Турунтаев Владимир

Ностальгия по осенним дождям

Владимир ТУРУНТАЕВ

НОСТАЛЬГИЯ ПО ОСЕННИМ ДОЖДЯМ

Мемуарное повествование

Да, были люди в наше время…

М.Ю. Лермонтов

«При советской-то власти порядок был!..»

Из разговоров

От автора

Как известно, в конце 20-х и начале 30-х годов прошлого века в нашей деревне под флагом борьбы с кулачеством была репрессирована самая трудоспособная часть крестьянства, более миллиона «кулацких» семей вместе с детьми были сосланы на Север. Потом был голод, потом война, на фронтах которой погибла большая часть уцелевшего от репрессий мужского населения деревни. Так что к концу 40-х в сельских местностях был большой дефицит рабочих рук, и к полевым работам волевым порядком теперь привлекались горожане. Это стало традицией: летом целыми коллективами ездили на прополку, осенью на копку картошки и уборку овощей. Студенты и школьники-старшеклассники освобождались на это время от учебы, а служащие от своей основной работы.

Тогда же, в послевоенные годы, возник миф о том, что наш русский мужик ленив, много пьет и при первой возможности норовит удрать в город.

Каюсь, я верил в этот миф и когда был школьником, и в студенческие годы, и уже будучи журналистом. Верил до тех пор, пока не устроился на работу в журнал «Урал» внештатным литконсультантом и не сделался волею судьбы (или случая), как бы по совместительству, кем-то наподобие разъездного очеркиста, не обремененного никакими социальными заказами: редакция журнала предоставляла мне полную возможность самому решать, о ком, о чем и как писать. В советское время это было большой редкостью. Даже сквозь вездесущую цензуру удавалось иногда прошмыгнуть, этак бочком.

Встречался я и с простыми сельскими тружениками, и с руководителями хозяйств, и с первыми лицами районов и областей, и с опальными подвижниками из той породы, что, как говорится, на костер готовы пойти за свои убеждения.

А две невероятно тяжелые уборочные страды (тяжелые не только из-за нескончаемых дождей) от звонка и до звонка провел непосредственно в комбайновом отряде самого обычного колхоза — увидеть собственными глазами, как относится к своим прямым обязанностям каждый участник уборочного конвейера. С особым пристрастием я приглядывался к комбайнерам и их помощникам. Две уборочные страды — это, в общей сложности, более ста календарных дней. Все это время я видел перед собой прекрасных, исключительно трудолюбивых и на редкость терпеливых людей. И не видел на работе в поле ни одного пьяного. Не было также зафиксировано ни одного случая прогула. А какие замечательные помощники были у комбайнеров, почти все — школьники-старшеклассники. С каким энтузиазмом они работали, как переживали, если из-за дождей или поломок работу приходилось приостанавливать.

Но вот оказия: при всем энтузиазме и трудолюбии коэффициент полезного действия этих замечательных людей был чрезвычайно низок. Чрезвычайно низка была производительность их труда. Вот это, а не «природная леность» русских мужиков, по моему глубокому убеждению, и было главной, самой жгучей проблемой нашего тогдашнего сельского хозяйства. Проблемой, ни в коей мере не решенной ко времени перестройки, и потому в 90-е годы случилось то, что случилось. Надеюсь, тем, кто прочтет нижеследующее повествование, не понадобится особых пояснений.

Я обозначил эту свою работу мемуарным повествованием, поскольку все, о чем здесь повествуется, неразрывно связано с моей собственной жизнью, я вижу себя среди своих героев таким же действующим лицом, как и они сами. Я не сидел за штурвалом комбайна, не молотил, однако по мере сил и способностей делал то, что и полагалось в подобных обстоятельствах делать человеку моей профессии. Хорошо или плохо делал — не мне судить.

В данном повествовании нет «художественных» домыслов, все описанные события имели место в реальной жизни, все мои герои и антигерои, как и второстепенные упоминаемые здесь лица, выведены под своими собственными фамилиями и именами.

1. Симптом

В июле 1962 года зам главного редактора «Урала» Виктор Александрович Стариков неожиданно предложил мне съездить в командировку. В Оренбургскую область, на целину.

— Проветришься, а заодно напишешь для журнала очерк, — с поощрительной улыбкой молвил он.

А мне, внештатнику, да в то время еще и не члену Союза писателей, не положены были командировочные, о чем я был предупрежден при поступлении на работу. Но случилось так, что Тот-Кому-Положено заболел в поезде и, не доехав до целины, вернулся домой.

— Да утрясли мы твой вопрос, съездишь в порядке исключения, — сказал Стариков, этак небрежно поведя рукой из стороны в сторону. — Считай, что тебе сильно повезло, а то когда бы еще…

Однако вместо того, чтобы порадоваться, я ответил в том духе, что ровным счетом ничего не потерял на целине и, если можно, продолжал бы просиживать штаны за своим столом в отделе прозы. Тем более что в день моего предполагаемого отъезда в редакции ждали Виктора Астафьева, будущего нашего классика, а в то время подававшего большие надежды начинающего писателя. Он жил тогда в Чусовском и частенько наведывался в журнал «Урал». Бывало, направляясь тесным коридорчиком в «главный» кабинет, по пути распахнет по очереди двери наших отделов, помашет рукой: «Ребята, пошли, почитаю новый рассказ!..»

Старикова всерьез огорчила моя реакция: если я не поеду, то деньги, выделенные на эту командировку, пропадут для журнала, будут списаны. Такой был порядок.

— Да я никогда не писал очерков, — сказал я. — Вернусь с пустыми руками — что хорошего!..

За плечами у меня было пять написанных в соавторстве с С. Буньковым художественных книжек (причем одна вышла в Москве) и несколько журнальных публикаций. Очень слабые, в духе того времени вещи, но небольшая книжка рассказов «Трудный возраст» дорога мне тем, что ее обложку рисовал наш замечательный художник Виталий Волович, а художественным редактором был Борис Жутовский, который тогда работал в Средне-Уральском книжном издательстве. Двери художественной редакции были как раз напротив дверей насменовского отдела комсомольской жизни, в котором я тогда работал, и Боря частенько заглядывал к нам на огонёк, усаживался на диван, рассказывал что-нибудь интересное о своих странствиях или, выстукивая ритм на звонком сиденье венского стула, пел забавные песенки, например, про сидевшего на солнечной поляночке зеленого кузнечик, коленками назад, у которого была подружка, «такая же зеленая, коленками назад».

— Ну, не напишешь и не напишешь, вот беда, — продолжал уговаривать меня Виктор Александрович. — Хоть целину посмотришь да нам расскажешь, что там сейчас и как.

Да был я, был на целине, в 1958 году, в Кустанайской области. Три месяца проработал в составе студенческого отряда УПИ. Сперва строили коровник или свинарник, уж не помню, что именно (не достроили из-за нехватки стройматериалов), потом был прицепщиком на тракторе, помощником комбайнера, разнорабочим на току. Видел много чего, по возвращении написал несколько надуманных рассказов, но о том, что я на самом деле видел на целине, не написал ни строчки: был уверен, что ни газеты, ни журналы не напечатают ничего про дымившиеся на токах бурты зерна, про огромные, не убранные вовремя поля переспевшей, уже осыпавшейся пшеницы, про сваленные кучей, прямо среди поля, новенькие, только что с завода, но уже сильно тронутые ржавчиной косилки для раздельной уборки хлебов…

Тем не менее Стариков настоял на своем, и мне пришлось поехать, теперь уже на свою, уральскую целину.

Сойдя с поезда в Орске, первым делом направился в редакцию зональной газеты. Ее редактор Григорий Степанович Кибиш посоветовал для начала побывать в совхозе «Камышаклинском», расположенном недалеко от Орска, в Домбаровском районе.

— А совхоз целинный? — спросил я.

— Как вам сказать, — замялся редактор. — По правде говоря, уже не молодой, до недавних пор считался исключительно животноводческим, но ни по молоку, ни по мясу, ни по шерсти никогда планов не выполнял. А зерна и вообще ни грамма не сдавал: считалось, что земли там непригодны для выращивания хлебов: сплошной песок. Но пришли новые руководители и взяли на себя смелость распахать одиннадцать тысяч гектаров под зерновые. Вот вам последняя сводка о ходе уборки и сдаче зерна государству: «Камышаклинский» — на первом месте!

— А молоко, мясо?.. — поинтересовался я.

— По крайней мере, теперь они сдают этой продукции вдвое больше, чем прежде.

Я открыл записную книжку, чтобы запечатлеть фамилию директора этого совхоза.

— Авралёва, — сказал редактор. — Зинаида Яковлевна Авралёва. Героическая женщина, — и уточнил: — У нас тут, на целине, конечно, много героев, но она наособицу…

В Домбаровке от ворот хлебоприемного пункта тянулась длиннющая, чуть не в километр, очередь под завязку нагруженных зерном машин. Она помаленьку двигалась, но не убывала; машины с зерном все подходили и подходили. Вахтер у ворот на мой вопрос, есть ли в этой очереди машины из «Камышаклинского», коротко ответил: «Должны быть». Я двинулся вдоль очереди, задавая млевшим от жары водителям один и тот же вопрос: «Откуда?». Из всех окрестных совхозов были машины, только не из «Камышаклинского».

Лишь в самом конце очереди оказалась одна-единственная машина из нужного мне совхоза. Водитель согласился подбросить меня до полевого стана. Но еще с полчаса прождали, пока подошла наша очередь.

— За это время можно бы еще один рейс сделать, — посетовал водитель.

— А почему ваш совхоз сдает так мало зерна? — спросил я.

— Это сегодня только, — сказал водитель и пояснил: — Вчера был большой дождь, и все комбайны с утра простаивают, поэтому много свободных машин. Из других-то совхозов зерно с токов сюда повезли, чтоб план хлебосдачи поскорее выполнить, а наша мама умница: отправила почти все свободные машины за силосом для скота и в Ново-Троицк за шлакоблоками для строительства.

— Что за мама?

— Да директорша наша. Ее все так зовут.

И вот мы подъехали к полевому стану, где стояли комбайны, возле которых возились чумазые механизаторы. И почти одновременно с нами сюда же пришвартовался «уазик» с выгоревшим на солнце брезентовым верхом.

— А вот и она сама, — сказал «мой» водитель.

Я увидел вышедшую из «уазика» невысокую полноватую женщину с загорелым обветренным лицом, в белых тапочках, лиловом платье и цветастой косынке, которую она придерживала от ветра обеими руками. Серо-голубые, чуть насмешливые глаза. Губы слегка подкрашены, волосы в шестимесячной завивке. Представившись, я испросил разрешения поездить с нею по совхозу, и она, усмехнувшись, пожала плечами:

— Пожалуйста!

Я спросил у Зинаиды Яковлевны, с каких пор ее зовут мамой. Она быстро повернула ко мне лицо, и ее красивые белые зубы сверкнули в улыбке:

— А с первого дня! Когда меня утверждали в райкоме, один наш тракторист, член партии, по каким-то делам тоже там оказался и первым узнал новость. Сразу примчался в совхоз, собрал механизаторов и объявил им: «Ну, братцы, дела! Было у нас пять пап, пустили они совхоз под гору, а теперь маму прислали — что-то будет!..» До меня в совхозе сменилось шесть директоров…

Последний из них незадолго до посевной променял дефицитные запчасти на мебель для конторы, и когда в марте 1960 года Авралёва приступила к обязанностям директора, в совхозе не было ни одного отремонтированного трактора.

Я провел в ее совхозе полную неделю. Мне не возбранялось разговаривать с кем пожелаю, заглядывать во все углы, видеть, что хочу и даже то, что мне, журналисту, другой директор совхоза предпочел бы не показывать. Но в самый последний день случилось такое, что испортило настроение нам обоим — главным образом, конечно, Зинаиде Яковлевне, но и мне тоже.

Рано утром я зашел в контору, и в этот момент зазвонил телефон. Авралёва взяла трубку.

— Слушаю… Здравствуйте, товарищ Посовский… Каких свиней?.. Да вы что, Бог с вами!..

Когда она опустила трубку, я ее не узнавал: куда-то мимо меня смотрела отрешенным взглядом мертвенно-бледная восковая маска. Одна из конторских женщин чего-то накапала в стакан.

Спустя какое-то время Зинаида Яковлевна поделилась со мной так потрясшей ее новостью:

— Представляете: в управлении решили наш исконно овцеводческий совхоз сделать свиноводческим! Решили и вот — поставили меня по телефону в известность. А у нас животноводы почти сплошь казахи, которые свиней на дух не переносят. Когда-то, еще до меня, была тут небольшая свиноферма и, уж не знаю по каким соображениям, ухаживать за хрюшками приставили казаха. Так он, рассказывают, через крышу им корм кидал… Самое обидное, что с нашими специалистами не советуются, а доводят до их сведения уже готовые решения. Вот и весной: дали установку сократить посевы овса до ста гектаров. Не понимают того, что без овса ягнят не вырастить. Или совсем недавно первый секретарь райкома партии товарищ Рачков велел нам всю пшеницу убирать раздельным способом. Велел и точка, нас и слушать не стал. Ну, скосили на двух полях, а пока зерно в валках дозревало, ветер весь наш урожай песком и занес. Как теперь эти валки вытаскивать из песка и обмолачивать — спросить не у кого: никто не знает…

Зинаида Яковлевна подбросила меня на машине до райцентра. Ей надо было туда же: на следующий день в Домбаровке должен был состояться пленум райкома партии, и она собиралась сказать с высокой трибуны свое слово по поводу «интенсивного свиноводства».

Ну и я тоже решил воспользоваться нежданно подвернувшимся случаем: напросился на беседу к первому секретарю Домбаровского райкома партии товарищу Рачкову и завел разговор на ту же «свинскую» тему. Товарищ Рачков, высокий, плечистый, с властным взглядом, сказал как отрезал:

— Нам нужно как можно больше разводить свиней, иначе не будет мяса.

— Но там, где люди издавна привычны к овцеводству…— попытался я что-то сказать, но он уже не слышал меня.

— Свиней везде можно разводить, — коротко завершил разговор товарищ Рачков.

Я понял, что передо мной каменная стена. Настроение вконец испортилось, и мне уже расхотелось ехать за вторым очерком в «Адамовский». Но все же поехал — только потому, что пообещал Авралёвой написать о ее однокашнике, и мысленно уже видел оба очерка под одной шапкой. Конечно же: «Однокашники».

Уже будучи в «Адамовском», я узнал сногсшибательную новость: на пленуме райкома КПСС товарищ Рачков был подвергнут суровой критике за серьезные недостатки в работе и освобожден от должности первого секретаря. Первым секретарем Домбаровского райкома партии пленум единодушно избрал товарища Авралёву Зинаиду Яковлевну. Маму.

Непридуманный сюжет для плохого романа. Однако мне и в голову тогда не пришло, что вся эта «свинская» история с хорошим концом была не чем иным, как одним из многих симптомов серьезной хронической болезни, которой страдало все наше государство и которая в недалеком будущем явится одной из причин развала Советского Союза. Впоследствии с симптомами этой болезни мне предстояло встречаться на каждом шагу. И чаще всего развязки оказывались далеко не с таким хорошим концом.

2. Бывший лучший, но опальный…

Путь мой пролегал от станции Весенней до города Светлого, близ которого и простирались необъятные нивы «Адамовского». Здесь была та самая настоящая, классическая советская целина. Другие масштабы и другие проблемы, нежели там, откуда я ехал. За окнами вагона всюду, сколь хватало глаз, проплывали поля, поля, поля… Справа они были еще золотисто-желтые, с прозеленью, а слева изборождены черно-бурыми полосами. Справа работали комбайны, много комбайнов, целая армия. Слева тракторы уже вспахивали зябь. А по дорогам мчались грузовые машины одна за другой, с кузовами, доверху наполненными зерном.

Полюбовавшись пейзажами, я забрался на верхнюю полку и достал из дорожного портфеля тоненькую красную книжечку карманного формата, которую мне подарил редактор орской газеты «Сельская новь» Григорий Степанович Кибиш, тот самый, кому я был обязан знакомством с Авралёвой.

«РЕКОМЕНДАЦИИ

по проведению весеннего сева, освоению новых земель, вспашке паров

и уходу за посевами»

— так значилось на обложке.

— Это кодекс наших хлеборобов, здесь коротко и четко изложена суть Оренбургской системы земледелия, применяемой сейчас в нашей области повсеместно. Благодаря этой системе область неуклонно наращивает производство зерна! — пояснил Григорий Степанович.

И еще сказал, что главный разработчик Оренбургской системы земледелия Ш.Ш. Хайруллин недавно был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

— Это большой ученый, его поддерживает не только наш обком, но и Центральный комитет партии в лице товарища Воронова, прежнего первого секретаря обкома, а ныне члена Президиума ЦК КПСС, — и доверительным полушепотом: — Геннадия Ивановича Воронова считают правой рукой Хрущева…

За время пребывания в «Камышаклинском» я так и не удосужился заглянуть в упомянутые «Рекомендации», да и разговоров у нас с Авралёвой почему-то не заходило об Оренбургской системе земледелия. И вот теперь, под стук вагонных колес, я наверстывал упущенное. Впрочем, больших усилий для этого не требовалось, так как «Рекомендации» были написаны предельно простым и понятным языком. Например, при возделывании ранней яровой пшеницы самое главное — это ранняя, глубоко вспаханная, хорошо выровненная зябь и возможно более ранние, предельно сжатые сроки весеннего сева. Куда еще проще!

К Светлому поезд прибыл поздним вечером. Переночевав в Доме приезжих, утречком я позвонил Рютину, директору «Адамовского», передал привет от Зинаиды Яковлевны, сказал, что хотел бы написать большой очерк о людях его совхоза, об Оренбургской системе земледелия и, разумеется, о нем самом, Рютине.

— Очень хорошо, сейчас за вами подойдет машина, — проговорил Петр Георгиевич каким-то деревянным голосом.

Где-то через полчаса я уже сидел в кабине «ЗИЛа». Еще минут через двадцать зашел в контору целинного гиганта. Вот приемная. Секретарша на мой вопрос, у себя ли Петр Георгиевич, вежливо ответила, что Петр Георгиевич уехал, а куда и когда вернется — не сказал. Поблагодарив ее и мысленно чертыхаясь, я вышел в коридор. Нашел дверь с табличкой «Партком». Закрыто. Ну, думаю, дела… Что же делать?.. А ничего: прямо сейчас на первой же попутной машине — обратно в Светлый, оттуда поездом в Орск. У меня впереди было еще целых восемь командировочных суток, попрошу Григория СтепанычаКибиша замолвить за меня словечко перед Хайруллиным, о котором в «Урале», кажется, не было ни одной заметной публикации. А ведь фигура что надо!.. И очерк о нем может стать не просто заметным, а настоящим гвоздем номера. Уж не пожалею сил…

Но тут взгляд мой уперся в дверную табличку на втором этаже: «Главный агроном». Конечно, это не директор, но на безрыбье и рак рыба. Дай-ка, думаю, перемолвлюсь с ним об Оренбургской системе, спрошу как она показала себя в этом совхозе, и тогда будет с чего начать разговор с самим Хайруллиным. Если, конечно, и главный агроном тоже куда-нибудь не умотнул.

Я потянул дверь за ручку. Кто-то сидел за столом в глубине просторного кабинета. Мужчина. Худощавое унылое лицо, грустные глаза, и вообще, как мне показалось, весь вид у этого человека был какой-то затрапезный.

— А главного агронома нет? — спросил я.

— Пока еще есть, — ответил мужчина.

— Вы?..

— Сегодня — я, а завтра… Не знаю, кто будет завтра, — и даже не улыбнулся.

Я представился и спросил про директора.

Главный агроном пожал плечами:

— Он мне не доложился. В каком-нибудь отделении. Я тоже в поле сейчас поеду.

— Меня возьмете с собой? — спросил я.

Поговорим об Оренбургской системе, а потом попрошу подбросить меня в Светлый, к поезду.

— Зачем? — спросил он. — Со мной-то вам зачем?

— Ну, я ведь журналист, — говорю.

— Это понятно. Но я не тот человек, который вам нужен.

— Откуда вы знаете, кто мне нужен? — огрызнулся я. — Хотел с Рютиным встретиться, но он, похоже, человек необязательный. Теперь вы, не зная меня, беретесь судить о моих делах…

Он посмотрел мне в глаза и отходчиво усмехнулся:

— Можете свой портфель пока здесь оставить…

Он сам вел свою «антилопу-гну», иначе его изрядно помятый «уаз» с выбитыми и завешенными каким-то драньем оконцами трудно было назвать. Но мне на переднем сиденье, рядом с ним, было удобно и разговаривать, и смотреть в покрытое тонкими ажурными трещинками ветровое стекло на пробегавшие навстречу однообразные пейзажи. И по правую сторону дороги все пшеница, пшеница, пшеница. И по левую она же, родимая. Ехали быстро, и вскоре на левой стороне пшеница кончилась, дальше пошли просяные поля. До самого горизонта все просо, просо, просо, а справа по-прежнему желтела на ослепительно-ярком солнце пшеница. Вдалеке, как большие красные жуки, ползали комбайны. Далее пошли бесконечные ряды копен, до самого горизонта все копны, копны, копны… А мы все ехали, ехали, ехали…

Разговор наш поначалу плохо вязался. На мой вопрос, почему директор так некрасиво обошелся со мной, — можно подумать, что просто взял и сбежал, — Яков Петрович Орищенко, так его звали, смешливо и как-то загадочно глянув в мою сторону, коротко обронил:

— Наверно, так и есть — сбежал.

— Да почему?

Снова загадочная усмешка и встречный вопрос:

— Вы говорили ему по телефону, о чем собираетесь писать?

— Ну да: о нем, Рютине, на фоне Оренбургской системы земледелия.

— Все понятно, — и Яков Петрович надолго умолк, а мне ничего не было понятно.

— У вас много овсюга? — спросил я.

Зинаида Яковлевна жаловалась, что этого злостного, практически неистребимого сорняка с каждым годом становится все больше.

— У нас его нет, — сказал Яков Петрович.

— Понятно, — покивал я и решил показать, что не лыком шит: — Рано сеете по глубокой и выровненной с осени зяби?

Глядя на дорогу, Яков Петрович снова чему-то загадочно усмехнулся, но промолчал.

Когда опять пошли неоглядные пшеничные поля, он остановил машину.

— Выйдем-ка на минутку.

Вошли в пшеницу. Колосья тяжелые, налитые.

— Хотите поспорить? Если найдете хоть одну овсюжину…

— Что, совсем нет?

— А посмотрите, посмотрите!

Раздвигая руками колосья, я прошелся туда-сюда и действительно, как ни всматривался, не нашел ни одного сорняка.

Проехали сколько-то еще и снова остановились.

— По ту сторону дороги — поля совхоза имени XIX партсъезда, такого же гиганта, как и наш, — сказал Яков Петрович. — Хотите взглянуть на их пшеницу?

Мы перешли через дорогу, и я не увидел пшеницы, перед глазами был сплошной овсюг с пустыми легкими метелками: семена уже осыпались, но Яков Петрович отыскал одну метелочку с застрявшими в ней несколькими черными, длинными и тонкими зернышками. На конце каждого зернышка шевелилась как бы волосяная ножка. С ее помощью, пояснил Яков Петрович, овсюжное зерно легко ввинчивается в почву на нужную глубину. Однажды осыпавшись, семена овсюга могут дремать в земле очень долго, лет до пятнадцати, частично прорастая каждую весну. И каждую осень из новых метелок будут осыпаться на землю новые партии семян…

Раздвинув ладонями метелки сорняка, я увидел под ними чахлые колоски пшеницы. А метрах в десяти позади меня, по другую сторону полевой дороги, золотилась на солнце густая, с крупными полновесными колосьями пшеница «Адамовского» совхоза. Я спросил:

— Если овсюг такой коварный и хитрый, почему же он не перебирается через дорогу и не прорастает хотя бы по краям вашего поля?

— А он меня боится! — и Орищенко весело, как большой ребенок, рассмеялся.

Предо мной сейчас стоял другой человек, совсем не тот, которого я видел пару часов назад за столом в кабинете. Этот был хотя и худощав, однако высок, строен и подвижен. Живой взгляд, выразительное улыбчивое лицо.

— Ну, а если серьезно?

Яков Петрович помолчал, пожевал соломинку.

— Если серьезно, то вам лучше этого не знать.

Опять какие-то загадки.

— Да что, в конце концов, происходит в вашем передовом совхозе? Почему мне лучше этого знать? Вы чего-то боитесь? — как помнится, проговорил я это непозволительно повышенным тоном и приготовился выслушать не менее резкую ответную отповедь.

Однако Яков Петрович спокойно, глядя на меня добрыми глазами, ответил:

— Вы знаете, я уже давно ничего не боюсь.

— Тогда в чем дело?

— Да мне просто жаль вашего времени: если вы напишете о том, как мы боремся с овсюгом, этого ни одна газета не напечатает. Да и редактор вашего журнала наверняка тоже хорошенько подумает, прежде чем дать добро такому материалу. Дело в том, что я не совсем точно выразился, сказав вам, что у нас нет овсюга…

— А на самом деле и на ваших полях его хватает, — догадался я. — Только ехать к тем засоренным полям нам с вами было не по пути, так ведь?

— У нас ни на одном поле нет и не бывает овсюга в посевах пшеницы, — сказал Яков Петрович и уточнил: — Хотя в почве его семян и у нас полным-полно. Тех самых спящих семян, которые каждую весну частично просыпаются и кучно всходят. Больше скажу: у нас тоже поля по весне ой как густо зеленеют всходами овсюга…

— И где же они теперь, эти всходы?

— А уже нету! — развел он руками. — Мы дождались, пока все «пробудившиеся» семена овсюга не взошли, и уничтожили их, а уже чистые от сорняков поля засеяли культурными злаками…

Как просто!

— Но тогда как вы же укладываетесь в ранние сроки?

— Если б мы сеяли пшеницу в ранние сроки, не дожидаясь, пока взойдет овсюг, наша пшеничка сейчас выглядела бы нисколько не лучше, чем вон та, у соседей… Однако поехали дальше.

…Впереди, на самом горизонте, едва различимые в голубовато-молочной дымке, показались невысокие холмы.

— Там моя опытная делянка, — сказал Яков Петрович.

Минут через тридцать мы оказались на возвышенном месте, среди моря пшеницы. Отсюда далеко было видно. Дух захватывало от огромности хлебных полей. Они убегали куда-то за линию горизонта, теряясь вдали.

Поблизости работали два комбайна. Подъехали к одному.

— Как намолот? — спросил Яков Петрович у комбайнера.

— Вчера с директором подсчитали, — ответил тот. — На круг выходит по четыре бункера.

Яков Петрович с торжествующим видом обернулся ко мне.

— По четырнадцати центнеров с гектара! Для наших мест совсем неплохо, — перевел он на более понятный мне язык. — А между тем это поле за четыре последних года только дважды пахалось: осенью пятьдесят восьмого и весной шестьдесят первого. Нынче пшеница сеялась по лущёвке, то есть почва обрабатывалась лишь дисковыми боронами, поверхностно, на глубину не более двенадцати сантиметров, и смотрите, какая урожайность!

— А где же ваша опытная делянка? — спросил я, оглядываясь вокруг.

Яков Петрович, поглядев на меня, опять по-детски рассмеялся:

— Да вот же, прямо перед вами! — и широко развел руками. — Вот это самое поле площадью в триста девяносто гектаров. В восьмой бригаде у меня есть еще одна, чуток побольше этой: четыреста гектаров. И урожайность там повыше — пятнадцать центнеров с гектара. А всего нынче мы по лущёвке засеяли зерном пять тысяч гектаров. Конечно, не везде такой высокий намолот, как здесь, но там, где невысокий намолот на лущёвке, на соседних с нею глубоко вспаханных полях он еще ниже. Я пока не делаю окончательных выводов, но если дальнейшие опыты подтвердят преимущества лущёвки… Ты понимаешь, какую это сулит выгоду? — Яков Петрович попросил у меня записную книжку и ручку и сделал подсчет: — Сеять по лущёвке на одном поле можно только через год, а через год пахать. Значит, если ежегодно половина площадей под зерновые культуры в нашем совхозе, то есть тридцать тысяч гектаров, будут обрабатываться поверхностно — это же и намного быстрее, и в денежном выражении чистая экономия составит полтораста тысяч рублей. Недурно?

— Значит, работаете не по «Рекомендациям»? Ну, партизаны!.. — и я начал загибать пальцы: — Сев зерновых на всех площадях проводите в поздние сроки, глубокую вспашку — побоку…

— Пока только на пяти тысячах гектаров! — поправил он меня.

— Пока на пяти, а в перспективе?

— Поживем — увидим. Может, через год меня выгонят с работы.

— За это самое?

— А что вы думаете? На днях заместитель начальника нашего областного сельхозуправления товарищ Пуйдак орал на меня принародно, потрясая перед носом «Рекомендациями». Никуда, сказал, ты от этой красной книжечки не уйдешь.

— Понятно, почему Рютин сбежал от меня, — усмехнулся я. —Пообещал ему написать о том, чего у вас нет.

— А то, — усмехнулся в ответ Яков Петрович.

— Так и запишем: Рютин боится журналистов.

— Только чужих, которые неизвестно что потом напишут. А своих-то, оренбургских, Петр Георгиевич любит и очень даже охотно с ними встречается. Они знают свой шесток. На днях и со мной беседовал сотрудник нашей зональной газеты. Я ему открытым текстом говорил и о весенней борьбе с овсюгом, и о лущёвке, а вот как он подал мои мысли в газете: «Самое главное для нас — это ранние сроки сева ранних яровых культур. Чем раньше посеем, тем больше соберем хлеба…».

— Но ведь это же дословная цитата из «Рекомендаций»!

— А то!..

Дня через два после этого разговора с Орищенко в той же газете «Сельская новь» (редактор ее, напомню, — мой хороший знакомый Г.С. Кибиш) я сам прочитал небольшую статейку директора «Адамовского». Говоря о достигнутых совхозом успехах, Петр Георгиевич добавил (или редакция от себя добавила): «Этих успехов мы добились благодаря точному следованию «Рекомендациям научно-исследовательских институтов».

Уж куда точнее: мало того, что главный агроном игнорировал эти самые «Рекомендации», так ведь и директор совхоза, как мне потом стало известно, без лишнего шума, однако на больших площадях, проводил опыты по предпосевной весенней обработке почвы. Короче говоря, как я понял, передовой совхоз-гигант добивался высоких показателей в работе не благодаря, а главным образом вопреки «Рекомендациям», которые составлялись при непосредственном участии Героя Социалистического Труда Ш.Ш. Хайруллина и были одобрены не только Оренбургским обкомом партии, но и Центральным комитетом КПСС.

Я напрямик спросил Якова Петровича, как он сам, лично относится к этому человеку, и вот какой был ответ:

— Может, он и большой ученый, но в своем совхозе я знаю больше, чем он. Мой агроном Василий Павлович Волнянский в своем отделении знает больше, чем я. А бригадиры в своих бригадах знают больше, чем агрономы. Я никогда не жду, что агрономы отделений и бригадиры будут беспрекословно выполнять мои указания.

Вот так: даже в пределах одного совхоза Орищенко остерегался требовать от своих помощников беспрекословного повиновения, между тем одобренные партийными властями пресловутые «Рекомендации» были обязательны для безусловного исполнения по всей обширной Оренбургской области, протянувшейся с Востока на Запад, от Поволжья до Казахстана, на многие сотни километров.

Прежде чем решиться вступить в спор с самим Хайруллиным, Яков Петрович изучил данные метеостанции за последние 25 лет. И что же? Самым влажным месяцем в зоне нахождения «Адамовского» совхоза оказался июль. Выводы напрашивались сами собой: надо сеять пшеничку в такие сроки, чтобы в засушливом июне она находилась еще в ранней стадии развития, когда ей не требуется много влаги, и тогда в июле, войдя в стадию колошения, она в полной мере сможет использовать выпадающие в этом месяце обильные осадки.

Точно так же задолго до Орищенко поступил и знаменитый колхозный ученый Терентий Мальцев: по многолетним данным метеостанции вычислил самый влажный месяц в своей климатической зоне. В Шадринском районе Курганской области. Эвон где! Но и там самым влажным месяцем оказался июль, и потому мудрый Мальцев сеял зерновые культуры только в предельно поздние сроки, непременно дожидаясь массовых всходов овсюга.

В Курганской области не было какой-то сугубо «своей» агротехники, однако и там, как и повсюду в стране, спускавшиеся сверху директивы надо было выполнять неукоснительно и без лишних разговоров: велено как можно больше посеять кукурузы — сей, сколько велят и еще сверх того. Велено сокращать черные пары — сокращай, своди их к чертовой матери хоть подчистую. Мальцев оказался единственным, кто с трибуны Всесоюзного совещания осмелился отстаивать необходимость сохранения паров. И тотчас оказался в опале, о нем перестали упоминать в печати. В доску разбейся земледелец, но сработай так, чтобы твое руководство могло отрапортовать своему вышестоящему руководству о досрочном окончании посевной. И никого при этом, кроме дотошных агрономов, не интересовали какие-то там почвенно-климатические условия. Не беда, если урожайность зерна окажется низкой — все простится, если уборочная страда и хлебосдача, пускай хоть с недобором зерна, будут завершены досрочно. Потому Терентий Мальцев со своими поздними сроками сева долгое время был как кость в горле у руководителей Курганской области. И постоянно подвергался унизительной критике со стороны властей. Даже хуже того.

В повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича» есть такая сцена. Ранним морозным утром заключенных подняли, чтобы вести на работу. Однако при температуре ниже сорока градусов работы отменялись. А термометр находился на столбе, на самом верху. И вот бригадиры собрались у этого столба, «а один, помоложе, бывший Герой Советского Союза, взлез на столб и протирал термометр, чтобы посмотреть, какую он показывает температуру. Снизу советовали:

— Ты только в сторону дыши, а то поднимется…»

Терентий Мальцев, слава Богу, лагерной баланды не хлебал, всю жизнь безотлучно выращивал пшеницу. Но был в 50-е годы такой эпизод в его жизни. Когда однажды весной тогдашний председатель колхоза, получив директиву из райкома партии, распорядился сеять против воли колхозного ученого и первый трактор с сеялками уже двинулся по кругу, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР Терентий Мальцев, не видя другого способа спасти урожай, бросился, раскинув руки, на землю перед громыхающей громадиной. По счастью, в самый последний момент мотор у трактора неожиданно заглох…

…Я провел в обществе Якова Петровича все оставшиеся у меня командировочные дни. К Хайруллину уже не было охоты ехать, однако, заскочил в Орске в редакцию зональной газеты и поделился с Кибишем переполнявшими меня впечатлениями. Выслушав сбивчивый от волнения рассказ, Григорий Степанович отеческим тоном посоветовал мне хорошенько подумать, прежде чем писать очерк об Орищенко, агротехнику которого первый секретарь обкома партии товарищ Шурыгин, побывав однажды осенью в «Адамовском», назвал шелудивой, из-за того что поля, неглубоко обработанные дисками сразу после уборки зерновых, выглядели весьма непрезентабельно: солома тут и там топорщилась поверху, как иголки у ежа.

А Геннадий Иванович Воронов (член Президиума ЦК КПСС и правая рука Хрущева) сказал, что лущёвка — это возврат к сохе.

Я написал и об Авралёвой, и об Орищенко («Право на крылья», «Урал», 1962 г., № 11). «Двуглавый» мой очерк был одобрен членами редколлегии журнала и сходу, досылом, пошел в номер почти в том виде, как я написал. Вот только попросили не упоминать имени члена Политбюро Воронова. Исключительно по цензурным соображениям: в те времена строго было запрещено не только критиковать, но даже просто упоминать в печати без особого разрешения высших руководителей партии и правительства. Так что пришлось лягнуть члена Политбюро, не называя его имени, а о Шурыгине и вовсе не стал упоминать И это место на журнальной странице после вивисекции приняло такой вид:

«Я зашел в редакцию «Сельской нови» и рассказал об опытах Якова Петровича. Один из сотрудников доверительным тоном посоветовал:

— Не вздумайте в самом деле написать о его опытах в журнал! Сев по лущёвке давно осужден как возврат к сохе.

Я подумал, что и авиаконструктору, который предложил использовать керосин в качестве топлива для реактивных самолетов, наверное, поначалу тоже говорили, что это возврат к примусу. А ведь летают! На керосине летают. Главное, чтоб крылья были, и у самолета, и у его создателей».

И еще я понял, что даже при том режиме, который был в стране, можно было много о чем писать. Между строк.

Яков Петрович Орищенко как в воду смотрел, когда в августе 1962 года полушутя напророчил, что, мол, через год его погонят с работы.

Летом следующего, 1963 года на оренбургскую целину пожаловал высокий гость — министр земледелия США господин О. Фримен. И, ясное дело, не случайно привезли его в «Адамовский» совхоз, где были идеально чистые поля и пшеница своим видом могла кому угодно порадовать глаз.

На высоком областном уровне было решено, что в совхозе встречать американского министра будут, в частности, директор Рютин и главный агроном Орищенко. Но предварительно второй секретарь обкома партии товарищ Титков лично провел с Орищенко вот такой профилактический инструктаж:

Т и т к о в. Если Фримен заведет с тобой разговор об агротехнике, то говори, что у нас была травопольная система, но мы ее отвергли и разработали свою собственную систему земледелия, в основе которой… Ну, сам знаешь. А то ведь ляпнешь что-нибудь этакое…

О р и щ е н к о. Вы плохо обо мне думаете. Я же советский человек, знаю, когда и что надо говорить. Зачем же я буду наши внутренние споры выносить на суд американца, хоть и министра! А что касается агротехники, то глубокая выровненная зябь сама по себе очень хорошая вещь, но ведь это же не единственный способ обработки почвы!..

Т и т к о в. Ну вот и понёс!..

О р и щ е н к о. Так я же сейчас с вами разговариваю, а не с Фрименом…

Но секретарь обкома уже все решил и с этой минуты не слышал того, что говорил ему главный агроном.

Орищенко не было среди лиц, сопровождавших Фримена по совхозу. В ходе экскурсии американцу показали самое лучшее поле. А именно то, которое «мы» с Орищенко прошедшей осенью выбрали под нерайонированный, а потому, естественно, не рекомендованный Оренбургской системой земледелия сорт озимой пшеницы «Цезиум-94». Причем это поле вообще никак не обрабатывалось, а сразу после уборки было засеяно прямо по стерне. Но Фримену, разумеется, сказали, что озимая пшеница на этом поле была посеяна ранней весной по ранней, глубокой, выровненной с осени зяби. От сведущих людей я потом слышал, будто по возвращении в Москву господин Фримен сказал Хрущёву: «О, у вас в «Адамовском» совхозе господин Рютин выращивает замечательную пшеницу!»

Пристрелочный залп был дан зональной газетой «Сельская новь», посвятившей «шелудивой» агротехнике передовую статью. Было сказано, что «итоги нынешнего года опрокинули рассуждения руководителей «Адамовского» совхоза: они сдали хлеба с гектара на полцентнера меньше, чем их сосед — совхоз им. XIX партсъезда, который всегда имеет зябь и стремится как можно раньше посеять. Лущёвка и поздние сроки сева, если их дальше применять, приведут к краху, загубят славу совхоза, созданную ветеранами целины. Ранняя, глубокая, выровненная зябь — вот основа высоких урожаев, и никакие другие выверты не принесут пользы».

И вот что забавно: на той же газетной странице была помещена сводка о ходе хлебосдачи, и из этой сводки следовало, что совхоз «Адамовский» на тот момент выполнил свои обязательства на 70 процентов, в то время как из тринадцати сохозов зоны восемь (почти две трети) выполнили обязательства менее чем наполовину. Однако ругали только «Адамовский». Да, в этом году он оказался на втором месте по урожайности, на 0,4 центнера с гектара отстал от совхоза имени XIX партсъезда, тогда как «Броцлавский» — на целых 35 центнеров! Позднее знающие люди мне разъяснили, почему «Адамовский» отстал, а его соперник вышел вперед: первому при составлении отчетности засчитали кормовые травы как зерновые, а второму — «обналичили» левые посевы зерновых. Нужен был повод для экзекуции, а для этого все средства хороши.

У меня с того времени хранится номер газеты «Южный Урал» от 31 октября 1963 года, где был напечатан отчет с IV пленума обкома партии. Вот выдержка из выступления председателя облисполкома Молчанова: «Вас, товарищи адамовцы, предупреждали: весеннее дискование почвы, мелкая заделка семян и поздние сроки сева к добру не приведут». Секретарь обкома Титков в заключительном слове вторил ему: «Здесь правильно критиковали руководство Адамовским производственным управлением. Но тов. Шикаренков (начальник управления. — В.Т.) оказался необъективным, старался ввести нас в заблуждение, оправдывая ошибки, когда под предлогом борьбы с сорняками грубо нарушались основные принципы агротехники. Надо признать, что областное управление мало помогало адамовцам в наведении порядка, в особенности при укомплектовании совхозов агрономами».

Сигнал прозвучал и был услышан теми, кому надо было услышать.

3. Качели судьбы

Из письма Я.П. Орищенко от 21 октября 1963 г.:

«Уборку зерновых закончили в начале этого месяца, по урожайности мы на втором месте, на первом — совхоз им. XIX партсъезда. Обязательства по хлебосдаче нами выполнены на 73 процента, совхозом им. XIX партсъезда на 74,3, а всеми остальными совхозами Адамовского управления — от 35 до 61.

У меня большие неприятности. На току скопилось много семенного зерна, завозить его в хранилища сразу было нельзя, сперва требовалось подсушить, я сам две недели не отходил от сушилки, работали днем и ночью, но не успели: пошли дожди, зерно в буртах по краям стало прорастать, и тут внезапно нагрянул начальник областного сельхозуправления Рогов, раскричался, пригрозил снятием меня с работы и тюрьмой. А вскоре приехал прокурор, завел уголовное дело.

Был у нас Хайруллин, вел себя весьма деликатно. О лущёвке сказал: «Мне уже тридцать лет известно, что она дает хорошие урожаи». Ничего не могу понять!»

Я тоже. Тоже ничего не мог понять. И стал писать письма. Написал первому секретарю Оренбургского обкома партии Шурыгину. Ответа не последовало. Написал в «Известия», лично Аджубею. Молчок. Оставалось одно: написать по тому адресу, откуда, я был уверен, мне обязательно ответят: «Москва, Кремль, Центральный Комитет КПСС». Я уже писал туда в 1954 году, т. е. еще до «оттепели», в защиту повести И. Эренбурга (под тем же названием: «Оттепель»), статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе» и романа В. Пановой «Времена года». И вскоре в Свердловск прибыл зам заведующего отделом культуры ЦК партии Хлябич, пригласил меня, вчерашнего студента, в номер гостиницы «Большой Урал», и мы культурно, не перебивая друг друга, поговорили что-то около полутора часов. Хорошо помню первый его вопрос: «Что вас побудило написать такое письмо?» И я ничтоже сумняшеся ответил: «Да понимаете, как-то вдруг овладело бунтарское настроение». Как сейчас вижу его сузившиеся, заоловяневшие глаза. Потом мы с ним подъехали к обкому партии, перед входом в который он попрощался со мной, не подав руки, а сам отправился на совещание партийного актива, где в своем выступлении, говорят, поминал меня, и где во время перерыва к редактору газеты «На смену!» М.М. Пилипенко подошла Карякина, зав. кафедрой марксизма-ленинизма, и спросила: «А что, Турунтаев еще работает у вас?».

Я продолжал работать, милейший человек и хороший поэт МихалМихалыч Пилипенко ограничился двухчасовой беседой со мной, больше походившей на дискуссию в дружеских тонах по вопросам советской литературы последних, перед «оттепелью», лет. После этого прошло, наверное, не менее полувека, когда мне позвонил из Москвы один известный литературовед и сообщил, что, роясь в архивах ЦК КПСС, случайно наткнулся на «Записку», подписанную заведующим отделом культуры ЦК, в которой целая страница посвящена моей особе, и зачитал мне по телефону эту страницу. Там три абзаца начинались словно бы рефреном: «В. Турунтаев ошибочно полагает, что повесть Ильи Эренбурга «Оттепель» с одобрением встречена читателями…, …что статья Померанцева «Об искренности в литературе» отражает истинное состояние нашей литературы…, …что роман Веры Пановой чуть ли не выдающееся произведение…» И в конце «Записки»: «Как нам сообщили из Свердловского обкома КПСС, с В. Турунтаевым проведена работа».

Но вернемся в шестьдесят третий год. На этот раз я написал в ЦК КПСС по более точному адресу, а именно лично Никите Сергеевичу Хрущеву. Ой, как мой отец отговаривал меня от этого шага: «На самоубийство идешь!» Друзья говорили: «Все равно ничего не добьешься, да и не дойдет твое письмо до Хрущева». А я храбрился: «Вот и поглядим. Если все хорошо кончится, тут же подам заявление в партию. Да что там: считайте меня уже коммунистом!».

И даже мой герой, он же мой подзащитный… Вот что Яков Петрович написал мне:

«Я еще ничего не сделал такого для нашего Отечества, чтобы поднимать столь громкий шум. Кстати, твой очерк в «Урале» я никому, кроме жены, не показывал, и о нем ни в совхозе, ни в нашем управлении никто не знает.

Не так давно у нас в совхозе побывали первый секретарь обкома Шурыгин, председатель облисполкома Молчанов и Хайруллин. Со мной не встретились, но нашими посевами, по словам Рютина, остались довольны. Однако вскоре на бюро обкома Шурыгин заявил, обратившись к начальнику нашего Адамовского территориального управления, что «Орищенко нигилист, он не признает Оренбургской системы земледелия, не верит в озимую пшеницу, отвергает ранние сроки сева, глубокую выровненную зябь» и т.д. и т.п.

А помнишь, как мы с тобой подбирали участок под посев озимой пшеницы прямо по стерне, вообще без какой бы то ни было предварительной обработки почвы? Так вот: наша озимая пшеница оказалась лучше, чем у соседей на чёрных парах. Просто Рютин побоялся показывать секретарю обкома стерневые посевы».

Все-таки я написал. Лично Хрущеву. Аж на восьми страницах, но процитирую только две строки:

«Его (Орищенко. — В.Т.) еще не съели, но обязательно съедят, если это письмо не дойдет до Вас, Никита Сергеевич!»

Письмо было отправлено, и через полтора месяца я получил из Москвы такую бумагу:

«РСФСР,

Министерство производства и заготовок

сельскохозяйственных продуктов

16 декабря 1963 г.

Тов. Турунтаеву В. Ф.

На Ваше письмо, адресованное на имя товарища Н.С. Хрущева, сообщаем, что Министерством производства и заготовок сельскохозяйственных продуктов РСФСР дано указание Оренбургскому областному управлению производства и заготовок сельскохозяйственных продуктов оказать помощь главному агроному совхоза «Адамовский» Орищенко Я.П. в его работе по усовершенствованию системы обработки почвы под посев яровых культур, разработанной им в конкретных производственных условиях хозяйства.

Заместитель министра (Максимов)».

А вскоре приходит письмо и от Орищенко:

«Дорогой друг Володя, опять ничего не понимаю: сегодня приезжал к нам в совхоз начальник областного управления Рогов, тот самый, который совсем недавно привозил прокурора по мою душу. Теперь он мило со мной беседовал, спрашивал, какая мне помощь требуется в опытах. Ты можешь что-нибудь объяснить?»

Объяснять ничего не пришлось. Вскоре мне позвонил Борис Беленький из редакции издававшегося в Свердловске журнала «Сельскохозяйственное производство Урала»:

— Читал сегодняшнюю прессу?

— Нет еще.

— Быстро беги к нам!

Прибегаю. Передо мной разворачивают газету «Сельская жизнь», орган ЦК КПСС, и я вижу на третьей странице огромную, во всю полосу, статью. Заголовок — афишными буквами: «АГРОТЕХНИКА НЕ ТЕРПИТ ШАБЛОНА!» И подпись под заголовком тоже крупными буквами, прямо-таки министерская: Я.П. Орищенко…

И сразу после этой статьи в прессе развернулась дискуссия, прицельно бившая теперь уже по Хайруллину.

А там состоялся Февральский пленум ЦК, где свое слово сказал сам Хрущев, и — таков был порядок — последовали санкции: были освобождены от работы первый секретарь Оренбургского обкома партии Шурыгин, второй секретарь обкома Титков, начальник сельхозуправления Рогов. Хайруллин был лишен звания Героя Социалистического Труда.

А я, как и обещал друзьям, подал заявление о приеме в партию, и очень скоро меня приняли кандидатом в ее ряды, после чего передо мной открылись двери многих дотоле наглухо закрытых для меня, беспартийного, кабинетов. А.В. Коваленко принял меня где-то через час после моего звонка его помощнику. Позднее долгие беседы (часа по два и более) были у меня с первым и третьим секретарями Свердловского обкома партии Петровым и Романовым, а с райкомовскими секретарями всех уровней я теперь общался в рабочем порядке. Но это к слову.

Что же касается моего друга Яши Орищенко, то коммунисты Оренбургской области избрали его своим делегатом на очередной партийный съезд. И думалось, что теперь ему полегче будет работать. Ведь все хорошо, что хорошо кончается. Как бы не так!

В июне шестьдесят четвертого я приехал в Кувандык к Зинаиде Яковлевне Авралёвой, она теперь здесь работала первым секретарем райкома партии.

Кувандыкский район — красивейший уголок Оренбургской области, расположенный средь живописных гор. Его называют Оренбургской Швейцарией. Зинаида Яковлевна пообещала показать мне эту «Швейцарию» во всей красе и, конечно же, познакомить с интересными людьми. Однако в первый день ничего у нас не вышло. Новый, недавно избранный первый секретарь обкома, дважды Герой Социалистического Труда, кавалер шести орденов Ленина А.В. Коваленко, побывав в хозяйствах Восточной зоны и осмотрев там посевы, именно в этот день по возвращении в Оренбург должен был проезжать через Кувандыкский район, и Авралёвой в качестве хозяйки района полагалось «по протоколу» встретить его в «Новокиевском» совхозе.

Я попросил Зинаиду Яковлевну подкинуть и меня к месту встречи, пообещав, что буду нем как рыба и даже невидим для тех, кому не надо меня, журналиста, видеть. Она подумала-подумала и нехотя согласилась: «Раз уж вы мой гость, то куда от вас денешься!..»

Александру Власовичу было тогда пятьдесят пять лет, невысокий, полноватый, с нездоровым одутловатым лицом, неторопливый в словах и жестах. Выйдя из машины перед совхозной конторой, он отряхнул с брюк дорожную пыль и завел разговор с подошедшими к нему механизаторами и специалистами совхоза. Спросил, как у них рожь растет. Ему ответили, что плохо. Покивал. Кто-то заметил, что в других местах она ничего.

— Так нет, я спрашиваю, как она здесь, у вас растет, а не в других местах!.. А озимая пшеница у вас есть?

— Озимая пшеница растет!

— Стоит ею заниматься?

— Да, пожалуй!

Рядом с Первым стояли приехавшие с ним и смотревшие ему в рот какие-то руководящие товарищи — я никого здесь не знал, кроме самого Коваленко, Авралёвой и томившегося сбоку от меня у дверей конторы молоденького главного агронома «Новокиевского» Володи Дроздова, с которым Зинаида Яковлевна успела меня познакомить, и я время от времени шепотом спрашивал у него, кто тут есть кто.

Александр Власович, с явным интересом взглядывая на Авралёву, поделился своими впечатлениями о поездке:

— Молодцы целинники! Хлеба у них замечательные. И овсюга не так много, есть кое-где, но не так, как пишут заезжие журналисты. Хуже дела обстоят в совхозе «Адамовском». Хоть овсюга у них вроде как совсем нет, только вот посевы очень сильно изрежены. Директор с главным агрономом храбрятся, но не знаю…

Одна Авралёва вступилась за руководителей «Адамовского»:

— В тех-то местах изреженные посевы могут как раз обернуться урожаем. Там ведь чуть не каждое лето случаются засухи, я работала в тех местах — знаю…

— Ну что ж, хорошо, если так, — покивал Первый.

Но тут произошло следующее. И. о. начальника облсельхозуправления Л.Д. Пуйдак, который еще совсем недавно был ярым сторонником Хайруллина, а после Февральского пленума ЦК мгновенно «перестроился» и открестился от своего кумира, заявив, что «автора пресловутой Оренбургской системы земледелия и ученым-то назвать нельзя», вот этот самый Пуйдак с трагическим надрывом в голосе проговорил сейчас:

— Зинаида Яковлевна, побойтесь Бога! Засуха… Да они же все там, в «Адамовском», просто-таки помешались на поверхностной обработке почвы! — и, обращаясь к Коваленко: — Ведь Орищенко до чего додумался: заставляет механизаторов сеять хлеб вообще по необработанной стерне! Вот и результат!..

Первый опять пожал плечами:

— Ну, подождем до осени.

Но товарищ Пуйдак не унимался, решив бить до конца:

— Верно люди говорят, что у них там шелудивая агротехника!

И его поддержал еще один из свиты, весьма представительный мужчина:

— И правда, что шелудивая! Там этот Орищенко… Тоже мне, кандидат наук…

— А это кто такой? — спросил я у Володи Дроздова.

— Второй секретарь обкома Баландин. Который вместо Титкова, — шепнул мне на ухо Володя.

Забегая вперед, скажу, что Анатолий Никифорович Баландин вскоре стал председателем облисполкома, а в 1980 году сменил А.В. Коваленко на посту первого секретаря обкома партии.

Я приехал в «Адамовский» недели через полторы после Коваленко, сразу и рассказал Якову Петровичу обо всем, что увидел и услышал возле конторы «Новокиевского», чем сильно расстроил его.

— Ну, с Пуйдаком все понятно: хоть и вылил на Хайруллина бочку помоев, но ведь не по убеждению, а исключительно из страха за свою шкуру, и мне он этого своего унижения до конца жизни не простит. Но Баландин, Баландин… Мы ведь с ним однокашники, и никогда между нами никакая кошка не пробегала. В совхозе у нас он прежде никогда не бывал и вообще до недавних пор работал далеко от наших мест. С чего бы это вдруг…

— А что у тебя в этом году с посевами-то приключилось? — спросил я.

— Приключилось?

— Сильно изрежены, говорят, они у тебя.

Яков Петрович поскреб пальцами затылок.

— Ну, есть изреженные, только в общем-то посевы у нас неплохие. Как-то так получилось, что Коваленко провезли именно по изреженным полям…

На другое утро мы сели в старенький облезлый агрономовский «уаз», раздатка у которого начинала греметь, как только стрелка спидометра приближалась к цифре 40, и поехали смотреть посевы по маршруту, которым проехал первый секретарь обкома. Расстояние в 30 километров, до ближайших полей, показалось мне отнюдь не близким.

Целина первого года и правда не радовала глаз.

— Целина на наших небогатых органикой землях только со второго года начинает давать настоящий урожай. А что местами посев изрежен — давай поглядим, — сказал Яков Петрович.

Мы выбрали самый густой рядок, — подсчитали число колосоносных стеблей на погонном метре и число колосков на шести стеблях, взятых с этого рядка наугад. Затем выбрали самый редкий рядок и произвели такие же подсчеты. На изреженном рядке колосья оказались намного крупнее, и на каждом стебле их было больше.

Затем мы свернули с маршрута секретаря обкома и до конца дня колесили по полям второго отделения. И в этом году, как и прежде, самый лучший хлеб был на «шелудивых» полях. На лущёвке.

У Якова Петровича что ни поле, то опыт. Вот смешанный посев двух сортов пшеницы: на одном поле «Цезиум-94» и «Альбидум 43», на другом тот же «Цезиум-94» и «Саратовская-29».

— Академик Кузьмин находит, что при смешанных посевах общая урожайность, как правило, бывает на уровне того сорта, для которого погодные условия оказываются наиболее благоприятными. Решил вот проверить его опыты в наших условиях.

А чуть дальше — продолжение прошлогоднего опыта: пшеница, посеянная по просянищу без вспашки. Посев идеально чистый, без какой бы то ни было примеси проса. Как и в прошлом году. А ведь раньше на паханых просянищах получить чистое зерно пшеницы без какой бы то ни было примеси проса было просто невозможно: вместе с пшеницей непременно созревало и просо, обильно всходившее из перезимовавших зерен.

И, наконец, стерневые посевы озимой пшеницы, которые наводили такой страх на товарища Пуйдака. Зашли мы с Яковом Петровичем в эту пшеницу, и не хотелось их нее выходить — такая она была высокая, красивая, ровная.

На третий день мы собирались пораньше выехать из дому и посмотреть посевы в новорожденном совхозе «Веселом», где главным агрономом Саня Матвеев, до прошедшей зимы пять лет проработавший у Якова Петровича агрономом отделения. Да и в другом соседнем, только что образованном совхозе «Спутник» — тоже мой старый знакомый, Василий Павлович Волнянский, в недавнем прошлом — агроном отделения в «Адамовском». Он-то как раз и закладывал первые опыты с посевом пшеницы по непаханому просянищу. И помогал Якову Петровичу в опытах со стерневыми посевами.

— Моя школа! — с гордостью сказал мне Орищенко, и я видел, как заблестели у него глаза, как рад он был, когда ему сказали, что в «Спутнике» урожай обещает быть еще даже получше, чем у него самого в «Адамовском».

Но в этот день нам не пришлось побывать ни в «Веселом», ни в «Спутнике». Яков Петрович, отправившись рано утром в свою контору по одному пустяковому дельцу, задержался там до обеда. Вернулся сердитый и удрученный. Всего-то и надо было, чтоб во второе отделение, где проводилась обработка посевов, послали еще одну бортовую машину. Рютин всю неделю был в отъезде, и главный агроном обратился к его заместителю, главному зоотехнику Чикомасову. Тот долго думал, где взять машину. Настрочил записочку завгару. С этой записочкой Яков Петрович отправился искать завгара. Нашел. Завгар наотрез отказался дать машину. Яков Петрович вернулся к Чикомасову. Тот опять надолго задумался. В конце концов нацарапал вторую записочку тому же завгару. Пожестче. Яков Петрович опять побежал в гараж. Дело было улажено, но день был угроблен. Мне тогда это казалось удивильным: главный агроном, кандидат сельскохозяйственных наук бегает, как мальчик, с записочками к завгару. Позднее я понял, что все это было в порядке вещей. Такова была в стране тогдашняя система управления. Во всех областях нашей жизни, а в частности — в сельском хозяйстве.

Ни один руководитель, за редчайшим исключением, не назначал своим первым заместителем специалиста, равного ему по уму, знаниям, опыту и авторитету. Директор «Адамовского» Рютин не был исключением. Во всех зерновых совхозах, в которых мне пришлось побывать, первыми заместителями директоров были главные агрономы, и это понятно. Однако Рютин, директор гигантской фабрики зерна, своим замом по производству назначил зоотехника. И убил сразу двух зайцев: Орищенко был отодвинут в сторону от каких было ни бы то управленческих дел, а в заместителях у Рютина оказался удобный, послушный исполнитель, далекий от производства, которым в основном и жил совхоз.

На четвертый день мы все-таки съездили в «Веселый». Сопровождавший нас Саня Матвеев всю дорогу жаловался на овсюг и сурепку. Однако поля у него оказались почти такими же чистыми, как и в «Адамовском».

Я попросил Якова Петровича проехать полями совхоза имени XIX партсъезда, где опять рано отсеялись. И мы пришли в ужас от увиденного: на обширных массивах, площадью до полутысячи гектаров каждый, рос в основном один овсюг…

В середине августа мы созвонились с Яковом Петровичем, и он сообщил, что к ним снова приезжал Коваленко и нашел, что в «Адамовском» едва ли не самый лучший хлеб. Пока убрали только ячмень на лущёвке. Урожайность небывалая для тех мест: пятнадцать центнеров с гектара.

В тот день, когда я ему опять позвонил, совхоз как раз отрапортовал о выполнении плана.

Его мечта — довести урожайность зерновых до ста пудов (16 центнеров) с гектара в среднем по совхозу. Причем без особых дополнительных затрат.

Планов и замыслов было много, но в сутках всего 24 часа, а у главного агронома совсем мало времени для научных изысканий.

— Хорошо бы превратить наш совхоз в научное опытное хозяйство, — поделился он со мной своей затаенной мечтой.

— А что для этого надо? — спросил я.

— Во-первых, увеличить штаты. Совсем не намного: на две единицы. Мне нужен один научный сотрудник и еще заместитель по производству зерна и кормов для животноводства.

У него не было ни одного помощника, который делал бы за него черновую работу, вел наблюдения. Всем приходилось заниматься самому: и проверять глубину вспашки на десятках тысяч гектаров, и подсчитывать количество появившихся за ночь ростков в ящиках на подоконнике.

У него были далеко идущие планы, было призвание к научной работе на больших площадях, в производственных условиях. Научное опытное хозяйство на базе совхоза-гиганта, с минимальным штатом научных работников наверняка не обременило бы государство, но, судя по тому, что уже сумел сделать Орищенко, от него многого можно было ждать. Но, похоже, никому, кроме самого Орищенко, такое опытное хозяйство не было нужно. Я это понял после разговора с первым секретарем обкома партии А.В. Коваленко. Как я уже сказал, встретились мы с ним тепло, он с живейшим интересом слушал меня до тех пор, пока я не заговорил об Орищенко, и тут он вдруг заскучал и словно бы перестал меня слышать, взгляд его сделался рассеянным.

— Орищенко неплохой агроном, но у нас есть специалисты и посильнее…

Когда же я завел речь об опытном хозяйстве на базе «Адамовского» совхоза, Александр Власович не нашел нужным вообще что-либо сказать по этому поводу: просто смотрел на меня невидящими глазами и молчал. Потом со вздохом быстро взглянул на часы, и я понял, что мне пора уходить. Попрощался он со мной очень тепло, с радушной улыбкой и явным, как мне показалось, облегчением.

С тех пор Орищенко мне не звонил и не писал. Некоторое время спустя я узнал, что он уже работает в Оренбургском сельскохозяйственном институте. А потом и вообще куда-то на Алтай уехал…

4. Уникальный тандем

Центральная усадьба «Красной звезды», не так давно возведенная на широком пологом пригорке, на опушке веселой березовой рощицы, больше походила на какой-нибудь курортный городок. Вдоль аккуратных прямых улочек, опушенных зеленью молодых фруктовых деревьев и ягодных кустов, стояли совсем еще новые белостенные домики на одну-две семьи и — особняком, по низу пригорка — многоквартирные, городского облика жилые дома. И эти жилые дома, и столовая с огромными светлыми окнами, и небольшая, будто игрушечная контора со звездой на коньке, даже приземистые корпуса котельной и мехмастерских, белоснежные, как облака, проплывавшие над ними, все радовало глаз, и в то же время поначалу где-то в глубине сознания шевелился червь сомнения: уж не в «потемкинскую» ли деревню тебя ненароком занесло?..

А на площади достраивался Дворец культуры. Директор совхоза Григорий Михайлович Ефремов, высокий грузный мужчина лет пятидесяти, в черном, видавшем виды кителе, провел меня «внутрь» Дворца и, тяжело хрупая сапогами по шлаку, словоохотливо стал пояснять:

— Здесь будет фойе, там — зрительный зал на четыреста мест… Вот вам, пожалуйста, артистическая, а тут курительная комната…

По хлипким мосткам поднялись на второй этаж. В большой светлой комнате работали лепщики из Свердловска.

Дворец строился за счет фонда предприятия и так называемого фонда укрепления. Но…

— Чтобы иметь фонд предприятия, — разъяснил мне Григорий Михайлович, — хозяйство должно быть рентабельным, и не просто рентабельным. Во-первых, себестоимость всех без исключения видов продукции в совхозе должна быть не выше, а производительность труда не ниже плановой; во-вторых, по всем без исключения видам продукции должен выполняться план продажи; в-третьих, не должно быть перерасхода фонда заработной платы и, наконец, в-четвертых, каждый рабочий совхоза, без исключения, должен выполнять свой индивидуальный план…

— Но ведь такое, наверное, возможно только в идеале! — невольно вырвалось у меня.

— Не знаю, какие у вас идеалы, — буравя меня взглядом и вдруг осерчав, тяжело обронил директор. — А у нас — так!

— Тогда могу себе представить, сколько вам приходится работать, — постарался я исправить свою оплошность. — Поди, на сон времени совсем мало остается?

Он продолжал буравить меня своими глазками, но теперь — с добродушной усмешкой:

— Сон — святое дело, за счет сна у нас никто не работает. У нас строго соблюдается восьмичасовой рабочий день, разве что механизаторы во время посевной и уборочной работают на два часа дольше.

Я попросил разрешения провести рядом с ним один полный день.

— Так в чем дело? — сказал он. — Приходите завтра ко мне в кабинет к восьми утра!

Мы просидели с ним до пяти вечера. В течение всего дня он никуда не выезжал, не уходил, только отлучился домой на обед. И за весь день к нему обратились по разным делам только девять человек, в том числе: заместитель по хозяйственной части — доложил, что в Свердловске раздобыли стекло для Дворца культуры, надо перевести деньги и выслать машину, вопрос был решен в три минуты; бухгалтер-оперативник положила на стол сводку и молча удалилась; позвонил бухгалтер шестой фермы, спросил насчет денег за картошку. «Звони главбуху, а не мне»; заведующая столовой пожаловалась, что главбух не подписывает какую-то там накладную, Григорий Михайлович всмотрелся в эту накладную и перечеркнул крест-накрест: «Правильно делает»… И ни одного рабочего не было у него в этот день.

— Да зачем ко мне пойдут рабочие? — сказал Григорий Михайлович таким тоном, словно мое недоумение поразило его до глубины души. — У них бригадиры есть. И у бригадиров главный начальник тоже не я, а управляющий отделением. Что же это будет, если я начну решать вопросы за бригадиров и управляющих? Только подорву их авторитет, а заодно и свое здоровье, — и, словно прочитав на моем лице очередной недоуменный вопрос: — Вот вы сейчас наверняка думаете, чем же занимается директор-пузан, если к нему не идет простой народ. Поди, целыми днями протирает штаны в кабинете да точит лясы, вот как сегодня с вами. К вашему сведению, я определяю направление главного удара и в этом вижу свое предназначение. А к рабочим я сам иду. У нас в совхозе шесть отделений. На каждом я бываю раз в месяц и провожу там два полных дня. Беседую отдельно со свинарками, отдельно с доярками, с трактористами и строителями, — он пошарил в боковом кармане кителя и извлек на свет Божий изрядно потрепанную газету, затем надел большие круглые очки и, не разворачивая всю газету, отыскал нужное место — таблицу основных производственных показателей крупной американской свинофермы. — Вот вам, пожалуйста, тема моей позавчерашней беседы со свинарками: у американцев время откорма почти такое же, как и у нас, но на производство центнера свинины мы затрачиваем в разы больше времени, чем они. Полдня разбирались, отчего у нас такая неувязка выходит, и тут каждая свинарка могла высказать все, что у нее было на душе…

Все это было очень интересно, но я, пообщавшись с Орищенко и Мальцевым, пока что больше тяготел душой к земледелию и ерзал на своем стуле в ожидании удобного момента, чтобы задать еще один каверзный вопрос. О главном агрономе. Рабочий день близился к концу, а этот товарищ ни разу еще не заглянул к своему директору. Может, он в отъезде? Да ведь уже вовсю шла посевная, как же без главного-то агронома. Что ж, видимо, и тут как везде: при такой крупной, колоритной фигуре, какой увиделся мне Ефремов, в должности главного агронома наверняка обретается какая-нибудь бесцветная, заурядная личность, простой исполнитель.

Но то, что я услышал…

— Мой главный агроном занимается своим прямым делом, и я ему сейчас не нужен, поскольку он наделен необходимыми полномочиями: управляющие отделениями находятся в полном его подчинении, весь совхозный автопарк во время посевной — в полном его распоряжении. У него своя голова, и незачем ему бегать ко мне или звонить по телефону…

…Летом 1950 года в колхоз «Хлебороб», входивший в зону Понькинской МТС, прибыл из Москвы новый агроном, выпускник Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Борис Васильевич Синёв. Григорий Михайлович сразу обратил на него внимание: этот молодой человек чуть не круглые сутки пропадал в поле, днем исполнял обязанности агронома, а ночью работал за прицепщика на тракторе или штурвальным на комбайне. При этом аккуратно являлся на все оперативные совещания в МТС, хотя ему, агроному одного из пятнадцати колхозов, не обязательно было туда являться. И однажды Ефремов предложил ему должность главного агронома в МТС.

Синёв отказался:

— Да я еще как следует не знаю производства — какой из меня главный…

Только через полтора года согласился. К этому времени дела в МТС уже шли неплохо. Мальцевская агротехника в сочетании с исключительно высокой организацией производственных процессов давала прекрасные результаты. Лишь в тех колхозах, где было много солонцов, урожаи по-прежнему оставались низкими. Как бельмо в глазу, были для понькинцев эти солонцы — все показатели тянули вниз.

— Может, что-нибудь сообразишь, а? — с последней надеждой обратился Григорий Михайлович к Синёву.

И тот засел за литературу. Ночи напролет штудировал тома научных трудов, изучал опыт советских и зарубежных хозяйств. В конце концов пришел к выводу, что солонцы просто… не следует пахать. Осенью их достаточно продисковать (взлущить), весной же несколько раз проборонить. А поскольку весной солонцы не сразу поспевают для обработки, Борис Васильевич предложил боронить их по участкам, по мере поспевания. Сеять на засоленных землях стали овес, культуру весьма нетребовательную. И результат превзошел все ожидания: урожайность зерна на солонцах подскочила аж в пять с половиной раз, с четырех центнеров с гектара до двадцати трех!

Как-то Григорий Михайлович, зайдя в кабинет к Синёву, скромно притулился сбоку стола и сказал:

— Оставайся за меня директором, а мне бы хоть года два поучиться! Сам знаешь, за плечами у меня всего четыре класса сельской школы. Есть возможность поступить без экзаменов в техникум. Всего два года…

Синёв покачал головой:

— Нельзя ли директором кого другого? Я ведь агроном…

— Тебе надо расти! Из тебя выйдет хороший директор.

— Я — агроном, — упрямо повторил Синёв.

И тогда Ефремов, перейдя на другой тон, поставил вопрос ребром:

— Когда ты после войны учился в своей Тимирязевке, за тебя тут вламывали такие, как я. Теперь, будь добр, заплати должок!

И два года Борис Васильевич исполнял обязанности директора, а Ефремов по окончании техникума вернулся на свое прежнее место. Ознакомившись с делами, поздравил Бориса Васильевича:

— Хозяйство вести умеешь. Может, так и останешься директором? А я попрошусь в другую МТС.

В вышестоящих организациях тоже решили, что Синёва надо выдвигать на более высокую должность, и ему предложили несколько постов на выбор: заместителя ректора Курганского сельхозинститута, главного агронома Курганского сельхозуправления, заместителя начальника того же управления…

Синёв отказался от всех предложений.

— Я — агроном, — упрямо твердил он всякий раз.

Можно себе представить, чего ему это стоило, ведь он был членом партии, а члену партии не положено было так вот просто отказываться от нового назначения.

Когда в Понькинскую МТС приезжали корреспонденты, им для большей наглядности показывали сплошь заросшие бурьяном поля соседнего совхоза имени Буденного. Зрелище производило впечатление. Хозяйство это считалось свиноводческим, но мяса сдавало государству буквально крохи, зато комбикормов из государственных ресурсов черпало полными пригоршнями, так как своих кормов хватало разве что на пару месяцев, пока шла жатва. Один директор сменял другого, ставился вопрос о смене направления хозяйства — слишком дорого обходилась производимая этим совхозом свининка.

И вот обком партии предпринял последнюю попытку спасти тонущий корабль: назначили сюда директором Ефремова. Он не стал отказываться, но поставил условие: с этих пор совхоз будет носить другое название: «Красная звезда». А затем… Затем он пригласил в свой совхоз Бориса Васильевича Синёва. Главным агрономом. На этот раз Борис Васильевич не стал отказываться.

Я попросил Синёва рассказать подробнее, как все было.

— Да примерно так все и было, — лаконично ответил он.

— И вы нисколько не раздумывали?

— Да нет, как-то сразу решил.

— Правда, нисколько не раздумывал, — подтвердила Зоя, жена Бориса Васильевича. — Пришел вечером домой, передал мне привет от Ефремова и сказал, что договорился с ним о работе…

— Хотелось посмотреть, что можно сделать в нашей стране и при наших порядках из самого захудалого хозяйства, если с таким директором, как Ефремов, взяться за дело как следует, — добавил Борис Васильевич.

Это была самая длинная фраза, какую мне когда-либо доводилось слышать от него, а встречались мы впоследствии много раз.

Уже на другой год урожайность зерновых в совхозе выросла вдвое. Еще через год — снова вдвое. А в 1964 году совхоз вышел по урожайности на первое место в районе, превзойдя даже «Заветы Ленина» Терентия Мальцева.

Борис Васильевич скуп на слова, но все, что он говорил — крупным выразительным баском, — было значительно, весомо. Во всем его облике чувствовалась убежденность и интеллектуальная сила: прямой, твердый, можно даже сказать, суровый взгляд небольших черных глаз, жесткие складки ранних морщин вокруг рта, худощавая подтянутая фигура. И элегантный белый воротничок с галстуком под синей хлопчатобумажной рабочей курткой тоже, как видно, были в характере этого незаурядного человека.

В начале пятого он встал из-за стола. Я думал, в поле собрался, и хотел попросить, чтоб взял меня с собой. Нет, оказывается, домой: восьмичасовой рабочий день в этом совхозе — закон для всех служащих.

— Но ведь сейчас посевная!

— Идет по графику, — пожал плечами Синёв. — Пятнадцатого завершим.

— Пятнадцатого июня? И не поздно?

— В самый раз.

— Бить не будут?

— Все может быть, — усмехнулся он и, подсев к столу, вытащил несколько газет и протянул мне: — Посмотрите ради интереса…

«Шадринская правда» за 31 мая 1961 г. Фельетон «Сухая метла» с подзаголовком: «В совхозе «Красная звезда» не считаются с агротехникой сева кукурузы». Областная газета «Советское Зауралье» за 20 мая 1962 г. Крупным шрифтом на первой полосе: «А совхоз «Красная звезда» позорно отстает! Здесь посеяно всего лишь 10,5 процента кукурузы». И через неделю опять же «Советское Зауралье», тоже под крупным заголовком и на первой же полосе выдало фельетон «Спесь к добру не приводит». Тон — издевательский: собрались директора совхозов на какое-то совещание, а за окном — туча дождевая, директор «Красной звезды» смотрит на нее со страхом. «И если бы он сейчас, подобно туче, взревел на всю округу, — предположил автор фельетона, — никто из присутствующих не удивился бы. Для истошного вопля имелись все основания: упустив лучшие сроки, совхоз только-только еще начал настраиваться». И вывод: «А сев сорван в совхозе потому, что т. Ефремов и главный агроном т. Синёв заболели очень опасной болезнью — спесью. Сказав однажды: «мы сами с усами», они перестали прислушиваться к советам товарищей, стали пренебрегать опытом соседей».

И, согласно издавна установленному порядку, власти соответствующим образом реагировали на критические выступления газет (как правило, изготовленные по прямому указанию тех же властей). Так, «за срыв сроков сева» весной того 1962 года приказом начальника Шадринского районного управления Синёву был объявлен строгий выговор, а Ефремову — просто выговор, двадцать восьмой по счету за последние шестнадцать лет, за то время, пока Ефремов и Синёв выводили из отстающих в передовые сперва Понькинскую МТС, а затем совхоз «Красная звезда». В эти же годы сам глава государства и партии Н.С. Хрущев дважды с высоких трибун призывал других директоров «брать пример с товарища Ефремова».

И только когда в том же 1962 году коллектив совхоза вопреки прогнозам ретивых газетчиков первым в области превзошел установленный ЦК КПСС высокий рубеж, получив на своих кормах по 75,2 центнера мяса в расчете на 100 гектаров пашни, только после этого…

— …Нам сказали: «Сейте, когда сами найдете нужным», — с кривой усмешкой подытожил Борис Васильевич.

Шестнадцать лет потребовалось великим подвижникам Ефремову и Синёву, чтобы заслужить такое «доверие» властей! Чтобы они могли сеять по собственному, а не чьему-то еще разумению. Но только сеять. Только сеять…

А тут Пленум ЦК КПСС принял решения по селу, призванные положить конец административным мерам и зажиму идущей снизу инициативы, бесконечным перестройкам и поискам чудодейственных «всеобщих» систем земледелия.

— Наконец-то у нас руки будут развязаны! — поделился со мной своей радостью Григорий Михайлович, собираясь в Курган, на совместное заседание обкома партии и облисполкома, где местные власти должны были принять решения «в свете решений ЦК КПСС». — Вот теперь-то мы покажем американцам кузькину мать!

Синёв помалкивал и чему-то кривенько посмеивался про себя, сидя за своим столом и углубившись в бумаги. В этот вечер, дожидаясь возвращения директора с новостями, он допоздна не покидал своего рабочего кабинета. А я, конечно, не упустил возможности поговорить с Синёвым лишних пару часов в спокойной обстановке.

Но вот где-то около восьми вечера мы услышали, как к конторе подъехала машина, как с невообразимой силой, будто лопнула автомобильная шина, захлопнулась дверца. Прогромыхали в коридоре шаги, распахнулась дверь кабинета, и на пороге возникла мрачная фигура директора в сдвинутой на ухо шапке. Шагнув к Синёву, он сложил пальцы правой руки в кукиш и, потрясая им перед собой, взревел и правда что чуть не «на всю округу»:

— Вот нам будет послабление! — и в следующее мгновение, сорвав с головы шапку, с размаху швырнул на пол. — Сволочи! Дармоеды! Все через жопу делают! — в воздухе повисла длинная непечатная фиоритура. Нагнулся, поднял шапку, повертел в руках и снова, взревев, шмякнул ее об пол. Забегал, закружился по тесному кабинету, грохоча стульями и матерясь на все лады. — Ну почему у нас всегда так? Почему всегда все благие намерения — ну обязательно через жопу проводят? Эх, да разъязви их в душу!.. … …! Да пошли они… ..!

Синёв понуро сидел за своим столом и, пока директор выпускал пар, тихим голосом меланхолично повторял нараспев, вперемежку с непечатными словами, одну и ту же фразу, как видно, крепко засевшую у него в голове:

— …А в промышленности что делается!.. …твою ма-а-ать!.. … А в промышленности что делается!.. …твою ма-а-а-ать!.. — И один раз у него вырвалось: — Сталина нет…

Я промолчал, Ефремов, похоже, не услышал, а Борис Васильевич не стал дальше развивать эту тему и продолжал все так же меланхолично тянуть:

— А в промышленности что делается!.. …твою ма-а-ать!..

И мне припомнился один давний случай из сталинских времен. Ранней осенью 1952 года было объявлено о созыве XIX съезда КПСС. Я тогда еще учился на отделении журналистики, пописывал в газеты небольшие заметки и однажды получил от газеты «На смену!» задание: сбегать на Шарикоподшипниковый завод и найти комсомольца, который, став на предсъездовскую трудовую вахту, возьмет повышенные обязательства.

Такой комсомолец сразу нашелся, стоило мне только обратиться к комсоргу механического цеха. До сих пор помню его фамилию: Рогулин. В обеденный перерыв состоялось цеховое комсомольское собрание, на котором этот Рогулин взял обязательство выполнять норму аж на 145 процентов! Ну, а после собрания мы с ним прошли к его станку. Пока продолжался обеденный перерыв и в цехе еще было тихо, я порасспрашивал парня о том, как он стал токарем, о его дальнейших планах и в конце разговора задал такой каверзный вопрос: «А ты мог бы еще больше сделать? Ну, скажем, выполнять норму на сто пятьдесят процентов?» Не знаю, с чего мне в голову пришел столь глупый вопрос: ведь если парень взял повышенные обязательства, то наверняка они на пределе возможного. Наверняка они с мастером все хорошо продумали, все просчитали.

До конца обеденного перерыва оставалось не больше минуты, когда Рогулин, потянувшись пальцем к пусковой кнопке и не глядя на меня, сказал:

— Ясно, мог бы! И даже на сто шестьдесят процентов. Свободно.

— И что для этого нужно?

— Чтоб мастер дал побольше заготовок…

В один из последующих моих приездов в «Красную звезду» Борис Васильевич познакомил меня с любопытнейшим документом. Приказом № 157 по Курганскому областному управлению сельского хозяйства от 18 августа 1964 г.

В преамбуле этого приказа говорится, что главный агроном совхоза «Красная звезда» т. Синёв упорно не желает вывозить с железнодорожной станции и вносить на поля выделенные совхозу калийные удобрения. Вывод: поскольку совхоз «Красная звезда» является передовым в области хозяйством, на которое должны равняться другие хозяйства, предупредить т. Синёва, что в случае… В общем, вплоть до увольнения с работы. Но самое примечательное — наверное, за всю историю советского сельского хозяйства не случалось ничего подобного, — это резолюция в левом верхнем углу:

«СИНЁВУ

НЕ ПРИНИМАЙ ВО ВНИМАНИЕ!

ДИР. Г. ЕФРЕМОВ

22 VIII 1964»

— Что за удобрения? — спросил я у Синёва.

— Камень молотый, — предельно лаконично ответил он.

Но все же у этой главы конец оказался почти как в святочной сказке: наградили их потом. Григория Михайловича «Золотой звездой» Героя Социалистического Труда, а Синёва — орденом Ленина.

5. Статус агронома

— Вам бы деньков на десять пораньше приехать, — посожалел главный агроном «Новокиевского» совхоза, мой давний знакомый Владимир Дроздов. — Поглядели бы на нашу пшеничку. Вот так мне была! — и приставил ладонь к подбородку. — Рассказать — не поверите! Это еду я по полям и нагнал на дороге старушку, посадил. Сперва спокойно сидела, все поглядывала в окошко на пшеницу, на комбайны, которые уже вели выборочную уборку. И вдруг завозилась, запричитала. Смотрю: плачет! «Что это, бабуся, с тобой?» А она тычет пальцем в стекло: «Тут Господь прошел!» — «Да нет, — говорю, — не Господь, нынче вся пшеница такая». Не верит, твердит свое: Господь и Господь. Немного было успокоилась, да через поле пшеничка еще выше оказалась. Опять в слезы: «И тут Господь прошел!..»

…С утра и до позднего вечера мотались мы на стареньком, белесо-голубом «москвичишке» по проселкам и полевым дорогам, волоча за собой пушистый хвост пыли. Когда мимо проносились встречные «зилы» и «газоны», груженные зерном, Владимир средь бела дня включал фары и, убавляя скорость, почти вслепую пробирался обочиной сквозь густую пыльную завесу. Медленно оседая по обе стороны дороги, пыль, как туман, зависала над пшеничными полями, и в этом зыбком желтовато-сером тумане мутно-красными призраками плавали комбайны.

— Балует нас нынче погода! — Владимир был довольнешенек.

Но и в том 1962-м году, когда он только приступил после института к работе в «Новокиевском» и провел первую свою посевную, погодные условия складывались как нельзя более благоприятно, всходы были дружные и радовали глаз. Наверное, он с такой же довольной улыбкой оглядывал свои щедро зеленевшие поля.

Но скоро стало не до улыбок. Когда в конце июня в совхоз заглянул секретарь обкома партии, пшеницы и не видать было: овсюг напрочь задавил ее. Секретарь обкома этак удрученно смотрел на совсем еще молодого специалиста и, качая головой, все повторял:

— Ну что такое, агроном? Ну что такое? — и немного погодя: — Что же ты собираешься теперь делать, агроном?

А что мог сказать ему Владимир? Только одно:

— Надо подумать…

И до него такое было из года в год: в лучшем случае пять, ну шесть центнеров зерна с гектара — вот обычные в этом совхозе средние урожаи. Десять центнеров — чуть ли не рекордом считались. И секретарь обкома, конечно же, знал это и, наверное, потому разговаривал с Владимиром, несмотря на всю бедственность ситуации, мягким, чуть ли не отеческим тоном. Даже более того: дал Владимиру карт-бланш:

— Давай думай, агроном! Принимай решение. Найдешь нужным перепахать сейчас все сорные поля — перепахивай! — и с ободряющей улыбкой, подняв указательный палец, завершил разговор: — Только постарайся уж, чтоб через год-другой в твоем совхозе были настоящие хлеба!

Я не верил своим ушам, когда Владимир мне это рассказывал: ведь этот секретарь обкома был не кто иной, как тот самый Титков, о котором я столько был наслышан в «Адамовском» совхозе. Тот Титков, который в том же самом году, когда происходил описанный выше его «отеческий» разговор с Владимиром Дроздовым, сживал со свету моего Орищенко, опытнейшего агронома, кандидата сельскохозяйственных наук, только потому, что тот получал самые высокие на Оренбургской целине урожаи не по той системе земледелия, которая навязывалась сверху. Тот самый Титков, по указанию которого против Орищенко стали заводить уголовное дело буквально из-за пустяков.

Один и тот же человек представал передо мной в двух совершенно разных лицах. Почему? Как такое было возможно? В то время по причине моего еще недостаточного опыта на очерковом поприще — от Орищенко до Дроздова прошло всего каких-нибудь три года — я не в состоянии был этого понять. Понял много позже, но об этом в своем месте.

Владимир подумал-подумал, посоветовался с бывалыми хлеборобами и решил, что не стоит перепахивать заовсюженные, списанные по акту массивы: сколько-то зерна собрали, пусть хоть по полтора центнера с гектара, а все лишний корм скотине. Зато следующей весной провели капитальную предпосевную обработку почвы, и всходы всюду были отличные. Однако в середине лета осадков выпало, как в предыдущий год, вдвое меньше нормы, и так же, как в предыдущий год, многие поля были списаны по акту. Пошли разговоры: мол, агроном переусердствовал, иссушил почву излишней предпосевной обработкой. А все потому, что работал не по Оренбургской системе земледелия. Возражать на это было трудно.

Зимой Владимир побывал в нескольких совхозах, где и в самые неблагоприятные годы собирали неплохие урожаи, поговорил с тамошними агрономами. Кое-что прояснилось, однако, далеко не всё: в тех совхозах поля не были столь сильно засорены, и потому борьба с овсюгом велась не чрезвычайными мерами, а систематически, из года в год, то на одном поле, то на другом. Но вот как одним махом избавиться от этого злостного и коварного сорняка, заполонившего всю совхозную пашню?

И тогда Владимир поступил так, как в свое время поступил главный агроном «Красной звезды» Борис Васильевич Синёв: в оставшееся до посевной время перелопатил гору книг и научных статей по земледелию. И пришел с твердым убеждением: предпосевную обработку против овсюга необходимо провести, как и в предшествующем году, сразу на всей посевной площади. А чтобы не иссушить почву, не следует отрывать предпосевную обработку от сева: ночью при низкой температуре воздуха, когда испарения невелики, дисковать покуда еще влажную почву, а рано утром — сеять и сразу же прикатывать поле тяжелыми катками.

И получилось: хлеб в тот, третий, год работы Дроздова в совхозе уродился неплохой, по урожайности совхоз вышел на пятое место по району.

Но миновало еще два года, прежде, чем пшеница у Владимира стала давать стопудовые урожаи. К той осени 1966 года, когда мы встретились для основательного знакомства, стаж его агрономической работы перевалил за четыре года. Это был мужчина богатырского телосложения, с крупными чертами крестьянского, располагающего к общению лица и низким, раскатистым баском.

Километр за километром бежит дорога. «Вот и «Божьи поля», валки тучные — не перешагнешь, старики прикидывают: центнеров на тридцать потянут. А рядом — я сразу узнал ее, родимую: лущёвка, из-за которой столько всего натерпелся Яков Петрович Орищенко. Теперь она «реабилитирована». Позапрошлой весной здесь впервые засеяли по лущёвке три небольших поля и получили неплохой результат. В прошлом году уже на большей площади она снова оправдала себя. И нынче тоже».

Потом Владимир заговорил о новых сортах зерновых: с прошлого года он всерьез занялся обновлением сортов пшеницы. Уже в этом году половину площадей засеяли сортами первой репродукции, раздобывая семена всеми правдами и неправдами.

— А еще у нас есть удивительный сорт овса, который мы чуть ли не первыми в мире запустили в производство, — не без гордости сообщил мне Владимир. — Привез прямо с селекционной станции. Урожайность не так чтобы очень, всего около 15 центнеров, зато зеленой массы — по 375, вдвое против кукурузы. Во овес!

На этом разговор прервался, мы подъезжали ко второму отделению, где главного агронома ждали дела куда более важные, чем разговор с журналистом.

— Сегодня, Александр Трофимыч, занимайся только семенами! Весь день — только семенами! — наказал Владимир участковому агроному и подробно разъяснил, что и как надо делать. Затем дал подробные инструкции заведующему зернотоком и управляющему отделением. Те дружно кивали и обещали сделать все как надо.

По пути на третье отделение заехали на зябь. Владимир проверил качество пахоты и отбиты ли поворотные полосы. Если не были отбиты, — дожидался пока подъедет тракторист и пройдется плугом по кромке поля.

Одно было непонятно: зачем главному агроному стоять и ждать целых двадцать минут, пока тракторист делает эту поворотную полосу. Сказать — и ехать дальше. В конце концов, на отделениях есть участковые агрономы.

— На них мало надежды, — сказал Владимир. — А спрашивают в первую очередь с меня.

Субботу я провел в райцентре, а воскресным утром вернулся в совхоз. Владимир был в конторе.

— Что с семенами? — спросил я.

— Почти на нуле.

Опять весь день мотаемся по отделениям, и главный агроном снова и снова втолковывает управляющим, заведующим зернотоками и участковым агрономам простую истину: НАДО ЗАСЫПАТЬ СЕМЕНА В ХРАНИЛИЩА!

Словно он не был ни в пятницу, ни в субботу во всех пяти отделениях. Словно не говорил много раз те же самые слова тем же самым людям.

Выражаясь техническим языком, можно сказать, что коэффициент полезного действия главного агронома был близок к нулю. Иными словами, я еще не видел этого славного мужика в роли главного агронома. Он занимался эти дни чем угодно, но только не решением проблем, которыми по статусу положено заниматься главному агроному: на моих глазах он был контролером, погонялой, надсмотрщиком, толкачом, водителем своей персональной машинёшки, но только не главным агрономом.

Спрашиваю: какими же чисто агрономическими делами ему сейчас надо было бы заняться.

— Многими, — с тяжким вздохом молвил Владимир. — Например, позарез надо связаться с контрольно-семенной лабораторией и узнать, какую всхожесть показывают семена нашей твердой пшеницы. Неплохо бы и просто посидеть за столом в агрокабинете, подумать есть о чем: сравнить, скажем, данные по урожайности этого года с прошлогодними; посмотреть, какие факторы влияли нынче на урожайность, какая зябь лучше показала себя — августовская или сентябрьская; решить, какие поля следует пахать глубоко, а какие обработать поверхностно — пахота-то уже полным ходом идет…

Говорят: агроном не только технолог, но еще и организатор производства. Да что ж это за организаторская работа, если главный агроном элементарно подменяет своих подчиненных! Подменять-то подменяет, а толку от этого нет никакого. Ведь в совхозе пять отделений. Значит, пять управляющих, пять заведующих зернотоками, пять участковых агрономов, пять учетчиков… Это сколько же времени надо, чтобы каждому ежедневно объяснять во всех подробностях, что и как ему надо делать, да еще каждого проконтроливать!..

— А куда денешься! — пожимал плечами Владимир. — Некуда деваться, вот и носишься как угорелый с шести, а то и с пяти утра и до полуночи.

— А семена не засыпаются.

— Рано или поздно засыплем. Каждый год такая лихорадка с ними, а все равно к весне ни одно хозяйство не остается без семенного фонда.

— Только во что это обходится.

— Мы народ крепкий, выдюжим. А куда денешься? Партия сказала: «надо!» — вот и крутимся.

Девять вечера. Владимир обещал долго не засиживаться в конторе. За стеной басом, в отца, ревет двухгодовалый Сашка. Вот затих — то ли уснул, то ли добился от матери своего. За дверью послышался плеск воды и шарканье мокрой тряпки об пол. Немного погодя хозяйка попросила меня на время перейти в другую комнату.

Без пяти десять. Владимир все еще на планерке. Маша уже вымыла полы во всем доме и теперь стоит в раздумье:

— Не знаю, идти в кино иль нет?.. Вторая серия. Интересно, чем кончится…

— Первую-то серию с Володей смотрели?

— Да ну, с Володей!.. С Клавой, женой главного инженера! С Володей уже и не помню, когда в кино были. Среди зимы только. Да в майские праздники на концерт художественной самодеятельности ходили: опять же я одна в зале сидела, а Володя на баяне играл и в хоре пел. Он ведь музыкальное училище закончил одновременно с сельскохозяйственным институтом. Почти в один день оба диплома ему вручили, и два направления на работу получил: завучем в городскую музыкальную школу и главным агрономом сюда вот… Пришлось выбирать. Выбрал…

— Хоть зимой-то он больше бывает дома?

— Да почти так же! Выходной, не выходной, а дома его никогда нет. То агроплан составляет, то в контору за чем-нибудь вызовут и с концом. Про будни и говорить нечего: в девять вечера у них планерка только еще начинается…

— Каждый день?

— Каждый! По субботам, правда, с семи.

— А вы все-таки сходили бы в кино, — посоветовал я ей. — За Сашкой присмотрю, на всякий случай оставьте запасные штанишки.

В полдвенадцатого, наконец, Владимир пришел домой. Лицо осунувшееся, хмурое. Прихватил в сенках кастрюлю с холодными щами, нарезал толстыми ломтями сало, хлеб и занялся едой. Маша еще досматривала кино.

— Вот так… — гуднул он на низких нотах. — Сейчас были у нас начальник райсельхозуправления и представитель из области. Навтыкали нам по высшему разряду. А вы говорите…

Досталось Владимиру не только за семена, но и за то, что он, главный агроном, не смог по памяти доложить, сколько каждая машина вывезла сегодня зерна на элеватор. А когда подъезжали к совхозу, на глаза начальству попался тракторист, пахавший без поворотных полос…

«Вот вы были сегодня в отделениях. А что конкретно предприняли, чтобы там все завертелось? Чтобы больше зерна на элеватор было вывезено, чтобы семена быстрее засыпались…»

И напоследок:

«Чтобы в трехдневный срок семена полностью были засыпаны, иначе разговор будет продолжен в другом месте!»

Директор совхоза пытался было вступиться за своего главного агронома, но ему не дали говорить, а велели тут же написать приказ: главному агроному — строгий выговор…

Когда к шести утра мы с Дроздовым подъехали на зерноток второго отделения, там уже скопилось несколько машин в ожидании загрузки. Дроздова тотчас окружили сердитые, невыспавшиеся водители.

— Владимир Иваныч, да что ж это такое?

Из шести погрузчиков работал только один. Остальные простаивали или были неисправны. Дроздов повел очередные переговоры с заведующим зернотоком:

— Почему семена не завозятся в склад?

— Дак людей нетука!

— Вон же городские подъехали!

— Дак склад закрыт!

— А где кладовщик?

— Дак я ж его не караулю! — и кепку на глаза.

Садимся в машину и едем искать кладовщика. По счастью, он был дома, сидел на крылечке и курил.

Минут через пятнадцать склад открыли. Теперь надо было запустить очистку. Выбрав из кучи решет две пластины, Владимир отнес их к вороху семенной пшеницы.

— Действуй! — приказал Дроздов заведующему зернотоком. — Запускай очистку!

Тем временем на зерноток явился наладчик, запустил второй погрузчик.

Я намекнул Владимиру, что неплохо бы перекусить. Он подумал, подумал и махнул рукой:

— Ладно, поехали!

Через полчаса вернулись. Очистка не работала. Владимир от души матюгнулся и бегом припустил к погрузчикам, возле которых, мешая друг другу, толклись городские. Минуты через три очистка заработала.

Затем Владимир распорядился, чтобы единственный на току самосвал во-зил сегодня только семена. Исключительно только семена. На наших глазах он сделал пять ездок от семенного вороха к хранилищу.

Владимир решил посмотреть, как подсыхают в поле валки: два дня назад прошел небольшой дождь — не пора ли уже снова их подбирать. Отлучились буквально на полчаса, а когда вернулись, зав. зернотоком уже успел распорядиться, чтобы самосвал загружали зерновыми отходами.

К пяти вечера в хранилище было завезено около двадцати тонн семян. Мизер. А после пяти городские уехали, и зерносклад остался без рабочей силы. Управляющий бегал по домам, зазывая женщин на зерноток. Взмыленный, потный, в белой помятой широкополой шляпе и зеленом брезентовом плаще до пят — ну совершенный персонаж из какой-нибудь кинокомедии! Директор совхоза, по словам Дроздова, «выписал» его откуда-то из-под Оренбурга.

Владимир вполуха выслушал его оправдания. Мрачный, сосредоточенный, со скрещенными на груди большими тяжелыми руками, он в эти минуты смахивал на полководца, который, понимая, что проигрывает сражение, все еще надеется на какое-нибудь чудо.

И вот последняя спасительная мысль:

— Едем к Гончаренко!

По дороге легкой рысцой трусила лошадка. В бестарке, свесив наружу ноги, полулежал одетый в выпачканную глиной спецовку мужчина лет тридцати.

— Здоровеньки булы, Владимир Иванович!

— А мы к тебе, Виктор Никифорович! Зашиваюсь с семенами. Помоги! Людей надо организовать и вообще…

Гончаренко смущенно улыбнулся:

— Та шо ж я буду подменять управляющего?

— А как коммунист! — нашел нужные слова главный агроном.

— Рази шо так, — согласился Гончаренко и, словно уже давно был в курсе всех свалившихся на главного агронома неприятностей, без единого уточняющего вопроса начал прикидывать на пальцах: — Петро пидэ… Нина пидэ… Галя на работе… Кучумовапидэ… Клава не станет отказываться, но слабая… Оля… Маруся… Восемь чоловик хватит? Колы попереминке машины загружать, будэ усё идты и будэ усё справно…

Вскоре он уже распоряжался возле зерносклада:

— Цэй погрузчик малэнький так поставить и сыпать у стороны. А у того вал погнут, можее травму зробыты… Электрик дежурный е? Чтоб свет ночью был… У того транспортера трэба ремень ушить, вин нэ тянет…

Кивнув в его сторону, Владимир сказал мне:

— Редкий талант у мужика. Теперь я спокоен: если Гончаренко взялся помочь — семена будут засыпаны. До недавнего времени был управляющим, так я горя не знал с этим отделением.

— А что случилось?

— Глупая история, вспоминать неохота…

Позднее я узнал от других людей, что за история приключилась с Гончаренко. Один пьяница в посевную прихватил два мешка семенных отходов. Директор поехал по свежему следу и поймал пьянчужку с поличным, а заодно под горячую руку прогнал Гончаренко в объездчики: что, мол, за управляющий, если у него из-под носа зерно крадут!..

Вечером, когда мы заехали домой перекусить, к Маше по какому-то делу заглянула жена директора. Я полушутя-полусерьезно подбросил ей: не бережет, мол, здешний директор своих специалистов. Как она на меня поглядела!

— А вы спросите: бережет ли директор сам себя! — И к Маше: — Вчера твой-то когда с работы домой пришел? В полдвенадцатого? А мой Гариф Зарифович после планерки, тоже в полдвенадцатого ночи, как укатил на отделения, так я его и не видела всю ночь. В пять утра приехал. Сразу завалился спать и велел разбудить через полчаса. Ну, я не такая дура — ничего, думаю не случится, если и три часа поспит. Так что вы думаете? В половине шестого, будто кто ему в уши выстрелил, вскочил и — в машину. Так его до сих пор где-то носит нечистая сила… Извини меня, Владимир Иванович, но ты ведь в сравнении с Гарифом Зарифовичем как на курорте живешь: на дворе вон еще как светло, а ты — дома… — И опять выразительно глянула на меня: — А вы говорите…

На другое утро часов в семь Дроздову позвонил начальник райсельхозуправления и спросил, как дела.

— Да ничего, — скромно этак ответил Владимир. — На втором отделении вчера две тысячи тонн засыпали.

— Это хорошо, — похвалил его начальник управления и сказал, чтоб не очень расстраивался, так как строгий выговор будет заменен на просто выговор. А если дела с засыпкой семян пойдут еще лучше, то «может, обойдемся и вовсе без взыскания».

Когда я рассказывал ему о «Красной звезде», о том, как в этом курганском совхозе специалисты приходят на работу в восемь утра, а в начале пятого расходятся по домам, как тамошний главный агроном по вечерам ковыряется на своем приусадебном участке, где у него и сад, и огород, и пасека с пчёлами, Владимир сперва только посмеивался:

— Это на какой, говорите, звезде?

— Своими глазами видел! — божился, уверял я его.

— Ну, может, хозяйство это какое-нибудь экспериментальное, тогда другое дело.

— Да нет же, самый обычный большой совхоз!

— А в уборку они как, в посевную? Тоже по восемь часов?

— Круглый год. Круглый год у них восьмичасовой рабочий день. Как в городе на каком-нибудь заводе.

— Ну не знаю, не знаю…— помотал Владимир головой. — Что-то из области фантастики.

Однако на другое утро сам вернулся к разговору:

— Рассказал я нашему совхозному инженеру про эту «Красную звезду». Посмеялся он. Не может, говорит, быть такого в сельском хозяйстве, — Владимир помолчал. — Ну, кто спорит: конечно, работа по шестнадцать и более часов в сутки, да еще без выходных, это форменное издевательство над личностью. Но другого пока ничего не придумано. — Он тяжело вздохнул. — Не говорите мне больше про восьмичасовой рабочий день! И без того тошно. Может, в этом совхозе все так, как вы говорите, но ведь это один совхоз из тысячи. Образцово-показательный. Я во многих совхозах бывал, но нигде не видал того, о чем вы говорите. И близко не было. Понимаете, в чем тут дело? В сельском хозяйстве своя специфика. Вот она-то и не позволяет, чтоб везде было так, как это сумели сделать в «Красной звезде». — И еще раз с нажимом повторил: — Специфика, понимаете?

Я все же решил провести маленький эксперимент. Поставил Владимиру условие: пока я у него в гостях — будем питаться «как люди», три раза в день и притом в определенные часы.

Владимир категорическим тоном заявил, что это немыслимо. Даже в течение каких-нибудь десяти дней.

— Завтракайте без меня, а уж обедать — ладно, как-нибудь будем вместе.

Я решил не сдаваться:

— Завтракать тоже вместе или вместе будем голодать!

— Капризничаете, — пожал плечами Владимир.

Утром к половине седьмого он ушел в контору, а я положил перед собой записную книжку и стал заносить в нее по памяти кой-какие подробности. Так, отметил, что накануне Владимир трижды мотался в самое отдаленное четвертое отделение, чтобы отдать необходимые распоряжения управляющему. Двенадцать километров туда и столько же обратно. Итого семьдесят два километра. Предельная скорость, которую развивал его старенький «москвичок», — сорок километров в час. Почти два часа, около четверти восьмичасового рабочего дня ушли только на дорогу. Есть на четвертом отделении телефон, но — в конторе, а от конторы до зернотока — два километра. Два часа ушло у главного агронома только на дорогу в четвертое отделение и обратно, но ведь он в тот день ездил и в другие отделения, и на элеватор, и (вырвался-таки!) в контрольно-семенную лабораторию. По спидометру вышло без малого триста километров. Делю на сорок. Ого: семь с половиной часов!

Но это далеко не предел. Забегая вперед, скажу, что накануне моего отъезда из совхоза Владимир провел в дороге всю ночь: повез вечером пробы семенного зерна в лабораторию при элеваторе, и на обратном пути заклинило двигатель. Вернулся домой утром.

«В машине спал?» — спросил я. Он только рукой махнул: «Холод был собачий — разве уснешь…»

Итак, жду Владимира к завтраку. Девять утра… Десять… Одиннадцать… Двенадцать…

— Понимаете, — добродушно загудел он с порога. — Опять машина забарахлила, километрах в десяти отсюда. Часа два провозился. Потом смотрю: горючее на нуле! Кое-как дотянул до заправки, а тут еще заправщица куда-то ушла, с полчаса прождал…

Но на второе утро он пришел завтракать к десяти часам, на третье с шумом ворвался в дом и, выбросив вперед руку с часами, победно пробасил:

— Время! Засекайте время!

Было ровно девять.

Прошло еще два или три дня, и он признался мне:

— Оказывается, и в самом деле можно нормально, три раза в день питаться!

— И работа не стоит?

— Вообще-то нет.

— Так, наверное, можно выкраивать время и для того, чтобы посидеть в кабинете, подумать о насущных делах?А вечерком на баяне поиграть. И в кино с женой сходить. И пчёл завести — говорят, очень полезно для здоровья…

И тогда он мне вот что сказал:

— Ну, допустим, я выкроил для всего этого время. Не знаю как, но — допустим! И все равно не уйду домой, пока все другие специалисты и сам директор остаются на работе. Но допустим, если уж так вы хотите, что и все наши специалисты, и сам директор захотят и сумеют выкраивать время для полноценного отдыха. Тогда встает главный вопрос: одобрит ли такую отсебятину районное начальство? Думаю, что вряд ли… — Помолчал, собираясь с мыслями. — …Оно конечно, если бы на центральном отделении опять управляющим был бы Гончаренко, я мог бы туда раз в три дня наведываться. При нем и участковый агроном, и завтоком работали бы как надо. Ну, еще на третьем отделении неплохой управляющий. Да, если бы такие были на всех пяти отделениях, я мог бы и над диссертацией работать. Я ведь в прошлом году в аспирантуру поступил, да все никак не могу к кандидатским экзаменам начать готовиться, — и усмехнулся: — Времени нет.

Из совхоза «Новокиевского» путь мой лежал в Адамовский район. И там, в совхозе «Веселом», мне посчастливилось встретить людей, которые на проблему времени, подобно руководителям «Красной звезды», взглянули по-новому. Главный агроном первым делом завез меня на зерноток. Там почти не было людей: четверо грузчиков — вот и вся рабочая сила. А зерноток был громадный, целина же! Всего в «Веселом» их три, и они за сутки пропускали до тысячи тонн зерна. В соседних совхозах — «Спутнике», «Адамовском», «Буруктальском», имени XIX партсъезда, было занято по 35–40 человек на каждом зернотоку. Своих грузчиков там обычно не хватало — приглашали городских, от семидесяти до ста человек.

«Веселый» же обходился вообще без городских. Там на зернотоках стояли опрокидыватели — несложные механизмы, позволявшие обходиться без грузчиков: бортовые машины одна за другой въезжали задним ходом на такой опрокидыватель и через две-три минуты уже отправлялись назад к комбайнам. И грузчиков не надо, и машин меньше требуется благодаря сокращению простоев.

— Где ж вы опрокидыватели-то раздобыли? — спросил я у главного агронома.

— А где попало: один был, два выменяли в Казахстане, а два на элеваторе напрокат взяли.

Но «Веселый» обходился своими силами не только на зернотоках. В этом совхозе три отделения, и в каждом по одной бригаде. В совхозе имени XIX партсъезда два отделения, но в одном три, а в другом четыре бригады. В обоих совхозах площадь пашни одна и та же — около тридцати тысяч гектаров, а соотношение управляющего персонала в отделениях на тот момент, когда я там находился, было таково: в «Веселом» 12 человек, а в совхозе имени XIX партсъезда — 23, почти вдвое больше. И дело тут не только в экономии по зарплате. Ведь «лишние» 11 человек, бригадиры и их помощники, — это же механизаторы экстра-класса! Значит, в «Веселом» на 11 механизаторов экстра-класса больше занято непосредственно в производстве. В условиях целинного земледелия — по тысяче тонн зерна на каждого! Как раз в тот год в «Буруктальском» на уборочной работало около 50 комбайнеров, командированных из других районов, а «Веселому» предлагали восьмерых, но и тех директор «по-соседски» уступил буруктальцам. Ни одного комбайнера со стороны не работало той осенью в «Веселом», а уборку этот совхоз закончил первым в районе. И вот какой парадокс: в «Веселом» уборку вели 65 комбайнов, а в «Адамовском» — 130, то есть сокращение числа комбайнов позволило только ускорить темпы уборки.

Директор «Веселого» Венедикт Тимофеевич Балабанов средь бела дня сидел за столом и просматривал газеты. Увидев нас с главным агрономом, снял очки, вышел из-за стола нам навстречу. Он и внешне очень походил на курганского Ефремова: большой, грузный, с лысой головой, ястребиным носом и добродушным выражением лица. Снова уселся за стол, предложив и нам удобнее располагаться. И повел неторопливый разговор, будто размышляя вслух.

— …Чем меньше людей в хозяйстве (разумеется, до определенного предела), тем больше каждый сделает. Не верьте тем, кто сетует на нехватку людей. Людей хватает, только надо их хорошо организовать.

— …Нынче в городах нашей области снято с предприятий и послано на уборку около тридцати тысяч человек. Сколько бы они за это время на своем месте сделали!..

— …Вот жатки. Шестиметровых у нас только двадцать штук. В основном четырех-, а есть и трехметровые. Если бы все были шестиметровыми, потребовалось бы в полтора раза меньше комбайнов, а уборочную закончили бы на полмесяца раньше. А какая, в сущности, разница заводу-изготовителю? Немного больше металла потребовалось бы, а механизм тот же. Мелочь оборачивается миллионами: представляете, что значит заканчивать уборку на полмесяца позднее? Хорошо, осень нынче сухая…

Главный агроном «Веселого» рассказал, как весной в первый год работы, не осмотрев как следует массив, он дал команду приступать к севу. И поехал дальше, на другие поля.

А через полчаса к этому полю подъехал директор. Вылез из машины, прошелся взад-вперед и увидел, что кое-где лезет овсюг.

— Кто велел сеять?

— Да главный агроном!

— Ну хорошо, — сказал Венедикт Тимофеевич. — Продолжайте сеять.

— Так овсюг же!

— Не знаю. Агроному виднее. Делайте, как он велел.

И поехал искать главного агронома. От отделения до отделения — десятки километров. Каждое поле — по четыреста да по шестьсот гектаров. А таких полей около полусотни. Полдня носился директор по совхозу, пока не нашел своего главного агронома. Сказал ему про овсюг.

Тот поехал, посмотрел. Верно, лезет. Велел приостановить сев и сперва продисковать поле.

Не проще ли было директору самому сразу отдать необходимые распоряжения? Возможно, Володя Дроздов на месте Венедикта Тимофеевича так бы и поступил. Как не раз поступал при подобных ситуациях в своем совхозе. Но Венедикт Тимофеевич, прогонявшись полдня за своим главным агрономом, тем самым дал понять — и ему, и другим, — что у каждого в хозяйстве строго разграниченные функции: директор — это директор, а главный агроном — это главный агроном. Потратив однажды несколько часов на пустую, казалось бы езду, Венедикт Тимофеевич, как опытный шахматист, который ради выигрыша партии может пожертвовать фигуру, сберег для себя много драгоценного времени в будущем.

Месяца два от Владимира Дроздова не было никаких вестей. И вдруг звонит мне по городскому телефону: в Свердловске оказался проездом в… «Красную звезду»!

— Интересно будет поговорить с вашими героями и поглядеть на все своими глазами…

После этого прошло еще около двух месяцев, и вдруг такое вот письмо:

«Здравствуйте, Владимир Федорович!

Дела у нас в совхозе идут, в основном, неплохо, но самое интересное — это то, что теперь на работу мы все, специалисты во главе с директором, ходим к восьми утра, а в пять вечера — домой.

Конечно, было много споров, сомнений и возражений. И даже сейчас, когда мы уже работаем по-новому, нельзя наверняка сказать, чем все это кончится. Но стараемся, как это ни трудно, укладываться в восьмичасовой рабочий день. Одно несомненно: работать стало интересней.

Гончаренко Виктор Николаевич сейчас управляющий, дела у него в отделении идут хорошо.

Урожайность зерновых в среднем по совхозу составила 17,3 центнера с гектара, хлеба государству сдали аж три плана с гаком (331 процент!), так что себестоимость центнера зерна составила 3 р. 60 к. при плане 5 р. 50 к. План вспашки зяби выполнили. Семена закончили чистить в январе, и потому выговор с меня сняли.

Зима у нас нынче интересная: вот уже 10 января, а снега нет, земля вся черная. А морозы в декабре доходили до 37 градусов, в пашне трещины в 20 см шириной и полутораметровой глубины.

В марте мне сдавать кандидатский экзамен. Сижу, читаю по-немецки. Много играю на баяне.

Вам привет от Маши и Шурки.

10.01.67 г.».

А весной — еще письмо:

«…Вот так и живем мы в совхозе, как Вы нам советовали, но есть и новости. Дело в том, что с 1 февраля и по 1 апреля я был за директора. Прежде всего мы перенесли наряд на утро, на 8 часов 45 минут. Четверти часа вполне достаточно, чтобы обговорить с главными специалистами все дела на предстоящий день. В 5 вечера как правило уходим домой. Конечно, делать объективные выводы еще рано, но факты все же довольно обнадеживающие: квартальный план по молоку мы выполнили к 10 марта, а по мясу — к 25 февраля, такого еще не бывало. У нас ежегодно было плохо с ремонтом тракторов, а в этом году все трактора отремонтировали в марте.

Оказывается, за восемь часов можно сделать больше, чем за 16. Что будет дальше — не знаю: завтра приезжает директор. Видимо, он нашу систему сломает. Ну, я Вам напишу об этом.

Снега нынче мы так почти и не видели: в марте все поля черные, выехали бороновать на месяц раньше обычных сроков. Почва сухая. Решили так: заборонуем один раз и будем ждать осадков. Если дождей не будет, с севом повременим.

Да, вот еще: ваш очерк передавала Москва, у нас многие слушали.

3.04. 67 г.».

И еще были письма:

14.05.67 г.

«Сегодня посеяли немного ячменя в низких местах по безотвальной мальцевской вспашке. Вся остальная земля суха, как порох. Планы таковы: пройдут дожди — будем сеять. А нет, так посеем в июне просо на корм скоту.

Однако даже в такое тяжелое время мы, как ни странно, на работу ходим к восьми утра. Наш директор болеет вот уже 4 месяца. Что-то с сердцем, врачи говорят: от перегрузки. Если б мы все это начали хотя бы на год раньше — ГарифЗарифович, может, и не заболел бы».

18.07.67 г.

«На полях, что нынче засеяли в апреле, будет по 2–4 центнера, не больше. Некоторые совхозы полностью пошли на ранний сев, так у них все вообще сгорело. Шесть хозяйств у нас сейчас покупают прошлогоднюю солому.

Мы сеяли с 12 по 20 июня. Таких сроков старики не помнят. Много было разговоров, что поздно, что все равно все засохнет. Но после дождя, прошедшего 12 июня, мы все же рискнули. Всходы были отличные, и сейчас состояние хлебов нормальное. Особенно хороши «Божьи поля». И гречиха лучше прошлогодней. Думаем, что не зря рискнули.

Наш директор уходит с работы по болезни сердца».

17.9.67 г.

«Получил журнал с Вашим очерком. Уже многие его прочитали. Правда, не всем он пришелся по нутру, высокопоставленное начальство обиделось на эпизод с семенами. Я думал все перенести молча, но потом не выдержал и на бюро райкома высказал все, что думал.

Уборка проходит в трудных условиях: весна была плохая и осень не лучше: начались дожди. На сегодня убрали 11 000 гектаров из 25 000. Хлеб есть, но как его убрать! И семена пока невозможно засыпать, а начальство говорит, что, мол, много мы Дроздова хвалили, да еще пишут о нем, а с семенами опять в лужу сел. И с зябью, дескать, у него плохо, и вообще с агротехникой нелады. В районе все слушают, но все знают, что только наш совхоз и еще один выполняют план хлебосдачи. В общем, духом не падаем, хлеб мы должны убрать и уберем. Правда, распорядок дня нарушаем, но это временно и далеко не так, как было в прошлогоднюю страду. Во всяком случае, питаемся нормально, три раза в день.

У нас новый директор, Кадышев ушел на пенсию, теперь работает в райисполкоме, занимается бумажными делами, вот чем кончились все его мытарства. С нашим главным инженером Чурбановым тоже плохо, что-то серьезное с желудком, иногда даже на наряд не приходит, а если случится выпить 100 грамм, то после этого три дня ходит как тень. По всему по этому работы у меня невпроворот и я иногда нарушаю Ваш режим, но ем вовремя в любом случае».

12.11.67 г.

«Г. Гай, больница.

У меня трагедия. 3 октября мы заканчивали уборку, и меня срочно вызвали в район с отчетом. В Гай собрался ехать и наш парторг Петухов, поэтому я поставил свою машину в гараж, собрал бумаги и подсел к Петухову. И вот едем. Позади меня сидел наш профорг. И у нас с ним завязался разговор, во время которого я, естественно, не смотрел вперед. А по дороге в Гай есть мост через глубокий овраг, и при подъезде к нему я невольно обернулся и увидел, что машина летит мимо моста прямо в овраг, до которого оставалось не более пяти метров. Уж не помню, куда в этот момент смотрел парторг, но я попытался, ухватившись за руль, левой рукой выправить машину. Не успел.

Петухов и профорг каким-то образом вылетели из машины, не пострадав, а я продолжал крутить руль, пока машина не перевернулась. Рентген показал перелом четырех позвонков и общее сжатие позвоночника. Дней десять лежал на спине, как пласт, в полной неподвижности, потом меня подвесили на гамак. Были страшные боли.

В больнице я уже 40 дней. Перед ноябрьскими праздниками врачи разрешили ложиться на бок, а сейчас я уже без боли могу двигать руками и ногами. Слушаю радио по транзистору и учу по памяти немецкий язык, надеюсь все же сдать кандидатский экзамен по нему. Врмени много. Из совхоза приезжают каждый день, побывало у меня и все районное начальство. Но главное для меня теперь — поскорее встать на ноги. К Новому году намерен покинуть больницу.

В совхозе дела ничего: семена засыпали, зябь вспахали. Как я уже писал, у нас новый директор. Так-то он ничего, но ярый противник агротехники Орищенко: прослушал доклад второго секретаря обкома партии Баландина и сделал для себя соответствующие выводы. Я пока с ним не спорю, ведь не во всяком споре рождается истина, а данный случай именно таков: наш новый директор Резник 14 лет прослужил в армии, был офицером, потом работал инструктором райкома и заочно кончил агрофак, после чего два года проработал главным агрономом совхоза и — к нам. Мне кажется, что для опровержения системы Орищенко нужна более серьезная подготовка. А Резник, став директором нашего совхоза, даже не поинтересовался опытами, которые мы тут, в его теперешнем совхозе, успешно проводим (включая элементы агротехники Орищенко). А между тем нынче была у нас комиссия из Оренбурга, и за постановку этих опытов мне присудили первое место по области, Почетную грамоту РСФСР и путевку по Советскому Союзу. Начальник сельхозуправления пообещал: как только выздоровлю — в любое время отпустит меня в путешествие по этой путевке. Значит, надо выздороветь до посевной, потому что в посевную, понятно, я никуда из совхоза не поеду».

25.12.67 г.

«Пишу из совхоза. Дела мои хороши, если не считать того, что врачи велят больше лежать. По словам врачей, буду на больничном еще дней 40–50. Но дома я могу все же заниматься какими-то полезными делами. Например, на этих днях разбирался с тем, что случилось без меня в совхозе. Как говорится, горе не приходит одно.

В октябре, вскоре после аварии, 34 комбайна зашли на последнее поле пшеницы в 720 га. К этому времени государству уже было сдано 90 тыс. центнеров зерна при плане в 100 тысяч. И 30 тысяч лежало на токах, да эти последние 720 тыс. га. Словом, можно было свободно перевыполнить план. И вот, ко всеобщему удивлению, сдали только 96 тысяч и на этом остановились: директор распорядился все остальное оставить на фураж. И райком почему-то промолчал. И мои агрономы, когда я их сейчас призвал к ответу, сказали мне, что план никому не нужен. Я ничего не понимаю. Только не подумайте, что я против того, чтобы наше животноводство было сполна обеспечено фуражом. Понимаете, какая нелепость: зерно, которое идет на фураж для совхозного скота, не засчитывается в план. Оно как бы уже не государственное. И не частное. Какое же тогда? Да и хватило бы нам фуража даже при некотором перевыполнении плана, и не было бы такого позора. Вот совхоз «Вишневые горки» сдал только план и получил знамена, получит много новой техники, а рабочие там получат премии и хлеб. У нас же при невыполненном плане все лишились премий, а рабочим даже зерноотходов не дают. Да мало того, первый секретарь райкома партии Постников без всяких оснований ругал нас за плохую организацию труда во время уборочной. Прямо чудеса какие-то!

Но все же справедливость восторжествовала: недавно на очередной партийной конференции Постникова с треском освободили от работы. Рассказывают, что на конференции был сам Коваленко, который в своем выступлении не выбирал выражений и прямо назвал Постникова пьяницей. Здорово попало и нашему другу Кибишу, который уснул, сидя в президиуме и будучи в нетрезвом состоянии. Его вывели из состава бюро, но на работе оставили.

Между прочим, Коваленко спрашивал виновника моей беды Петухова об аварии, но обошлось без оргвыводов.

В этом году снега много, это хорошо».

5.01.68 г.

«Полным ходом иду на поправку, так что к посевной выйду на работу. Петухов, наш парторг, вчера уехал на курорт, что вызвало возмущение многих. Дело в том, что Чурбанов совсем разболелся, а ему и не подумали дать путевку.

Потихоньку хожу в контору, беседую со своими агрономами. Снега у нас много, должно быть много влаги в почве, а это — урожай».

1.05.68 г.

«Поздравляю Вас с праздником! Здоровье у меня отличное. Сдал кандидатский по немецкому языку. Приступил к работе. Примерно с 10 мая начнем сеять. Влаги в почве много.

В нашем районном звене опять изменения. Дело в том, что третий секретарь райкома партии написал басню, а Кибиш ее напечатал в своей газете. И обоих сняли с работы.

Разговаривал с агрономами из Адамовского района, мнение такое, что Орищенко в настоящее время находится в опале».

6.06.68 г.

«Отсеялись нынче быстро, за неделю. По-прежнему ходим на работу к восьми утра. И ничего не случилось. На днях прошел хороший дождь. Лучше всех сработало на севе 2-е отделение, где управляющим Ваш знакомый Гончаренко В.Н. , он забрал все знамена и все премии.

Директор наш вроде бы поумнел после одного разговора на повышенных тонах.

В остальном все нормально: у меня ничего не болит.

Шурка уже большой, ездит со мной в машине по полям».

1.08.68 г.

«У нас все в порядке, 5-7 августа начинаем уборку. Урожай хороший. Отменный урожай выращен в Кувандыкском районе, Авралёва Зинаида Яковлевна сейчас на высоте.

В Оренбурге предложили мне отправиться в поездку по Союзу с 20 августа, но я отказался: уборочная же, самая горячая пора. Позавчера начали косить ячмень. Герои Вашего очерка в «Уральском следопыте» Слава и меньшой Иван Сиюгалеевы с первых дней у нас в героях: скосили по 60 га при норме 22. И у Гончаренко дела идут отлично, урожай у него очень хороший. И у меня с новым директором отношения вполне наладились. Чурбанов вот только серьезно прибаливает. А я о своих болячках уже и думать забыл».

30.01.69 г.

«У нас все хорошо. В 1968 году наш Гайский район сдал государству зерна аж три плана, а один наш совхоз сдал план района. Это, конечно, здорово. Самый высокий урожай на 2 отделении у Гончаренко. Пшеница в среднем дала по 24 центнера с гектара. Лучшим комбайнером совхоза стал Слава Сиюгалеев, в районе работало 137 комбайнов, и он всех опередил.

Два месяца я был за директора, сейчас он вернулся с лечения.

У нас с Машей родился второй сын, назвали Игорем».

Два года не бывал я в «Новокиевском»: с 1966 г. находился на штатной должности в «Уральском следопыте», заведовал отделом бывалых людей, готовил и писал материалы о пламенных революционерах и героях Гражданской и Великой Отечественной войн, а моя сельская тематика была не «в профиле» этого журнала, и лишь в 1969 году мне с большим трудом удалось добиться командировки к Дроздову.

По правде говоря, меня одолевали некоторые сомнения: а все ли так на самом деле, как он пишет мне. Уж больно все гладко. В голове крутились вот эти самые слова: «Так не бывает». И хоть не было у меня оснований подозревать Владимира в каком-либо приукрашивании действительности, я все же решил заранее не сообщать ему о своем приезде и позвонил в совхоз только из райцентра.

— Сможешь приехать за мной? — спросил я.

Ответ мне показался по меньшей мере странным:

— Отчего же нет? Партия — наш рулевой!

Приехал он на «уазе», без водителя. Ну, что рулевой — понятно.

— А почему — партия?

— Так я ведь теперь совхозный парторг, не шутите со мной!

Вот оно что!

— А как агрономическая работа?

— Вопрос не по адресу. Теперь другой главный агроном, с него и спрашивайте агрономическую работу, а мое дело воспитывать политически зрелых трудящихся.

— И нельзя было отказаться?

Он посмотрел на меня этак удивленно:

— Вы ведь, кажется, тоже член партии…

Ну, конечно же, вопрос был глупый: если партия сказала «надо!» — не приведи Бог отказываться. Чревато. И я даже предполагал, что будет дальше: если Дроздова избрали парторгом, значит, вскоре последует назначение его на более высокую должность, нежели должность главного агронома. Директором совхоза? Начальником райсельхозуправления?

Будем посмотреть.

Между прочим, я знал одного человека, который, находясь на достаточно высокой должности — главного энергетика Уральского турбомоторного завода, сумел отказаться, когда ему предложили вступить в партию. А инженерно-технических работников принимали в партию строго ограниченно, это же такая честь, и можно себе представить, какой скандал бы вышел, если бы он просто сказал: «Не хочу вступать в партию!» Или даже: «Не считаю себя достойным». Прогнали бы с должности, это уж как пить дать. И надо было суметь — отказаться вступать в партию и выйти сухим из воды. Но мой отец был умнейшим человеком. Да, это был мой отец. Федор Георгиевич. Потому не с чужих слов расскажу эту презабавнейшую историю.

Я видел уже заполненную анкету, которую отец, вдруг решившись на отчаянный шаг, засунул куда-то подальше. Но что он сделал? Пошел в заводской партком, поблагодарил за доверие и сказал, что считает своего заместителя человеком не менее, а может и более, чем он, Турунтаев, достойным состоять в партии: и институт марксизма-ленинизма в свое время кончил с отличием, и общественную работу обожает, и всегда с людьми. В общем, блестящую характеристику дал своему заму, от которого давно хотел избавиться. Институт марксизма тот действительно кончил, а специалист был никакой. Зато, оказавшись в партии, стал быстро набирать очки: на пенсию выходил, уже будучи главой администрации крупного города, грудь в орденах. А мой отец как был, так и остался главным энергетиком.

— Ну, а как идут вообще совхозные дела под твоим чутким руководством? — спросил я у Дроздова.

— А хорошо идут! — бодро ответил он. — В понедельник начинается уборочная страда, так что ты приехал в самое время.

Был субботний вечер. Канун уборочной страды.

— И тебе, парторгу, понятно, будет не до меня?

— Да почему же? — добродушно прогудел Владимир. — У нас тут есть чудесный уголок: тишайшая заводь и белые лилии по бережкам. Завтра весь управляющий персонал выезжает туда на пикник. И мы с тобой поедем. Весь день будем вместе отдыхать на речке.

— Постой, а уборочная?

Владимир рассмеялся:

— Все в порядке: техника готова, кадры механизаторов подобраны. Пусть люди отдохнут перед напряженной работой.

Пикник в этот воскресный день удался на славу: и поплавали вдоволь, и попели, и водочки, ясное дело, выпили под соленые рыжички. Однако пьяных не было, поздним вечером все чин-чином разъехались-разошлись по домам.

Утром в понедельник комбайны приступили к косовице. А меня ожидали новые огорчения (не скрою, что переход Дроздова «на другую работу» меня весьма и весьма огорчил).

Мне не терпелось взглянуть на «Божьи поля»: как они нынче?

— А никак! — передернул плечами Дроздов. — Одни сорняки на них. На сено списаны.

Вот те на! Я опять не поверил своим ушам. Погодные условия были, по словам Владимира, неплохие: план по зерну с тех полей вполне могли взять, а то и с гаком, если не по двести, то хоть по сотне пудов с гектара.

Грустно было оглядывать поля, на которых вместо пшеницы вырос овсюг.

Владимир надолго замкнулся в себе. Стиснув губы, смотрел только на дорогу перед собой.

— Но почему? — Допытывался я у него. — Ты же прекрасный агроном, Володя!

— Но я не главный агроном и не управляющий отделением, — наконец заговорил он. — Я секретарь партийной организации. Не могу я и политучебу организовывать, и к партийным собраниям готовить материалы, и за каждым полем приглядывать, их у нас знаете сколько, полей! Да и главному агроному за ними не углядеть. В том, что случилось с «Божьими полями», виноваты управляющий этим отделением и участковый агроном — с них и спрос, — тут голос у него неожиданно помягчел: — Между прочим, у нас теперь на трех отделениях из пяти работают опытные, знающие дело управляющие. Вот как раз к одному из них мы сейчас и едем…

По выразительному взгляду и улыбке Владимира я понял, к кому мы едем. Конечно же, к Виктору Никифоровичу Гончаренко.

Это ж надо: такого хлеба в «Новокиевском» совхозе, как в этот раз на полях его отделения, я ни до, ни после не видал. И хотя не всюду пшеница была богатырская, где-то встречалась и низкорослая, но это оттого, что где-то почвы получше, а где-то похуже. Во всяком случае, овсюга нигде не было видно. Когда же зашла речь о «Божьих полях», списанных на сено (они в другом отделении, у другого управляющего), Виктор Никифорович высказал такое суждение:

— Я бы не стал на сено там косить.

— А что же ты стал бы делать? — спросил парторг.

— Подождал бы, пока зерно в колосьях вызреет. Хоть и пять-шесть центнеров, а все же было бы зерно. Да еще солома осталась бы, хорошая, витаминная солома. Владимир Иванович, ну зачем же зерну пропадать! Нехай списано, а оно все же зерно…

Новый главный агроном круто, с разбегу принял у Дроздова дела и уже чувствовал себя уверенно, с людьми разговаривал твердым голосом. Дело как будто знал неплохо, был энергичен. Наметил севообороты. Но уже допустил не одну промашку. Так, одно из лучших полей у Гончаренко — прекрасно вспаханное, чистое от сорняков — определил под рожь, которая в этих местах обычно дает низкие урожаи. Виктор Никифорович пытался доказывать, что так дело не пойдет, что на этом поле надо сеять пшеницу и взять от земли как можно больше. Однако новый главный ответил со всей категоричностью:

— Делайте, как запланировано!

Владимир тут же разыскал главного агронома и на моих глазах деликатно поинтересовался, по каким соображениям такое хорошее поле отводится под рожь. Тот ничего вразумительного сказать в ответ не мог.

— Вы когда-нибудь имели дело с рожью? — спросил у него Дроздов.

— Да пока еще нет… — вынужден был признаться новый главный.

— А Гончаренко сеет ее каждый год, — сказал Дроздов. — Я бы вам посоветовал заложить опыты на небольшом участке, потому как экспериментировать на производственных площадях очень рискованно…

Нет, он все же по-прежнему остался агрономом, Дроздов, хотя и старался не вмешиваться в чужие, не положенные ему по статусу дела. Ничего больше не сказал своему преемнику Владимир — пускай сам улаживает свой конфликт с Гончаренко.

А вскоре, как и можно было предположить, Дроздова «перевели на другую работу» — назначили директором отстающего совхоза.

Вот что он мне сообщил в письме от 4 апреля 1970 г.

«Мой новый совхоз «Передовик» находится в 95 километрах от райцентра. Пока живу один, семью буду перевозить, когда наладится дорога. Когда меня утверждали, то говорили, что совхоз «тяжелый». Пока я еще не успел оглядеться, но несомненно плохо то, что нет никакой связи с райцентром и вообще у нас нет телефонов и нет настоящего света: работает движок, который очень часто выходит из строя.

И техника к севу не готова, надо ехать в Орск за запчастями. Вот такие дела. Говорят, что народ тут здорово пьет, ну с народом мы поработаем. Совхозу всего 9 лет, я — третий директор. Первый запил, второй подрался с секретарем парткома и был выгнан с работы. Что будет дальше — посмотрим».

Второе и последнее его письмо из «Передовика» я получил в феврале 1971 г.:

«У меня все нормально: привык, и вроде так и надо. Готовимся к севу.

Вчера был в «Новокиевском». Там настоящий траур. Главного агронома В.Т. Величко с работы сняли и исключили из партии. Главный ветврач спился и снят с работы. И, наконец, директора С.М. Резника тоже сняли с работы».

Я знаю, что Володя Дроздов не хотел уходить из «Новокиевского» совхоза. Дела в совхозе шли в гору, и столько было интересных задумок. Но «наверху» решили по-своему. Такой был порядок: способному, предприимчивому специалисту, как правило, не давали засиживаться: только пошли дела — вот тебе другое место, покажи и там, на что ты способен. Не беда, что на прежнем месте вскоре же все вернется к исходной точке. Если не станет хуже, как это случилось с «Новокиевским».

Тоже своего рода качели. И очень удобный способ избавляться от неугодных — в частности, от талантливых, но чем-то неудобных, доставлявших своей чересчур активной деятельностью слишком много хлопот вышестоящим товарищам. Из разряда последних — Орищенко и Дроздов.

Ну, с Орищенко все понятно: бунтарь. А Дроздов? Сколько я знаю, он весьма был лоялен по отношению к своему начальству. Но, видимо, тоже чересчур «высунулся». Ведь по его же инициативе в «Новокиевском», набиравшем темпы крупном совхозе, была введена новая, невиданная доселе ни в районе, ни во всей Оренбугской области организация труда, при которой специалисты и весь управляющий персонал могли нормально, «как в городе», работать по 8 часов в сутки и, подумать только, своевременно завтракать, обедать и ужинать. И работать стали куда лучше.

Вспомним: в свое время, когда мы еще только спорили с Дроздовым о возможности перехода на 8-часовой рабочий день, он высказал опасение, «одобрит ли такую отсебятину районное начальство». На третьем году работы «по-новому» я спросил Владимира, как это самое начальство воспринимает уже свершившийся и хорошо зарекомендовавший себя факт.

— Начальство безмолвствует, — ответил он.

А вскоре мне самому довелось встретиться с первым секретарем райкома партии. Разумеется, я не преминул завести с ним разговор о новой организации труда в «Новокиевском». И — не узнал мнения партийного босса на этот счет: он либо безмолвствовал, как бы не слыша моих вопросов, либо неожиданно заговаривал на другую тему, либо хватался за телефонную трубку и срочно звонил куда-то, надолго отвлекаясь от нашего разговора. А потом вдруг дал понять, что время аудиенции закончилось. Партийная школа.

В общем, хорошей концовки и у этой главы не получилось. А потом… Потом я узнал о безвременной кончине моего друга Володи Дроздова. От диабета.

6. На особом положении

О племзаводе «Пионер», что в Талицком районе, на востоке Свердловской области, я был наслышан давно. И вот в августе 1980 года решил посмотреть на это самое из самых передовых хозяйств своими собственными глазами. Но прежде чем туда поехать, заручился поддержкой «своего» обкома партии. Тому были причины. Во-первых, после описанных выше событий, имевших место в Оренбургской области пятнадцать лет назад, руководство журнала дружески посоветовало мне вести себя сдержанней в пределах своей области. «В других областях — пожалуйста, критикуй кого найдешь нужным».

Я не послушался совета и уже в 1965 году решил написать очерк о Ефиме Федосеевиче Маркине, опальном в ту пору директоре тепличного совхоза-гиганта «Орджоникидзевский», расположенного на окраине Свердловска. Я тогда жил на Эльмаше, и из окна моей комнаты были видны теплицы — пешком минут двадцать, и ты там. Почему бы не воспользоваться случаем? Но, написав большой проблемный очерк о Маркине, я не удержался и покритиковал в этом очерке одного обкомовского работника. И когда принес готовую рукопись в редакцию, ее вдруг затребовал «для ознакомления» обкомовский куратор журнала Пирамидин. Проходит неделя, другая, третья… Тогдашняя зам главного редактора Эльза Бадьева позвонила в обком партии и поинтересовалась, в чем дело, из-за какого звона такая волокита, ведь очерк давно пора сдавать в производство. А Пирамидин пояснил: очерк передан «для дальнейшего ознакомления» в такой-то отдел, такому-то товарищу.

Надо отдать должное Эльзе Бадьевой: она возмутилась и весьма темпераментно разъяснила Пирамидину, что он не имел права передавать кому-либо текст неопубликованного очерка и тем самым нарушил закон о редакционной тайне. Не знаю, был ли на самом деле такой закон, однако утром следующего дня мой очерк был доставлен в редакцию целым и невредимым, лишь с устной резолюцией в адрес руководителей журнала: «На вашу ответственность!» Очерк благополучно был опубликован (а Маркин впоследствии был удостоен звания Героя Социалистического Труда), и все бы ничего, но я опять, забыв про осторожность, в очередном очерке («Шадринский гак», «Урал», № 3, 1966 г.) покритиковал первого секретаря Шадринского райкома партии. И так шибко покритиковал, что он велел своему шоферу объехать ближайшие киоски «Союзпечати» и скупить все имевшиеся в наличии экземпляры этого номера журнала. До меня дошло, что в «нашем» обкоме партии были недовольны этим моим очерком.

И вот, обжегшись на молоке, я теперь дул на воду. Этак смиренно попросил заведующую идеологическим отделом обкома партии, милую женщину, к которой я всегда относился и до сих пор отношусь с искренним большим уважением, попросил рекомендовать меня руководителям Талицкого района. Чтобы, значит, оказали посильное содействие для написания очерка о племзаводе «Пионер».

— Но я не знаю, что вы напишете, — ответила заведующая.

— Разумеется, — подчеркнул я, — в сугубо положительном ключе.

— Вот Путилов написал о Нижнем Тагиле, теперь не знаем, как тагильчанам в глаза смотреть…

Я заверил милую даму, что после выхода журнала с моим очерком она сможет смело, притом с улыбкой, смотреть в глаза моим будущим героям-таличанам и конкретно труженикам племзавода.

Задумалась. Это уже хорошо.

— Вот что, дорогой Владимир Федорович, — решилась она, наконец. — Я замолвлю за вас словечко, если вы пообещаете написать не вообще о племзаводе, а о работе тамошнего Дворца культуры. Согласны?

— Разумеется! — обрадованно воскликнул я. — Как же, как же, я много наслышан об их дворце, это же достопримечательность не только Талицкого района, но и всей области!..

И слышу, как она говорит своей заместительнице, чтоб позвонила относительно меня в Талицкий райком партии. Я понял, что меня там будут ждать.

А уже в райкоме партии меня предупредили, что «Пионер» — хозяйство нетипичное, особенное:

— Они же производят и продают племенных свиней по три с полтиной за килограмм живого веса! С такой продукцией и такими закупочными ценами да не быть первыми! Это вам не картошка с морковкой. И даже не просто свинина с говядиной. Подчинен «Пионер» напрямую московскому главку, тот дядюшка богатый: никакое другое талицкое хозяйство не получает столько техники, удобрений, стройматериалов. «Пионер» ежегодно осваивал раз в десять больше капиталовложений, чем, скажем, совхоз «Буткинский», всегда занимавший по показателям второе место в районе. В «Пионере» даже управляющие отделениями — люди с высшим образованием, и у каждого управляющего — служебная машина, «УАЗ» в хорошем состоянии. А есть в нашем же районе хозяйства, где у директора и главного агронома одна служебная машина на двоих…

Ну, я же видел служебную машину Орищенко, главного агронома самого большого совхоза в Оренбуржье, притом кандидата сельскохозяйственных наук, так что мог себе представить, как славно жилось и работалось пионерцам. Да мне еще и не все сказали. Забыли упомянуть о главном преимуществе «Пионера», о главной его привилегии в сравнении с другими хозяйствами района (а может, и всей области): начальство главка, которому подчинялся племзавод, по причине отдаленности бывало в Талице лишь наездами и не докучало пионерцам опекой, поэтому по большей части они сами решали свои текущие дела.

Когда директор «Пионера» Геннадий Михайлович Скориков сказал мне, что они собираются в этом году завершить уборку уже в августе, я подумал, что ослышался: синоптики не обещали в этом месяце хорошей погоды.

Переспросил.

— Именно так, — подтвердил Скориков. — За пять дней думаем свалить весь хлеб, за десять обмолотить, а к десятому сентября вспахать зябь.

— А погода?

— Рассчитываем на среднегодовые уральские условия.

— Но в прошлом-то году вы закончили уборку в октябре!

— Так ведь с тех пор год прошел. Целый год был в нашем распоряжении, чтобы извлечь уроки и заново продумать стратегию уборки. Сегодня и техника, и люди подготовлены лучше. И хлеб нынче раньше созревает — тут наша агрономическая служба отлично сработала… В общем-то нас никто не заставляет намечать столь жесткие сроки. Можно ориентироваться и на середину сентября, для нас, — он подчеркнул это «для нас», — тоже неплохо. Но подумайте: как тогда рассчитывать другим, более слабым хозяйствам? Опять, значит, до белых мух гробиться самим и технику гробить? Знаете, пора кончать с поздней уборкой! Хлеб надо убирать в августе! Только в августе можно взять его без потерь. Тут если даже и дождь прошел, завтра будет сухо, а в сентябре неделю надо ждать, пока подсохнут валки, но за эту неделю еще три дождя выпадет. Потому сентябрьские валки и залеживаются до октября, а в октябре — снег. Да и какой в сентябре—октябре хлеб! В нем до сорока и более процентов воды. Влажное зерно в валках прорастает, в буртах самовозгорается. Сушить его, доводить до кондиции — крайне тяжело и очень накладно, а некондиционное зерно элеваторы не принимают и правильно делают. Только в августе хлеб — это хлеб.

В замшевом, изрядно поистертом пиджаке Скориков производит впечатление вполне городского человека. Однако вырос он в деревне, в семье директора совхоза. Было их четверо братьев, и все четверо пошли по стопам отца, получили высшее сельскохозяйственное образование и в разное время все стали директорами.

Геннадий Михайлович — последний в этой династии директор. Помимо сельхозинститута закончил еще экономический институт, сначала работал главным зоотехником райсельхозуправления в Челябинской области, просился в совхоз — не поняли, стали выдвигать в начальники управления. Пришлось уволиться. Приехал в «Пионер», три года проработал здесь главным зоотехником, и опять выдвинули — директором «Буткинского» совхоза, а через четыре года вызвали в райком партии и предложили пост начальника Талицкого райсельхозуправления. «Видно, от судьбы не уйдешь», — решил Геннадий Михайлович, прекрасно понимая, что такая работа не для него: приходилось решать множество общих вопросов, давать людям советы, рекомендации, ни за что конкретно не отвечая, а сплошь и рядом даже не зная, пригодились ли кому-то его советы. Полная неудовлетворенность. Хотел опять куда-нибудь сбежать, но тут «Пионер» остался без директора…

О своем предшественнике он отзывался с большим уважением:

— Сильный был директор, что говорить! При нем хозяйство и пошло резко на подъем, так что я принял племзавод в прекрасном состоянии. Старички говорили мне: «Смотри не утопи корабль, столько ведь трудов вложено!» А я им: «Ну, чего боитесь? Такое хозяйство развалить — тоже незаурядный талант надо иметь!» — И хитровато поглядел на меня: — Да и теперь так же: «Пионер» не на директоре держится. Хоть завтра приди на мое место новый человек, да хоть мой главный агроном, корабль будет плыть и будет набирать скорость.

…Собственно говоря, уборочная в «Пионере» уже началась: скошенная рожь выстлала поле неправдоподобно тучными валками, колосья тугие, тяжелые.

— По тридцать пять центнеров с гектара верных, — определил Александр Федорович Матюнин, главный агроном.

Плотной стеной стоят ячмени, а пшеница обещает аж по 40 центнеров!

— Выходит, это миф, что рожь на Среднем Урале плохо растет?

Матюнин усмехнулся:

— Сама по себе она и не будет расти. Если с ней работать, да если еще и «заболеть» ею, она всегда даст хороший урожай. Это, я считаю, одна из самых надежных культур.

И правда, за последние пять лет она в «Пионере» лишь один раз не оправдала ожиданий — дала по 19 с половиной центнеров.

Александр Федорович всего четвертый год главным агрономом. Как и Скориков, принял эстафету из добрых рук: его предшественник Николай Иванович Бураков двадцать лет, до самой смерти, работал главным агрономом «Пионера», а предшественник Буракова — со дня основания племзавода.

Казалось бы, трудно найти более несхожих людей, чем Скориков и Матюнин. И внешне, и в характерах. Скориков худощав, подвижен. Матюнин полноват, медлителен. Скориков быстр в решениях, хорошие идеи подхватывает на лету и тут же стремится воплотить их в жизнь. При этом не прочь иной раз на риск пойти, интуитивно, шестым чувством угадывая единственное верное решение. Матюнин же и в решениях нетороплив, основателен, методичен. Из тех, кто семь раз отмерит, прежде чем отрезать. Но уж если решил — железно будет стоять на своем. Скориков за делами может забыть про обед. Матюнин завтракает, обедает и ужинает дома, в строго определенные часы, лишний раз доказывая этим, что главному агроному вовсе не обязательно мотаться по всем отделениям и полям от зари до зари. Что при должной организации труда и главный агроном может работать и жить «как люди», и при этом дела у него идут не хуже, а гораздо лучше, чем у тех агрономов, которые «возят с собой в поле подушку». Правда, в самые напряженные погожие дни уборочной в «Пионере» тоже выходных не бывает, и поджарый «УАЗ» главного агронома бегает по полям с раннего утра до ночи.

В 1979 году, после «снежной осени», «Пионер» получил самый низкий за всю свою историю урожай зерновых.

— Мы тогда сильно обожглись на раннем севе, — пояснил Матюнин.

Он тогда только второй год работал главным агрономом, робок был, не проявил необходимой твердости характера, хотя интуиция подсказывала: не надо спешить.

Дело было так. После трудной уборочной в семьдесят восьмом, когда ранний снег буквально завалил поля и в большинстве хозяйств области чуть ли не половина зерновых так и осталась на всю зиму под сугробами, «Пионер» хотя и убрал весь хлеб, получив по 40 центнеров зерна с гектара, но многие поля остались с осени непахаными. Тут уж надо было работать с землей основательно, проводить провокацию овсюга и непременно дожидаться его всходов. А весна в семьдесят девятом опять же выдалась холодная, сорняки не спешили вылезать на свет Божий.

Отсеялись по овсюгу. И 22 мая районная газета сообщила, что «Пионер» близок к завершению сева. Это была похвала. А Матюнин ходил с опущенной головой, заранее предвидя все последствия. И долго ждать не пришлось: уже в конце мая на многих полях вспыхнул «зеленый пожар» — буйно взошел овсюг, на несколько дней опередив пшеницу, и теперь от него никакими силами невозможно было избавиться.

— А протянули б до июня — не упустили бы лучших сроков? — спросил я.

— При нашей технике, при нашей организации труда мы можем всю посевную провести за шесть дней. Речь шла максимум о полутора тысячах гектаров, это на три дня работы. А так… На втором отделении овсюга было до тридцати процентов, в результате — двадцать три центнера зерна с гектара. Ни в какие ворота. А вот на первом отделении бригадир Пелевин Александр Трифонович, хоть мы его и поторапливали, дождался-таки всходов овсюга. По тридцать пять центнеров собрал! Ну, после всего этого мы решили: пускай газетчики нас хоть как позорят весной, зато осенью будем с урожаем. Конечно, несправедливая критика действует на нервы и портит настроение, но даже семь-восемь лишних центнеров с гектара стоят того, чтобы, сжав зубы, потерпеть.

Да, пришлось бедным пионерцам весной восьмидесятого года принять на себя не один ушат холодной воды.

Листаю талицкую районную газету «Сельская новь».

13 мая. Информация на первой полосе: «Организованно прошло закрытие влаги на площади 1500 га в племзаводе «Пионер». Одновременно на всей площади механизаторы вносят удобрения».

И на этом победное шествие нашего флагмана на страницах газеты заканчивается. До завершения посевной.

15 мая. Крупным шрифтом на первой полосе: «До сих пор не приступали к севу в колхозе «Путь к коммунизму» и в племзаводе «Пионер».

17 мая. В сводке о ходе посевной «Пионер» — на последнем месте. И крупным шрифтом на первой полосе: «Ожидаешь появления сорняков — потеряешь всю влагу в почве!»

Господи, да ведь это дословная цитата из пресловутой памятки по применению давно уже забытой Оренбургской системы земледелия!

24 мая. Крупно на первой полосе: «Скориков обещал, что зерновые будут посеяны к 20 мая. Смотрите сводку!» А в сводке «Пионер» опять на последнем месте, рядом со слабым колхозом.

27 мая. Заголовок сводки: «Полевые работы затягиваются! Племзавод — в числе отстающих».

— Мы тогда еще с зимы спланировали, на каком поле и когда будем сеять, — продолжал Матюнин. — Полторы тысячи гектаров отнесли на конец мая. Это были самые сорные поля, и на них решили во что бы то ни стало провести по три культивации. Мы не боялись потерять влагу: ведь та же районная газета сообщила 15 мая, что на полях «Пионера» влага была закрыта своевременно. А пока нас всячески поносили, мы дождались появления всходов овсюга и уничтожили их. Эти полторы тысячи гектаров за двое с небольшим суток засеяли. На одно поле заехали утром двадцать девятого мая двумя агрегатами и не ушли оттуда, пока в три часа утра тридцатого мая не закончили всю работу: закультивировали, заборонили и прикатали все посевы. И урожай на этом поле был отменнный: по 48 центнеров с гектара!

Кто знает, сколько из этих 48 центнеров (пятнадцать? Двадцать?) на каждом гектаре было бы потеряно, сдержи Скориков свое слово к вящему удовлетворению ни за что не отвечавших газетчиков и закончи он сев к 20 мая! Да и вообще никто не понес бы ровно никакой ответственности за недобор урожая. Ни Скориков — ведь он сдержал бы слово! Ни редактор районки — ведь он всего лишь выполнял директиву райкома партии: надавить на пионерцев, чтоб отсеялись как можно раньше, чтоб не подводили район! Ни, естественно, райком партии, выполнявший директиву обкома: не подводить область! Всем, кроме главного агронома и директора племзавода, ровным счетом наплевать было на возможный недобор хлеба. Главное — уложиться в установленные свыше сроки. Главное — вовремя отрапортовать наверх. А недобор хлеба всегда благополучно списывали на погоду. Такой был порядок. Для кого-то очень уж удобный. Только вот в магазанах было пустовато. И хлеб, тот самый, недобранный по всем необъятным просторам великой страны (порядки же везде были одни), приходилось покупать у капиталистов. За валюту. По мировым ценам. Но за это безобразие при советской власти никого не ругали, никого не позорили. Тем более не заводили уголовных дел. Временные трудности, что поделаешь!

В таком случае как можно расценить весьма рискованное решение Скорикова — убрать весь хлеб в августе? А если погода не позволит? Ведь синоптики предупреждали.

Ответы на эти вопросы мне посчастливилось получить прямо там, на полях «Пионера», когда случилось то, чего ни Скориков, ни Матюнин не могли предвидеть наверняка.

Надо же: только обмолотили рожь (по 37 центнеров с гектара!), только засыпали семена рано поспевших ячменей — пошли дожди. По всей области. С середины и до конца августа ни дня не выпало, чтоб хоть несколько минут да не побрызгало, не смочило валки. А хлеборобам и минутный дождь — палка в колесо: не молотить же влажные валки!

Со дня на день ждали, что установится погода. В августе еще можно ждать.

По области на 31 августа было обмолочено менее шести процентов зерновых, в Талицком районе 21 процент, в «Пионере» — 25. Вот и весь августовский хлеб.

Надвинулся сентябрь. А в сводках погоды — ни проблеска надежды.

1–2 сентября: «По области ожидается переменная облачность, местами кратковременные дожди…»

3–4 сентября: «Местами кратковременные дожди…»

Четвертого и пятого августа хлестало так, что, казалось, теперь и за неделю валки не обсохнут.

Первый стопроцентно погожий день выдался в субботу 6 сентября. С утра до вечера ярко светило солнце. Асфальт на улицах центральной усадьбы к полудню уже подсох, лишь кое-где голубели блюдечки луж. А в поле было мокро и грязно.

— Если за ночь не помочит, с утра начнем переворачивать валки, а в середине дня попробуем пустить комбайны, — задумчиво проговорил Александр Федорович, вылезая из «уазика», чтобы лишний раз потрогать руками колосья.

— Уже завтра?

— Если валки не успеют просохнуть — будем убирать напрямую пшеницу, которая еще не скошена.

Ночью дождя не случилось, но утро не обещало хорошей погоды: небо было мглистое, сплошной серый полог. Однако к обеду опять щедро засверкало солнце.

Директор сидел в «уазике» во дворе гаража. Дверца распахнута настежь. В руке — переговорная трубка рации, нога — на подножке, во рту — сигарета.

— «Калитка-пять», как дела?

— Молотим! — слышится из трубки бодрый голос управляющего первым отделением.

— А как валки на ста двадцати пяти гектарах?

— Сырые еще. Поднимаем.

— Сколько подъемников на ходу?

— Два.

— Ладно… «Калитка-семь!» Подъемники работают?

— Работают, все в поле.

— Комбайнеры все в сборе?

— Все. Но пока им делать нечего, валки совсем сырые.

— «Калитка-три», ответь первому! Александр Федорович, ты где?

— Еду на второе отделение. Там комбайны стоят.

— Слышал. Может, пока их к Рябцеву отправить?

— Сейчас выясним обстановку.

— «Калитка-восемь!..» «Калитка-восемь!» Яков Исаевич, у тебя овес с горохом готов? Возможно, к тебе сейчас со второго отделения отряд подойдет. Я тоже скоро подъеду, рацию держи включенной. — Подымил в задумчивости, поглядел на небо и подмигнул мне: — Глядишь, четыреста тонн сегодня намолотим, а?..

Вот опять скажут: пионерцам хорошо, у них даже рации есть! Это верно, не во всех хозяйствах были в те годы рации. А если были, то лишь у директора, парторга и у главного инженера. Как в совхозе «Южном» того же Талицкого района, где главному агроному, как мне сказали, рация не полагалась по статусу. Сообразил же кто-то…

— «Калитка-семь», как с подъемом валков?

— Работают пресс-подборщики!

— Ну-ка, съездим поглядим! — приглашающе махнул мне рукой Геннадий Михайлович.

…Резво бежит вдоль валка колесный трактор с пресс-подборщиком. Сырой, прибитый дождем к земле хлебный валок тугой волной взбегает на вращающийся барабан, становится пушистым, легким и снова ложится на стерню позади пресс-подборщика. Мы прошли поперек поля к тем валкам, которые были подняты часа два-три назад.

— Сухие, смотрите-ка! — Геннадий Михайлович, похоже, и сам удивился.

Я ощупал колосья и стебли. И правда, уже почти совсем сухие.

— Можно сюда гнать комбайны, — решил директор. — Когда подъедут, уже без «почти» совсем хорошо будет.

8 сентября: «По области ожидается переменная облачность, местами кратковременные дожди…»

Я проснулся в шесть утра, взглянул в окно, и душа возрадовалась: небо было безоблачное, голубое. И ворона на верхушке высокой сосны посреди поселка не каркала, молча чистила перья.

Директор в своем «уазике» снял с крючка переговорную трубку.

— Александр Федорович, ты где?

— В Чупино. Комбайны выходят.

— «Калитка-пять», как дела?

— Сейчас выходят комбайны.

— «Калитка-семь!»

— Я «Калитка-семь», комбайны в поле!

Весь парк был на ходу. А у Болиевского дождь пылил. Мы подъехали к нему. В кожаной куртке и блестевшей от дождя кожаной же фуражке с высоким околышем управляющий походил на комиссара времен Гражданской войны.

— И как под дождем убирается?

— Привыкли, — пожал плечами Болиевский. — Молотим, как в сухую погоду.

И вдруг:

— «Калитка-один», ответьте третьему!

— Что случилось, Александр Федорович?

— Вяткин по шестьдесят центнеров намолачивает!

— Да ну?!

Быстро стемнело. Комбайны ходят с зажженными фарами, на первой повышенной. По ветровому стеклу скребет «дворник». Временами дождь сыплет по крыше кузова мелкой крупкой, но тут же и прекращается.

Гудят комбайны. Шарят по полю фары грузовых машин.

— Владимир Михалыч, как дела?

— Молотим.

— Все по шестьдесят?

— Так ведь сухо же!

— У вас что, так и не мочило?

— Нет.

Пожалуй, тяжелее всех приходится Болиевскому: опять дождь моросит. Главный агроном уже там.

— «Калитка-один», ответьте третьему! — голос крайне обеспокоенный. — Валки совсем отсырели. Много зерна в полову идет. Надо здесь прекращать работу.

Директор еще на третьем отделении:

— А тут у нас работа идет! Тоже дождик был. Может, и вам погодить останавливаться?

— Потери будут большие, — не соглашается главный агроном. — Поле-то хорошее. Жалко.

Директор тоже продолжает стоять на своем:

— Потом-то потери еще больше могут быть, ведь погода неуправляема, пока улучшения не видно, а вдруг будет хуже! Чем потом хлеб мучить, лучше сейчас с минимальными потерями убрать. — И еще раз повторил: — Пусть и с потерями, но не такими уж страшными. Давайте еще поработаем! — И добавил почти ласково: — Потихоньку.

Главный агроном медлил с ответом. Думал: ведь синоптики хорошей погоды не обещали.

— Ну, посмотрим, — скучным голосом ответил, наконец, Александр Федорович. — Если потери будут расти, все же остановим комбайны.

— Давайте хоть так, — поставил свою директорскую точку Скориков.

В половине десятого на трех отделениях работа приостановилась до утра. Четвертое пока еще держалось.

— Владимир Михалыч, как у тебя комбайны?

— Работают.

— Потери есть?

— Да почти нет.

— Урожайность?

— Пока шестьдесят.

— Ну, давайте потихоньку. Сколько сможете.

В этот день намолотили 532 тонны. И зяби вспахали гектаров триста. И соломы много сволокли.

— Ну, и как настроение? — спросил я у Геннадия Михайловича по дороге в поселок.

— Да ничего, знаете! Вчера было пал духом, а сегодня хоть и дождь, а смотрите, как поработали! Вдвое против вчерашнего. Треть всех зерновых уже убрали, и средняя урожайность идет по сорок три центнера. Можно жить.

Оглядываясь назад и вспоминая сейчас эти два чрезвычайно напряженных дня, которые по всем существующим нормам должны были актироваться, считаться неуборочными, не могу не подчеркнуть, что работа в эти дни на полях племзавода проходила спокойно, не «аврально», без каких бы то ни было из ряда вон выходящих случаев, которые так хорошо ложатся на бумагу и так колоритно смотрелись бы в очерке. Была нормальная, четкая и слаженная работа. Несмотря на дождь. Только дождь и вносил здесь в работу несколько необычный колорит.

И еще — пожалуй, это самое главное: никто ни на кого не давил своим авторитетом — ни директор на главного агронома, ни райком партии на директора, даже районная газета на этот раз помалкивала, не учила пионерцев, как надо убирать хлеб в дождливую погоду.

А к вечеру 9 сентября по всей области дожди прекратились, и для хлеборобов наступила пора великого испытания. Кого погожие денечки не застигли врасплох, у кого техника к этому моменту оказалась на ходу, тот в полной мере использовал эти дарованные природой две недели сухой погоды.

Ну конечно же, в сентябре и в сухую погоду при всем желании невозможно работать на комбайне до трех, четырех часов утра. Уже к полуночи выпадает роса, валки тяжелеют, и сразу начинаются потери. И утром — тоже роса, часов до десяти она не дает подбирать валки. Однажды выдался такой славный вечерок, по всему, не должно было утром быть росы, и вдруг к полуночи — иней! Так что хочешь не хочешь, а при всей технической готовности приходилось укладываться в 14 часов. И уж тут-то половина успеха зависела от четкой, слаженной работы техники. У пионерцев тоже случались поломки, на устранение которых уходило полдня. Например, когда летела коробка передач. Она у тогдашних комбайнов (изготовлявшихся, как и все, что не относилось к «оборонке», по остаточному принципу) находилась к тому же в очень неудобном месте, в самом низу комбайна, и весила столько, что втроем — сам комбайнер, сварщик и слесарь — с великими трудами вытаскивали ее на свет Божий, чтобы отремонтировать, а затем так же долго и трудно устанавливали на место.

Но когда «полетела» такая коробка передач на комбайне Виктора Елохина, сварщик и слесарь были заняты ремонтом другого комбайна и только часа через два поспешили на помощь Елохину. А тот уже вылезал из-под комбайна! Сам вытащил, отремонтировал и поставил на место коробку передач!

— Да как ты умудрился? — спросили опешившие «помощники».

— С отчаяния, — ответил Виктор Александрович. — Сил не было смотреть, как другие молотят, а мой даже не ремонтируется…

Тяжелая выдалась осень, очень тяжелая. Однако пионерцы одними из первых (в области!) завершили уборочную, собрав в среднем по 37 с половиной центнеров зерна, и по урожайности вышли на первое место в своем главке, где 90 племзаводов, разбросанных по всей стране, включая Кубань.

Невольно приходит мысль: а могли бы и другие хозяйства Талицкого района работать, как «Пионер»? Пускай для начала не все, а хотя бы некоторые? Чего им для этого не хватает?

Вот как ответил на мой вопрос первый секретарь Талицкого райкома партии В.В. Малышкин:

— «Пионер» в своем развитии ушел на несколько лет вперед. Это завтрашний день нашего села, его будущее, которое уже сегодня у нас перед глазами. Другие хозяйства на «Пионер» поглядывают и в меру возможностей стараются за ним поспевать. Добрая половина колхозов и совхозов района по целому ряду показателей почти не уступают ему. Посмотрите, какая в колхозе имени Восьмого марта культура земледелия, как четко отлажен там производственный процесс! Возьмите колхоз «Путь к коммунизму», имени XXII партсъезда, имени Куйбышева, «Большевик», совхозы «Буткинский», «Южный», «Балаирский». Дайте-ка им полную норму минеральных удобрений, да техники чуть побольше, да еще кой-чего самого необходимого… Ведь что получается? Племзавод обеспечен кормами, можно сказать, в достатке. На килограмм мяса расходует в полтора раза меньше кормовых единиц, чем другие хозяйства: те по семь, а этот пять. Чувствуете? Кто победнее, расходует больше, а получает меньше. Разумный хозяин никогда не держал трех бычков, если досыта мог кормить только двух. Те корма, которые в «Пионере» идут на привесы, в других хозяйствах в значительной мере расходуются на поддержание жизни животных, перегоняются не в мясо и молоко, а в навоз. Чтобы довести бычка до сдаточного веса при малых кормах, его надо держать на откорме два года. Вместо пятнадцати — шестнадцати месяцев. Будь кормов побольше, теми же силами, в тех же помещениях можно было бы за более короткое время откармливать не двух бычков, а трех…

— И для этого?..

— Для этого нам надо поднять урожайность зерновых, зеленой массы кукурузы и заготавливать сена в полтора раза больше. А для этого нужны минеральные удобрения. Сейчас мы по три центнера на гектар получаем, а нам бы по шесть дали — вот как бы зажили! Да, с теми бы помещениями, с теми же людскими ресурсами пошел бы район, понимаете, с ходу вперед! — Василий Васильевич с прищелком положил на стол карандаш, который все время вертел в пальцах. — Вот так: дайте нам вдвое минералки, и мы в полтора, а то и в два раза увеличим производство молока и мяса!

Не увеличили бы. Не смогли бы увеличить. В то время я еще даже не догадывался, почему не смогли бы, но спустя несколько лет, еще при советской власти, понял, в чем тут дело. Вот в этом самом: «Дайте им полную норму минеральных удобрений, да техники чуть побольше, да еще кой-чего самого необходимого…»

Допустим, минералкой они правдами и неправдами смогли бы разжиться. Прикупили бы и технику. Но вот этого «кой-чего» им, нашим родным советским колхозам и совхозам, никто бы не дал. В.В. Малышкин не расшифровал, а я не спросил, что он имел в виду под этим «кой-чем», поэтому остается исходить из собственных соображений о том, чего самого необходимого не хватало поголовно всем советским хозяйствам (и промышленным предприятиям тоже), чтобы увеличить — ну, пускай хоть в полтора раза — производство продукции. Свободы действий, развязанных рук — вот чего! На приобретение этого и деньги не понадобились бы. Но не могло, не могло государство дать этого ни сельчанам, ни горожанам.

Впрочем, Малышкин наверняка под «кое-чем» имел в виду нечто совсем другое.

7. Рядом с сильным

Весной 1981 года, в самый разгар посевной кампании, я приехал в одно из упомянутых В.В. Малышкиным хозяйств, которые, по его словам, шли почти ухо в ухо с «Пионером», — в колхоз имени Восьмого марта, земли и угодья которого вплотную прилегали к территории самой Талицы, и даже старожилы затруднялись точно определить границу — где кончается город, а где начинается колхоз. Идешь, идешь по улице и вдруг натыкаешься на доску колхозных показателей…

Были в таком соседстве свои преимущества и свои теневые стороны. Никаких тебе проблем с дорогой до райцентра, с больницей, культурными очагами. Зато весьма ощутим был отток кадров. Механизатору ничего не стоило найти работу в городе: и переезжать никуда не надо, разве что дорога до новой работы будет чуть подлинней.

…Когда председатель колхоза Анатолий Романович Парфёнов заговорил об условиях работы в животноводческих помещениях, на его смуглое обветренное лицо словно бы набежала тучка:

— Еще в прошлом году межколхозная передвижная мехколонна должна была закончить реконструкцию ферм, а только нынче приступили к делу… — Но вот тучки уже нет: — С дорогами, правда, вопрос решен. Недавно и вторую, Луговскую бригаду, за рекой, благоустроили. Случай помог. Началось строительство районной обводной дороги, а я гляжу: не так уж далеко она должна проходить от нашей Луговой. Чем, думаю, черт не шутит — мигом заказал проект асфальтирования деревни с привязкой к районной дороге. И, знаете, разрешили ведь! Теперь вся Луговая стоит на асфальте, и главная, и поперечная улицы, и подъезды к фермам и зерноскладу, и сам зерносклад… На будущий год и на центральной усадьбе, в Белой Елани, думаем расширить дорогу, сделаем автобусные остановки, чтобы к нам из города автобус ходил.

Анатолий Романович из тех председателей, кто умел ловить момент, добывая для своего колхоза то, чего в общем порядке годами надо ждать и еще дождешься ли. И момент ловить, и, главное, быстренько доводить дело до конца.

Увидел, например, в «Пути к коммунизму», во время семинара, завезенную туда «для показа» роторную косилку и сейчас — в Люберцы, где их делали. Разузнал, что требовалось, и — к председателю своей, талицкой «Сельхозтехники»: попросил купить за счет колхоза две штуки…

— Еще не каждый понял, какое это чудо: до тридцати гектаров в смену выкашивает!

Умел Анатолий Романович добиваться и, казалось бы, совсем невозможного. Не так давно всем на удивление поставил в колхозе электрокотельную — единственную в районе, даже в «Пионере» нет ничего подобного. А все началось с завистливого чувства и душевного расстройства, когда лет семь назад увидел такую в Свердловске, в знаменитом тепличном совхозе «Орджоникидзевском». Не котельная, а игрушка. Белая лебедушка в серебристо-голубых волнах тепличного моря.

Пробивался через «Свердловэнерго». Сначала, как водится, добывалась документация, затем оборудование и отдельно, особыми неисповедимыми путями — котлы. И вот она, своя электрокотельная! Всего персонала — четыре дежурных электрика.

И уж не отнимешь у Анатолия Романовича умения подбирать помощников. С одним из них, главным агрономом Владимиром Васильевичем Михайловым, я провел во время посевной несколько дней — с утра и до позднего вечера ездили по полям.

Погода была холодная, промозглая. Упавшие в почву семена долго не прорастали. Поля, засеянные первыми, и полторы недели спустя были так же голы, безжизненны, как и до посева. Но вместе с тем по общему слаженному ритму и приподнятому настроению работающих чувствовалось, что ты попал в крепкое, хорошо организованное хозяйство.

За рекой, в Луговской бригаде, отсеивался старейший здешний механизатор Николай Петрович Дерябин. Один из его сыновей прикатывал соседнее поле, готовил его под посев, другой работал на… комбайне. Нет, я не оговорился: возле сцепа сеялок стоял комбайн «Колос» с заведенным двигателем, и из его шнековой трубы в ящик одной из сеялок сыпалось зерно.

— Удобно и быстро, — заметив мой удивленный взгляд, пояснил Михайлов. — Смотрите: три сеялки стоят в ряд, и комбайн-заправщик всего только раз проходит вдоль них. А автозаправщик к каждой сеялке должен специальный заезд делать, он нам землю так укатает-утрамбует, хоть снова борони. Да и не хватает у нас автозаправщиков, а комбайны все равно стоят без дела.

— Поломки бывают? — спрашиваю у Дерябина.

— Бывают. Почему бы им не бывать?

— Вчера, например?

— Вчера не было. Сегодня вот с полчаса простояли. Тягу у трактора чинили. Полчаса варили да в это же время сеялки семенами заправили.

— А сварка тут же, на поле, находилась?

— Нет, из бригады пришлось вызывать.

— Так пока вызывали, пока пришла…

Чумазое лицо Дерябина все в морщинах, зубов не хватает, маленькие глазки смешливо лучатся.

— Ак пока она шла, мы работали! В левую-то сторону трактор ничего, ворочался, да и напрямую можно было ездить. Три раза влево повернул, ак тут и сварка пришла. — Помолчал, подумал. — Ну, не то чтоб мы все спешили, спешили, спешили… Заправляемся — перекурим, как вот сейчас. Хотим — до часу ночи работаем, хотим — токо до двенадцати. Хоть до утра. Дело такое: работаем потихоньку, но пока все не сделаем — не уходим.

— Задание большое?

— Двадцать восемь гектаров.

— Ну, и сколько вчера, например засеяли?

— Полсотни… Вру! Побольше: пятьдесят два…

— А позавчера?

— Пятьдесят восемь.

Подошел Михайлов, который все это время возился у сеялок, а мы с Дерябиным разговаривали в кабине трактора.

— Сколько ты, Николай Петрович, уж, поди, больше тридцати лет механизатором? — видно, специально для меня спросил Михайлов.

— Тридцать девять.

— Золотые у тебя руки!

— Да уж какие есть.

— Вот только иногда бывает, что…

— А без этого, Владимир Васильич, тоже нельзя! — с живостью вскинул голову Дерябин и, поплевав на окурок, выбросил его из кабины. — Ни выходных, ничего нет! Тоже иногда и выпить надо, чего говорить об этом…

— Спасибо, хоть во время сева держитесь молодцами.

— Ну, во время сева… Святое дело! Это так, иногда… В промежуток! Да ведь тут как? Кто робит за троих, того сейчас на заметку берут А кто не робит, тех не замечают!

— Так оно, — добродушно усмехнулся Михайлов. — Мы с тобой всегда на виду, только отвернул в сторону — уже тебя начинают искать. Я вчера заехал домой пообедать, а тут председатель горисполкома: «Поехали в поле!» Только он меня отпустил, только я опять сел за стол, поднес ложку ко рту — Анатолию Романычу срочно понадобился… Что ни говори, а без нас с тобой люди пока что не могут обойтись.

— Что ты! — живо подхватил Дерябин. — Я вот как-то маленько занемог, не вышел утром, так ведь машину за мной прислали! С-под земли достанут, мертвого-полумертвого!..

— Мы с тобой всегда на виду… — и Михайлов кивнул куда-то в сторону: — Там-то все засеял?

— Ну, а как? — энергично мотнул головой Дерябин. — Хороший будет хлеб! Вот только на Сидоровой кочке, где солонцы, там не знаю… А внизу везде замечательный хлеб будет!

После обеда заехали в контору. Экономист, молодая симпатичная женщина, насчитывала сеяльщикам проценты.

— Владимир Васильич, я Дерябину ставлю норму тридцать два гектара! — строгим голосом предупредила она Михайлова.

Главный агроном решительно не согласен:

— Это почему так?

— По прошлому году.

— Так нынче же у нас другие сеялки! Норма для них — двадцать восемь.

— Норма должна быть не ниже прошлогодней: тридцать два!

— Двадцать восемь! — отрубил Михайлов. — Тридцать два — это для сеялок СЗ-3,6! Мы их нынче к стенке все поставили! Нынче у нас СЗП-3,6, на них норма 28 гектаров, на вот, посмотри в справочнике!

Посмотреть экономист посмотрела, но отодвинула справочник со скучающим видом:

— Надо норму повышать, а вы все меньше и меньше ее делаете…

— Так сеялки эти очень тяжелые! — и Михайлов с завидным терпением стал проводить ликбез: — У СЗП равномерный высев, лучше заглубление, уж если заглубил, так весь день можешь не проверять, будет все как надо, она каждую ямочку скопирует, а та, СЗ, спокойно может эту ямочку пролететь и не засеять. У СЗП скорость меньше, так ведь она зато каждую ямочку скопирует!..

У экономиста отсутствующий взгляд.

— Непонятно объясняю? — спросил Михайлов.

Да, ей не понятно:

— Надо брать современные, более производительные сеялки, а вы взяли какую-то там…— И этак пренебрежительно ручкой: — Не согласна я с вами, поэтому ставлю Дерябину тридцать два гектара.

Все, точка. Она эту СЗП в глаза не видала, «знает» лучше главного агронома, какая сеялка более современная, более производительная, а какая «какая-то там…».

Не берусь судить об этой симпатичной женщине как экономисте. Но в данном случае я оказался свидетелем того, как рядовой конторский работник взял на себя функцию вышестоящего руководителя — указывать одному из действительных руководителей колхоза, притом личности весьма незаурядной, творческой, как именно надо решать чисто агрономические задачи, какие сеялки применять в деле, а какие ставить к стенке. Я не называю ее фамилии, потому что в данном случае действовала она, простой исполнитель, не по своей воле, а согласно установленному государством порядку, по которому граждане СССР ни в коем случае не должны зарабатывать в «этом» году больше, чем зарабатывали в «прошедшем». На этот счет у нашего симпатичного экономиста, как и у каждого экономиста на всех предприятиях СССР, имелись соответствующие строгие инструкции и установки.

Вот из-за таких-то, в частности, инструкций и установок и не было у трудящихся СССР стимулов для более производительной работы. Не ручаюсь, что тот же Дерябин, получив в зарплату меньше денег, чем мог ожидать, в следующий раз будет так уж сильно стараться перекрывать норму.

Чтобы читателю было понятнее, приведу более наглядный пример.

Где-то в середине семидесятых мне посчастливилось довольно продолжительное время общаться на Свердловском инструментальном заводе со шлифовщиками высочайшего класса. Их было четверо. Работали они в отсеке, отделенном от внешнего мира сплошной стенкой из толстого рифленого стекла. В отсек вели герметично закрывающиеся двери, а внутри поддерживался особый микроклимат. Эта четверка асов (еще их именовали королями шлифовки) занималась окончательной доводкой деталей для экспортных образцов выпускавшихся заводом машин, и потому им были созданы такие условия, какие не снились на заводе никакому иному передовику. Станки у них были новенькие, английских и западногерманских фирм, а между станками было столько свободного пространства, что при желании можно было бы устраивать здесь танцевальные вечера.

Каждый из «королей» использовал свободную площадь по собственному усмотрению. Один разводил аквариумных рыбок. Другой держал волнистых попугайчиков, которые порхали в просторной вольере и без устали щебетали под шум станков. Когда станки выключались, смолкали и попугайчики. Третий «король» ухаживал за лимонными деревцами, которые росли в двух больших кадках. На деревцах густо висели, поблескивая шершавой глянцевитой кожицей, и еще незрелые темно-зеленые, и уже поспевающие золотистые плоды. Только у четвертого, их бригадира, не было никакого хобби, на его свободной территории стоял доминошный стол, за которым все четверо в обеденный перерыв забивали «козла».

Зарплата у «королей» была соответствующая, очень высокая по тем временам — что-то около четырехсот рублей в месяц (рядовой шлифовщик получал не более полутора сотен).

И вот как-то разговорились мы с одним из «королей» о том о сем. Он не отрывался от работы, снимал со станка одну за другой зеркально сверкающие детали. В какой-то момент я спохватился: «Наверное, отвлекаю вас от работы?» — «Да нет, нисколько», — сказал он. «Но у вас ведь наверняка поминутно все рассчитано». Он как-то странно усмехнулся, круто повернулся к станку, закрепил новую заготовку и попросил меня засечь время. Через четыре минуты тридцать одну секунду снял отшлифованную деталь со словами: «Почти как положено по норме». И, закрепив новую заготовку, попросил еще раз засечь время. Абразивный круг запел на запредельно высокой ноте, почти не воспринимаемой ухом. И вдруг искры погасли, круг замер неподвижно, и стало совсем тихо.

― Что случилось? ― спросил я.

― А ― все, ― проведя по лбу тыльной стороной ладони, «король» глазами показал на мою левую кисть с часами: ― Сколько там?

Я глянул на часы и тут же, обалдело, на «короля».

Секунды три ушло на обмен репликами. Если их вычесть, то получалось, что эту деталь он отшлифовал за двадцать девять секунд. В девять с лишним раз быстрее, чем положено по утвержденной норме!

— Вот так я мог бы работать, — сказал «король», победно поглядев на меня, и, насладившись произведенным впечатлением, добавил уже другим тоном: — Если бы кому-нибудь это было нужно. Мне не нужно, потому что мне тут же в девять с лишним раз повысят норму, и тогда придется во столько же раз больше шлифовать этих деталей, чтобы зарабатывать столько, сколько я сейчас зарабатываю. Да и никому не нужно столько деталей, сколько я мог бы отшлифовать за смену. У нас же плановая экономика…

Попрепиравшись с экономистом, Михайлов опять поехал в поле. Ехал и поглядывал по сторонам.

— Смотрите, какой красивый массив! — то и дело говорил мне. — Хорошо выровнен, правда?

— Глубокая, выровненная с осени зябь? — спрашиваю.

— Обязательно!

Я уже обратил внимание: культура обработки почвы просто отменная, гладь полей, их ухоженность просто радовали глаз. Почти не было незасеянных массивов, где бы не стрекотали трактора — либо со сцепкой борон, либо с катками, либо с культиваторами. За культиваторами и боронами, перелетами и скоком, следовали стайки грачей, деловито выискивавших в разрыхленной земле червячков и личинок.

— А мы сразу за грачами — с сеялками, — посмеивался главный агроном. — Разрыва между культивацией и посевом у нас, можно сказать, совсем нет. Да вон гляньте: на том конце поля уже сеялка маячит!

Немного погодя Владимир Васильевич попросил водителя остановиться. Выскочил из машины, забежал на поле, склонился, снова быстро выпрямился, и я услышал его радостный возглас:

— Овсюг! Пошел наконец-то!

— Много его у вас?

— Хватает. Третий год не можем с ним по-настоящему бороться: вёсны-то какие холодные! Уж больше половины полей засеяли, а он только проклёвывается!

— В «Пионере» на сорных полях сеют в конце мая, — заметил я.

Мой собеседник неожиданно горячо запротестовал:

— Да ну, куда это на конец мая оттягивать!

— Совсем, что ли, не признаете поздних сроков?

Ответ был категоричный:

— Ни в какой степени!

Итак: глубокая, выровненная с осени зябь. Ранние сроки сева. Да это же Оренбургская система земледелия в полном своем объеме! Система, с которой не на жизнь, а на смерть боролся Орищенко. Которую не признает «Пионер». И Терентий Мальцев не признавал ранних сроков сева. И что самое любопытное: «Пионер» и колхоз имени Восьмого марта граничат полями, а их главные агрономы в отношении сроков сева придерживались прямо противоположных точек зрения. Ну, правда, в «Пионере» другая техника, позволяющая засевать большие массивы за один-два дня.

— Дело не в этом, — покачал головой Михайлов. — При желании мы могли бы за сутки засеять одно-два поля и в конце мая. Но когда же это созреет такой поздний хлеб? В середине сентября? И какая у этого хлеба окажется влажность? Мы ни грамма семян не сушим — влажность нашего зерна во время уборки не превышает двадцати пяти, а то и двадцати процентов. — И еще раз: — Мы ни грамма семян не сушим! А сентябрьское зерно сколько раз надо пропускать через сушилку! И что от него в конце концов останется? И какое будет качество у этого зерна? Между прочим, серьезный вопрос: почему урожайность хозяйствам засчитывается по «бункерному весу»? То есть по некондиционному зерну, взятому прямо из-под комбайна, вместе с мусором и избыточной влагой? Почему не в амбарном весе?

— Наверное, потому, что таким образом показатели по сбору зерна оказываются выше.

— И при этом одна пятая воды, если не больше, в итоговых статистических сводках считается хлебом.

— Получается, что так.

— Интересно девки пляшут…

Еще как интересно.

— И, допустим, у нас вышла урожайность по двадцать восемь центнеров при влажности зерна в двадцать процентов, а у дяди Вани — по тридцать центнеров при влажности в сорок процентов. И нате вам: дядя Ваня оказывается в передовиках! Получается, что от такого соцсоревнования только один вред!

Ну что тут можно было возразить?

— Я уж не говорю о том, что зерно, убранное сухим, намного меньше портится при хранении, меньше подвергается всяким перевалкам, перегрузкам, перебрасываниям и чисткам. А сколько лишнего труда, сколько топлива и электроэнергии расходуется на дополнительную сушку и перевалки. Но главное — качество зерна. Из зерна, которое трижды или четырежды просушивается, мука уже никуда не годится, из нее ничего не испечешь: клейковины — ноль! Когда этим зерном скот кормят, то думают, что белковую пищу ему дают, а привесов нет, и молока мало надаивается. Нет белка в этом зерне!..

Рассуждения Владимира Васильевича были просты и ясны, как сама истина. Я только молча кивал.

16 мая в колхозе имени Восьмого марта заканчивали сеять ячмень. Горох уже был посеян. Из зерновых остались овес да пшеница.

Стало еще холодней. Ледяной северный ветер заставил сеяльщиков понадевать с утра зимние шапки. К середине дня чуть потеплело, ветер было переменился, задул с юго-запада, и небо стало понемногу очищаться от облаков — там заголубело, тут… К вечеру небо сплошь стало мраморным, ветер опять задул с севера да все сильнее, сильнее, обжигая холодом лицо и руки. В девятом часу мы с Михайловым отправились по домам.

К десяти часам ветер достиг ураганной силы. За окном хлопало, выло, трещало. Потом пошел густой снег. Он валил всю ночь. Но еще ничто не предвещало истинных размеров бедствия. На рассвете всюду погас свет. А утром на талицкой почте прикнопили бумажку со словами: «СВЯЗИ НЕТ!»

Света нет, связи нет, сева нет. Какой сев, если сапоги утопают в снегу по кромки голенищ!

…26 мая, зайдя с утра в гараж, я увидел там сеяльщика Николая Яковлева.

— Сегодня подымем флаг! — торжественно провозгласил он. — Вчера девяносто гектаров засеяли, до часу ночи в поле были. Осталось всего двадцать гектаров, так что сегодня закончим.

Вот так: неожиданные обстоятельства не позволили Михайлову отсеяться в ранние сроки. Значит, и уборочная будет отброшена на сентябрь?

1981 г., лето

Только отсеялись — пришло время заготавливать корма. И тут наш флагман опять всех удивил: за какие-нибудь две недели «Пионер уже выполнил годовой план по сену. А в последующие три недели — еще один. Хотя и многие другие хозяйства, включая колхоз имени Восьмого марта, тоже не ударили лицом в грязь: тоже в достатке заготовили сена.

Но еще не кончился сенокос, а обветренные, коричневые от загара лица хлеборобов уже начали озабоченно хмуриться: мало, совсем мало было дождей! В одном месте ливанет как из ведра, в другом едва покапает. Да и ливни — только шуму много, а влаги — чуть-чуть. И вот уже слышишь: там поджало хлеба, в другом месте поджало…

1981 г., осень

Необычно рано для здешних мест поспели в тот год зерновые. Уже 5 августа на полях «Пионера» начали напрямую косить горох и ячмень.

— Богом данный нам год! — сказал мне Геннадий Михайлович Скобликов.

Надо оговориться: конечно же, тем, у кого сильно прижало засухой хлеба, радоваться не приходилось. Но «Пионер» и нынче с урожаем.

— Двадцать второго августа уберем зерновые, а к пятнадцатому сентября вспашем зябь, — пообещал Скобликов.

В том году из-за майского снегопада многие хозяйства завершили сев поздно, но этот вынужденный эксперимент не внес ясности. У Михайлова ранние посевы все же показали себя лучше поздних. Даже позднеспелый сорт ячменя «Луч» нынче поспел в августе. Однако же в «Пионере» главным образом поздние посевы дали отличные результаты.

Вот и пойми тут… А впрочем, все ясно как день: в каждом хозяйстве специалисты должны сами решать такие вопросы.

Из машины по рации Александр Федорович спрашивает управляющего Болиевского, что у него на «двадцати трех гектарах».

В ответ — сплошное ликование:

— Восемьдесят четыре тонны!

Александр Федорович довольно усмехается:

— Ну, хорошо…

По 37 центнеров с гектара при влажности 22 процента — можно быть вполне довольным.

Выходим из машины. Лежит в валках «Красноуфимский-95». Рядом еще одно поле. Тот же ячмень, но еще не скошен. Оба — поздних сроков.

— Эти два массива у нас были самые заовсюженные, — заметил Александр Федорович.

Пытаюсь высмотреть кулижку овсюга, не блеснет ли где-нибудь на солнце. Нет, не видно даже отдельных метелок. У Александра Федоровича глаз наметанный — нашел:

— Есть, но мало. Практически чистое поле.

Подошел управляющий Слезко, сказал свое слово:

— Хоть сухой год, хоть дождливый, а поздний посев в наших условиях все же предпочтительнее!

Немного помолчав, Александр Федорович пояснил мне:

— Поздний посев оправдывает себя, когда он проводится в последней пятидневке мая, потому что тогда зерновые во время кущения попадают под дожди. В наших местах — почти всегда.

— Но в какой-то год может и не случиться благодатного дождя? — спросил я у Матюнина.

— Риск есть, — покивал Александр Федорович. — Поэтому для страховки мы сеем и в ранние сроки, но обязательно на самых чистых полях. Ведь дело не только в том, чтобы выдерживать сроки. При позднем севе необходима особенно тщательная подготовка почвы, надо вовремя и хорошо закрыть влагу. Если к моменту сева в почве не будет нужной влаги, после никакой благодатный дождь не выправит положения.

Эта встреча произошла случайно: Матюнин по моей просьбе подбросил меня до Белой Елани, и как раз в тот момент, когда мы подъезжали к воротам колхозного гаража, навстречу вырулил «УАЗ» Михайлова. Еще минута, и Владимира Васильевича мы только бы и видели. А уж коли два соседа встретились, как не посидеть на завалинке, не поинтересоваться делами друг друга, ведь только по газетным сводкам да по разносам на разных совещаниях и знают агрономы, что делается в других хозяйствах: у каждого свои заботы. Ну, а коли уж встретились…

Они почти ровесники, Михайлову тридцать пять, Матюнин на три года помоложе. Оба пришли в свои хозяйства агрономами в семьдесят третьем году, Михайлов сразу главным, а Матюнин два года работал участковым агрономом.

— Ну, как молотишь? — первым делом, понятно, поинтересовался Матюнин.

Михайлов только махнул рукой:

— Какое молотишь! Позавчера такой дожжина ливанул — уж так помочило, так помочило мне валки. Почти нисколько не убрали! Такой дожжина был…

— А у нас сухо.

— Вот и возьми — соседи!

— Ну, так ты сколько все же?

— Говорю: почти ничего! Двадцать га ячменя да тридцать гороха. Да еще овса семнадцать.

— А рожь была у тебя?

— Слезы: пятьдесят три га всего. Скошено, правда, порядком… Они у меня как на вожжах, комбайнеры, только и ждут сигнала, торопят. Как на вожжах держу их…

— Вчера из-за росы мы поздно начали, вроде толком и не молотили, а двести восемьдесят гектаров ухнули. Транспорта вот не хватает на элеватор возить.

— Тебе-то не хватает? Побойся Бога!

— Так двадцать пять комбайнов, шутка ли!

— Ужас, а? Двадцать пять только молотят? У нас всего-то одиннадцать.

— Нынче много напрямую косим.

— Нет, у меня почти все раздельно.

— Вчера было шестнадцать самосвалов на отвозке зерна, нынче еще три добавили да четыре трактора.

— Ужас, а? Сколько техники, и — не хватает! Рожь-то у тебя как?

— По тридцать два. По парам — почти по сорок.

— Ну, конечно! А у нас паров-то нет, по двадцать центнеров только и получили. Паров-то у нас нет… Оставил нынче шестьдесят га, а тут бумага пришла — под копирку всем одно и то же: засеять за счет паров шестьдесят гектаров пшеницей. Вот и возьми! Сами себе подножку ставим. Я третью весну с сорняками воюю — ничего не могу с ними поделать: холодно, нисколько не прорастают. А без паров и вовсе зарез. Сами себе подножку ставим…

— Ну, как это без паров! Не представляю…

— А вот так: берут тебя за горло — и как хошь, так и вертись! А вы, значит, уже сдаете зерно государству?

— Подрабатывать его еще надо. Сдавать, так уж сортовым. Подрабатываем, тогда и везем на элеватор. Полплана уже сдали.

— Ну конечно, нынче наше зерно может на семена пойти. В те районы, где неурожай. Я вот тоже решил сдавать зерно так, чтоб уж готовые семена были. Чтоб не ругали тебя потом агрономы, хоть на семенах и не будет написано, из какого хозяйства они прибыли. Сегодня мне мой председатель, Анатолий Романыч: «А как дожж зарядит, что делать будешь?» — Я говорю: «Неподработанное все равно не повезу!..»

Из «пионерской» машины донеслось: «Калитка-три!..» «Калитка-три», ответь шестому!..»

— Что-то уж больно взволнованный голос у моего Вяткина… — улыбнулся Александр Федорович, а переговорив по рации, заторопился к себе: — На четвертом отделении забили все склады зерном, здорово нынче молотят!

А мы с Михайловым отправились в поле. Во второй бригаде валки ячменя уже совсем подсохли. Августовское солнце палило вовсю, такой жары, пожалуй, и в июле не было.

Через неделю с небольшим «Уральский рабочий» вышел с крупной, во всю первую полосу, шапкой: «Впервые на Среднем Урале! Колхоз имени Калинина Пышминского района и племзавод «Пионер» Талицкого района завершили уборку зерновых за двенадцать дней!»

В областной прессе ничего не сообщалось об успехах земледельцев колхоза имени Восьмого марта. А между тем колхоз этот закончил уборку всего на день позднее «Пионера». Почти все зерно, сданное этими хозяйствами государству, было принято сортовым.

И моя совесть была спокойна оттого, что я не обманул обкомовскую даму, с подачи которой стал в Талицком районе как бы своим человеком. Хоть и не написал о «пионерском» Дворце культуры, зато, положа руку на сердце, могу сказать, что мои очерки о людях «Пионера» и колхоза имени Восьмого марта были, что называется, насквозь положительными. И не могло быть иначе, ибо я встретил там людей, которые душой болели за свое дело, — как простые труженики, так и руководители этих хозяйств. День за днем общаясь с этими людьми, наблюдая за их слаженной, хорошо организованной работой в самые напряженные дни уборочной, я думал о том, что напрасно, по крайней мере, во многом напрасно хлеборобы сетуют на капризный уральский климат. При должной организации труда, наверное, в любой год можно было бы не «спасать урожай», а убирать его вовремя и без потерь. Ну ладно, пускай с минимальными потерями, но все же вовремя!

С «Пионером» все ясно — у него «богатый дядюшка главк». Но ведь колхоз-то Восьмого марта, несравнимо более бедный по технической вооруженности, из года в год буквально наступает ему на пятки и даже в 1978 году, вырастив рекордный урожай, сумел убрать его весь и почти без потерь.

Весной следующего, 1982 года земля поспела необычно рано, в конце апреля. Дружно приступили хозяйства к посевной и только взяли разгон, как в начале мая ударили сильные заморозки. Днем жара, ночью минусовая температура. Дня на три отпустило, а далее и вовсе холода начались. К утру трава белела от инея, а однажды так приморозило, что листья на деревьях скукожились и отвердели, капустная рассада вся погибла, повыбило помидоры в теплицах. В самом конце мая еще на пару дней отпустило, и снова похолодало. За весь месяц не выпало ни единого дождя, и там, где плохо закрыли влагу, запасы ее в почве к концу мая приблизились к нулевой отметке. Лето, как и в предыдущем году, выдалось жаркое, сухое, а к моменту созревания хлебов пошли затяжные дожди. Однако с конца августа опять установилась солнечная погода с теплыми, даже жаркими днями, словно бы вновь вернулось лето.

«Пионер» закончил уборку 6 сентября, а колхоз имени Восьмого марта даже на сутки раньше. По урожайности зерновых колхоз повторил свой рекорд 1978 года, когда зерновые по всей области удались как никогда, а во многих хозяйствах Талицкого района первые намолоты были вообще на удивление — по 50 и по 60 центнеров с гектара. Однако многие хозяйства области тогда, в 78-м году, только успели приступить к уборке, как пошли дожди, а в первых числах октября выпал глубокий снег, под которым оказался почти весь урожай того года. И до первых чисел ноября хлеборобы спасали то, что можно было спасти: вручную, вилами вытягивали из-под снега тучные, заледеневшие валки, по которым, увязая в снежно-земляном месиве, буксируемые тракторами, ползли комбайны. Уж сколько там намолачивали зерна, какого качества и какой стоимостью оно оборачивалось… А сколько хлеба вообще никак не сумели обмолотить и весной сжигали валки, освобождая поля для нового урожая посева.

Председатель алапаевского колхоза «Голубковского» весной следующего, 79-го года признался мне в «тяжком проступке»: по его указанию колхозники часть погребенных под снегом хлебных валков засилосовали, в полной мере обеспечив свое животноводство прекрасными белковыми кормами. Почему бы так и другим не сделать? А запрещено было силосовать даже обреченные на гибель валки. Вместо этого надо было сделать все возможное для спасения урожая и сдать государству все спасенное зерно, сколько бы и какой ценой его ни спасли. Поэтому упомянутый председатель колхоза просил меня ни в коем случае не писать об этой его инициативе. А то начальство нехорошо о нем могло подумать. Такой уж был порядок.

Но после увиденного в Талицком районе мне думалось, что такое, как в 1978 году, больше уже никогда не повторится. Перебирая в памяти и по записным книжкам пять осеней, включая и ту трагическую, я убедился в том, что в каждой из них были солнечные, теплые и даже жаркие окна суммарной продолжительностью вполне достаточной, чтобы при хорошо организованной работе всех звеньев уборочного конвейера можно было без потерь убрать весь урожай. И зерна сколь положено сдать государству, и в достатке запастись кормами для своего животноводства. Да, и в том трагическом 1978 году были в августе и сентябре теплые сухие дни, в общей сложности не меньше двух недель. Почему же дотянули до октября?

Так все же не грешим ли мы лишку на наш среднеуральский климат? Не торопимся ли списывать на него наши собственные грехи, нашу бесхозяйственность и равнодушие?

В 1981 году поистине случилось чудо. Природа словно пошла навстречу чаяниям уральских хлеборобов, подкинула им сухой, жаркий август: на Урал, как сообщали синоптики, поступал хорошо прогретый воздух Крымских степей и Прикаспийских пустынь. Нате вам южный климат, пользуйтесь на здоровье, только, будьте добры, покажите, на что способны. И что же? Как уже сказано, всего три (?!) хозяйства в Свердловской области завершили уборку за 12 дней, а большинству понадобился целый месяц.

Приведу несколько выдержек из «Уральского рабочего» за тот 81-й год.

13 августа: «Медлительность в страде обусловлена недостатком кадров. Промышленные предприятия городов области пока еще не направили в село и четверти механизаторов».

15 августа: «В хозяйствах области по различным причинам простаивает большое количество жаток и комбайнов».

В среднем по области выработка на жатку составляла 4,8 га при норме 10–12. Но только в трех районах области механизаторы приближались к этой цифре.

18 августа: «Ежесуточно в области убирается до 26 тысяч гектаров зерновых, а для того, чтобы завершить уборку к 1 сентября, необходимо обмолачивать ежедневно до 50 тысяч гектаров».

В чем дело? Почему даже в «Богом данные дни» техника наших совхозов и колхозов работает вполовину своей мощности?

Объяснение давалось такое: когда шли дожди, многие хозяйства пытались вести уборку, подвергая технику неимоверным нагрузкам, и она, естественно, ломалась, ну и, понятно, к моменту наступления благодатной погоды, когда комбайнам и жаткам только бы развернуться, много техники оказывалось в ремонте.

Так ли было на самом деле? Ответ на этот вопрос (и на многие другие) в следующей главе. Должен особо оговориться, что я не собираюсь искать виноватых. Хотя бы за давностью времени (иных уж нет, а те, кто вживе, уж не сидят при должностях). Моя цель — разобраться в том, почему, в силу каких объективных закономерностей и причин в последние годы советской власти мы получали по талонам зеленую (или синюю? Уж забыл) колбасу, по 400 граммов на человека в месяц.

В 1983 году я вознамерился забуриться в Талицкий район, что называется, капитально.

До сих пор я общался в основном с руководителями хозяйств: директорами совхозов, председателями колхозов и «главными» — агрономами, зоотехниками и инженерами. Ну и, понятно, с руководителями района тоже. Но в 1983 году мы договорились с председателем колхоза имени XXII партсъезда Анатолием Михайловичем Крестьянниковым, что проведу у него в колхозе, в комбайновом отряде, всю уборочную, от начала и до конца.

8. Куда уходят хлеба

К четырем вечера 11 августа 1983 года специалисты и бригадиры собрались на планерку. Председатель колхоза первым делом напомнил своему штабу: чтобы выполнить обязательство — убрать зерновые к 25 августа, — необходимо ежедневно обмолачивать их на шести и восьми десятых процента площадей.

Я прикинул: 6,8 процента — это 109 гектаров. В колхозе 12 комбайнов: два — на скашивании и десять на обмолоте. Каждому комбайну делать каждый день норму — и порядок. Ну, правда, может пойти дождь. Какой-нибудь комбайн или даже два могут поломаться и временно выйти из строя. Однако погода стояла отличная, а комбайны в колхозе новейших марок: «Колосы», «Нивы», СКД-6 и только один СКД-5, половина не проработала и трех лет, а есть и первогодки. О чем говорить! От каждого комбайнера требовалось в течение полумесяца выполнять дневную норму за 14 часов, то есть за две рабочие семичасовые смены. Всего лишь полмесяца, с 10 по 25 августа, плотно поработать — и порядок!

Однако в первый день, 10 августа, комбайнеры дневных норм не выполнили и, судя по разговору на планерке (я на ней присутствовал), и на второй день тоже дела в поле шли не лучше: до обеда многие комбайнеры набрали не более двух бункеров, а кто и по одному. Не успели начать уборку, а уже три комбайна остановились. Я этого не знал: во время нашей короткой ознакомительной беседы председатель колхоза не посчитал нужным сообщить мне столь огорчительные подробности. Впрочем, о поломке третьего комбайна он и сам узнал лишь за несколько минут до планерки.

Оказывается, один из лучших комбайнеров, Александр Гайнов, еще с третьего августа (?!) куковал на ремонте. Сломался вал барабана. Толстый стальной вал переломился, как спичка, таково было качество тогдашней нашей сельскохозяйственной техники! Но это бы еще полбеды.

— И что, вторую неделю этот вал меняют? — спросил я у сидевшего рядом со мной бригадира.

— Заменить недолго, — пожал он плечами. — Было бы чем: в «Сельхозтехнике» запасных таких валов нет. Ищут вторую неделю.

— А комбайн стоит?

— Куда ж ему деваться.

— И комбайн еще не старый?

— Новехонький! СКД-6, один сезон только и отработал.

А «Ниву» и вовсе только в этом году купили. Этим утром, 11 августа, первый раз вышла в поле. Три часа помолола — заклинило двигатель. Причина пока неясна. О поломке сообщили в районное отделение «Сельхозтехники», оттуда должен приехать специалист, составить заключение. Но какова бы ни была причина поломки, с неделю комбайн не сможет выйти в поле.

Зазвонил телефон. Анатолий Михайлович поглядел на него задумчиво: стоит ли прерывать планерку. Все же снял трубку и получил указания из «Сельхозтехники» относительно «Нивы»:

— Пятнадцать дней к этому неисправному комбайну мы не должны даже прикасаться, пока не подъедет представитель завода-изготовителя. Иначе пропадет гарантия. Пятнадцать дней, во как! — Крестьянников воздел над столом руки и выразительно потряс ими. — Мы за эти пятнадцать дней весь хлеб хотим убрать, а они: «Не прикасайтесь!»

Но это еще не всё: за час до планерки остановился комбайн Латышева. Полетели удлинитель и клавиша соломотряса. И та же история: в здешней «Сельхозтехнике» запасных не оказалось — надо искать где-то на стороне.

Итак, в ближайшие дни на обмолоте могли работать только семь комбайнов из десяти. Хорошенькое начало!

Серая председательская «Волга» мчалась по Старому Сибирскому тракту, который на этом отрезке уже более ста лет служил людям, не требуя ремонта, так добротно сделан. Колхозные поля подходили к нему вплотную.

— Вот этот ячмень завтра начнем валить, — Анатолий Михалыч попросил шофера остановиться. — Хорош, правда? Центнеров по сорок всяко должны взять. Весь на семена оставим!

Ничего не скажешь, ячмень добрый — густой и с крупным колосом. Правда, полег, но после обрушившихся на область ливней редко где не придавило хлеба. На этом-то поле еще ничего, а там, где ливни сопровождались градом, зерновые примяло так, будто стада слонов прошлись по полям. За ячменем плотной зеленой стеной поднялась кукуруза. Уже метелки выбросила, даже кое-где и початки белели.

— Мы по плану обязаны были посеять ее четыреста га, а посеяли двести пятьдесят, зато удобрений побольше внесли, — признался Анатолий Михалыч в преступном самовольстве. — И не прогадали: кукурузы нам вот так хватит! Зато на оставшихся гектарах посеяли горох с овсом — будет отличный белковый корм!..

В тот ясный, солнечный денек ничто не предвещало большой беды.

…На краю поля, у самой дороги, остановился еще один комбайн. «Колос» под номером двенадцатым. Трубка маслопровода лопнула.

— Сейчас заменим, у меня есть запасная, — сказал комбайнер.

Лет тридцати пяти, смуглолицый, подтянутый, неторопливый в движениях. Познакомились: Владимир Семенович Шабалин. Пока привинчивал новую трубку, поведал мне о том, что, в сущности, работает не на своем комбайне. У него был под номером тринадцатым.

— Три года робил на нем — не знал, что такое поломки. Утром пришел, смазал и до вечера молотишь без остановок, разве что на обед. Но в прошлом году захворал, и мой Тринадцатый отдали другому, а нынче вот этот мне достался. Поновей моего, но двигатель после капитального ремонта пришел из «Сельхозтехники» некомплектным. Пришлось побегать, пока достал недостающие детали. Ничего, сделал, пока ходит… — И вдруг голос у Шабалина дрогнул, он кивком показал мне на приближавшийся комбайн: — Мой бывший… — и больше не смотрел в ту сторону.

Привезли ужин. Комбайны один за другим стали стягиваться к дороге. Последним подошел СКД-6 с большой, почти сплошь из стекла кабиной. В кабине сидел рыжий краснолицый здоровяк в трикотажной шапочке набекрень и, судя по выразительным гримасам и резким размашистым жестам, кого-то костерил во все корки.

— Ванька Мохнач, — кивнул в его сторону Шабалин и, прислушавшись, определил: — Вроде бы стучит… Ну все, и этот отбегался!

Мохнач заглушил двигатель и, выпрыгнув из кабины, кому-то погрозил огромным кулаком:

— В «Крокодил» напишу, в такую мать!.. Ей-богу, напишу! Придумали конструкцию: моргнуть не успел, как все масло вытекло! Шланг слетел — во как делают!

— Ты на приборы-то не глядел, что ли? — спросил кто-то из комбайнеров.

Мохнач метнул на него свирепый взгляд:

— Язви тебя в душу, я ж на валок глядел! А масла было много, чего за ним все время смотреть! Оно за минуту вытекло — угляди попробуй! Я за заводской брак не ответчик! Кто делал этот говенный комбайн, тот пусть и отвечает!

А вскоре после ужина остановился и «Колос» Петра Захарова, тот самый Тринадцатый. Остановился не из-за поломки: набрал полный бункер, а в поле — ни одной автомашины для отвозки зерна…

На следующий день во время планерки Анатолий Михайлович объявил: прибавка на обмолоте за 11 августа составила всего 2 процента.

Утром 12 августа я отправился в поле вместе с комбайнерами. К половине девятого небо совсем очистилось от облаков, и капли росы на хлебных валках искрились всеми цветами радуги. Но красота эта совсем не радовала глаз: кабы не роса, то уже давно можно было бы молотить.

В отличие от спокойного, обстоятельноо Шабалина Виктор Иванович Стафеев все делал бегом, порывисто, вдохновенно. Его помощник тоже крутился без устали. Помощнику шестнадцать, Стафееву вдвое больше, однако отношения между ними, как между ровесниками: «Витя», «Славка». Слава Викулов перешел в десятый, и это уже вторая его производственная практика. Комбайн он знает досконально, за руль садится всегда с удовольствием. При случае непрочь и подковырнуть с шутливой строгостью своего наставника.

Вот они закончили «профилактику». Стафеев уже чумазый, лоб в испарине. Вытирает руки ветошью. Слава собирает инструмент, складывает его в бортовой шкафчик. И вдруг его острый взгляд останавливается на какой-то точке.

— Вить!

— Чего тебе?

— А если я проверю твою работу и найду слабую гайку? Что тогда?

Стафеев отмахивается:

— Найди.

— А вот! — тычет Слава пальцем.

Стафеев подходит, недоверчиво смотрит. Затем молча берет из шкафчика ключ и затягивает гайку. Смущенно бормочет:

— Смотри-ка, углядел!..

Внешне они совершенно разные. У Стафеева давно небритое, обросшее светлым реденьким волосом лицо с лучистыми голубыми, очень выразительными глазами. На голове — старая кепка с торчащим кверху мятым козырьком. Спецовка тоже старая, вылинявшая и подшитая в нескольких местах, великовата, мешковата, зато удобна, не стесняет движений. Слава — стройный, спортивный, лицом очень похожий на молодого писателя Бунина: такой же тонкий нервный нос, маленькие светлые усики, цепко-внимательный взгляд. Держится с достоинством, может быть, даже излишне самолюбив, однако по первому знаку комбайнера срывается с места и быстро, сноровисто делает то, что требуется.

Первые два дня мы со Славой почти не разговаривали — приглядывались друг к другу.

В половине одиннадцатого Стафеев начал молотить. Я пристроился в кабине рядом, а Слава остался на мостике. Когда дверь кабины закрыта, шум двигателя и грохот молотилки не мешают разговаривать. Я спросил у Стафеева, сколько он может намолотить за полный погожий день.

— Если комбайн хорошо идет, без поломок и на высокой скорости, то и до тридцати бункеров, — сказал он. — А сейчас на первой идем, много ли намолотишь. И урожайность на этом поле не ахти какая, и сорняки в валках еще совсем зеленые. Если на второй скорости молотить, то много зерна потеряем, да и комбайн от перегрузки скорее сломается. Вот погодите, уберем это поле да еще на горохе с овсом маленько помучаемся, а там останутся самые урожайные и чистые поля — увидите, сколько мы со Славкой будем намолачивать!

Около половины двенадцатого оба бункера были полны. Стафеев посигналил фарами, но автомашины нигде не было видно.

— Значит, стоять будем? — спрашиваю.

— Метров двадцать еще пройдем! — приоткрыв дверь, Стафеев велел Славе разровнять зерно в бункерах.

Прошли не двадцать, а, может, и все пятьдесят метров, но больше нельзя. Стоим десять, двадцать минут. Стафеев выходит из себя:

— В такую погоду молотить бы да молотить! Эх… И вчера ведь тоже из-за машин простаивали. Вот пойдут дожди, тогда и машин нашлют черт-те сколько. Почему сразу бы не прислать по потребности? Сколько надо для десяти комбайнов — столько и дайте!

— Так ведь почти половина комбайнов стоит из-за поломок, — говорю.

— Э, тогда бы все иначе было! — машет рукой Стафеев. — Тогда бы не стояли комбайны!

— Как это так?

— А вы думаете, в «Сельхозтехнике» сейчас нет запчастей? Как бы не так! В полном наборе! Только нам не дают их, придерживают пока.

— Что за чепуха! — говорю. — Зачем и кому это надо?

— А затем, что машины из города вовремя не подошли. Всего шесть комбайнов из десяти на ходу, а машин не хватает! А если бы все десять работали да на повышенной скорости! Представляете, что тут творилось бы?

Такое в голове не укладывалось. Кто-то там, наверху, не сумел организовать дело так, чтобы автомашины для отвозки зерна от комбайнов прибыли в колхозы и совхозы своевременно и в нужном количестве, а потому «Сельхозтехника» придерживает запчасти?

— Да вы сами увидите: пойдут дожди, комбайны чаще станут ломаться, но стоять будут куда меньше, чем сейчас! — запальчиво продолжал Стафеев. — Потому что не будет отказа в запчастях. И автомашины будут гоняться за комбайнами, а не наоборот.

— Да это же… это же… — у меня не находилось слов.

Зато Стафеев нашел их:

— Вредительство это чистой воды, вот что!

Несмотря на обуявшее меня возмущение, я не мог согласиться с такой формулировкой: слишком отдавало 37-м годом. Я предложил более мягкое определение: «Умышленное причинение материального и морального вреда колхозу в особо крупных размерах». На том и поладили.

В 11.39 замигал фарами «Колос» Шабалина. Уже два комбайна стоят с полными бункерами.

Стафеев достал из-за сиденья две полиэтиленовые полости, одну протянул Славе. Подложили их под элеваторы, открыли нижние лючки. На каждую полость высыпалось ведра по два зерна: элеваторы опять забило.

— Вот так нынче всю дорогу: забивает и забивает! — в сердцах бросил Стафеев. — Это еще ладно, машины нет, вот хоть почистили… Не пойму, в чем тут дело… Почему его забивает?..

В 11.47 Стафеев наконец разгрузился.

После обеда подошла еще одна машина — Крестьянников распорядился снять ее с кукурузы, — и комбайны работали до самого ужина почти без остановок. Настроение было приподнятое. Особенно довольны были помощники. Тем из них, кто уже хорошо водил комбайн, разрешено было несколько часов посидеть за рулем: комбайнеры решили отдохнуть днем, чтобы подольше поработать в конце дня. Помощники — сплошь школьники-старшеклассники.

В половине восьмого, когда Стафеев добирал четырнадцатый бункер, стоявший на мостике Слава увидел, как завосьмерила звездочка, приводившая вал в движение. Не дожидаясь, когда Стафеев отзовется на его свист, он заглушил двигатель.

Некоторое время Стафеев с задумчивым видом разглядывал скособоченную звездочку и скреб указательным пальцем бородку. Затем полез в камеру копнителя, расшуровал солому, выгреб полову, добрался до шейки вала и увидел, что вал… погнут.

— Славка, давай большой лом! — и попытался прокрутить звездочку ломом, однако ничего не вышло.

Подошла машина аварийно-технической службы со сварочным аппаратом, подошли бригадир и два комбайнера. Общими усилиями сняли звездочку и вытащили вал из подшипников. Подумали и решили, что вал надо заменить. Сварщик Миша Харлов вызвал по рации «Сельхозтехнику»:

— «Клумба!..» «Клумба!..» Нужен вал половонабивателя!

— Нет на складе таких валов, присылайте старый на реставрацию! — последовал ответ диспетчера.

— Это два дня, не меньше, — покачал головой бригадир. — Да и долго ли протянет отреставрированный-то…

— Какие два дня! — возразил комбайнер Султаншин. — Завтра суббота, в «Сельхозтехнике» выходной день, в воскресенье тоже…

Стафеев со Славой сели на комбайн и поехали на центральную усадьбу, в Горбуново.

Пятый. Уже пятый комбайн вышел из строя в самом начале уборочной. Надо же: стафеевский!

13 августа Стафеев разбудил меня в полшестого утра, постучав в окно. Было еще темно, рассвет едва брезжил. Когда я вышел на крыльцо, он извлек из необъятного кармана спецовки пяток огурчиков:

— Вечером с грядки снял, — и заторопился бежать: — Сейчас к мастерской Миша Харлов подойдет — будем вал править. А вы к восьми туда подходите — поедем молотить.

— Как — молотить?! Бригадир же сказал: два дня на ремонт надо!

— Знаете, бывают положения, когда двухдневная работа делается за час-полтора, — и уже на ходу, живо оглянувшись, спросил: — Вы мои георгины видели?

Я сделал крюк, чтобы взглянуть на его цветник. А когда пришел в мастерскую, где-то в полдевятого, Стафеев уже запустил двигатель, и вал закрутился. Вроде бы все хорошо. Стафеев заглушил двигатель, и они с Мишей и Славой долго придирчиво осматривали и щупали вал. Снова запустили двигатель и снова смотрели, как вращается сидящая на нем звездочка. Наконец, обернувшись ко мне, смеясь одними глазами, Стафеев показал большой палец.

Ближе к вечеру он оставил комбайн на попечении Славы, а сам решил съездить в «Пионер», к знатному комбайнеру Анатолию Ивановичу Попову, — посоветоваться насчет зерновых элеваторов. Два с лишним часа Слава самостоятельно управлял «Колосом». Как потом отметит его наставник, отлично управлял.

Рядом работали «старички»: Шабалин, Султаншин… То один поймает «хомяка», то другой. Это когда хлебная масса забивала барабан молотилки. В таком случае приходилось останавливать комбайн, чтобы вытеребить из барабана туго намотавшуюся на него солому, — иной раз на это уходило полчаса, а иногда и больше. Занятие не из приятных: барабан находится внутри комбайна, и солому надо выдирать руками через смотровой лючок, а затем при помощи все того же лома провертывать барабан. До возвращения Стафеева Слава обошелся без единого «хомяка». Такая «чистая» работа давалась нелегко, я сидел рядом в кабине и видел, в каком напряжении Слава все это время находился. Однако уступил водительское кресло вернувшемуся наставнику с большой неохотой, и когда Стафеев допустил промашку, заполучив «хомяка», с веселым злорадством принялся его отчитывать:

— Ну, ты и молодец! Как доверил тебе комбайн, так опять и простои начались. Да «хомячина»-то какой жирный, это ж суметь надо! Позоришь, Витя, агрегат!.. Нам ведь первое место хотели присудить, а теперь — всё!..

Вымпелы по итогам первой пятидневки вручали накануне: первое и третье места достались «старичкам» Шабалину и Султаншину, а второе — новичку Паше Кыштымову, работавшему комбайнером первый год после десятилетки. Какой-то нескладный, очень высокий и худой белобрысый парень, серьезный и старательный, но феноменально неразговорчивый. Подойдешь к нему, спросишь, сколько бункеров намолотил, — глянет этак сумрачно из-под белесых бровей, рявкнет:

— Девять! — и тут же повернется спиной.

Помощником у него тоже недавний выпускник Толя Сбродов.

— Паша, конечно, неплохо работает, — сказал мне Стафеев. — Но вот в прошлом году был у нас в отряде парень, Вадик Рыбаков, так он всех нас, «старичков», за пояс заткнул…

О Рыбакове я уже слышал: легендарная личность. Сразу после десятилетки, как и Кыштымов, попросился на комбайн и по итогам прошлогодней уборки занял первое место по колхозу. Жаль, что не довелось его увидеть: когда я приехал в колхоз, Рыбаков уже служил в армии.

Вечером выдался сухорос: валки до полуночи оставались совершенно сухими, и комбайны продолжали работать.

Когда мы со Стафеевым в час ночи шли домой, — ночь была на удивление теплая, тихая, а безлунное черное небо густо усыпали крупные яркие звезды, — он неожиданно весело проговорил:

— Теперь знаю, как обуздать зерновой элеватор!

В середине дня на комбайне Латышева — только накануне вышел из ремонта! — сломался механизм регулировки барабана.

Миша Харлов связался по рации с «Сельхозтехникой» и запросил нужную запчасть. Диспетчер скучным голосом ответила, что таковой в наличии не имеется, надо созваниваться со Свердловском.

— Так созвонитесь! У нас комбайн стоит!

— Только после обеда, — был ответ.

По моей подсказке Миша попросил подозвать к рации кого-нибудь из руководителей районной «Сельхозтехники».

— Никого нет, — сердито ответила диспетчер. — Воскресенье же! Не понимаешь, что ли?

И в половине третьего «беспонятный» Миша снова подсел к рации:

— «Клумба!..» Я «Восемьдесят девятый!» Ну, что там Свердловск?

— Молчит у них телефон! — И после паузы: — Говорят, в «Пути к коммунизму» такая деталь имеется, езжайте туда!

Остановилась «Нива» под номером третьим, Зульфата Султаншина. Полетел вариатор жатки. С местной «Сельхозтехникой» комбайнер и связываться не стал, отправился на поиски в окрестные хозяйства.

И еще ЧП: переломился стальной вал подборщика у «Тринадцатого».

А утром смотрю: незнакомый мне комбайнер на СКД-6 молотит в сторонке. Идет и идет, не останавливаясь. Гайнов, сказали мне. Наконец-то заполучил дефицитный вал, который переломился десять дней назад. Десять дней не работал комбайн.

Вот он каков, Гайнов, о котором столько было разговоров: крупная, красивой лепки голова; черные, с проседью, короткие, густые и жесткие волосы, смуглое хмурое лицо, крепкая, коренастая, широкоплечая фигура. К тугим рычагам словно едва притрагивается — совсем не чувствуется усилий мышц. И взгляд, и тело устремлены вперед — так и кажется, что комбайном движет не мотор, а железная воля этого человека. Скорее наверстать, наверстать упущенное время! Он наверстает, догонит почти всех, но тот хлеб, который он мог убрать, если бы не был обречен на долгое вынужденное бездействие, этот хлеб так и останется неубранным, прорастет во время ненастья, превратится в дернину. Сколько это? Мы с главным агрономом прикинули: где-то тонн семьсот-восемьсот. А может, и больше тысячи. Но весь ужас в том, что нужная запчасть, стальной вал, преспокойно лежал себе все эти десять дней совсем недалеко, в поселке Зайково, в своей же области: там, в «резиденции» представителя завода-изготовителя комбайнов СКД-6, находились все имевшиеся в наличии валы. Но только на десятый день поисков Гайнов получил этот вал на руки. И меньше одного дня понадобилось, чтобы поставить вал на место.

Слава Викулов рассказал мне, как в четырнадцать лет погиб его старший брат. Уснул в холодную пору во время ночного дежурства, пригревшись на теплом зерне в нории сушилки. Подъехал самосвал и ссыпал в норию несколько тонн зерна… А недавно и отца не стало.

— Теперь я единственный мужчина в семье.

Слава мечтал после десятилетки поступить в вуз, но теперь с этим придется повременить: все-таки пять лет, как мать одна будет…

— Схожу в армию, а дальше поглядим.

— А до армии, сразу после школы, чем думаешь заняться?

— Скорее всего, на комбайн опять.

— Уже комбайнером?

— Если разрешат. А то скажут: мал еще. Мне ведь только будущей осенью восемнадцать исполнится.

Мал… Рядом со мной за рулем комбайна сидел вполне взрослый человек. Во всяком случае, вполне совершеннолетний.

И тут, словно проверяя мою убежденность в том, что он уже вполне взрослый, Слава с простодушным видом сообщил:

— В полседьмого поеду играть в футбол.

А молотить ему в этот день предстояло долго: Стафеев помогал Султаншину менять вариатор и, похоже, провозятся весь день.

— Тренировка? — спросил я у Славы.

— Нет, — мотнул он головой. — Играть будем. Команда из «Объединения» приедет. Прошлый-то раз мы проиграли, так что сегодня будем брать реванш.

— Не тяжело будет играть после работы?

Он взглянул на меня с удивлением:

— А я не устаю!

Захотелось посмотреть, как Слава будет играть. У меня были в Горбуново еще какие-то дела, и я уехал туда немного раньше.

…В семь часов обе команды вышли на футбольное поле, но Славы среди игроков я не увидел. Вот уже и мяч подан, а Славы нет…

Я сел на попутную машину и вернулся к комбайнам. Стафеев все еще помогал Султаншину. На вопрос, где Слава, Стафеев мотнул головой в сторону убегавших к лесу копен. Копны стояли плотными ровными рядами, и комбайны в дальнем конце поля за ними не были видны. Но Стафеев что-то увидел.

— Фара горит! — во всю глотку заорал он водителю «ЗИЛа». — Езжай, чего стоишь!

Теперь и я увидел белую точку, мерцавшую за верхушками копен. И уже на ходу заскочил в кабину рванувшей с места машины.

Слава и сигналил.

— Что, раздумал в футбол играть? — спросил я.

— Да вон, все еще ковыряются, я и заикаться не стал о футболе, — Слава поглядел в сторону видневшегося вдалеке комбайна Султаншина.

— Ребята не обидятся на тебя, если проиграют?

Он с преувеличенным вниманием наблюдал, как водитель «ЗИЛа», забравшись в кузов, разравнивал деревянной лопатой зерно.

— Так ведь тут — работа…

Струя зерна, лившаяся из шнековой трубы в кузов, истончилась. Слава передал талончик водителю и взбежал в кабину «Семерки».

Вечером 14 августа опять был сухорос и комбайны молотили долго. Заглянув в салон председательской «Волги», я увидел время на светящемся циферблате часов: пять минут первого. И после этого комбайны еще работали, пока не закончили поле.

А на другое утро небо почти сплошь затянуло серыми облаками. Солнце то взблеснет, то опять спрячется надолго. Около девяти из маленькой тучки побрызгало на асфальт машинного двора, где комбайнеры навешивали мотовила на жатки — готовились напрямую убирать овес.

Тучка оказалась шальной: минут через десять асфальт высох. В девять тридцать Стафеев выехал в поле. А Гайнов уже там, метров сто прошел и стал: сыро, мотает, весь шнек забит желтой соломой.

Вскоре подошли еще два «Колоса» — Шабалина и Петра Захарова. Тоже попробовали молотить и тоже стали. Стафеев даже не заезжал — бесполезно.

Немного погодя «Двенадцатый» и «Тринадцатый» предприняли еще одну попытку. Пошел молотить и Гайнов. Овес местами полег, поле не очень ровное, но полоса стерни позади комбайна совершенно чистая, жатка идет на самом низком срезе. До чего же красиво работал Александр Григорьевич!

Привезли обед. Стафеев встал было в очередь к поварихе, и вдруг:

— Славка, по-быстрому обедай, сменишь меня! — и побежал к комбайну.

Пока Славка обедал, он успел набрать полный бункер и засигналил фарами. Петр Михайлович, водитель «ЗИЛа», отставил в сторону недоеденную миску щей и поспешил под разгрузку. С ним поехал и Слава. Минут через семь Петр Михайлович привез Стафеева и сел рядом с ним доедать свои остывшие щи. А «Колос» под седьмым номером уже пылил вдали.

Другие помощники обедали и ужинали вместе с комбайнерами. А комбайны стояли, когда полчаса, а когда минут сорок. Это два бункера в день, три тонны зерна. Сезонная норма кадрового комбайнера. Иначе говоря, одним комбайном в колхозе было бы больше, если бы комбайнеры и их помощники обедали посменно. Но — нельзя: помощники-то все несовершеннолетние пацаны, которым по букве закона вообще не полагалось находиться на комбайнах, а если родители дадут подписку, то и в этом случае рабочий день подростка не должен продолжаться более четырех часов. Председатель колхоза и так на многое закрывал глаза, однако отдать распоряжение о посменной работе хотя бы во время обедов и ужинов — это уж слишком большой риск: а случись что…

15 августа в восемь вечера стояли пять комбайнов из-за мелких поломок. В восемь тридцать один из этой пятерки приступил к молотьбе. В девять часов работали уже все восемь комбайнов.

Удивительно: с наступлением сумерек поломки прекратились как по мановению волшебной палочки. Лишь изредка какой-нибудь комбайн остановится, чтобы помощник очистил шнек. Однако к полуночи работа опять пошла тяжелее, как бы завтра днем не аукнулось. Анатолий Михайлович нервничал еще из-за того, что пацаны-помощники уже в третью семичасовую смену вошли. Но вот в половине первого Шабалин остановил комбайн, и это послужило сигналом для остальных. Последним подъехал к стоянке Гайнов.

— Пионерцы-то вон еще молотят, — с явной досадой проговорил он, кивнув в сторону Сугата. Там, за пригорком, край неба словно был припорошен золотой пылью.

— Собирался завтра в Свердловск по делам — не поеду! — в сердцах бросил Анатолий Михайлович. — Ну, куда это: тридцать гектаров за весь день обмолотили!

Одно радовало: урожайность пошла высокая: по 32 центнера.

— Скорей надо убирать это поле, — как заклинание повторял главный агроном. — Хлеба уходят! Еще дня два, и ветер вымолотит наши овсы…

— За два-то дня всяко должны их убрать, — успокоил его председатель.

При въезде в Горбуново Шабалин со вздохом обронил:

— Оленька меня сегодня не дождется…

— Дочка?

— Ага… Три годика. Каждый вечер дожидается, не спит, пока не приеду. — Вгляделся в темноту и вдруг встрепенулся: — Глядите, мое окошко!..

Только одно окно и светилось в этот час в двухэтажном шестнадцатиквартирнике на правой стороне улицы.

Нам со Стафеевым — в другую сторону.

— Что-то я здорово сегодня устал, — признался он при прощании.

«А я не устаю!» — вспомнились Славины слова.

В «Пионере» в этот день обмолотили зерновые на 244 гектарах. Но там втрое больше комбайнов. Делим на три — получаем восемьдесят с лишним «пионерских» гектаров против тридцати колхозных. И у «Пионера» еще одно большое преимущество: его механизаторы гораздо меньше зависят от «Сельхозтехники». Великое дело — своя ремонтная база!

16 августа в половине девятого утра небо на востоке еще светилось бледным апельсиново-розовым сиянием, в то время как с запада надвигалась тяжелая черная туча. К десяти часам все вокруг затянуло серой пеленой. В двенадцать было проглянуло солнце, а к часу опять стало темно.

Однако к молотьбе этим утром приступили раньше обычного, еще и десяти не было. К обеду шестеро из восьми комбайнеров намолотили по пять бункеров. А сразу после обеда все восемь комбайнов закрутились каруселью. Водители машин едва поспевали подставлять кузова под выгрузные шнеки.

И надо же: в самый разгар уборки заморосил дождь. Минут через пять он прекратился, но молотить стало трудно, и комбайны один за другим стали отваливать в сторону. Карусель распалась.

— Ну все, отмолотились на сегодня! — совсем пригорюнился главный агроном. — Уходят хлеба! Семенной овес уже осыпается!..

Подошел Анатолий Михайлович, вид у него решительный:

— Надо туда, на семенной овес, без промедления перегонять комбайны! Там место повыше. Может, и помолотим еще.

Наглядный урок уборочной тактики.

И смотрю: главный агроном посветлел лицом.

В начале шестого прямо с ходу врезались в массив семенного овса сорта «Орел» — короткостебельный, почти не полегающий, урожайный сорт.

Стафеев моргнуть не успел, как бункеры уже наполнились. Во время ужина они со Славой молотили все так же, попеременке.

— Давай и дальше меняться, — предложил Слава. — Ну… скажем, через каждый час!

Стафеев не стал возражать:

— Иди молоти!

Слава захлопнул дверь кабины, двигатель коротко реванул, и комбайн пошел.

Стафеев выгружал одиннадцатый бункер, когда опять заморосило.

Теперь была очередь Славы. Он огляделся. Комбайны еще работали.

— Загонку-то надо закончить.

Стафеев кивнул:

— Давай молоти!

18 августа погода весь день баловала комбайнеров.

По мере заполнения бункеров все отчетливей прослушивалось сквозь рев двигателя сухое пощелкивание зерен. И вот уже их фонтанчики с силой забили в крышки бункеров.

— Стоп! — крикнул Слава, заглянув в кабину.

Комбайн остановился. Подошла машина.

Стафеев поглядел на небо. Ни облачка.

— Теперь пойдет работа! Славка, молоти давай, я маленько отдохну!

Слава уже на водительском месте. Комбайн пошел. Стафеев поглядел ему вслед. И вдруг бросился вдогонку, что-то закричал, срывая голос, но Слава не услышал, и комбайн продолжал молотить. Тогда Стафеев схватил комок земли, запустил им в кабину и опять что-то крикнул диким голосом. Комбайн остановился, но мотовило продолжало крутиться. Слава выглянул из кабины.

Стафеев что-то ему прокричал, и Слава одним прыжком соскочил на землю.

Когда я подошел к комбайну, Стафеев, сгорбившись, стоял лицом к копнителю, упершись в него обеими руками. Слава сидел на ступеньке, понуро свесив голову.

— Что случилось?

Слава молча указал рукой на звездочку половонабивателя. Она была свернута набок. Выправленный на днях вал опять прогнулся.

Подъехала сварка. Миша Харлов выскочил из кабины:

— Что, помощь нужна?

Стафеев вяло отмахнулся:

— Да нет…

— Новый вал нужен, — сказал Слава.

Стафеев отбросил в сторону соломинку, которую мусолил зубами, и с трудом, словно губы вдруг заморозило, пробормотал:

— Что же теперь делать-то будем, а?..

Слава молчал. Он сидел как на похоронах, с почерневшим лицом. Так прошло несколько минут. А в небе по-прежнему ни облачка. Семь комбайнов работали почти без остановок. И с отвозкой зерна не было проблем: Крестьянников распорядился снять с кукурузы все машины.

Вот и сам Анатолий Михайлович: его «Волга» сворачивала с шоссе к полю.

Подошел к «Семерке», глянул и сник:

— Да… Это серьезно…

Но тут же сорвал с крючка микрофон и покликал «Клумбу»:

— Девушка, Зуев на месте?.. Нужен срочнейшим образом!

Зуев в ту пору был зампредом районной «Сельхозтехники».

Немного погодя в динамике возник мужской голос:

— «Четвертый» слушает! — значит, из машины ответил.

Крестьянников объяснил ситуацию. Зуев помолчал. Наконец, поинтересовался:

— На месте выправить нельзя?

— Нет, уже правили! — ответил Крестьянников. — Видимо, металл уже состарился. Новый вал нужен и — срочно! Простаивает один из лучших моих комбайнеров!

— Понятно, — сказал Зуев. — Подождите у рации, я узнаю…

Проходит десять, двадцать минут. Остановился еще один комбайн — «Нива» Султаншина, сломался гидроцилиндр ходовой муфты. Султаншин тут же отправился по соседям, нет ли у кого исправного.

А Крестьянников надрывал голос:

— «Клумба…» «Клумба!..» Зуев говорил что-нибудь насчет вала?..

— Сказал, что новых валов нет, везите на реставрацию свой.

— А сам-то он где?

— В Черемуховой уже, но туда не докричишься…

Четко сработано!

К этому времени Стафеев со сварщиком вытащили вал.

— Вот что, — сказал Стафееву Крестьянников. — Езжай по соседним хозяйствам, ищи списанный «Колос» с пригодным валом.

Стафеев никак не отреагировал на этот совет, продолжал неподвижно стоять в тяжком раздумье.

Мы с Крестьянниковым отправились в районную «Сельхозтехнику». Завтра оттуда должна выйти из ремонта новая «Нива», а на ней нет аккумулятора. Уже вторую неделю обещают.

Зама управляющего по торговле на месте не оказалось. Где-то на территории, сказала секретарша.

Пошли искать этого зама. А территория огромная. Искали, искали — нигде не видать! Встретили зама этого зама.

— Нет, я аккумуляторами не распоряжаюсь! — развел тот руками с широкой, благодушной улыбкой. — Нет-нет, токо с самим Частухиным! А меня и слушать никто не станет…

— А сам-то он где?

— Откуда мне знать? Где-то ходит…

Анатолий Михайлович спросил про вал половонабивателя.

— Нет, нету их у нас! — все с той же благодушной улыбкой ответил зам зама.

Грузный, с одутловатым лицом и маленькими насмешливыми глазками, стоял он перед нами этаким купчишкой и терпеливо ждал, что мы еще попросим. Анатолий Михайлович достал из машины сломанный гидроцилиндр. Зам зама с любопытством повертел его в руках:

— Чё это?.. Нет, нету таких…

Когда мы подходили к проходной, навстречу нам в ворота въехал «УАЗ» председателя райсельхозуправления Шишина.

Поздоровались. Анатолий Михайлович обмолвился (с матерком) насчет аккумулятора.

На лице Шишина — неподдельное удивление:

— Скажи на милость! Да ведь они только на днях получили девятнадцать новых аккумуляторов!.. Ладно, поезжай к себе, я сам переговорю с Частухиным!

В очерке, который я написал по окончании уборочной, этот эпизод заканчивался так:

«Мы подъехали к колхозному правлению как раз к началу планерки.

— Только что звонили из «Сельхозтехники», — сообщила Анатолию Михайловичу секретарь. — Просили срочно привезти доверенность на получение нового вала половонабивателя.

— Нашли все ж таки! — с радостным удивлением воскликнул Анатолий Михайлович и тут же отдал распоряжение заведующему МТМ: — Виктор Степаныч, берите машину и гоните что есть духу в «Сельхозтехнику»!»

На самом же деле все было несколько по-другому.

В правлении мне делать было нечего, и я попросил Анатолия Михайловича подбросить меня к комбайнам.

Все комбайны, кроме Стафеевского «Колоса», молотили. Я увидел, как Стафеев бегом припустил навстречу.

— Ну, что? — крикнул он издалека.

Я обернулся и увидел, что «Волга» вместе с Крестьянниковым уже разворачивается в сторону шоссе.

— Сказали, что у них нет таких валов, — пришлось огорчить Стафеева.

Он свирепо рубанул рукой воздух:

— Врут! Нагло врут!

— Да почему ты так думаешь?

— Потому что знаю: есть у них на складе по крайней мере один вал, какой мне нужен!

— И ты знаешь, где он лежит?

— Приблизительно. Но я бы нашел, если б меня пустили на склад.

— Ну, так надо сказать Анатолию Михайловичу. Вместе с ним пойти и…

— Анатолий Михайлович не пойдет.

— Почему?

— Шутка ли: ссориться председателю колхоза с «Сельхозтехникой»! Сейчас они хоть иногда что-то нам дают, а то вовсе матушку-репку запоем. Не пойдет Анатолий Михайлович на скандал и, я считаю, правильно сделает!

— И вот так будешь сидеть на ступеньке своего «Колоса»?

— Буду сидеть! Пока что-нибудь не придумаю.

Слава стоял поодаль с отсутствующим видом, но явно прислушивался к нашему разговору.

— Славка! — вскинулся вдруг Стафеев. — Чего ждешь? Иди домой! Завтра весь день молотить будем!

Согласно покивав и ни единым словом не выразив недоверия к тому, что явно сгоряча пообещал наставник, Слава спросил, когда завтра выходить на работу, и, получив ответ: «К полвосьмому, чтоб успеть поставить вал», понуро отправился в Горбуново.

— Поди, что-то уже придумал? — спросил я, чтобы только не молчать.

Стафеев кивнул, глядя на меня большими ясными глазами.

— Счас пойду принесу его, — сказал он как-то очень уж просто, словно речь шла не о стальной двухметровой дефицитной запчасти, а о стакане воды. — Рабочий день у них кончился, и там никого нет, только сторож, но он меня не увидит, я уж постараюсь…

Я хотел сказать, что он сделает непоправимую глупость, если пойдет на это дело, которому есть четкое определение в Уголовном кодексе, но вдруг почувствовал, как сердце зашлось от восторга. И сказалось совсем другое:

— Витя, одному тебе идти опасно. Кто-то же должен на шухере стоять!

Ни одна мышца не дрогнула на его лице: принял как само собой разумеющееся.

Обширная, обнесенная оградой территория районной «Сельхозтехники» раскинулась сразу за окраиной Горбуново. Там, за оградой, и правда не было в этот час ни души, стояла мертвая тишина.

— Вон туда мне надо, — кивком указал Стафеев на длинную приземистую постройку, темневшую в надвигащихся сумерках далеко в стороне.

Он велел мне стоять на месте и дожидаться его, а сам неслышно двинулся вдоль ограды.

Его долго не было, время тянулось чертовски медленно. И, главное, я не представлял себе, как мне себя вести, если случится что-то непредвиденное. Впрочем, я изо всех сил старался гнать из головы эти мысли и в конце концов нашел способ избавиться от них совсем: начал фантазироать о том, как по возвращении в Свердловск попытаюсь добиться аудиенции у Ельцина, чтобы рассказать ему о всех тех безобразиях, свидетелем которых я стал. Я фантазировал, излагая всевозможные доводы и со своей, и с его стороны, вполне понимая, что в реальности на прием к Ельцину так просто не попадешь, тем не менее даже мысленно беседовать с будущим Президентом России было приятно, и я не без сожаления прекратил с ним разговор, когда увидел в вечернем сумраке приближавшуюся скособоченную фигуру в мешковатой куртке.

…Стафеев провел пальцем по шейке вала:

— В вазелине еще!.. — в свете огромной восходящей луны чумазое лицо его блестело от пота.

По дороге в Горбуново я спросил, как же все-таки он узнал о наличии этого вала в «Сельхозтехнике».

— Знаете, — сказал он, — когда человек находится на грани отчаяния, у него здорово срабатывает интуиция. Мне словно в уши кто нашептал: есть у них на складе такой вал, не может быть, чтоб не было! В общем, прошел я сразу в комбайновый цех, там у них есть склад запчастей. На самой верхней полке, под потолком, и лежал он, родимый. Ну, все, думаю, теперь не выпущу из рук!.. А когда уже стал выходить со склада, в одном контейнере увидал гидроцилиндры. Аж несколько штук! Прихватил один для Султаншина…

А тем временем комбайны, покончив с одним полем, перебрались на другое. Там тоже был овес, но почти сплошь уже полегший. Тяжелые, вмятые в землю под собственной тяжестью пласты с сырыми преющими метелками. Главный агроном ходил за комбайнами и, подсвечивая фонариком, выглядывал огрехи. Чуть что заметит — сразу останавливал комбайн и заставлял пониже опускать жатку. Однако прижатые к земле метелки частично все же проскальзывали под ножами. Даже виртуозно работавший Гайнов ничего с этим не мог поделать, огрехи оставались и за его комбайном.

— Этот овес надо было убирать раздельным способом, — сказал он мне (по возвращении с «дела» я подсел к нему в кабину). — Если бы в свое время скосили его в одном направлении — сейчас только знай подбирали бы валки.

«В свое время» — это, в частности, те десять дней, когда по милости «Сельхозтехники» Гайнов, один из лучших в районе комбайнеров, вместо того чтобы косить этот самый овес, вынужден был искать иголку в стоге сена. А сейчас его комбайн, как и все другие, двигался по полю на самой малой скорости, какая только была возможна.

Да и тот ячмень, который у Сибирского тракта давно в валках лежал, сейчас уж был бы обмолочен. Последние два-три дня про этот ячмень было много разговоров, всем не терпелось поскорее заехать на него. Оно и понятно: самое урожайное поле, пробные намолоты давали по 40 центнеров с гектара, ничего не скажешь — лакомый кусочек.

Впрочем, после овсов тяжелых полей больше не оставалось: что ни поле, то добрый ячмень либо пшеница, но тот ячмень, что у Сибирского тракта, все же наособицу и к тому же первый на очереди. Вот только бы овсы убрать, совсем немного осталось. Потому комбайнеры, как в предвкушении праздника, безропотно выполняли все распоряжения зорко следившего за ходом уборки главного агронома: иной раз даже возвращались назад и вторично проходили убранную с огрехами полоску.

Вечером 18 августа молотьбу пришлось закончить раньше обычного, в десятом часу: после захода солнца полеглый овес мгновенно отсырел, и зерно перестало поступать в бункер. На другой день только к полудню несколько смельчаков решились приступить к работе, но уже вскоре остановили комбайны. В час дня Гайнов, за ним Стафеев, Шабалин и Кыштымов снова завели двигатели. А еще через 10–15 минут уже все комбайны дружно пошли молотить. На первой пониженной. А первая пониженная это вот что: идешь рядом с комбайном неспешным шагом, и тебя все время заносит вперед. Но и при такой черепашьей скорости позади комбайна оставались — где-нибудь в ямках, в неровностях поля — прибитые к земле колосья.

В половине четвертого откуда ни возьмись набежала черная лохматая туча. Упали первые тяжелые капли. И вдруг сверху хлынуло как из ведра. Некоторое время еще была надежда на то, что ливень скоро пройдет и солнышко подсушит овсы. Прошел час, а дождь не переставал. Ночью ярко сверкали молнии, раскатисто грохотал гром. И в довершение всего по крыше забарабанил град.

Девятнадцать дней, с 20 августа по 7 сентября, комбайны почти не работали: часов семь помолотили 21-го, чуть побольше 26-го и 27-го, да еще 30-го после обеда выехали в поле.

В начале учебного года всех помощников по распоряжению председателя сняли с комбайнов и усадили за парты.

На исходе первой недели сентября ячмень в валках стал прорастать. Густой зеленой щетинкой взошли зерна, осыпавшиеся из валков. Проклюнулись беленькие корешки и зеленые ростки в самих колосьях. А во многих местах валки накрепко приросли к земле. За неделю их трижды переворачивали вилами. 7 сентября в поле выехали 60 работников Талицкого райисполкома во главе с председателем. По перевернутым валкам прошлись комбайны. На следующий день из Талицы прибыло уже 130 человек с вилами. Перевернуть валки успели, а обмолотить не пришлось — опять пошел сильный дождь.

8 сентября наконец-то небо заголубело, засияло солнце, по-осеннему холодное и неяркое.

До обеда комбайны напрямую молотили пшеницу, а после обеда переехали на ячмень, куда заблаговременно были доставлены подборщики. Снять мотовила и навесить подборщики — дело нескольких минут.

А старшеклассников, в том числе и Славу Викулова, послали переворачивать вилами валки. Трудовое воспитание в действии. С привитием любви к сельскому труду. Но Слава Викулов сбежал-таки на свой комбайн. И как раз вовремя: Стафеев в одиночку совсем замучился с элеватором, его по-прежнему капитально забивало, сырое зерно прямо так и впрессовывалось в короб.

Слава решил проехать круг, посмотреть. А тут ремень задымил, тоже от сырости. Запасного у Стафеева при себе не оказалось. Надо было ехать в МТМ.

— Поезжай, — разрешил Слава наставнику. — А я пока тут…

— Давай, только потихоньку, на самой малой.

Договорились. Бункера были полны. Стафеев посигналил. Выгрузив зерно, с этой же машиной и уехал в Горбуново.

Слава выдолбил спрессовавшееся зерно из коробов и только начал молотить, как на поле появился он, Анатолий Михайлович. Увидев вдалеке стафеевскую «Семерку», устремился к ней прямо по валкам. Махнул Славе, потребовав остановиться.

— Где Стафеев?

— За ремнями уехал.

— А ты почему не с классом?

Слава промолчал. Разве неясно?

— Ты у кого-нибудь спросил разрешение?

— Нет…

— Интересно! — сказал председатель. — Взял и ушел с работы, на которую тебя поставили! Единоличник, понимаешь!…

Что ж, председатель по-своему прав: Слава нарушил производственную дисциплину, решив, что мартышкин труд не по нему. Каковы бы ни были мотивы, а дисциплина есть дисциплина.

Анатолий Михайлович приказал Славе немедленно присоединиться к классу и снова взять в руки шанцевый инструмент.

— Я не могу бросить комбайн, — сказал Слава. — Вот вернется Витя…

Такой парень, как Слава Викулов, иначе и не мог ответить. Кажется, и Анатолий Михайлович частично это понял.

— Ладно, дождись Стафеева. Но работать на комбайне я тебе запрещаю!

Огорченно повздыхав, Слава заглушил двигатель. Переключился на зерновой элеватор. Ведь он вроде как не должен забиваться. А если забивается, то…

— Может, оси слишком высоко подняты? — и вопросительно поглядел на меня.

Я ничего не мог ему посоветовать.

— Ну да, вон боковые пластины прямо в крышки бункеров упираются! — продолжал он разговаривать со мной. — А зачем эти пластины вообще нужны? — и опять уперся в меня взглядом.

— Ну… — сказал я.

— А в самом деле! — Слава достал из ящика инструмент. Раз-раз — и готово, снял пластины. — Теперь поглядеть бы, как будет сыпаться зерно…

А Стафеева еще нет. И Анатолия Михайловича не видать.

— Слава, считай, что меня тоже нет, — сказал я.

Он как-то очень уж хорошо улыбнулся мне и исчез в кабине. Двигатель взревел, и комбайн пошел потихоньку вперед.

А вскоре подъехал Стафеев. Поднялся на мостик и первым делом заглянул в бункера.

— Славка, ты чё это сделал?!

— Не видишь, что ли?

Бункера были заполнены зерном почти до самого верха. Стафеев ощупал стенки короба.

— Слушай, отлично!

Слава посмотрел на меня и опять хорошо так улыбнулся.

Вечером 8 сентября комбайны работали до полуночи. Меньше семи бункеров ни у кого не было. Паша Кыштымов — девять намолотил, а Стафеев — десять. Элеваторы у Стафеева больше не забивались зерном.

Урожайность в бункерном весе — 35 центнеров с гектара. Но когда часть его на другой день отсортировали, пропустили через очистку и сушилку, то есть довели, если можно так выразиться, до кондиции, показатель урожайности снизился до 21 центнера. Почти по полторы тонны с каждого гектара помахали колхозу ручкой.

Даже на самом лучшем поле, что у Сибирского тракта, урожайность и в бункерном весе снизилась вдвое: с 40 до 19,8 центнеров. А зерно — лучше бы не смотреть: сплошь в ростках, разбухшее, перемешанное с землей. После подработки оно усохнет еще вдвое.

Это была катастрофа.

9 сентября почти все помощники сбежали с уроков на комбайны. Утром увидали чистое голубое небо — не выдержали. Работали в поте лица — без конца забивало шнеки и барабаны. Один только Володя Горбунов, помощник Гайнова, почему-то не пришел, и Гайнову приходилось самому чистить шнеки и барабаны.

Валки снизу совсем мокрые, хоть выжимай. Комбайны оставляли после себя ярко-желтые полосы свежих всходов и ошметки валков. Пробовал отодрать руками оставшийся клок — тщетно, корни проросших семян уже глубоко ушли в землю. Дернина, самая настоящая дернина! Видимо, ее и показывал Ельцин телезрителям. При этом подчеркивал, что необходимо посылать на село больше механизаторов из городов области. А газеты рекомендовали переводить агрегаты на двухсменную работу.

Колхозные комбайнеры только головами качали:

— У нас на одну-то смену добрых механизаторов едва хватает!

— Так ведь механизаторов из города пришлют!

— Да ну!.. Он ночью будет мне ломать комбайн, а мне днем — ремонтировать! Да сейчас какая вообще может быть ночью в поле работа — последний хлеб потеряем. Раньше надо было, в сухую погоду, аврал объявлять. А сейчас уж и спасать-то почти нечего. Спасать нечего, а людей, машин вон сколько прислали из города. Где они раньше-то были?

11 сентября у меня на глазах вышли из строя сразу три комбайна: у одного сломался зерновой элеватор, у другого открошился зуб шестеренки в коробке скоростей, у третьего отказал топливный насос. Помнится, Стафеев говорил, что топливная аппаратура — страшный дефицит.

— Как будете выходить из положения? — спросил я у зав МТМ.

— У нас все это есть, — ответил он. — Мигом отремонтируем комбайны.

Ну, в самом деле: откуда все берется в ненастную погоду?

…На краю поля оставшиеся с вечера копны закурились дымком.

— Ишь чё, — качнул головой Гайнов. — Сами загорелись!

Я разгреб солому и сунул руку по локоть в копну — так и дыхнуло изнутри жаром! А поверху на соломе поблескивали холодные капли росы.

Первые комбайны приступили к молотьбе только после полудня. Стафеев вскоре остановился — барабан забило. Тут привезли обед. Слава сказал Стафееву:

— Давай заправляйся, а я пока барабан почищу.

Солому выдрал всю, а барабан не прокручивается! Стафеев заглянул внутрь, зачертыхался: в барабане полно земли…

Комбайны один за другим стали останавливаться. Только четыре еще продолжали молотить.

Я подсел к Гайнову.

В стекла все сыпало и сыпало. Комбайн из последних сил полз по кочковатому валку. Шнек не успевал перебрасывать в приемную камеру тяжелую мокрую массу. Комбайн шел, как ледокол во льдах: вперед — назад, вперед — назад!.. Руки Александра Григорьевича без устали переключали рычаги. Вперед — назад… Вперед — назад!..

— Да что он, сдвоенный, что ли!..

Те три комбайна еще ходили. А дождь все сильнее. Похоже, опять надолго зарядил.

Некоторое время Гайнов манипулировал рычагами с каким-то молчаливым яростным упорством. Затем, остановив комбайн, вышел на мостик под дождь. Зачерпнув содержимое бункера в пригоршню, долго, с задумчивым видом разглядывал.

— Сыплется? — спросил я.

— Мокрехонько все.

Поехали дальше. Вперед — назад… Вперед — назад!.. Хоть что-нибудь спасти.

Однако всякому терпенью есть предел.

— Шабаш!

Подошла машина. Из полупустого бункера полилась в кузов грязно-серая струя. Гайнов с почерневшим, искаженным до неузнаваемости лицом смотрел, как сыплется-льется это.

А я на него смотрел. И думал: этот русский богатырь действительно, не на словах, сделал все возможное для спасения урожая. Как и Стафеев, и Шабалин, и Кыштымов, и Слава Викулов. Но другие, отнюдь не богатыри, тоже сделали все возможное, чтобы как можно больше хлеба погибло.

На полную катушку в эти дни выкладывались помощники комбайнеров.

— Просто молодцы ребята, — не уставал нахваливать их Стафеев.

Однако председатель колхоза на планерке еще раз распорядился не допускающим возражений тоном:

— Всех несовершеннолетних снять с комбайнов и отправить в школу.

Может, и прав он. Скорее всего, прав… Хотя сам с 16 лет и до армии работал трактористом.

— И никто не запрещал, не гнал с трактора?

— Тогда и разговоров никаких таких не было, — сказал он. — А помощником комбайнера я в пятнадцать лет всю осень проработал. На «Сталинце-6». Между прочим, один год, уже после армии, был помощником у нашего Изюрова. Но сразу-то после армии я двинул на военный завод. Там у меня брат работал, вот он и устроил меня туда. Только что-то не по душе пришлась городская жизнь, и я поступил в сельхозтехникум, на факультет механизации.

После техникума заведовал колхозной МТМ, потом четыре года был председателем Горбуновского сельсовета. В общем, мужик свой в доску и ребят, которых гоняет с комбайнов, прекрасно понимает. Но… нельзя!

…Утром 22 сентября встретил на зерноскладе Славу Викулова. Новенький пиджачок, яркая рубашечка, в руке — портфель.

— Витя что, ремонтируется?

— Ну да. А ты почему не в школе?

— Да у нас два урока было! Зашел вот узнать… — и неторопко, помахивая портфелем, направился домой.

К 12 часам Стафеев заканчивал прямо в поле ремонт. Уже крутилось мотовило.

— Сейчас поедем!

И в этот момент на другом конце поля, со стороны Горбунова, показалась знакомая фигура. Слава. Уже в спецовке. Увидел, что Стафеев собирает инструмент, сообщил новость — словно за тем и прибежал:

— У тебя знаешь, сколько за вчерашний день? Сто двадцать один центнер!

Стафеев привстал с корточек, глазами показал на комбайн:

— Поедешь?

Слава бегом поднялся в кабину. Труба выстрелила черным дымком. Комбайн сделал крутой разворот и устремился к загонке.

А Крестьянников в это время держал совет с главным агрономом: что делать с проросшим ячменем? После трудных раздумий решили пустить по нему силосный комбайн и — на витаминную муку. Читатель уже знает: нельзя ячмень, хоть и проросший, переводить в витаминную муку, пока поля не «списаны по акту».

Но Крестьянников, как в 1978 году Шестовский, все же рискнул сделать так, как и должен был бы сделать в подобной ситуации всякий уважающий себя хороший хозяин.

— Если номер пройдет, — рассудил он, — у нас будет не только витаминный, но и белковый корм! Проросшее, но зерно же! Может, не придется этой зимой сбавлять рационы.

А погода наконец-то установилась, и комбайны заработали вовсю. Раскрутились, как в тот августовский погожий день, мощной гудящей каруселью, и, кажется, появилось у механизаторов второе дыхание. Ни сбоев, ни поломок.

Часам к восьми покончили с «Мироновской» и двинулись двумя колоннами на Захаровку — там тоже пшеница, большое, хорошее поле. Дорога, правда, почти непроезжая. «Нивы» и СКД-6 пошли напрямик, а тяжелые «Колосы» — в обход. Анатолий Михайлович ехал на мостике гайновского СКД-6. До Захаровки — километров шесть пути, и уже стемнело, когда передовая колонна врезалась в пшеничное поле. А впереди было еще несколько прекрасных солнечных дней.

Весной следующего года я позвонил Анатолию Михайловичу из Свердловска, и вот что он сказал:

— По урожайности зерновых мы не дотянули до плана: получили по 19 центнеров с гектара вместо 24, но с кормами полный ажур: все же пустили силосоуборочные комбайны на проросший ячмень, и хорошо получилось, к ста тоннам витаминных гранул, заготовленных прошлым летом, добавили еще шестьдесят тонн. Надои молока растут, а уже в апреле выполнили полугодовой план продажи мяса. Сейчас готовимся к посевной, ведь через месяц уже…

Время летело. Через месяц посевная, а там и новая уборочная страда.

Я опять решил поехать в «свой» колхоз, опять на всю уборочную. И в первых числах августа позвонил Крестьянникову.

— Урожай обещает быть неплохим, — сказал он. — Вот только хлеба поспевают нынче поздней. К массовой уборке раньше восемнадцатого вряд ли приступим. — Однако голос председателя звучал бодро: — Нынче у нас больше комбайнов: еще две «Нивы» купили, так что будет возможность провести уборку побыстрее, думаем уже в августе закончить ее. За двенадцать дней!

Убрать весь хлеб за двенадцать дней — это же здорово! До сих пор это лишь однажды удалось «Пионеру». И теперь «мой» колхоз решил посостязаться с ним. Вот только бы погода не подвела… Но теперь-то, находясь в Двадцать первом веке, я знаю, что осень-64 оказалась еще хуже предыдущей. Ни единой погожей недельки не выдалось ни в начале, ни в конце уборочной, было сплошное беспросветное ненастье…

9. Уздечки для горожан

Приехал я в Горбуново пятнадцатого августа. Накануне здесь уже обмолотили, на пробу, пятьдесят га ячменя. Не созрело зерно, полежать надо ему в валках еще денька хоть три или четыре. Но косовица шла вовсю.

И вдруг смотрю: в поле уже выезжают комбайны с подборщиками. В чем дело?

— Прогноз на август неважный, — сказал Крестьянников. — Если ждать полного поспевания, можно как раз угодить в ненастье. Как в прошлом году. Не хочется.

На сей раз обошлось без раскачки. Нельзя сказать, что комбайны совсем не простаивали из-за поломок, однако нужные запчасти отыскивались моментально — то ли на складе колхозной МТМ, то ли в «Сельхозтехнике». Запчасти есть — заменить недолго, и вот смотришь: комбайн, который только что остановился, уже опять работает. Не было хлопот и с автотранспортом: не в пример прошлым годам, в колхоз вовремя прибыло из города столько автомашин, сколько требовалось.

Прошло всего два дня с начала массовой уборки, а Шабалин уже намолотил 1287 центнеров зерна, Гайнов — 1019, Стафеев и прошлогодний аутсайдер Мохнач — по восемьсот. Получилась любопытная картина: вместе они только за эти два дня намолотили больше, чем за всю «сухую» неделю в предыдущем году. И думалось: как все двенадцать комбайнов выйдут на подбор валков — шутя ведь к концу августа уберут весь хлеб.

Да, комбайны почти не простаивали, и непривычно было слышать по рации спокойный голос диспетчера «Сельхозтехники» Светланы Булыгиной:

— Есть такая деталь, приезжайте!

— Да что случилось-то? — спросил я у Анатолия Михайловича. — Что случилось с «Сельхозтехникой»?

— Перестраиваются, — лаконично ответил он, не вдаваясь в подробности.

В самом деле, рано было еще делать окончательные выводы. Да вон на горке перед колхозным гаражом стоит силосоуборочный комбайн. Дня не проработал после капитального ремонта в «Сельхозтехнике», а уже вылетел нож: в барабане оказалась трещина, которую проглядели ремонтники.

Ночью 17 августа меня разбудила громкая барабанная дробь. По железной крыше стучал крупный, обильный дождь. Только и ждали его… Постучал и затих. А в середине дня опять зашумел и до следующего утра лил не переставая. На улице всюду лужи. Сколько ж теперь валкам сохнуть?

— По всем нормам — четыре дня, — сказал Анатолий Михайлович, когда мы встретились утром на крыльце конторы, и, немного помолчав, уточнил: — Четыре дня — при условии, если дождь прекратится немедленно и опять будет солнечно и тепло.

А дождь не переставал. Моросил и моросил.

Мы прошли в кабинет, куда в погожие дни Анатолий Михайлович почти не заглядывает. На столе скопилась пачечка бумаг. В самой свежей сообщалось о скором прибытии в колхоз горожан — на помощь сельчанам в уборочной. Орудовать в основном будут вилами и лопатами. Анатолий Михайлович вызвал коменданта:

— Как у нас с постельными принадлежностями?

Тот помялся:

— Наволочек маловато…

— Надо купить!

— А платить по какой статье?

Серьезная проблема: колхоз получил в прошедшем году 400 тысяч рублей прибыли (по теперешним ценам это в разы больше!), но копеечных наволочек купить не мог. Нельзя! Нет такой статьи. Хотя горожане прибывали отнюдь не по приглашению Крестьянникова, а по распоряжению высоких руководящих органов, и колхоз просто обязан был обеспечить их постельными принадлежностями. Каким образом? А уж это проблемы председателя.

Но Крестьянников — тертый калач. Подумал и нашел лазейку:

— Заплатим как за гужевое оборудование! Есть такая статья: хомуты, уздечки, сёдла… Это мы можем покупать.

Это можно.

А дождь все моросил.

— Если рассуждать отвлеченно, то можно и в дождь убирать зерновые без потерь. — Анатолий Михайлович поглядел на меня с веселой хитрецой. — Пока такая погода, гектаров полста можно было бы пропустить через агрегат витаминной муки и перевести в гранулы. Измельчитель-то на тракторной тяге в любую погоду пойдет. А потерь — ни зерна, ни соломы — практически не будет, все пойдет на корм.

Еще раньше свердловский ученый, доктор сельскохозяйственных наук В.Ф. Трушин, высказал ту же мысль: в условиях Среднего Урала было бы разумно часть зерновых переводить в витаминную муку, ведь сельское хозяйство области имеет ярко выраженный молочно-мясной уклон, и, следовательно, деятельность колхозов и совхозов данного региона должна оцениваться по выходу конечной (мясо и молоко), а не промежуточной (зерно) продукции.

Да и речь-то у нас с Анатолием Михайловичем всего о каких-то пятидесяти гектарах овса, который так и так пойдет на корм скоту: ведь «мой» колхоз по плану должен будет сдать государству всего 100 тонн зерна, а остальные 3000 тонн останутся в колхозе и пойдут на фураж, то есть будут «переведены» в молоко и мясо. Почему бы, учитывая плохие погодные условия, не перевести хотя бы всего лишь одну тридцатую плановых запасов фуража (100 тонн с тех самых 50 га) в витаминную муку?

— А отчетность? — живо возразил Анатолий Михайлович. — Нам ведь эти гранулы зерном не засчитают! Значит, в отчетных документах оставшиеся 2900 тонн фуражного зерна придется раскидывать и на эти несчастные 50 га. И тогда на бумаге понизится средняя урожайность зерновых по колхозу. Но уже не на бумаге, а реально понизится зарплата механизаторов. Вот такая катавасия. Нет, я на такое пойти не могу!

Но я еще пытался возражать:

— Ведь пятьдесят гектаров — это же совсем немного, всего какая-то одна тридцатая!

— Пятьдесят га — сравнительно немного, согласен, — покивал Анатолий Михайлович. — Но у нас уже есть сто шестьдесят га под парами!

— Что, и за пары отчитываетесь как за зерновые?

— Обязательно, — со вздохом молвил Анатолий Михайлович. — В том-то и дело… На поле ни травинки, а в отчетах показываем урожайность зерна, скажем, в пятнадцать центнеров с гектара… Такие порядки, будь они неладны! Да только ли это! Спросите в райфинотделе, какую прибыль получает наш колхоз, — вам скажут, сверившись с документацией: триста тысяч. Ну, триста пятьдесят! А если честно (только ничего не записывайте!), если честно, то эти годы мы стабильно получаем полмиллиона чистой прибыли. А показываем триста! Нельзя нам показывать чистую прибыль в крупных размерах, потому что государство у нас тут же отхватит добрый кус. Помимо налогов и прочих отчислений. Скажем, идет у нас рентабельность порядка шестидесяти процентов — это 600 тысяч чистой прибыли, так из них триста тысяч у меня без разговоров изымут, останется ровно половина. И приходится врать, прятать от государства половину чистой прибыли, чтоб было из чего механизаторам и животноводам хорошие премии платить. Чтоб лучше работали. А как вы думали? Кто же за нищенскую плату да за почетные грамоты хорошо работать станет? Вот и приходится врать. Сколько врем — ой-ой-ой!..

— А районное и областное начальство, что ли, ни о чем не догадывается?

Анатолий Михайлович уклонился от ответа, заговорил о другом:

— Мы тут недавно решили поэкспериментировать: пробовали убирать хлеб «дедовским» способом. Как в старые времена крестьяне свозили снопы для просушки в ригу и там же, в помещении, обмолачивали, так и мы свезли немного сырых валков под крышу…

Об этом способе за десять лет до того рассказывалось в журнале «Наука и жизнь» (№ 10 за 1974 г.). Только в журнале этот метод уборки назван был не «дедовским», а индустриально-поточным:

«Предполагается, что к концу следующей пятилетки этим методом будет убираться большинство зерновых культур. При этом методе скашивание производится широкозахватными (до восемнадцати метров) жатками. Мощные валки подбираются подборщиком-стогообразователем, хлеб обмолачивается на высокопроизводительных стационарных молотилках. Предварительные прикидки показали, что производительность машин при новом способе уборки хлеба возрастает в пять-шесть раз».

Вот как: всё — в настоящем времени, скашивание уже «производится», хлеб уже «вывозится» и «обмолачивается». Однако две пятилетки спустя после того, как это было напечатано в широко известном общесоюзном журнале, вдалеке от Москвы, в небольшом уральском колхозе, люди, болеющие душой за судьбу урожая, попытались сделать то же самое своими малыми силами.

— Так я почему говорю «дедовский»? Ведь у нас же нет для внедрения этого метода никакого оборудования! — пояснил Анатолий Михайлович. — Ни восемнадцатиметровых жаток, ни подборщиков-стогообразователей, ни тем более стационарных молотилок. Поставили списанный «Колос» и попытались подавать на него хлебную массу. Тут и слепому ясно, что дело стоящее: пускай дождь хлещет как из ведра, а ты молоти себе…

— И чем же кончился эксперимент?

— Пока ничем. Тут самое слабое звено — подача хлебной массы в комбайн. Если вилами, то сколько же рук надо! Покидай-ка! А больше нечем. Но дело стоящее. В принципе. Вот только не внедряют у нас почему-то до сих пор этот метод. Даже как-то странно.

Крестьянников был не совсем прав: метод стационарного обмолота все же кое-где внедрялся: в Казахстане, в Прибалтике, на Кубани. Как сообщалось в газете «Советская Россия», эксперимент, три года проводившийся в кубанском колхозе имени Калинина, показал огромные преимущества стационарного обмолота. Само собой, резко сокращаются потери зерна. Но еще помимо этого, много дешевле обходится уборка, так как механизаторов требуется вдвое меньше, стоимость техники, участвующей в уборке, снижается на треть, а общая металлоемкость в три раза… Столько преимуществ, прямо оторопь берет.

Борис Николаевич Ельцин в своих выступлениях по телевидению не раз говорил о необходимости посылать в горячую пору на помощь селу больше горожан. В одном из очерков я вступил с ним в полемику (разумеется, не называя своего оппонента по фамилии). «Не руки следовало бы посылать на помощь селу, — писал я, — а светлые головы специалистов нужных профилей». В самом деле, разве не могла бы небольшая группа опытных инженеров спроектировать для «моего» колхоза на первых порах хотя бы небольшую установку для стационарного обмолота? Думается, что могла бы. Если б это кому-нибудь еще, кроме Крестьянникова, было нужно.

Стафеев ремонтировался.

Моим вчерашним героям, Стафееву и Славе Викулову, в эту уборочную с самого начала не везло. Сначала на «Колосе» Стафеева переломилась тяга заднего правого колеса. А в сантиметре от излома — еще одна трещина, в ниточку, невооруженным глазом и не углядишь. Гарантийный срок службы комбайна еще не кончился, а металл, из которого он сделан, уже «состарился» (есть такой термин). Что делать, металл для комбайнов выделялся «по остаточному принципу». Все лучшее шло в «оборонку».

— А сейчас что там у тебя? — спросил я.

— Дифер, видно, разбился. На перегоне вчера, слышу, загремело…

Вдвоем с помощником Толей Сбродовым, нынешним выпускником школы, они принялись снимать тяжеленную коробку передач. Вот разобрали. Смотрю: мой голубоглазый Стафеев улыбается. Довольнешенек:

— Фу ты!..

Оказывается, дифер цел, одна шестерня только раскрошилась.

— Ну, это пустяк, сейчас новую поставим!

А в это время Александр Григорьевич Гайнов разбирался с новым подборщиком, который вручили ему прямо в заводской упаковке. По выражению лица комбайнера вижу: сильно чем-то недоволен. Подхожу.

— Да что! — досадливо махнул он рукой. — Опять, ёж их задери (разумеется, покрепче), некомплект! Вон щёк нет! Придется со списанного снимать и ставить… — и давай снимать подряд все щитки.

— Зачем все-то?

— А куда денешься: после заводских сборщиков все гайки надо подтягивать, вон как пружины разболтаны! Думаете, поставил новый подборщик и поехал? Не-ет!.. А это что такое? — на лице удивленно-озадаченное выражение. — Смотри-ка, одной втулки на валу не хватает! Забыли, значит, поставить! Ёж их задери, теперь самое малое полдня проковыряюсь!..

Но у Славы Викулова дела идут еще хуже. В эту уборочную он работает уже полноправным комбайнером на «Колосе», который давно бы пора в утиль, но… гарантийный срок тоже еще не вышел. Как и у стафеевской «Семерки». По итогам вчерашнего дня он замыкал таблицу показателей. И сегодня: только набрал первый бункер, как в подборщике переломился вал граблины. Уже второй раз в этом сезоне. Подборщик, как и комбайн, весь разбитый. Однако другого подборщика в колхозе нет, и сварщик второй раз наложил швы на то же место.

Еще два бункера Слава отгрузил, а на четвертом опять остановился. Парень, смотрю, совсем приуныл:

— Что ж я, всю дорогу так буду маяться!..

— Скоро, поди, новые подборщики получим, — неуверенно пообещал главный агроном.

Но у Славиного комбайна еще и вариатор барахлит, работать можно только на первой скорости. А два дня назад ломался выгрузной шнек…

Комбайнером Славу утвердили не сразу, потому что не исполнилось ему к нужному моменту восемнадцати лет. А когда этот вопрос решился, времени на ремонт комбайна-развалюхи оставалось совсем мало. А какой еще комбайн, как не развалюху, могли вручить самому молодому комбайнеру? И Славе пришлось садиться на такой, какой дали. В результате — поломка за поломкой. И вот я уже не узнаю прошлогоднего Славу — вполне уверенного в себе, никогда не унывающего, никогда не устающего…

…Анатолий Михайлович, глядя на дорогу, по которой в поле тянулись вереницей комбайны, вдруг спросил как бы сам себя:

— А где ж Гайнов-то?

Немного погодя поехали искать гайновский СКД-6. Никуда он не делся: стоял на дороге. Порвалась трубка маслопровода, и все масло вытекло из двигателя на дорогу. Как у Мохнача в прошлом году на совсем новом СКД-6. Два года назад у Гайнова тоже комбайн был совсем новый, и, когда вот так же порвалась трубка маслопровода, лишь чудом не случилось аварии: двигатель работал на малых оборотах, и Гайнов успел его заглушить. А в этот раз…

— Ну, что? — спросил Анатолий Михайлович, когда Гайнов, залив масло, запустил двигатель.

— Прихватывает… — поморщился комбайнер.

— Ах, черт побери!.. — сокрушенно помотал головой председатель.

«Неужели Гайнов целую неделю будет ремонтироваться, как Мохнач в прошлом году?» — мысленно посокрушался и я.

Анатолий Михайлович снял с рации переговорную трубку:

— «Клумба!..» «Клумба!..» Я — Пятьдесят восьмой!..

— «Клумба» слушает… — тотчас возник в эфире меланхоличный голос Светланы Булыгиной.

— Есть двигатели к СКД-6?

— Сейчас узнаю.

Минуты три длилась пауза. И вот наконец:

— Есть, приезжайте, — и вижу улыбающееся лицо председателя.

А с северо-запада уже надвигалась огромная черная туча, вспыхивали в той стороне безмолвные огни зарниц. Но гроза разразилась только на следующий день под утро, и дождь хлестал часов до десяти. Потом ненадолго перестал и в шесть вечера опять хлынул как из ведра. Но уже через полчаса небо очистилось и заголубело.

У колхоза теперь двенадцать комбайнов. Когда в один из дней все они собрались на одном поле да как пошли молотить, зрелище было — глаз не оторвать. Кто-то из шоферов воскликнул:

— Во армада!

И потом еще не раз звучало в поле это «во армада!».

— Еще купим! — сказал Анатолий Михайлович.

— А выгодно держать столько техники? — спросил я.

— Выгодно! Прошлый год нас многому научил. Нечего разводить экономию там, где она потом оборачивается огромными потерями!

Год назад он рассуждал иначе. Убежденно доказывал, что нагрузка на комбайн менее ста гектаров не выгодна ни хозяйству, ни государству. Нынче она доведена в колхозе до этой цифры.

И вот: купим еще!

Под самый вечер один из силосных комбайнов «сжевал» транспортерную ленту. Анатолий Михайлович тут же связался с «Сельхозтехникой». Диспетчер Светлана Булыгина записала точное наименование этой ленты и попросила подождать. Минут через десять последовал вопрос:

— Вы сейчас приедете?

— Да, конечно! Огромное спасибо!

И уже повесив трубку на крючок, спохватился:

— «Клумба!..» «Клумба!..»

— Я — «Клумба!» Слушаю…

— Света, догадайтесь, о чем я только что подумал!

— Ну, уж не знаю…

— Чтоб мы так заканчивали все наши разговоры!

— Поняла!..

Утро 26 августа было пасмурное, что никого не удивило и даже особо не огорчило — привыкли уже.

— Давай-ка, Николай Матвеич, съездим на Горбуниху, посмотрим, как там, — предложил Крестьянников главному агроному. — Может, переведем комбайны на прямой обмолот.

Но только приехали «на Горбуниху», как пошел дождь. Пришлось возвращаться ни с чем. Добрую половину дороги председатель с главным агрономом проехали молча, насупив брови. И вдруг Анатолий Михайлович встрепенулся:

— Давай-ка, Николай Матвеич, подумаем еще разок о стационарной уборке! Сегодня полночи не спал из-за нее, все думал. Что нам нужно? Приспособления для транспортировки валков. Какие? Предположим, сеноподборщиком — брать, а стогометателем — грузить…

— И на установку активного вентилирования, под крышу, — подхватил главный агроном.

— Под крышу?

— Ну, а как?

— Ладно, об этом отдельно подумаем. А чем будем подавать хлебную массу на молотилку? Нужен будет стол метров в тридцать длиной. Транспортерная лента. Комбайн.

Дождь все пуще стегал в ветровое стекло. «Дворник» трудился без устали.

В конторе Крестьянников тут же собрал специалистов-технарей и велел им тоже подумать, нельзя ли уже сегодня что-нибудь предпринять. Хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть сложа руки, пережидая нескончаемый дождь. И специалисты с самым серьезным видом принялись обсуждать всевозможные варианты. Анатолий Михайлович принес из диспетчерской большой лист ватмана. Нарисовал что-то наподобие паровозика с высокой трубой.

— Попробуем еще раз. Еще раз попробуем обмануть погоду… Так… Поставили ТАУ…

— Можно и без крыши обойтись, просто накрыть пленкой… — заметил бригадир-один Изюров.

Тем временем председатель пририсовал к паровозику длинный узкий прямоугольник — транспортерную ленту.

— А нельзя пустить «Ниву» Андрюшки Рычкова? Чтоб за ней еще один комбайн шел. И хобот «Нивы» — прямо в жатку того второго комбайна…

— Как ты хобот в жатку-то опустишь?

— Надо подумать.

— Предлагайте, предлагайте! — подзадоривал председатель своих специалистов. — Пустить, говорите, «Ниву»?.. А в этом что-то есть!.. Так… Так… Ну, предположим, запустили Рычкова. Арбу… А дальше?

— Так с арбой, что ли?! — воскликнул Никулин.

— Как вариант, — Крестьянников уже нарисовал два прямоугольника, соединив их линиями. Комбайн с арбой.

— Кто бы комбайн с печкой придумал! — пошутил Изюров. — Чтоб сушил, молотил и выдавал кондиционное зерно…

— Товарищи, не отвлекайтесь от главного! — пресек Крестьянников возникший было смех. — А что, если подавать хлебную массу через измельчитель соломы? У него же имеется транспортерная лента, по ней и пойдет хлебная масса в комбайн…

После совещания разошлись на обед.

— Я моментом, — сказал мне Анатолий Михайлович.

Но вот стою жду на крыльце конторы, а его нет как нет. Полчаса, сорок минут… Уже провезли в поле измельчитель.

Ну вот наконец-то!

— Вы думаете, почему я задержался? — спросил он, подходя. — Поел-то минут за десять, а тут передача «Сельский час», интереснейший разговор про цех механизации. Решил посмотреть-послушать. У них в этом цехе вообще вся техника сосредоточена, а остальные подразделения ее как бы покупают. Скажем, наш начальник цеха растениеводства Никулин покупает технику у Викулова. Или берет в аренду. На эту посевную, говорит, мне нужны пять таких-то тракторов. И Викулов ему говорит: «Вот тебе пять тракторов и гарантирую, что весь сезон они будут работать без поломок. А в случае поломки заплачу неустойку»… Это колхоз имени Калинина в Приморском крае…

— И вы уже загорелись?

— Надо подумать.

Затем поехали в поле «За бором», туда уже доставили измельчитель соломы, этакую круглую, вращающуюся во время работы башню.

Все комбайны стоят, и только «Нива» Рычкова движется под дождем, подбирая мокрый валок. А тем временем откинули транспортерную ленту измельчителя, подвели комбайн СКД-5. Изюров догнал «Ниву», поднялся на мостик и заглянул в бункер.

— Вроде как сыплется зерно, полбункера уже, — сообщил он, вернувшись.

— А полбункера — в арбе, — тяжко вздохнул Крестьянников.

Подвели арбу к измельчителю, стали бросать в него резку. Закрутилась башня, пошла резка по транспортеру на жатку СКД-5…

Ничего не вышло с экспериментом.

— В общем, запускаем АВМ, будем переводить зерно с соломой в гранулы, — распорядился Крестьянников. — Все, нет у меня больше сил смотреть, как гибнет зерно! — он попробовал на зуб зернышко из рычковской «Нивы». — Вроде как влажность допустимая. Пускай молотит дальше. И сейчас же запускаем АВМ!

Глядя на этих отчаянных, самоотверженных людей, ведших неравную борьбу со стихией, я подумал, что если у нас на Среднем Урале стационарный обмолот когда-нибудь войдет в практику хозяйств, то история его внедрения поведет свое начало отсюда, с полей «моего» колхоза.

Часа в четыре вечера небо наполовину очистилось от туч, засверкало солнышко, и уже часов в шесть комбайны приступили к работе. Только разогнались, как опять небо потемнело, послышались громовые раскаты. Но грозовые тучи прошли мимо, и комбайны продолжали работать.

Из ворот зерносклада вывернул «ЗИЛ». В двухместной кабине один пассажир. Толя Сбродов. Я подсел к нему, и мы поехали в поле. Толя был в новой курточке — с 26 августа всех помощников сняли с комбайнов, и они слоняются по селу как неприкаянные.

В трудовом законодательстве был такой пункт: подростков, не достигших 18 лет, запрещается допускать к работе, связанной с подъемом тяжестей свыше… десяти фунтов! Вот как! Фунтовых гирь уже давно и в помине нет, и мало кто знает сейчас, сколько он, этот фунт, весит, но поди ж ты, поросшие мхом пункты закона все еще действуют.

Но все-таки — почему именно фунты? А вот почему. Когда кончилась Гражданская война, когда кончился голодный 1921 год, в стране было много больных и ослабевших детей. И мерой веса тогда был фунт — 409,5 грамма. 4 килограмма 95 граммов — такова тяжесть, которую по новому советскому закону могли поднимать тогдашние подростки. Для того времени — правильный закон.

Однако современные подростки-акселераты без труда могут выжимать одой рукой двухпудовую гирю (32 килограмма), да не по одному разу подряд. Они буквально изнывают оттого, что не находят применения своим ищущим выхода силе и энергии («А я не устаю!»).

Когда мы приехали в поле, Толя выскочил из кабины и кинулся, перепрыгивая через валки, к комбайну Стафеева. Вот он взбежал по лесенке и нырнул в кабину. Вот его красная курточка опять мелькнула на мостике. Спрыгнув на землю, Толя подбежал к копнителю и дернул за проволоку. Копнитель раскрылся, а Толя опять взбежал на мостик. Немного погодя смотрю: «Семерка» продолжает двигаться вперед, молотит себе и молотит, а Стафеев разгуливает по полю, разминает ноги.

Зато давно уже стоит в сторонке комбайн Славы Викулова. Не выдержал парень, пошел молотить на второй повышенной. Допрыгался.

Остальные комбайны ходят на самой малой скорости, и в этой их медлительности есть какая-то особая красота и основательность.

— Говорил ведь ему: держи первую пониженную! При такой сырости разве можно! Не послушал!.. — сокрушался Стафеев.

В этот вечер не было росы, и комбайны настроились работать хоть до утра, во всяком случае, поле «За бором» решили закончить. Вот только два комбайна — Смирнягина и Гайнова — стоят на обочине. Ремонтируются.

— Были б у них помощники, давно уж молотили бы, — посетовал бригадир Изюров. — Маются в одиночку. Самое простое дело: подать-принести инструмент, что-нибудь подержать, а сколько времени теряет комбайнер, если сам все это делает, да и не все сделаешь двумя-то руками…

Крестьянников с пятнадцати лет работал помощником комбайнера.

— А вы со скольки? — спросил я Изюрова.

— С четырнадцати. Молотобойцем.

Интересно, куда смотрел инженер по технике безопасности? И обком профсоюза…

А Смирнягин и Гайнов в этот вечер так и не приступили к работе.

В одиннадцать часов пошел дождь.

Тридцать пять гектаров валков овса остались неподобранными.

Но вот сенсация: наш дебютант Андрей Рычков на своей «Ниве» с арбами намолотил за неделю чуть меньше занявшего первое место Шабалина и гораздо больше Гайнова. И на следующей неделе продолжал победное шествие. А 5 сентября в честь Рычкова был поднят флаг: всех больше намолотил!

Нет, арб ему не добавили. Анатолий Михайлович нашел другой, очень простой и остроумный выход из положения. Недалеко от животноводческих ферм было поле ячменя, на него и перевели Рычкова. Вторую неделю он крутился на этом поле один со своими арбами. Пока «наколачивал» одну, трактор успевал отвезти другую к фермам, разгрузить и вернуться назад. И теперь, когда не стало объективных причин простоев, Андрей показал, на что способен.

Между прочим, профессию комбайнера он освоил еще до армии, когда подростком работал помощником. А комбайнером стал сразу после армии.

Поздним вечером я зашел на весовую при зерноскладе, где обычно после работы, прежде чем разойтись по домам, собираются комбайнеры, чтобы узнать, кто сколько в этот день наработал.

У двери на скамейке сидел мрачный, не похожий на себя Стафеев.

— Как дела, Виктор?

— А всё, хана! — махнул он рукой. — Вал барабана переломился и одним концом, как дубиной, стал бить по чему попало. С правой стороны все шкивы — напрочь.

На другой день я посмотрел. И правда: словно железной дубиной лупили по комбайну.

— Ну что ж, отдадим в капитальный ремонт, и сколько-то еще поработает, — сказал мне главный инженер.

Только думается, что после нового капитального из ворот «Сельхозтехники» выйдет уже не стафеевская «Семерка», а какой-то другой комбайн, на котором, может быть, не останется ни одного «своего» узла. Такой капитальный ремонт стоит очень дорого. Производительность комбайна после него будет невысокой. Оправдаются ли средства, которые колхоз затратит на новое латание дыр?

И уж ничем не будет оправдано, если такой классный комбайнер, как Стафеев, еще два года будет работать на комбайне со столь низким коэффициентом полезного действия. Это же двойная расточительность! Не дешевле ли сразу купить новый комбайн, а эту изуродованную «консервную банку» — на металлолом? Нельзя: срок не вышел! И «Сельхозтехнике» план по прибыли надо выполнять, а со стафеевского комбайна она славный навар может поиметь. Навар, который пойдет в казну государства, которое, как известно, в те времена оплачивало отнюдь не рублями, а долларами купленное за бугром, не добранное на наших полях фуражное зерно.

Но — нельзя списывать консервную банку: срок не вышел. Пущай работает!

7 сентября погода продолжала радовать хлеборобов: солнце, теплынь. Ряд хозяйств вплотную подошли к финишу. «Пионер» должен немедленно отправить 15 высвободившихся комбайнов в «Рассвет» и 8 — в «Пановский».Туда же, в «Пановский», днем позже отправит свои комбайны на помощь соседу и «мой» колхоз.

Прекрасный вечер. Солнце садится за лес. Ему на смену в чистом розовато-голубом небе возникает огромная оранжевая луна.

— Славно сегодня поработали! — радуется Крестьянников. — Еще три-четыре таких дня, и выкопаем весь картофель.

А зерновых осталось на несколько часов работы. Можно бы и сегодня закончить, но комбайнеры выложились до предела, убирая последнее большое поле пшеницы.

— Пускай сегодня мужики отдохнут, помоются в бане, — решили председатель с главным агрономом. — Завтра до обеда подчистят остатки, сейчас уж что — погода установилась…

А утром, часов в семь, я проснулся от шума во дворе. Глянул в окно: мать моя, дождь, да какой!

На крыльце конторы стоял весь мокрёхонький Никулин, главный агроном, ждал секретаршу, которая должна была подойти с ключом от двери.

— Жаль, говорю, немного не кончили…

А улыбка на лице агронома самая что ни на есть довольнешенькая.

— Да кончили, все подчистую кончили! Ночью вскочили как по тревоге и — в поле! До четырех утра молотили. Все до колоска убрали!

Оказывается, около полуночи из района сообщили, что надвигается дождь.

Итак, «мой» колхоз убрал зерновые за 22 дня, из которых больше половины были «нерабочими». Значит, можно? Можно, можно, вот только…

По правде говоря, колхоз мог и еще раньше убрать в этом году все зерновые. Оглядываясь назад, перебирая в памяти отдельные эпизоды, мы с Анатолием Михайловичем пришли именно к такому выводу.

Например, Стафеев спокойно намолотил бы на тысячу, а то и на полторы тысячи центнеров больше, если бы его «Семерку» зимой путем отремонтировали и проверили на прочность имеющимися в «Сельхозтехнике» приборами. И Слава Викулов в два раза больше мог намолотить, если бы его комбайн тоже путём отремонтировали в «Сельхозтехнике». Если бы арбы для рычковской «Нивы» пришли с завода вовремя, к началу уборки, а не в декабре. Если бы Гайнов не потерял целый день на ремонте. Если бы помощников не прогнали с комбайнов раньше времени…

Сколько этих «если бы», которых могло и не быть!

Но одно «если бы» врезалось в память особенно крепко и наверняка будет помниться всю оставшуюся жизнь. Случилось это в один из немногих погожих дней.

Итак, в один прелестный солнечный денек в Талицкий район пожаловал первый секретарь Свердловского обкома партии Борис Николаевич Ельцин. Приехал затем, чтобы вручить переходящее Красное знамя лучшей животноводческой ферме. И вручил, в торжественной обстановке. Животноводы были довольны. Все хорошо. И вполне понятно, что если Первый оказался в сельском районе во время уборки и если встретился и поговорил о делах насущных с животноводами, то как не встретиться, не поговорить о столь же насущных делах и с хлеборобами. Хотя хлеборобы и не удостоились переходящего Красного знамени. Но ведь воистину героически вели они эту невероятно трудную уборочную! А может, эта встреча и в обязательном порядке была предусмотрена протоколом — не знаю. Но одно несомненно: такая встреча должна была состояться, и она состоялась. Только вот в самом начале небольшая заминочка вышла.

Именно в этот день все комбайны были сосредоточены на большом, очень урожайном поле «У Захаровки». Отличное место! Я видел это поле и могу себе представить, какое великолепное зрелище предстало бы глазам Первого, когда вся армада, все двенадцать комбайнов с победным ревом в нужный момент закрутились бы каруселью под голубыми небесами, среди отливающего золотом пшеничного моря…

Ну все, кажется, продумал Анатолий Михайлович, вот только, видно, в хлопотах упустил одну мелочишку. Дело в том, что дорога на это самое поле «У Захаровки», на одном ее участке, на спуске, после дождей становится, мягко говоря, неудобной для проезда. Когда накануне этого знаменательного дня армада делала туда марш-бросок (не для встречи с Первым, а чтобы хлеб убирать), комбайны протаскивались через гибельное место трактором. И потому в последний момент место встречи пришлось изменить. Решено было — в райкоме ли, а может, и в обкоме, не знаю — срочно перебазировать всю армаду комбайнов обратно к центральной усадьбе, на ближнее поле. Успели вовремя, лишь один комбайн не удалось протащить, и он остался стоять в залитой густой грязью колдобине.

А остальные комбайны выстроились плотной колонной по периметру небольшого поля близ центральной усадьбы. В голове колонны, как и положено, замер в напряженном ожидании сигнала новенький «Колос» лидера этой уборочной Владимира Семеновича Шабалина с большим красным флагом на кабине — уж не помню, по чьей инициативе этот флаг был временно снят с сельсовета.

Комбайн Стафеева оказался предпоследним, и Виктор сильно переживал из-за этого, даже вслух возмущался: очень уж ему хотелось поговорить с Борисом Николаевичем за жизнь, и он теперь опасался, что ничего сказать не получится. А втиснуться куда-нибудь поближе к изголовью нечего было и думать, потому что комбайны стояли впритирку. Стояли и ждали.

Прошло где-то около часу, пока из-за леска на полевую дорогу не вывернула черная «Волга», а за ней и другие легковые машины. Машины остановились, комбайн Шабалина двинулся на первой пониженной вперед, а Ельцин легкими широкими шагами пошел через поле навстречу. Крестьянников и маленькая женщина в сером, парторг колхоза Гриднева, едва поспевали за ним.

Передний комбайн остановился, Шабалин сбежал по лесенке на поле, шагнул навстречу Ельцину, они тепло пожали друг другу руки и стали разговаривать. Подоспевший Крестьянников тоже включился в разговор, а Гриднева стояла и внимательно слушала. Я в это время сидел в кабине грузовика и, разумеется, не слышал, о чем они там говорили. Но разговор был недолгий. В завершение этой торжественной встречи Ельцин сфотографировался на фоне краснознаменного комбайна с его хозяином, председателем колхоза и парторгом и тут же уехал вместе с сопровождавшими его лицами. А Крестьянников задержался, чтобы обговорить с главным агрономом вопрос о вторичной переброске армады на поле «У Захаровки». Застрявший на дороге комбайн был к этому времени благополучно извлечен из колдобины, и к нему уже мчалась машина техпомощи.

…Надолго запомнится таличанам последняя ночь короткого бабьего лета 1984 года. В эту ночь по всему району был объявлен аврал. Это слово, ставшее у нас синонимом штурмовщины, я сейчас употребил в его исконном значении: «Аврал (англ. оver all — все наверх) — работа на корабле, выполняемая всем личным составом». Так и было, только не на корабле, а в поле. Эта команда, объявленная в связи с внезапной переменой погоды, оказалась тогда единственно возможной мерой для спасения того, что еще можно было спасти.

Энтузиазм, настрой на работу уставших за день людей был таков, что иной раз… Да вот пожалуйста: когда первый секретарь райкома партии В.А. Рудаков той авральной ночью задал одному из комбайнеров какой-то вопрос, тот попросту отмахнулся: «О чем говорить сейчас — работать надо!» — и, невежливо повернувшись к собеседнику спиной, взбежал на мостик.

В воскресенье 9 сентября был дождь. Утро тоже хорошей погоды не обещало, но к середине дня стало подсыхать, и Анатолий Михайлович решил съездить со своими комбайнерами в Черемуховское отделение «Пановского» совхоза (комбайны еще накануне были туда переброшены), посмотреть на состояние тамошних полей. Руководила тем отделением женщина, Надежда Яковлевна Клепикова, года два назад окончившая сельскохозяйственный техникум. До этого несколько лет заведовала Черемуховской фермой.

— Звал ее после техникума к нам на ферму — не пошла, — рассказывал по дороге Крестьянников. — Я, дескать, сама теперь хочу руководить. Такая боевая! Ну, сами увидите…

Должен оговориться: я специально не искал интересных, незаурядных людей… В какой бы колхоз или совхоз ни приехал, уже на другой день, а когда и в первый, как было с Орищенко, непременно встречал человека, которого без всяких оговорок можно было назвать положительным героем своего времени, а подчас и не только своего. Вот и о Надежде Клепиковой впервые услышал только по дороге в Черемухово.

Асфальт туда немного не доходит. На подъезде к деревне твердого покрытия нет, и наш микроавтобус кое-как дополз до конторы, обычного пятистенка, в одной половине которого находился стол управляющей, а в другой — койки для командированных сюда комбайнеров. Сама деревня небольшая, дома сплошь старые.

Клепикову нашли на зерноскладе. Да, такая посмотрит… Красивое волевое лицо с серо-голубыми умными глазами. Легкая, стройная фигура.

Чуть накрапывал дождик. Решили подождать — разойдется или нет. Минут сорок ждали, стоя на дороге у конторы.

— Сколько же у вас в отделении зерновых?

— Тысяча триста га. Да под парами триста.

— Ого! — удивился Анатолий Михайлович. — Это же почти как наш колхоз!

— А пары вы тоже прячете от начальства? — спросил я.

— Нет, у нас — официально.

— Интересно: другим не разрешают, а вам — пожалуйста!

— Так ведь у нас сил не хватает всю имеющуюся площадь засевать.

— И тем более — убирать, — подсказал с понимающей улыбкой Анатолий Михайлович.

— Так мы своими-то силами вообще не убираем, — с горькой откровенностью призналась Надежда Яковлевна. — У нас же механизаторов всего-то двенадцать человек, они и в полеводстве, и в животноводстве. Сами подумайте: на каждого механизатора приходится по двести пятьдесят га!

— Да ну?! — поразился Анатолий Михайлович. — А у нас — девяносто, почти втрое меньше. А в животноводстве как?

— Семьсот голов на откорме.

— Себестоимость мяса?

— В прошлом году была 283 рубля, нынче уже триста. Как я ушла с фермы, так все ползет и ползет кверху. Да что говорить!.. — и махнула рукой. — Ферма старая, никакой механизации, ни зоотехника нет, ни ветврача…

— А у нас…

— У вас… У вас не фермы — дворцы! Асфальт вокруг да клумбы с цветочками. У вас и клуб в Горбуново, и вообще всё… А у нас никакого строительства. Детсад только нынешней весной начали, а когда кончат — не знаю… Всё пьют и пьют…

— А трактористы? — спросил я.

— И трактористы пьют. Гоняешь их, стыдишь… И жалко их, чертей, ведь молодые еще, да где одной-то за всеми углядеть…

— Кстати, у вас есть личный транспорт? — спросил Крестьянников. — На чем по полям-то ездите?

— Больше всего на них, — улыбнувшись, притопнула Надежда Яковлевна сапожком.

— Машины нет? Ну, хотя бы грузовой?

— Не-ет!.. А хорошо бы хоть одну грузовую на отделении иметь. По хозяйству чего отвезти-привезти да и самой в уборочную или в посевную…

— Зря вы тогда не согласились переехать в Горбуново. — сказал Анатолий Михайлович. — А то, может, еще передумаете? Найдем подходящую должность.

— Нет уж! — покачала головой Надежда Яковлевна. — Тут буду тянуть. Пока не вытяну. Не всегда ж так будет…

Одно время Черемухово, исходя из государственных интересов, «закрыть» хотели (неперспективная деревня, только районные показатели вниз тянет), потом передумали, а пока думали-передумывали, народ успел разбежаться.

— Многие теперь жалеют, места-то тут больно уж хорошие…

10. Неперспективный район

Хорошо известно, как наше советское государство «закрывало» такие деревни, как Черемухово. В начале семидесятых по всему Нечерноземью опустошительным смерчем прокатилась кампания по ликвидации «неперспективных» (иными словами, ненужных государству сел и деревень). Так, Орловщина в одно мгновение недосчиталась восьмисот деревень. Это в целой области. А у нас на Урале только в одном сравнительно малолюдном Гаринском районе после такой кампании из четырехсот населенных пунктов осталось… тридцать девять. Меньше одной десятой! Но и из этой одной десятой оставалось к 1987 году, когда я приехал туда в первый раз, не более десятка полнокровных сел и деревень, в остальных лишь пенсионеры, где старик со старухой, где две старушки, не пожелавшие покинуть родные места, продолжали еще какое-то время доживать свой век. Из ста с лишним колхозов осталось три маломощных совхозика. И это не в 90-е перестроечные годы, а в пору «развитого» социализма. А «закрывали» деревни и села очень просто: ликвидировали школу, медпункт, почту, торговые точки — и больше ничего на надо было делать, жители сами уезжали кто куда.

Видел я «закрытые» деревни в Талицком и Алапаевском районах. Тягостное зрелище. Но то, что учинили ревнители государственных интересов в Гаринском районе, не поддается никакому осмыслению. Район буквальным образом был разорен, опустошен, словно бы ордами диких завоевателей.

Мне довелось проплыть на катере по реке Тавде, которая широкой извилистой дугой протекает по территории района с юго-запада на юго-восток, отделяя южную, меньшую, но более населенную, если можно так выразиться, ее часть от совсем малолюдной и обширной северной. На всем протяжении томительно долгого пути по обоим берегам, через каждые 2—3 километра, взгляд упирался либо в заброшенные, густо заросшие березняком и бурьяном подворья, либо в черные пепелища. На всем протяжении многочасового пути!

Но властям и этого было мало. В недрах областного управленческого аппарата вынашивались планы «закрытия» вообще всего района. «Гаринский район — это чугунные сапоги на ногах области» — такова была мотивировка.

Ну правда, район «трудный». И поезда туда не ходили, и внутрирайонных дорог почти не было, только катером по реке да вертолетами. И климат здесь намного более суров, нежели в южных, исконно сельскохозяйственных районах области: весна наступает на полторы-две недели позже, а осень — на столько же раньше. Попробуй тут получи сколь-нибудь приличный урожай, если даже в самом южном Талицком районе, как мы видели, каждый центнер зерна дается с великим трудом. Ну да, конечно, если постоянно преодолевать трудности, которые сами же и создаем. А между тем в прежние, не такие уж и далекие — даже, скажем, в предвоенные годы гаринцы получали совсем недурные урожаи хлеба (именно хлеба, а не фуражного зерна, как в благополучном Талицком районе). Так, в военном 1941 году средняя урожайность зерна в Гаринском районе составила 12 центнеров с гектара. Для сравнения: урожайность в «Пионере» в том же году оказалась менее 8 центнеров.

А какая изумительная тут природа! Какие кедрвые и лиственничные леса! Какие обширные заливные луга, какие реки, озера! Какие ягодные места! А какой дивный вид открывается с южной окраины Гарей на долину реки Сосьвы, делающей здесь несколько затейливых виражей! Никогда бы не подумал, что вот так просто, прогуливаясь по берегу этой реки, смогу увидеть торчащий из песка бивень мамонта или позвонок величиной с хорошую пивную кружку…

«Гаринский район — это стыд и незаживающая боль нашей области» — так закончил свое выступление на пленуме обкома партии в начале 1987 года только что избранный первый секретарь райкома Сергей Алексеевич Шаньгин.

Списавшись с этим человеком, я приехал в Гаринский район в августе того же года. Позади была голодная зимовка, а в результате — падеж скота, низкие надои и привесы. Рабочих рук катастрофически не хватало для обработки земли, которая еще находилась в пользовании.

— Ой, плодородной земли у нас море! — сказал мне секретарь парткома «Крутореченского» совхоза Александр Степанович Карманович. — Людей не хватает — это одна беда, но ведь туда еще, на эти плодородные земли, не заехать! Вон «За Федоткой» шестьсот га, «В Еремке» триста с лишним, вон «У Вересовой» сотни га (в кавычках — названия уже не существующих деревень. — В.Т.). А что мы там — всего восемьдесят га и засеяли… А за «Вересовой» еще «Угловое», за ним — «Церковное» — все наш совхоз, бывшие деревни, бывшие колхозы. Были б дороги, можно бы сейчас ой как много хлебушка взять с тех отдохнувших земель. А здесь посеять многолетние травы. Года три назад, «За Федоткой», на залежах-то, гектаров двести все же было засеяно пшеницей. Ну, скажу вам, такой пшеницы я в жизни еще не видывал. Без всяких удобрений! И что? Не сумели туда осенью проехать, и ушла вся пшеничка под снег. Раньше-то там были проселки, а как деревни позакрывали, и дороги заросли-заболотились.

Первое впечатление было такое, что «недозакрытый» Гаринский район совсем уж на ладан дышал, последние если не месяцы, то считанные годы доживал.

Ан нет! Один человек, наделенный совестью, железной волей и немалой в своем районе властью, сумел приостановить гибельный процесс, правдами и неправдами даже добился от вышестоящих властей каких-то ссуд на лечение смертельно больного района. И к моему приезду что-то уже делалось: началось строительство асфальтированной дороги с запада на восток через весь район. Эта дорога потом связала три уцелевших совхоза, вдохнула в них жизнь, и уже начали там строиться дома, а в поселке совхоза «Северный», расположенном на довольно значительном удалении от райцентра, возводилась школа-десятилетка. И вот еще: почти вся совхозная земля была организованно закреплена за подрядными звеньями, пенсионеры брали совхозных телят на доращивание, а школьники ухаживали за телятами на пришкольной ферме.

— Да вообще-то и у нас, в «Крутореченском», лед как будто тронулся: наши механизаторы большую работу недавно проделали: привели в порядок дорогу до Назарово, к реке Тавде. Да еще в Токовое. Вчера мы туда раз — и перебросили комбайн, каких-нибудь полчаса — и «Нива» там. А в прошлом-то году мы ее трое суток тянули двумя гусеничными тракторами, изрядно помяли в пути, еще сколько ремонтировать пришлось…

В этом совхозе из четырех полеводческих звеньев три — на подряде, и работа намного лучше идет. Еще не было такого, чтоб крутореченцы не отставали с заготовкой сена, а нынче вырвались вперед.

Похоже, и впрямь лед тронулся.

— Пока что главная наша задача, — сказал мне при встрече Сергей Алексеевич Шаньгин, — это остановить отток населения, выстоять, выжить, а уж потом…

Звено Владимира Останина — четверо мужчин из совхоза «Гаринского» в возрасте от 29 до 39 лет — взяло на откорм 112 бычков и обосновалось в «закрытом» селе Троицком, бывшей центральной усадьбе когда-то самого крупного в районе колхоза имени Кирова.

Главная улица села протянулась едва ли не на километр, в самом центре — деревянная церковь высотою с трехэтажный дом, в свое время переоборудованная в клуб. Невдалеке от нее довольно большая больница, еще школа, магазин. А по обе стороны длиннющей улицы стояли добротные пятистенки, совсем целехонькие, во всех окнах поблескивали стекла, крыши белели шифером, словно вот только что прибитым. Не видать было лишь цветов на подоконниках, а в одном палисадничке на скамейке стоял раскрытый патефон с пластинкой на диске и опущенной на пластинку мембраной с заржавевшей иглой. С большим трудом удалось прочитать название песни: «В городском саду»…

Пусто, безлюдно было на улице бывшего села Троицкого, всех жителей теперь тут — три пары пенсионеров да одинокая старушка.

Село это располагалось в самой глубине южной части района, среди непроходимых лесов и болот, на берегу живописного, кишевшего жирными карасями озера Русского. В теплое время года добраться туда можно только вертолетом либо по реке и от пристани еще шесть километров пешком через болота, по узенькой цепочке скользких хлипких досок, неосторожный шаг, и ты зачерпываешь сапогом ледяную воду.

Бычков своих останинцы гнали туда от самых Гарей. Поселились все четверо в одном из брошенных, вполне пригодном для жилья доме. Посеяли 120 гектаров зерновых на фураж, сено на зиму тоже сами взялись заготовить и уже вовсю косили, когда я туда, в Троицкое, приехал прямой дорогой на танкетке, вместе с группой свердловских кинодокументалистов. Дорога эта осталась с тех времен, когда еще были в районе леспромхозы, лес вывозили большегрузными тягачами и до того разъездили дорогу, что наша танкетка (настоящий танк, только вместо башни — брезентовый верх) могла двигаться со скоростью не более 10 километров в час: на всем своем протяжении от Гарей до Троицкого дорога была изрыта ямами метровой глубины, более чем наполовину заполненными водой. Танкетка двигалась нырками из ямы в яму, и мотор, не переставая, натужно ревел.

Туда добрались благополучно, а вот на обратном пути случилась неприятность: на полпути к Гарям, когда танкетка нырнула в очередную яму, распалась правая гусеница, и один ее конец ушел под воду на дно ямы. С нами был Останин в болотных сапогах, и когда он спустился в яму, вода доходила ему почти до кромок сапог. Оголившись до пояса, он дотянулся руками до гусеницы, но сил не хватило вытянуть из воды ее конец. А уже сгущались сумерки, и к вечеру сильно похолодало. По счастью, у кого-то из киношников оказался в кармане моток крепкого капронового шнура, которым и вытянули сообща утонувший конец гусеницы. Теперь оставалось только стянуть оба конца и продеть в них стальной палец. К полуночи мы благополочно добрались до Гарей.

Можно сказать, что съездили мы в Троицкое не зря: киношники отснимали свое (для очередного киносборника «Советский Урал»), я побывал на покосах, понаблюдал за работой сквозного подрядного звена, каких в те времена нигде еще не было, кроме как в Гаринском районе. Повсюду в стране создавались обычные подрядные звенья: либо чисто животноводческие, либо чисто кормозаготовительные, полностью находившиеся в подчинении у администрации. Сквозные же звенья выполняли полностью весь комплекс работ по производству мяса, начиная от заготовки кормов и кончая сдачей откормленных быков на мясокомбинат (отсюда и название «сквозные»). В своем звене работники были полными хозяевами и действовали, сообразуясь исключительно со здравым смыслом. Это было что-то новое, доселе неслыханное. Случайно я услышал один интересный в этом плане селекторный разговор Останина с директором «Гаринского» совхоза Дреминым.

Дремин: — С сегодняшнего дня всем подразделениям приступить к скашиванию зерновых! После двадцатого августа обещают дождь со снегом, так что не будем терять время. Десятый, доложите готовность!

Десятый (Останин): — Сегодня зерновые косить не будем.

Дремин: — Это что еще за разговоры! Комбайн готов к работе?

Десятый: — Комбайн готов, но зерновые еще не подошли, да и погода не позволяет их косить. Если сегодня пообветрит и будет сухо, то… будем прессовать сено. Тут мы недавно еще накосили…

Дремин (после паузы, отходчиво): — Ну, троицким можно позволить такую вольность!

В самом деле, ничего не случилось: и зерновые звено убрало своевременно, и сена заготовило — прекрасного, высококачественного сена — с большим запасом.

Но вот главный экономист совхоза Т.Д. Зуева как-то с оттенком пренебрежения заявила мне:

— Это разве нагрузка — 112 быков на четверых! И пашни с гулькин нос…

Когда в Гарях заходил разговор о сквозных подрядных звеньях, то неизменно называлось имя человека, который не только с самого начала безоговорочно их поддерживал, но и вложил в них душу, связал с ними свои надежды на скорое возрождение района. Он-то и помог председателю профкома Останину, несмотря на все возражения руководителей совхоза («Легкой жизни парень захотел!»), сформировать звено и потом оказывал всяческую поддержку.

К нему-то, Сергею Алексеевичу Шаньгину, я и обратился за разъяснениями:

— Может, и в самом деле ста двенадцати быков мало на четверых?

После минутного молчания он с задумчивым видом покивал:

— Откровенно говоря, маловато.

— Так что же, на совхозных фермах эффективность труда выше?

Шаньгин поднялся из-за стола и прошел к форточке, открыл ее пошире. Высокий, прямой, с узкими жгучими глазами на смуглом моложавом лице. Настроение у него менялось непредсказуемо. То порывисто-оживленный, даже восторженный, он с какой-то детской непосредственностью делился обуревавшими его мыслями. То сурово-молчаливый, закрытый, углубленный в себя, мог пройти мимо, как бы не заметив тебя. А когда он кружил по кабинету, сопровождая свою речь-заклинание пластичными движениями длиннопалых кистей, в пятый, в десятый раз вдалбливая в мою голову какие-то истины, то представлялся мне этаким типичным районщиком волевого толка. Но вот поди ж ты: этот районщик (без году неделя как стал первым секретарем райкома, с января 1987 г.) был, может, единственным в области первым секретарем райкома партии, который убежденно, а не по указке свыше, скорее вопреки ей, страстно ухватился за сквозной подряд. Причем упор делал именно на самостоятельность, независимость звеньев от всех и всяческих любителей покомандовать. Буквально с пеной у рта он отстаивал право крестьянина хозяйствовать по собственному разумению, в соответствии со здравым смыслом.

С завидной настойчивостью он снова и снова, адресуясь ко мне, повторял тезис о специфичности «гаринского пути» к сквозному подряду: дескать, в других районах такое скоро не пойдет, а потому писать о «гаринском пути» пока не надо. Преждевременно. «Приезжайте года через три — тогда, может, будет для вас какой-никакой материал».

Сейчас, спустя четверть века, мне в голову приходит такая мысль: а не был ли «гаринский путь» неким подобием «китайского пути» в миниатюре, в пределах одного «неперспективного» района? Ведь основные признаки были налицо: переход на принципиально новые формы хозяйствования при сохранении руководящей и направляющей роли партии, то бишь райкома во главе с первым секретарем!

…Все же я еще раз попросил Шаньгина ответить мне на вопрос, насколько выше или ниже эффективность труда в останинском звене по сравнению с обычными совхозными животноводческими подразделениями. В том, что она выше, у меня сомнений не было. Но насколько выше, стоит ли огород городить?

Широко распахнув форточку, Сергей Алексеевич вышел в приемную и через некоторое время вернулся с двумя стаканами крепкого чая. Снова уселся за стол, включил калькулятор и принялся стучать по кнопкам, приговаривая как бы про себя:

— Значит, так… Сто двенадцать быков… В совхозе две тысячи голов… Округленно — по сотне на звено… Значит, всего понадобится… — он на минуту задумался. — Ну, добавим еще тридцать доярок и, скажем, десять человек на молочных телят… Вот так! — и посмотрел на меня с торжеством. — Вот вам и ответ: при той нагрузке, что мы имеем в Троицком звене, полтораста человек могли бы содержать весь совхозный скот! При этом полностью обеспечивая его кормами. А сейчас в совхозе этим занимаются триста шестьдесят человек, и рабочих рук хронически не хватает. — Резким движением руки отодвинул калькулятор на середину стола. — И рабочих рук не хватает, и кормов, и производительность, сами понимаете, ни в какие ворота не лезет…

К началу 1988 года ежедневные привесы в останинском звене составляли 574 грамма, за 9 месяцев было произведено 13 тонн мяса себестоимостью 2 руб. 71 коп. за килограмм живого веса. А в своем совхозе «Гаринском» соответственно 260 граммов и 5 руб. 676 коп. Но на все мои вопросы о дальнейших перспективах сквозного подряда Шаньгин отвечал уклончиво: «Ну, там посмотрим…» И время от времени настойчиво повторял свою просьбу: «Не надо пока ничего писать!» Определенно чего-то опасался. И однажды проговорился:

— Поймите: я не за себя опасаюсь, за район. Сами того не желая, вы можете поставить район под удар.

Вот это пирожки!

— Но я не собираюсь критиковать ни вас, ни кого бы то ни было в вашем районе!

— Не в этом дело… — тихо обронил он, не глядя на меня.

А дело было в том, что обком партии в лице секретаря по сельскому хозяйству В.Н. Романова и облагропром в лице его председателя Э.Т. Ясиновского были категорически против введения сквозного подряда, и Шаньгин, надо думать, чувствовал на себе недоброжелательно-выжидательные взгляды.

Однако продолжал идти «не в ногу».

Как-то, вернувшись из Круторечки, он мимоходом обмолвился:

— Там Порецкий просится с директорской должности на звено. Хочу, говорит, показать всем, как надо работать.

— А вы что ему сказали?

— Посмотрим, посмотрим…

А в «Гаринском» Петр Гопалло вдруг попросил освободить его от должности управляющего отделением. Сам прекрасный механизатор, не сумел сработаться с другими механизаторами на своем отделении. Как ни уговаривали его директор с парторгом, чтоб забрал заявление, тот ни в какую: «Медведя им в управляющие! Каждому дай новый трактор или комбайн, иначе не хотят работать! Надоело!» Тут подошел Шаньгин. Послушал, послушал и увел Петра с собой. Часа два где-то ходили, затем вернулись на отделение.

— Значит, так, — сказал Шаньгин директору и парторгу. — Работать управляющим Петр не хочет, и я не сумел его уговорить. Но коней на переправе не меняют, и он это понял. Условились так: пока не закончим уборочную и скот не поставят в стойла… В общем, он хочет возглавить сквозное звено. Уже, оказывается, и людей приглядел. Что ж, возьмут сотни две телят и будут откармливать. На зиму кормов хватит, мы с ним сейчас посмотрели, какие есть в совхозе запасы, а весной возьмут землю, сами будут для своих телят выращивать корма и за все отделение будут выполнять план по мясу. Так, Петр?

У меня было ощущение, что в районе ведется глубоко законспирированная напряженная работа по созданию сквозных звеньев. Вот их уже четыре будет. И вроде бы пятое намечалось.

В феврале 1988 года позвонил Шаньгину, чтобы условиться о новой поездке в Гари, и услышал:

— А у нас хорошие новости: переходим на сплошную аренду! Будет девятнадцать сквозных звеньев! Гопалло уже второй месяц руководит звеном…

— А Порецкий?

— Вовсю работают! Купили звеном два списанных трактора, уже отремонтировали.

— На свои деньги купили?

— Ну да, и теперь оба трактора — их собственность.

Круто.

Когда я прилетел в Гари, там уже половина звеньев работала на новых началах. В совхозной конторе то тут, то там можно было увидеть сидящих кружком будущих арендаторов вместе с представтелями администрации — утрясались договорные условия, составы будущих арендных коллективов. Всё — на строго добровольной основе, никого силком в звено не тянули. Напротив, оставшиеся, так сказать, за бортом шли к директору совхоза, требовали включить их в звено. Но что теперь директор: как скажет звеньевой, так и будет.

Отношения звеньев с государством были предельно упрощены, оплата труда производилась теперь по остаточному принципу: общий доход минус затраты — остальное твое. Кроме того, звено могло оказывать совхозу и другим звеньям различные платные услуги.

Видел я телят в звене Петра Гопалло. Сытые, гладкие, спокойные. В телятнике чисто, воздух легкий. Вокруг телятника горы сена и соломы, кучки хвойной витаминной муки.

В Зыково, откуда прошедшим летом ушел Гопалло («Каждому подавай новый трактор или комбайн, иначе не хотят работать!»), в этот раз на моих глазах звеньевому предложили взять новый трактор для звена, а он наотрез отказался:

— Семь тыщ платить — куда это! Есть у нас старые — год-другой еще послужат.

Вот она, сквозная аренда. Однако даже упоминаний о ней не было в методических указаниях, которые спускались сверху. Определенно чувствовалась боязнь властей появления на свет самостоятельных, саморегулирующихся коллективов, не нуждающихся в опеке со стороны этих самых властей и способных противостоять нажиму сверху.

«Главное ее (сквозной аренды) достижение — это избавление от пут вышестоящих указаний. Легко дышится, ты — хозяин. Никто у тебя над душой не стоит. Разнарядок не выдает. Приняли мы решение, что нынче необходимо делать, — и делаем. Считаем, что главная наша задача сейчас наладить кормовую базу и грамотный севооборот, поэтому улучшаем структуру земли, поэтому из своих восьмисот гектаров только двести пускаем под зерновые, на остальных — травы» — так на страницах областной молодежной газеты «На смену!» заявил Александр Долгих, один из останинской четверки, сам ставший в 1988 году во главе большого сквозного звена (28 работников, 270 голов крупного рогатого скота и 800 гектаров пашни).

Вместе со мной прибыл в Гари «человек от Романова», он должен был составить для секретаря обкома докладную записку о работе сквозных арендных звеньев. А из ближнего Верхотурского района явилась представительная делегация сельских специалистов. Подумать только: в Гари уже едут знакомиться с передовым опытом!

Казалось бы, и тут лед тронулся, так и думалось, что сквозная аренда получит права гражданства по всей области.

Спустя некоторое время звоню в облагропом, прошу дать адреса сквозных арендных коллективов и получаю ответ: только в Гаринском районе, больше нигде.

Но вот в облагропроме создаются сразу шесть бригад по внедрению арендного подряда. Написаны рекомендации. И уже бригады разъехались на места. Собираются внедрять. Что? Какой подряд? Обычный, с коротким веком и сомнительной эффективностью, или, как в Гаринском районе, сквозной, полнокровный?

— Пока думаем внедрять аренду среди животноводов, — сказал мне один из членов «внедренческой» бригады.

Значит — исключительно для статотчетности. По сути дела, курс был взят на дискредитацию аренды, ибо внедрение ее кавалерийским наскоком да в оскопленном виде ни к каким иным результатам привести не могло.

А в Гаринском районе сквозная аренда продолжала набирать очки. К концу 1988 года гаринцы подошли к довольно впечатляющим результатам. Производство молока увеличилось на треть, а мяса — аж на две трети. Конечно, от малых цифр набирать очки проще, но до сих пор ведь не набирали. Более всего обнадеживало то, что ни одно сквозное звено за этот год не распалось. Напротив, к старым добавились еще три.

И в следующем, 1989 году гаринцы опять сработали неплохо. Но уже на носу были злосчастные 90-е. И если бы только это. Как раз в самый переломный момент случилось то, чего так опасался Сергей Алексеевич Шаньгин (не за себя опасался, за район): весной 90-го он был освобожден от должности первого секретаря Гаринского райкома партии «в связи с переходом на другую работу». В Алапаевский район.

Но это уже другая история.

***

Попрощавшись с Надеждой Яковлевной Клепиковой (у нее были какие-то неотложные дела на ферме), мы с Крестьянниковым поехали на одно из черемуховских полей, где стояли «наши» комбайны.

Пятый час. Вроде как пообветрило пшеничку. Многовато сорняков, тяжело будет такое поле убирать, но — надо.

— Давайте, ребята, попробуем!

Колеса комбайнов пробуксовывали. Но потихоньку работать можно. Сделали круг. Маловато насыпалось в бункера. И опять — большая дождевая туча над головой.

— Ну, что будем делать?

Решили убирать — не своя пшеница, а все равно жалко: кто знает, как завтра будет.

На обратном пути Анатолий Михайлович мечтательно проговорил:

— Пятьсот гектаров нам бы от них прирезали — мы и сеяли б на этих гектарах, и убирали вовремя. И Клепиковой полегче бы работалось.

— А почему бы и нет? — спросил я, наперед зная ответ, но все-таки хотелось услышать его из уст крепкого хозяйственного мужика, каким был Крестьянников.

— Никто на это не пойдет, — просто сказал он.

К сожалению, другого ответа в то время и не могло быть. Потому что — нельзя и точка! Пускай себе жируют на этой безхозной земле сорняки, но — нельзя! И не только в Черемухово, в других колхозах и совхозах Талицкого района тоже было много пустующих, зараставших сорняками земель. Потому тем хозяйствам и пары были разрешены «официально». Не пары это были никакие, а пустующие плодородные земли, которые тем хозяйствам просто не под силу обрабатывать. При такой нагрузке на комбайн, как в отделении Клепиковой (250 гектаров!), даже отличным комбайнерам для уборки потребовался бы целый месяц исключительно сухой погоды. Вот деревни разом уничтожать — это можно. А передать кусочек пустующей земли справному хозяину — что вы! Ни в коем случае! Такое «не по-нашему»!

11. Линия

Весной следующего, 1985 года первый секретарь Свердловского обкома партии Б.Н. Ельцин удостоил нас, писателей, своим вниманием в высоком доме на Октябрьской площади. Предварительно мы передали в обком партии какие-то свои творения (я, например, — опубликованные в «Урале» два больших очерка). Разумеется, в этих очерках не было сказано ни слова о посещении Ельциным Талицкого района в период моего нахождения там и о его «встрече» с комбайнерами «моего» колхоза, зато было там кое-что другое, что могло не понравиться Первому. Например, рассуждения о том, надо ли посылать на помощь селу «руки» горожан, и не лучше ли посылать туда светлые головы, которые помогали бы сельским умельцам доводить до ума подчас весьма интересные задумки. Или о том, как «работала» «Сельхозтехника». Или о том, как в хорошую погоду простаивали комбайны из-за того, что из города поздно прибывали автомашины для транспортировки зерна.

В назначенный час мы выстроились плечо к плечу по периметру просторной приемной и, честно скажу, не без волнения ждали Его выхода: не каждый год случались такие встречи. Однако случались. Бывало, что и к нам, на Пушкинскую, 12, приходил Первый.

И вот распахнулись двери кабинета. Ельцин вышел к нам — высокий, стройный, улыбающийся, в отлично сшитом коричневом костюме — и в сопровождении председателя правления нашего писательского Союза Льва Сорокина стал здороваться с каждым. Сорокин представлял ему писателей, и он с улыбкой пожимал им руки, переходя от одного к другому. Дойдя до Майи Никулиной, приостановился, что-то сказал ей и двинулся дальше. И вот он уже передо мной, протягивает с такой хорошей задушевной улыбкой свою большую ладонь. Я протянул свою, и в этот момент Сорокин произносит мою фамилию. Ладонь Ельцина на какие-то мгновения замерла в моей руке.

— Ага-а!.. — протянул он крепким, хорошо поставленным голосом и двинулся дальше.

Я понял, что он читал если не целиком мои очерки, то по крайней мере отчеркнутые референтом отдельные места. Потому что на этом наше с ним личное общение не кончилось. В зале заседаний, проговорив о положении дел в области что-то около двух часов, Ельцин стал отвечать на вопросы писателей, и вдруг слышу:

«…Учитывая мнение Владимира Турунтаева по поводу несвоевременной посылки автотранспорта в хозяйства Талицкого района, мы на бюро обкома партии приняли решение о необходимости покончить с такой практикой…»

Сказано это было, как мне показалось, не без иронии, но все же приятно было сознавать, что этот незаурядный человек, почти полновластный хозяин области, все правильно понял.

И до 1986 года я в душе еще оставался романтиком, еще полагал, что своим пером, а иной раз и непосредственным посильным вмешательством в какие-то лично не касавшиеся меня дела могу приносить какую-то пользу людям.

О том же, что случилось со мной в 1986 году, и пойдет разговор дальше.

Больше мне не пришлось бывать на уборочных, но в «свой» колхоз я приезжал ненадолго и в следующем году, и в 86-м. Дела там шли в общем-то неплохо, хотя, по словам Крестьянникова, могли бы идти лучше, если бы… Если бы у него, председателя, руки были бы чуть посвободнее. Уже ведь начиналась Перестройка, и «процесс пошел», а руководящие товарищи как ни в чем не бывало продолжали крепко держать справных хозяев за руки и вести народ к сияющим вершинам, которые были — и народ в большинстве своем это уже давно понял — не чем иным, как миражом.

Во время одной из встреч я попросил Крестьянникова и главного агронома Никулина на минуту представить, что никто уже не говорит им волшебного слова «нельзя!». Что они вольны по собственным соображениям в интересах дела изменить утвержденную в высших инстанциях структуру посевных площадей.

— Прежде всего увеличили бы посевы клевера, — сказал Анатолий Михайлович. — По плану у нас его должно быть двести гектаров — довели бы до четырехсот.

— Даже до шестисот, — сказал свое слово главный агроном.

— Может быть, даже и до шестисот! — согласился председатель. — Тогда у нас было бы в два раза больше прекрасного витаминного сена. — Да-а… — протянул он мечтательно. — Можно было бы вволю давать его коровам, как это и делали прежние крестьяне, а не кормить коров, как свиней, концентратами да кукурузным силосом…

— И гороха бы побольше посеять, — добавил главный агроном. — Урожайность у него, правда, невысокая, сказывается на показателях…

— Да мы пошли бы на это! — с горячностью проговорил Крестьянников. — Пошли бы! Потому что горох — это белок, которого почти нет в нашем фуражном зерне, а тем более в силосе. Если перевести на молоко и мясо, то горох с той же посевной площади даст больше продукции, чем зерновые. И не в пример лучшего качества.

Если перевести на молоко и мясо… Ну, а как еще должен рассуждать настоящий хозяин? Да разве ж это по-хозяйски… Нет, выражусь по-другому: разве это не идиотизм — сеять больше зерновых, чтобы получать меньше мяса и молока? Ведь так получается.

— И как вы разместили бы этот клевер?

— Да за счет той же кукурузы! Нам ее планируют ежегодно по двести семьдесят га, тогда как и полутораста за глаза хватило бы. Ну, и за счет паров…

Я не поверил своим ушам:

— Как?! И это говорите вы?

— А к чему пары, если будет много клеверов? — улыбнулся Никулин. — Клевера и азотом почву насытят, и от сорняков очистят лучше всяких культиваторов.

— Но — нельзя? — спросил я.

— Как будто сами не знаете, — обронил Анатолий Михайлович.

— Но ведь валовой сбор зерна меньше не станет?

— Больше будет! — убежденно проговорил он.

— Так делайте, как лучше!

Мои собеседники только усмехнулись в ответ, но я и не ожидал другой реакции. Я наперед знал, что не пойдут они против установок: себе дороже станет. Слишком много было вокруг всякого рода контролеров, просто кишмя кишели, да и в самом колхозе наверняка имелись у Крестьянникова недоброжелатели. Один районный прокурор как-то сказал мне, что на любого председателя колхоза или директора совхоза в случае необходимости «хоть сейчас можно завести уголовное дело». Над каждым из них висел дамоклов меч. Потому и молчали в тряпочку.

А у меня внутри все кипело. Но я здесь не был ни начальником, ни подчиненным. Я был никто. Написать в журнал очерк? Уже два написал, о двух уборочных. Ну, может, в какой-то мере и не без моей помощи стало получше с запчастями для комбайнов и автотранспортом для отвозки зерна из-под комбайнов. Но ведь это все полумеры. Да разве в этом дело? Главная беда состояла в том, что хорошими, знающими дело хозяевами и прекрасными специалистами управляли люди, зачастую весьма далекие от истинных нужд производства. Подумать только: заслуженный агроном, орденоносец, член бюро райкома партии, депутат районного Совета Крестьянников не волен посеять на земле своего колхоза («это все колхозное, это все моё…») лишние двести га клевера для того, чтобы колхозные коровы давали больше молока!..

С первым секретарем Талицкого райкома партии Валерием Александровичем Рудаковым я был в хороших отношениях, мы часто встречались по разным поводам, много говорили о насущных делах, нередко спорили. Признаюсь, он мне нравился своим напористым и самоотверженным характером. В последние дни уборочной-84 его было не узнать, так он осунулся и почернел лицом. Он постоянно, днем и ночью, находился там, в буче. После улыбчивого (говорят, даже строгие выговоры провинившимся коммунистам объявлял с улыбкой) Василия Васильевича Малышкина многим в районе показалось, что новый первый секретарь чересчур тяжел характером, чересчур суров и неприветлив. Но вместе с тем человек этот — и тут мнения сходились — обладал «редкостной целеустремленностью и чертовой работоспособностью».

Вот к нему, к Рудакову, я и отправился после описанного выше разговора с Крестьянниковым и Никулиным. Чтобы задать один-единственный вопрос, ответ на который, как мне казалось, я знал наперед.

Но на сей раз ошибся.

— Валерий Александрович, — сказал я, — почему даже заслуженному агроному, орденоносцу, члену бюро райкома партии не разрешается посеять, исходя из его собственных соображений, какие-то несчастные двести га клевера, чтобы получать больше молока и мяса?

Я ждал любого ответа, но только не того, который услышал.

— Понимаете, — сказал мне первый секретарь райкома, — если разрешить это Крестьянникову, то другие скажут: «А мы чем хуже? Тоже захотят вести дела по собственному разумению. А нам, руководителям района, что прикажете тогда делать? Если все колхозы и совхозы будут сами решать, сколько и чего им сеять? Нам-то что тогда остается — сидеть и смотреть на них в окошко?

Как ножом по стеклу. Мне сразу стал неинтересен этот человек. Расхотелось дальше вести разговор. И больше мы не встречались.

Но теперь мне не терпелось задать тот же самый вопрос руководителю более высокого ранга, и по возвращении в Свердловск я попросил об аудиенции заведующего отделом сельского хозяйства в обкоме партии Журухина. И завел с ним тот же самый разговор, что был у меня с Рудаковым. После долгих раздумий Журухин махнул рукой:

— Пожалуй, Крестьянникову можно разрешить! — и при мне связался по телефону с замом председателя агропрома Гусаком: «Степан Иваныч, разрешим Крестьянникову увеличить площади под клевером? Тем более что семена у них свои…»

«Вот как просто!» — порадовался я.

Но сразу Крестьянникову не позвонил, решил немного подождать: вдруг случится заминка, а я раньше времени обнадежу человека. Ведь был только устный разговор с заведующим сельхозотделом, а над ним еще был секретарь обкома по сельским делам В.Н. Романов.

Как в воду смотрел: когда я позвонил Крестьянникову, он сообщил мне, что по решению обкома партии его переводят на другую работу. С повышением: начальником сельхозуправления в соседний район. Прекрасного хозяина — в чиновники. Видимо, другого способа снять головную боль в тот момент не нашли.

Не скрою, плохо я подумал и о Журухине, и о Гусаке и решил на этом поставить точку: Крестьянникова-то уже не вернешь. Но тут случай подвернулся. Позвонил мне главный редактор журнала «Урал» Валентин Петрович Лукьянин и сказал, что они вместе с сотрудником отдела прозы Анатолием Гущиным собираются пойти, по предварительной договоренности, на прием к секретарю обкома партии В.Н. Романову, и если я пожелаю…

Я пожелал, и мы пришли к секретарю обкома втроем. Разговор вышел беспрецедентно долгий — что-то около четырех часов. Говорили — вернее, пикировались — в основном я и секретарь обкома. Около четырех часов! Но если бы этот наш разговор был записан на диктофон и профессионально отредактирован, все его содержание уместилось бы не более чем на одной страничке машинописного текста.

Здесь для полноты картины необходимо сделать небольшое отступление.

Весной 1986 года к председателю Свердловского облагропрома Э.Т. Ясиновскому пришел безработный научный сотрудник Павел Васильевич Сафронов и попросил о содействии. Есть, мол, идея: внедрить в каком-нибудь одном из отстающих хозяйств такую форму организации труда, при которой производство мяса и молока быстро пойдет в гору и при том значительно удешевится.

Эдуард Тимофеевич за идею не ухватился, а мне позднее сказал:

— Идея хорошая, но ничего у Сафронова не получится!

— Но почему? Если идея хороша, то, может, стоит попробовать?

— Вы видели его трудовую книжку?

Трудовой книжки Сафронова я не видел, но про свою трудовую одиссею он мне рассказывал.

До того, как приобщиться к научной работе, он действительно сменил около десятка мест работы: был и главным агрономом, и семеноводом, но, по его словам, ни в одном хозяйстве не мог найти с начальством общего языка.

Впоследствии мы много общались, и я понял, что ничего иного не могло быть при том бескомпромиссном и сверх меры целеустремленном характере, которым был наделен этот человек, совершенно не желавший понимать, в какое время он живет.

Однако в Уральском зональном отделе ВНИИ экономики, труда и управления в сельском хозяйстве, куда он поступил в 1974 году старшим агрономом, Сафронов проработал более десяти лет. И был на хорошем счету.

Из служебной характеристики (1982 г.):

«Сафронов Павел Васильевич показал себя трудолюбивым, исполнительным работником, способным мыслить нешаблонно. За последнее время тов. Сафронов «заболел проблемой стимулирования труда работников растениеводства через достигнутые результаты в животноводстве».

В то время как грибы возникали подрядные звенья, отдельно в полеводстве и отдельно — в животноводстве. И как-то Сафронов поинтересовался выходом животноводческой продукции в том совхозном отделении, где, судя по показателям, успешно работал полеводческий подрядный коллектив. И поразился: высокие сборы кормовых культур почти не отражались на продуктивности животных. Та же картина открылась ему и в другом совхозе, и в третьем.

Тогда он исследовал производимые звеньями корма на предмет их сбалансированности по белку и переваримому протеину. И все стало ясно.

Изучив химический состав различных кормов, Сафронов пришел к выводу, что наиболее питательным, идеально сбалансированным по белку и сахарам кормом является правильно приготовленный сенаж из травяных смесей, который к тому же дешев в производстве. Но вот парадокс: при существовавшей тогда системе оплаты труда полеводческим звеньям как раз дешевые-то виды кормов, пускай и сверхпитательные, производить было просто-напросто невыгодно: на заготовке сенажа столько не заработать, как на зерне и кукурузе.

Сафронов предложил объединить кормозаготовителей и животноводов в комплексные подрядные коллективы. С оплатой труда по нормативу от суммы реализации.

«Предложенный автором метод окажет неоценимую помощь хозяйствам, руководителям подрядных коллективов в подборе наиболее выгодной структуры посевов кормовых культур», — это из отзыва заведующего отделением кормопроизводства УралНИИСХоза Г.И. Илларионова.

Пока Павел Васильевич разрабатывал свою методику, анализировал и размышлял, ему не мешали.

Осложнения начались после того, как Сафронов во весь голос, со свойственной ему категоричностью объявил о полной бесперспективности в условиях Среднего Урала разрозненного внутрихозяйственного подряда — детища института, в котором он, Сафронов, работал.

И вот в 1984 году явилась на свет новая характеристика, в которой было сказано, что решение вопроса организации комплексного подряда не выходит у Сафронова из стадии общих рассуждений, что ему (только что кончившему аспирантуру) недостает знаний, что он «не желает считаться с накопленным практическим опытом и игнорирует мнения и советы сотрудников института».

Вокруг Сафронова образовался вакуум, каждый его шаг теперь фиксировался. Другим сотрудникам УЗО разрешалось в рабочее время ходить в библиотеку, надо было только отметиться в книге ухода. Но стоило теперь Сафронову два раза сходить в Белинку, как его тут же уволили по 47-й статье. Появилась еще одна запись в трудовой книжке. А на его место приняли бывшую машинистку, только что кончившую сельхозинститут.

Весной 1985 года облсельхозуправление все же «разрешило» ему внедрять комплексный (сквозной) подряд в ряде совхозов, но никаких документов на этот счет не было оформлено, так что он являлся в эти совхозы как бы с улицы. Ну, и ничего, как следовало ожидать, не получилось. Категоричный, прямолинейный в суждениях экспериментатор сразу предлагал директорам сокращать посевы зерновых в пользу травяных смесей и изменить формы оплаты труда. А попутно убеждал их в том, что сложившаяся практика ведения хозяйства никуда не годится. Ну, где ж тут!..

Вот с Сафронова и начался мой нелицеприятный разговор с Валерием Николаевичем Романовым. Листая свежий номер журнала, в котором был напечатан очерк «Один в поле» («Урал, 1987 г., № 7), секретарь обкома сухо подытожил:

— Вот ваш герой противопоставляет сенаж из сеяных трав кукурузному силосу. А ЦК партии рекомендует нам больше сеять именно кукурузы. Вы же определенно держите сторону своего героя. Что ж, выходит, вы против линии ЦК?

— Но мой герой всего лишь пытался провести эксперимент, — возразил я, — в одном маленьком отделении самого отстающего в районе совхоза!

Секретарь обкома, судя по его внимательному, в упор направленному на меня взгляду, вроде бы меня слушал, но явно не слышал, если судить по его ответу:

— Нет, вы прямо скажите: вы что, против линии ЦК?

Короче говоря, на все свои вопросы я получил исчерпывающие ответы: сокращать посевы зерновых никто в угоду Сафронову не позволит, и вообще не следует увлекаться сеяными травами, не то кормозаготовители будут лениться выкашивать неудобицы, ведь с сеяными травами куда меньше возни, чем с естественными угодьями. Словом, есть «линия», и не о чем спорить. Что же касается личности Сафронова, то Валерий Николаевич из всех сил пытался убедить меня в том, что «не за того человека» я хлопочу.

И тогда я заговорил о Крестьянникове. Я задал секретарю обкома тот же вопрос, что раньше задавал секретарю райкома:

— Неужели даже такому заслуженному человеку, десять лет проработавшему председателем колхоза, орденоносцу, члену бюро райкома партии нельзя хотя бы немножко развязать руки? Хотя бы в порядке поощрения за хорошую работу?

У Валерия Николаевича уже был готов ответ:

— Вы говорите — развязать руки. Но как прикажете поступить с тем председателем колхоза, кто, работая вопреки установкам ЦК партии, провалит государственный план?

— То есть посеять дополнительно двести гектаров клевера означает, по-вашему, работать вопреки установкам ЦК? Каких-то двести гектаров, чтобы надаивать больше молока!

— Но ведь наша уральская погода, сами знаете, в любой год может подвести…

В эти минуты я видел перед собой не Романова. Передо моими глазами стояла русская красавица Надежда Клепикова. В резиновых сапожках, по щиколотку в дорожной грязи. Управляющая большим, с добрый колхоз, отделением. «На чем по полям-то ездите?» — «Больше на них…» — «Машины, что ли, нет? Ну, хотя бы грузовой?» — «Не-ет!..» Двести пятьдесят га на комбайн… «Сил не хватает все площади засевать и убирать…»

Что-то я такое сказал Романову, отчего лицо его побагровело и глаза гневно сузились. Но он взял себя в руки, и разговор продолжился:

— При развязанных руках у хороших хозяев наверняка больше шансов перехитрить погоду…— сказал я.

— Нет, я вас спрашиваю: как прикажете поступить с теми, кто завалит планы? Ведь если они возьмут на себя полную ответственность за результаты, то и спрос с них будет другой. — И в который уже раз: — Так что прикажете с ними делать?

— Обязательно, что ли?

— А как же! Если они провалят планы…

Представляю, как он (и такие, как он) разговаривал с руководителями хозяйств и даже с первыми секретарями райкомов партии, с тем же Рудаковым… Я, разумеется, не присутствовал при подобных разговорах, но из собственных уст профессора В.Ф. Трушина знаю, как он разговаривал однажды с этим выдающимся ученым, заведовавшим в то время кафедрой земледелия в Свердловском сельскохозяйственном институте. Между прочим, в свои студенческие годы Романов был учеником профессора Трушина и, по словам последнего, подавал большие надежды, пока не ушел из науки на партийную работу.

Так вот, году в 1970-м профессор узнал, что его ученик стал заведующим сельскохозяйственным отделом в обкоме партии и по всем правилам подал на его имя подробную записку о своей двухурожайной технологии, рассчитывая на то, что его бывший ученик каким-либо образом сумеет поспособствовать ее внедрению в производство.

В.Н. Романов принял профессора. Долго молча листал записку, потом поднял на бывшего учителя скучающий взгляд и, похлопывая по записке ладонью, молвил с мягким укором:

— Ну что ты мне тут понаписал, Василий Федорович, дорогой мой человек? Это же рассчитано на перспективу…

— Ну, конечно… — согласился профессор.

— А нам надо сегодня — понимаешь: сегодня! — накормить народ! — докончил свою мысль секретарь обкома партии.

— Но, может быть, пока хоть в двух-трех хозяйствах…

Бывший ученик одарил бывшего своего учителя снисходительно-жалостливой улыбкой и со вздохом развел руками:

— Василий Федорович, я пока не готов вам что-то обещать…

С тех пор около двадцати лет проработал Романов в обкоме, стал третьим секретарем, но так и не накормил за это время народ. Ведь это при нем стали выдавать его «народу» талоны на синюю (или зеленую?) колбасу, по 400 граммов в месяц на человека.

После той четырехчасовой беседы с этим партийным деятелем я написал в «Правду» большую статью. Вскоре меня пригласил к себе в корпункт Вадим Данилов, собкор этой главной партийной газеты, и расстелил передо мной газетную полосу с уже полностью сверстанной статьей под крупным заголовком: «ЛИНИЯ». Как сейчас ее вижу перед собой: она была почти во всю полосу. И через день должна была появиться в многомиллионном тираже. Однако не появилась И Вадима Данилова я с тех пор больше не видел — он как-то тихо исчез, словно испарился.

12. Статистика и эквилибристика

Для кого как, а для меня поломать голову над статистическими выкладками о трудовой поступи родного агропрома тех доперестроечных времен всегда было занятием преувлекательнейшим, как для других, например, разгадывание кроссвордов или ребусов. Мало кто догадывался, сколько интересных сведений содержалось в пробелах между сухими цифрами этих официальных, а следовательно, досконально проверенных, тщательно отредактированных, одобренных в высоких инстанциях и разрешенных к публикации недремлющей цензурой статистических отчетах, которые ежегодно публиковались в областной партийной газете и, таким образом, были доступны любому гражданину.

Но беглое чтение мало что давало. Необходимо было держать под рукой газетные номера со статистическими отчетами за предшествующие годы — для расшифровки эзопова языка составителей этих отчетов.

Так, например, читаем в отчете за 1983 год: «Произведено мяса 152 тысячи тонн». А спустя год, в следующем статистическом отчете, чтобы показать, насколько выросло производство мяса, для сравнения опять приводится цифра его производства в том же 1983-м, но настолько другая, что и не узнать: 114 тысяч тонн! В том же убойном весе. Куда девалась четвертая его часть? Ведь не вагон какой-нибудь, а добрый десяток полновесных железнодорожных составов!

Столь же непонятным образом 122 тысячи тонн мяса, произведенные в 1985 году, в следующем статистическом отчете за 1986 год превратились в 152,7 тысячи тонн, а 742,9 тысячи тонн молока в 983,1. Чертовщина какая-то!

А вот еще приемчик: в разные годы показываются данные то в одной метрической системе, то в другой, а если дела уж совсем плохи, то и в процентном отношении к неизвестной величине. Так в отчете за 1986 год («Уральский рабочий» от 23 января 1987 г.) агропром победно рапортует: «В общественном секторе производство зерна увеличилось на 10 процентов!» А урожайность и вовсе рекордная: 21,4 центнера с гектара! Сколько же всего-то зерна намолочено в 1986 году? На 10 процентов больше… Ладно, заглянем в отчет за 1985 год и сами подсчитаем… Увы, производство зерна в этом году вообще никак не было отражено, даже процентами от духа святого.

Ну, ничего, они хитры, а мы еще хитрее. Поэтому заглядываем в отчет за 1987 год, а там находим и нужные нам данные за 1986 год: валовой сбор зерна — 1590 тысяч тонн. И теперь ясно, почему эта цифра ранее была «засекречена»: она далеко не соответствовала объявленной «рекордной» урожайности в 21,4 центнера с гектара: так, в 1980 году при таком же приблизительно валовом сборе зерна объявленная урожайность составила 18,3 центнера с гектара. Ничего себе разница! А ларчик открывался просто: в 1986 году по вине, разумеется, небесной канцелярии в области были «списаны по акту» десятки тысяч гектаров зерновых, и урожайность на этих списанных площадях не учитывалась, зато намолоченное на этих неучтенных гектарах зерно, сколько там его было, раскинули на «неактированные» площади, и вот вам пожалуйста — рекорд.

Узнав из газеты о том, что по итогам одиннадцатой пятилеткм «за большие заслуги в развитии сельского хозяйства области» председатель Свердловского облагропрома Э.Т. Ясиновский и четыре его заместителя, в том числе и недобрым словом упомянутый выше С.И. Гусак, получили по ордену Октябрьской Революции, я поинтересовался, в чем конкретно выразились эти «большие заслуги», и один руководитель областного ранга ответил мне так:

— Ну как же, ведь область выполнила пятилетний план по всем основным видам сельскохозяйственной продукции!

Вот так: выполнение плана, святая обязанность каждого советского труженика, применительно к руководящим работникам было возведено в ранг «особых заслуг». А как выполнялись эти планы «особо заслуженными» руководящими работниками нашего родного облагропрома, мы видели: одиннадцатая пятилетка, это и 1983-й, и 1984-й годы, когда областной агропром, во главе с Ясиновским и Гусаком, скорее мешал, нежели помогал хлеборобам убирать урожай, и потому планы нередко «выполнялись» путем мошеннических махинаций с цифрами, если называть вещи своими именами. Легко, просто и, в те времена, неподсудно. Вот почему совсем не нужны были этой публике ни двухурожайная технология, ни стационарный обмолот зерновых, ни тем более «неперспективные» деревни и села, которые куда проще «закрывать» одним росчерком пера, нежели благоустраивать и развивать там производство сельскохозяйственной продукции. Не нужны были ни сверхплановые надои, ни сверхплановые привесы, ни двухсотпудовые урожаи зерна, от всего этого руководителям облагропрома только лишняя головная боль.

Послесловие

Написал этот последний заголовок, и защемило сердце от вновь нахлынувших воспоминаний. Вернуться бы хоть на часок туда, где мне было лет двадцать пять и я еще только вступал в самостоятельную жизнь… Или тридцать три, когда в «Урале» был напечатан мой первый сельский очерк… Или пятьдесят три, когда мы с Виктором Стафеевым и Славой Викуловым, проклиная все на свете, стояли на мостике «Семерки» под осенним моросящим дождем, вглядываясь в серое беспросветное небо, и повторяли как заклинание: «Ну сколько можно?.. Сколько можно!..»

Не скажу, что мне не мила моя теперешняя жизнь, хотя уже давно разменял девятый десяток, — каждому новому дню радуюсь как щедрому подарку судьбы. Щемит сердце, но когда подумаю: а хотел ли бы я вернуться из этой, теперешней жизни в любой прежний давно ушедший год, по своему выбору, — отвечаю самому себе: нет, не хотел бы. Я просто не мог бы жить в том, давно прошедшем времени. Потому что я сейчас другой человек, совсем не такой, каким был когда-то, с другими потребностями, взглядами и вкусами.

Все было в моей жизни, как и в стране, где я жил и живу. И хорошее было, и плохое. Однажды испытал даже подобие тридцать седьмого года, когда лучшие мои друзья на моих глазах сели за стол писать на меня политический донос в комитет комсомола университета, где я учился на четвертом курсе отделения журналистики. В тот день в газетах было опубликовано сообщение ТАСС о начале войны между Северной и Южной Кореей, и я в кругу своих в доску друзей высказал сомнение в том, что именно Южная Корея первой напала на Северную. Друзья заявили мне, что их святой долг поставить комитет комсомола в известность о моих политических убеждениях. Я ушел, хлопнув дверью, и всю ночь думал о том, что теперь со мной будет. А было это еще при Сталине, в 1952 году. К счастью, все кончилось лишь незаживающей по сей день душевной раной: мои друзья уже начали писать донос, но после того, как я ушел, девушки из нашей же компании принялись их стыдить, и они отказались от своего намерения…

То же самое скажу и в целом о стране: было в ее истории и плохое, и хорошее.

Не могу ничего хорошего сказать о Гражданской войне, высылке лучших людей страны за границу, не говоря уж о их физическом уничтожении, о коллективизации, само собой, о ГУЛАГе, позорном поражении Красной Армии в начале Отечественной войны. И осуждение всего этого негатива ни в коем случае не считаю чернением нашей истории. Чернили историю те, кто к этому прилагал руку, — в своих ли личных интересах или по недоумию, это не имеет значения. Я не упомянул Октябрьскую революцию, которая, по моему убеждению, тоже не была благом для нашей страны, но к которой у меня, несмотря ни на что, особое, очень сложное личное отношение: если бы не было Октябрьской революции, мои родители, скорее всего, не встретились бы, а я не родился бы на свет.

Я также не считаю, что в своих очерках чернил историю нашего сельского хозяйства, рассказывая о том, что видел на протяжении более чем четверти века собственными глазами.

Меня могут спросить: зачем об этом сейчас опять говорить, зачем ворошить прошлое?

А нет, никакое это не прошлое. И сейчас, в двадцать первом веке, аукаются нам те издержки бездарного волевого руководства сельским хозяйством, которые имели место в двадцатом. И очень даже нужно еще раз осмыслить, что это такое было, случайно это происходило или закономерно.

При всем при том не считаю, что так уж и много черной краски в моих описаниях деревенской жизни прошлых лет. Куда больше, мне кажется, светлых тонов. Я скорее опасаюсь того, что читатели могут упрекнуть меня в излишней лакировке действительности. Перечитывая свое мемуарное повествование, я не увидел на его страницах ни одного отрицательного персонажа из числа механизаторов, сельских специалистов и даже руководителей хозяйств.

А кто прямо-таки просился на страницы моего повествования в качестве сугубо отрицательных персонажей, так это вот те самые ответственные-безответственные работники, волевые руководители. Но и этой публики не так уж много на предлагаемых вниманию читателей страницах. И вот почему. Они были всего лишь простыми исполнителями в громоздкой и неповоротливой системе партийно-государственного устройства, стояли на разных ступеньках властной пирамиды, а как личности ничего из себя не представляли. Бездумно принимая к исполнению спускавшиеся им сверху указания и руководствуясь устаревшими законами, они крепко держали за руки талантливых, инициативных, прекрасно знавших свое дело людей. Только тем и помнятся теперь.

Хотя встречал я партийных и советских руководителей, мысливших нестандартно, прекрасно понимавших, что «линия ЦК» ведет не совсем туда, куда бы следовало. По возможности потихоньку, закрывая на что-то глаза, они пытались решать какие-то вопросы в согласии со здравым смыслом. Однако же в силу партийной дисциплины в «главных» делах они вынуждены были, во избежание «перевода на другую работу», придерживаться все той же «линии ЦК».

Того государства, где мы когда-то жили, давно нет, оно самоуничтожилось. Не могло долго существовать государство, где на протяжении десятилетий игнорировались объективные законы общественного и экономического развития. Где невежда мог командовать талантливым специалистом и даже выдающимся ученым. Где председатель богатого колхоза не имел права купить наволочки для горожан, приехавших помогать колхозникам в уборке, а руководители «Сельхозтехники» со спокойной совестью по каким-то своим соображениям и совершенно безнаказанно могли давать или не давать имевшиеся на складах и позарез нужные хлеборобам запчасти для комбайнов. Где директивными указаниями свиноводство внедрялось в исконно овцеводческие районы, а овцеводство в исконно свиноводческие.

Нет, не думаю, что, обращая внимание читателей на эти и подобные им пагубные для страны издержки прежней системы, я тем самым мажу черной краской прошлое страны, в которой родился и жил. Того государства уже нет, есть другое, в котором все мы теперь живем. Лучше оно или хуже прежнего, на этот счет пока нет единого мнения граждан. Но другого государства у нас нет. «У нас» — это у подавляющего большинства населения России. И для подавляющего большинства населения новая Россия является единственным его домом.

Мне лично кажется, что этот наш новый дом вовсе не так уж плох, как некоторые хотели бы думать. Да, была разруха, но сейчас-то наша жизнь как будто упорядочивается, хотя негатива и неукротимой болтовни ни о чем еще предостаточно. Но что-то делается, и страна пускай еще медленно, однако движется вперед.

Если непредвзято посмотреть вокруг, то можно увидеть не только плохое, но и много хорошего в нашей теперешней жизни. А когда наряду с привычно плохим видишь перед собой и непривычно хорошее, которого еще вчера не было, а сегодня уже есть, ностальгия по ушедшим временам если и не совсем уходит в никуда, этого даже не хотелось бы, то уже не застит глаза.

Content

Турунтаев Владимир Ностальгия по осенним дождям