по его мнению, обязательно должны были сделать…

«Кой черт? Отчего они не бьют меня до полусмерти? Отчего не ведут на жандармский пост, чтобы продержать хотя бы ночь?»

Фэнике не нравилось, когда власть имущие не применяли своей власти, и полицейские стали ему антипатичными именно потому, что не спешили избить его.

— Чего не говоришь, где сестра? Или и ты — коммунистическое отродье?

Фэника стыдливо потупился, искренне сожалея, что не может быть им полезным.

— Неужели ты и на самом деле не знаешь, где твоя сестра-большевичка? Если скажешь, мы уж о тебе позаботимся…

Фэнике было досадно, что он не может ответить на вопрос этих элегантно одетых мужчин.

Он жалел теперь, что поссорился с Рэдицей… Разве не лучше было оставаться с сестрой в дружеских отношениях? Не ссориться с ней, а пользоваться ее доверием? Тогда и Рэдица говорила бы ему кое-что…

— Ты сущий дурак… — на прощанье сказали ему полицейские, поняв то, что происходило в его душе.

После их ухода Фэника остался крайне удрученным.

Через несколько дней он бежал из дому.

*

Подвергнув Вицу ряду пыток, в результате которых им не удалось добиться от него каких бы то ни было сведений, гестаповцы передали его румынским властям.

Вызванный на допрос, дядя Вицу с трудом поднялся, несколько раз зевнул и остановил скучающий взгляд на сопровождавшем его конвойном.

Дверь открылась, и навстречу дяде Вицу с распростертыми объятьями направился майор. Он посмотрел на часы и, погрозив арестованному пальцем, улыбнулся:

— Вы опоздали…

— Трудненько меня сыскать было: как сквозь землю провалился, — ответил Вицу и нагнулся, чтобы поправить развязавшийся бинт.

— Да вы, очевидно, не желали нанести мне визит, — насмешливо улыбаясь, продолжал майор.

Вицу удалось поправить перевязку. Он сдвинул ее слегка на сторону, чтобы не спадала на глаза, не скрывала от него майора. Но бинт опять сполз, покрыл глаза и заслонил майора. Перевязка поднималась и опускалась, и поэтому майор то появлялся, то исчезал. Хотя она и не могла отогнать непрерывную сильную боль, перевязка все-таки на что-то годилась. Когда Вицу не хотелось видеть майора, он надвигал ее на глаза и уже только слышал пискливый, иронический голос мучителя.

Он знал, что Красная Армия победоносно продвигается и громит фашистов, что оружие доставлено куда следовало, и через несколько недель его товарищи смогут им воспользоваться, а румынские солдаты только того и ждут, чтобы повернуть оружие против гитлеровцев. Он был настолько убежден, что все это произойдет в ближайшем будущем, что ироническая улыбка майора казалась ему смешной.

Для майора допрос не был работой или нервотрепкой, а удовольствием и наслаждением. Допрашивая арестованных, он отдыхал и развлекался, предавался интереснейшим размышлениям. В этой обстановке он чувствовал себя самим собой, освобожденным от всяких предрассудков и навыков, в ней он мог развернуться во всю свою ширь.

Он любил говорить много и нередко прерывал арестованных, чтобы уточнить ту или иную мысль, которая приходила ему в голову. Допрос был для него оазисом, где можно было остановиться, чтобы хлебнуть глоток свежей, бодрящей воды. Уже хотя бы и то обстоятельство, что он жил полнокровной жизнью и мог высказать все, что ему приходило в голову, тогда как арестованный, со связанными руками, ждал смерти, казалось ему лучшим доказательством, что он правильно ориентировался в жизни. Его развлекало развивать свои теории перед людьми, которых на следующий день, на заре, должны были расстрелять.

Вицу был очень занят и чрезвычайно торопился. Вызвавший его на допрос конвойный нарушил течение его мыслей и его планы. И ему не терпелось скорее вернуться к своим мыслям, не тратя времени понапрасну.

— Начнем, что ли, господин майор? — спросил дядя Вицу, как человек, которому изо всяких пустяков мешают вернуться к его важным делам.

— Что начинать-то? — удивленно спросил майор, сбитый с толку спокойным тоном арестованного.

— Допрос, — напомнил Вицу с подчеркнутой учтивостью.

— Вас били? — кротко, с сочувствием в голосе спросил майор.

Вицу задумался, как будто майор задал ему невесть какой сложный вопрос. Он вспомнил о всех побоях, которые ему привелось вытерпеть в жизни. Вспомнил и сравнил теперешние побои с другими, более давними, во время забастовок 1933 года. Ему хотелось дать серьезный, основательно обдуманный ответ, для того, чтобы господин майор смог составить себе предельно ясное впечатление… Чтобы все стало совершенно для него понятным.

— Довольно хорошо… — Лицо майора посветлело, он довольно улыбнулся.

— Могли бы и лучше, — поспешил прибавить Вицу, делая над собой большое усилие, исключительно с тем, чтобы согнать с лица майора эту улыбку.

Но он не успел насладиться своей победой; боль вернулась. Он ждал ее и удивлялся, когда она опаздывала на миг, другой. Он знал, что она не преминет вернуться, но надеялся все же, что — каким-нибудь чудом — боль эта не набросится снова на него. Не вернется, чтобы опять и опять терзать его, или же вернется более кроткой, утомленной, или еще — что это будет другого рода боль, не в голове, а где-нибудь в ноге или в боку.

Но боль неизменно возвращалась — все та же и все так же беспощадно терзала его.

В те краткие минуты передышки, когда боль покидала его, Вицу напрягал все свои силы, готовясь во всеоружии встретить новый удар, отразить атаку.

Напряжение не ослабевало ни на минуту. Все тело его было изранено. И он бодрствовал, подстерегал. Он привык отличать мимолетную боль от настоящей, знал также, что боль, легкая, как ласка, может внезапно превратиться в другую, щемящую, беспощадную. Боль могла прийти отовсюду, из любой части тела. Она могла и безжалостно наброситься сразу на все части тела.

С некоторых пор она стала еще более жестокой, еще более безжалостной. Как бы набравшись новых сил, свирепая и неукротимая, она набрасывалась на него, желая уничтожить. Но Вицу упорствовал еще больше, и таким образом возрастало и сопротивление, с которым он встречал атаку. И, непривыкшая к такому отпору, боль уставала, нуждалась в известном отрезке времени, чтобы с новыми, свежими силами опять наброситься на человека. А человек, пользуясь перерывом, в котором нуждалась боль, тоже отдыхал, и в это время росли и его силы. От каждой волны боли нужно было защищаться по-иному, думать о другом, напрягать свое тело или, наоборот, расслаблять его, создавая впечатление, что ты оставляешь его на произвол воли.

Если он думал о том же, что и несколько минут назад, боль уже нельзя было укротить, и она свободно терзала его. Борьба была очень трудной, несмотря на то, что зачастую боль объявляла себя побежденной именно тогда, когда находила тело не подготовленным, а усталым, расслабленным, когда человек, испуганный тем, что не подготовился как следует, чтобы отпарировать удар, закрывал глаза и ждал конца. А когда человек облегченно вздыхал, боль, как бы догадавшись о его радости, возвращалась и терзала его тело.

«Не буду стонать перед майором…» — думал Вицу, делая над собой новое усилие, чтобы не позволить прочесть на своем лице страдание.

Он ощущал жгучую потребность в присутствии человека, перед которым он мог бы плакать, корчиться от боли, дрожать, как маленький, говорить, что ему ужасно больно, что он больше не в силах терпеть.

Но такого человека не существовало. Перед ним сидел майор. Поэтому Вицу не плакал, не стонал. Была минута, когда ему показалось, что майор исчезает, а вместо него появляется Дорина, которая подходит к нему, чтобы приласкать его, — и под впечатлением этой галлюцинации у него вырвался стон. Он сдвинул с глаз перевязку, отчетливо увидел майора — и с тех пор больше не стонал.

Он внимательно смотрел на майора, и это помогало ему не жаловаться и не стонать от боли. Майор недоумевал. Он не понимал, почему арестованный смотрит на него так внимательно, так напряженно.

Чувствуя, что боль надвигается с новыми силами, что она готова растерзать его, Вицу уставился в потолок и ценой огромных усилий смог придать своему лицу равнодушное, скучающее выражение.

Он поудобнее уселся на стуле, заложив нога на ногу, как человек, готовящийся выслушать длинный рассказ.

— Ты веришь в коммунизм, — начал майор, давая понять, что он уважает чужие политические убеждения.

«А дальше что?» подумал Вицу, недовольный тем, что майор не досказывает свои мысли до конца.

— Я скажу тебе только одну-единственную вещь, о которой ты не подумал со всей надлежащей серьезностью. Человек — будь он коммунист или антикоммунист — живет только раз… Не два раза, а только один-единственный раз, — продолжал майор, преследуемый навязчивым представлением о своей собственной смерти. — Умрешь — и не будешь больше любить женщин… Не будешь больше просыпаться ночью, чтобы закурить. Если бы человек жил не один раз, а несколько, я одним из первых признал бы необходимость жертвы. Но так как человек живет всего один раз, от него нельзя требовать геройства, и думаю, что даже и твои товарищи…

Майор любил держать целые речи перед людьми, которым предстояло быть расстрелянными на следующий день, на рассвете.

— Когда над ним нависла угроза смерти… человек одинок… он может сделать что угодно, находясь в положении законной защиты. Думать некогда, надо защищаться с помощью тех средств, что у тебя под рукой. Лишняя минута раздумья означает смерть. Ты защищаешься тем, что у тебя есть под рукой… чем ты располагаешь… Говоришь, что ты коммунист… или если этот аргумент слишком далеко от тебя, не под рукой, подыскиваешь что-нибудь другое, что тебе попадется на глаза… ну, скажем, список имен… И ты избегаешь смерти… Происходящее под угрозой смерти не имеет абсолютно никакого значения… Пришла опасность — и ты упал ничком на землю… опасность прошла — и ты опять встал на ноги… опять смотришь на солнце. В данном случае, веришь и далее в коммунизм. Социальную несправедливость нельзя упразднить в два счета, — добавил майор после минутной паузы, во время которой он следил за эффектом, произведенным на арестованного его словами. — Капитализм со всеми его язвами остается. Прошу не понимать меня превратно… Твои идеи остаются твоими идеями… Весьма возможно, что в недалеком будущем коммунизм завоюет новых последователей.

«Завоюет весь мир, болван ты этакий, — мысленно поправил его дядя Вицу. — Весь мир, олух!»

— Я не требую от тебя, чтобы ты отказался от своих политических убеждений… К тому же, если бы я попал в подобное положение, несмотря на то, что я твердо держусь своих убеждений, но, скажем, если бы вопреки вероятности, я попал бы в руки твоих товарищей и они потребовали бы от меня, — разумеется, гарантируя мне сохранность жизни, раскрыть им отдельные вещи, которые им интересны, то я бы это сделал… Само собой разумеется, после этого…

«Ты — фашист. Тебе хорошо так говорить, прохвост ты этакий!.. Ведь если бы ты раскрыл какой-нибудь фашистский секрет, это было бы, пожалуй, единственным честным поступком в твоей жизни. И почему ты говоришь „вопреки вероятности“? Отчего тебе кажется таким невозможным, чтобы коммунисты задержали тебя? Надо бы начать свыкаться с этой мыслью. И выбей у себя из головы, что это абсурд. Когда тебе придется дать ответ за все твои преступления, стоя с петлей на шее, не открывай широко глаза…»

— Каждого касается лично, как он умеет защищаться от смерти… Это его дело, и никто не имеет права спрашивать его, как ему удалось выкрутиться… Я не требую от тебя отказа от твоих политических убеждений…

— Чего же вы от меня требуете? — внезапно спросил дядя Вицу, словно желая заставить майора открыто сказать все, что он думает.

— Жить — вот чего я требую от тебя, — кротко сказал майор. — Жить, опоражнивать по стаканчику вина, любить женщин, смотреть кино, разгуливать по улице, засунув руки в карманы…

— Я не хочу ни пить, ни любить женщин, — сказал Вицу в надежде, что таким образом допрос окончится. — Я не коммунист и ничего не знаю.

Зазвонил телефон, и майор пошел узнать, кто его вызывает. Он слушал, кивал головой и все время бубнил: «Не беспокойтесь, ваше превосходительство, будьте благонадежны… Он у меня заговорит, ваше превосходительство…» Начальник государственной охраны требовал поступать таким образом, чтобы узнать настоящее имя арестованного, как и причины того, что он стрелял в патруль.

Майор положил трубку и обернулся к арестованному, внимательно разглядывая его: все ли он такой же упорный, несгибаемый. Он обещал генералу заставить его говорить, но совсем не был уверен, что это так и будет.

Вицу почувствовал на себе печальный, укоризненный взгляд майора, который пытался разжалобить и уломать его. Он смотрел на Вицу грустно, униженно, как бы упрекая его в том, что вот, мол, он пообещал и не сдержал слова. Он был и удивлен и огорчен тем, что стоящий перед ним человек, с перевязкой на голове и израненным телом, не понимает положения, в котором находится майор после вызова генерала, не жалеет его, не желает прийти, на помощь. Это был единственный на всем свете человек, который мог бы помочь ему, мог бы сделать так, чтобы его превосходительство было довольно, а майор заслужил бы поздравлений, наград и повышения по службе.

Он придвинул стул и уселся против Вицу, поближе к нему. Взял со стола пепельницу и поставил подле Вицу, чтобы была у него под рукой. И все время не сводил с него взгляда, полного кротости и укоризны.

— Возьми папиросу, — сказал майор и протянул ему портсигар.

Вицу взял папиросу. Майор поспешил предложить ему огня и извинился: может быть, предложенная папироса не из тех, которые любит арестованный.

— Я к этим привык, — извинился он, все тем же печальным голосом, все время как бы просящим о чем-то таком, что он далеко не был уверен, что получит.

— Сойдет, — согласился Вицу и глубоко затянулся.

— Отчего ты молчишь? Кто ты такой? — внезапно закричал майор, выведенный из себя спокойствием арестованного.

— Я ничего не знаю, — поспешил сказать Вицу, с досадой в голосе, желая предупредить возвращение боли.

— А вот и знаешь! — завопил майор и начал наносить ему удары и срывать с него перевязки.

Боль возникала теперь во всем теле Вицу, в руках и ногах, в голове, она росла со всех сторон, сливаясь в одно-единственное невыносимое страдание.

ГЛАВА XXIII

Он был один в своей камере, одетый в белую рубаху. Ему было хорошо так. Он всегда мечтал умереть в белой рубахе и даже признавался девушкам, которых любил в молодости, что хочет умереть так. Как охотно позволяли целовать себя девушки парню, который хотел умереть в бою, в белой чистой рубахе… «Этим я их всегда покорял…» — вспомнил Вицу и засмеялся.

«Я умел обходиться с девушками…»

Это, такое обычное выражение, которое сам он столько раз произносил и столько раз слышал от других, отдалило предчувствие конца и перенесло его на трамвайную остановку, где, сдвинув набекрень фуражку, с папиросой в уголке губ, он ждал девушку, работницу табачной фабрики.

Это избитое выражение обладало чудодейственной силой, могло вырвать его из заключения и бросить в гущу повседневной жизни, в кинозал, на самый верх галерки, усадить за стакан зеленой водки или перенести на трамвайную остановку.

Осознав, что именно это облегчает его, заставляет чувствовать себя хорошо, он напряг свою память, чтобы припомнить как можно больше таких выражений, могущих перенести его вновь в гущу жизни.

«Накинь на плечи что-нибудь теплое, чтоб не простудилась».

«Если она лжет, то лгу и я».

«Будь добр, скажи мне, который час».

«Закрой окно — сквозит».

Он с отчаянным упорством искал подобные выражения и каждый раз, как находил то или иное, вздыхал облегченно, успокоенно, словно величайшая опасность уже миновала. Они приносили ему с собой странное и приятное впечатление, что кто-то протягивает ему руку, знаком показывает, что надо молчать и следовать за ним, выводит его из одиночной камеры на волю, в жизнь, на улицу, а затем спрашивает с самым естественным видом: «Папироски случайно у тебя не имеется?»

Вицу знал, что жизнь там.

И именно поэтому так упорно старался вспомнить, с возможно большей точностью, как выглядит человек, спрашивающий тебя с самым непринужденным видом, есть ли у тебя папироса.

Это был его долг — припомнить как можно точнее, какое лицо было у человека, который просил у него папиросу, как он вынимал портсигар и протягивал ему папиросу… В такие минуты опущение той или иной подробности означало конец.

«Привычка — вторая натура».

Он ждал, чтобы по сигналу этих, столь привычных слов жизнь развертывалась перед ним с неистовой энергией.

Мысленно произнеся эти слова, он с возрастающим волнением ожидал их благотворного воздействия. Он слушал энергичную походку Рэдицы, видел перед собой свою бронзовую пепельницу, закрывающиеся и открывающиеся двери, женщин, расчесывающих волосы и раздраженно спрашивающих, где закрепки, матерей, пеленающих сосунков, Цуцуляску, врывающуюся к нему в дом, чтобы о чем-то спросить…

О, как признателен был Вицу в эти минуты женщинам, раздраженно спрашивающим: где закрепки?

Через некоторое время образы эти удалялись, вспугнутые невесть какой приближающейся бурей.

Челн с Цуцуляской, Рэдицей и бронзовой пепельницей уплывал куда-то вдаль, и ему не приходило больше на ум ни одно слово, которое могло бы вернуть его вспять. Он сидел на берегу моря и видел, как этот челн теряется на горизонте.

Вицу прохаживался по берегу моря и пытался различить на горизонте следы суденышка. Он махал рукой и платком, ожидая, чтобы Цуцуляска и Рэдица сказали что-нибудь, о чем-нибудь просили.

Если бы Цуцуляска спросила его теперь, который час, он был бы спасен, больше бы не умер. «Цуцуляска, я сделал из тебя человека. Отчего же ты не спрашиваешь меня, который час?»

И ему показалось, что Цуцуляска спросила-таки его, наконец, который час.

Он напрягся и громко, изо всех сил, крикнул, стараясь перекрыть своим голосом плеск волн и завывания бури:

— Цуцуляска, сейчас без десяти восемь…

Вицу не хотелось расставаться с жизнью; напротив, ему хотелось как можно больше смешаться с ней, как можно глубже окунуться в нее.

Он вспомнил, что женщина, которую он видел несколько мгновений назад, спросила его, где закрепка. И снова, еще более страстно, более ожесточенно закричал:

— Слушай, женщина… Закрепка там, подле этажерки…

Он сидел на берегу моря и ждал, чтобы ему ответили на все, сказанное до тех пор.

Ему должны были ответить. Не могли оставить его без ответа… И как легко было бы ему ответить или, в свою очередь, спросить его хоть что-нибудь… Неужто Цуцуляска уже все знает? Отчего она его больше ни о чем не спрашивает? Не уверена, что ответ дойдет до нее?..

Солнце село. Наступила ночь. Он был в одной рубахе и ему стало холодно. Где-то вдалеке виднелась хижина. Он не направился к ней, чтобы передохнуть. Нечто — страх смерти, но в то же время и острое чувство голода — не позволяло ему сделать это.

«А если в это время придет Цуцуляска спросить меня о чем-нибудь?»

Он гулял по берегу моря, и волны, плещущиеся у его ног, ласкали его. Он внимательно следил за каждым движением, вздрагивал при каждом шорохе… Но наступило утро, а вопрос Цуцуляски все еще не дошел до него.

Отчего она молчит?

— Ох, Цуцуляска, Цуцуляска! Забыла наш уговор?

Отчего Цуцуляска не говорит: «Ну, знаешь, дядя Вицу, у тебя часы идут по особому расписанию…»

А Рэдица, почему она не говорит: «Папа, куда это ты с непокрытой головой?»

Он до утра тщетно ждал на берегу моря. Челн больше не показывался на горизонте. Цуцуляска так и не спросила его, который час. И Вицу понял тогда, что он должен дать какой бы то ни было ответ на свой ужасный, решающий вопрос. И он его дал: она, верно, пошла к Сонсонелу, у которого тоже есть часы.

Молчание Цуцуляски развеяло надежду на непредвиденную случайность, которая могла бы спасти от смерти, ту надежду, которую он все время хранил в душе. Он устремил взгляд на дверь своей одиночки и подивился тому, что на пороге еще не появляется конвойный, который поведет его на расстрел.

Вицу пригладил волосы — и смерть снова удалилась, испуганная этим жестом, которого она не ожидала.

Жест этот он сделал не случайно; это присоветовал ему голос другого человека, который, как и он, заглянул смерти в лицо. Голос этот был мрачным и повелительным: «Да что ты, с ума сошел? Почему ты не проведешь рукой по волосам? Я сделал так — и спасся от смерти». Жест этот так удивил смерть, что она в испуге удалилась. Вицу верил теперь, что солдаты больше не будут стрелять в него, что они взбунтуются и вместо него пристрелят офицера. Один из них скажет: «Он — коммунист. Он желает добра бедноте. Зачем же его расстреливать?»

Проведя рукой по волосам, он почувствовал себя лучше и с упорством и отчаянием человека, который обнаружил новую лазейку, новый путь к спасению, принялся повторять самые привычные жесты, такие, какие делают все люди, у которых нет причин думать о смерти… Он несколько раз протяжно зевнул и с упоением потянулся, словно проснувшись на второй день после выпивки в компании Тринадцатитысячника. Провел снова рукой по волосам, застегнул и опять расстегнул пуговицы рубахи, чтобы затем с предельной серьезностью задать себе вопрос: сколько часов должен идти поезд, чтобы добраться отсюда до Бакэу?

«Думаю, что не больше четырех часов… без пересадки в Плоешть… Если же надо пересаживаться в Плоешть, следует считать еще час, проведенный на станции до прихода поезда».

Он обдумывал все возможности, с прежним упорством и ожесточением… «А скорым будет и того меньше…»

После того, что он по-всякому представил себе дорогу до Бакэу — пассажирским, скорым и курьерским поездом, машиной, на лошадях, на велосипеде и пешком, — его охватила огромная усталость. Он снова ощутил вокруг себя сырые стены одиночки, снова увидел железную решетку…

*

Ему казалось, что он умер несколько минут назад, но умер так, как хотел бы умереть. Биологическая смерть только подтвердит решенное им, не уклоняясь ни на йоту. Он хотел теперь думать о смерти, хотел смотреть правде в глаза.

«Я сижу в одиночке, осужденный на смертную казнь. В особой камере — смертников, людей, которым предстоит быть расстрелянными на следующий день. Для тех, которых должны расстрелять через неделю, предназначены другие камеры, сюда они не попадают.

…Спасения нет. У дверей с заряженными ружьями стоят трое часовых и сторожат меня.

…Завтра утром меня расстреляют. Небо будет синее-синее. С первого раза они как следует в меня не попадут. Сначала ранят в ногу, чтобы еще немного помучить. В сердце попадут только третьей очередью.

…Офицер, который скомандует: „Огонь!“, будет усатый, родом из Яломицкого уезда. Жена изменяет ему с учителем, человеком среднего роста. Солдат, который попадет мне прямо в сердце, страдает язвой двенадцатиперстной кишки и получил повестку, приглашающую его явиться на суд, где разбирается его тяжба за землю с его двоюродным братом. За гектар виноградника.

…Они захотят завязать мне глаза тряпкой, взвод выстроится передо мной.

Офицер скомандует „Огонь!“. Вот как это будет».

«Будет в основном…» — с досадой подумал Вицу, не желая казаться слишком торжественным, чрезмерно подавленным предстоящим. Представляя себе свою смерть в самых незначительных подробностях обстановки, он чувствовал, что выполняет неприятную, но важную формальность, а выполнив ее, сможет вернуться домой, к своим делам. Он переживал примерно то же, что и в те дни, когда, находясь в чужом городе, оставлял свой багаж на сохранение на вокзале, а затем, засунув руки в карманы, бродил по улицам, заходил выпить стакан вина, прислушивался к тому, что говорили люди. Установив обстоятельства своей смерти, Вицу несколько успокоился: между той смертью, какую он воображал, и настоящей, биологической смертью появилось таким образом пустое пространство, которое он мог использовать по своему усмотрению.

Ценой сверхчеловеческих усилий Вицу удалось создать между жизнью и смертью новую действительность, до того не существовавшую. И на этой завоеванной им территории он мог двигаться спокойно.

«А ну-ка скажи, брат Вицу, — задал он себе вопрос тоном степенного и охочего до разговоров человека, — что ты больше всего любил? Только будь искренним. Положение такое, что…»

…Он зажег папиросу и пододвинул к себе стаканчик, чтобы иметь его под рукой…

«Начнем по порядку, по-хозяйски.

…Людей, которых ждут с нетерпением, ради которых постоянно выглядывают в окно, посмотреть, не идут ли… Не пришел еще Тринадцатитысячник? Потерпи, сейчас будет, ждем его с минуты на минуту…

…Людей, которые, как только откроют дверь, поднимают тебе настроение, которых ты тотчас же приглашаешь присесть, распить с тобой стаканчик, потому что тебе любопытно послушать их… А ну-ка расскажи, Тринадцатитысячник, что на свете нового?

… Людей, по которым тотчас же замечаешь, пополнели ли они или похудели».

Он поглядел вдаль и, видя, что смерть еще не показывается, порадовался этой отсрочке…

…Ему нравилось также отдыхать после работы, вернувшись домой после распространения листовок или после того, как он нашел новое помещение для типографии. Он стаскивал с головы картуз и кидал на стул, а Рэдица говорила: «А гвозди в стене для чего?» Фэнику он заставлял полить себе на руки воды, чтобы помыться: «Неси, брат, неси еще кружку, денег не стоит».

…Любил он и побеседовать, выпить стакан вина и покутить с товарищами, с людьми, которые боролись вместе с ним и верили в то, во что верил и он. Испытывал потребность чокнуться стаканом вина с людьми, о которых знал, что при нужде они сумеют умереть так же, как собирался умереть и он.

Говорили они мало, как люди, давно уже знающие друг друга и чувствующие себя отлично, сознавая свою близость. Все они верили в коммунизм и только в коммунизм. Их вера друг в друга имела глубокие корни, ее породили совместные бои и удары, полученные от одного и того же палача. Смерть подстерегала их, каждая улыбка могла быть последней. Последней могла быть и каждая ошибка. Но они улыбались и шутили, не думая о смерти. Внимательно смотрели друг на друга, стараясь запечатлеть в памяти взгляды, улыбку — чтобы запомнить их на всю жизнь, если товарищ умрет. «А ну-ка, расскажи еще разок, как ты надул комиссара полиции». И товарищ знал, зачем его снова спрашивают об этом, и не сердился, а еще раз рассказывал, как ему удалось обмануть комиссара, когда он распространял листовки на заводе «Лемэтр». И в свою очередь крепко-накрепко запоминал и ребячливое выражение, и улыбку, и речь человека, спросившего его, как он обманул комиссара. «Что говорил мне товарищ Мехединц на собраниях ячейки? „Смотри, Вицу, не загуби себя, а то я с тобой говорить не стану…“»

…Небо будет синее-синее…

…В сердце попадут только третий раз.

Зная, как он умрет, Вицу чувствовал себя сильным. Мог разгуливать по камере с руками в карманах, мог и дальше думать о том, что больше всего любил в жизни.

«…Простые, естественные вещи, понятные любому человеку. Именно поэтому, когда я ходил с Дориной выпить кружку пива и видел старика подле молоденькой девушки или дурнушку подле красивого парня, мне хотелось навести порядок, передвинуть столы и стулья, усадить старика возле дурнушки, а красивую девушку — подле пригожего парня».

«…Любил, чтобы трамвай останавливался перед самым домом, чтобы она была дома, а не у соседки — спросить который час, чтобы задвижка калитки, отодвигалась легко, с первого же раза, чтобы дверь открывалась бесшумно, чтоб она радовалась, а не удивлялась, при виде тебя, чтобы постель была постелена и лампа давно уже погашена…»

Он был свободен и мог гулять по городу, глядя по сторонам. Он чувствовал себя, как путешественник в чужом городе: все необходимое сделано, и до отхода поезда нечем занять время. Чтобы убить время, он снова зажег папиросу. Смерти он больше не боялся. Она не казалась ему уже какой-то тайной силой, а только известным положением, на которое он, по известным причинам, вынужден был согласиться. Он чувствовал, что, преодолевая в себе страх перед смертью, выполняет партийное задание, подобно тому, как выполнил то, которое было поручено ему в связи с доставкой оружия.

…Внезапно задул сильный ветер. Странные запахи и ароматы окружали его каким-то хороводом, обволакивали, ласкали и хлестали.

…Он шел босыми ногами по земле, и земля колола и ласкала его… Улицу перешла, смеясь, женщина в халатике; она вошла в дом. Приятный летний дождь ласкал его лицо, пахло румяным теплым хлебом… И все это окружало его, брало его в плен.

Он боролся, чтобы вырваться из этой ужасной схватки, но как только ему удавалось немножко высвободиться, его снова ласкал запах румяного хлеба, он снова был вынужден пить душистое старое вино. Майор стоял в стороне и руководил сражением, он приказывал ароматам быть более пьянящими, дождю — более освежающим и приятным, женщине — более соблазнительной.

…Встать на колени перед весенними ароматами… Они хотели заставить его встать на колени, плакать перед ними. Жалеть о том, что он предпочел умереть скорее, чем говорить.

Он напряг все свои силы и отогнал и аромат цветущей липы, который любил больше всего.

— Пошли вы все к черту!..

…Он устал, но это была приятная усталость, подобная той, которую он испытывал, возвращаясь ночью после распространения листовок.

— Рэдица… иди полей мне помыться…

Он протянул руки, и Рэдица полила ему.

Оружие было там, где оно должно было быть. Красная Армия близка. Коммунисты поднимут народ на борьбу.

Это самое важное.

Он вынул портсигар и закурил.

— Это самое важное, — повторил еще раз Вицу, глубоко затягиваясь воображаемой папиросой.

…А жаль тебя, Вицу, ей-богу, жаль, что ты умираешь! Гитлер еще жив, а ты умираешь. Нет в этом мире ни капли порядка. Жаль тебя, Вицу, хороший ты был человек и еще не старый, а умираешь теперь, именно теперь, когда у тебя было бы столько дел…

— Хорошая у тебя смерть, Вицу…

По сравнению с бессмысленной смертью или с попусту истраченной жизнью, его теперешняя кончина, столь близкая и неизбежная, казалась ему выражением самой жизни и к тому же жизни кипучей, с оживленными улицами и многими, многими людьми, с солнцем, веселыми песнями и огнями бала.

Убеждение в том, что он умирает не бессмысленно, что он был коммунистом и раздобыл оружие, что люди любили его, породило в его душе такое же ощущение свободы и радости, как если бы его известили о том, что его больше не расстреляют.

Дверь одиночки открылась.

Он вышел на улицу.

Вскочил на ходу в трамвай. Любопытно было посмотреть, что скажет Рэдица и Цуцуляска, увидя, что он открывает дверь… Еще, пожалуй, не поверят, подумают, что им это примерещилось…

*

Небо было синее-синее…

Расстрел коммуниста Вицу прошел точно так, как он представлял себе за несколько часов до этого.

ГЛАВА XXIV

Цуцуляска взгромоздилась на забор — посмотреть, вернулась ли соседка с рынка. Добрица чистила горох. Бросала горошины в таз и забавлялась, слыша, как они стучат. Подле нее, в корытце, спокойно лежала маленькая Нелуца.

— Коана Добрица!

Добрица прервала свое занятие, чтобы покачать Нелуцу, не слыша зова соседки.

Цуцуляска снова позвала ее, на этот раз потише. Она была рада, что женщина не услышала ее с первого раза, и надеялась, что не услышит и теперь.

— Коана Добрица!

Цуцуляска крикнула громче, чем ей бы хотелось. Когда Добрица подняла глаза и увидела ее на заборе, Цуцуляска испугалась так, будто она пряталась от Добрицы, а та ее теперь нашла. Она уже жалела, что окликнула Добрицу.

— Ах это ты, ты… — рассмеялась Добрица.

— Да, это я, — призналась женщина, как человек, отдающий себе отчет, что больше прятаться нет смысла. — Это я… Ты что делаешь?

— Не видишь? Горох чищу… А ты на рынке не была? Съездила бы на Ронд… Там дешевле всего.

— Не была… У меня со вчерашнего дня еда осталась… Я больше не готовлю каждый день, — с гордостью ответила Цуцуляска. — Мелкий горошек-то… — довольно констатировала Цуцуляска, раскрывая стручок. Горох ей не нравился, но она восхищалась, чтобы доставить удовольствие Добрице. Подкинув горошинки на ладони, она бросила их в таз.

— Вот и горох скоро перезреет… — уныло сказала Добрица, найдя перезревший стручок и показывая его Цуцуляске.

Та в свою очередь посмотрела на стручок и согласилась с Добрицей.

— Не беда, уже арбузы вышли…

— Горох был дешевый… И сытный… еще день, другой — и не будет его.

— Арбузы вышли… — еще раз повторила Цуцуляска, чтобы утешить ее.

— Да что мне с арбузов, — пренебрежительно сказала Добрица. — Из арбузов похлебку не сваришь. Горох сам по себе еда, а арбуз только так, на сладкое… Право не знаю, что мы зимой есть будем, если еще война не кончится. Видала, почем лук?

— Я на рынке не была…

— А я была, — испуганно сказала женщина. — Была и видела, сколько запрашивают за пучок лука… Не знаю, что зимой есть будем.

— Мир заключат, — шепотом проговорила Цуцуляска, стыдясь, что сообщает это именно Добрице.

— А правда, что заключат? — каким-то злым голосом спросила Добрица.

— Так люди говорят. Опостылела она всем, война эта…

— А если заключат мир, мужики вернутся с фронта? — спросила Добрица все тем же голосом, полным горечи и злобы.

— Распустят их по домам… — шепотом ответила Цуцуляска, как бы желая сказать Добрице, что это не великое дело.

— А мертвых не распустят, — сказала Добрица и разрыдалась. — Мертвые в земле гниют… Что, разве не так, Цуцуляска?

Соседка призадумалась. Судя по выражению ее лица, можно было подумать, что она сомневается в том, что мертвые гниют в земле. Казалось, она размышляет, задает какие-то вопросы, с кем-то советуется.

Она не могла поверить, что мертвые гниют в земле. Это слишком огорчило бы Добрицу. А Добрица была порядочная женщина, дала ей взаймы мерку кукурузной муки, разрешала брать воду из ее колодца и ничего взамен не просила.

Гудок «Базальта» возвестил о конце утренней смены.

— Мой-то с работы домой не вернется… — констатировала женщина и снова заплакала.

— Не плачь, другие услышат, — сказала Цуцуляска, видя, что как раз тогда проходили по улице мадам Вестемяну и Амброзел. — А не можешь не плакать — иди в дом…

— Муж коаны Мариоары вернется, — озлобленно заметила женщина, как бы не слыша упрека соседки. Казалось, она говорит не с Цуцуляской, а сама с собой. — Вот как прогудит «Базальт» к четырем, он сейчас же и появляется. И портнихин, Ветуцын, возвращается, — продолжала Добрица, досадуя на всех женщин, у которых мужья были живы. — Я его всегда вижу, как он с судками в руках домой идет. Скинет рубаху, а она несет ему воды помыться… Грязный ведь он после работы. И Вестемяну возвращается…

— Ну, чего ты про этого вспомнила? Этот возвращается из налогового управления, — презрительно ответила Цуцуляска, как бы не признавая по этой причине, что господин Вестемяну на самом деле возвращается домой.

— Муж коаны Веты тоже возвращается, хотя она уже и пожилая женщина… Как только прогудит «Базальт» — к четырем, он сейчас же домой… Как это он так быстро приходит? — сердилась Добрица. Все больше и больше ожесточаясь, она мучительно старалась представить себе, что делают все эти мужья, чтобы так быстро вернуться домой. Того и гляди, трамваем едут? Не зайдут пропустить стаканчик, не опаздывают, а прямо домой идут, — продолжала Добрица тем же озлобленным голосом. В этой поспешности, с которой мужчины возвращались домой, она усматривала как бы издевательство над собой, молодой вдовой с грудным ребенком на руках.

Она посмотрела на Цуцуляску и вдруг остолбенела, сделав новое открытие. Казалось, соседка смертельно обидела ее чем-то, в чем она лишь теперь отдавала себе отчет.

— И твой тоже с работы домой возвращается.

Цуцуляска вздрогнула, как от пощечины. Попыталась защититься.

— Да как мой-то возвращается… Какие вензеля ногами выписывает.

Но пренебрежение, с которым Цуцуляска говорила о возвращении мужа домой, не только не умиротворило, а напротив еще больше ожесточило Добрицу.

— Возвращается, — с упором на каждый слог сказала она, давая понять соседке, что все ее попытки скрыть истину обречены на провал. — Возвращается… Ты что думаешь, я слепая, не вижу? Ушей не имею, чтобы слышать? Не вижу, когда он хмельным домой возвращается? Не слышу, как трясет калитку и кричит: «Цуцуляска, а ну, Цуцуляска, отвори, а не то убью… Ах ты, чертова баба, тудыть тебя… Отвори, а не то искалечу…»

— Пьет, как свинья… Пьет и Сонсонел и другие люди, но только у себя дома, вместе с женами, а он в кабаке напивается…

— И пусть себе напивается, — выступила в его защиту Добрица. — Раз он мужчина, так и должен пить… А ты его не черни, потому как он твой законный муж. Мало ли что в семье случается… другие и дерутся и мирятся. Будто мой меня не бивал?! — с тоской и гордостью вспомнила Добрица. — Много я от него побоев приняла, — все так же печально и так же гордо добавила она.

И невольно улыбнулась воспоминаниям.

— Помню, было дело на масленице… Не знаю уж, что я ему такое сказала, что не так сделала или что ему почудилось… Может, щи пересолила… Здорово он тогда меня поколотил. Я тогда, Цуцуляска, вся в синяках была… Дня три в постели провалялась, целую неделю из дому не выходила.

Теперь, по истечении времени, когда уже мужа подле нее не было, Добрица с умилением и гордостью вспоминала о принятых от него побоях.

— Тяжелая у него рука была. Как влепит раз, так на месте и останешься. Помнишь, как он прибил Сонсонела?

— На крестинах-то?

— Здорово наклюкался тогда муженек… Как хватит Сонсонела — так и повалил его в канаву, вверх ногами, а шляпа у него в сторону полетела…

Женщина даже развеселилась, вспоминая, как ее муж побил Сонсонела.

— Сонсонел кричал: «На помощь, Вицу, убивают!.. Жена, неси нож! Нож тащи!..»

— Тащи нож… Это он только так… Не по Сонсонелу поножовщина…

— Нелуцу я от него родила… Когда он на десять дней на побывку приезжал, тогда и понесла, — все тем же печальным голосом, в котором слышались нотки гордости, проговорила женщина.

Цуцуляска открыла лицо девочки, полюбовалась, потом снова прикрыла ее и поплевала от сглазу.

— Красотка…

Цуцуляска в сглаз и колдовство больше не верила, как прежде, а поплевала она на Нелуцу только так, чтобы не рассердить Добрицу, которая в дурной глаз верила. Но, делая это в шутку, Добрицы ради, повторяя суеверный жест, который прежде сама она делала с таким убеждением, Цуцуляска испытывала тайную радость.

— Трудно без мужа, ох, как трудно, Цуцуляска! — говорила Добрица, пытаясь преодолеть душевную боль и объяснить соседке, почему она так злобится на мужних жен. — Дом такой пустой… ей-богу… Не пахнет больше ни махоркой, ни водочным перегаром, сподников некому стирать, не с кем выйти погулять. Вот и выношу я табуретку к воротам и сижу одна-одинешенька… Днем еще куда ни шло, то одно сделаешь, то другое, то вот с тобой побеседую и забываюсь… А как настанет ночь, — с ужасом продолжала она, думая, что и сегодня, после захода солнца, опять настанет ночь, — трудно тогда, ой, как трудно!.. Тяжело ночью одной в постели… Все-то ты крутишься, все с боку на бок переворачиваешься… Иной раз заплачет Нелуца, встану, дам ей грудь и опять забываю о своем горе… Но Нелуца девочка спокойная, ночью редко плачет, все больше молчит… Откуда ей-то знать! Она махонькая…

— Ночью труднее, чем днем, — согласилась Цуцуляска.

— Днем-то, конечно… День это день, — свысока заметила Добрица.

Но Цуцуляска должна была идти на работу и не могла больше ждать удобного случая, чтобы сказать соседке то, что хотела ей поведать.

— Добрица, слышь, Добрица… А ты знаешь, чего арестовали дядю Вицу?

Добрица прикрыла рот рукой.

— Молчи ты… Басурман он был, безбожник… Я его никогда в церкви не видала… Хоть бы в день пасхи пошел анафоры взять…

— Не очень-то он был богомольный…

— Не был… И впрямь не был… Мой тоже не очень-то в церковь ходил, но на пасху шел на заутреню взять анафору. На страстной скоромного ни-ни в рот не брал и не пил.

— А чего же его убили? Это ты знаешь? — сурово спросила ее Цуцуляска.

— Соседи говорят, что он большевиком был. В бога не веровал. Отец Думитру сказал мне, что дядя Вицу продался сатане…

— А за что его расстреляли, знаешь? — повышая голос, переспросила Цуцуляска.

— Не знаю и знать не хочу… Чего ты мне голову морочишь?

— За тебя он умер, дура ты этакая, за тебя, — не вытерпела Цуцуляска. — Чтобы не было больше войны, чтобы в стране мир был, чтобы тебе было во что одеваться.

— Да что ты? Как же за такое умереть можно? — взволнованно и удивленно спросила Добрица.

— Помри мой Ромика, — горячилась все больше Цуцуляска, — сгори мой дом, если дядя Вицу не ради этого умер. Пусть у меня в доме все переболеют…

— Молчи ты, еще беду накличешь, — рассердилась Добрица. — Заткнись, черт тебя побери…

Цуцуляска разрыдалась.

— Я его в последний раз видела, когда он на работу шел. Беседовала с ним… «Ничего, — говорил он, — не горюй, Цуцуляска, все устроится и будет хорошо… Войны больше не будет, хозяев тоже. Слушай, что я тебе говорю, я ведь человек пожилой…» А потом пошел… Торопился он… И чего он только в тот день так торопился?

— Не в добрый час…

— «Не хочу больше видеть, как Добрица мается…»

— Не может быть… Какое ему было дело до меня? — запротестовала женщина.

— Он это так, к примеру, сказал.

— Отчего как раз про меня? — защищалась женщина, обижаясь, что об ее бедности прознал весь свет. — А Ветуца, швея, разве на перинах нежится? Коане Мариоаре я на днях мерку кукурузной муки одолжила… Дай, говорит, взаймы, коана Добрица, нечего ребенку есть, кричит…

— Вот заключат мир, Добрица, и все переменится.

— Хоть бы переменилось…

— Надо сперва, чтобы мир установился… А немец еще тут… Вот ведь и у нас, в Котрочанке, немцев полно, и не хотят нас оставить в покое, — пыталась выразить Цуцуляска то, что давно хотела выразить, но не умела. — Поговаривают о перемирии, а немцы не хотят…

— Захотят они, как их прижмут…

— При нужде будем в немцев стрелять, — вымолвила Цуцуляска, хотя не вполне могла себе представить, как это она будет держать в руках ружье и стрелять в людей.

— А из чего стрелять будем? — спросила Добрица, менее испуганная, чем Цуцуляска.

— Из ружей.

— А ружья откуда возьмем?

— Найдутся и ружья.

— Это не наше, не бабье дело. Мы лучше мужчин будем кормить, обстирывать… Зачем нам стрелять?

— Разумеется, что в первую очередь стрелять будут мужики, — согласилась Цуцуляска, стремясь доставить удовольствие Добрице. — Но и мы… Ты ведь умеешь… Твой тебя учил, когда на побывку приезжал…

— Так-то оно так, — согласилась и Добрица, — но и немцы же люди, и у них есть свои немки, немки эти остаются тяжелыми, имеют своих немчат…

— Да… И немки остаются тяжелыми…

— Есть и у них дома, хозяйства, — продолжала Добрица, желая увеличить растерянность соседки.

А Цуцуляска умышленно позволяла себе поддаться волнению Добрицы, казаться такой же взволнованной, как и она, — чтобы затем вместе с ней преодолеть это волнение.

— Немки — тоже женщины… И они ждут своих мужей… По-своему, по-немецки, а все же ждут…

— Да… Так оно и есть, — согласилась Цуцуляска, — и немки тоже женщины…

— Так чего же ты тогда говоришь об оружии, о стрельбе… Как это можно стрелять?

— Да разве обязательно убивать?

— Оно-то не обязательно, но когда стреляешь, можешь и попасть…

Добрица снова принялась за свой горох, бросая горошины в звонкий таз.

— А я буду стрелять, — промолчав несколько минут, сказала Цуцуляска. — Больно уж много горя принесли они с собой во всем мире. Мне, конечно, очень жаль, Добрица… Но ничего не попишешь… Знаю, что мы с тобой никогда не ссорились, а всегда мирились, не поссоримся и теперь. Чего немец сюда к нам притащился? Чего ему в нашей стране надо? Наш хлеб забрать, чтобы нам потом нечего есть было?

— Есть и у них свои немки… и они такие же женщины, как и мы, — повторяла Добрица, но в голосе ее уже слышались нотки сомнения.

— Нет у них никого, — ответила соседка, которая не хотела больше поддаваться жалости. — Нет у них ни жен, ни детей. А были бы жены и дети, так не ушли бы они из дому на чужбину.

*

Добрица покормила кур и похлопотала во дворе. Взяла Нелуцу на руки и заперла за собой калитку на запор.

Не на кого было оставить девочку. Она была маленькая, и дома ее одну бросить нельзя было. Сколько ведь всяких бед стряслось с детьми, оставленными без присмотра дома…

У калитки Мариоары Добрица остановилась. «Трусиха она, не выйдет», — подумала Добрица. «Вот и хорошо, что трусиха… Могу оставить девочку у нее».

— Коана Мариоара?

Мариоара собирала с веревки просохшее белье. Она направилась к Добрице, держа во рту защипки от белья.

— Коана Мариоара… Досмотри, пожалуйста, мою Нелуцу.

Мариоара вынула защипки изо рта и внимательно слушала.

— Ладно, Добрица, досмотрю.

— Пригляди маленько и за тем, что у меня на дворе… Собаку голодной не оставляй… Позаботься…

— А ты куда идешь, Добрица?

— Иду и я куда-то, — с гордостью ответила Добрица.

ГЛАВА XXV

У ворот Ионикиного дома был вывешен белый флаг…

По случаю похорон районные старухи возвращались к жизни, молодели, обретали новые силы. Они господствовали над опечаленной толпой, плакали некоторое время, а затем снова возвращались к действительности, чтобы позаботиться и обо всем мирском. Старухи отгоняли детей, которые набивались в комнату покойника, и советовали им идти поиграть во дворе; они же готовили еду для поминок после возвращения с кладбища. Они созывали женщин — бодрствовать около покойного, следили за тем, чтобы ночью никто не плакал и чтобы все делалось по дедовским обычаям. Все это они делали из любви к скорбящей семье, но и из убеждения, что таким образом оплачивают вперед за расходы, которые будут делать другие, когда и им придет черед. Все остальные от горя теряли голову, только они одни, все время перешептываясь и о чем-то советуясь, заботились обо всем. Они спрашивали, куплена ли посуда, которая раздается на поминках, и пшеница для колева, советовались о том, кому надлежит нести траурный флаг перед катафалком.

Ионику любили, потому что люди всегда любят веселых, распространяющих вокруг себя радость.

Женщины больше всего убивались из-за того, что у ворот дома красовался белый траурный флаг, в знак того, что умер неженатый. У изголовья покойника приходили плакать девушки из окраинного района, с которыми Ионика беседовал на углу улицы или приглашал смотреть кино. При жизни его они уже не надеялись, что Ионика женится на одной из них, но смерть этого парня, которого все так любили, вселяла каждой в душу убеждение, что — останься Ионика в живых — он именно ее бы взял в жены.

Поэтому каждая из них считала себя более опечаленной, чем остальные, и горько-горько плакала, как плачут только девушки, потерявшие любимого. И плач их был раздирающим, но в нем было больше возмущения, чем боли. Они хотели познать через него любовь, а он лежал неподвижно в своем жениховском костюме, скрестив руки на груди.

«Отчего ты умер, Ионика? Отчего умер? На кого ты нас оставляешь? На кого, Ионика? Слышишь, Ионика? Чего это ты так, Ионика? Отчего не умерла я, Ионика?»

И все упрекали его в том, что он умер, а главное — что умер во цвете лет.

Внезапно все причитания утихли, как по команде, старухи умолкли, девушки сдержали слезы, и все отошли от гроба: в дом вошла, поддерживаемая мужем, в черном головном платке, мать Ионики. Обычай требовал, чтоб в то время, как мать оплакивает сына, все остальные молчали.

Установилось тягостное, глубокое молчание: все ждали, что вот-вот в комнате раздадутся вопли матери. Мать тихонько подошла к гробу и поправила на нем полотно жестом матери, поправляющей пеленки малыша. Затем внимательно осмотрела сына, пригладила ему волосы, оправила воротничок белой рубахи, словно Ионика готовился к свиданию с девушкой. Упала на колени у гроба, ударившись лбом об его край. Один из мужчин хотел было помочь ей, но какая-то старуха с такой укоризной посмотрела на него, что он смущенно отошел на свое место. Старуха хотела сказать, что нельзя мешать матери, оплакивающей сына, что надо дать ей вволю наплакаться.

— Куда ты уходишь, Ионика? — спросила мать тихим голосом, поправляя чуть помявшийся жениховский цветок. — Не слышишь меня, Ионика, не слышишь? — И внезапно голос ее усилился, обрел странную мощь, и причитания понеслись к самому небу. — Не слышишь, Ионика, не слышишь? Разве мы так с тобой договаривались? Где жена твоя, Ионика? Где внучата наши, сынок? На кого ты меня на старости лет оставляешь, Ионика-свет? Чего ты это так, Ионика?

Тринадцатитысячник стоял во дворе. Скорбь матери печалила его, терзала ему душу. Он вспоминал, как Ионика пришел к нему с листовкой в руках и не отстал, пока он не сказал ему все, что знал, пока не выведал всю правду.

— Слушай Тринадцатитысячник… Ты мой ровесник, ты меня понимаешь, скажи же мне все, что знаешь… Должны же быть и сильные, крепкие люди… Довольно таких, которые умирают со страха… Если бы все были трусами, нам бы никогда от гитлеровцев не избавиться… Должны же быть и на этом свете другие люди… Если все будут думать только о себе, о своей шкуре, в мире ничего не изменится… Если все будут такими, как Сидика…

И Ионика просил Тринадцатитысячника помочь ему бороться с гитлеровцами, вступить в ряды патриотических отрядов. И в этой просьбе было столько глубокой боли и столько решимости, что Тринадцатитысячник счел бы преступлением не помочь ему.

В боях, развернувшихся в районе Рахова, немцы отошли к башне Старой церкви, что стоит подле ведущего к Александрии шоссе. Они укрепились здесь, установили три пулемета и не хотели отступать, продолжая контролировать таким образом шоссе и терроризировать население.

Ионика взобрался на башню и ценой своей жизни заставил замолчать пулеметы.

…В сопровождении двух парней вошел во двор гробовщик. Приход этих незваных гостей еще больше увеличил людское горе. Несколько оробев при виде чужаков, которые своим непринужденным, скучающим видом как бы оскорбляли их скорбь, они сдержали на минуту свои слезы, но затем забыли об их присутствии и снова разразились рыданиями и воплями. Присутствие этих чужих людей и все эти приготовления напоминали им снова, что Ионика умер, взаправду умер. И чем больше продвигались эти печальные приготовления, тем больше росло их горе. Горе это даже и не было больше горем, а силой, которая пыталась бороться с властью смерти, отстоять Ионику и вернуть его снова среди людей.

Напоминая о том, что Ионика призван в вечную обитель, скорбно разносился погребальный звон. Услышав колокола, старухи разрыдались; они молили бога о чуде, а колокольный звон снова и снова тысячекратно извещал их о том, что их моления остались тщетными. И на минуту старухи притихли, ужаснувшись немилосердию господню.

Их причитания и скорбные вопли матери сплелись с погребальным звоном в единую жалобу, более жуткую и более душераздирающую, чем все остальные.

Вслед за гробом вышла на улицу мать Ионики. Взгляд ее на минуту остановился на Тринадцатитысячнике.

— Мой мальчик умер… — отчетливо произнесла она.

И в этом голосе матери была не только потрясающая ясность, но и нечто крайне естественное, обычное. Казалось, она извещает об этом мимоходом, будто собираясь сказать еще и другое, может быть, более важное.

Тринадцатитысячник не мог понять, какие ужасные муки пережила бедная мать, чтобы суметь теперь так естественно говорить о смерти сына. Он не знал, что происходит в ее душе, чуял только, что скорбь ее должна быть ужасной. Ибо только большая душевная боль может быть выражена так просто и так спокойно.

Подавленный беспощадной простотой этих слов, он потупился.

В силу своей простоты, в силу того большого спокойствия, с которым они были произнесены, слова эти, казалось, слышались непрерывно, беспощадные, ровные. И мнилось, они будут раздаваться так беспредельно, до тех пор, пока будет стоять свет.

— Мой мальчик умер…

Вначале скорбь эта воспринималась со всеми ее многочисленными последствиями, со всем тем, что она должна была повлечь за собой, — и именно поэтому оказалось, что ее легче перенести.

Мать подумала о внуках, которых у нее больше не будет, о том, что в дом ее уже не войдет невестка-помощница, подумала о своей одинокой, печальной старости.

Но пришла и другая минута, та страшная минута, когда все последствия утратили всю свою силу и мать перестала думать о внуках и о невестке. И тогда всесильным хозяином осталась лишь беспощадная истина: ее сын умер.

У матери не было больше сил преодолеть эту ужасную истину, она не могла уже думать о невестке, которая не будет больше помогать ей по хозяйству, не могла думать ни о внуках, ни о своей старости.

Вскоре эта щемящая, жгучая боль разлилась по всему ее существу, сливаясь со всем ее существованием. Она больше не была матерью Ионики, а лишь созданием, обреченным выражать свою скорбь по случаю утраты сына, и ничем другим. Скорбь эта была она сама, страдания не приходили более извне и поэтому не набрасывались на нее с такой яростью, удары были более ровными и более милосердными, но именно поэтому более беспощадными, более беспросветными. И скорбь стала для нее чем-то естественным и близким, как единственная возможность общения с тем, который жил когда-то и был ее сыном.

Благодаря своей скорби мать вспоминала об Ионике, благодаря ей говорила с ним. Поэтому она любила свою скорбь, крепко цеплялась за нее, лелеяла и баюкала ее у себя на груди, защищая ее ото всех.

Но когда мать вспоминала о чем-нибудь очень простом в связи с Ионикой — как он возвращался вечером с работы или как его окликали девушки на углу улицы, скорбь становилась более острой, щемящей, росла до самого неба. Тогда матери хотелось сказать ему что-нибудь, протянуть ему руку или открыть дверь, но все это могло произойти, только пройдя дорогу скорби.

Женщины в черных платках, медленно продвигающийся гроб, слезы девушек и заунывный голос священника — все это казалось обманчивым, лживым. И мать чувствовала себя виноватой за свою скорбь, словно, оплакивая сына, она совершала против него преступление. И чувствовала, что все оплакивающие Ионику предавали его в то же время, — предавали, признавая, что он умер, признаваясь в том, что у них на этот счет нет ни малейшего сомнения.

Она поняла, что ее материнский долг — бороться со слезами женщин и девушек, всех тех, кто признавал, что ее сын умер. Она верила, что когда все эти вопли и причитания смолкнут, Ионика снова, улыбаясь, откроет дверь родного дома.

— Отчего плачут женщины? — спрашивала себя мать Ионики, недоуменно оглядываясь назад на плачущих женщин, утиравших все время слезы кончиками платков.

Тринадцатитысячник не ответил… На такой вопрос не может быть ответа.

Ионикина мать обернулась к сопровождавшим ее и спокойным голосом сказала:

— Да велите же им замолчать…

По велению матери скорбь внезапно умолкла, и Ионикиной матери показалось, что кто-то осмелился занести руку на ее сына, а она проворным движением остановила эту руку. И она облегченно вздохнула, радуясь тому, что сумела в нужную минуту защитить сына.

Мать Ионики с завода «Базальт» снова подошла к Тринадцатитысячнику:

— …Мой сын был похож на тебя… Уходя из дому, он сказал мне: «Не все идут взять в руки оружие… многие остаются дома и кормят кур… Но таких, которые сидят по домам и кормят кур, довольно, мама… Надо, чтобы были и такие, которые готовы взять в руки и оружие…»

Мать признавала, что сын ее поступил правильно. Признавала, что должны быть на свете и такие смелые парни, как ее Ионика. Но она не признавала, что сын ее умер: она должна была любить его до конца, должна была — одна из всех людей — твердо верить, что смерть ее сына — обман… И это должно было отныне оставаться ее тайной.

ГЛАВА XXVI

Жители района Баба-Лика быстро подружились с русскими. Обнаружили, что русские не зазнайки и не гордецы, что они любят распевать романсы, что у них есть жены и дети — много детей, а не только по одному, как у немцев, что они стосковались по родине и что в России у них нет больше ни хозяев, ни жандармских начальников. Чтобы еще лучше понять создавшееся в России положение, люди из Баба-Лики сравнивали его с положением в их окраинном районе.

Тринадцатитысячник рассказывал им все, что слышал от советских бойцов, добавляя и то, что он знал раньше.

— Не знаю, как бы это вам получше объяснить, чтобы вы поняли, — начинал Тринадцатитысячник, огорчаясь, что он вынужден упрощать, чтобы его поняли и другие.

— Предположим, что положение вещей здесь такое же самое, как и в России… Ну, говори, что же тогда? — пришел ему на помощь Сонсонел.

— Был бы примарем дядя Вицу? — выскочила портниха Ветуца, убежденная, что этот ее вопрос поможет раз навсегда выяснить, хорошо ли поступили русские у себя в стране.

— Не было бы больше ни примаря, ни таких жандармских начальников, как Ефтимие. А страной управляли бы честные люди…

Ветуца осталась недовольна ответом. Ей казалось, что Тринадцатитысячник не хочет ответить ей открыто.

— Ты мне отвечай на то, о чем спрашиваю, — рассердилась она. На этот раз вопрос прозвучал сурово, беспощадно, как оклик часового в ночи. — Был бы дядя Вицу примарем или нет?

— Был бы, — ответил Тринадцатитысячник, отказавшись от мысли обсудить вопрос всесторонне.

— А ты мне не врешь, Тринадцатитысячник? — снова спросила женщина, которой казалось, что он отвечает только так, лишь бы отвязалась, и которая в то же время хотела показать ему, что для нее это вопрос чрезвычайно важный.

— Был бы, коана Ветуца, конечно, был бы…

— Чего же ты так с самого начала не сказал? Чего всякую чепуху нес про честных людей и бабское равноправие?

— Возьмем хотя бы и мой пример, — выскочила Цуцуляска, лукаво поглядывая на Тринадцатитысячника. — Взяла бы я своего Ромику из гимназии? Он бы теперь студентом был, — громко проговорила Цуцуляска, довольная тем, что она давно уже знает правильный ответ, что Тринадцатитысячнику не приходится больше ничего объяснять ей, что она не ждет, чтобы ей открыли глаза.

Многое казалось им странным, а многое другое настолько простым и правильным, что они никак не могли понять, как это до сих пор не подумали обо всем этом.

— Да разве это нормально, чтобы у одних всего было хоть отбавляй, а ты чтобы жил на одну заработную плату? Да еще какую…

Русские вынимали из карманов тужурок фотографии и показывали их всем. Терпеливо ждали, пока снимки ходили по руками, и не успокаивались, пока их все не видели. Таким образом, они чуть утоляли свою тоску по дому. Женщины умилялись.

— Смотри, Цуцуляска, смотри, точь-в-точь наша Тица…

— Ну и здоровые же бабы, эти русские…

*

Люди чувствовали необходимость сравнить услышанное от советских бойцов за стаканом водки и из разговоров с Цуцуляской и Тринадцатитысячником с их собственными представлениями. Им хотелось знать, достигнуто ли в России то, что они считали правильным, справедливым на этом свете.

— А ну-ка скажи, Цуцуляска, седины там уважают?

— Если я прав, правоту мою признают?

— А ну-ка спроси ты, Ветуца, ты ведь женщина: заботится ли там государство о детях?

— А ну спроси ты его, Мариника… Ты его лучше знаешь, потому как играл ему на гармони… Спроси: правда ли, что у них больше помещиков нет, что заводы — общие, народные? Только пусть он это по правде скажет, как оно на самом деле есть…

И Мариника, гармонист, приносил на следующий день ответ:

— Ну, Сонсонел, укладывайся и поезжай в Швейцарию… В России господ и помещиков больше нет… Так что, если и мы по-ихнему поступим, тебе не сдобровать…

— Я жену на рынок за луком послал. Говорю ей: ты все равно оделась и на рынок собралась. Прихвати уже заодно и билет на самолет. Зачем ей дважды ходить?

…Узнав, что в России сделано много такого, что они считали правильным, полезным для людей, все они были взволнованы, и именно поэтому эта далекая страна уже не казалась больше ни чужой, ни далекой.

ГЛАВА XXVII

Рэдица была совсем одна во всем доме. Фэника куда-то сбежал, и никто этому не удивлялся, никто не огорчался.

Цуцуляска за ней больше не зашла, как обещала. Девушка чувствовала себя страшно усталой. Но это была странная усталость, которую испытывает не всякий, усталость приятная, ласкающая и нежащая тело. Она посмотрелась в зеркало и увидела осунувшееся, похудевшее лицо, синие круги под глазами, редкие сединки в волосах. Но ей не хотелось устранять следы бессонных ночей и напряжения. Она оттолкнула пудру и губную помадку. «Я изуродовала бы себя, устраняя эти следы, и Тринадцатитысячник больше не любил бы меня».

Ей хотелось отдохнуть, хотелось любви и ласки. Говорить всякий вздор, смеяться всему, как дурочка, беседовать с Цуцуляской о том, как варят варенье из дыни — пусть она и ей даст рецепт, печь сдобное и измазать лицо мукой.

Утомившись, она прилегла на подушку немного отдохнуть.

«Что-то теперь делает Тринадцатитысячник?»

Она вспомнила отца и его теории. «Чтобы я не слышал, Рэдица, что вы слащаво сюсюкаете, что воркуете, как два голубка, целуете друг друга в лобик. Ужо я тебе задам!»

Был октябрьский день, послеполуденный час. Рэдица вышла на улицу. Душа радовалась, глядя на счастье людей, довольных тем, что мир с русскими заключен, а фашисты изгнаны. Она с жадным вниманием следила за тем, как румянились лица у людей, читавших вслух газету «Ромыния либерэ»[14], в которой говорилось о продвижении советских войск; как они сообщали через забор известия соседям, не купившим газету. Она накрепко запечатлевала в уме лицо каждого человека, которого видела смеющимся от радости: как и ее отцу, ей нравилось самой брать свою награду.

… Как она и надеялась, трамвай останавливался перед самым домом. Хотя она никогда еще не входила к нему в дом, задвижку она обнаружила незамедля и легко открыла калитку. Калитка, абрикосовое дерево среди двора, — все это стало ей давным-давно знакомым и милым…

…Тринадцатитысячник был дома. Ему не вздумалось в эту самую минуту пойти за папиросами. Он ждал ее и вовсе не удивился, когда она появилась на пороге.

— Ты задержалась, — улыбнулся он, смотря на часы, несмотря на то, что и речи не было о том, что Рэдица придет к нему в гости.

— Пришлось долго ждать на остановке, — серьезно ответила Рэдица, будто они и на самом деле договорились о встрече в известный час и она опоздала. — Пойдем погуляем, — предложила она и взяла его под руку. Она была влюблена и хотела, чтобы об этом знал весь мир. Для своей прогулки они выбрали самые оживленные, самые людные и ярче всех освещенные улицы. Ей хотелось, чтобы все видели ее рядом с Тринадцатитысячником, хотелось слышать за спиной пересуды девушек: «Смотрите, Рэдица гуляет с парнем из нашего района». Ей нравилось, когда люди отдавали себе отчет, что перед ними парочка влюбленных: «Посмотрите только им в глаза…»

— Слушай, почему это люди тотчас же безошибочно узнают влюбленных? Что в них такое? — спросила Рэдица, останавливаясь и опираясь об его руку. — За версту видно.

— Знаешь, Рэдица… — попытался было объяснить ей Тринадцатитысячник.

— О нет, не так, — прервала его Рэдица, закрывая ему рот ладонью. — Скажи это одним словом, одним-единственным. Я хочу посмотреть, в состоянии ли ты охарактеризовать положение одним словом.

— Да брось ты, отстань!

— Разумеется, это невозможно, — согласилась девушка, сердясь на строгую логику Тринадцатитысячника.

Он хотел было заключить ее в объятья.

— Здесь? — смеясь оттолкнула его Рэдица. — Здесь нас никто не видит.

*

Они дошли до дома Рэдицы. Тринадцатитысячник порывисто распахнул калитку.

— Цуцуляска дома? — с тенью озабоченности в голосе спросил Тринадцатитысячник.

— Я же тебе сказала, что люблю, — рассмеялась Рэдица.

— А если бы не любила?

— Если бы не любила… Если бы не любила, то Цуцуляска вспомнила бы, что забыла здесь то или иное и прибежала бы за забытой вещью…

— Если бы ты не любила меня…

— Если бы не любила, Цуцуляска была бы наверняка у меня дома. В эту же минуту отворила бы калитку и сказала бы: «Рэдица, будь добра, скажи мне, который час?»

Рэдица ждала, чтобы Тринадцатитысячник что-нибудь сказал. И он знал, каких слов ждет от него Рэдица.

— Завтра утром ухожу на фронт…

— Смотри не умри, — тихонько проговорила она.

— Не умру… Цуцуляска идет… — испугался Тринадцатитысячник.

— Как она может прийти? — ответила Рэдица. — Я ведь тебе сказала, что люблю тебя. А если бы она пришла, это означало бы, что не люблю…

Они вошли в дом Рэдицы.

— Кто погасил лампу? — спросил Тринадцатитысячник.

— Не знаю, не знаю, — улыбнулась Рэдица, которой казалось вполне естественным, что лампа давно потушена.

…Приходит пора любви, когда слова ничего не говорят.

Примечания

1

Газета «Утро» (прим ред.).

2

Малай — род пирога из кукурузной муки.

3

Известный буржуазный политический деятель.

4

Крупный промышленник (прим. ред.).

5

Великий румынский поэт (1850–1889) (прим. ред.).

6

Мистически настроенный пастух из села Маглавит, которому, якобы, явился бог-отец в образе «деда» (прим. ред.).

7

«Румынское трудолюбие» (прим. ред.).

8

Коана — госпожа, вежливое обращение к женщине (прим. ред.).

9

Буржуазные партии (прим. ред.).

10

Инженер, пионер румынской авиации, погибший в 1913 году в авиационной катастрофе (прим. ред.).

11

Михай Антонеску, министр иностранных дел при фашистском правительстве Иона Антонеску (прим. ред.).

12

Известный румынский художник (1868–1916) (прим. ред.).

13

Румынский национальный рабочий (прим. ред.).

14

Свободная Румыния (прим. ред.).

Content

Теодор Мазилу
ЗАСТАВА
роман

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

Глава XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

Примечания