Ночь Ева

Ты моё дыхание

Ты моё дыхание

Ева Ночь

Глава 1

Софья

Михайловна свалилась некстати. Очень бодрая и креативная дама. Язык не поворачивается её назвать старушкой, хоть по возрасту она – бабушка со стажем. Но она такая – как попугайчик: яркая. У неё волосы в чёрно-красный цвет выкрашены, брови, глаза, губы – татуированы. Звезда, одним словом.

А местами Алина Михайловна – сорока. Ей нравятся побрякушки – всякие цепочки, кулончики, браслетики, брошки, кольца. Она их может нацепить щедро, от души, отчего сразу смахивает на престарелую металлистку. У кого-то это могло бы выглядеть безвкусно. У Михайловны – нестандартно, взгляд притягивает.

– Ох, помира-а-аю! – выдаёт она с чувством. – Радикулит проклятый! Чтоб ему пусто было!

«Помирала» Михайловна со вкусом. И страдала не меньше.

Вызванная ею же неулыбчивая, но очень деловая медсестра поставила блокаду и припечатала:

– Покой, Михайловна, никаких наклонов! Хватит уже бегать и подрабатывать!

– Да как же, – обеспокоилась моя квартиросдательница, – как же это… я ведь не могу, людей подведу, нельзя так…

– В следующий раз не разогнётесь, – зловеще предрекла «добрая» медсестра, – а то и ещё что хуже приключится. Стационар по вам давно плачет. Я вот внуку вашему позвоню, он вам быстро мозги вправит и расскажет, кто вы, а кто он, и как вы его позорите постоянно!

– Ты мне Богданчика тревожить не моги! – стукнула кулачком Михайловна так, что и браслеты её брякнули, и от боли она охнула. – Он у меня занятой, незачем тревожить мальчика, пусть своей жизнью живёт.

– Мальчику-то, поди, уже тридцать годков стукнуло? – съязвила эта служительница Асклепия. – Поди, ему и не помешало б о бабушке побеспокоиться. Больше ж не о ком: ни семьи, ни детей. Мог бы повнимательнее быть, глядишь, и вы б на старости лет по притонам не шастали.

– Ох, и стерва ж ты, Марья! – разгневалась Михайловна. – Язык бы тебе укоротить!

Перепалка у них нешуточная вышла. Я уже и не прислушивалась к их взаимоукусам. Не до того было. Ужин приготовить, за Вовкой в детский сад мчаться нужно. Успеть бы всё сделать.

– Софьюшка, – позвала меня Михайловна умирающим голосом, как только за её спасительницей дверь захлопнулась с великим чувством, – только ты можешь мне помочь.

Лежала она, постанывая, брови татуированные страдальчески складывала трогательным «домиком».

Вообще она хорошая, Алина Михайловна, сердечная. И театр разыгрывала впервые. Правда, я не настолько хорошо её знаю, чтобы судить однозначно, но то, что она была ко мне добра, сомнений не вызывало.

– Надо вместо меня выйти, – цапнула она меня за руку, – выручи, а? Я уже договорилась, скажешь, что от Островской. Ты ж хорошая девочка, работы не боишься, и деньги тебе нужны. А это очень хорошая работа, тебе понравится. Тем более, ночная. А за Вовика не переживай: присмотрю. Он у тебя мальчик хороший, послушный, непроблемный.

Вот как, как я могла ей отказать? Да никак. Я вообще… безотказная. Духу не хватает. Может, поэтому на мне все ездят.

Это камень не в Михайловны огород, нет, а вообще.

– Ладно, – вздохнула, понимая, что пойду, куда скажет.

– Вот и хорошо, вот и замечательно, – разулыбалась моя старушка, – ты девочка шустрая, работы не боишься. А там и делать ничего не нужно – уборка. Фантики собрать, со столов мусор сгрести, полики помыть, унитазики протереть. Разочек. И спокойно там, без скандалов в основном. А платят хорошо, хорошо-о-о!

Да, деньги – это очень весомый аргумент. Денег вечно не хватает. Я Михайловне вечно опаздываю за квартплату отдавать, но она добрая, ждёт. Терпит меня и Вовку. А так хоть на улицу. Поэтому я ей уж точно отказать не могу никак.

– Значит, так, – успокоилась Михайловна, как только поняла, что с подводной лодки удирать мне некуда, – записывай адрес, доедешь на такси – я вызову. Там представишься, тебя встретят. Назад тоже на такси возвращайся, дело под утро будет, транспорт не бегает в такую-то рань. Да и не нужно, с такси-то оно спокойнее. И это. Ты не переживай. Марью эту дуру не слушай. Не притон, а очень приличный клуб, я б куда попало и не пошла бы. Что я, сумасшедшая, что ли. Я очень даже при уме.

Я и не переживала, и медсестру не особо слушала – как-то мне не до их спора было. Ужин, посуду помыть, за Вовкой бежать. А такси, по крайней мере, вечером – расточительство. Хорошо там платят или очень хорошо – не важно. Мне очень нужны деньги, к тому же, подпирал срок и оплаты за квартиру, и сессия на носу. Мне очень нужно, жизненно необходимо дотянуть этот учебный год до конца. А потом я обязательно что-нибудь придумаю. Переведусь на заочный, наверное.

«Эх, папа, папа… – с горечью вспомнила я отца, – будь ты жив, всё сложилось бы по-другому. Только в память о тебе я не сдаюсь и не опускаю руки. Ведь ты очень хотел, чтобы я получила высшее образование и стала в этой жизни кем-то».

Это была минута слабости. В последнее время зачастили что-то такие минуты. Может, потому, что радоваться особо было нечему, но я старалась держаться изо всех сил.

Михайловна о чём-то распиналась. Кажется, расписывала прелести отличной работы. Я машинально кивала, соглашаясь. Какая разница? Как она правильно заметила, работы я не боялась, а уж тем, что полы мыть или унитазы, меня не напугаешь.

– Я пойду? – спросила, когда красноречие у моей квартиросдательницы иссякло. – Вовку надо из садика забрать.

– Беги, беги, – махнула аристократической рукой Михайловна. Браслеты на её запястье тихо звякнули, давая благословение.

И я побежала. На остановку троллейбуса. На улице – конец ноября. Тучи свинцовые, колкий снег срывается. Ветер слёзы вышибает. Куртка у меня не совсем зимняя, зато свитер тёплый, под горло. И шарф длинный. А капюшон, торопливо натянутый на шапку, вполне спасает от холода.

Под ногами – наледь, старые ботинки скользят, но я ловкая, как Михайловна заметила. Балансировать получается легко. Не зря же я когда-то акробатической гимнастикой занималась – вот, пригождаются навыки. Во всём нужно искать положительные моменты. А всё остальное… Как-нибудь переживём!

Глава 2

Софья

– А ещё я нарисовал корабль! – захлёбываясь, рассказывает детсадовские новости Вовка. Глаза у него блестят, щёки раскраснелись.

Он похож на медвежонка: нос пуговкой, глаза карие, щёки пухлые, волосы – мягкими колечками. Я люблю, когда Вовка вкладывает маленькую ладошку в мою руку. Это всегда доверчивый, очень важный для меня жест, от которого я ощущаю трепет и укол в сердце, что сжимается от любви. Вовку невозможно не любить – я в этом глубоко убеждена. Жаль, что это понимают не все.

– Ты зачем Лизе Коваленко пластилин в волосы влепил? – пытаюсь быть строгой. Вовка моментально становится тихим, хмурит брови и сопит, как ёжик.

– Светлана Петровна – ябеда-корябеда, – выдаёт с обидой мой медвежонок и забавно дует губы.

Я поправляю ему шапочку и заглядываю в глаза.

– Лизе пришлось волосы выстричь, боюсь, Лизиной маме это не понравится. И ты же знаешь: мне бы всё равно рассказали.

Вовка знает, поэтому вздыхает тяжело и отводит виноватые глаза.

– Она первая, правда! – возмущается бурно. – Из-за неё нам мужем и женой дразнят!

Да, дразнят. Лиза Коваленко и Вова Ковалевский – повод сочинять разные басни, а у детей, как известно, фантазия бурная. В своё время и я выхватила порцию насмешек, особенно если учесть, что с математикой у меня всегда было туго[1].

– Как бы тебя ни дразнили, девочек обижать нельзя, – воспитываю Вовку. – Мог бы наоборот – защитить или обидчика обозвать, на худой конец. А ты выбрал того, кто послабее.

Особенно, если учесть, что Лизе Вовка нравится, – добавляю я мысленно. Ох, уж эти пятилетки… Время взросления и первых нешуточных страстей.

Воспитывать у меня получается. Это то, чем я по-настоящему хочу и буду заниматься, если получится. Когда-нибудь у меня будет своя группа, а малыши уважительно будут обращаться ко мне: «Софья Андреевна».

Собственно, я уже немножко подрабатываю, но пока что ночной няней в круглосуточной группе, потому что днём я учусь. Пока ещё пытаюсь вырулить.

– Сегодня останешься с Алиной Михайловной, – говорю я Вовке за ужином, а я – на работу. Надеюсь, ты помнишь, как себя вести?

Тот активно кивает, наворачивая суп и вожделенно поглядывая на пюре с котлетой. Отсутствием аппетита ребёнок не страдает, а то, что меня дома не будет, его не расстраивает. Это значит, что заниматься мы сегодня не будем, а Михайловна разрешит ему мультики смотреть до отвала.

– А ну покажись, – приказывает Михайловна, когда я готова к отъезду, и я покорно застываю перед ней. Ничего такого. Джинсы и всё тот же толстый свитер под горло. Волосы я заплела в косу.

– Эх, яркости тебе не хватает! – заявляет моя бойкая старушка. – Но ничего, там тебе выдадут униформу, немного оттенит твой образ. А со временем научишься правильно себя подавать, хоть и не мешает всё же поработать над стилем.

Она крепко задумывается, видимо, придумывая тот самый мифический «стиль», которого во мне отродясь не было. Да и не до глупостей мне. Какая разница в каком образе мыть полы да унитазы?

– Я пойду? – спрашиваю тихо, выдёргивая Михайловну из глубоких размышлений.

– Иди, иди, – царственно машет она рукой. – И учти: такси я вызвала. А то знаю тебя!

Я украдкой вдыхаю, понимая, что Михайловну не проведёшь. Ну, буду надеяться, что всё же сумею заработать и не разориться на транспорт.

– Поездку я оплатила! Карточкой! – несётся мне вслед.

И мне бы задуматься: с чего такая небывалая щедрость? Но на тот момент подозрительность моя ещё не включается в полной мере. Я слишком доверчива, хоть жизнь уже не раз прикладывала меня лицом в асфальт.

Нет, скрягой Михайловна никогда не была, но деньгам счёт любила.

Всё говорило о том, что она не нуждалась в подработке. Квартира большая и уютная, с хорошим ремонтом. Вещи у неё не из секонд-хенда. Да и внешний вид, макияж, бирюльки-висюльки – неплохое капиталовложение в себя.

Я у Михайловны живу почти три месяца и считаю, что мне невероятно с ней повезло. До этого никак не могла найти съёмное жильё, которое было бы мне и по карману, и удобное, чтобы в университет, на работу добираться. И вот, с некоторых пор – и в детский садик.

А то, что она приняла меня «с прицепом» – везение вдвойне. И то, что Михайловна оказалась вполне адекватной и милой женщиной – тоже бонус плюс. В общем, уборщица в клубе – не самое страшное, что со мной случилось в жизни.

Когда я вышла на улицу, такси меня уже ждало. Водитель – улыбчивый и разговорчивый. Трещал всю дорогу и улыбался, а я только кивала да мычала: не очень-то я люблю дорожные откровения. Да и вообще не питаю слабости общения со случайными людьми.

– Эх, такая девушка да без охраны! – заливается пухлощёкий водила. – Что ж вам, молодёжи, в жизни не хватает? Вот сидишь ты – красивая, вся из себя, а тянет вас по злачным местам. Вот скажи, почему?

Он кидает на меня проникновенные взгляды, пытаясь что-то высмотреть или понять. Лучше бы на дорогу смотрел. Но машину он ведёт хорошо, поэтому я не возмущаюсь, а только пожимаю плечами.

– А я тебе скажу: с жиру вы беситесь, вот что! Шляетесь по этим клубам, ищете приключений на мягкое место. Всё вам не так! Нет бы по-нормальному, как положено. То ли дело раньше… Вот в наше время…

Мужика понесло в воспоминания. Он сетовал на времена и нравы, костерил сына и дочь, а я никак не могла понять, чем ему не угодила.

– Ну всё, приехали. Вот твой педиковский клуб! – сплюнул он презрительно, заводя машину на стоянку.

Я даже не поняла, что он имел в виду. Посмотрела только на него с недоумением.

– Спасибо большое, – вежливо поблагодарила и с облегчением открыла дверцу. Наконец-то избавилась от его шумной компании. Странный какой-то мужик.

Вечер встретил меня злым ветром, что перехватывал дыхание и сбивал с ног. Колючий снежок сёк щёки. Моментально закоченели руки. Ни варежек, ни перчаток у меня не было.

Клуб неоново сиял, подмаргивал и манил к себе. Прежде всего – теплом. Уж очень погода нынче нелётная.

«Голубая лагуна» – причудливо изгибались буквы, озаряя окрестность каким-то невероятно мертвецким сине-голубым светом, что вышибал невольно слёзы. А может, это ветер старался.

Я почти добежала до входа, когда меня осенило. «Вертеп», «притон разврата», – язвила медсестра. «Педиковский клуб», – презрительно сплёвывал водила. «Голубая лагуна» – бесстрастно мерцала неоновая вывеска.

Чёрт побери, куда я попала?!..

____________________________________________

[1] Софья Ковалевская - российский математик и механик. Первая в Российской империи и Северной Европе женщина-профессор и первая в мире женщина — профессор математики.

Глава 3

Софья

Отступать было поздно. Призрак Михайловны маячил позади, а впереди…

– Ты кто такая? – спросил перекачанный парень, загораживая необъятной спиной вход.

– Я от Островской, – пропищала я почему-то противным голосом, понимая, что выгляжу жалко и – стопроцентно – испуганно.

– А-а-а, новенькая уборщица, – смерил меня хищным взглядом этот любитель бодибилдинга. – В следующий раз заходи со служебного хода, – кивнул он куда-то в сторону.

Я вдруг подумала, что не хочу никакого другого раза. Может, Михайловна воспрянет, и мне больше не нужно будет её подменять?

Почему-то меня мучала мысль, что и медсестра, и водитель были правы. Работать в таком месте… стыдно. Я ведь будущая воспитательница. Мало ли кого сюда занесёт, меня увидят и… какой позор! Как-то я об этом не подумала.

Я, наверное, вообще плохо думала: мыслительный процесс – штука сложная и не всем головам доступная. Это я уже потом  сообразила, что вряд ли я встречу в этом месте тех, кто приведёт ко мне детишек, но в тот момент меня буквально паникой накрыло не по-детски.

Но бежать, сверкая пятками, не вариант, поэтому я с горящим лицом прошагала мимо охранника или вышибалы, услышала его одобрительный свист за спиной и вспыхнула ещё больше.

– Соня? – встретила меня девушка-куколка и тоже осмотрела с ног до головы цепким взглядом. Внутри похолодело. Они меня будут тут разглядывать как экспонат?

– Да, – кивнула несчастно, пытаясь понять, за что мне это всё.

– Пошли, я покажу, где раздеться, выдам форму. Давай, быстренько, что ты как неживая? Здесь нужно шустренькой быть. Михайловна клялась, что ты такая.

Укоротить бы Михайловне язык! А лучше пусть бы научилась говорить правду. Может, я б была готова к тому, что на меня обрушилось.

Уже переодеваясь и натягивая футболку с логотипом «Голубой лагуны», я вдруг успокоилась. Видимо, эффект неожиданности немного потерял свой блеск.

Справедливости ради, Михайловна и не лгала, а просто утаивала часть правды. Да и вряд ли бы я смогла ей отказать, а лишними бы сомнениями мучилась.

– Да не дрейфь ты! – фыркнула куколка Альбина, правильно истолковав моё состояние. – Ну, подумаешь, гей-клуб! У нас очень приличное заведение, хорошие посетители, левые сюда захаживают мало, персонал отличный. Между прочим, мы с улицы кого попало и не берём, чтобы ты знала! Михайловну ещё и благодарить будешь за отличное местечко! Если приживёшься, конечно. Но я б на твоём месте старалась.

– Я буду стараться.

Вдохнула, выдохнула, подколола косу узлом, чтобы не болталась.

– Вот и хорошо, – снова окинула Альбина меня долгим взглядом. – А ты ничего так, ноги длинненькие, попка ладная!

Меня снова как кипятком облили. Она на что-то намекает? Альбина понимающе хихикнула.

– Ладно, смущаешься, как девственница. Михайловна говорила, пацан у тебя растёт. Вот о нём и думай.

– Я думаю, – снова вздохнула.

– А руки тут не распускают, у нас строго. Если что, жалуйся. Тут всё только по взаимному согласию. Пошли, я тебя в курс дела введу и побегу. У меня другие обязанности, я официанткой работаю.

Альбина – тайфун. Молниеносная. Она и объясняет, и заодно с персоналом знакомит, не забывая едкую характеристику припаять или коротенькую сплетню подкинуть. А я немного дезориентированная, всё ещё слегка в своих мыслях – не очень в её болтовню вслушиваюсь.

Мне бы собраться, дебют всё же, а я пытаюсь гармонию найти в душе – наивная идеалистка, мечтающая, чтобы мир был прекрасен, даже когда камни с неба падают.

Может, поэтому я была невнимательной, погружённой в себя и собственные переживания.

Может, поэтому, когда наткнулась на преграду, не сразу поняла, что это не угол и не стена. Даже глаз не подняла, попыталась обойти. Но стена почему-то двинулась за мной вслед и перегородила путь, а затем и вовсе подхватила за талию, когда я от неожиданности собралась то ли растянуться на красивом кафеле, то ли показать, насколько хороша у меня растяжка. Неизвестно, насколько б хорошо у меня получилось бы.

– Привет, – мурлыкнули мне на ухо. От неожиданности я дёрнулась. И если бы не его крепкая хватка, снова рисковала оказаться в дурацком положении, когда пол близко, а всё остальное – унизительно высоко.

Пальцы его разжались и легко пробежались по моим бокам снизу вверх, почти до подмышечных впадин. Он что, щекотать меня вздумал?!

– Что вы себе позволяете?! – взвизгнула я поросёнком – хорошим таким, розовеньким, судя по тому, как снова полыхнули мои щёки. – Котяра! – обвинила я мужчину и наконец-то подняла глаза.

Подняла и утонула. До меня наконец-то дошёл весь сакральный смысл избитых штампов: перестать дышать, утонуть в чужих глазах, внезапное головокружение.

– Котя, тебя разоблачили! – хихикнула Альбина. – Вы знакомы, что ли? Хотя нет, тогда бы она точно не назвала тебя на «вы». Сонь, у нас тут по-простому, мы друг другу «тыкаем».

Мужчина рассматривал меня внимательно. Глаза у него карие, бархатные и такие… манящие, что ли. А сам он как шкаф. Ещё один качок. Рост у него так себе, под метр восемьдесят. На каблуки встану – вровень, наверное, будем.

Почему я об этом подумала – сама не знаю. Лезет же всякая ерунда в голову. Будто нужен он мне рядом, когда я на каблуки встану. Я их сто лет уже не надевала – некуда и нечего, если уж совсем честно. То ли дело кроссовки, балетки, полусапожки или ботинки удобные. Бегать в самый раз в любую погоду.

Я ведь что гончая сейчас. Не до изящества и красоты. Да и не до мужчин, откровенно говоря. Но стою и пялюсь во все глаза, ошарашенная, сбитая с толку какими-то совершенно неподобающими эмоциями.

– Костя, – протянул он мне руку, как мужчине, а затем, словно опомнившись, костяшками пальцев по щеке моей горящей провёл.

В нём жило нечто несочетаемое. Какая-то внешняя мягкость и затаённая глубоко внутри опасность. Что-то такое бархатное и приятное и одновременно стальное, несгибаемое.

В жизни я простодыра наивная – легко меня и обмануть, и вокруг пальца обвести. Может, потому что в людях всегда стремлюсь видеть хорошие, положительные черты, а на плохое внимания не обращать или искренне верить, что у человека просто шанса не было проявить самые лучшие свои качества. А так… умела я и наблюдать, и анализировать, ловить скрытые подтексты и тщательно замаскированные пороки.

– Софья, – ещё раз посмотрела ему в глаза и наконец-то сделала уверенный шаг назад, чтобы не стоять настолько близко, как сейчас.

– Добро пожаловать в «Голубую лагуну», – промурлыкал этот Котяра и, мягко обогнув меня, пошёл прочь. Не знаю, как я сдержалась, чтобы не оглянуться, не посмотреть ему в спину.

– Ты на Котьку не заглядывайся, – больно пихнула меня локтём Альбина, – он у нас парень серьёзный и железобетонный, на женские чары не шибко падкий, а точнее – не будет с этого края ни..фига. Вот.

– Нетрадиционал? – рискнула я спросить нейтральным, как мне казалось, тоном.

– Да нет, натурал, – охотно пояснила Альбина, – только переборчивый, и на нём где сядешь, там и встанешь. Парень на одну ночь. Не женится, – вздохнула она и сделала то, что я не осмелилась: посмотрела туда, куда смылся Котяра.

Подумаешь. Не очень-то и хотелось. Замуж и всё такое прочее. И вообще он не принц моей мечты. Слишком брутально-опасный, к тому же ростом мелковат. И вообще я сюда работать пришла, а не заглядываться на всяких Котяр, так что наваждения – прочь, да здравствуют мир и труд!

Глава 4

Костя

«Лагуна» гудела. Тихо, как волны спокойного моря. У «Лагуны» появилась свежая кровь, а это всегда будоражило. Ещё бы: после милой, но всё же древней Михайловны пришло это длинноногое чудо.

– Видел, да? – хищно скалился Тоха, оглаживая взглядом новенькую. – Прям закачаться можно. Всё на месте: попка, грудь, белокурые волосы в пояс и ноги, ноги, ноги… – прочертил он рукой бесконечную линию.

– Ты давай, за порядком приглядывай, – осадил я его. – А будешь слишком резвый, я тебе ноги переломаю, – вложил в голос побольше вкрадчивых, но опасных интонаций, которые действовали на всех безотказно.

Меня здесь побаивались, а я стойко поддерживал свой имидж мафиози. Да, я тут имею вес, авторитет и бессовестно культивирую образ мягкого кота с зубами тигра.

К тому же, я старожил. А ещё – лучший друг хозяина заведения. И все об этом знают, поэтому мой статус бармена никого не вводит в заблуждение. Ну, разве что совсем зелёных, которые периодически всё же меняются.

Девочки выходят замуж, рожают детишек. Или заканчивают институты и уходят работать по специальности. Мальчики, кто из натуралов, женятся и находят работу получше. Семью надо содержать. Платят здесь хорошо, но не достаточно для мужика-кормильца. Для настоящего добытчика.

Анатоль, видимо, бессмертный, потому что, отступив, всё же решил мне перечить.

– Да ладно тебе, Кость. Ты как собака на сене: и сам не ешь, и другим не даёшь. Хороша же, ну. Самому понравилась? Думаешь подъехать? Так и скажи, а не играй роль толстой дуэньи, тебе не идёт.

– Всё сказал? – вкладываю в голос бархатную опасность. Кажется, у меня получилось очень хорошо. Толян слегка бледнеет, но, вижу, не сдаётся, а решает притормозить.

Она хорошая. Новенькая. Я таких вижу издалека. От неё веет правильностью, принципами, отсутствием вероломства. Такие не способны лгать, а если уж врут, то во имя чего-то, а не для собственной корысти.

Нет, я не провидец, но в выводах уверен процентов на девяносто. И, может поэтому, не хочется, чтобы к ней подкатывали. Вредили её неиспорченности.

Смазливыми мордашками в «Лагуне» не удивишь – все как на подбор. А вот с моралью и чистотой, естественно, проблемы имеются. Как и везде. Может, поэтому я не пытаюсь найти идеал. Его в природе не существует.

Вечер набирает обороты. Посетителей становится больше, музыка звучит громче, в «Лагуне» царит полумрак, который вспарывают световые прожекторы. Я ловлю себя на том, что ищу светлую голову в этом праздничном хаосе.

Стойкая девочка, справляется. Усердная к тому же. Бегает без устали, улыбается вежливо. По тому, как ловко уворачивается от тех, кто желал бы её пощупать, я понимаю, что ей приходилось работать если не в таком же месте, то похожем.

– Что, Кость, залип? – спрашивает Арина.

Она из мастодонтов, как и я. Работает администратором посменно. Обычно сидит, как мышь, в кабинете, «три в ряд» играет, делая умное лицо. Ну, и появляется, когда возникает конфликт или проблемная ситуация. Но здесь такое нечасто, хоть и бывает – куда ж денешься.

– Приглядываю, – улыбаюсь ей, смешивая напитки.

– Ну-ну, – дёргает она тонкими бровями, пряча ехидную улыбку. – За одной уже доприглядывался. Может, надо немножко активность проявить?

Это она намекает на Аллу. В сентябре я её замуж выдал. За Драконова[1].

Эту историю из уст в уста только ленивые не передают. Это одна из баек «Лагуны». Местный фольклор практически.

– Давай я как-нибудь сам разберусь, – продолжаю улыбаться, но Арина ёжится, словно ей холодно. Правильно делает. Пусть лучше занимается прямыми обязанностями, чем за мной от скуки следит.

Но я и впрямь с девчонки глаз не свожу. Всё чудится: обидят. Слишком уж она светлая для этого места. Как лучик солнца, который сюда заглядывает, когда никого нет.

Вскоре становится не продохнуть. Сегодня холодно, и народ валит толпами. Всем хочется тепла, музыки, хорошего настроения, шоу посмотреть. Представления у нас эффектные.

Пока я работаю, а народ веселится, Софья из зала исчезает. Это нормально: у неё есть и другие обязанности. Да и отдохнуть, чашку чая выпить у нас разрешается.

Не знаю, что меня тревожит. Сам не понимаю, почему неожиданно решаю проверить, всё ли в порядке.

– Я отойду, – киваю второму бармену и ухожу в сторону подсобных помещений.

Софья сражается молча. Маленькая амазонка. Вид у неё потрёпанный и немного не тот, что я помню. Сразу и не соображаю, что заставляет меня застыть. Коса. У неё и правда длинные волосы. Не в пояс, как выразился Анатолий, но очень даже неплохой светлый канат, что болтается из стороны в сторону, пока она пытается вырваться из крепких рук подвыпившего мужчины.

Миг – и он накручивает её косу на кулак, заставляя девчонку замереть от безысходности и боли.

– Руки убрал и оставил девочку в покое, – приближаюсь я неслышно к парочке, что мирной никак назвать нельзя.

Мужчина поворачивает ко мне красное лицо. Он у нас бывает часто, но раньше ни в чём подобном замечен не был.

– Всё, всё, – поднимает он руки вверх, давая понять, что услышал и понял. – Ничего страшного не произошло. Размялись немного, – лыбится противно, показывая неровные зубы.

Я делаю звонок, вызывая охрану. Буквально через несколько секунд появляется Толик.

– Этого на выход, – киваю в сторону зарвавшегося посетителя. – На сегодня он своё и выпил, и отгулял.

Анатолий – профи. Мужик пытается бухтеть, но противостоять живой убойной силе охранника ему не под силу. С Толей подобные номера не проходят. Не удивлюсь, если он его немножко «пригладит» напоследок. Уж очень он молнии глазами мечет, замечая, как морщится, растирая запястья, наша новая уборщица.

Девчонка не плачет, что удивительно. Обычно такие нежные создания рыдают и ломаются. У этой, судя по всему, ещё и сила духа имеется.

– Как ты? – интересуюсь, замечая красные отметины на руках. Кожа нежная. Неудивительно.

Софья бледная, но глаза горят. Невыносимо синие. Мечет в меня молниями. Видимо, не совсем в себя пришла.

– Нормально, – бормочет, закручивая косу и остервенело закалывая её шпильками. Она, наверное, сама себе боли добавляет. – Всё в порядке.

– Ну и молодец, – скупо хвалю её и собираюсь вернуться за стойку.

– Костя, – окликает меня, и я останавливаюсь, но не поворачиваюсь. – Спасибо.

– Пожалуйста, – бросаю через плечо. – У нас такое редко. Не тот контингент преимущественно. Этому сюда больше хода не будет. Но если кто пристаёт – не молчи. Он же ещё в зале… начал оказывать знаки внимания?

Мне всё же приходится повернуться, чтобы видеть её лицо. Нет, плакать Софья не собирается. По вспыхнувшим щекам понимаю, что прав.

– Как только кто-то делает поползновения, нужно об этом говорить сразу. Для этого в «Лагуне» и существует охрана. Это их работа. Не нужно справляться в одиночку с подобным. Не всегда кто-то сможет оказаться рядом.

– Я поняла, – девчонка смотрит в сторону. Упрямая.

– С боевым крещением, – мрачно шучу я и удаляюсь.

Кажется, у нас снова вакантна должность уборщицы. Вряд ли этот нежный цветок появится здесь ещё раз.

Глава 5

Софья

В этом заведении я нападения не ожидала. Вот тебе и «руки не распускают». Как говорят: рано расслабилась. Но для меня это не шок. Приходилось и с кое-чем похуже сталкиваться. Плохо только, что не была готова, а так бы, наверное, выкрутилась и без посторонней помощи.

Я не люблю быть слабой. Не нравится мне, когда кто-то становится свидетелем моих слабостей. Спору нет, этот Костя мне помог, и я ему благодарна. Но к благодарности примешивается стыд: он видел, какая я никчёмная, от пьяного мужика отбиться не смогла, и это меня задевает.

Умом я понимаю: мужчины почти всегда имеют преимущество в физической силе, а поэтому противостоять им – затея не из простых. Поэтому я всегда сторонюсь тех, кто в хорошей физической форме. Мне больше импонируют ботаны. Мой кумир – Жак Паганель[1]. Немного рассеянный, но добрый учёный, высокий, стройный мужчина без вот этих всех трицепсов-бицепсов тестостероновых, которые меня напрягают.

Костя-бармен как раз из отряда маскулинных самцов «не моего» типа. Слишком мужик. К тому же, взрослый. Ему, наверное, за тридцать, и он совершенно не похож на доброго и хорошего мальчика.

И всё же… я напрягаюсь в его присутствии. Воздух звенит, будто наэлектризованный. Волосы дыбом встают. Может, поэтому хочу быть от него подальше. Инстинктивно.

Под конец ночи гудели ноги. С непривычки. А всё остальное – просто работа. Ничего сложного. Да и весело тут, необычно. Стыд мой ушёл. Ну, немного необычные люди – всего лишь. Местами эпатажные. А кое-кто и не выделяется из толпы. Культурная программа на высоте. Настоящий клуб, а не просто забегаловка, куда пришли выпить и поесть, развеяться.

Жизнь начала затихать около четырёх утра. Долго, конечно, особенно, если учесть, что ещё нужно вернуться домой, принять душ, приготовить завтрак и Вовку в садик отвезти. А потом и в университет на занятия сходить.

Я бы могла сэкономить время. Например, душ принять в клубе. Есть такая возможность. И у меня осталась бы пара часов на сон. Но кто ж знал. А я не взяла ни полотенце, ни принадлежности, ни смену белья. В следующий раз буду знать.

Как-то само собой получалось, что я готова прийти сюда ещё раз. Или столько, сколько понадобится. Это работа, а мне нужны деньги. Какая разница, где их зарабатывать?

Уже на выходе застываю и готова плакать от бессилия. У меня сдох телефон. Что ж я такая невезучая?.. Как вызвать такси, чтобы домой добраться?

– Какие-то проблемы? – тут же нарисовывается охранник Толик. Это тот, кто на входе меня сегодня встретил. Тоже немного вокруг меня крутился. И я бы не хотела, чтобы эта гора мышц тёрлась рядом. Всё из тех же соображений: не мой типаж. Слишком сильный и большой. А я таких стараюсь избегать. Но сейчас не до выбора. Мне нужно уехать. А у Толика точно есть телефон.

И только я открываю рот, чтобы попросить, рядом останавливается машина.

– В чём дело, Софья? – спрашивает Костя.

– Мне бы такси вызвать. Телефон сел, – лепечу быстро, чтобы не передумать.

– Садись, – открывает он дверцу. – Подвезу.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Это неправильно. Но на улице похолодало, у меня и ноги, и руки окоченели.

– Сонь, давай я подвезу, – улыбается мне Толик. Я перевожу взгляд с одного мужчины на другого и делаю выбор.

– Спасибо, – сдерживаюсь, чтобы не стучать зубами. – Я с Костей.

По крайней мере, этот смотрит равнодушно, а не заинтересованно. И уже спасал меня. Как ни крути, а это веские аргументы, чтобы опасаться Костю намного меньше, чем мужчину, который смотрит на меня с жадным интересом.

Я ныряю в машину, захлопываю дверцу, пытаюсь перевести дух и нагреться.

– Спасибо большое! – благодарю искренне. – Ты такой добрый!

– Не обольщайся, – кидает он на меня непроницаемый взгляд. – Я не рыцарь и не святой. И у меня правило: я не помогаю девам, попавшим в беду. Просто считай, что у тебя сегодня удачный день.

Еле удержалась, чтобы не фыркнуть. Подумаешь! Так и знала, что он непробиваемая дубина. Ну, это и хорошо. И я сделала правильный выбор. Пусть лучше уж этот сфинкс отвезёт, чем Толик, что глазами одежду с меня срывает.

– Тебе куда? – интересуется Костя усталым голосом.

– На Алексеевскую, – вздыхаю, чувствуя, как покалывают пальцы. В машине тепло, я наконец-то начинаю согреваться.

– Вы с Михайловной соседи? – кидает он на меня взгляд искоса.

– Нет, я у неё живу, – говорю очевидное и вижу, как удивлённо Костя приподнимает брови.

– Родственница?

– Квартиросъёмщица.

Не нравится мне этот разговор-допрос, словно я ему обязана что-то рассказывать и объяснять.

– Хм, – выдаёт этот тип саркастически, но больше ничего не комментирует. Что ему в этот раз не понравилось? Не верит? Думает, я лгу?

Внутри начинаю закипать, но предпочитаю посчитать до ста, чтобы успокоиться. Не хватало ещё перед ним оправдываться или спорить. Я буду выше дурацких подначек. А ещё я буду умнее.

Весь оставшийся путь мы молчим. Я постепенно успокаиваюсь. Костя машину ведёт. Я украдкой его рассматриваю от нечего делать. В окно не посмотришь – темень, а думать ни о чём не хочется: я устала.

Не греческий профиль, конечно. Нос когда-то сломан, зато скулы и челюсть хоть куда – мужское начало так и прёт. Стрижка короткая, руки сильные и большие. Ладонь у него – моих три войдёт запросто. Ресницы тоже хоть куда – короткие, но густые. Они делают его лицо мягче, если присматриваться.

– Приехали, – останавливается он у подъезда. – Телефон мой запиши. Отзвонишься, как в квартиру зайдёшь.

– Это лишнее, – вежливо улыбаюсь и стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. – Здесь очень хороший район, тем более, в подъезде никто не пристанет.

Костя смотрит на меня мягко. Но за этой мягкостью сквозит такая сила, что хочется поёжиться или руками себя обнять.

– Сделай так, как прошу, – в голосе нет угрозы, но гипнотизм какой-то явный. Я невольно телефон достаю.

– У меня сел. Я же говорила, – вздыхаю радостно. Рано радовалась. Он мне визитку даёт.

– Будь хорошей девочкой, Софья. Я устал и хочу спать. А спать я хочу спокойно. И это не потому что я хороший. Просто если ты где-то застрянешь или куда-то вляпаешься, не хочу, чтобы меня будили. А Михайловна всех на ноги поднимет, если ты не в курсе.

Я моргнула. Нет, не в курсе. Хорошая старушка. Добрая. Не надоедливая. В жизни бы не подумала, что она будет всех доставать в случае чего.

Он, можно сказать, взял и вложил в руку визитку. И пальцы мои сжал для надежности.

– За последний час она мне три раза звонила, – выдаёт Костя, – а я голову ломал, почему. Теперь мне всё понятно. Беги домой, Софья.

Звонила? Зачем? Но об этом я лучше у неё спрошу. И я побежала, махнув рукой на прощанье. А он стоял, дожидаясь, пока я в подъезде скроюсь.

Мне нравилось, как он меня называл. Софья. Это звучало… красиво и по-взрослому. Гордо даже. И намного красивее, чем Соня.

Глава 6

Костя

Я не спасатель юных дев. Надо же. Ёжусь от слов, что всплыли внезапно, как подводная лодка на вражеской территории. Однажды я уже произносил подобные слова вслух. Всё закончилось тем, что Алла стала почти родственницей.

Нет, не кровной, к сожалению. Но есть узы, что гораздо крепче крови. Они сейчас за городом живут. Драконовы и Лика, тётка моя любимая. Алла ждёт второго ребёнка, а я… Наверное, слишком долго надеялся.

Нет, я ни о чём не жалею. Как говорит моя мама, у каждого своя судьба, поэтому не стоит думать, что она ко мне несправедлива. Просто уготовила другое, и я не спорю. Принимаю всё, как есть.

Я не спешу уезжать. Хочу дождаться звонка этой белокурой нимфы с синими глазами. Да, рассмотрел, пока приглядывал. Неиспорченные девочки нынче редкость. А эту обидеть – всё равно что щенка бездомного пнуть или коту к хвосту трещотку привязать.

Она не звонит. Упрямая. Чувствую, как раздражаюсь. Готов уже Михайловну набрать, когда раздаётся телефонная трель.

– Прости, пожалуйста, – голос её звучит очень тихо. – Телефон после разрядки включаться не хотел. Всё хорошо. Я дома. Езжай уже домой.

И я понимаю, что она видит, как моя машина торчит под подъездом. В окна выглядывала. Надо же.

– Спокойной ночи, – слова произношу намеренно бесстрастно и отключаюсь.

Мне бы с места сорваться и домой – упасть и уснуть, но какое-то время сижу, барабаня пальцами по рулю. Дома меня никто не ждёт, поэтому несколько минут в тишине ничего не решают. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Всего лишь ночная стынь и подкрадывающаяся зима за стеклом. Может, поэтому как-то пусто на душе.

Хватит на сегодня лирики. Материализм – крепкая основа бытия. Поэтому я завожу мотор и выезжаю из сонного тихого двора

Софья

– Ну, как тебе? – спрашивает Михайловна почти на пороге. Она, что называется, по стеночке движется. Трудно ей и больно, и это тревожит меня не на шутку. Она ж такая всегда бодрая и энергичная, а сейчас ей словно крылья обрезали.

– Всё хорошо, Алина Михайловна, – раздеваюсь и иду на кухню. Надо выпить горячего сладкого чая. Завтракать рано, а я голодна, оказывается. Физические упражнения даром не прошли. Может, и хорошо. Я давно даже зарядку не делаю, а тут спортивное мероприятие, считай, бесплатно. Очень полезный комплекс упражнений – наклоны и приседания, бег по пересечённой местности.

Невольно разжимаю ладонь. Надо же. Там визитка. Зажала так, что даже раздевалась – не выпустила. Кладу её на стол. Константин Громов. Ему идёт. Гром. Грррозная такая фамилия, ему под стать.

– Тебя Костичек подвёз? – бурно радуется Михайловна. – Ах, какой хороший мальчик!

Ну, да, для Михайловны он мальчик, безусловно. Но для меня Костя и «мальчик» – вещи несовместимые.

– Да, я вот, – мямлю, ставя чашки и моя руки, – телефон разрядился, поэтому такси вызвать не смогла.

– А я-то думаю, почему дозвониться не смогла! – осторожно, бочком, охая и страдальчески морщась, Михайловна пристраивается на стуле.

– Не нужно было ему звонить, – мягко упрекаю я её. – Но благодарю за беспокойство. Я же взрослая, вы знаете. Умею справляться и сама.

– Нужно, не нужно, – ворчит Михайловна, – всё ж я тебя туда отправила, так что ответственность никто не отменял, а я люблю всё под контролем держать, вроде уже и не чужая ты мне.

Я задыхаюсь от её слов. Слёзы на глазах выступают. Пытаюсь дышать, чтобы не дать себе расплакаться, потому что её неравнодушие дорогого стоит. Это и неожиданно, и приятно. А ещё горько. Есть на то причины, но я стараюсь их не вытягивать на свет божий. Мне нужно быть сильной, иначе рассироплюсь, а потом будет во много раз больнее.

– Ты это, позвони, – кивает она на визитку. – Раз дал, просил же?

– Ах, да-да, – суечусь, подключаю шнур питания. Мой старенький телефон, как назло, упрямится, включаться не желает. Я даже думать не хочу, что будет, если он вдруг заартачится и не захочет работать. Сейчас лишние траты мне не по плечу.

Всё случается одновременно: чайник закипает, телефон включается, а мне опять приходится выбор делать. Я в окне машину Громова заметила. Стоит, ждёт, а я тут…

Чувство вины стискивает горло. Он устал, спать хочет, а я его задерживаю. Вот же – обязательный какой. Не удивлюсь, если поднимется и за шкирку оттреплет. Поэтому я хватаюсь за телефон, отчитываюсь. Точнее, оправдываюсь. А в ответ вежливое, но холодное:

– Спокойной ночи.

Да я и не жду от него чего-то особенного. Всё правильно. Но почему-то стою у окна, смотрю и гадаю, почему он не уезжает. Про чай забыла. А машина всё так же стоит, как хищник, что затаился и ждёт. Чего, спрашивается?

Когда он наконец-то вырулил, я поняла, что затаила дыхание. Вот же. Гипноз какой-то. Но, наверное, это всё от чувства вины. Из-за своей несобранности заставила человека ехать неизвестно куда.

Но долго сокрушаться мне некогда. Отмираю. А Михайловна всё так и сидит на стуле, сверлит меня внимательным взглядом.

– Костик хороший, – говорит она, в глаза мне заглядывая. – Такой… надёжный. Отличный парень. И не из этих стрекозлов, у которых ветер в голове. Вот у меня Богдан такой же – правильный. Только, зараза, не женится никак. Нет для него девушки достойной. Может, как и для Константина. Они, видишь, постарше, мудрее, жизнь нюхали. Им вертихвостки даром не нужны. А правильные девочки нынче редкость. Хоть и встречаются, да.

Слишком уж она пристально меня разглядывает. Становится неуютно и неловко. Я вряд ли тяну на неземной идеал, поэтому даже слышать не хочу, что там Михайловна придумала или нафантазировала.

– Чай будете? – спрашиваю, чтобы сбить её с прицела ненужных мыслей и выводов.

– Буду, конечно! – охотно кивает головой. – И хлебушка подрежь, и колбаски с сыром. Что-то я проголодалась. Сейчас мы чаю, бутербродов, сушек пожуём! Мёд тоже доставай!

Отличное начало дня. Спать только некогда. Но после быстрого душа жизнь снова наладилась, а после посиделок с чаем – вдвойне. Чай у Михайловны хороший, душистый, крупнолистовой. Сплошное удовольствие. Одно плохо: на сытый желудок глаза сами по себе закрываться начали.

Но если кто и сдаётся, то не я. Я вон «Голубую лагуну» выдержала, а выспаться я могу и позже.

– Ну что, не испугала тебя работа-то? – хитро жмурит глаза Михайловна. – Пойдёшь ещё раз туда?

– Пойду, – киваю, помешивая кашу. Я для Вовки овсянку варю. Он её любит. С маслом, с яйцом, с белым хлебом.

Знаю: нам бы немного ограничиться нужно. Он уже в весе перебирает, но никак не могу уговорить себя быть построже. Я всё ещё помню его впалые щёки и голодный взгляд, и поэтому позволяю ему есть, а себе – эту слабость: кормить его хорошими продуктами, впрок, даже зная, что в садике у ребёнка ещё один завтрак будет, от которого мой Вовка никогда не отказывается.

– Вот и молодец, – радуется Михайловна.

– Вы должны были мне сказать, что это за место, – всё же решаюсь Михайловну пожурить.

– Меньше знаешь – лучше спишь! – изрекает она, совершенно не чувствуя себя виноватой. – Пойду, может, усну наконец-то.

Кряхтя и охая, она поднимается со стула. Я помогаю ей. Шаг за шагом, осторожно, веду её в спальню и помогаю снять халат, лечь в кровать. Михайловна наконец затихает, а я ухожу. Загружаю стирку, мою посуду – делаю мелкие домашние дела, чтобы не уснуть. У меня впереди очень долгий день, поэтому лучше не присаживаться и глаза не закрывать. А то пиши пропало.

Глава 7

Софья

– Со следующей недели – на пятидневку, – ставлю я перед фактом Вовку. Тот недовольно сопит и дует губы, но козни строить не смеет. Он хоть и маленький ещё, но хорошо понимает, что это вынужденная необходимость.

– Не хочу, – всё же не выдерживает он.

– Так надо, малыш, – вздыхаю я и поправляю ему шапку, что налезла на глаза. – Мне работать надо, а ты ж у меня умница. Тем более, целых два дня мы будем вместе, не считая выходных. По сути, тебе три дня потерпеть придётся. А это не так уж и много.

Круглосуточная группа – наше спасение. Во-первых, я там подрабатываю. Во-вторых, мне есть куда Вовку пристроить и не переживать. Особенно теперь, когда ночи у меня, судя по всему, будут заняты. Вешать ребёнка на приболевшую Михайловну – неправильно. Ей на ноги надо встать, отдыхать больше, а Вовка, хоть и послушный, но всё же ребёнок, за ним приглядывать надо.

У меня круговерть обыкновенная. Вовку – в садик, сама – на занятия, после – в магазин, немного поспать, домашними делами заняться. Всё по плану, никаких поблажек.

Да, таксист был в чём-то прав: мои ровесницы наслаждаются жизнью, по клубам ходят, с юношами встречаются или просто находят время поболтать, сходить куда-нибудь. У меня с этим всё сложно.

– Так не годится, Ковалевская! – заявляет моя единственная, но самая верная подруга Дашка.

Мы с ней со школы дружили, а дальше наши дорожки разошлись: учимся в разных вузах, не совпадаем, встречаемся редко, больше по телефону разговариваем. Вот как сейчас.

– Ты когда в последний раз отдыхала и в люди выбиралась? – вопрошает она.

– Не поверишь: буквально несколько часов назад, – улыбаюсь, прижимая телефон к уху, отчего шапка стремится и с головы слезть, и перекособочиться, и вообще откинуться в неизвестном направлении. – Так наотдыхалась, что до сих пор неоновые огни в глазах горят.

– А вот с этого места поподробнее! – мигом воодушевляется Дашка, и я вкратце рассказываю ей о новой работе.

– Круть! – задыхается она от восторга. – Нужно будет сходить, посмотреть. Ты меня заинтриговала! Только надо, чтобы ты не работала, а отдохнула по-настоящему, – вздыхает сокрушённо.

– Ты ж знаешь: у меня обстоятельства.

– Ну, да, – сникает она, держит паузу, а затем добавляет оптимистично: – Главное – держись! Всё в этом мире надо пережить! А всем, кто будет палки нам в колёса вставлять, дружно скажем: не дождётесь!

Она всегда поддерживает меня. И эти звонки – как связь с Большой землёй: помогают мне карабкаться дальше. Дружеское плечо для меня очень много значит.

– Так и будет, Даш, не сомневайся, – свернула я разговор. Слёзы близко. От благодарности. А так… маленькая слабость, с которой я справлюсь, потому что правильно подруга сказала: никто и никогда больше не дождётся моих слёз!

Костя

Поспать толком не получилось. Мысли всякие в голову лезли, а с утра нашлись дела, что требовали моего внимания. Ближе к обеду, когда я готов был вырубиться и поспать хоть несколько часов, позвонила Лика.

– Как ты, сынок?

Она часто так меня называла. Я у них с мамой – один сын на двоих. И сложно сказать, кто вложил в меня больше – мама или Лика. Голос у тётки грустный немного. Я умею ловить эти интонации, а поэтому невольно волнуюсь.

– У меня всё хорошо, – спешу её успокоить.

– Я скучаю. А ты давно к нам не приезжал. Совсем забыл.

Она знает, почему я приезжаю редко. Там Алла и Драконов её ненаглядный. А мозолить глаза лишний раз и вызывать ненужные эмоции – незачем. Мне вполне хватает того, что Лике с ними хорошо, а дозированные встречи раз в месяц приемлемы и для меня, и Драконовых.

Главное – Лика ожила, дом её мужа службу сослужил. Жизнь продолжается. А я… счастлив, когда у моих близких всё хорошо.

– Очень много работы, ты же знаешь, – слабая отмазка, но другого ничего придумать не могу.

– Бросал бы ты свой клуб. Ну зачем тебе там надрываться? – заводит Лика старую песню. Она всё равно не смирилась с моим странным хобби, хоть я ей и объяснял, что для меня значит работа барменом. – Лучше бы отдыхал больше и на девушек внимание обращал.

Эта песня тоже не новая. Не хочется ей напоминать, что последний раз, когда я всерьёз засматривался на девушку, закончился не в мою пользу. Проще как-то жить без этих душевных потрясений. Комфортнее и ненапряжнее. В конце концов, не всем мужчинам суждено влюбляться, жениться и обзаводиться котами, собаками, кучей детишек. Без них как-то спокойнее, шерсть клубками от животных по дому не вьётся, а тихо, чисто, благородно.

Пусто. Но этот коварный внутренний голос я пинками загоняю поглубже. Пусть сидит и не высовывается.

– Лика, – добавил я в голос суровости, – мы это уже сто раз обсудили.

– Да хоть двести! – показывает огненный характер тётка. – Жениться тебе пора, Кость. Вот нашёл бы хорошую девушку, стал бы чаще к нам заглядывать, и все были бы спокойны и счастливы!

– С хорошими напряг, Лик, – улыбаюсь я невольно. – А кто попадя нам не годится, ты же знаешь.

– Я только сейчас поняла, что неправильно тебя воспитывала. Надо было кардинально подходить. С ремнём в руках или хворостиной. Не добили мы тебя сынок, вот что. Всем хорош: умный, красивый, успешный, но дурак.

– Что поделать? – развёл я руками, забавляясь. Определённо: Лика умела поднимать тонус, когда настроение критически опускалось ниже плинтуса.

– Лучше б ты грузчиком где устроился! – продолжает полыхать тётка. – А то мне всё чаще кажется, что твоё непонятное хобби слишком на тебя влияет и что ты выбрал эту дурацкую работу в самом неподходящем месте не зря!

Всё, это последняя точка кипения, когда Лика вспоминает о некоем своеобразии «Голубой лагуны».

– Я заскочу на выходных, – обещаю, понимая, что и правда, оттягивай, не оттягивай, а в гости заявиться нужно. К тому же, это очень хорошая тема, которая быстро остужает Ликин боевой пыл.

– Правда? – теряется тётка. В её голосе я слышу надежду и слёзы. Медленно выдыхаю, чтобы уменьшить давление в груди. Я её всё же люблю. Она дорога мне, и это не вычеркнуть, не забыть, не исправить. Да и не нужно. У каждого человека должна быть семья – я в этом глубоко убеждён.

– Честно-честно, – клянусь, как в детстве.

– Вот и хорошо, мой золотой, я пирожков напеку. С яблоками и капустой – как ты любишь. В этом году яблок уродило – девать некуда. Возьмешь с собой. Витамины. Нечего всякую гадость по супермаркетам подбирать, когда есть своё, натуральное, без химикатов и всех этих ГМО.

Тётка оседлала очередного своего конька, и я ещё несколько минут слушал её ворчание, понимая, что соскучился.

И пока она бормотала, я прикидывал, какие подарки и гостинцы купить, чтобы их порадовать. Мою любимую тётю Лику. Аллу беременную. Аську смешливую – её дочь. Бастинде лохматой игрушку куплю, а Персику – какого-нибудь паштета, он любит. О Драконове старался не думать. Как-нибудь уж потерпит меня, никуда не денется.

Но, строя планы, я даже подумать тогда не мог, что всё выйдет не так, как я себе навоображал.

Глава 8

Софья

– Софьюшка, – кряхтит Михайловна, – надо бы нам графичек с тобой обсудить. Ты ж не бросишь друга в беде? Я как бы планирую в «Лагуну» вернуться, но, сама понимаешь: возьмут кого другого со стороны – выпихнут под зад коленом.

– Вам там нравится? – задаю вопрос, что мучает меня со вчера.

За три месяца мы с Михайловной буквально срослись: общий язык нашли, взаимопонимание, жили мирно, без подозрений и лишней нервотрёпки.

Я сразу поняла: ей общения не хватает, потому что в деньгах она не нуждалась. И в клуб именно поэтому шастает, наверное.

А уж если совсем откровенно, мне с ней невероятно повезло. Я уж не знаю, кому в небесной канцелярии поклоны отвешивать за то, что случайно натолкнулась именно на её объявление. За те деньги, что ей плачу, вряд ли я смогла бы найти что-то нормальное да ещё и почти в центре.

– Нравится. Почему ж нет? – соглашается Михайловна. – Среди людей, интересно. Движение – жизнь. Всё лучше, чем дома сидеть или с пенсионерками на лавочке у подъезда. Внук у меня вырос, правнуков, наверное, не дождусь.

Михайловна горько поджимает губы. Она почти ничего не рассказывает о своей семье. Так, прорывается иногда, и не всегда весело. Она вообще не типичная старушка. Те любят сплетни собирать, обсуждать всех, кто на язык попадает.

Михайловна любопытная и болтливая, но я ни разу от неё не слышала: «А Машка из пятнадцатой с Васькой тягается» или что-то подобное. Она лучше сериал обсудит, расскажет, где продукты качественные и недорогие купить, похихикает, сидя в «Одноклассниках». Никогда в душу не лезла с расспросами, не задавала дурацких или неудобных вопросов.

Михайловна была очень деятельной, но одинокой старушкой. Я знаю, что у неё есть семья. По крайней мере, внук Богдан, о котором она изредка вспоминает и с которым болтает по телефону пару раз в неделю, а может, и чаще, но не при мне. Но за три месяца никто ни разу к ней не приехал.

Вполне допускаю, что она мотается в гости. Михайловна, как и все великие полководцы, передо мной не отчитывается. Как и я перед ней. У нас в этом плане – мир и согласие.

– Я знаю, что ты подрабатываешь, и тоже по ночам, – торопливо тарахтит она, – но в «Лагуне» смена не каждую ночь, так что можно будет совмещать. А потом, глядишь, я на ноги встану, и всё наладится. Там же нормально, место приличное. Хорошую девочку никто не обидит.

Кажется, Михайловна в этом свято уверена, а я молчу про вчерашний инцидент. Зачем её тревожить? Ничего же не случилось. Конечно, ей не приходилось ни с чем подобным сталкиваться, потому что вряд ли кому в голову пришло бы приставать к ней. А я… наверное, у меня на лбу написано, что я жертва.

– Я буду работать, – снова подтвердила готовность помочь и ей, и себе. – Думаю, у меня получится совместить. В крайнем случае, я с напарницей поменяться сменами в садике могу.

– Вот и хорошо, – Михайловна улыбается и радуется.

Много ли надо человеку для хорошего настроения?

Костя

Я в ней ошибся. Она пришла снова. Вышла из такси, бодро потопала к служебному входу. А я стоял и смотрел.

Шапка у неё смешная, девчачья совсем. Да что я… Она и есть девчонка. Сколько ей? Первокурсница, небось.

Толян её окликнул, она обернулась, махнула рукой. Пальцы тонкие. Замёрзла небось. Одета, скажем прямо, не по погоде. Немудрено, что пришла. Деньги – мощный стимул, позволяющий забыть о страхе. А так бы вряд ли она ещё раз сюда ткнулась.

Улыбка у неё искренняя. Никто, видимо, не успел ещё испортить светлую душу. Как же тебя угораздило, девочка? Вокруг столько грязи.

Я бы, наверное, не хотел наблюдать, как она меняется. Становится взрослее, опытнее, циничнее, обрастает панцирем, учится курить или пить, флиртовать с мужчинами.

Чёрт. Куда-то не туда уносят меня мысли.

Мне бы головой тряхнуть, выкинуть оттуда девчонку, а вместо этого я представляю, как она сейчас снимает куртку, дует на свои тонкие замерзшие пальцы, согревая их дыханием…

Представляю, как обе её узкие ладошки легко бы поместились в моей одной. Как я грею их и тоже получаю порцию тепла от её улыбки, предназначенной мне, а не Толяну.

Всё-таки пришлось тряхнуть головой. Как оказалось, бесполезно.

– Здравствуй, Костя, – тихий голос за спиной.

Я её не вижу, но представляю. Воображение живо дорисовывает тонкую фигуру, джинсы, футболку с логотипом «Голубой лагуны». От Софьи пахнет чистотой – совершенно особенный запах, без примеси духов.

Тонкие. Ей бы подошли тонкие духи с почти неслышными нотами. Их чувствуешь, когда прижимаешь девушку к себе, зарываешься пальцами в волосы. Запах, принадлежащий мужчине, который её обнимает, и никому больше.

– Здравствуй, Софья, – я оборачиваюсь, чтобы наконец-то её увидеть. Минимум косметики. Волосы стянуты в хвост и уложены тугим узлом на затылке. – Думал, ты больше не придёшь, – сам не знаю, зачем озвучил свои мысли.

– Я пришла, – просто отвечает она. Улыбки мне не дарит. Смотрит вроде бы спокойно, но глаза становятся колючими. – Я не такая слабая и беспомощная, как ты думаешь.

– Я не думаю.

На миг она словно становится ещё выше и тоньше.

– Это видно. Изредка можно думать всё же. Хорошего вечера, – кивает, как королева, и уходит.

Девочка кусается. И я вдруг понимаю, что меня невероятно заводит. Вот это сочетание нежного цветочка и стойкого духа. Неосознанно тянет на какие-то сомнительные подвиги, но я себя одёргиваю. Я привык к стабильности, а крутые горки ни к чему.

Вечер уже начался. У нас есть посетители. Совсем мало. Возможно, сегодня их будет меньше. А может, больше. Не угадать. Всё зависит от того, сколько будет желающих выйти из дома в мороз.

Я наблюдаю, как Софья протирает столики. Улыбается. Не мне.

Я протираю стаканы, делаю всё то же, что и всегда, но кому я вру: я наблюдаю за ней. Как когда-то наблюдал за Аллой. Это сравнение мне не нравится, и я пытаюсь отвлечься, загрузить себя делами, но нет-нет да поглядываю. Даже не так: приглядываю в полглаза. Если к ней кто-то посмеет пристать, я всегда смогу прийти на помощь.

Правда, сегодня, по всей видимости, помощь моя не понадобится: Толик с неё глаз не сводит. Открыто пялится. Молодой здоровый самец под два метра ростом. Шикарный экземпляр. И давно я не видел, чтобы его от девочек плющило. Такие, как он, вниманием женского пола избалованы. А тут смотри-ка: стойку сделал, но, к его счастью, знаков внимания не оказывал. Только глазами ел. И это тоже почему-то меня задевало.

Вечер прошёл спокойно, без лишних всплесков, и закончился пораньше. За последним посетителем дверь закрылась минут двадцать назад, но я не спешил. Ждал. Но почему-то ни Софья, ни Толик уходить не спешили. Я не видел, чтобы они уходили. И ноги снова понесли меня к коридору со служебными помещениями.

Очень тихо, поэтому слышно, как где-то льётся вода.

Толика я нахожу на охранном посту. Он так увлечён, что не слышит моих шагов. Да куда ему. У меня у самого ноги к полу прилипают, когда я вижу разворачивающуюся перед моими глазами картину.

Глава 9

Костя

Толян сидит у монитора, разве что не вывалив язык. Полностью погружён в созерцание.

Я слышу, как гудит процессор. Как шумно дышит охранник. Я вижу, как мигает его телефон: то ли звонок, то ли сообщение пришло. Но Толику не до того: он рассматривает девушку, что принимает душ.

Она поворачивается осторожно, чтобы не намочить волосы. Она подняла их. Накрутила узел на макушке. Выступающие лопатки, позвонки, тонкая талия, округлые бёдра и очень красивые ноги. Бесконечные. Толян прав. Пятки розовые, нежные.

Я готов был, как и охранник, окаменеть, разглядывая девушку. До тех пор, пока не увидел синяки у неё на запястьях. Это почему-то меня отрезвило.

– Ты что делаешь? – голос мой в тишине прозвучал как выстрел.

Толян дёрнулся. Обернулся. Глаза у него как у сумасшедшего. Шальные и не совсем разумные. Мышцы напряглись. В штанах небось кол стоит.

– Фу, Котя, ты меня напугал, – шумно выдыхает Толик. – Видишь, наблюдаю за порядком, – кивает на экран, улыбаясь.

– Вижу. Это чьё распоряжение – поставить камеру в душевую? – холодно интересуюсь, разглядывая этого примата.

Толян застывает, а потом вальяжно разваливается в кресле.

– Ой, да перестань. Она там испокон веков стоит, чтобы ты знал.

– Не знал. И, думаю, это нарушение личных границ. Твоя задача не за персоналом следить.

– Да конечно! – крысится он на меня. – Тут кого только ни бывает! И комнаты вип у нас имеются, если ты не в курсе. И мало ли что. Контингент, сам знаешь, какой. Ширнутся там, или ещё что – пляши потом, как угорелый.

– Это комнаты для персонала, – продолжаю я на него давить, чувствуя, как внутри поднимается тёмная волна.

– Ну и что? Для тебя новость, что ли, что и персонал здесь иногда зажигает. Тебе ли не знать? – намекает он на историю с Аллой и Драконовым, и это именно тот момент, когда у меня сгорают предохранители.

– Отключи камеру, – двигаюсь я на него мрачной тучей. – И после того, как мы с Софьей уйдём, ты уберёшь её из душа и подсобных помещений для персонала. А я завтра поговорю с Андреем Михайловичем.

Толик идёт пятнами, из чего я делаю вывод, что хозяин клуба не в курсе его самодеятельности.

– Вы с Софьей?! – у него будто голос другой стал, слишком уж изменился.

Хм. Или Андрей в курсе, и Толика сейчас совершенно другое заботит, чем превышение полномочий на рабочем месте?

– Мы с Софьей, – подтверждаю спокойным голосом и сверлю убийственным взглядом Толикову переносицу. Если он сейчас на меня бросится, я готов. И, кажется, как никогда в жизни, у меня чешутся кулаки.

– Коть, скажи сейчас, что ты это несерьёзно, – встаёт Толян во весь свой почти двухметровый рост. – Первый раз в жизни девушка понравилась, и вечно кто-то поперёк дороги встаёт.

– Ну, раз вечно, значит не первый раз, – холодно возражаю я. – Найди другой объект, а Софью оставь в покое.

Толик руки на груди складывает. Смотрит на меня задумчиво сверху вниз. Видимо, мысли ворочает. Тяжело ему это даётся.

– Вот скажи: на хрена она тебе сдалась? Ты ж бетонный, Коть. Ты чисто из вредности или как?

– Или как, – кидаю и ухожу, но на пороге его комнатушки оборачиваюсь: – Я тебя предупредил, Толь. Давай без самодеятельности.

Он молчит, но его тяжёлый взгляд я чувствую затылком. Не уверен, что он отступится. Если я бетонный, то Толик – твердолобый. Упрямый очень. Любит своего добиваться всеми доступными способами. И не совсем правильными – в том числе.

Дело на самотёк пускать не собираюсь: иду по коридору и останавливаюсь напротив душевой. Как чёртов мафиози или сутенёр. Ещё и руки на груди складываю. Но я не чувствую себя глупо. Я чувствую, что всё делаю правильно.

Софья выходит оттуда полностью одетая. Только лёгкие завитки на шее да розовые щёки выдают, что она делала. В руках у неё пакет и полотенце, которые она со слабым криком роняет, уставившись на меня в немом ужасе.

– Через десять минут жду тебя у входа, – говорю спокойно, но так, чтобы она поняла, что шутить со мной или играть не стоит. – Отвезу тебя домой.

– Спасибо, – пищит она, – я сама, такси вызову.

Пальцы у неё подрагивают, а я чувствую, что злюсь. Из-за того, что напугал. Из-за того, что она меня боится, будто я монстр из фантастического боевика. Потому что от разговора с Толиком ещё не отошёл и плюнуть и уйти не могу.

– Через десять минут, – добавляю глубины в голосе. – И перестань трястись. Я не кусаюсь.

Софья справилась за пять минут. Выскочила из здания, как ошпаренная. По сжатым губам и стремительности, я понял, что она тоже злится.

– Это совсем не обязательно! – выпаливает она, как только усаживается рядом со мной. – Вы… ты не обязан! – путается, не зная, как ко мне правильно обратиться. – Я скажу Михайловне, чтобы она тебя не напрягала.

Она думает, что я старушке потакаю?

– Михайловна ни при чём, – говорю чистую правду. – Я живу неподалёку. Такси – дорого. А тебе нужны деньги. Ведь нужны?

Она замирает, сжавшись, как пружина, что готова выстрелить в небеса. Может и не отвечать – и так видно.

– Ты же не помогаешь девам? – цедит она сквозь зубы, и я представляю, чего ей стоит сдержаться.

Заводит. Она меня заводит. Никогда не испытывал тяги к девушкам, которые готовы со мной спорить и сопротивляться. Но с этой с самого начала всё неправильно. Поэтому лучше не думать.

– Скажи честно: тебе что-то нужно от меня? – кидает она на меня обеспокоенный взгляд. И что-то затравленное, жуткое проскальзывает в её взгляде. Её кто-то обидел? Обижал?..

Медленно считаю до десяти, потому что эти мысли мне неприятны. Не то, что Софья думает обо мне, а то, что кто-то её запугал настолько, что она готова в каждом мужчине видеть плохое.

– Мне ничего не нужно, расслабься, – советую ей очень спокойным голосом и наконец-то завожу машину. – А что касается того, что я не помогаю девам…

Держу паузу. Искоса наблюдаю, как она замирает в ожидании ответа. Чёрт, она всё равно на взводе. Тронь её сейчас пальцем – выскочит из машины с визгом.

– Я передумал, – рублю канат. Или сук, на котором сижу. Да и хрен с ним. Внизу бывает намного интереснее, чем на высоком дереве, где и тебя никто достать не может, но и ты ни до кого не дотянешься.

Глава 10

Софья

Так не бывает. Только не со мной. Слишком хорошо – это значит, что скоро будет очень плохо, поэтому я не верю мужчине, что спокойно, сосредоточенно ведёт машину.

Мне не понятна его забота. Особенно, после показательного фырка, что он девам не помогает. Что это за игры в «помогаю», «не помогаю»?.. Почему он передумал? Есть же для этого причины?

– Софья, перестань придумывать то, чего нет, – прерывает Громов молчание и мои трусливые, скачущие, как кенгуру, мысли.

– Учти: я собой не торгую, – заявляю слишком громко и, кажется, слова звучат истерично, потому что, пока мы молчали, я успела себя накрутить.

– Я учёл. И это прекрасно, – выдаёт он невозмутимо. На нём хоть выспись: большой, спокойный, невозмутимый. Кажется, ему вообще плевать, что я сижу, как на иголках. – Считай, что я Дед Мороз.

– Дохнёшь и заморозишь? – язвлю на нервах.

– Щедрый и раздаю подарки детям. Немного раньше срока, но, думаю, это не критично. Добро ведь не только в Новый год бывает, как и чудеса.

– Не очень ты на Деда Мороза похож, – бормочу, понимая, что меня немного отпустило: я расслабилась и попыталась удобнее устроиться на сиденье.

– В следующий раз надену красную шубу, шапку, нацеплю дурацкую бороду и обязательно красный нос прилеплю.

Я издаю смешок. Ему удалось. Как он может быть таким? Как можно шутить с невозмутимо спокойным лицом?

– Это лишнее, наверное.

– Зато буду соответствовать образу. Чего ради имиджа не сделаешь? – говорит он. Ни тени улыбки на лице. Всё такой же серьёзный.

Голос у него бархатный, приятный. На мой взгляд, не очень вяжется с его внешностью, но отними хоть один штрих – рассыплется картинка, распадётся на отдельные фрагменты, станет чем-то другим, но не Костей Громовым.

Вдруг очень захотелось увидеть его улыбку. Не помню, улыбался ли он мне. Посмотреть бы на искры в его глазах. Смягчается ли его лицо? Есть ли морщинки возле глаз?

– Приехали, Софья, – говорит он, аккуратно заводя машину во двор и останавливаясь у подъезда Михайловны. – Беги домой, Снегурочка.

Кидает на меня взгляд. Глаза у него мерцают из-под ресниц. Смотрит на меня мягко, словно обволакивает, затягивая куда-то слишком глубоко. Туда, где я не умею дышать. Теряюсь. Не знаю, как себя вести и что делать.

Сердце грохочет, как тысячи молотов сразу. Не понятно, почему я медлю, но во мне бурлит такая доза адреналина, что я могу запросто поставить рекорд на стометровке, если вдруг мне приспичит её пробежать.

И тогда я делаю невероятное. То, что разумная Софья Ковалевская никогда бы и ни за что не сделала.

Я показала ему язык. Молча, зажмурив глаза. А когда я их осмелилась открыть, Костя смотрел на меня озадаченно, словно сомневался в моей адекватности.

Боже, какой стыд. Кошмар. Я выскочила из машины, как ошпаренная кошка – шерсть дыбом, глаза навыкате, щёки пылают. И последнее, что я увидела, захлопывая дверцу, – улыбку Громова.

С ума сойти. Съехать с рельс. Провалиться в тартарары.

Лучше б я его не провоцировала. Потому что как теперь развидеть, забыть то, что стоит перед глазами и не хочет уходить?

Он улыбался шикарно и щедро. Улыбка затрагивала глаза, преображала лицо. На левой щеке у Кости ямочка – маленькая и аккуратная, будто нарисованная.

Он другой. И, может, поэтому я мчу подальше от него. Безопаснее, наверное, не знать разного Громова. Не видеть его улыбки, не слышать его голоса. Вообще не узнавать настолько близко. Лучше держаться на расстоянии, но почему-то я всё равно вижу его лицо. Когда поднимаюсь лифтом. Когда открываю дверь и тихонько раздеваюсь.

Михайловна спит. Вовка сопит. Я специально прошлась по спящему дому, успокаиваясь, не зажигая свет.

Телефон в руках оживает – жужжит от входящего сообщения. Я подскакиваю от неожиданности.

«Софья?»

Одно слово – и снова сердце вскачь.

«Я дома» – печатаю трусливо, потому что не хочу слышать его голос.

На цыпочках пробираюсь в кухню, выглядываю в окно. Так и есть – стоит его машина под подъездом. Костя никуда не уехал, ждал, когда я позвоню.

Мигают фары, словно приняв сигнал. Громов уезжает, а я всё стою, как зачарованная, не в силах оторваться от окна. Нужно поспать – понимаю умом, но во мне сейчас столько бурлящих эмоций, что не знаю, усну ли. Правда, становится проще, когда голова касается подушки.

Костя

Девчонка. Совсем как ребёнок. Только реакция на её выходки у меня совсем не невинная. Заводит, заводит до отказа, до предела.

Она ушла, а я понимаю, что улыбаюсь. Больше никаких Толянов рядом. Я точно знаю, что нужно сделать. Возможно, это несправедливо, но кто сказал, что жизнь – это розы? Шипов и колючек гораздо больше, чем благоухающих лепестков.

Тонкие духи. Еле слышные. Я снова об этом думаю, а память услужливо подбрасывает детали: хрупкие плечи, позвонки в ряд. Наверное, мне бы понравилось их трогать. Пересчитывать осторожно. Касаться кожи. Нежная. Я видел синяки на её запястьях.

И она опять не позвонила. В следующий раз проведу её до самой двери, чтобы не торчать тут, как влюблённый Ромео под балконом Джульетты.

Хотелось ещё раз услышать её голос, но я себя победил. Обмен смс – вполне в духе нашего времени. Для начала достаточно.

Я еду домой, а по дороге делаю звонок. Тот, кому я звоню, точно меня простит.

– Не спишь? – уточняю, хоть музыка где-то в отдалении говорит сама за себя.

– Шутишь? Кто спит в такое время?

Андрей насмешливо тянет гласные. У него в городе несколько клубов, и «Лагуна» – пусть и любимое детище, но всё же не приоритет для него сейчас. Поэтому он бывает там нечасто. Предпочитает ловить рыбку пожирнее.

– Я даже знаю, почему ты звонишь, – смеётся легко. – Да уберут эти чёртовы камеры оттуда. Что-то ты слишком нежный стал, Коть.

Значит, знал. А может, и сам распоряжался, чтобы их там натыкали.

– Я Анатолия переведу в другую смену, – ставит перед фактом почти компаньона.

– И ради этого ты звонишь в глухую ночь? – раскатисто ржёт Андрей. – Ты же в курсе: меня такие мелочи не тревожат. Я беспокоюсь лишь об имидже, чтобы не было скандалов и нарушений законов. Ты же знаешь мою позицию.

Я знал. Именно поэтому Андрей тогда упёрся и позволил уволить Аллу. Чтобы не было шумихи и неприятностей, которые в красках пообещал Драконовский друг.

– Ну, и насколько я понимаю, опять неземные страсти вокруг девочки?

Андрей всегда всё понимал правильно. К тому же – не секрет – у него везде имелись уши и глаза. Он всегда благосклонно слушал любые сплетни, истории, домыслы и басни. Жила в нём непреодолимая тяга к местному фольклору.

– Без обид, Коть, но она тоже вылетит, если вдруг чего. Мне ваши мексиканские страсти ни к чему.

Андрей нарывался. Я вдруг снова почувствовал приближение тёмной волны. Второй раз за сутки – это перебор, конечно, но его разглагольствования меня покоробили и взбесили. Правда, показывать это я ему не собирался.

Он забывал, что мы с некоторых пор компаньоны. Продолжал играть в удельного царька. Я смотрел на это сквозь пальцы, потому что меня его принципы и подковёрные интриги не задевали. Но всё происходит до поры до времени, как говорят.

– Нет, Андрей, какие могут быть обиды? – произнёс я ровно, – Но Анатолия я переведу в другую смену, а девушка останется работать при любой погоде и раскладах. Или мусор со столов придётся убирать тебе.

Сказал – и отключил телефон. Пусть помучается. Ему полезно. А то, что Андрей забеспокоится и будет задаваться вопросами, я уверен.

Глава 11

Софья

Сегодня от «Лагуны» у меня выходной. Есть время, чтобы отдохнуть, к занятиям подготовиться, домашние дела переделать.

– Что-то мне не лучше, – Михайловна мрачна, как туча перед ураганом. Такой мне её ещё наблюдать не приходилось: она всегда бодра была и деятельна, а тут ей вынужденно приходится в четырёх стенах ползать. – Терпеть не могу болячки! – сердито высказывает она. – Ни выйти, ни прибраться, сижу, как пень!

– Вы лечитесь, – пытаюсь её успокоить, – а в квартире я уберу, мне несложно. И еду приготовлю, и в магазин сбегаю.

– Ну, да, – вздыхает она, – мало тебе Володьки, ещё и я на твои хрупкие плечи. Как ты всё тянешь – ума не приложу.

– Я привыкла, – улыбаюсь, хоть эта эмоция сейчас не очень искренняя. – Это только кажется, что тяжело, пока не начнёшь делать. А потом всё становится намного проще. Как в поговорке: глаза боятся, а руки делают. Вот скоро вы на ноги встанете, вернётесь в «Лагуну», жизнь опять заиграет красками. А сейчас главное не сдаваться, лечиться, терпеть.

– Да терплю я, терплю. Куда ж мне деваться? – ворчит Михайловна. Глаза у неё блестят, но она – кремень, не даёт слезам пролиться.

У меня есть ещё одно очень важное дело, которое я откладываю и оттягиваю, как могу. Но тяни не тяни – нужно собраться, выдохнуть и сделать.

Поэтому, покончив со всеми делами, я отправляюсь в дом в нескольких кварталах отсюда. Там прошло моё детство. Там я была счастлива. Как жаль, что всё хорошее рано или поздно уходит. По крайней мере, у меня всегда так.

Метро, троллейбус – и знакомые деревья встречают меня, как верные стражи. Им холодно и грустно под пронзительным ветром, что сегодня сбивает с ног, будто тоже помнит лучшие времена, но спешит напомнить о плохих.

Знакомый подъезд. Старая лавочка с оторванной посередине доской. Приближающаяся зима не красит ни старое здание, ни окружающий пейзаж. Наоборот, словно выпячивает все недостатки.

В подъезде, правда, подобие ремонта. Когда я приходила сюда в последний раз, стены были разрисованы наскальной живописью и жалкими потугами в граффити.

Мне недалеко – на второй этаж. Наша дверь – самая старая и страшненькая. Соседи давно сменили. Зато дверной замок не тот, что помнил меня, и поэтому я жму на кнопку звонка. Жму быстро и решительно, чтобы не передумать.

– О! Какие люди и без охраны! – показывает свои щербатые зубы отчим, складывая мощные руки на груди. Тот самый, ненавистный мне типаж: большой, крепкий, сильный. К сожалению, и дерьмо редкостное. – Привет, Сонька! – хватает он меня за руку.

Я хоть и была начеку, всё же проворонила его молниеносный выпад. Он держит меня, как в тисках, всё сильнее сдавливая предплечье. Тянет на себя.

– Заходи, что ты как неродная? Мы тебя тут ждём, ждём, а ты всё не являешься и не являешься. Совсем родных забыла, загордилась, фря. Носа не показываешь. Стыдишься нас. Не уважаешь!

Я сопротивлялась, а он всё сильнее сдавливал руку. Ещё немного – и вывернет, сделает во много раз больнее, но мне невыносимо его терпеть. Эти прикосновения. Эту мерзкую улыбку, этот масляный похотливый взгляд, что блуждает по мне, как поплавок в грязной луже.

– Сонечка, – выныривает из дальней комнаты мать, и я перевожу дух. При ней он не сможет ни приставать, ни издеваться в открытую. – Заходи, дочка.

Она выглядит уставшей и осунувшейся. Волосы торчат, халат требует стирки. Она опустилась. Стала другой рядом с этой гориллой. И мне не понятно, почему.

– Денечка, поставь чайник, пожалуйста.

Отчим хмыкает, но отпускает меня, уходит на кухню. У него чуть кривоватые ноги, но, если не обращать на мелочи внимания, то он по-своему хорош, конечно, внешне. Только я упорно не могла найти в нём, как ни старалась, хоть какую-нибудь положительную черту.

Почему она выбрала этого урода? После папы – милого, доброго, интеллигентного? Денис – противоположный типаж. Здоровый бугай с замашками садиста.

Он появился вскорости после смерти отца. И я задавалась вопросом: откуда он взялся? Видимо, мать отцу изменяла – приходил только один правдоподобный ответ. Но спрашивать об этом я не могла. Я всё ещё берегла всё то светлое и чистое, что у нас оставалось. Если я разрушу и эти иллюзии, то как потом жить и смотреть на других людей? Как не искать потайное дно даже там, где его может и не быть?

Я и так… наверное, поддалась этим настроениям и с осторожностью смотрела на окружающих. Особенно меня пугали физически сильные мужчины. Может, и не обоснованно, но ничего с этим я поделать не могла.

Пока я не убралась из отчего дома, отчим при любой возможности грязно меня домогался. Ему доставляло удовольствие меня третировать. К счастью, он не заходил за последнюю грань, хотя руки распускал.

Ему нравилось тиранить и унижать. И морально, и физически. Он знал о своём превосходстве в силе, поэтому с наслаждением пользовался. Подозреваю, матери тоже доставалось, но она никогда не жаловалась. Терпела молча.

В тот день отчим был пьян. Он выгнал нас с Вовкой на улицу, и мы ушли, в чём были. Да я только была рада: жизнь превратилась в кошмар, ребёнок не доедал. Денис заявлял, что не намерен кормить дармоедов. Приходилось выкручиваться.

К тому времени мать потеряла работу, а этот – кормилец – по сути, любил только себя.

Нас приютила Дашка, правда, ненадолго. Приезжала, плакала мама.

– Денис расстраивается, что был резок. И жалеет, – уверяла она, а я не могла ей сказать: проснись, очнись наконец-то!

Но что-то мне подсказывало: мать не поймёт, не сможет. Не сейчас, наверное. Время надо, чтобы она прозрела. А она словно в тумане: верит какому-то постороннему мужику, а не мне. Но, видимо, была у него над матерью какая-то особая власть. Он умел быть убедительным.

Возвращаться я отказалась, и тогда начался ад. Отчим преследовал нас. Приезжал, скандалил без зазрения совести.

Пришлось мне и от Дашки уехать. Зачем людям лишние проблемы?

Но не перевелись ещё добрые души: пока я не нашла первую съёмную квартиру, мы с Вовкой прятались у девчонок в общежитии. Официально туда меня поселить не могли из-за местной прописки. Общежития предоставлялись только иногородним.

Первое наше жильё находилось у чёрта на куличках. Старая неопрятная халупа, но большего на то время я себе позволить не могла. Приходилось вертеться. И уже позже всё устроилось лучшим образом, когда я нашла Михайловну.

– Пойдём, чаю попьём, – улыбается мама, но улыбка у неё жалкая.

Я не хочу пить чай. Не хочу здесь находиться. Но приходится.

– Что, пришла снова воровать? – сидит, как зэк на зоне, отчим, почёсывая сквозь майку грудь.

После нашего побега с Вовкой я вернулась и собрала кое-какие вещи. Другой возможности или шанса у меня больше не предоставилось: Денис сменил замки.

– Я забрала только свои и Вовкины вещи, – напоминаю я ему. – Вряд ли бы вы их носили.

– Ты поговори мне ещё! – прикрикивает он на меня, отхлёбывая шумно чай из кружки. – Деньги пропали. Заработок, между прочим. Нам с матерью пришлось на хлебе и воде перебираться.

Он лгал. Я никогда не брала его деньги. Но оправдываться и возмущаться не было смысла. Всё равно я буду не права.

– Ну так чо, Сонь, бабки принесла, совесть замучила? Али соскучилась, доча?

Меня передёрнуло. От его взгляда. От его развязных слов.

– Я пришла забрать документы, – заявила, глядя ему в глаза.

Глава 12

Софья

– Да ты что! – нехорошо улыбается он. Мерзкий, скользкий, знающий своё превосходство. – Видишь, Нина, выросла дочь, оборзела. Требовать пришла. Не просить, заметь. И это после того, как воровала.

– Денис, – тихо просит мама, но ему всё равно – взобрался на Олимп и вещает, местный божок.

А я думаю: она мне не поможет. Потому что тогда выбрала не нас с Вовкой.

– Это моя квартира. Бабушка её оставила мне, – делаю отчаянную попытку быть смелой.

– Что ты говоришь? Правда, что ли?

Я должна. Должна! Это не только моё наследство, но и Вовкино, принадлежит нам по праву. А я для Вовки хочу только самого лучшего. Спору нет: с Михайловной нам хорошо, но это не навсегда. Придёт момент – и нам нужно будет уйти. Я не хочу всю жизнь скитаться и быть зависимой.

Беда только в том, что этот паук всё под себя подгрёб. Они эту квартиру сдают и, подозреваю, матери из тех денег мало что остаётся.

– Правда, – меня начинает колотить от собственной смелости.

Денис смотрит на меня долгим взглядом, а потом подносит большой кулак к моему носу.

– А вот это видела? Нюхала? Пришла она сюда права качать, воровка! Сунешься ещё раз – по стенке размажу и в полицию заявлю, что приходишь шантажировать и вымогать.

Это не пустые слова. Денис когда-то служил в органах. У него там всё схвачено, есть знакомства, может, поэтому он настолько в себе уверен.

И этим самым кулачищем он бьёт по столу. Моя чашка с чаем, к которой я так и не притронулась, жалобно звякает. Чай разливается по столешнице. Я вскакиваю. Не хочу ни ошпаренной быть, ни бегать потом в мороз с мокрыми штанами.

Я смотрю на отчима, во мне зреет протест. Рвётся из глубин души горечью. Вот он – не дурён собой, сильный, статный, а только ничего в нём нет по-настоящему стоящего. С запашком, с гнильцой, когда только на одном физическом превосходстве может уничтожить, сравнять с землёй, обвинить и оболгать, зная, что останется безнаказанным.

– Вон! – кричит он, краснея мордой. – Чтобы духу твоего не было! Ты бы лучше мать пожалела, поддержала, деньги вернула, те, что украла!

Он, наверное, сочиняет и сам верит в свои басни. Сказочник.

– Сонечка, Соня, – суетится мать, уводя меня из кухни.

Дрожащими руками она суёт мне в руки куртку.

– Уходи, – шепчет она одними губами. – Позже. Что-нибудь придумаем. Образуется, – шелестит, но я понимаю: она ничего не сделает, вряд ли сможет. – Вот, – суёт она мне в руки пакет, – Вове привет передавай.

Отчим бушует на кухне. Судя по звукам, чашка с чаем всё же упокоилась на кафельном полу. Он ругается, сыплет угрозами, выскакивает наконец за нами вслед.

Мать буквально выпихивает меня за порог и закрывает своей спиной.

– Ну, что ты, Денечка? Сонечка ушла, – слышу я её заискивающий голос и глотаю ком отвращения, что застрял в горле.

У меня ничего не получилось. Но я всё же попыталась. Не ради себя. Ради Вовки. Уже на улице я заглядываю в пакет, что навязала мне мать. Пирожки. С мясом, наверное, и капустой. Маме они всегда удавались лучше всего. А ещё может быть рис с яйцом – Вовкины любимые.

Хочется разреветься, но я себе не позволяю. Я сделала шаг, предприняла попытку. В следующий раз нужно быть умнее. Дождаться, когда монстра дома не будет. Раз уж я воровка, то терять мне особо нечего.

Мне нужно немножечко удачи, но пока она не на моей стороне.

Пирожки мы умяли с чаем на ужин.

– Какая мастерица у тебя мама! – восхищается Михайловна, а я отвожу глаза. Да, она, наверное, видит, что у нас не всё гладко, но ей хватает такта не расспрашивать, потому что у меня нет духу рассказывать и жаловаться. Такие вещи я предпочитаю держать в себе и не надоедать своими проблемами окружающим.

У меня звонит телефон. Незнакомый номер. Я не очень люблю такие звонки. От них тревожно сжимается сердце. Так однажды мне позвонили и сказали, что умер папа. И после этого я чувствую неловкий трепет. Мне всё кажется, что кто-то на другом конце эфира несёт дурные известия.

– Да, – стараюсь, чтобы голос не дрожал.

– Привет, Соня, – рокочет мужской голос прямо мне в ухо. – Это Толик, помнишь меня?

С трудом сосредотачиваюсь, вспоминая, каких Толиков я знаю.

– Из клуба «Голубая лагуна», – уточняет он.

Я кидаю на Михайловну испуганный взгляд, но она увлечена разговором с Вовкой. Спешу уйти из кухни. Если это плохие известия, то я бы предпочла выслушать их наедине сама с собой.

– Что-то случилось? – спрашиваю, понимая, что не могу реагировать спокойно.

– Случилось, – смеётся он раскатисто, – хочу тебя в кино пригласить или погулять. Как ты на это смотришь?

Я прикрываю глаза и пытаюсь овладеть собой, выровнять дыхание.

Толик. Огромный, как Денис. Я бы не хотела с ним иметь ничего общего. Может, я предвзята, но инстинктивно пытаюсь отгородиться, быть подальше от таких мужчин.

Он ничего плохого мне не сделал, но эти эмоции, восприятие сильнее меня. И как хорошо, что я его не вижу. Телефон – всё же замечательная штука, позволяющая держаться на расстоянии.

– К сожалению, я не могу, – пытаюсь слова проговаривать вежливо. – Извини, но завтра у меня занятия. Я хочу позаниматься и пораньше лечь спать. Завтра работать, нужно отдохнуть. Как и тебе, полагаю.

– Да перестань! – снова смеётся он. Этот его напор ещё больше делает его похожим на Дениса. – Даю торжественное слово: мы просто погуляем. Поговорим, пообщаемся. Это же отдых! Даже таким умным и усердным девочкам, как ты, надо свежим воздухом дышать.

– Да я как бы… уже надышалась, – возражаю уже твёрже.

–Эх, какая ты неприступная! – кажется, он не обижается, смех всё такой же естественный и, на первый взгляд, искренний. Но у телефона есть и свои недостатки: не видя человека, невозможно сказать, так ли это на самом деле. – Ну, ладно. Тогда до завтра? Встретимся ночью, как и положено настоящим вампирам.

– До завтра, Толик, – вздыхаю с облегчением и отключаюсь.

Мне не нравится, что он обратил на меня внимание. Не нравится этот звонок. Не нравится его настойчивость. Может, ничего плохого и нет в его голове, но я бы предпочла никогда не знать, о чём он думает.

Пока я замираю и думаю, как переключить Толика на какой-нибудь другой объект женского пола, телефон снова оживает.

«Громов», – высвечивается на этот раз. Они договорились атаковать меня со всех сторон? Этому-то что от меня нужно?

Глава 13

Костя

– Да, – уже по голосу Софьи понимаю: она встревожена и напряжена. Один крохотный повод – взорвётся и оторвётся на мне, как на последнем идиоте, что пропался не вовремя под руку.

– Привет, – говорю нейтрально и прикрываю глаза. Так я точно не скажу ничего лишнего. – Есть не очень хорошие новости. На смену нужно выйти сегодня.

Пауза. Тишина. Я вдруг понимаю, что могу не дождаться ответа.

– Да, конечно, – выдыхает она то ли устало, то ли обречённо, а может, даже с облегчением. – Если надо, я выйду.

– Надо, – глотаю воздух, понимая, что задерживал дыхание. – Это вынужденная мера. Потом будет два выходных вместо одного.

– Хорошо,– слишком покладисто, поэтому я решаю понаглеть:

– Я заеду через полчаса.

– Костя, это лишнее, правда, – пытается она настоять на своей самостоятельности, но мне лучше притвориться глухонемым, чем дать ей шанс ускользнуть.

– Через полчаса жду тебя у подъезда, не опаздывай, – и отключаю телефон.

Она ответственная, а я настойчивый. И обязательно выясню, что с ней случилось за сутки и почему она из задорной девочки, что показывала мне язык, вдруг превратилась в напряжённую струну.

Нет, я не великий эксперт и охотно верю в то, что девушки подвержены колебаниям настроений, но для каждого маятника всё же существует сила, что подтолкнула его и заставила колебаться.

У Софьиного настроения точно был раздражитель, и я собирался узнать, какой.

Сложно было не думать о ней. Волей-неволей я взвешивал все "за" и "против", понимая, что всё для себя решил, вне зависимости, какие списки составлю, сколько приведу аргументов.

Иногда жизнь хочет идти сама по себе, вопреки всяким сценариям, которые мы ей навязали или пытаемся навязать.

Ровно через двадцать восемь минут я стоял у подъезда Михайловны, сжимал руль и думал о том, что через несколько минут я увижу Софью.

Она, естественно, опоздала. Не критично – всего на семь минут. Вполне нормальное испытание для нордического характера, коим я не обладал, хоть и пыжился нечто подобное изображать. На это ума у меня хватало.

Софья скользнула рядом. По лицу её понял: готова получить взбучку за опоздание, и поэтому не стал её отчитывать. Да и не собирался, разве что с иронией, но, судя по всему, до иронии и смеха мы сегодня вряд ли дойдем.

– Ты не должен, – качает она головой, с упрямством носорога продолжая тот разговор, на котором я доблестно её прервал.

Жаль, сейчас не получится притвориться глухонемым. И отключить её, как телефон, я тоже не могу. Она все равно не успокоится и найдёт способ донести до меня свои мысли и доводы.

Лишние полчаса она, видимо, потратила не на то, на что обычно убивают время девушки. Уж точно не на макияж и не на наряды.

Моя Софья сочиняла убедительный спич, почему я не должен за ней заезжать. Ну, ладно. Я готов её выслушать. Мне несложно. Может, даже полезно. Будет возможность выдвинуть контраргументы.

– Ты не должен этого делать, Костя. Я могу добираться до работы и обратно сама.

– Можешь, – соглашаюсь почти философски, – но это нерационально. И, кажется, мы это уже обсуждали. У тебя есть лишние деньги на такси?

Она не просто вспыхивает – идёт пятнами.

– И с этим я тоже справлюсь сама, – голос у неё дрожит, но тверд, как алмаз.

А мне даже нравится, что она такая. Упрямая и непокладистая.

– Послушай, Софья, – смотрю на неё строго и внимательно. Пытаюсь разгадать тайный код и обнаружить следы бывших цивилизаций, что сделали её такой неприступной.

– Не знаю и не хочу знать, что творится в твоей голове. Мы просто коллеги. Нас связывают деловые отношения. То, что я тебя подвожу, увожу с работы – это сугубо мое решение, не имеющее никаких тайных подтекстов. Можешь их и не искать. Это рационально, я не напрягаюсь, не трачу время – всего лишь делаю небольшой крюк, заезжая в другой двор. На этом все. Это единственное лишнее телодвижение, которое делаю не я, а моя машина.

– Но почему-то Михайловну ты не подвозил, – упрямо сжимает она губы, думая, что вот этот довод железно сможет сбить меня с толку.

Я лишь смеюсь. Недолго, чтобы не успела обидеться.

– Да, не подвозил, – снова смотрю Софье в глаза. – Михайловна, в отличие от тебя, ходила на работу больше по прихоти, от скуки, от тоски, от одиночества. Для нее работа у нас была отдушиной, хобби, возможностью побыть среди людей. Но никак не способ заработать на жизнь. Скорее – приятный бонус. Скажи ей кто-то, что платить не будут, она, думаю, все равно бы приезжала. Возможно, гнуть спину не стала б, но появлялась бы, чтоб развеяться, послушать новые сплетни или новости, побыть в толпе, убить время. Она делала бы это до тех пор, пока не нашла бы альтернативу, когда и для души, и с пользой для кошелька. Но не потому, что у неё нет денег. А чтобы стимул был помощнее. Так ей легче адаптироваться, примириться с действительностью.

По глазам Софьи вижу, что Америку для нее не открыл.

– Мы закончили с муками совести, поисками скрытого смысла, научными изысканиями?

– Не уверена, – всё же продолжает она упрямиться.

– Хорошо, – соглашаюсь, – тогда у тебя есть время, чтобы придумать нечто посерьёзнее, чем довод с Михайловной. А я пока всё же поведу машину. На работу лучше не опаздывать.

Она затихает. Усаживается поудобнее. Я бросаю на неё косые взгляды. Не похоже, что она пытается судорожно что-то придумать, но и в то, что она сдалась, я тоже не верю.

Меня это не тревожит. Абсолютно. Может, потому что я проделал достаточно серьёзную работу – поменял графики. Больше никаких Толиков рядом с Софьей. Да здравствует надёжный и глубоко женатый Сёма.

Больше никаких камер слежения в душевой и подсобках для персонала. Может, для перестраховки они и нужны. Но если всегда всех и во всем подозревать, то не останется места доверию. А оно всё же необходимо.

И пока я занимался этими мелочами, гнал от себя мысли, что делаю это по одной простой причине: для девушки, которую видел всего лишь пару раз в своей жизни. Это был очень честный ответ, но я убеждал себя, что делаю добро для всех, избавляю работников "Лагуны" от постыдной слежки. И это тоже правда, но не подвернись случай с Софьей, все осталось бы, как и было. И я задавал себе вопрос: стал бы я для кого-то другого напрягаться?

Не исключено. Я всегда тяготел ко вселенской справедливости. А разговор с Андреем убедил окончательно: я больше не хочу быть компаньоном и совладельцем. Либо я буду заниматься клубом сам, либо выйду из доли и наконец-то обрадую Лику, потому что с хобби подрабатывать барменом тоже придется расстаться.

Не так уж я и держался за эту должность, особенно в последнее время. Нет-нет да посещали меня мысли о бренности бытия и о том следе, который я бы хотел оставить после себя. Как оказалось, быть в памяти людей Костей барменом – не предел моих мечтаний.

Да, многие догадывались, что я не просто смешиваю напитки. Но раньше меня не волновали пересуды, всё устраивало. Позже, когда Алла почему-то посчитала, что я какой-то бандит или мафиози, я понял, что мне не совсем безразлично, что обо мне думают люди, которые так или иначе дороги мне и которым (я на это очень надеялся), не совсем уж безразличен и я.

Вписывалась ли в эту категорию Софья? Я пока ещё не решил, но все мои поступки говорили о том, что, кажется, это не проходной вариант, не просто интерес с моей стороны. Оставалось только понять, что с Софьей не так. И смогу ли я ей в конце концов понравиться.

Я любил вызовы. Это азарт, драйв, невероятные ощущения, когда смотришь судьбе в глаза и обыгрываешь её на её же поле.

Впрочем, всем известно, что судьба слепа. Может, поэтому с ней тягаться сложно. Но я всё же хотел рискнуть.

– Сколько тебе лет, Софья? – спросил я, когда мы подъехали к "Лагуне". Вопроса она не ожидала, и поэтому ответила честно:

– Двадцать один.

Она старше, чем я думал. Или все же солгала? Если да, то слишком умело.

– Это играет какую-то роль? – она снова встревожена.– Кажется, это возраст, когда всё доступно и нет никаких ограничений. Если надо, я покажу паспорт.

– Да, отличный вариант. Паспорт мне показывать не обязательно, а в понедельник днём зайди в бухгалтерию. Оформишься официально.

– Я н-не могу, – пятится она и смотрит на меня испуганно, – это не мое место. Михайловна просила подменить. Она... заболела. И очень хочет вернуться назад! И с моей стороны будет свинством и предательством, если я поступлю с ней так подло. Я на такое не способна. К тому же, меня устраивает временность. У меня есть работа на самом деле.

Софья разволновалась, разнервничалась. Именно в таком состоянии необученные войска сдают бастионы.

Я мог всё о ней узнать из других источников, но предпочел играть максимально честно. Так даже интереснее.

– И кем же ты работаешь, если не секрет? – мягко поинтересовался я. Она могла промолчать. Сказать, что секрет. Огрызнуться, что не моего ума дело. Вместо этого она убила наповал.

– Нянечкой в детском саду.

Что?.. И ради этой работы она готова расстаться с заработком в "Лагуне"? Да быть того не может. Или она пока слабо представляет, сколько здесь зарабатывают?..

Глава 14

Софья

– А скажи мне, Софья, – ведёт меня внутрь здания Костя за руку, – а тебе Михайловна говорила, сколько ты будешь зарабатывать?

Что за дурацкие вопросы?

– Нет. Но я и не спрашивала. Во-первых, это была просьба о помощи. И будь работа копеечной, я бы всё равно помогла. Михайловна очень хорошая, приютила нас, когда нам очень сложно было найти приличное жильё за очень скромные деньги. И она терпит, когда я задерживаюсь с оплатой.

– А во-вторых? – перебивает он мои дифирамбы в адрес моей квартиросдательницы. Лицо у него какое-то совершенно непроницаемое становится. Он словно злится или даже в ярости – не понять все его вот эти перепады от мягкости до жесткости. И допрос с пристрастием мне тоже не по душе. Кто он такой, чтобы интересоваться моей жизнью? И не слишком ли он нагл для простого бармена?

– А во-вторых, я мечтаю стать воспитателем в детском саду. Учусь в институте. Педагогическом. Год осталось доучиться. Поэтому я бы не хотела бросать подработку. Для меня это практика в некотором роде.

– Между воспитателем и нянечкой все же есть разница, – снова становится он необычайно мягким. Смотрит на меня с участием и, наверное, с жалостью – в полутемном коридоре не разобрать.

– Да, есть, – соглашаюсь я, – но мне это не мешает: теоретические знания дополняются практическими навыками. Надеюсь, на этом мы закончили познавательный экскурс в мой небогатый опыт работы? Думаю, он никакой особой роли не играет. На твоё предложение, к сожалению, а, может, к счастью, я согласиться не могу. И, надеюсь, ты разрешишь мне переодеться, иначе я рискую опоздать.

– Иди, Софья, – прислоняется Костя к стене. И я лопатками чувствую: он смотрит мне вслед. Что за фокус-внимание? Зачем я ему понадобилась? И кто он такой, если легко распоряжается, кого брать на работу, а кого не брать?

Его вопросы и действия внутри подняли не просто бурю – целый ураган.

Конечно же, мой трудовой опыт должностью ночной няни не ограничивался. Мне приходилось работать официанткой в месте, весьма далеком от цивилизационных благ "Голубой лагуны".

Там было все намного проще. Платили неплохо. Но и вкалывать приходилось на пределе сил и возможностей. Поначалу мне казалось, что ноги отваливаются, а потом втянулась.

Правда, долго моя бесславная карьера официантки не продлилась: до первых серьезных штрафов, когда я поняла, что наступит день, когда я должна буду больше, чем зарабатываю. Мне хватило ума рассчитаться и не появляться в том злосчастном месте никогда.

Этот мой горький опыт и был второй причиной, по которой я не желала связываться с официальным трудоустройством в «Голубую лагуну». Заведение могло вполне оказаться всё той же куриной жопой в павлиньих перьях. Да и Михайловну обижать и подсиживать я не хотела.

Уж если приспичит заменить её кем-нибудь помоложе и порасторопнее, пусть это буду не я.

Смена была новая – другие лица, суровый, но не менее массивный охранник вместо Толика. Вот уж по чьему отсутствию я не страдала совершенно. Мне не нравилась его настойчивость. Я беспокоилась и ломала голову, откуда он взял мой номер телефона.

Из знакомых лиц – Костя и Альбина.

– И часто здесь меняются смены? – спросила я её.

Альбина только плечом повела.

– Ой, да обычная практика. Кто-то не смог, заболел, приспичило за границу съездить. Незаменимых нет – очень прочный и действенный девиз.

Сложно не согласиться. И я больше об этом не задумывалась.

Их в зале работает двое – Альбина и черноокая Ира. Обе быстроногие, улыбчивые, приятные и внешне, и в общении.

Чуть позже, когда мы с Альбиной пьём чай, я всё же рискнуло обтекаемо задать вопросы, что невольно мучили и тревожили меня.

– Отказалась от официального трудоустройства? – у Альбины от удивления глаза чуть из орбит не вылезли. – Да ты с ума сошла! Это ж отличное место, платят стабильно заработки нормальные. Зря. Очень зря. Да ты не о старушенции думала бы, а о себе. Михайловну и так никто не выпрет, не переживай. Захочет тут зажигать, пока вперёд ногами не вынесут, – так и будет. Она тут по протекции работает. Поэтому её никакие обстоятельства не подвинут. А вот ты сглупила конкретно. И поверни оглобли, пока не поздно.

– Да поздно, наверное. Я слишком решительно отказалась. Пусть. Что ни делается – к лучшему. К тому же, думаю, это несерьёзное предложение было.

– Почему ты так решила? – иронично приподняла бровь Альбина, аккуратно откусывая от крохотной печенюшки маленький кусочек.

– Потому что об этом Костя бармен сказал, – наконец-то я подобралась к главному, тревожащему меня фактору.

Альбина издала какой-то странный звук. То ли смешок, то ли стон. А может, и то, и другое вместе.

– Ну, раз Костя тебя пригласил, тем более, не нужно было ломаться. Конечно, это сплетни и слухи, но никто здесь не сомневается: Костя куда больше, чем просто машина для смешивания коктейлей. Поговаривают, что он и есть настоящий хозяин «Лагуны». Просто ему нравится изображать простачка, своего парня, но, согласись, не очень-то у него это и получается.

Я сидела, молча переваривая новость. Кое-что встало в нужные пазы. По крайней мере, выглядело логично. Всё, кроме его заботы обо мне.

Я до сих пор не понимала милостей, что падали с барского плеча. Опека Громова выбивала из колеи. Я бы предпочла, чтобы Дед Мороз делал счастливыми других девушек, а меня оставил в покое.

У меня никак не хотел сходиться ответ в задачке по имени Костя Громов. Я весь вечер исподтишка наблюдала за ним. Пыталась поймать, что ли.

Но Громов вёл себя, как всегда: работал, вежливо улыбался, подавал напитки, смешивал коктейли. Пил кофе, наслаждаясь каждым глотком. И не шарил глазами по залу в поисках меня. Не следил за каждым моим шагом. По крайней мере, я не заметила. И если он всё же делал это, то поймать его я не смогла.

Его ровность, естественность притупили мою подозрительность.

Да, я знаю, что немного истеричка и люблю себя накручивать. Но после Дениса и его подлых, неадекватных выходок, немудрено, что я готова в любом физически сильном мужчине видеть угрозу.

Мне кажется, что люди посильнее меня духом, оглядывались бы с опаской по сторонам, если бы пережили то, через что пришлось мне пройти.

Костя выглядел очень адекватным. Может, поэтому я решила немного отпустить себя. Всё же ера в людей во мне не умерла. Она просто даёт сбой.

Костя

Нас. Она сказала: Михайловна приютила нас. И всё. Я больше ни о чём другом думать не мог.

Кто он, что входит в Софьино ёмкое «нас»? Кот, собака, черепаха? Кто угодно, только не другой мужчина. Он не выписывался в её образ, не угадывался рядом.

Никакой нормальный мужик не позволит работать по ночам своей девушке. Не позволит себе не встречать, не провожать её. Да и вообще…

Я понимал, что горожу глупость на глупости. Мужик мог сам работать днями и ночами, быть слизняком или вообще не быть. «Нас» – это ещё ничего не значит. Я просто должен знать, кто с ней рядом – и всё, тогда перестану ломать голову.

Проще всего – позвонить Михайловне. Она всегда хорошо ко мне относилась, но выпытывать что-то за Софьиной спиной – как-то не очень красиво.

– Приглядывай за девочкой, – приказал я Сёме, и постарался полностью отпустить ситуацию.

Смена хорошая. Вечер обещал быть спокойным. Напористый Толик вне досягаемости. Можно расслабиться, работать, слушать музыку и ловить ненавязчивый трёп завсегдатаев. Они иногда много интересного рассказывают. Правда, сегодня я больше изображал вежливое благодушие и вряд ли смогу потом восстановить в памяти хоть одну сплетню или новость.

Все силы уходили на то, чтобы не следить за гибкой фигуркой, что ловко двигалась между столиками. Не следить за белокурой головой с тяжёлым узлом на затылке.

У Софьи красивая шея. Длинная, грациозная, подвижная. На изгибе, ближ к ключице, – четыре родинки, словно хвост неизвестного созвездия из чужой галактики.

Как хорошо, что ей некогда, что она постоянно занята и не может видеть, как я замираю порой, чтобы ею любоваться. Что я тоже замечаю её взгляды, которые она на меня нет-нет да бросает.

Я давно научился наблюдать краем глаза, замечать мелочи, запоминать детали, за которые неискушённый взгляд и не зацепится.

Может, поэтому я замечаю на её руке новые синяки – уродливые пятна, что обезображивают Софьину нежную кожу.

Это не те отметины, что оставил клиент пару дней назад. Те, на запястьях, никуда не делись. Она их прикрыла широкими браслетами. А об этих то ли забыла, то ли не сочла нужным прятать. Но, судя по тому, как она маскирует прежние, вряд ли бы оставила их без внимание. Скорее всего, понадеялась, что рукава футболки скроют синяки.

Да так и есть. Она просто не учла, что ей придётся много двигаться и вольно или невольно, руки её оголяются.

Кто он, этот урод? Входит ли он в её «нас»? Если да, то куда смотрит Михайловна? Она боевая старушка и вряд ли позволила издеваться над девушкой.

Кажется, мне окончательно снесло башню. Все эти догадки, подозрения, вопросы перемешались в голове. Дикий коктейль, с которым я обязан справиться.

Она походила на шараду. Пугливая, но смелая. Хрупкая, но гибкая и сильная. Постоянно сопротивляющаяся и не дающая о себе заботиться.

Не потому что набивает цену. У всех её поступков, сомнений и страхов есть причины. И я только убедился в своём желании, разгадать каждую из них. Я смогу это сделать.

На какие-то жалкие минуты я потерял её из виду. А потом получил удар под дых. Так, что в глазах заискрило и в голову шарахнуло, будто мне на затылок кирпич упал.

Она сидела за столиком и улыбалась. Так улыбалась, что у меня дыхание остановилось. Улыбалась этому хлыщу… Тому самому, из-за которого Аллу Жалейкину, нынче Драконову, выгнали с работы.

Какого чёрта?! Я его и так с трудом переносил, а в этот миг возненавидел всей душой. Так бы и врезал, чтобы перевернулся в воздухе раза три. Или четыре. А лучше – сто пятьдесят раз и отчалил куда-нибудь подальше в дикие космические пустоши.

Глава 15

Софья

Я ещё со времён работы официанткой всегда старалась казаться незаметной. При моём цвете волос и росте за метр семьдесят – это почти невозможно, но не провоцировать самцов взглядами, многообещающими улыбками – этому я научилась очень быстро.

Когда ты полностью погружён в работу, но постоянно начеку, то опасных ситуаций возникает намного меньше.

Отстранённость, вежливость, умение молчать – прекрасные качества. Не могу сказать, что они у меня в крови, но практика и работа над собственным характером даром не прошли.

– Посиди со мной, – прикосновение чужих пальцев подобно ожогу. Не потому что он меня впечатлил, а потому что я не очень жалую чужие прикосновения, особенно, когда я их не жду.

Я мягко освобождаю руку и поднимаю глаза, чтобы вежливо отказать. Альбина объяснила, что нам разрешается посидеть в зале и поговорить с клиентами, если они изъявляют такое желание.

– Это не обязаловка, – легко махнула она рукой, – никто не может и не имеет права тебя заставить сидеть, разговаривать, слушать чьито откровения, но мы нередко делаем это. Начальство поощряет. Наша «Лагуна» претендует на звание домашней. Людям нравится, они приходят снова. Ничего лишнего себе не позволяют, а если переступают черту, то теряют дом. Практически бездомными становятся, – смеётся она зажигательно, но за этим смехом я слышу уверенную твёрдость.

У них так принято, но я не собиралась быть чьим-то «случайным попутчиком». До тех пор, пока не подняла глаза на человека, который меня остановил возле своего столика.

Он был точно таким, как я его себе представляла. Жак Паганель, сошедший со страниц Жюль Верна и каким-то чудом попавший в «Голубую лагуну».

Высокого роста – это легко угадывалось по длинным ногам, что не помещались под маленьким столиком. Худой, но очень приятной наружности. Чуть рассеянный взгляд, стильная стрижка, невероятно длинные пальцы, что охватывали стакан с соком.

Современный Жак Паганель в тёмных джинсах и водолазке под горло. Ему не хватало очков в тонкой оправе для завершения образа.

– Пожалуйста, посиди со мной, – повторяет он просьбу, – совсем немного.

И я, как зачарованная, падаю на стул. Улыбаюсь ему, понимая, что краснею. Он такой милый. И такой одинокий.

Не знаю почему, но мне его жаль.

– Ты здесь новенькая, правда?

– Правда, – складываю руки на коленях, потому что должна их куда-то деть.

– Тогда давай знакомиться. Меня Паша зовут.

– А меня Софья.

Он опускает взгляд, я вижу, как он сглатывает, как трепещут длинные ресницы.

– Мне… просто поговорить, не бойся. Или помолчать. Не знаю даже, что нужнее. Я не пьян, не… в общем, вполне благополучный во всех отношениях. Давай я закажу тебе что-нибудь, – поднимает мужчина глаза. В них – мольба и какое-то отчаяние.

– Нет, – качаю я головой, – ничего не надо. Я посижу и послушаю. Может, буду убегать ненадолго: работа.

– Я понимаю, – кивает он поспешно и облизывает губы. – У меня всё в порядке, правда. Просто иногда невыносимо быть одному. А ты… у тебя глаза добрые.

– Ну, разве что, – смущаюсь я до слёз. – Я не очень хороший собеседник. У меня гораздо лучше получается с маленькими детьми. А со взрослыми – так себе. Особенно с мужчинами.

Он снова нервно передёргивает плечами, тянет сок через трубочку.

– Считай, что я подруга. У тебя же есть подруга?

Он меня озадачил.

– Есть, – живо вспоминаю Дашку и невольно улыбаюсь.

– Вот и не заморачивайся. Я не она, конечно, но представь, что… и станет намного легче общаться.

Я хотела сказать, что мне не тяжело. Что я и не собиралась напрягаться. Что с Дашей мы тоже общаемся немного странно, но в дружбе важнее эмоции и чувства, они гораздо правдивее слов. Но ничего произнести не успеваю. Всё, что смогла сделать – только губы разомкнуть.

– Софья? – вздрагиваю от вкрадчиво-бархатного голоса.

Вздрагивает и мой собеседник. Я вижу, как дёргается его кадык даже через ворот водолазки. И глаза… остановившийся взгляд, в котором сквозит ещё большее отчаяние, чем раньше.

– Костя? – оборачиваюсь я, чувствуя, как неровно бьётся сердце.

Я ожидала выговор. Испугалась, что неверно поняла Альбину и поступила неправильно. В такие моменты здравый смысл прячется под кроватью в самый тёмный угол.

У Кости нормальное лицо. Обычное, спокойное. Разве что черты чуть острее. Но с перепугу и не такое может показаться.

– Всё в порядке? – спрашивает он и пристально рассматривает меня, словно что-то потерял и хочет найти.

– Да, – говорю чуть тише, чем хотелось бы.

– Какие-то проблемы? – переводит взгляд Костя на Павла.

– Нет, – опускает тот глаза и нервно сглатывает. – Нет, всё хорошо.

– Приятного вечера, – вежливо склоняет Костя голову. – Софья, на минутку.

Я кидаю на своего несостоявшегося собеседника извиняющийся взгляд и поспешно поднимаюсь.

Мы отходим в сторону всего на пару шагов.

– Я нарушила какие-то неписанные правила? – спрашиваю у Кости.

Мне сейчас важно высказаться первой, иначе потом, если он будет меня распекать, я и двух слов не свяжу. – Альбина сказала, что можно беседовать с клиентами, если они этого захотят.

– Да, всё верно, – подтверждает Костя невозмутимым голосом. – Это не запрещено.

Я перевожу дух. Надо, наверное, у него всё же выпытать всякие нюансы работы в этом клубе, чтобы не бояться и не оглядываться.

– Но я что-то сделала не так, раз ты ко мне подошёл?

– Всё так, Софья. Но желательно максимально сделать свою работу, а потом уж присаживаться за столики, если есть желание У тебя же часть зала ещё осталась не охваченной.

Ну, да. Он прав. А ещё – коридоры вымыть и туалеты. Всё вроде логично.

– А когда работы минимум, тогда и беседы можно вести.

– Даже удивляюсь, когда другие успевают это делать, – язвлю, не сдержавшись.

– При должном усердии и сноровке ещё и не такое получается, – он спокоен, как шкаф, а я и чувство вины испытываю, и раздражение, и мне не даёт покоя Паша-Паганель. Он такой ранимый и беззащитный. Наверное, я бы хотела его выслушать.

Я невольно оглядываюсь. Павел сидит, опустив плечи, и сосредоточенно помешивает трубочкой сок.

– Софья, – снова отрывает меня от созерцания голос Громова. Он словно поймал меня на горячем. Я стою перед ним как провинившаяся школьница.

– Что? – невероятно трудно, но я всё же смотрю ему в глаза. Уж не знаю, как у меня получается, но это максимум, на что я способна сейчас.

– Держись от него подальше, – кивает он в сторону Павла.

– Это приказ? – пытаюсь я всё же отвоевать собственную самостоятельность.

– Это совет, – мягко вибрирует Костин голос. – Однажды он устроил здесь скандал, из-за которого уволили девушку уборщицу.

С этими словами он развернулся и отправился к бару. А я, вздрогнув и проводив широкую спину Громова взглядом, сделала выбор.

– К сожалению, у меня много работы, – сказала я, подойдя к мужчине, что, несмотря на свой немаленький рост совершенно потерялся на фоне тёмной стены, – но если вы подождёте, я вернусь. Не скоро, но вернусь, чтобы составить вам компанию.

Он обрадовался! Так приятно было видеть его открытое, обескураженное и совершенно искреннее лицо!

– Я подожду, – хрипло сказал он, приваливаясь к стене. Во всей позе его читалось облегчение. – Я подожду тебя, Софья.

И больше я не отвлекалась. У меня была цель. А когда есть цель, всё остальное уходит на второй план.

Я умею работать быстро и качественно, не отдыхая, не делая перерывов.

Не знаю, зачем мне нужно побыть с этим человеком рядом. Особенно после слов Громова. Я уверена: он не лгал. А я не мать Тереза, чтобы любить и жалеть всех людей на планете Земля. Но к Павлу я чувствовала невольное расположение. Есть вещи, что не поддаются логике. Вместо разумных доводов действуют совершенно иные материи.

Он мне нравился. Может, потому что чем-то напоминал мне папу. Наверное, именно поэтому, вопреки всему. Я даже готова ошибиться и побыть дурой.

Когда я к нему вернулась, он сидел всё там же, практически в той же позе. Возможно, только стакан с соком перед ним другой.

Я молча присела напротив, а Павел поднял глаза. Смотрел на меня, будто собираясь с духом.

– Закажи что-нибудь, пожалуйста, – просит он снова, и я опять отрицательно качаю головой.

– Может, здесь так принято, но я согласилась побыть с вами не поэтому.

Он кивает. Взмах длинных ресниц. Тонкие пальцы судорожно сжимают стакан. Павел какое-то время молчит, видимо, собираясь с мыслями.

Я ему не мешаю, не тороплю. Рассматриваю. Любуюсь линиями скул и подбородка. У него веки красные и припухшие, словно он не спал долго или пялился в монитор.

О том, что он мог плакать, думать не хочется. Это немного портит нарисованный образ, который мне не хочется разрушать, хотя я прекрасно знаю, что фантазии и реальность слишком далеки друг от друга.

Но я готова обманываться. Хотя бы сейчас, в данный отрезок времени.

– У тебя никогда не бывает так, будто жил, к чему-то стремился, на что-то надеялся, а потом – раз – и пустота, словно провалился куда-то и ничего не можешь с этим поделать?

– Редко, – говорю честно. – Это отчаяние. Кажется, что мир рушится, а потом ты выдыхаешь, включаешь голову, начинаешь дышать и ищешь выход. Как правило, выход находится всегда. Даже не один. Плохой или хороший, но он есть. Следующая задача – найти лучший.

– Нет, – мотает он головой. Глаз на меня не поднимает, водит пальцами по краю стакана. – Это немного не то. Ты рассказываешь о ситуации, в которую попадаешь. У меня другое. Вроде бы всё хорошо. Есть всё, чтобы быть счастливым, а вместо этого – яма. Хоть вешайся. Слишком пусто, ничто не радует. Скучно, наверное, но скука какая-то минорная, тоскливая, мрачная. Я смысл жизни потерял, всё не то. Работаю, прихожу домой, а там – тишина, пустота, провал. Возможно, я бешусь с жиру. Работа, машина, квартира. Всё есть. Счастья нет. Удовлетворения жизнью нет. Смысла нет. И да, я должен был проговорить это вслух. Не на сеансе у психолога. Там я тоже был. Не помогает. Нужно что-то другое. Или наоборот. Ничего не нужно. Просто понять, как быть дальше.

Мне сложно понять движения его души. Слишком извилистый путь. А я… наверное, рациональна. Потому что постоянно занята и не нахожу времени на то, чтобы ныть, печалиться, заниматься самоедством.

Нет, у меня тоже бывают периоды, когда «всё плохо», но я умею с ними справляться. Может, потому что не одна. Потому что от меня очень зависит ещё один маленький человечек.

– Я не жду от тебя рецепта. И советов тоже не жду, – продолжает Павел, наверное, неправильно истолковав моё молчание. – Спасибо, что выслушала. Я… нуждался в этом.

– У меня есть рецепт, – перебиваю я его. – Возможно, не идеальный или вообще не подходящий, но уж какой есть. Вдруг поможет?

Глава 16

Софья

У Паши лицо живое, подвижное, эмоциональное. Вся гамма настроений – как на ладони. Не то, что у Громова, – невольно думаю я, сравнивая двух мужчин.

Нет, нельзя сказать, что у Кости – застывшая маска. Но чаще он скрывает истинные чувства.

А Павел даже не пытается. Или вечер сегодня подходящий, или он такой и есть – открыто-эмоциональный.

Он ждёт моего рецепта. И, видимо, дошёл до той точки, когда готов поверить в любую чушь, лишь бы помогло.

– Некоторые глушат себя работой, – смотрю я ему в глаза и вижу, как он морщится. Наверное, пытался, и ему не помогло. – Но этот способ – анестезия. Слишком много обезболивающих, когда боль может уйти, а причина боли – нет. Как только заканчивается анестезия, всё возвращается назад.

Он кивает. Я права.

– Пустота лечится полнотой, Павел, – говорю проникновенно, – Вам нужно себя чем-то заполнить, вытеснить пустоты. Многим помогает любовь, но есть люди, которые боятся или не хотят отношений по тем или иным причинам.

Павел вздрогнул. Я попала в точку, хоть имела в виду себя. Все мы раздаём советы, исходя из личного опыта. Видимо, он тоже боится отношений, как и я. Может, поэтому в этот миг он стал мне ещё ближе и понятнее.

– Нет-нет, отношения не вариант, – быстро пробормотал мой собеседник, подтверждая мою догадку.

– Если бы вы были женщиной, – сказала я напрямик, – я бы посоветовала вам родить ребёнка.

Он смутился и пошёл красными пятнами. Зажмурился на миг. Странная реакция. Но лучше над этим не задумываться.

– Заведите собаку, Павел, – произнесла чуть громче и резче, чем хотелось. Он поднял на меня испуганные глаза.

– С-собаку? – переспросил, кусая губы.

– Да, – вложила я в голос столько уверенности, сколько смогла. – Вам будет о ком заботиться. Возьмите совсем маленького щенка или осчастливьте какого-нибудь несчастного пса из питомника. Можете взять зачуханного блохастого или больного. Раз у вас есть деньги, вы сможете ему помочь, выходить. А в ответ получите столько любви, которая сможет не просто пустоту заполнить, а и заставит вообще забыть, что это такое.

Павел нервно дёргает шеей.

– Н-не знаю Собаки как бы не моё…

– Все так думают. У вас была когда-нибудь собака?

– Н-нет, – снова кусает он губы.

– Значит, самое время проверить. А заодно – испытать себя на прочность. Если после всех забот и хлопот у вас будет оставаться время на поиски пустоты, смысла жизни, значит мой рецепт вам не подошёл.

– Я подумаю, – кивает он и уходит куда-то очень глубоко в себя, за какую-то грань, где мне места нет. Он будто забывает обо мне, и всё окружающее его не тревожит. Лишь по сжатому рту и сведённым бровям можно понять, что он напряжённо думает.

Пусть. Возможно, это ему поможет. Я тихо поднимаюсь со стула. Пора исчезнуть, потому что миссию свою я выполнила. Да и работать пора.

Костя

С той минуты, как Софья подсела к этому дятлу первый раз, вечер потерял умиротворение. От этого кузнечика я ждал чего угодно. Недолюбливал гада с тех самых пор, как случился скандал с Драконовым, и жалел, что не мог ему кислород перекрыть. Он был лично знаком с Андреем, что давало ему неимоверные привилегии.

К слову, дрыщ этот – милейший клиент. Если бы все были такими, «Лагуна» превратилась бы в церковь. Полозов (да, я знал его фамилию) не пил, не курил, не буянил, не уединялся с другими посетителями ни в туалетах, ни в вип-комнатах.

Он приходил сюда по привычке. Отдохнуть, развеяться, посидеть в толпе. Я даже толком не знал его ориентацию. Догадывался, но не мог сказать наверняка: Полозов тщательно маскировал личную жизнь. На людях бурных чувств не показывал. Изредка общался с женщинами. И до сегодня меня этот факт не напрягал.

Ему зачем-то понадобилась Софья. Именно она, хоть девушек у нас – пруд пруди. И Софья, даже после моего предупреждения, повелась на этого павлина ощипанного.

Да, я злился. И очень хотелось послушать, что он ей там втирал, каким утюгом по ушам ездил. Потому что Софья его слушала внимательно. Жаль, я не мог видеть её лица полностью, хотя это ничего бы не дало. Уж лучше б уши, как локаторы, иметь. Но, увы, никакими суперспособностями я не обладал, читать по губам не умел. Оставалось лишь ждать, когда весь этот цирк закончится.

Не знаю, что она сказала Полозову. Вот его лицо я видел прекрасно, можно сказать, во всех ракурсах.

Она его в ступор вогнала. По крайней мере, он плакаться перестал. Уж очень несчастным выглядел. Но жалости к нему я не испытывал. Наоборот: меня душило раздражение.

Я видел, как ретировалась Софья. Чуть ли не на цыпочках уходила. Он нравился ей – уж не знаю, каким образом, но я понял это. И злился. В груди словно атомный реактор полыхал, не давая дышать.

Чёрт. Я ревную?.. Девушку, которую знаю три дня?.. Я вообще себя не понимал и чувствовал скверно. У меня будто температура подскочила. Лицо горит, мышцы каменные. О пресс можно кирпичи разбивать – не почувствую.

Софья снова работала. Полозов как-то незаметно слинял – я даже не понял, когда. Да это и к лучшему. Нет раздражителя – нет проблем.

А ночь к тому времени заканчивалась. Последние посетители уходили, становилось тише.

Я люблю эти моменты, когда жизнь клуба замирает и наступает блаженная тишина. Люблю, когда расходится персонал. Когда охрана проверяет помещение и сонное оцепенение сковывает пространство, что постепенно лишается огней и блеска, погружаясь в полумрак.

Софья снова купается. Я слышу, как шумит вода в душевой. Воображение живо дорисовывает картину, что я день назад видел хоть и не вживую, через монитор, но вполне отчётливо.

Лучше не думать об этом. Не заводиться. Но она так и стоит у меня перед глазами – хоть закрой их, хоть открой. Наваждение.

– Ты теперь постоянно будешь торчать в коридоре? – пока я с собой боролся, Софья успела выйти из душевой и теперь смотрела на меня настороженно. Пугливая недоверчивая девочка.

– Жду тебя в машине, – отклеился я от стены и ушёл, не оглядываясь, проклиная себя за неумение пошутить, как-нибудь разрядить обстановку, заставить её смеяться, а не подозревать меня чёрт знает в чём.

У Софьи лицо нежно-розовое после душа. Влажные завитки вьются возле шеи. Её хочется защищать, носить на руках… Правда, я не представляю, что должно случиться, чтобы она подпустила меня к себе настолько близко.

Софья снова садится рядом тихо, как мышка. Пытается казаться незаметной. От неё пахнет гелем для душа и – неожиданно – ребёнком. Так пахнет Аська, дочь Драконовых. Я очень хорошо теперь знаю этот запах.

– Суббота, воскресенье – выходные, – говорю ей очевидное. – Как и обещал. В понедельник не забудь зайти и оформиться официально.

Софья снова собирается возражать, но я рублю её потуги на корню. Наверное, выходит немного резче, чем хотелось, но по-другому у меня не получается: я всё же зол, раздосадован, устал, и её вечное сопротивление именно сейчас слегка задевает. Почему-то думается: предложи ей помощь Полозов, она бы не отказалась. Я почти уверен в этом.

– Даю торжественно-клятвенное слово мафиози: Михайловна не пострадает. Встанет на ноги, захочет работать – придёт и будет собирать фантики, как и прежде.

– Мафиози? – смотрит на меня Софья чуть испуганно.

Я тяжело вздыхаю. Кто бы сомневался: она услышала то, что хотела, и пропустила мимо ушей главное.

– Да. У меня клан. А я крёстный отец. В карманах – пистолеты, в сейфе – родовое кольцо.

– А кот? – спрашивает она звонко, а я залипаю на её губах. Нижняя закушена, и хочется прикоснуться пальцами, заставить её расслабиться и не портить красоту. У Софьи красивые губы.

– Какой кот? – спрашиваю на автомате.

– Ну, такой, – рисует она руками, – серый, в пятнышки. По вечерам ты должен надевать родовое кольцо, гладить кота и рассказывать, что к тебе нужно относиться с уважением. А если без уважения, то не годится, помогать не станешь. В мафии главное – уважение.

Да она смеётся, чертовка. Издевается. Поэтому так старательно закусывает гулу, чтобы не рассмеяться в голос.

– А, в этом смысле, – делаю лицо кирпичом. – У меня всё, как положено. Кот есть. Не серый, правда, но имеется. Хочешь, познакомлю?

Софья всё же не выдерживает. Хохочет звонко, съезжая по креслу.

– Спасибо, не надо, – вежливо отказывается она. – У меня с уважением туго. Вы уж простите, дон Корлеоне, не научены мы кланяться.

– Ну и не надо, – легко соглашаюсь я. – У нас свобода выбора. Нет – значит нет.

Но пока она успокаивается и смахивает слёзы веселья с ресниц, в голову мне приходит гениальнейшая идея. Пусть. Сегодня пугать её не стану. Не буду на ночь глядя. А завтра сделаю предложение, от которого она не сможет отказаться.

Нет, ну в самом деле: мафиози я или где?

Глава 17

Софья

Наверное, человек может привыкнуть ко всему. Не могу сказать, что кто-то сверху щёлкнул пальцами, и Громов стал любимым плюшевым мишкой. Он остался всё таким же опасным крепышом с повадками вкрадчивого кота.

Но я больше его не боялась. Сторонилась, пыталась оставаться всегда начеку, а внутри росла уверенность: он ничего плохого не сделает.

Глупая я, наверное. Но он умел шутить. Не сердился, когда я смеялась. И возится со мной, наверное, потому что жалеет.

Я видела сегодня: по любым вопросам девчонки-официантки обращались к Косте. И он никому не отказал. Всех слушал внимательно и – уверена – давал дельные советы.

– Не забудь позвонить, – бросает он мне вслед.

Да, Громов немного зануда. У него в голове определённый порядок, от которого он не собирается отступать.

– Хорошо, дон Котя, – отвечаю покорно, а потом смеюсь, как ненормальная, пока добираюсь до квартиры Михайловны.

Настроение у меня отличное. Впереди – два выходных. Можно будет наконец-то погулять с Вовкой, подурачиться, побыть вместе. Впереди у нас не самая лёгкая неделя, поэтому мне хочется дать ему как можно больше. И тепла, и любви, и хороших эмоций. Жаль, у меня не так много денег, чтобы его побаловать, но кое-что придумать можно.

У меня много планов. Наверное, больше, чем я могу реализовать, но я привыкла стремиться к максимуму, заполнять дни заботами, чтобы не оглядываться назад, не тосковать о том, что ушло и уже никогда не вернётся. Павлу я советы давала не просто так. У меня была и есть собственная школа выживания.

Конечно же, я забыла позвонить сразу. И только поставив чайник на плиту, снова наткнулась взглядом на Костину машину.

– Я дома. Прости, – бормочу, испытывая стыд и раскаяние.

– Хорошо хоть не под утро вспомнила, девушка, не знающая уважения.

Он не ворчит и не сердится. Подшучивает. А потом, мигнув фарами, уезжает.

А я замечаю ещё кое-что. Шквал пропущенных звонков от Анатолия.

Неприятный холодок ползёт по позвоночнику. Тревожно. Я не хочу с ним видеться и встречаться. А своим напором он меня пугает.

Я снова чувствую себя слабой и беззащитной. Пусть на несколько мрачных, тёмных минут, но всё же. А потом, стряхивая оцепенение, удаляю входящие звонки. Это не может решить проблему, но мне становится спокойнее.

* * *

– Просыпайся, – Вовка усердно сопит и пальчиками пытается поднять мне веки. Я притворяюсь, что сплю. У нас игра такая. Но сегодня мне действительно хочется спать и трудно открыть глаза.

Работала почти до утра, а потом никак не могла уснуть, ворочалась, мысли разные в голову лезли.

– Ну просыпайся же, – начинает терять терпение Вовка. – Сколько можно? Мы уже с бабушкой Алиной позавтракали, чай выпили, а ты спишь и спишь.

Собираюсь с духом и мужественно приподнимаю веки. Таращу глаза.

– Всё. Проснулась. Привет, малыш!

– Сама ты малыш, – дует губы Вовка. – Там снег выпал, а ты погулять обещала.

– Раз обещала, значит пойдём, – сажусь в постели. – Только чаю выпью. Я быстро.

Чайник со свистком – на газ. Утренний контрастный душ.

– А я как пленник замка Иф, – ползёт по стеночке Михайловна. Она не в духе, страдает, за спину держится.

– Вам бы в больницу, – рискую я дать совет.

– Ещё одна! – грозит она пальцем. – Не дождётесь! Отпустит скоро. Я себя знаю, не первый раз. Я б тоже снегу порадовалась не только из окна. Потоптать бы снежок, а приходится ползать в четырёх стенах, как арестантка.

– Бабушка Алина, – говорит сердобольный Вовка, – я для тебя скатаю большой снежок и принесу!

– Мой золотой, – растрогалась Михайловна, – спасибо тебе огромное!

Она с чувством потрепала Вовку по тёмным кудрям. Будь у неё со спиной получше, поцеловала бы в макушку, как делала уже не раз.

– А ещё принесём ваши любимые булочки с корицей и круассаны с абрикосовым джемом, – пообещала я, наскоро съедая бутерброд и выпивая, обжигаясь, горячий чай. Я видела, как приплясывает от нетерпения Вовка, поэтому торопилась, как могла.

На улицу мы не вышли, а вывалились, как два шара, что получили неожиданное ускорение. Вовка хохотал от восторга. Его звонкий голос омывал искренностью и детским счастьем уютный двор.

Воздух свежий и морозный, за щёки щипает. В небе – солнце светит, ветра почти нет – красота.

– Плохой снег, – огорчается Вовка. – Нельзя снежки лепить. И бабушку Алину не порадуем.

– Это потому что морозец и воздух сухой, – объясняю. – Но, может, мы погуляем, температура поднимется, солнышко пригреет – и снег станет мягким.

Я не очень верю в то, что говорю, но Вовку нужно обнадежить, а то он нос повесил. Только что смеялся, а сейчас чуть не плачет. Губка у него нижняя трогательно дрожит.

Я снова чувствую удар в сердце. Я так его люблю, что готова всё отдать, лишь бы он снова смеялся и радовался.

– И вообще: впереди ещё вся зима. Будет снег разный, а может, Михайловна поправится, будет бегать, дышать воздухом, налюбуется ещё зимней красотой.

– Я тебе что, маленький, что ли? – дует губы Вовка. – Это ж потом будет, а порадовать её я хотел сейчас.

– А мы что-нибудь придумаем! – ободряю я его. – Купим, например, в магазине пакет и наберём много-много снега! Ну, подумаешь, снежок не слепишь? Зато как придём, как высыплем снег на стол, например, в кухне! Сделаем настоящий сугроб. Он будет пахнуть морозом и свежестью. Алина Михайловна обрадуется.

Вовка заметно веселеет.

– Это ты хорошо придумала, – машет руками в сине-белых варежках. – Но тогда мне нужна лопатка. Купишь?

– Куплю, – обещаю, прижав руку к сердцу. На лопатку точно денег хватит, а Вовке – радость.

Мы гуляли в парке неподалёку от дома.

– Гляди: белочки! – шепчет восторженно Вовка и замирает, вытянувшись. Сверкает карими глазами. Щеки у него румяные, как яблочки.

Мой маленький медвежонок. Самый любимый мальчик на свете.

– В следующий раз принесём белочкам покушать? – спрашивает он меня, когда белки унеслись по своим очень важным беличьим делам.

– Договорились, – обещаю я Вовке, и мы отправляемся в поход за горячим чаем и круассанами. Ему нравится перекусывать в людных местах и наблюдать за людьми.

Телефон звонит не вовремя: мы как раз дорогу на светофоре переходим, поэтому я отвечаю не сразу. А он всё трезвонит и трезвонит, что невольно повышает мою нервозность и тревогу.

Глава 18

Софья

Три пропущенных. Толик. Я бы могла догадаться, кто это такой настырный. Нехорошо сжимается в солнечном сплетении. Я не хочу ему перезванивать. И пока я мучительно думаю, как поступить, он звонит в четвёртый раз.

– Здравствуй, Соня, – рокочет он довольно. – Да ты просто неуловимая, птичка. Никак не могу тебя поймать.

Птицелов, ага. Прилипчивый амбал с повадками охотника.

– Здравствуй, Толя, – отвечаю ему достаточно ровно, стараясь не выдать настоящих эмоций, что обуревают меня от его звонков. – Ты прости, но вчера я работала, поэтому не имела возможности ответить. А сегодня я занята.

– Работала? – вмиг настораживается он. – Ты где-то ещё работаешь? Ведь твоя смена в «Лагуне» сегодня?

– Сегодня у меня выходной, – я не могу скрыть своей радости. Это выше меня.

– Тогда встретимся? Ты где? – слишком быстро задаёт он вопросы, словно хочет застать меня врасплох, но я всегда начеку, поэтому говорю со всей твёрдостью, на которую способна:

– Толик, ты извини, но у меня были и есть планы, которые я нарушать не собираюсь. Все выходные я посвящаю ребёнку. Я обещала ему, а свои обещания стараюсь не нарушать.

– Ребёнок? – кажется, он растерян. – У тебя есть ребёнок?

– Да, у меня есть ребёнок, – снова говорю очень веско, чтобы он не сомневался, и с наслаждением отрываю телефон от уха, подставляя его поближе к Вовке, что танцует от нетерпения:

– Ну ты скоро? – торопит меня Вован. – Все круассаны съедят без нас! И я замёрз, между прочим, а ты всё болтаешь и болтаешь!

Он возмущается и немножко ноет с той секунды, как мы перешли дорогу и я ответила на телефонный звонок.

– Потерпи немного, – сжимаю я Вовкину влажную варежку. Пальчики небось замёрзли у него… – Сейчас я закончу разговор, и мы выпьем чаю, купим круассанов и булочек.

Я подношу телефон к уху, а в ответ мне – гробовое молчание. Видимо, мы с Вовкой Толика впечатлили. Если б я знала, что его так легко можно напугать пятилетним мальчишкой, уже б давно испытала это, как оказалось, грозное оружие массового поражения.

– Всего доброго, Анатолий, – вежливо говорю я. – Хорошего тебе дня!

Он молчит. Только какой-то непонятный звук издаёт. Убила наповал, – думаю удовлетворённо и с наслаждением нажимаю на «отбой».

– Пошли, голодающий, – подталкиваю я Вовку к кафе и открываю перед ним дверь.

Настроение у меня улучшилось. Мир снова засиял красками, а Вовкина довольная мордашка грела мне сердце получше душистого горячего чая.

Мы купили булочки и круассаны для Михайловны. Мы приобрели яркий пакет и замечательную оранжевую пластмассовую лопатку, чтобы набрать снега, и очень довольные отправились домой.

– Снег наберём на клумбе возле дома. Там он белый и нетронутый почти, – увещевала я Вовку, что хотел рыться везде и переживал, что пакет нужно было купить побольше, а то бабушка Алина не сможет по-настоящему снегу порадоваться.

Я скромно промолчала, что до этого он хотел всего один снежок слепить, а теперь ему и кулька снега стало мало.

Он не жадный, Вовка. Но есть в нём эта черта: хочется всего и побольше, про запас. У него душа широкая, но после всего, что нам пришлось пережить, появилось вот это: желание наесться впрок, припрятать на всякий случай, набрать побольше, а вдруг не хватит?

И это понимание болью бьётся в сердце. Я не смогла уберечь его от потрясений. Но мне кажется, всё ещё можно исправить, и со временем он забудет о плохом, снова станет мальчиком, что щедро делится всем, что у него есть, и перестанет походить на запасливого хомячка.

Я не сразу её заметила – машину Громова. Может, потому что он её на стоянку возле дома поставил, а не торчал рядом с подъездом. Зато самого дона Котю увидела сразу, как только мы завернули из-за угла.

Он стоял возле лавочки и доставал телефон из кармана куртки. Голова непокрытая. Холодно, наверное, но Костя даже капюшон не накинул.

Вначале гулко забилось, зачастило сердце в груди. Но не тревожно, не испуганно, а… как-то непонятно. Я вроде и не ожидала его увидеть, и в то же время… обрадовалась?..

И вот этой мысли почему-то испугалась, даже в пальцах неожиданно закололо. Что он здесь делает? Вот уж точно не Михайловну навестить приехал. Что-то случилось? Опять аврал и нужно выйти на работу? Откажу.

Мы с Вовкой и так мало времени проводим вместе. Это только наши дни. А впереди – пятидневка. Мальчишке ещё выдержать её надо. Он у меня хороший, конечно, истерики устраивать не будет. Но я знаю: Вовке очень тяжело даются эти долгие дни ожидания, когда приходится быть от меня вдали.

Костя оборачивается на Вовкин вопль: ребёнок наконец-то увидел цель – клумбу, где можно набрать снега. Его сейчас больше всего процесс интересует и возможность новой яркой лопаткой помахать.

Громов смотрит на нас пристально. Переводит взгляд с Вовки на меня и обратно. А я во все глаза наблюдаю за Громовым. За выражением его лица.

Он смотрит с интересом, спокойно.

Я некстати вспоминаю реакцию Толика. Становится смешно и немного грустно.

– Привет, Софья – говорит Костя, как только я подхожу к нему. Изо рта у него вырывается пар. Уши красные от мороза. Почему-то я на это обращаю внимание.

– Здравствуй, Костя, – смотрю ему в глаза, а затем оборачиваюсь на Вовку, наблюдаю, как он орудует лопаткой, нагребая снег в пакет. У него не сразу получается. Но малыш смышлёный, моментально понимает: пакет лучше грузить в лежачем положении.

– Подрабатываешь няней на выходных? – кивает Громов на Вовку.

Я оборачиваюсь и снова смотрю ему в глаза.

– Нет, – отвечаю с достоинством. – Это мой ребёнок.

Костя хмурит брови. Смотрит то на меня, то на Вовку, но остаётся спокойным и сосредоточенным. Никакого замешательства или расстройства в его лице не читается.

– Вот как. Понятно, – кивает он и тоже смотрит мне прямо в глаза. – А я приехал пригласить тебя в гости.

– Спасибо большое, – проговариваю слова вежливо.

Наверное, мне было бы легче, если бы он растерялся, как Толик, и умчался вдаль, от меня подальше. Но Громов из другого теста сделан. Его мой Вовка не испугал.

– Но я не могу, – снова оборачиваюсь на Вовку. – На выходных я с ребёнком стараюсь побольше бывать. Мы не так часто видимся. А Вовке нужны внимание и общение.

– Не вижу проблемы, – всё так же спокойно произносит Костя. – Приглашаю тебя в гости вместе с Вовкой.

– И всё же я откажусь, – пытаюсь быть вежливой. – Прости.

– Не спеши, Софья, – приподнимает Громов бровь. – Я приглашаю тебя в гости не к себе, а за город. Там свежий воздух, красота и домашние пирожки.

Он улыбается. Не так, как тогда в машине, а слегка: уголки губ приподнимаются, а глаза становятся мягкими и добрыми, будто внутри него зажегся очень хороший и тёплый свет – ласковый, излучающий любовь.

– Пирожки! – восхищённо тянет Вован. Он уже справился со своей очень важной миссией, тянет за собой пакет.

– И не только, – подмигивает ему Громов и, склоняясь, протягивает Володьке свою огромную ладонь: – Давай знакомиться? Меня Костя зовут.

– А меня Вова, – протягивает он лапку в мокрой сине-белой варежке. И Громов, ни секунды не колеблясь, сжимает его ладошку.

– Я тебя с замечательной девочкой познакомлю, – поправляет он Вовкину шапку, что наехала на глаза.

– Да ну-у-у, – вздыхает Вован, оттопыривая нижнюю губу. – Опять девчонки!

– А ещё там есть очень хорошая и добрая бабушка, собака и кот, – добавляет аргументов в свои уговоры Костя, – сосны, много снега, живой огонь и шашлыки.

– Правда? – искренне радуется мой мальчишка. – Ну тогда ладно! – соглашается, маленький предатель.

– Осталось только маму твою уговорить, – кидает на меня взгляд Костя.

Вовка бросает на меня лукавый, немного с хитринкой взгляд, а я хмурю брови и губы сжимаю, вытягивая их, как для поцелуя. Это сигнал. Наш секрет.

– Поедем? – смотрит на меня с надеждой Вовик. И тут же спохватывается: – Только нам нужно бабушке Алине снег принести. А ещё я в туалет хочу, – сообщает доверительно Косте, переминаясь с ноги на ногу.

– Не вопрос. Я подожду. Беги, лифт вызывай. А мне твоей маме надо пару слов сказать.

Вовка кивает несколько раз, отчего шапка опять ему на глаза налезает и мчится вприпрыжку в подъезд.

– Я знаю, что ты хочешь отказаться, – провожает Володьку взглядом Громов, – но не спеши. У меня есть к тебе и предложение, и просьба.

Глава 19

Костя

Когда Софья сказала, что у неё есть ребёнок, мне, как тугодуму, захотелось переспросить, сколько ей лет. Мальчишка куда больше, чем Аська. Софья его в детстве родила, что ли? Но сразу задавать подобные вопросы я не стал. Выясним исподволь, спешить некуда.

Вот кто входил в понятие «нас». Дураку понятно, только мой мозг мог рисовать какого-то мужика рядом с ней. Какой мужик? На девушке всё написано: одинокая и явно нуждающаяся в деньгах.

На ней одежда плохонькая. Не зимняя. Обувь паршивая. Зато пацан и одет, и обут, и щёчки круглые. Это её соплёй можно перешибить – светится вся. Позвонки пересчитать можно – видел же. Небось всё лучшее – детям, а сама – в чём душа держится.

Решение пришло молниеносно. Она ни за что не примет мою помощь, не возьмёт деньги просто так. Поэтому нужно схитрить, пойти в обход.

Я ехал с единственной целью: уговорить её поехать со мной за город, к тётке. Не представлял, как буду уламывать, но настроен был решительно. Теперь же…

Софья смотрит на меня вопросительно.

– Предложение? Просьба? – переспрашивает и беспокойно поглядывает на подъездную дверь. Чёрт. Там пацан её ждёт. А я завис на какие-то секунды.

– Да. Именно так, – киваю. – За городом живёт моя тётка, Лика. Она для меня всё равно что мать. Она потеряла мужа и пережила очень тяжёлую болезнь. Мне тридцать два, и Лику очень огорчает, что у меня до сих пор нет пары. Поэтому просьба: не согласишься ли ты побыть моей невестой? Для Лики, чтобы ей было спокойнее.

Софья смотрит на меня, приоткрыв рот. То ли возмущена, то ли обескуражена. И пока она в себя не пришла, сразу же иду в атаку:

– И предложение. Выгодное. Я знаю, что тебе нелегко. И теперь даже понятнее, почему. Я готов помочь тебе материально за то, чтобы ты сыграла эту роль. Моя просьба-предложение ни к чему тебя не обязывает. Просто будь собой и немножечко мне подыграй.

– Но это же неправда! – наконец-то выходит она из ступора. Возмущена, но реакция у Софьи не бурная и не оскорблённая. Уже хорошо.

– Зато Лика будет счастлива, – возражаю я. – И спокойна. Для её здоровья – это очень важно.

– А что ты скажешь ей потом?

Я пожимаю плечами.

– «Потом» – слишком далеко. А я хочу жить сегодняшним днём. Для Лики «потом» может и не быть. Мы не знаем, что будет завтра. Зачем что-то загадывать сегодня? Пожалуйста, Софья.

То, что я попросил, важно для неё. Я вижу это по глазам. Она колеблется и почти сдалась.

– Я… подумаю. Мне нужно Михайловну предупредить и Вовку домой доставить.

– Подумай, – склоняю я голову, радуясь, что умею держать лицо и разговаривать столь спокойно. Она не сказала «нет», а это значит, что у меня есть шанс её уговорить. И на просьбу, и на предложение. И не понятно, чего я хочу больше.

Всего. Я хочу всего. Опекать её. Быть рядом. Плечо подставить, когда нужно.

Софья убежала, а я продолжал стоять под подъездом. Холодно. Но я не чувствовал сейчас мороза. Меня грел изнутри адреналин. Это внешне я могу изображать монумент. Не каждому дано знать меня по-настоящему. Я не очень-то люблю пускать людей в свою жизнь. Как-то так сложилось.

Звенит телефон. Софья. Передумала?

– Да, – голос непривычно каркает, звучит резко. Я невольно кривлю губы.

– Костя, на улице холодно. Подожди нас, пожалуйста, в машине. Мы скоро.

Я прикрываю глаза, понимая, что расслабляюсь. Она поедет со мной. Они поедут. Софья и маленький Вовка. Не знаю, что я делал бы, скажи она мне сейчас, что передумала.

А раз собирается, значит согласна. Ну, или почти. Я буду на это надеяться.

– Хорошо, – говорю ей, понимая, что улыбаюсь, не могу удержаться. Поднимаю голову вверх. Она смотрит в окно, беспокоится. Я не могу рассмотреть её лица – день на дворе, да и высоко. Кажется, пятый этаж. Но это не важно. Главное – они скоро выйдут и сядут в мою машину.

Софья

Одеться потеплее, если уж мы едем за город. И Вовку тоже. Лихорадочно перебираю вещи, пока Михайловна кудахчет на кухне, куда Вовик пакет со снегом приволок.

Он уже сбегал в туалет и щебечет. Я слышу их голоса. У Вовки масса впечатлений. Он вываливает Михайловне всё. И про белочек, и о походе в кафе, шелестит бумажным пакетом, где ждут Михайловну булочки и круассаны.

– Бабушка Алина, подогреешь в микроволновке, и будут как свежие, – важно рассуждает мой маленький и самый главный мужчина в моей жизни.

– А снегу-то принёс, проказник! – вторит ему Михайловна. Вроде как и ворчит, что Вовка снег на стол вывалил, и в то же время я теплоту чувствую в её голосе. Она тронута и заботой, и снегом.

– Морозцом пахнет, ах, как пахнет-то! Ты молодец, помнишь о бабушке.

– А Костя нас за город повезёт! – подбирается Вовка к последним новостям.

– Костя? Надо же, – чутко прислушиваюсь к голосу Михайловны. Что в нём? Удивление?

– Всё рассказал? – захожу на кухню.

Михайловна подтаявший снег в миску сгребает осторожно. В глазах у неё сожаление. Скоро снега не станет, одна вода мутная останется.

– А что, нельзя было? – пугается Вовка. – Ты ж не говорила, что это секрет.

Михайловна смотрит на меня орлиным взором – острым, с прищуром.

– Можно, конечно, и никакой это не секрет.

– За город – это хорошо, – изрекает важно Михайловна. – И Костя – очень даже хороший, – добавляет она с нажимом.

– Это ничего не значит, – бормочу я, натягивая толстый свитер с плотным воротом под горло.

– Конечно, – легко соглашается Михайловна. – По-дружески, что не понятного? Езжайте, развейтесь. Тебе нужно отдохнуть. Там и с Вовиком будете вместе, и, думаю, ему будет чем заняться, а ты расслабься. Костя молодец. К тому же, не обидит. А если что – мне скажешь, я ему… – трясёт она крепко сжатым кулаком, – наподдам – мало не покажется! Но, думаю, дело до этого не дойдёт. Он взрослый, умный мальчик.

Да. Так и есть. Он взрослый мужчина, а я глупая девочка. Но, кажется, я готова его поддержать. Я не люблю обманывать, но, наверное, иногда можно.

Я не знаю, что чувствую. Сложно как-то. Мне и Вовке хочется приятное сделать – вон как сияют его глаза, и… да, Михайловна права: я очень долго не отдыхала, забыла, когда это в последний раз было. Я тоже хочу за город, где много свежего воздуха, где есть большие деревья, кот и собака, а ещё – шашлыки.

Мне даже в голову не пришло сомневаться. Думать, что Громов хочет меня затянуть куда-нибудь и сделать что-то страшное. Я была вся в предвкушении, радовалась.

– Ну что, пойдём? – спросила я Вовку, когда нарядила его, словно на Северный полюс.

– Ага! – сверкнул глазёнками мой маленький медвежонок и потопал в прихожую – надевать тёплую зимнюю курточку и ботинки на меху.

Глава 20

Костя

Они выходят из подъезда, и я понимаю, что наконец-то меня отпустило ожидание.

От ребёнка в машине становится шумно.

Жаль, что Софья на заднем сидении. А может, это и хорошо: меньше отвлекаюсь.

– Ого, какая у тебя машина! – восхищённо крутится Вовка. – Здорово!

Он прилип к окну, вглядывается во всё, что видит, тараторит почти без умолку, и мне нравится, как спокойно и терпеливо отвечает на бесконечные Вовкины вопросы Софья. Не чувствуется, что ей в тягость. Она к ребёнку внимательна, он её не раздражает. И меня тоже. Энергичный такой пацан, любознательный. Забавный.

Софьиного в нём ничего нет. Внешне очень разные. Будто и не её ребёнок вовсе. Но я одёргиваю себя: у мальчишки есть отец. Видимо, на него похож Вовка.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я у него.

– Пять! – гордо отвечает пацан. – Я уже почти взрослый и скоро пойду в школу!

Сильно сказано. Софья с любовью поправляет ему волосы. В машине тепло, она с Вовки шапку сняла и куртку расстегнула. А я не могу в руки себя взять. Пять лет. Это она его в шестнадцать родила, а в пятнадцать какой-то мудак заделал ей ребёнка. Судя по всему, только на это его и хватило, героя.

Хорошо, если это была подростковая любовь, но если это был кто-то постарше, я б ему при встрече кое-что оторвал и кое-что поломал.

Она такая… особенная. Хрупкая. И в то же время – сильная. Вот что я понимаю, когда злюсь на какого-то козла и невольно поглядываю на Софью через зеркало.

Да пёс с ним, с тем уродом. Он прошлое. А у такой девушки и такого классного пацана, как Вова, должно быть настоящее. Я взрослый здоровый мужик, крепко стоящий на ногах, но мне становится нехорошо при мысли, что ей пришлось пережить. Однако она устояла. Мальчишку растит. В институте учится. Подрабатывает везде, где может, чтобы на плаву держаться.

Мы приезжаем в заснеженный посёлок ближе к обеду. Здесь всегда спокойно. С виду кажется, что дом дремлет, но я знаю: это не так.

Снегу здесь больше, но дорожки расчищены, а стоит нам только въехать во двор, как почти сразу распахивается дверь. Лика в пуховой шали и длинном пальто на пороге, с лаем носится Бастинда, вырвавшаяся на волю.

– Приехали, – говорю я Софье.

Вовка, уже одетый, рвётся на волю. Он выкатывается из машины самостоятельно. Руками в варежках снег в воздух подбрасывает. Смеётся заливисто.

– Ты так и не дала ответ на моё предложение, – прежде чем мы выйдем, я должен услышать Софьино «да». Или «нет». Но об отказе думать не хочется.

– Я соглашусь на твою просьбу, – говорит она и тоже открывает дверь.

Ладно. Это важно. Всё остальное подождёт.

Я тоже выхожу. Успеваю ей руку подать. Вижу, как она колеблется, прежде чем вложить ладонь в мою. Чёрт. Кажется, всё намного сложнее, чем я думал. Она избегает прикосновений, а нам без них нельзя.

– Ничего не бойся, – шепчу я, наклонившись к Софьиному лицу. – Доверься мне. И у нас всё получится.

Со стороны, наверное, кажется, что мы наглядеться друг на друга не можем и сдерживаемся, чтобы не поцеловаться. Я бы и поцеловал её, но лучше перестраховаться. Кто знает, как она отреагирует.

Я беру её за плечи и разворачиваю к дому. Чувствую, как она вздрагивает и напрягается.

– Всё хорошо, Софья. Я никогда тебя не обижу, – шепчу ей в затылок и чувствую, как под пальцами расслабляются её плечи.

Можно немного выдохнуть, но у меня не получается. Никак.

Её близость будоражит, пьянит. Внутри – вихрь из эмоций скапливается, раздирает грудную клетку. Кто её ТАК обидел? Но что задаваться глупыми вопросами?

Я сам видел синяки у неё на предплечье, а значит есть тот, кто её обижает. И теперь моя забота, чтобы мою девушку никто и пальцем не тронул. Порву любого. Уничтожу. Вот что я чувствую вместе с нежностью, что затапливает меня с головой, не даёт нормально дышать.

Я вижу, как смотрит на пацана и Софью Лика. В глазах её вопрос и надежда. А мы приближаемся. Мне приходится отпустить девушку, чтобы поздороваться с Ликой.

– Ну что ты выскочила на мороз? – ворчу я, целуя тётку в тёплую щёку. – Мы уже взрослые и самостоятельные, сами бы дверь открыли.

Бастинда носится, как угорелая, взвизгивает, ползёт ко мне на пузе, ластится, виляя хвостом.

– Собака! – кричит радостно-восторженно Вовка.

Басти смотрит на него вопросительно, склонив голову набок. Но она добрая. К тому же, в доме есть маленький диктатор и монстр. Басти уже знает, что такое дети.

– Познакомься, Лика, это моя девушка Софья, а это её сын Владимир.

– Здравствуйте, бабушка Лика, – вежливо здоровается ребёнок и тут же всецело уходит в свои пацанячьи дела: тут собака. С ней ему куда интереснее, чем с нами.

У Лики туманится взгляд, когда она смотрит попеременно то на Софью, то на Вовку. Столько тоски и надежды в её взгляде, что я получаю ещё один мощный удар под дых. Я не могу ошибиться. Я всё должен сделать правильно, иначе её сердце разобьётся на слишком мелкие кусочки – не соберёшь.

– Всегда рады гостям, – говорит она. – Пройдём в дом?

– А можно я побегаю? С собакой?

Басти уже играет с Вовой, машет ушами, тявкает возбуждённо. Я вижу, как Софья бросает тревожный взгляд и не решается оставить его одного.

– Пусть поиграют. Со двора никуда не денутся, здесь абсолютно безопасно. А мы можем за ними из окна присматривать.

– Только недолго, – сверлит Софья взглядом сына. Между ними – молчаливый диалог.

– Ладно, – вздыхает ребёнок, – как позовёшь, сразу и приду.

И мы наконец-то заходим в дом. Веет теплом, уютом, вкусной сдобой.

А ещё нас встречают все остальные члены семьи. То есть моего клана: Алла, Аська и Драконов, куда ж его деть? Последним, потягиваясь, выходит пушистый Персик.

– Тот самый кот? – бормочет Софья. Я вижу, как она кусает губы, пытаясь сдержать смех.

– А ты думала, я лгу? – невозмутимо помогаю ей снять куртку. Она не привыкла. Смотрит на меня с удивлением. Мда. С вежливыми и галантными мужиками в её жизни – явный напряг. Но это и к лучшему. Больше никого рядом не будет. Только я.

– Котя! – всплескивает ручонками мелкая Аська и кидается ко мне. Узнала. Я не сентиментален, но в носу подозрительно щиплет. Подхватываю Аську Драконову на руки. Она звонко хохочет и хлопает ладошками по моим щекам. Нравится ей так выражать восторг.

– Какие люди и без охраны! – это Драконов.

– Явился, наконец-то, пропажа, – ворчит Алла.

Она подставляет щёку для поцелуя. Драконов тут же лезет здороваться, пытаясь Аллу от меня оттеснить. До сих пор ревнует, поганец.

Я его игнорирую. Целую Аллу, и только затем пожимаю крепко Драконовскую ладонь. Аська вертится у меня на руках.

Алла похудела, скулы резче выделяются, глаза запали. Не кормят её здесь, что ли?

– Знакомьтесь: моя девушка Софья, – представляю им Соню, что замерла где-то там, возле вешалки, боится вдохнуть. Смотрит на всех глазами-блюдцами. Не ожидала. А я не говорил.

Арк поднимает глаза к потолку.

– Спасибо, Господи, ты меня услышал! – произносит он громко и с чувством. Вот же гад. А потом неуловимо скользит мимо меня и, сшибая улыбкой с ног, галантно склоняется к Соне.

– Очень рад вас видеть, милая девушка. Безумно рад. Вы даже не представляете насколько, – воркует он, и я вижу, как розовеют Софьины щёки. – Давайте знакомиться. Меня зовут Аркадий, можно просто Арк.

Он целует ей пальцы, гад, и Софья совсем пунцовеет и теряется.

– Милая девочка на руках у Константина – моя дочь Ася. Ну, и Алла, моя любимая жена. А кота, что нагло трётся об ваши прелестные ножки, величают Персиком. Проходите, проходите в дом. Девушка Константина, можно сказать, не просто желанный гость. А долгожданный гость, я бы осмелился так заявить.

Он ведёт её за руку, а у меня сжимаются кулаки. От его прикосновений Софья не съёживается и не напрягается. Я слышу её смех. Тихий, слабый, но всё же…

– Как ты с этим миришься? – спрашиваю я Аллу. Та лишь плечами пожимает:

– Обаятельный, зараза. Кого хочешь уговорит и уболтает. Но только мой. Так что просто принимаю его харизму как факт.

Она ловко забирает у меня с рук Драконовскую принцессу, и мы наконец-то перемещаемся из прихожей в дом.

Глава 21

Софья

– Ну, что встали? Проходим, моем руки – и к столу! – хлопочет Костина тётя. Она у него красивая. Утончённая. Ей даже худоба идёт, хоть я и знаю, отчего она почти насквозь светится. Это последствия болезни и горя – так Костя говорил.

Мне сложно доверять почти незнакомым людям. Как-то я всегда была такой – сторонилась чужаков. Но Костя… это сложно объяснить, а времени для анализа у меня сейчас нет.

Он действительно не пугал. Да, по привычке, я всё ещё напрягалась с ним рядом. Большой сильный мужчина. Такой если приложит, то я лягу. Но в нём нет ничего от Дениса. Ни в характере, ни в поведении. Только мышечная масса. А так у них даже фигуры разные.

Костя ниже ростом, но мощнее, наверное. Он как столетний дуб – широкий в плечах, крепкий в ногах. И талия у него не тонкая, но в нём – сплошные мышцы.

Может, потому что голос у него такой, а может, потому что он двигается мягко, без резких движений, складывается впечатление, что он добродушный увалень. Но это обманчивый первый взгляд. Если присмотреться, то видно: в нём много скрытой силы. Наверное, он может быть опасным.

Но то, как бережно он держит ребёнка на руках, как играет с ней, водит носом по детскому носику-кнопочке, как воркует, развлекая маленькую Асю, как обращается с Вовкой, смотрит на свою тётю, – говорит совершенно о другом.

А ещё… наверное, что-то было у них с Аллой. Потому что Арк, хоть и шутит, но глаз с жены не сводит, и что-то такое собственническое проскальзывает в его поведении. Вроде бы с Костей они не на ножах, но до крепкой мужской дружбы их отношения не дотягивают.

– Вову позову, – говорит Громов, усаживая меня за стол. – Хватит им с Бастиндой бегать по снегу. А то пирожков не достанется, и я окажусь лгуном.

– Пирожков хватит на всех, – говорит радостно Лика. Лицо у неё разрумянилось, глаза блестят. В чём душа держится, а такая энергичная, радостная, суетливая немного. Видно, что скучала по Косте. – Я ещё и с собой вам дам.

– Нет, я всё равно позову. Как мы без Вовы? Он так пирожков хотел.

А я сижу, слёзы близко-близко. Он заботится. Помнит. Ему не начхать на моего Вовку, хоть мы ему никто и девушка я не его, а липовая.

И пока сижу, пытаясь с собой совладать, всякие мелочи на ум приходят. Как он помогал мне куртку снять. Как вёл за локоть к столу. Как стул отодвигал заботливо.

Кажется, ерунда. Но за вот такими, на первый взгляд, ничего не значащими штрихами скрывается его характер, воспитание. Портрет в полный рост. Издалека – тёмное полотно, где виден крепкий мужчина с мускулами, а вблизи – чуткий, вежливый, помнящий мельчайшие детали человек. Я за Вовку душу продам. А он… то ли хорошо знает, на что давить, то ли просто чувствует меня так, как никто и никогда не чувствовал.

Правда, опыта у меня мало. Я сторонюсь мужчин. Побаиваюсь их. Даже однолеток. Мне проще быть одной. Мне не до глупостей. У меня на руках ребёнок, требующий внимания.

А любовь, чувства, отношения – это всегда тревоги и туман в голове, как говорила мне Дашка. И тоска. И боль в сердце. А человек, который тебе понравился, может оказаться полным говнюком.

Хорошо, что это не мой опыт. Я никогда не влюблялась. Ну, может, в школе чуть-чуть. Первая безответная любовь к мальчику на пару классов старше.

Он меня и не замечал никогда. Внимания не обращал. Это я его выбрала объектом своих тайных фантазий. Представляла, как мы познакомимся. Как он будет провожать меня до дома, нести мою сумку на плече. Как однажды скажет: «Давай встречаться». Как мы будем целоваться в подъезде и кормить голубей на площади. Как он будет мной восхищаться.

То была другая жизнь. Тогда ещё был жив отец и никакого Дениса не было в помине. Ну, по крайней мере, я о нём не знала.

А потом стало не до того. Не до мальчиков и влюблённостей.

Вовка вваливается вместе с собакой, прерывая мои воспоминания и размышления. Становится шумно. У него опять шапка набекрень, щёки красные, лицо довольное. На куртку и штаны налип снег. Собака шумно трясёт шерстью.

– Стоять, Басти! – грозно приказывает Костя, и псинка замирает, ждёт, когда Костя разденет моего Вовку, стряхнёт и повесит одежду, а потом займётся собачьими лапами – вытрет их приготовленной заранее тряпкой.

Они смотрятся так естественно, будто сто лет друг друга знают. Вовка и Костя. Собака – понятно… И я снова чувствую: слёзы близко. Когда в последний раз о нас заботились?.. Очень давно. Я успела позабыть.

– А кто это у нас такой красивый? – улыбается ему Алла.

– Меня зовут Вова, – важно заявляет мой дорогой мальчик. Знакомится со всеми. Смотрит во все глаза на Аську, что бесстрашно идёт к нему, улыбаясь и показывая мелкие зубки.

– Вова! – хлопает она в ладоши.

– Да она же совсем маленькая! – выдаёт Вовик и смотрит на меня круглыми глазами.

– Асе год и почти четыре месяца, – гордо заявляет Алла, приглаживая тёмные кудри дочери.

– А мне пять. Я уже большой, – рассказывает Володька.

– Конечно, большой, – берёт его за плечо Костя. – Пойдём руки мыть. А то бабушка Лика пирожков не даст. Она знаешь какая строгая? Кто руки не моет, тому еды не видать!

И Вовка послушно идёт за Костей. Он у меня вообще покладистый мальчишка. По пустякам не ноет и не спорит.

– Твой? – кивает в Вовкину сторону Алла.

– Мой маленький медвежонок, – неожиданно срывается с губ.

Алла смеётся.

– Ты не поверишь! Я Аську точно так называю, – вытирает она слёзы. – Ну, похоже ж. Маленькие такие, забавные. Хотя нет, твой уже взро-о-ослый!

– Совсем скоро и вы дорастёте, – обещаю я великодушно.

Дети нас сближают. Не знаю уж как, но мне становится по-настоящему хорошо и спокойно. В этом доме, с этими почти незнакомыми людьми.

С одной стороны от меня сидит Костя. С другой – Вовка. Костино плечо то и дело касается моего, но я не вздрагиваю больше. Мне… почему-то приятно, что он рядом. В этом большом доме среди людей, которых я почти не знаю, он тот, к кому я действительно испытываю доверие.

Нет, я не жду гадостей и подлостей: слишком они открытые и улыбчивые. Все. Так не бывает, наверное. Но вот же, есть. Рядом. И как-то не очень в это верится. Может, потому что я забыла: как это, просто так общаться, говорить о всякой ерунде, смеяться. От этого общения – тепло. От Кости, что сидит рядом, – надёжно.

Пирожками дело не ограничивается. Нам наливают горячий суп. И я впервые за долгое время ем с аппетитом, не сдерживаясь. Не оставляя всё самое вкусное ребёнку. Хоть и пытаюсь подсунуть Вовке кусочек получше. Это выше меня.

– Софья, ешь, – касается моей руки Костя. – Вову тут никто не обидит. И еды здесь столько, что хватит на всех.

Я испуганно смотрю на него. И наталкиваюсь на понимающий взгляд. Он догадался. И мне нечего сказать, поэтому я утыкаюсь в тарелку.

Весь стол пирожками заставлен. Все разные, отличаются по форме и по способу защипки.

– С мясом, с картошкой и печёнкой, с капустой, с рисом и яйцом, просто с картошкой, – перечисляет любовно Лика и указывает на тарелки, где ждут нас пирожки. – А позже будут сладкие. С творогом и повидлом. Яблочным. Сама делала. Яблок много в этом году. Тоже с собой дам.

– Все попробую! – решительно заявляет Вова.

– Не лопни, – предостерегаю я его. Вовка смотрит на меня виновато. Я всё же пытаюсь сдерживать его аппетит. – И не жадничай.

– Тогда по половинке, – вздыхает Вовка. – А вторую половинку ты.

Я смотрю на него скептически. Я привыкла есть мало, и столько пирожков в себя точно не впихну.

– Тогда Костя! – радуется мой находчивый мальчик.

– Идёт, – слышу я его бархатный голос возле уха и покрываюсь мурашками. Рыцарь. Спаситель. И уж он точно справится с половинчатыми пирожками. – Не наедайся сильно, ещё шашлыки будут.

Это какой-то долгий, но очень приятно насыщенный день, полный смеха, разговоров, любви, нежности. То, чего мне постоянно не хватало. То, по чему я неосознанно скучала, тосковала даже.

И мне хочется сидеть вот так, за столом, прислонившись спиной к Костиной груди, чувствуя его руки на талии. Когда мы успели настолько сблизиться? Я и сама не понимаю. Всё само собой произошло. Естественно и ненавязчиво. И мне лениво что-то менять. А то, как на нас смотрит его тётя, вызывает жар в груди. Так много в её взгляде. А главное – надежда. Как жаль, что её надеждам не суждено сбыться…

Глава 22

Костя

– Какая хорошая светлая девочка, – проговаривает в полголоса Лика, когда я ухожу на кухню, помогая ей с посудой. – И сынок у Сони замечательный. – Это даже хорошо, что у неё ребёнок есть, значит и тебе родит. А то понялись сейчас, моду взяли: чайлдфри, не хотим жениться, рожать. Сплошь и рядом – эгоисты. Да и с деторождением туго нынче.

Лика вся в стратегических планах о моём будущем. Погрузилась полностью, даже гидрокостюм не надела.

– Кость, – спохватывается она и смотрит на меня строго, пронзительно, пытаясь заглянуть в душу и глубже, – а ты меня часом не обманываешь? Не морочишь голову? Слишком быстро, будто из воздуха невеста у тебя появилась. То не было никого, то вдруг внезапно, откуда ни возьмись.

Мда, дурой моя тётка точно никогда не была. Интуиция на высоте. Шестым чувством угадывает, хоть фальши особой нет. Так, некоторый напряг небольшой из-за того, что мы с Софьей плохо друг друга знаем.

– Не обманываю, Лик. Просто… мы совсем недавно познакомились, ещё не притёрлись толком. Так бывает, ты же знаешь.

– Знаю, – теплеет её взгляд. – У нас с Борей так было. Почти любовь с первого взгляда. Он так говорил. А я… чуть позже. Дурочка тогда была ещё. Но ты же помнишь: я замуж за него выскочила почти сразу после школы. Так любила, что ждать казалось невозможным.

Лика вздыхает. Она любит нырять в воспоминания. У них с дядей Борей – история, достойная экранизации. Мне это только на руку: Лика перестаёт расспрашивать меня о Софье.

Я не боюсь её вопросов. Но есть у меня подозрения, что она может точно так же тихонько к Софье подкатить, а мы даже не договорились, что будем рассказывать, чтобы наши отношения как можно естественнее выглядели.

Мне остаётся только пальцы наудачу скрестить и надеяться, что ничего из ряда вон не случится. Слишком всё зыбко. Любое неосторожное слово – и наша несуществующая легенда разлетится в клочья.

У меня есть всего лишь один-единственный выход: не оставлять Софью одну. Быть всё время с ней рядом, чтобы в нужный момент подстраховать.

К счастью, ни Лика, ни Драконовы паранойей не страдают. Никто ни тайно, ни явно Софью не допрашивает. Мы просто уютно сидим.

Не могу сказать, что не вынашивал коварных планов – я был ими полон по макушку. Сидя рядом с красивой девушкой, которую назвал невестой, и не прикоснуться ни разу? Я железный, безусловно, но ещё не заржавел.

Софья тянулась ко мне не осознанно – вот что я понял. В поисках тепла, надёжности, опоры. Может, поэтому она так легко далась мне в руки, когда я осторожно притянул её к себе.

Не спешила вырываться или строить из себя недотрогу. Просто сидела, прислонившись спиной к моей груди, а я боялся дышать, чтобы неловким движением или шумным дыханием не нарушить то, что уже родилось между нами.

– К мясу обязательно выпьем вина, – у Лики в голосе такая твёрдость, что спорить с ней никто не пытается. – Красного. Даже беременным можно, – косится она на Аллу. – Чуть-чуть.

По лицу Аллы проходит смесь ужаса и растерянности, а затем она опрометью выскакивает из-за стола. Ясно теперь, почему она худющая такая.

– Замучил нас этот токсикоз, – сетует тётка. – Вроде уже ничего стало, но этого вредного малыша не понять. Часто на такие слова реагирует, что остаётся руками развести. Вот сейчас ему вино не понравилось

Лика ворчит, но в голосе её я слышу обеспокоенность.

– Всё нормально. Наш сын – трезвенник, – шутит Драконов и поспешно уходит за Аллой.

– Какие они классные, – вздыхает Софья и отстраняется.

Какая жалость. Было так тепло и хорошо. Но приходится нехотя руки расцеплять

Пока мы болтали, меньшее поколение, оказывается, нашло общий язык. Террористка Ася, единственная юная драконица в клане Драконовых, закалённая в среде подрастающих двоюродно-троюродных братьев, незаметно для всех захватила в плен заложника – Вовку. И, судя по всему, тот сдался без боя.

– Она классная! – заявил юный сердцеед, когда Софья, обеспокоенная отсутствием сына, спохватилась и начала искать его по всему дому. Я, естественно, кинулся за нею вслед и указал правильный путь.

Дети обосновались в детской. Где же им ещё быть? Вовка строил из «Лего» замок или что-то подобное, а Аська услужливо подавала ему «кирпичи». Не всегда в тему, но Вовка её учил. На правах старшего, естественно.

Аська свой классный статус тут же подтвердила действием: потянулась к Владимиру, обвила его шею ручонками и оставила на щеке слюнявый поцелуйчик. Рыцарь не дрогнул, не возмутился и не фукнул. Замер и часто заморгал глазами. Обалдел, наверное.

– Вот и хорошо, – облегчённо вздохнула Софья. – Ты Асю не обижай. Ты же взрослый мальчик. И никакого пластилина! – добавила она строго.

Вовка возмущённо покраснел.

– Ну ты вообще! – задохнулся он. – Это ж разные вещи! Тут меня никто дразнить не будет! К тому же Ася маленькая, чтобы жениться на мне!

Хотел бы я знать историю с пластилином…

Софья тихо смеётся, ерошит Вовкины тёмные волосы. Они у него слегка вьются.

– Вова! – требует внимания Аська, протягивает ему очередную детальку от «Лего», и дети возвращаются к своему увлекательному занятию. Рядом с ними растянулся во всю длину и ширь Персик. Ему, судя по всему, здесь хорошо. Тем более, никто не посягает на его уши и хвост: Аське с Вовкой не до него.

Софья пятится, боясь спугнуть идиллию. Я стою за нею и специально медлю. Естественно, она упирается спиной в меня. И не только спиной. Замирает, останавливается, медлит. Я вижу, как краснеет её щека. Я её смущаю. Она сносит мне крышу. Сжать бы её в объятиях – крепко-крепко, но я не шевелюсь, ловлю этот прекрасный момент, наслаждаясь.

Софья осторожно закрывает дверь в детской. В коридоре становится темнее. Её близость меня заводит, до чёртиков, до полного сумасшествия, когда не очень хорошо понимаешь, где находишься.

Есть только она. Рядом. Пахнет чистотой и ребёнком. Теперь я понимаю, почему. А может, не понимаю. Может, это и её запах – нежный, волнующий и одновременно невинный. То, что у неё есть ребёнок, ничего не меняет. Она для меня наивная, светлая, чистая. Потому что не успела испачкаться о грязь жизни. И никто не смог её замарать, к счастью.

– Софья, – не узнаю свой голос – так низко и жарко он звучит. Веду носом по её шее, касаюсь губами кожи – совсем немного, почти невесомо.

Я не трогаю её руками – не смею. Не могу прикоснуться, потому что уверен: это разрушит момент, погребёт под собой те искры доверия и хрупкой связи, что установилась сейчас между нами.

Она разворачивается резко, покачивается на пятках, теряя равновесие, и тогда я её подхватываю, не давая упасть.

Кому я лгу: мне просто жизненно необходимо её коснуться.

Она открывает рот, видимо, пытаясь возразить. В глазах у неё – смятение, буря невысказанных слов. Не хочу их слышать. Поэтому прижимаюсь губами к её губам. Это не поцелуй. Просто касание кожи к коже. Но так это чувствительно и остро, что я теряюсь в пространстве и снова забываю, как дышать.

Софья не сопротивляется, не делает попыток вырваться. В какой-то миг её губы вздрагивают, отвечая робко, может, даже испуганно от невероятной для неё самой смелости. Но я не даю ей шанса испугаться по-настоящему и отпрянуть – целую наконец-то.

Не так сильно, как хочу, не так напористо, как мог бы, но всё же это поцелуй, когда её губы в моей власти, и я смакую их, нежу, ласкаю, касаюсь языком и ловлю её судорожный вздох.

Глава 23

Софья

Я захотела этого сама. Может, потому что Костя и не напирал, и руки не распускал. Вначале появилась мысль оттолкнуть, отказать, но он не требовал, а просил, когда просто губы к губам моим прижал. И это решило исход дела.

До него я не знала поцелуев. Разве что Денис пытался… и несколько других мужчин. Насильно, без моего согласия. Но лучше об этом не вспоминать. Поэтому я избегала всего, что связано с сексом и мужчинами. Решила: лучше не провоцировать. Сторонилась всех, как заяц.

А Костя… он не делал ничего, чтобы меня обидеть или принудить. И мне вдруг захотелось узнать: как это? Что это? Есть ли из-за чего убиваться? Ведь если я не попробую, никогда не узнаю. А мне, как и любой девочке, хотелось. Хотеть и бояться – разные вещи, не связанные между собой.

Однажды мне всё же предстояло бы открыть глаза и попробовать жить, как все. Где-то очень далеко, в глубине себя, я хотела семью и детей. Последнее – без сомнений. Дети – то, ради чего нужно жить. А я не собиралась всю жизнь прятаться и трястись.

Начинать следовало с поцелуев. А уж если начинать, то сейчас. Самый удобный момент, потому что Костя не давил и не напирал, не подавлял собой и не вырывал поцелуй силой. Поэтому я позволила себе попробовать. Почувствовать.

Лучше бы я этого не делала. Мне понравилось. Так понравилось, что я глаза закрыла и грудь оттопырила, прогнувшись в пояснице.

Может, поэтому они нас и насилуют. Потому что мы невольно провоцируем. Но в тот момент я об этом не думала – наслаждалась. До тех пор, пока случайный шорох не разбил вдребезги всё очарование моментом.

В конце коридора стояла Лика. Смотрела на нас со слезами в глазах. Я смутилась. Ощущение было, будто не она за нами подглядывает, а я увидела что-то такое, на что не имела права. Поэтому дёрнулась, но Костя меня удержал. Тогда я просто уткнулась лицом в его каменную грудь.

Это он для неё. Чтобы надеялась, верила. Я ведь не дурочка, понимаю, что вызываю невольные вопросы и сомнения, наверное, тоже. Поэтому Костя, вероятно, и разыграл этот маленький спектакль для Лики.

Сердилась ли я? Нет. Для самого близкого и дорогого мне человека я бы и не такой шаг пошла. Тем более, что Костя не сделал ничего против моей воли, только по моему молчаливому согласию.

Кто я такая, чтобы отбирать у женщины, которая слишком много пережила, надежду? Я могу подыграть, мне не сложно. Тем более, что мне понравилось. Со всем остальным Костя будет разбираться сам. Но мне бы не хотелось делать ей больно.

Лика испарилась, а мы всё так же стояли, прижавшись друг к другу.

– Прости, – прошептала я, пытаясь отстраниться, но Костя не дал.

– Тише, Софья, не нужно извиняться, всё ведь хорошо? – пытался заглянуть он мне в глаза, но я упорно смотрела вниз, чувствуя, как пылают щёки.

– Всё хорошо, – кивнула, – а Лика ушла, поэтому можешь отпустить меня.

– Лика? – переспросил Костя, но руки немедленно разжал. – Ах, да. Лика. – Я бы хотел, чтобы ты не боялась меня. Я не сделаю ничего плохого или против твоей воли.

– А я и не боюсь, – проскользнула я мимо него и пошла прочь, пытаясь не ускорять шаг.

Почти не солгала. Я не испытывала ни страха, ни дрожи рядом с ним, что удивительно. Костя был таким… надёжным, что ли. А то, что он привёл меня в «семью», добавляло ему очков в карму. Здесь, с почти незнакомыми людьми, я чувствовала себя комфортно. Будто вернулась в прошлое. А это дорогого стоило.

Было одно «но»: он мужчина. И как бы хорошо ко мне ни относился, я боялась его спровоцировать. Сделать что-то не то, что он воспримет как знак моей благосклонности.

Денис долго вбивал мне в голову, что вертеть задницей перед глазами мужчины – это соблазнять его. А я и не вертела. В то время я дошла до состояния, когда слово «задница» вообще плохо со мной ассоциировалась. Ну, разве что задницей можно было назвать тогдашнюю мою жизнь в отчем доме.

От вечного недоедания я скорее костьми гремела, чем обладала женскими формами. К сожалению, Дениса это не останавливало.

Как бы там ни было, больше, чем на спонтанный поцелуй, я была не готова, поэтому почти сбежала. К счастью, Костя не задавал дурацких вопросов и не удерживал.

Он был собой – спокойным, надёжным, большим. Больше ни на что не намекал, лишнего себе не позволял, словно ничего и не случилось там, в коридоре.

Зато Лика явно повеселела, суетилась ещё больше. Пока мы искали Вовку, Алла и Аркадий вернулись, еда со стола исчезла.

– Пора выбираться на природу, – хлопнул себя по коленям Арк, – девочкам нужно проветриться, подышать свежим воздухом, а мальчикам заняться шашлыками. Пока суть да дело, все проголодаются, как волки. Где наша мелочь запропастилась?

И то, что он сказал «наша», снова вызвало целую бурю у меня внутри. Вот так просто, без оглядки, они приняли меня с Вовкой в свою семью. Как будто нам здесь место.

– Владимир заделался архитектором, а Настя – подсобным рабочим, кирпичи ему подаёт, – в бархатном голосе Коти переливается тёплый юмор. – Но, думаю, они легко прервутся, узнав, что можно побегать.

– Чёрт, – провёл пятернёй по тёмным волосам Аркадий, – Аська рвёт топы. Я как-то ещё не готов отгонять от неё женихов. Что за напасть такая, а?

– Тихо! – округлила я глаза. – У Вовы неприятные ассоциации с женихом. Можем всё испортить!

– Что, на него претендуют другие мелкие дамы? – подхватил шутливую перепалку Костя. – Это их он укатывает в пластилин?

Я улыбаюсь и тихонько рассказываю историю с Вовой Ковалевским и Лизой Коваленко, вызывая у собеседников невольный смех.

– Аська конкуренции не потерпит! – заявляет Алла. – Бедная Лиза Коваленко! Боюсь, пластилин не самое худшее, что с ней случилось. Аська её и в бетон закатает, если захочет, чтобы Вова был только её.

– Тут вообще без вариантов. Она его уже приватизировала. Только Владимиру об этом рассказывать не будем, – подмигивает Арк и добавляет: – Ну, вы пока одевайтесь, а я пошёл на разведку, заодно детишкам помогу одеться.

Я провожаю его взглядом. Лёгкий, подвижный, контактный. Мне есть с кем сравнивать. У меня тоже есть примеры, что не все мужчины – козлы, но, глядя Аркадию в спину, я вдруг снова начинаю верить, что не так всё плохо с мужским полом, просто мне немножко не везло в последнее время. Да ещё и моё добровольное затворничество и девиз: «Никаких мужчин». И уж если начинать оттаивать, то этот дом за городом – как раз то, что нужно.

– Сонечка, ну что же ты? – спрашивает меня Лика. – Одевайся, а то пропустишь всё самое интересное.

И я иду в прихожую. У двери, подняв мордочку, уже сидит Бастинда. Ждёт, когда её выпустят наружу. У неё поза, взгляд – так и хочется сжалиться.

– Для Басти, сколько ни гуляй, всё мало. Очень любит побегать. К тому же, она охотница. Думаю, здесь ей раздолье. В городе было скучнее, – говорит Костя, подавая мне куртку.

Он снова делает это: не просто вручает верхнюю одежду, а придерживает, помогая мне одеться. А я… от неловкости руками в рукава не попадаю. Не привыкла. А он, не стесняясь, склоняется, чтобы застегнуть замок. Шарф мне на шею наматывает и стягивает покрепче.

И я вдруг понимаю: он не напоказ это делает, не для тётки старается. Такой есть – воспитанный. Все его движения естественные, без напряжения, без обязаловки.

– Пойдём? – протягивает он мне большую сильную ладонь.

Я невольно оборачиваюсь, прислушиваясь к голосам в отдалении.

– Не переживай, Вовка твой никуда не денется. Сейчас Арк с ними справится одной левой. Пойдём, дадим им простор для маневров. Басти наконец-то выпустим.

Собака заволновалась, завиляла хвостом, смотрела на нас жалобно, но я всё же не могла уйти просто так.

– Я сейчас, – кинула виноватый взгляд на Костю и заглянула в комнату.

Арк нёс их на руках. Маленькую Асю и моего пухленького Вовку. Вовка выглядел довольным и невероятно счастливым.

– Давай, помогу, – кинулась я к ним и попыталась забрать Вовку, за что заработала полный удивления взгляд Аркадия.

– Идите, девушка, идите, мы тут и сами без вас справимся. Мне будет гораздо спокойнее, если Константин всецело вами займётся и не станет шнырять глазами по сторонам.

– Ну ты что, в самом деле? – возмутился Вовка. – Я уже не маленький и сам справлюсь!

– А если нет – мы поможем, – подмигивает Алла и кивает в сторону Кости, что так и ждёт меня в прихожей.

– Пойдём, заботливая мама, – снова протягивает он мне ладонь, и я, возвращаясь, вкладываю в неё свою. Руки у него горячие, и это так приятно.

Дверь наконец-то открывается, Бастинда пулей вырывается на волю. Мы выходим вслед. Мороз тут же щипает за щёки, но я с удовольствием вдыхаю холодный воздух полной грудью.

Глава 24

Костя

Дети носились как угорелые и кричали, будто стадо бизонов, вырвавшееся на волю. Они мычали, хрюкали, гавкали вместе с Басти, смеялись, повалившись в снег. Вовка учил Аську ангела делать.

– Смотри, это просто! – показывает он младшей Драконовой, как рисовать на снегу крылья, и та, как настоящая обезьянка, всё повторяет.

– Думаю, за сегодня у неё словарный запас значительно расширился, – замечает Алла, потягивая горячий чай на травах. Редкая гадость, как на мой вкус, но ей помогает – и ладно. – Аська сегодня не умолкает. У меня в ушах её голос торчит, хоть вытряхивай.

– Потерпи, Оса, – щёлкает её по носу Арк, – детям нужно развиваться, пусть трещат, здорово же!

Ему всё нравится. Оптимистичный, сукин сын. Я вижу, как восхищённо поглядывает на него Софья, и внутри снова ворочается нечто тёмное и малообъяснимое. Нет, я знаю, что это такое, но мириться с этим никак не желаю. Ни с своими чувствами, ни с Софьиными симпатиями.

На какое-то время мы с Аркадием выпадаем из общей картины: занимаемся шашлыками, а девочки, укрывшись в пристройке, разжгают печку и накрывают на стол.

Хорошее место для зимнего отдыха. И не дома, и согреться есть где. Это под тёткиным чутким руководством тут всё оборудовали. Такой себе «охотничий» домик или сторожка.

Там пахнет поленьями, немного смолой и зимней свежестью.

– Ты давай, за детьми пригляди, – командует Арк, – а я тут сам управлюсь.

Я не спорю. И сегодня он меня даже не бесит. Впрочем, мы давно как-то примирились друг с другом. Так, подкалываем немного, а в общем целом ладим. Но, мне кажется, Драконова по-настоящему отпустило только сегодня.

– Костик, ты только не обижайся, – бесшумно появляется рядом Лика. За детским ором я и не услышал её шагов. – Но ты бы о девочке побеспокоился. У неё ботинки совсем не зимние. И курточка не годится.

Я до боли сжимаю челюсти. Моя добрая, очень внимательная Лика.

– Я работаю над этим, – произношу мрачно.

– Гордая очень, да? – Лика прозорливая, видит слишком много. – Правильная девочка. Но ведь и ты – упрямый мальчик. Только не дави на неё. Не спугни. Потихонечку. Вода камень точит. Любовь не сразу крылья расправляет. Гордые девочки не сразу сдаются – им время нужно. А ты рядом будь, поддержи. Хорошая она, только хлебнула, видать, много.

Она поучает меня. Говорит то, что я и сам знаю. И её слова – как наждачная бумага грубая – ездит по самому больному, но Лика меня не бесит. Даже наоборот. Спокойнее от её слов становится.

– Я её разуться заставила. Ноги мокрые, а молчит, терпит. Посадила возле печки и ботинки сушиться поставила, – вздыхает она тяжко. – Бегала с детворой по снегу – и вот… Ты ж умный у меня, Кость, придумай что-нибудь. И не бедный, к тому же. Девочке помочь надо. Я ведь вижу, как ты вокруг кругами вокруг неё, а она – как зайчик пугливый. Оттает, если правильно подойти. Видела, как вы целовались. Нравишься ты ей – верю теперь.

Я бы хотел обмануться, как Лика, но знал же: рано ещё вообще какие-то выводы делать. Не всё так просто. Поэтому я просто промолчал. Не тянуло меня откровенничать. Достаточно того, что она верит и надеется, а остальное как-нибудь решу сам.

– Всё, хватит воздухом дышать, – сказал я мелочи, – идём греться.

И детишки послушно побежали к сторожке. Бастинда возглавила наше маленькое войско.

В маленьком домике при нашем появлении сразу становится тесно, зато шумно и необычайно уютно.

Пока Алла хлопочет и снимает с детей верхнюю одежду, я застываю в дверях. Софья сидит за столом и колет орехи. Припахали. Делает она это с таким удовольствием, что я невольно залюбовался.

Волосы у неё растрепались, румянец на щеках. Пальцы тонкие, но крепкие. У Софьи нет маникюра – ногти под корень обрезаны, но я всё равно зависаю. Эти руки знают, что такое тяжёлый труд. Эти руки привыкли к тяжести ребёнка, орехи колют уверенно и точно. Никакой неловкости или слабости, хотя сама девушка – очень хрупкая на вид.

Контраст. Снова разница, что заставляет задуматься, присмотреться, остановиться. И мне кажется, чем больше я буду на Софью смотреть, тем больше буду находить достоинств. Может, потому что не ищу недостатки. Не вижу, хоть они и есть, без сомнений, как и у любого человека.

Ноги у неё в тёплых носках. Вязанных. На Лику иногда находит, и она вяжет носки и шарфы. Больше ничего не умеет или не хочет. И вот эти носки из грубой, но натуральной шерсти сейчас на Софье.

Она замечает мой пристальный взгляд. Смотрит растерянно.

– Орехи? – спрашиваю, поглядывая на кучку чищенных и наблюдаю, как Софья аккуратно собирает скорлупу в целлофановый пакет.

– Лика сказала, что хочет твой любимый салат сделать и пообещала меня научить, когда выяснилось, что я не знаю твоих вкусовых предпочтений.

Я, улыбаясь, закатываю глаза.

– Бросай это гиблое дело, орехов предостаточно. А я не рождественский гусь, чтобы меня откармливать. Лика считает по-другому, конечно. Думает, наверное, что я голодаю. Поэтому я стараюсь меньше попадаться ей на глаза. И, к слову… – я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не слышит ли меня тётка. Она, к счастью, занята детьми и разговаривает с Аллой. – Я равнодушен к этому салату, – говорю шёпотом. – Ем его, потому что Лика готовит. Не хочу её огорчать.

Я склоняюсь к Софье. Особой необходимости в этом нет. Ловлю себя на том, что намеренно ищу поводы, чтобы быть к ней ближе.

Меня тянет к ней, и, кажется, она тоже не так напряжена, как раньше. Наш поцелуй многое изменил. Есть только одно «но»: нет сил и желания противиться магнетизму. Хочется большего. Хотя бы касаться её, видеть улыбку, смотреть в глаза, читать доверчивость, а не настороженность.

– У меня есть отличная идея, – киваю я на Софьины ноги и наблюдаю, как она краснеет. Даю ей прийти в себя. Достаю из старого шифоньера валенки. – Для снега – самое то. К тому же, в них можно с носками нырять.

– Я… да, – бормочет Софья, оправдываясь, – ноги промочила, ботинки короткие, снег туда набился.

Набился, как же. Видел я её обувь. Но спорить нет смысла. Лучше действовать, когда время придёт.

– Пойдём, – забираю я из её рук молоток и собираю орехи в миску. – Поможем Аркадию.

Софья послушно напяливает валенки. Губу смешно оттопыривает и сразу становится похожа на Вовку. Или он на неё. Теперь вообще нет сомнений, что он её сын, хоть внешне они совсем не похожи.

Детям и оставшейся женской половине не до нас. Или они усердно делают вид, что не замечают наших передвижений. Мы выскальзываем на улицу.

– Спасибо за валенки, – благодарит Софья, – тут так хорошо на улице, а я на природе сто лет не была. Воздух вкусный. Надышаться бы.

Сто лет. Особенно, если учитывать, что ей только двадцать один год. Что у неё за жизнь была? И ведь не расскажет же. Поэтому я не спрашиваю. Просто беру её за руку. Варежек и перчаток у Софьи тоже нет. Пальцы её тонут в моей ладони. И это куда острее, чем когда ведёшь доверчивого малыша.

Драгоценные минуты уединения. Минуты, когда я могу просто согревать её пальцы, ничего не говорить и не делать того, чего мне на самом деле хочется. Жаль, что всё это заканчивается слишком быстро.

Драконову никакая помощь не нужна. Ему нравится возиться возле мангала, колдовать над мясом. Можно постоять, поболтать ни о чём, посмотреть на живой огонь.

Чуть позже к нам подтянулись все. Мы пили сладкую домашнюю наливку, смеялись, шутили, жадно вдыхая запах дыма и шашлыков.

Я вдруг понял: мне именно этого не хватало для спокойствия. И впервые я здесь чувствовал себя как дома. Не лишним.

Но самое большое наслаждение – осторожно прижимать Софью к себе. Дышать ею, уткнувшись в растрепавшуюся светлую косу.

Что это такое – трепетное отношение к женщине – я тоже, оказывается, забыл… Но очень вовремя вспомнил и понял: пусть так, мне всё равно нравится. Чем сложнее, тем лучше. И тем слаще будет миг, когда Софья наконец станет моей.

Глава 25

Софья

Наливка собственного производства тёти Лики оказалась коварной штукой: пилась как компот, голова оставалась почти светлой и ясной, зато ноги отказывались мне служить. Я это поняла, когда мы собрались уезжать.

Уже плотные сумерки спустились. Аська вырубилась на руках у Аркадия. Вовка осоловел от съеденного мяса и тоже смотрел на меня полусонными глазами. Пора было и честь знать.

И тут выяснилось, что мне капец. Было жутко стыдно, но весело. Видимо, спиртное сняло внутренние блоки: я стала слишком храброй и отчаянно беспечной.

Мне нравилось, как прижимался ко мне дон Котэ. Мне казалось, что если он за спиной, то тыл мой в безопасности. Не хотелось осторожничать. Упоительное чувство – стоять рядом с таким мужчиной и ничего не бояться.

– Поехали домой, Софья, – сказал он мне, когда действительно пришло время откланяться.

– Оставайтесь, – сказала Лика и так смотрела на Костю, что в душе что-то переворачивалось и назад, на место становиться не хотело. – У нас хватает комнат для всех. И Вовик устал. А завтра воскресенье.

– Нет! – испугалась я подобной перспективы. Голова соображала и рисовала картины одну другой краше. Лучше всё же не находиться с Костей под одной крышей. Тыл – хорошо, а быть от него подальше – разумнее.

– Мы поедем, Лика, – мягко сказал Громов, и у Лики потухли глаза. – Софья учится в институте. К занятиям надо готовиться. И у меня есть дела, пусть и воскресенье. Но мы обязательно приедем в гости, как только сможем. Да, Софья?

Он не требовал. Спрашивал. И я кивнула, не доверяя собственному голосу. Всё же я согласилась ему помочь. И… мне хотелось сюда вернуться.

А потом случилось это: ноги не хотели меня слушаться. Села бы в снег и не вставала. Будь я в нормальном состоянии, со стыда сгорела бы. А так… смеялась от бессилия и беспомощно смотрела на Костю.

– Развезло? – спросил он тихо и подмигнул.

Понятливый какой. Внимательный. Не ругался и не сердился. Глаза у него красивые. А голос звучал интимно.

Мне нужно как-то доползти до домика. На ногах у меня валенки и чужие носки. Я даже представить не могла, как в ботинки собственные переобуться.

Громов вёл меня, как на буксире. Мы так смешно передвигались. Он будто бы дурачился – толкал меня сзади, заключив в свои медвежьи объятия.

Так это, наверное, смотрелось со стороны. На самом деле, он меня просто держал и почти нёс, не особо напрягаясь. А я терпела его руки, что сжимали меня гораздо сильнее и жёстче, чем у костра.

Прислушивалась к себе: что я чувствую? Нет ли паники? Но то ли дело в Громове, то ли дело в наливке. Ощущала я себя вполне сносно.

– Сама справишься? – спросил Костя, как только мы порог домика преодолели.

– Да-да-да, спасибо, – затараторила я, срывая шапку.

– Вот и хорошо, – кивнул Громов, не делая попыток меня удерживать, и я перевела дух. – Обувайся, а я пока Вову в машину усажу.

Он ушёл, а я осталась одна. И сразу стало пусто и неуютно. Не страшно, но Громовской уверенности не хватало.

В домике, где жарко горела печка, меня окончательно развезло. Костя меня такой и застал через несколько минут: я сидела на полу, зажав ботинки в руках. У меня не хватило сил ни валенки, ни носки снять.

То есть сил бы, может, и хватило, но теперь не слушались не только ноги, но и руки.

Я молила только о том, чтобы в домик не вернулись Драконовы или Лика. Позор какой. Не хотелось в их глазах выглядеть какой-то горькой алкоголичкой. В нашей семье не злоупотребляли. Ни мама, ни папа. Разве что Денис, но он моей семьёй никогда и не был.

К счастью, сюда никто и не спешил. Кроме Кости. Он глянул на меня с порога, ничего не спросил. Сел рядом на корточки, и всё сделал сам: и валенки с носками снял, и ботинки мне надел.

Уже смешно не было. Остался лишь сжигающий дотла меня стыд.

– Прости пожалуйста, – лепетала я и мечтала выскочить из собственной кожи, чтобы охладиться. Который раз за день я у него сегодня прощения прошу? Я, наверное, так много за год ни у кого не просила.

– Всё хорошо, – тряхнул он головой. – Это я не подумал. Ты вообще не пьёшь, наверное.

– Ну, не то, чтобы совсем, – слабо махнула я рукой. – Но когда в последний раз – не помню. И стаканами я точно не пила, – повинилась, потупив взор. Смотреть на Громова сейчас – вообще невозможно.

А он нормально: переобул меня, шапку мою подобрал и, подхватив, на руках вынес. Я даже ахнуть или пикнуть не успела.

Наверное, нужно было брыкаться. Порядочная девушка не позволяет таскать себя на руках мужчине, которого она едва знает. Но порядочная девушка как бы невеста, поэтому, если я начну вырываться, это будет странно.

Мысли плыли неспешно и не особо путались. Зато перед глазами всё плыло и немножечко кружилось. И снова я прислушивалась к ощущениям.

Меня не накрывало панической атакой. Мне не хотелось вырваться. Но немного тревожила мысль: как бы он куда меня не уволок, воспользовавшись моей слабостью.

Громов уволок меня ровно к машине и посадил на заднее сиденье, где уже благополучно сопел Вовка. Отрубился, как богатырь, спасший мир.

– Ждём в гости! – махали нам руками Лика и Алла. – Хотя бы на выходных приезжайте!

– Будем стараться, – невозмутимо ответствовал им Громов, а я кивала и молчала. Обещать что-то посчитала неправильным. Не я ведь это решаю, а Костя, у которого не пойми что на уме.

Когда мы отъехали наконец-то, я смогла выдохнуть и без сил опереться затылком на изголовье сиденья.

– Всё хорошо, Софья, – сказал Костя, после недолгого молчания. – Ты молодец, спасибо тебе большое.

Он не оборачивался, и от этого стало ещё легче. Как-то сейчас я была не в состоянии смотреть ему в глаза.

– Ты же понимаешь, что это обман? – спросила негромко, озвучивая мучавшие меня мысли. – Они такие классные… И не очень хорошо, что мы ввели их в заблуждение.

– Не мы, а я, – уточнил Громов. – Не тревожься. А за всё, что я делаю, отвечаю сам. Тебе не нужно придумывать оправдания и страдать. Лика счастлива, всё остальное сейчас не важно.

Может, он и прав. Но я всё равно мучилась, стыдилась. Видимо, во мне бушевал алкоголь, заставляя переживать какие-то жуткие горки, смены настроения. Хотелось плакать. И почему-то хотелось, чтобы Громов меня утешал и слёзы вытирал. Этих желаний я тоже пугалась.

До города мы доехали в тишине, только мотор урчал да сопел Вовка.

Громов проводил нас до двери квартиры. Вовку нёс на руках. Я к тому времени вполне уже смогла стоять на ногах, пусть и не совсем твёрдо.

Он открывал дверь моим ключом. Занёс Вовку в комнату под пронзительным взором Михайловны, что ждала нас, как сторожевой пёс. Сам Вовку раздевал и укладывал в постель.

– До завтра, Софья, – сказал он на пороге. Смотрел на меня так, что я снова перестала чувствовать нижние конечности. Зато в груди будто два сердца выросло – так там грохотало и забивало дыхание.

Он ушёл, а я ещё долго торчала у двери, не в силах повернуть замок.

– Хороший мальчик, – привёл меня в чувство голос Михайловны. – Вижу, поездка удалась. Иди, Софьюшка, спать пора. Завтра новый день.

И я пошла. И упала. И снился мне Громов, что обнимал и прижимался губами к моему виску. Чертовщина. Наваждение. Мне нельзя, нельзя расслабляться!

Глава 26

Софья

В воскресенье, не открывая глаз, я подумала, что «завтра» наступило и что это понедельник. Вскакивала с колотящимся сердцем, панически думая, что проспала, опоздала, Вовку в садик, кормить нечем.

Очень медленно, до меня дошло, что бежать никуда не нужно – выходной. Это Громов меня сбил со своим «завтра». Видимо, тоже устал и попутал. Мы никак не могли встретиться сегодня, потому что работать мне в «Лагуне» только с начала недели.

Замечательная новость: не нужно никуда бежать, можно ещё поваляться в постели. Правда, позволила я себе упасть и закрыть глаза минут на двадцать. Домашние дела никто не отменял: уборка, стирка, кухня. На это тоже нужно время, а я катастрофически не успевала частью этих обязанностей заниматься среди недели. Тем более, у меня «на руках» два человека, которые нуждались в помощи.

Михайловна уже была на посту: сидела, осторожно примостив спину, на кухне, чай пила.

– Я вам сегодня кресло сюда перетяну, – пообещала. – Вам нравится здесь сидеть, а стулья – не самый лучший вариант на сегодня.

Михайловна горбится. Бледная, морщины чётче на лице проступают.

– Возишься со мной, – вздыхает, склонившись над чашкой. – Добрая ты, Софьюшка. А мне всё не лучше. Давно бы пора. Видимо, надо сдаться и отдаться в руки специалистов. Возьмут они меня под белы рученьки и… Нет, потерплю ещё немножко. Авось отпустит.

Странно было видеть её такой подавленной. Всегда энергичная, бодрая, улыбчивая Михайловна сейчас казалась сломленной жизнью старушкой, а не яркой креативной дамой.

– Я приготовлю завтрак, – перевожу разговор на другое, зная, что лучше Михайловне ничего не советовать сейчас, не в том она настроении. – На сытый желудок и солнце ярче светит. Я дома, сделаю что-нибудь вкусненькое, как вы любите.

– Ну вот ещё, – ворчит Михайловна, – вскидывая голову, как курочка. – Незачем тратить своё время на старуху. Лучше расскажи, как вчера день прошёл. Я ж тут вся извелась, гадая, что да как. Спать толком не могла. Вижу, нашли с Костиком общий язык, – бросает она на меня лукавый взгляд.

– Не придумывайте, – заглядываю я в холодильник, прикидывая, что можно приготовить из тех продуктов, что остались.

Надо, наверное, в магазин сбегать. Почти все запасы на нуле. А денег почти нет. В карманах ветер гуляет. Перед Михайловной неудобно: она и так нас исподволь с Вовкой подкармливает.

С завтраком проще. С обедом придётся голову поломать. И пока я хозяйничаю, болтаю с Михайловной, рассказывая о вчерашней поездке за город и отвлекая её от мрачных мыслей, раздаётся звонок в дверь.

– Хм, – задумчиво выдаёт хозяйка квартиры, – вроде никого не ждём. Или ждём? – бросает она на меня подозрительный взгляд. Глаза у неё блестят. Вид – что называется – нос по ветру.

– Нет, – качаю головой и иду к двери. Долго смотрю в глазок. Громов. Сердце пускается вскачь. И страшно, и радостно. Я выгляжу как пугало со спутанными волосами и в простой домашней одежде. Но времени, чтобы прихорошиться, нет: Костя снова нажимает на звонок, и я открываю дверь.

– Привет, – говорит он и переступает порог. В обеих руках у него – веер пакетов.

– Костя пришёл! – выскакивает в трусах и майке взъерошенный Вовка. Громов тут же бросает пакеты и подхватывает его на руки. – Привет! – жмётся к этому шкафу мой медвежонок, а Костя ему улыбается.

– Привет, боец. Соскучился по пирожкам и шашлыкам?

– Пирожки! – косится Вовчик в сторону пакетов.

Из кухни приползает, держась за спину, Михайловна.

– О, как! – выдаёт она. – Кажется, завтрак прибыл.

– И обед заодно, – соглашается Громов, осторожно ставит ребёнка на пол. – Давай, Вов, умываться, одеваться – и на кухню.

Я всё так же стою столбом и мучительно думаю, что сказать. Значит, он не напутал. Его «завтра» – это сегодня.

– Привет, Софья, – роняет Громов небрежно, подхватывает пакеты и направляется в кухню. – Ты ж не думала, что я всё это сам съем? Да и Лика меня бы не поняла.

– Ты мог бы вчера, – лепечу я. Мы идём за ним вслед. Не понятно, кто из нас здесь живёт. Потому что шествует Громов уверенно.

– Мог бы, – соглашается он, ставя пакеты на стол и разбирая их. Там не только вчерашние пирожки. Там продукты из супермаркета. Много продуктов.

– Спасибо, я деньги отдам, – говорю, с трудом ворочая языком. Губы у меня немеют. У меня столько нет, сколько он накупил.

Громов бросает на меня взгляд. Не снисходительный, не удивлённый, а тяжёлый и закрытый. Словно я глупость сморозила.

– Вот хорошо, Костичек, – воркует Михайловна, оттесняя меня, – а то я сейчас нетранспортабельная, Софьюшка замучалась со мной. – Какой ты молодец, не придётся ей в магазин бежать. Останешься с нами на завтрак?

– Останусь.

Он загружает покупки в холодильник. Уверенные движения, спокойные. В каждом его жесте угадывается сила. Я сглатываю, заметив, как мощные бицепсы ходят под обтягивающей водолазкой. Нет, я не любуюсь. На меня снова накатывает тошнота и липкий, неконтролируемый страх.

Я злюсь на себя. Это Громов. Он не должен ничего плохого сделать. Тем более, Михайловна рядом, но есть вещи, которые я контролирую с трудом.

Меня пугает его появление. Здесь нет его тётки, и роль жениха не вижу смысла исполнять. Но почему-то он делает это.

При Михайловне выяснять отношения не буду. Позже поговорим. А пока… Я грею пирожки в микроволновке и быстро готовлю салат из капусты. Он у меня хорошо получается, к тому же – это быстро.

И Вовка, и Михайловна капусту трескают за обе щёки. Костя, даже если ему что-то не нравится, виду не показывает: ест всё, что на столе, пьёт чай и поглядывает на меня задумчиво.

Мы, наверное, со стороны смотримся, как семья. Вот, завтракаем вместе, а потом глава семейства повезёт нас с Вовкой куда-нибудь развлечься…

Косте очень идёт это звание – глава. Он такой и есть: основательный, неторопливый, надёжный.

Мысли эти некстати, и я прячу взгляд. Мне не нужна надежда и домыслы ни к чему. Он здесь, потому что ему что-то нужно, поэтому лучше не сочинять на вольную тему.

Я молчу, а у Вовика и Михайловны рот не закрывается. Как они ещё жевать успевают. Атакуют Громова, вопросы задают, что-то ему рассказывают. Я не вникаю – своих мыслей хватает, поэтому нить беседы не улавливаю. Тем более, у них есть объект для общения.

Костя им отвечает. Коротко и без раздражения. Скорее, терпеливо. Они его «семья» на сегодняшнее утро. А настоящий глава никогда семью не обидит.

Звонок в дверь застаёт нас всех врасплох. Умолкает Вовка. Я поднимаю голову от чашки с чаем.

– Мы ещё кого-то ждём? – спрашивает меня Михайловна, приподнимая бровь.

Почему-то я пугаюсь. До шума в ушах. Чувствую, как становятся холодными щёки. Наверное, я сейчас похожа на привидение, и лицо у меня белое.

– Да, – в полной тишине звучит уверенный Костин голос. – Я жду. Вы уж простите, Алина Михайловна, но по-другому у меня не получилось. Заранее прошу прощения за беспокойство.

– Ну что ты, Костичек, – частит хозяйка квартиры, – это даже здорово. Особенно для такой узницы сейчас, как я. Какое-никакое развлечение.

Костя идёт к двери. Мы снова идём за ним вслед. Как гусята за мамой-гусыней. Точнее, за папой-гусём. Хотя Громов на гуся не похож. Что за странные мысли лезут в голову?.. И да. Я бы тоже посмотрела, кто это там к нему пришёл. И почему именно сюда?..

Глава 27

Костя

Не могу сказать, что составил план и продумал всё до мелочей. Скорее, действовал спонтанно, руководствуясь вдохновением и внезапными «гениальными идеями», что нередко посещали мою голову.

Знаю, что с Софьей не мешало бы мне притормозить, дать ей возможность отдышаться, прийти в себя после поездки за город, что стала для неё всё же испытанием, хоть и не исключала кучу приятных моментов, но я не мог. Для этого было несколько причин. Одна из них – стояла за дверью, и я собирался кое-какой вопрос решить кардинально.

– Проходите, – приглашаю я девушку-консультанта и молодого человека, что обвешан пакетами с ног до головы.

Михайловна ахнула. Софья попятилась. У неё и так глаза большие, выразительные, а тут просто вся небесная синь хлынула через край, озаряя пространство.

– Ой! – всплеснул руками Вовка. – А это что?

Он был готов засунуть нос в каждый пакет, и я вдруг подумал, что протупил. Но у меня будет ещё возможность реабилитироваться.

Прости, малыш, но мысли мои были заняты твоей мамой. Мне пока простительно. Не всё сразу.

Софья зато сразу поняла, что это.

– Костя, – сказала таким строгим голосом, что я занервничал, хотя до сегодня был вполне уверен: на свете слишком мало вещей, способных заставить меня всколыхнуть до низменных эмоций. Софья могла. Но я всё же мужчина. Во мне тоже есть твёрдость духа и уверенность в своей правоте.

– Начинайте, – кивнул я парочке из магазина, а сам спокойно взял Софью за локоток. – Мы на минутку выйдем поговорить.

Не хватало ещё, чтобы она меня отчитала, как мелкого хулигана. При всех. Лучше уж выслушать её наедине.

Я сразу понял: это её комната. Отвлёкся: интересно было посмотреть, как она живёт. Очень чисто, две кровати. Побольше и поменьше. Я знал, что это съёмное жилье, но среди чужих вещей чувствовался неуловимый дух этой хрупкой, но такой стойкой девочки.

– Я ничего не приму, – сказала она твёрдо. – Я согласилась на просьбу, но не на предложение.

Губы сжала, глаза сверкают. Моя амазонка. Настал мой черёд двинуть фигуры по шахматной доске. Я сильный игрок. Пусть и не думает, что меня можно обыграть. Я мудрее, опытнее, старше. Я мужчина, в конце концов.

– Насколько я помню, в предложение входила материальная помощь. Ты отказалась. Деньги я тебе не предлагаю.

– Ну, да. Ты предлагаешь то, что куплено за деньги, – перебивает она меня. В голосе её – горечь и тоска. Обида, наверное. А ещё глаза у неё как у загнанной дичи. – По-твоему, это не одно и то же?

– В моём понимании – нет.

Спокойствие. Рассудительность. Убедительные аргументы. Только так я выиграю эту непростую партию.

– Хочешь ты или не хочешь, но ты теперь – моя невеста. Лика не из тех, кто простодушно верит на слово. И первое, о чём она меня спросила, почему у моей невесты ботинки не зимние и протекают. Для неё это странно и неприемлемо. Она упрекнула, что я жмот. И что при моём статусе мне должно быть стыдно.

– У барменов – особый статус? – настал её черёд приподнимать брови. Кусается. Ах, как она хороша!

– У барменов – нет. У мафиози – вполне, – сказал с каменным лицом и внутренне застонал: я совсем с ума сошёл, если говорю об этом, играю роль бандита из девяностых. – И всё, что я делаю, – это не материальная помощь, а привилегии для моей девушки.

– Как ты это ни назови, суть одна.

– Я не могу допустить, чтобы моя собственная тётка обвиняла меня в жмотстве. Да она сегодня же позвонит и наябедничает моей матери. Я не желаю, чтобы они на пару полоскали мне мозг.

На миг воцарилась тишина. Мы сверлили друг друга взглядами.

– Ты боишься мамы? – робко хихикнула Софья.

– Боюсь, – соврал без зазрения совести. – И Лику тоже. Они моя семья. Две женщины, что вырастили меня и дали всё, что могли. Почему я не могу дать им спокойствие и счастье в ответ? Софья, не ради меня, не ради себя, а ради двух самых дорогих мне женщин. Это просьба.

Она задумалась. Смотрела куда-то в сторону. Вздохнула.

– Ладно, – склонила голову набок. – Я соглашусь. Но сделаем так: я буду отдавать тебе деньги. Всё, что заработаю в «Лагуне». За ту еду, что ты сегодня приволок. За ту одежду, что ты припёр, не спросив. И прежде чем что-то покупать для меня, сто раз подумай, чем я смогу отдать. Я не буду ничего отрывать от ребёнка ради себя.

– И не нужно, – мысленно перевёл дух, понимая, что выиграл не выиграл, но этот раунд номинально за мной. Со всем остальным я подумаю, что можно сделать. Потом. Пока стоит тактически сделать вид, что отступил. – Пойдём, нас ждут.

Нас действительно ждали. Разложили живописно одежду в большой комнате на всех доступных поверхностях. Два застывших в вежливых улыбках лица. В девушке читается напряжение, но она стоит и улыбается. В надежде, что всё же удастся хоть что-то продать. Я бы её успокоил, но пока не мог.

Михайловна восседала в кресле, как на троне, и хищно оглядывала «поле боя» орлиным взором. По её взгляду я понял, что обрёл союзника: Михайловна тоже улыбалась. Как кошка, что наконец-то дорвалась до жирной сметаны.

Настоящая женщина. Восхищаюсь. И, думаю, она мне поможет уговорить некую упрямицу, что вознамерилась обойтись минимумом, дабы не ввести себя в незапланированные траты.

– Соня, посмотри, что тут есть! – кинулся к нам Вовка.

Соня?!..

– Соня? – произнёс я и вслух. Вовка застыл и посмотрел испуганно вначале на Софью, а потом на меня.

– Да. Он так меня называет, – в её лице ничего не дрогнуло. – Как ты понимаешь, родила я рано. Мне помогала мама. А меня Вова называет по имени. Это не так уж и редко. Просто ты не сталкивался.

Хм. Да. Вполне логичное объяснение. Но я почему-то посмотрел на Михайловну. Та царственно кивнула, словно подтверждая Софьины слова, и я больше на этом не зацикливался. У меня сейчас другая задача. Сложная. Впрочем, я получил помощь, откуда и не ждал.

– Вот! – вцепился Вовка в кожаные ботинки на меху. – Красивые! Ты о таком и не мечтала! – простодушно поведал ребёнок. Софья покраснела и промолчала.

– Примерь-ка, Софьюшка, – махнула рукой Михайловна. Звонко брякнули её браслеты – и понеслось.

Вовка радовался так, будто это я ему кучу подарков отвалил. Глаза у мальчишки сияли звёздами. Он ахал и с настойчивостью бульдозера, под одобрительные подмигивания хитрой лисы Михайловны таскал одежду Софье, что переодевалась и покорно представала перед нашими светлыми очами.

Я изображал бесстрастного индейца, понимая, что упрямая девчонка выберет вещей по минимуму, и ломал голову, как уговорить её на вон то бирюзовое платье, ещё одни сапожки понаряднее и по мелочи.

К слову, девушка-консультант тоже не зря ела свой хлеб. Грамотная, ненавязчивая, но проникновенно-милая, умеющая делать правильные акценты.

– Нет, вот это мы отложим, не ваш цвет. А это не ваш размер, к сожалению. А в этом вы смотритесь ну очень привлекательно, – любовалась она Софьей, когда действительно подбирали отличный вариант.

Она не расхваливала всё подряд, желая как можно больше втюхать, но в результате уговорила на гораздо большее количество одежды, чем я мог надеяться.

Правда, Софья сдаваться не собиралась.

«Снова придётся доставать аргументы», – подумал я, как только мы покончили с примерками, и упрямая девочка устроила тщательный «естественный отбор», когда, как и в природе, выживает сильнейший. То есть тот, что, на её взгляд, необходимее и без которого никак нельзя обойтись.

Глава 28

Софья

Что уж правду скрывать: наряжаться мне понравилось. Последний раз с таким удовольствием мы ходили по магазинам ещё семьёй: я, мама, папа и Вовка, крохотный ещё совсем. Маленький пупсик, который ничего об этих походах не помнит.

Зато я помнила очень хорошо. Это была подготовка к выпускному вечеру, а позже меня наряжали, как принцессу, потому что я в институт поступила. Старые ботинки оттуда. Четырёхлетней давности, папой ещё купленные… Хорошие были, долго носились. Но всему приходит конец. Вон, Громов мне новые присмотрел.

Первое, что я делаю после того, как вещи примерены и выбраны, – жадничаю. Отбираю то, что необходимо. Ботинки, куртку и пару свитерков.

Остальное откладываю. Пытаюсь туда не смотреть. Не потяну я столько, а щедрые подарки от мужчины принимать – это быть обязанной.

Пусть Громов и не пристаёт ко мне, но кто его знает, что ему в голову может потом стрельнуть?

– Софья, можно тебя на минуточку? – зовёт меня Михайловна и смотрит на меня так, что я вынуждена выйти за нею вслед.

Она ведёт меня на кухню, двери закрывает, отрезая от внешнего мира, где остались некупленные вещи, Вовка и Костя.

Михайловна смотрит на меня задумчиво и долго. От её взгляда становится немного неудобно.

– Вот что, девочка, – произносит она тихо и мягко, – я не знаю, что между вами происходит, да и знать мне, наверное, не положено.

– Алина Михайловна, – перебиваю я её, – да ничего не происходит! Это не то, что вы подумали, наверное!

Я запинаюсь, понимая, что в двух словах сейчас не расскажу ни о просьбе Громова, ни о моём согласии поучаствовать в комедии, где его тёте морочат голову, ни о том, что Костя таким образом пытается отблагодарить или купить – это уж одному Громову известно, что у него в голове.

– Не важно, – отмахивается она от меня, – захочешь – потом расскажешь. Не захочешь – не обязательно посвящать почти постороннюю тётку в свои дела. Но, так уж получилось, не совсем ты мне и чужая. Я ведь людей чувствую, и в дом тебя пустила не просто так. Ты ж душа, Софьюшка, а души сейчас, поверь, не так уж часто на пути попадаются. Особенно такие молоденькие, как ты.

От её слов – горячо в груди, до слёз. И смотрит Михайловна на меня по-доброму, проникновенно, будто действительно видит меня насквозь.

– Ты зачем ему про Вовку соврала? – спрашивает ласково, улыбаясь. В глазах у неё – искры вспыхивают.

– Я и не лгала, – чувствую, как заливает меня жаром, – он сам решил, что Вова – мой сын.

– Но и не поспешила правду сказать, – погрозила пальцем. – Это неплохо, нет. Уж если его наличие ребёнка у тебя не смущает, то это отличный знак.

– Всё не так, поверьте! – я всё же порываюсь рассказать о наших договорённостях, но Михайловна не даёт мне рта раскрыть.

– Не упрямься. Просто позволь себе быть счастливой. Прими эти вещи. Ему приятно, и ты наконец-то сможешь хотя бы об этом не думать. Ты у себя на последнем месте вечно. Пора уже хоть немножко себя любить и позволять о себе заботиться. А я присмотрю, чтобы без баловства. Да Костичек не такой, поверь. Я людей хорошо чувствую. Правильный он, цельный. Как мой Богдаша, – привычно вздыхает она, когда вспоминает внука. – Может, и я доживу до момента, когда он за девушкой ухаживать начнёт.

– Вы как фея-крёстная, – невольно фыркаю я.

– Да, моя золушка, я такая, – звенит она браслетами и поправляет ярко-окрашенные волосы. – Пойдём, обрадуем Костю.

Радовать я никого не собиралась, но, оказывается, пока мы с Михайловной беседовали по душам, оставшееся народонаселение обрадовалось самостоятельно.

Двое из магазина испарились, забрав с собой те вещи, что не подошли, а остальные остались гордо украшать большую комнату в квартире Михайловны.

– Соня! – сиял, как начищенный самовар, Вовка, – а мы с Костей всё купили! Всё-всё, что тебе понравилось!

Мы с Костей. Купили. Как легко Вовка примазался к возмутительной диверсии Громова.

– К сожалению, лишнее придётся вернуть в магазин, – тихо сказала я и порвала на мелкие клочки невозмутимую рожу дона Котэ.

Михайловна за моей спиной крякнула. То ли довольно, то ли осуждающе.

– Прошу прощения, госпожа Ковалевская, но эти вещи возврату не подлежат, – отрезал Громов, открыто принимая мой взгляд. – Одевайся, надо ребёнка выгулять, он заслужил, а заодно и гардероб проветрить.

– Не командуй, – попыталась сопротивляться я и получила полный тоски и обиды Вовкин взгляд.

– Мы старались, а ты!.. – возмущённо надул ребёнок губы. – Даже спасибо не сказала! А сама учишь быть вежливой!

По большому счёту, Вовка прав. Но он, в силу своего возраста, не учитывал некоторые детали и нюансы.

– Спасибо, – запоздало поблагодарила я Костю, – но сделаем так, как договорились.

– Без проблем, – слишком легко соглашается Громов.

– Идите уже, – ворчит Михайловна, – освобождайте плацдарм от своих богатств и дуйте на улицу. Дайте больной мудрой женщине посидеть в тишине. Устала я от вас.

Она осторожно приземляется в кресло и всем видом показывает, что мы ей смертельно надоели. Артистка. Не знай я её получше, уже бы испытывала чувство вины.

Я всё ещё колеблюсь, зато Вовка, сопя, начинает собирать «несметные богатства» и уносить в нашу комнату.

Всё же надо будет с ним поговорить. Вот эти накопительские замашки мне абсолютно не нравятся. Его даже не спасает то, что эти вещи предназначены мне. Нельзя вот так легко принимать подарки от чужих людей, потому что у каждого поступка есть своя цена.

Но пока он с удовольствием выполняет роль носильщика и сбрасывает купленное беспорядочной горой на моей кровати, я решаю немного поэксплуатировать Громова по прямому назначению.

– Ты бы не мог мне помочь? – спрашиваю, указывая на второе, свободное кресло, – Михайловне нравится сидеть на кухне и смотреть в окно. Я пообещала туда кресло перетянуть, чтобы ей было удобно.

– Без проблем, – Громовскую невозмутимость невозможно пробить. Бархатный голос, мягкие движения. Он словно не движется, а танцует, что при его габаритах выглядит завораживающе.

Я смотрю, как он переставляет кресло. Как бугрятся его мускулы. Снова слышу, как восхищённо крякает Михайловна. Ну, да. Я сама готова в утку-крякву превратиться, однако молчу. Хватит и того, что взгляд от Громова оторвать не могу.

Это… другая сила. Та же, наверное: он физически сильный мужчина. Но сейчас его сила не опасная, а направленная в мирное, домашнее русло.

Я никогда не видела, чтобы Денис мебель переставлял. Не барское это дело. А Громов – запросто. «Без проблем», – как он говорит. И это странно меня торкает – до щекотки в животе, до мурашек, что бегут по коже при виде его грации, звериной мощи. Это, оказывается, упоительно – командовать вот таким физически опасным мужчиной и видеть, как он легко подчиняется твоим просьбам.

Кресло на кухне сжирает пространство. К счастью, там есть что «жрать». Главное – Михайловне будет удобно сидеть. Сама бы я полдня пыхтела, пока бы перетянула его туда. Это даже хорошо, что Котя пришёл. Хоть какая-то от него польза.

– Спасибо большое, – говорю на этот раз искренне и от всей души.

– Пожалуйста, Софья, – отвечает он серьёзно. – Обращайся, если будет нужно. Всегда помогу. А теперь – одевайся. Пожалуйста. Ребёнок ведь не виноват, что ты на меня сердишься?

Он смотрит мне в глаза. Ирония. Лёгкая улыбка на губах. Сильные руки опущены вниз и не пытаются меня заграбастать. А мне… почему-то хочется, чтобы он… обнял. Хочется почувствовать биение его сильного сердца. Услышать, как он дышит, как приподнимается его грудная клетка у меня под щекой.

Я убегаю из кухни, будто он за мной гонится, испугавшись собственных желаний. Опасно! Этот мужчина умел мастерски выбивать меня из колеи. Туда, где сугробы выше головы и можно запросто задохнуться, умереть, не выбраться из ловушки, в которую я, кажется, сама себя загнала.

Глава 29

Костя

Я бы устало вытер пот с чела – так она меня вымотала, маленькая, но отважная Софья. Как же она сопротивляется! Заводит. Жутко заводит это противостояние. Не знаю, каким чудом я держусь и корчу из себя равнодушную мебель. Но мне только на пользу наши бодания. Чую: нелегко придётся, а поэтому лишняя закалка не помешает.

Благо, у меня есть добровольные помощники.

– Ты с ней аккуратнее, Костичек, – вещает Михайловна, пока Ковалевские шуршат у себя в комнате, переодеваясь для прогулки. – Девочка хлебнула своё.

– Да? – спрашиваю осторожно, однако Михайловна только рукой машет. Браслеты её звякают. Она перебралась в кухню, заняла пост у окна. При дневном свете хорошо видно, как плохо она выглядит. Скукожившаяся какая-то, жалкая. Морщины прорезались отчётливее. И сейчас её яркость против неё играет: она похожа на грустного клоуна с размазавшимся гримом.

– Я не знаю, что у неё произошло, не допытывалась. Только взяла её сразу, как только увидела. Не из милосердия, отнюдь. Мало ли их, отчаявшихся да несчастных? Всех не обогреть. Свет в ней, душа большая. И она не попрошайка какая-то – честно тянется, зарабатывает, за квартиру платит. Вовка у неё – как полтинничек новый светится. Всё ему, а себе – в последнюю очередь. Учится, потому что отец так её хотел покойный. Да нет, вру: она тоже хочет, ей нравится. Поэтому не дави, ладно? С одеждой – это ты хорошо придумал. В магазины бы она ни в жисть не пошла б. А дальше – притормози немного. Дай ей привыкнуть, что ли… Она отношений сторонится. А ты ведь не просто так вьёшься вокруг неё, признавайся!

Я кивнул. Что мне признаваться? Таким, как Михайловна, и так всё понятно. Как и Лике, я думаю. Будь во мне фальшь, сразу бы раскусили да поняли. А во мне фальши нет. Ну, разве что чуть-чуть, потому что я голову не тётке морочу, а Софье. Иначе не подступился бы.

Зацепила она меня. Крюк под рёбра вогнала – дышать не могу, когда её рядом нет. Когда не слышу её голос, не вижу её тонкую фигуру, не ощущаю сопротивление, которое заводит ещё больше и не даёт отступить ни на шаг. Разве что в тактических целях: шаг назад, чтобы сделать два-три – вперёд. Но это вовсе не игра. Не для меня. В тридцать два уже чётко понимаешь, куда хочешь идти и зачем.

– Ну и славно, – бормочет Михайловна. – Благословляю, если тебе вдруг нужно моё благословение.

– Нужно, – говорю я твёрдо. – Спасибо большое.

Они выходят по очереди из комнаты. Вначале Вовка, а затем – Софья. Одетые тепло. Софья – в новом свитере крупной вязки. Ей очень идёт. Джинсы старые, но не всё сразу. Зато ботинки новые и куртка на меху, с капюшоном. Наконец-то она не будет мёрзнуть и гнуться. Варежки ещё ей нужны, но это я решу по ходу.

– Мы почти готовы! – сияет улыбкой Вовка, самостоятельно обуваясь. – Мы пешком или поедем? – сверкает он любопытным глазом.

– И так, и эдак, – отвечаю и вижу, как ему радостно от моего ответа. Как и у любого мальчишки, у Вовки тайная любовь к машинам. А моя его вчера впечатлила.

На улице солнце. Софья жмурится невольно, а я замираю, ловя незабываемый миг. Такая красивая она сейчас, что дух захватывает.

Вовка бежит к машине. Топчется нетерпеливо.

– Ну что вы застыли, поехали? – кричит он и смеётся радостно.

– Поехали, – бормочу под нос, беру Софью за руку, чувствую, как она вздрагивает, и недовольно морщусь.

Мы же вроде это уже проходили? Неужели она до сих пор меня боится? Вслух спросить не решаюсь, поэтому не делаю лишних движений, снова перестаю дышать.

Она руку не вырывает, что уже хорошо, поэтому делаю невозмутимое лицо (надеюсь, что выгляжу именно так), ближе к машине приходится с её ладонью расстаться.

– О! Креслице! – деловито оглядывает новшество Вовка. – Для меня? Специально?

– Да, – подтверждаю его догадку. – Персональный трон для тебя.

Софья смотрит на меня напряжённо, но ничего не говорит. Она словно растеряла все слова, закрылась в себе. О чём думает? Спросить не решаюсь. Зато Вовка болтает за всех. У ребёнка масса впечатлений, ему не терпится всем поделиться. А заодно все свои детсадовские печали и радости выбалтывает.

– Как жаль, что завтра понедельник! – жалуется он. – Пятидневка! – выплёвывает слово с таким чувством, что я невольно жалею его.

– Вова! – одёргивает его строго Софья. – Косте это неинтересно, и перестань ныть, ты же понимаешь, что мне надо работать, и я не смогу забирать тебя каждый день.

– Ну почему же? – стараюсь говорить спокойно и без эмоций. – Мне интересно. Но Софья права: ты уже большой мальчик и должен понимать: не всё иногда складывается так, как нам хочется. Иногда надо потерпеть. Зато – обещаю – как у мамы будет выходной, мы обязательно заберём тебя и куда-нибудь поедем вместе. Придумаем что-нибудь интересное.

Вовка смотрит на меня испуганно и уточняет:

– С Соней?

Странная какая-то реакция у пацана.

– А у тебя есть другая мама? – спрашиваю, ободряюще улыбаясь.

Он шумно вздыхает, умолкает на миг. Вид у него несчастный, как у Басти, которая хочет гулять, но понимает: никто с ней не пойдёт, всем некогда, однако это не мешает ей страдать и давить на жалость.

– Ну, ла-а-адно, – тянет он, снова вздыхая тяжело-тяжело.

«Так уж и быть», – читается у него на лице, а я вдруг понимаю: его легко любить. Просто потому, что он такой искренний и непосредственный, без хитринки, без лишнего вымогательства и диктования условий. Ребёнок, которому явно не додали любви и внимания. Не Софья, нет. С ней как раз всё в порядке, она для сына делает очень много, но этого «много» на самом деле – мало, чтобы мальчишка чувствовал себя по-настоящему счастливым.

– Приехали, – веду я их в торговый центр, и вижу, как Вовка тут же забывает о своих печалях. Мы первым делом в детский отдел идём.

Вовка всё своему счастью поверить не может – оборачивается, словно спрашивая: правда? Правда-правда? Я киваю ему утвердительно.

– Костя, – тянет меня за рукав Софья. – Зачем? Не нужно.

– Немножко можно, – добавляю металла в голос.

– Ты не понимаешь, да? – следит она за сыном с болью во взгляде, а затем смотрит на меня. – Для тебя это просто. А для него – нет. Завтра ты исчезнешь, а он будет страдать. К тому же, я не смогу покупать дорогие игрушки.

– Я всё понимаю. И не собираюсь исчезать, – говорю ещё твёрже, чем до этого. Хотя куда уж твёрже. – Людям надо хоть иногда верить, Софья, а детей – немножечко баловать. Просто позволь мне. Но если ты скажешь «нет», мы отсюда уйдём.

Я вижу, как в ней борется гордость, страх и желание не обидеть ребёнка. Последнее побеждает. Она не может разрушить свет, что горит в Вовкиных глазах.

– Ты можешь выбрать что-то одно, – говорю я ему. Вовка часто-часто кивает утвердительно, не расстраивается, но бросает взгляд на Софью, подходит к ней, берёт за руку и заглядывает в глаза. Просит разрешения без слов. Та нехотя кивает, разрешая.

– Я бы «Лего» хотел, – произносит он со вздохом, – но лучше паззлы. Да. Это недорого и развивающее. И мне нравится. Соня мне покупает паззлы, мы складываем их иногда вместе, когда у меня не получается.

У меня сжимается сердце. Я бы мог купить ему «Лего», наплевав на всё. И паззлы в придачу. И какой-нибудь навороченный автомобиль с радиоуправлением. Да что угодно. Но я вижу, как светлеет Софьино лицо, как в глазах её сверкают непролитые слёзы, как она невольно сжимает пальцы в кулаки – так, что, наверное, ногтями ранит нежную кожу ладоней.

– Тогда выбирай то, что тебе нравится, – подталкиваю его к витрине. – Я тоже люблю паззлы собирать. Как-нибудь вместе засядем, ты не против?

– Это будет здорово! – радуется Вовка. – Тогда я картинку побольше выберу, ладно? Чтобы интереснее?

Снова смотрит на Софью. И только после её одобряющего кивка окончательно успокаивается.

У меня есть свой персональный паззл. Стоит рядом. Разгадать бы, сложить разрозненные фрагменты. А пока я украдкой разглядываю Софью, у неё звонит телефон. Вижу, как она меняется в лице, и тут же забываю обо всём.

Кто ей звонит? Почему она не спешит отвечать?

Но хуже всего другое: мне хочется вырвать телефон у неё из рук и посмотреть. А ещё лучше – послать того, кто трезвонит, подальше, потому что по Софьиному лицу вижу: она не рада и колеблется, прежде чем нажать на приём.

Глава 30

Софья

Я думала, что избавилась от него навсегда. От прилипчивого и настырного Толика. И то, что он звонит, выбивает меня из колеи. Я колеблюсь, прежде чем ответить.

Я бы могла сбросить звонок. Или позволить телефону разрываться – подумаешь, не слышала. Может, он наконец-то поймёт, что я не горю желанием с ним общаться, и отстанет. Но я всё же отвечаю, потому что от таких людей можно ожидать чего угодно. И лучше мне быть готовой, чем он захватит меня врасплох.

– Сонь, а ты где пропадаешь? Я тебе второй день звоню.

Упс. Я вчера поставила телефон на беззвучный режим, когда мы поехали за город. Мама иногда звонит нам по выходным. А я не хотела объясняться и Вовку волновать. К тому же, он мог кричать «мама!», разговаривая с ней, и пришлось бы сказать правду.

Невольно я ввела всех в заблуждение. Ну, ладно: намеренно промолчала, когда Громов ошибся. Хотела отшить его, как Толика, а когда не получилось, решила не спешить с разоблачениями.

– Соня? – настойчиво долбится в мозг голос Толика. – Ты меня слышишь? У тебя всё в порядке?

– Здравствуй, Толик, – отвечаю наконец-то и вижу, как мрачнеет Громов. Нет, он внешне вроде бы всё тот же, только ощущение от него, как от тучи, что вот-вот разродится холодным шквальным дождём напополам со снегом. – Я тебя слышу, у меня всё хорошо.

– Я звонил тебе вчера, ты не отвечала.

Мысленно я считаю до десяти. Не проверяла телефон, не видела его звонков. Что ж он такой настойчивый-то…

– Мне кажется, что я вчера ответила на все твои вопросы, – пытаюсь говорить твёрдо, но чувствую, как противно потеют ладони и по телу проходит непроизвольная дрожь. Мне не нравится его напор. И то, что он звонит, – тоже.

– Давай встретимся. Бери своего ребёнка, познакомимся.

Он командовал. Указывал. И всё внутри меня поднималось, чтобы сопротивляться.

– Прости пожалуйста, но нет, – ответила как можно вежливее. – Хорошего тебе дня.

С первого раза нажать на «отбой» не получилось – так у меня руки тряслись. Перед Костей стыдно, но это выше меня. Я не могла с этим справиться.

Нас уже звал Вовка. Нашёл паззлы своей мечты. Точнее, он бы «Лего» хотел… но отказался, потому что видел, что я против. Мой золотой мальчик. Мы с ним так много прошли вместе, поэтому он чувствует и понимает меня с полувзгляда.

Большие и горячие ладони накрывают мои. Я вздрагиваю от неожиданности, поднимаю глаза.

– Софья…

Голос у Коти бархатный, переливается глубиной и насыщенностью. Он умеет одним словом спросить многое.

– Успокойся, пожалуйста, – просит он тихо, – у тебя такое лицо сейчас… Вова может испугаться или расстроиться. Выдохни. Он что-то плохое тебе сказал?

– Нет, – мотаю я головой. – Просто мне не нужно его внимание, а он, кажется, не понимает.

Костя не спрашивает, кто звонил. Догадался, наверное.

– Я поговорю с ним, – угрозы в Громовском голосе нет, но слова он произносит так, что волоски на руках дыбом встают. – Ты не обязана ни встречаться, ни разговаривать с Анатолием, если не хочешь.

– Я не хочу, – повторяю, как попугай, и спешу к Вовке, который уже губы почти надул.

– Сонь, эти или эти? – показывает он пальцем на паззлы, а я ничего не вижу: перед глазами туман висит, я отойти не могу никак.

Костин спокойный голос приводит в себя. Они с Вовкой обсуждают, советуются, а меня немножко отпускает.

– Вот этот рисунок чётче и яркий, – подключаюсь я к выбору. – Мне кажется, его будет легче собирать.

– А я хочу сложнее, – вредничает Вовка. – Чтобы долго-долго собирали, все вместе. А не раз-два – и всё закончилось.

Продавщица приветливо улыбается.

– Какой у вас смышлёный сын, – восхищается она, и я вижу, как Вовка застывает, а Костя прижимает его к себе, словно хочет защитить и ободрить.

– Решено! – хватает Вовка море и корабль. Там, кажется, «Летучий Голландец». Эту картинку мы точно будем год собирать или даже больше.

– Ты же не сердишься? – заглядывает брат мне в глаза. Для него важно, чтобы я одобряла каждый его шаг. Он нуждается в моей поддержке, добром слове. Я стараюсь об этом не забывать.

– Нет, конечно, – смотрю, как Костя расплачивается на кассе.

– Только надо Косте правду сказать, – сопит мой медвежонок. – Ты сама говорила, что врать нехорошо.

– А мы и не врём, – треплю его по плечу. – Он сам ошибся.

– Ну да. А ты промолчала. И попросила секрет хранить. Так нечестно, – гудит он шмелём.

– Ну, давай немножко потерпим, а потом я признаюсь.

– Только недолго! – командует Вовка. – А то ты ж знаешь: я случайно проболтаться могу, а ты рассердишься.

– Не буду я сердиться, – улыбаюсь и снова губы трубочкой вытягиваю и бровки «домиком» складываю. Это и есть та самая «просьба». Молчаливая. Наши с Вовкой маленькие секретики.

Громов не остановился. Купил мне варежки – красивые и тёплые, в тон тёмно-синей куртки.

– Подарок. Маленький, – кратко сказал он, и я не стала спорить.

Во-первых, мне понравилось. Во-вторых, он не стал даже предлагать кожаные перчатки – помпезно дорогие и, на мой взгляд, к одежде не подходящие.

Вообще я только сейчас оценила: ведь он не всё подряд тянул из магазина, а выбирал под меня, мой рост, возраст… Ни одной сумасшедше-прекрасной вещи не приволок. Никаких вечерних платьев или шубу в пол.

Он… словно чувствовал меня, понимал. Это странно торкало меня, но поверить в то, что всё это просто так, я не могла. Страшилась: придёт завтра, и сон развеется. Хороший Костичек превратится в мерзкого Дениса. Или случится что-то такое, что снова убьёт ростки веры, что, несмотря на всё моё сопротивление, пытались пробиться сквозь асфальт моих ошибок и осторожности.

Я боялась. А Громов стоял рядом, как большой и вечный дуб, готовый спрятать меня от ненастья, укрыть ветвями от проливных дождей и прочих природных и неприродных катаклизмов.

Хотелось к нему прижаться и забыться. Довериться без оглядки. Прикоснуться пальцами к гладкой щеке и закрыть глаза, впитывая Костину надёжность, силу, уверенность. Но я не могла. Осторожничала, сторонилась его. Старалась, чтобы мы меньше соприкасались.

В какой-то миг меня озарило: я не его по-настоящему боюсь (хоть и это присутствовало в моих раздёрганных чувствах), а себя.

Мне всё это сейчас не нужно. Слишком больно падать. А я не могла себе позволить, иначе разобьюсь вдрызг, и не будет рядом никого, кто поможет мне собраться воедино.

Глава 31

Костя

Я готов был начистить Толяну рожу. Сорваться, найти его и врезать, чтобы не лез.

После звонка Софья стала ещё дальше, чем была. Вроде ничего не изменилось, но неуловимо пролегла между нами граница. Её не отодвинули ни варежки, которые Софье явно понравились – даже спорить не стала, ни прогулка, ни кафе, что сблизило не нас с упрямой, но очень ранимой девчонкой, а с её сыном.

Ну, хоть кто-то готов был меня любить. Причем не из-за подарков, а потому что я, кажется, нравился мальчишке.

Я отвёз их домой, понимая, что могу сколько угодно выпендриваться, но выше головы не прыгну. Терпение и время. Я умел ждать.

– До понедельника, – попрощался я с Софьей у подъезда.

– До выходных, – тяжело вздохнул Вовка, прижимая к груди коробку с паззлами.

– Ничего, – потрепал я его по шапке, – неделя быстро пролетит.

На душе было не очень: я Вовку жалел, но понимал, что если предложу Софье бросить «Лагуну», заниматься сыном и учёбой в институте, она меня не поймёт и никакую «руку дружбы» не примет.

Невольно вспомнился рождённый моим ревнивым мозгом «тот мудак», который заставил её пахать по ночам. Сейчас в роли «того мудака» выступал я и ничего пока не мог с этим поделать.

Осуждать легко. Делать – намного сложнее. Слабо успокаивало и оправдывало меня то, что Софья и мысли не допускает, чтобы я был её мужчиной, который заботится о ней.

Уехал я со смешанными чувствами. Остаток воскресенья тянулся невыносимо долго, хоть я и загрузил себя работой, пытаясь выкинуть Софью из головы хоть ненадолго, но за каждым углом чудилась мне её тонкая фигура, светлые волосы и взгляд голубых глаз.

Наваждение. Добровольная пытка. Не раз и не два тянулась рука позвонить ей, нести какую-нибудь чепуху, только чтобы слышать Софьин голос. Я готов был даже слать дурацкие смс-ки, но тормозил себя, как мог.

Ближе к вечеру позвонила Лика.

– Как у вас дела? – спросила она не поздоровавшись. И это её «у вас» звучало как само собой разумеющееся. А ещё – безапелляционно. Она словно подчёркивала, что никаких отступлений, сомнений и колебаний не допустит. Лика, когда хотела, превращалась в строгую царицу, которая никому спуску не давала.

– У нас всё хорошо, – не стал вдаваться в подробности.

– Дай-ка трубочку Сонечке, – пропела она сладенько. От такого напора даже я опешил. – А то я сглупила, номер её не взяла. Промахнулась, как старенький Акела.

Лика включила режим «струи под напором» прямо в морду лица и поливала меня безжалостно, не особо заботясь о моей взрослости и претензий на личное пространство.

– Лика, мы с Софьей совместно не проживаем пока что, – попытался я вежливо её отшить, – у нас пока период ухаживаний и присматриваний.

– Да-а-а? – протянула гласную тётка. – Плохо ухаживаешь или плохо видишь? Может, тебе к окулисту сходить, Костенька?

От своей вежливой, всегда чуткой и интеллигентной Лики я подобного сарказма не ожидал. Будь это кто-то другой, я бы нашёлся, что ответить, но с родными я старался зубы не показывать.

– Есть вещи, которые не решаются по щелчку моих пальцев. А Софья не вещь, которую я могу взять и купить или взвалить на плечо и заставить со мной жить.

Лика молчит. Затем вздыхает.

– Я спешу и давлю? – спрашивает она уже нормальным тоном.

– Есть немножко, – смягчаю удар. – А ещё сама себе противоречишь. Советовала же: потихоньку, чтобы не спугнуть, а сама напролом пошла без оглядки.

– Разволновалась я, неспокойно мне, – выговаривает она тихо. – Так долго ждала, а теперь не терпится. Хочется всё и сразу, а ведь понимаю, что так не бывает. Внуков дождаться хочу, немолодая я уже. А ты у меня один.

– Всё будет хорошо, – успокаиваю я её, – не волнуйся.

Но Лика волнуется. Я улавливаю её шумное дыхание, словно она быстро по лестнице поднималась. Как же: событие. И никто не может руководить процессом.

Я её понимаю: ждать – тяжелее всего.

То, что Лика сидеть, сложа руки, не собиралась, я понял вечером, когда раздался телефонный звонок от матери. Больше десяти тысяч километров. Многочасовая разница во времени. Эффект неожиданности. Все признаки Великого Женского Заговора.

А ещё – телефонный звонок. Обычно она выходила на «сеанс космической связи» через интернет. А тут… я точно знал, о чём пойдёт речь.

– Сынок, дорогой, Лика сказала, что ты влюбился?

Влюбился?..

– Можешь не отвечать. Мужчины обычно такие скрытные, а ещё – до вас иногда тяжело доходят самые простые вещи!

Даже не видя маму, я мог легко её представить. Она у меня красавица. Главное её качество – прямота. Любит сразу в лоб, без предупреждения.

– Сынок, мы слишком долго ждали! Не подкачай! Ты же помнишь: у тебя две мамы, и обе тебя очень любят! Диего передаёт тебе привет. И, может, ты наконец-то приедешь к нам не один! Может, Новый год встретим вместе? У нас солнечно, красиво, море! Красота! Твоей девушке и её ребёнку очень понравится!

Мама частила, слова вылетали из неё, как из пулемётной обоймы.

– Я понял: ты турагетом устроилась на полставки, – успел я вклиниться в её пламенную речь.

– Я хочу видеть твои счастливые глаза, мой мальчик! Ну, и девушку, что делает тебя счастливой – тоже.

Мама ещё долго сыпала словами – щедро, как вольный сеятель, перескакивала с одного на другое – взбудораженная, радостная, оптимистичная.

Впрочем, она всегда была такой, но сегодня превзошла саму себя.

«Всё сложно, мама», – хотел я ей сказать, но не решился. Проще послушать её щебетание, поддакнуть в нужных местах, пошутить.

В какой-то момент я почувствовал себя в ловушке. Они обложили меня как зверя. И не то, чтобы я хотел противиться. Просто слишком стремительное развитие событий всегда вызывало желание притормозить. А против моих любимых женщин хотелось сыграть наоборот, чтобы не совали свои очаровательные носики в мои дела и не пытались командовать, подталкивать меня на несвоевременные подвиги, которые Софья вряд ли оценит.

Был в их птичьем базаре явный плюс: вечер я благополучно убил. И даже рука к телефону не тянулась. Ну, почти.

Глава 32

Софья

Все разговоры так или иначе вились вокруг Громова. Вовка его с языка не спускал, паззлы любовно наглаживал, распечатал коробку, пальчиками перебрал картонные кусочки, пытался считать (мы так с ним счёт, играючи, учили, незаметно Вовка втягивался и вообще не воспринимал это мукой, как другие обязаловки), сбивался, вздыхал, а затем сложил всё назад.

– И даже не начнёшь? – спросила, зная, какой он нетерпеливый.

– Нет, – мотнул ребёнок головой, жадно поедая паззлы взглядом. – Костя вернётся, вместе будем. Он обещал.

И у меня сердце сжалось. А вдруг не придёт? Что мы тогда будем делать? Вот этого я боялась больше всего: когда мы Громову станем не нужны, он уйдёт. И я ладно, а Вовка…

Но как-то ко всему Костя подходил основательно. Детское кресло в машину. Подарки. Словно он решил всерьёз и надолго играть в игру с мнимой невестой для тёти.

И я задавалась вопросом: что потом? Как потом он будет объяснять тётке, что наши «отношения» не удались?

– Много думаешь, – вздохнула из своего кресла Михайловна.

Мы с ней на кухне: она в окно смотрит, а я ужин готовлю. Домашние дела никто не отменял. Видимо, все мои мучения и сомнения на лице написаны.

– Иногда нужно просто жить. Плыть по течению. Позволять другим заботиться. Принимать подарки, – она словно со мной и будто не со мной разговаривает. Ведёт какой-то свой внутренний диалог не спеша.

– Не думать, что будет завтра? Я так не могу. Даже для одной себя не могу. Я знаю, что такое упасть и разбиться, получить пинок под зад, не получать поддержку ни от кого.

Не знаю, почему я говорю об этом. Но Михайловна – тот человек, с которым я могу хоть немного поделиться сомнениями, страхами, болью.

– Иногда можно, Софьюшка. Нельзя терять веру в людей. Ведь не все тебе на пути плохие встречались?

Она права.

Это был порыв, мгновение, когда я смогла приоткрыть заслонки своей души. Если уж запрещать себе жить сердцем, то хотя бы давать ему проявлять мягкость и доброту, благодарность и тепло.

Я бросила ложку на столешницу и подошла к Михайловне. Прижала её яркую голову к себе и поцеловала в макушку.

– Ну, что ты, стрекоза, довела до слёз, – погладила меня по руке Михайловна. – Я ж не о себе говорила, тонкая ты девочка, что спрятала себя за стеклом и боится выходить. – И знаешь? Всё у тебя будет хорошо, верь мне. Я древняя и мудрая, многое вижу и чувствую. Просто позволяй себе хоть немножко выходить из того места, куда ты себя спрятала. Костичек хороший, правильный мальчик. Не для всех, конечно же. Такой в руки не даётся – не домашний котик. Но если уж позволит себя приручить, жизнь за тебя отдаст.

– Не отдаст, – решилась я всё же сказать правду. – Костя тётке голову морочит. Та спит и видит, чтобы у него наконец-то девушка появилась. Вот он и решил её обмануть. Предложил побыть его невестой. Так что это не то, что вы подумали. И не то, что могло показаться.

Михайловна кинула на меня загадочный взгляд. Улыбка у неё, как у Моны Лизы – тонкая.

– Ну так побудь невестой. Что это меняет? Пусть поухаживает. Судя по всему, Костик основательный. Не тяп-ляп отмазку для тётушки делает. Подходит со всей серьёзностью. А дальше будет видно. Хватит уже себя поедом есть.

– Вовка к нему привязывается, – вздыхаю, называя истинную причину своих страданий. – Я взрослая, понимаю. А что поймёт ребёнок? Дядя поигрался и бросил?

– В жизни всякое случается. Есть семьи распадаются. И родные отцы бросают своих детей, уходят к другим женщинам и чужим детям. Порой даже любят их больше, чем своих. Что об этом думать сейчас? Никаких границ Костя не переходит, обещаниями, насколько я поняла, не сыплет направо-налево. А сложится у вас что-то, не сложится – богу одному известно. Принимай реальность. Живи сегодня. А как наступит завтра – тогда и подумаем. А то, что Вова тянется к Костику – это нормально. Мальчикам нужно общаться с мужчинами. Мне кажется, Костя Вову не обидит, даже если что-то между вами пойдёт не так. Просто дружба – тоже хорошо. Идёт что-то в руки – не отталкивай.

Она говорила правильные вещи, я слушала её монотонный голос и успокаивалась. Может, Михайловна права. Он старше, мудрее, а я… изломана одним человеком, что ворвался в мою жизнь непрошено. И теперь это заставляет меня сторониться мужчин, выискивать в них плохое, опасаться, кормить собственные страхи.

– Я попробую, – пообещала я то ли Михайловне, то ли самой себе.

Может, именно это решение позволило мне в понедельник вечером не трястись, когда позвонил Костя.

– Выходи, Софья, я под подъездом. Карета подана.

Я вслушивалась в мягкий тембр его голоса и… радовалась, наверное. Он не забыл. А я позволила себе не быть гордой, хоть очень хотелось улизнуть пораньше, добраться на работу самостоятельно. Денег на такси у меня не было, а просить у Михайловны совесть не позволяла.

И то, что Громов не названивал мне, как Толик, не тревожил по пустякам, тоже сыграло свою роль. Костя меня не домогался, не пытался переломить.

Я готова была ему довериться, потому что второй претендент на моё внимание всё же не оставлял попыток со мной связаться: в телефоне – пропущенные звонки. И в воскресенье, и в понедельник. Больше я не стала отвечать Толику. Не видела смысла его обнадёживать.

Правда, как завести об этом разговор, я не знала. Костя вроде бы и так обещал поговорить. И ябедничать вроде некрасиво.

– Что у тебя случилось? – он, кажется, машину ведёт и на меня не смотрит, но, оказывается, всё видит. А я эмоции прятать не умею – всё на лице написано.

– Толик… – вздыхаю тяжело и вижу, как у Громова опасно сверкают глаза.

– Опять звонил? – уточняет.

– Да. Я не отвечала больше. Мне… неприятно его внимание.

Я вижу, как Костя смягчается. Разительная перемена: черты лица разглаживаются, взгляд теплеет.

– Ничего не бойся, я разберусь. И я помню, о своём обещании. Даже если бы ты ничего не сказала, я б всё равно с ним поговорил. Ты под моей защитой, он не станет делать ничего плохого.

– Я очень на это надеюсь, – бормочу, съезжая по сиденью.

Это не осознанно. Хочется стать меньше и спрятаться – защитная реакция. Такой дылде, как я, тяжело быть незаметной.

– Софья, – накрывает Костя мою руку своей, и я снова вздрагиваю. Нет, не боюсь, но, наверное, мои инстинкты считают иначе.

Я думаю об опасности, о страхе перед большим и сильным Толиком, и невольно всё это переношу на мужчину, что сидит рядом и ещё не сделал мне ничего плохого. Наоборот: я только хорошее от него видела.

– Я разберусь, – повторяет Костя, легко поглаживая мою ладонь. – Он неплохой парень, но порой слишком твердолобый и упрямый. Не хочешь с ним видеться – не будешь.

Но первый, кого мы видим, выходя из машины, – это Толик, что заслоняет широкой спиной центральный вход. Стоит и смотрит на нас исподлобья. Так, что мне хочется трусливо спрятаться в Костиной машине и, съехав по сиденью, скукожиться в три погибели, хотя я понимаю, что это не поможет.

Но шаг назад я всё же сделала. Может, неосознанно пятилась бы ещё, если бы не Костина уверенная рука, что мягко завладела моей ладонью.

– Прекрасно. На ловца и зверь бежит, – произнёс он мягко, улыбнулся и повёл меня прямо туда, где околачивался Толик.

Глава 33

Костя

Она боялась. Я чувствовал её страх и растерянность. И в машине, и когда вышли наружу. И ведь Толян ей ничего плохого не сделал – я уверен. Доставал только в своей толстолобой приставучей манере. Привык, что все девчонки ему в руки падают, а тут – сопротивление. Как же – вызов. Что значит девушка ему отказала? Не в его правилах отступать.

Я злился на Толяна. Даже готов был ему подправить, чтобы сбить упрямство, но больше меня волновала реакция Софьи. Кто её так запугал? Отец её ребёнка? И, наверное, это ему нужно втолковать прописные истины, но сейчас зацикливаться на этом не стоило. Нас ждал Анатолий. И, судя по его виду, боевой дух в нём так и клубился, как чад из неисправной печи.

– Добрый вечер, – язвительно поприветствовал он нас. – Вижу, Сонечка, не для всех ты занята и не доступна. Для кого-то врата в рай отворены, правда?

Я чувствую, как напрягается Софья, и чуть сжимаю её руку.

– Пойдём, – киваю на вход, – незачем бесплатный концерт для всех устраивать.

На входе – невозмутимый Семён стоит, и больше нет никого, но я давно усвоил правило: лучше все разговоры вести за закрытыми дверями. И то не факт, что не поползут слухи, версии, домыслы, а то и подслушанные и перекрученные фразы.

Анатолий, к счастью, не спорит – идёт за нами, но всем видом показывает оскорблённую невинность. Будто имеет на это право.

– Вот что, – сказал я, как только мы вошли в небольшую комнатку, которую я использовал для работы. Софье кивнул, чтобы верхнюю одежду сняла, и сам куртку сбросил, – говорю только раз, и надеюсь, до тебя дойдёт. Если девушка тебя избегает, не отвечает на телефонные звонки, значит не хочет с тобой общаться.

Толик садится на стул и вольготно вытягивает ноги. Смотрит на меня насмешливо, словно я чушь несусветную несу.

– Если мужчина говорит «нет» – это значит «нет». Если женщина, то есть масса вариантов. Например, цену себе набить. Или поиграть в гордую девственницу.

Он кидает на Софью пренебрежительный взгляд, и во мне просыпается ярость. В такие моменты я становлюсь вкрадчиво-тихим, и те, кто меня знает хорошо, предпочитают убраться подальше.

Софья сжимается в углу. Скукоживается, ладони между коленями зажимает. И только за это мне хочется схватить Толяна за грудки и встряхнуть. Или об стену его тушу двинуть.

– Софья – моя девушка, – произношу тихо. – Моя невеста – будет точнее. И ещё один неправильный взгляд, жест, неосторожное слово в её сторону – церемониться не буду. И если она сказала «нет» – значит оставь её в покое.

– Правда, что ли? – Анатолий сидит всё так же небрежно, не меняя позы, но я вижу, как напрягаются его мускулы. Он смотрит сейчас только на меня. – И когда ж это вы успели настолько сблизиться? Совсем голову потерял, да, Котя? Впечатлили её неземные черты, когда ты её в душе рассматривал? И небось она в недотрогу играет, чтобы ты крючок покрепче заглотил. А ты в курсе, что у неё ребёнок есть?

Он произносит это так, будто я должен взять и со страха под стол залезть.

– В курсе, – встречаю его взгляд и распрямляю плечи. – Я знаю, что у Софьи есть сын. И ребёнок – это не проказа и не инфекция. Не заразная болезнь. Всё дерьмо выплеснул из себя? А теперь на выход. Рабочая смена у тебя завтра, можешь быть свободен.

– Я, пожалуй, развлекусь, – поднимается Толян со стула. – Выходной день, имею право отдохнуть. Поэтому не прощаюсь. До встречи, Сонечка! – бросает он через плечо и слишком усердно толкает дверь. Так, что она с грохотом бьётся о стену.

Но мне до него дела нет. Больше меня заботит Софья, что сидит в углу, сжавшись ещё больше.

– Соня, – зову её тихо и останавливаюсь в паре шагов от её «убежища».

– Подсматривал в душе? – поднимает она на меня глаза. Обжигает синими озёрами. Не плачет, нет, но бледное лицо говорит о многом.

– Там стояли камеры наблюдения, – тщательно подбираю слова. Что бы я ни сказал сейчас, это будет выглядеть жалко, словно я оправдываюсь или ябедничаю на охранника, что вроде как ничего не нарушил, кроме этики поведения и моральных правил. – Уже не стоят. Я распорядился, чтобы их убрали. Из душевых и комнат для персонала.

Софья кивает. Руки у неё судорожно зажаты коленями. А я не знаю, как ей помочь. Понимаю только: сейчас её нельзя трогать.

– Он за мной следил, а ты его поймал, – умная девочка, уловила суть того, что я не произнёс вслух. Софья снова поднимает на меня глаза: – Он не отстанет. Такие не отстают. Озлобляются и…

Софья осекается. Губы её дёргаются. Взгляд становится затравленным на какие-то доли секунды, а затем она распрямляется, вытаскивает ладони из сжатых коленей. Как морковку с грядок: с ногами справиться не смогла, они у неё всё так же притиснуты одна к другой, поэтому руки приходится ей вырывать с усилием. Она этого даже не замечает. Зато я всё вижу: Софья пытается прийти в себя.

– Я пойду переодеваться. Надо работать.

– Я тебя провожу, – подниматься я ей не помогаю, хотя очень хочется прикоснуться, влить в Софью свои силы и уверенность. Но сейчас, когда она заведена до предела, это невозможно.

Это было правильное решение: Толян не успокоился и торчит в коридоре, явно поджидая Софью. Всё же ему хочется расставить точки над «і». Соня замедляет шаг.

– Иди, я разберусь, – немного подталкиваю её в спину, и она мимо Толяна проскакивает, как мышь.

К счастью, тот даже не пытается её зацепить. Может, потому что я маячу сзади. Такие лбы нередко переоценивают свои силы. Думают, что массой и избытком тестостерона, который бьёт в башку, способны сокрушить мир. Настало время доказать обратное. И немного сбить прицел, чтобы неповадно было больше мою девушку по коридорам пугать.

– Что, пасёшь козочку? – ухмыляется Толян, как только Софья скрывается в комнате для персонала.

– Я оберегаю свою девушку от таких козлов, как ты, чтобы не смели навязываться и пытаться выяснять отношения. Я тебе всё сказал, ты не услышал.

Он готов к нападению, но слишком борз и молод, чтобы противостоять моему опыту. Одно движение – и я заламливаю ему руку. Со всей силой, чтобы наверняка. Мне пофиг, даже если я ему конечность сломаю. Важен эффект: от боли Толян падает, как подгнившее бревно.

– Ещё раз тебя увижу поблизости с Софьей, – произношу мягко и вкрадчиво, – вот так легко, как сейчас, не отделаешься. А потом я напущу на тебя своих адвокатов. И мы впаяем тебе статью за домогательства. А может, и ещё чего похуже.

Конечно, он пытается сопротивляться. Придавливаю его ещё сильнее, давя в себе желание всадить кулаком в рожу, чтобы нос сломать и глаз подбить. А лучше два сразу. Чтобы долго на девочек не смотрел. А ещё – носком в пах засадить, чтобы отбить охоту к девушкам приставать.

– Я тебя сейчас отпущу, ты встанешь и пойдёшь вон, на выход. Попробуешь прыгать – найдутся средства, чтобы тебя остудить.

– Ну ты и тварь, – шипит Толян сквозь зубы. От боли и ярости. Я его понимаю. Немного. Но не настолько, чтобы пожалеть. К таким у меня жалости не припасено.

– Да, я именно такой. А ты не знал? И ещё раз, чтобы дошло: Софья – моя. А за своих я на клочки порву и по ветру развею. Всего хорошего, Казанова, – отпускаю я его так же резко, как и напал.

Толян вскакивает. Так быстро, как может. Грудь ходуном, рука плетью висит. Видимо, я всё же перестарался. Губы сжимает, рожа перекошена. Он ничего не говорит, но в глазах его я читаю угрозу.

Он идёт на выход, а я провожаю его взглядом и думаю: Софья права, а я ошибся?.. Он из тех повёрнутых, что не сдаются?..

Как бы там ни было, но прежде чем начать работать, я делаю несколько звонков и решаюсь на ещё один шаг. Как говорится, на войне все средства хороши.

Глава 34

Софья

Мне стыдно, но я подглядывала. Вместо того, чтобы переодеваться и готовиться к работе. Костя, конечно, сильный, но Толик – выше и мускулистее на вид. Наверное, я переживала, но поняла это только потом, когда всё закончилось.

То, что произошло, оставило во мне смешанные чувства. С одной стороны, я восхитилась. С другой – ужаснулась.

Костик с мягким голосом на благодушного добряка и так не тянул. А после того, как он расправился с Толиком, я осознала, что он опасен. С поправочкой на маленькое «но»: он меня защищал. И слова его в мозг врезались, как навороченный замок в дверь: «Моя. За своих на клочки порву». И я уверена: он не шутил. Если понадобится, сделает и глазом не моргнёт.

Не знаю, как я отработала эту ночь. Больше на автомате и упорстве. Разборки с Толиком лишили меня сил. Я всё время об этом думала, не могла переключиться.

Внешне это, наверное, никак не отражалось: я убирала, улыбалась, разговаривала с клиентами и девочками, пила чай с ватрушками, а в душе выли тоскливо волки.

Но куда бы я ни пошла, что бы я ни делала, даже спиной чувствовала: Костя рядом. Даже если не смотрит на меня и чем-то занят. Постоянно – его присутствие, его дыхание, что касалось меня даже на расстоянии, даже если я находилась за три стены от бара, где он вежливо обслуживал народ, что приходил сюда развлекаться, тосковать, общаться или знакомиться.

А когда все разошлись, он неизменно ждал меня на стоянке. Терпеливо, не подгоняя. Будто нет ничего важнее, чем встречать меня у авто, открывать дверцу и наблюдать, как я усаживаюсь на переднее сиденье.

– Ты так и не сходила в бухгалтерию, – он не упрекал. Голос у Кости звучал очень мягко. И эта мягкость в корне отличалась от того, как он разговаривал с Толиком.

– Мне, наверное, не нужно работать в «Лагуне», – сказала со вздохом и засомневалась. Мне нужны деньги. К тому же, Костя купил для меня много вещей, за которые я ему должна. – Поэтому очень прошу: верни вещи в магазин. Они с бирками, их примут. Я не смогу их оплатить. Да мне столько и не нужно, правда. Куртка, ботинки – ладно. Это необходимость. Всё остальное – лишнее.

Громов на меня не смотрит. Но руки его крепче сжимают руль – этого не скрыть. Да он и не особо старается.

– Мне казалось, мы обо всём договорились, – возражает он спокойно. – Давай не будем начинать всё с начала. Вещи не возвращаются. Что касается «Лагуны» – выбор за тобой. Ты можешь работать в клубе, можешь не работать. Если ты хочешь уйти из-за Анатолия, то зря.

Он всё понимает. Может, и не видит меня насквозь, но мотивы моей трусости распознать несложно.

– Послушай, Софья, – Костин голос бархатом растекается по салону, а я вслушиваюсь в его интонации, пытаясь уловить… сама не знаю, что, – я понимаю, почему ты завела разговор об этом. Но проблемы это не решит. Если всё дело только в нём, то он может достать тебя где угодно. В любом месте, в любое время суток. Не нужно бояться, а тем более, прятаться. Скажу откровенно: я бы и не хотел, чтобы ты работала в клубе. Но мне кажется, так будет спокойнее. И тебе, и мне. И ещё. Не стесняйся позвонить, если у тебя проблемы. Любого характера. Я уверен, мы с ними справимся. Ты и я. Вместе.

Я слышу в его словах подтекст. Речь сейчас не только о приставучем Толике. Костина забота приятна. Но я не уверена, что могу без оглядки пользоваться его расположением ко мне.

– Спасибо, Костя, я подумаю, – это всё, на что я сейчас способна. Мне стыдно навязываться, вешать на шею свои проблемы. И да, он прав: дело не только в Толике. Есть много чего другого, но плакаться и жаловаться Громову на жизнь я не желаю. Он и так делает для меня слишком много. Для фиктивной «невесты» – это перебор.

Он кивает в ответ, и больше мы к этому разговору не возвращаемся ни этой ночью, ни в последующие дни.

Мы работаем через день. В свободное от работы время не видимся и не встречаемся. Да что там – даже не созваниваемся. Мы словно застываем в какой-то непонятной точке, и ни один из нас не спешит делать шаги на сближение.

Я учусь и воюю с Михайловной, что продолжает болеть. Упрямая старушка – никак не хочет сдаваться, хоть ей и не становится лучше. Правда, видимся мы мало. Некогда. Круговерть, заботы, учёба. Работа в «Лагуне» и в детском садике. Там Вовка, а я не могу находиться от него вдалеке. Мне обязательно нужно его видеть и знать, что у него всё в порядке.

– Не бережёшь ты себя, – качает Михайловна головой. – Долго ли протянешь, если будешь и учиться, и каждую ночь работать? Надо тебе няньканье своё бросать. Зарплата там – тьфу.

Она права. Но я не могу иначе, поэтому бодрюсь и шучу:

– Ничего, я молодая, привыкла спать мало. Тем более, ничего тяжёлого или сложного не делаю. А в садике и подремать можно, там спокойнее, чем в «Лагуне».

– Ну, да. Молодость, молодость… – соглашается Михайловна. – Просто я уже подзабыла, как крутишься, вертишься, а энергии не убавляется. Не то, что сейчас.

Так пролетели дни до конца недели. А в пятницу утром, вернувшись со смены из детского садика, я не смогла открыть дверь своим ключом. Вначале испугалась. Думала, что замок сломался.

А потом обнаружила, что дверь открыта.

В такие моменты глупеешь. Тупеешь. Не способен здраво мыслить.

Михайловна никогда не сидела с открытой дверью. У неё квартира хорошая, обстановка не бедная. Да и сама моя хозяйка отличалась здравым умом и осторожностью. Всегда запиралась на три замка. А сейчас и вовсе на улицу не выходила.

В тот миг, когда я потянула дверь на себя и поняла, что она отперта, в голове словно щёлкнуло. Мне бы бежать. Вызвать полицию. Но в тот миг я об этом не подумала. Там Михайловна.

Заходила я медленно, как во сне, обмирая от страха. Меня буквально трясло, а перед глазами вспыхивали картины одна другой краше.

Бандиты. Воры. Сейчас я зайду, а Михайловна лежит в луже крови.

Денис пришёл по мою душу и третирует мою милую старушку.

Толик решил мне отомстить.

Что только ни нарисует охваченный паникой мозг…

В квартире стояла тишина. Только кто-то говорил по телефону. Незнакомый голос. Мужской. Низкий, сочный и резковатый.

От страха я не соображала, что делаю. Схватила первое, что в руки попало и на цыпочках прошла в большую комнату.

Он стоял ко мне спиной. Высокий. Плечистый. Мощный. Мой «любимый» тип мужчин, который я всеми способами привыкла избегать.

Стоял и разговаривал. Вот так запросто, словно у себя дома. Я страшилась даже думать, что этот бугай сотворил с Михайловной.

Он обернулся в тот миг, как я замахнулась зонтом-тростью. Именно его я схватила в прихожей. Обернулся, чтобы посмотреть на меня с холодным интересом. Он даже не дрогнул, когда зонт с громким хлопком распустил свой роскошный огромный купол.

Глава 35

Софья

Я стою, как рыбка, под зонтом. Хлопаю губами, а говорить не могу.

– В чём дело? – спрашивает он меня спокойным тоном, и я ещё больше теряюсь. Это как бы мой вопрос, но я сейчас в таком состоянии, что вряд ли смогу ответить. Глаза у меня, наверное, из орбит вылезают. По крайней мере, я так это чувствую. Стою и пялюсь на этого типа в немом ужасе. К счастью, в руках у него телефон. Никаких ножей и пистолетов. Крови тоже не видно. Руки чистые.

– Послушайте, – слышу я лёгкое раздражение в его голосе, – на улице тишь. Дождь не предвидится. Снег тоже. Может, вы всё же оставите в покое зонт?

Чем дольше он говорит, тем крепче я вцепляюсь в ручку зонта. В случае чего, всё же можно попытаться его наконечником ширнуть.

Он вздыхает, словно понимая, что разговаривает с беспросветной тупицей и добавляет:

– Я Богдан. Островский. Внук Алины Михайловны. А вы, я так понимаю, квартирантка.

Я наконец-то опускаю зонт. Закрыть его только ума не хватает. Продолжаю пялиться на человека, о котором много слышала, но никогда не видела.

– А Михайловна где? – наконец-то прорезается у меня дар речи. Голос противный, писклявый, жалкий какой-то. Сразу видно, что я его боюсь до обморока.

Он красивый, её внук. Интересный. Брови у него необычные – с изломом, и глаза – холодный прозрачный лёд, контрастирующий с тёмными волосами. Выигрышное сочетание. Таких обычно женщины любят. Но во мне мужчина ничего, кроме отторжения не вызывает.

Он богат – это видно. Одежда, часы, причёска, лоск. Но за всё это время он не появился здесь ни разу, не навестил Михайловну. Человек-невидимка. Неуловимый снайпер.

– Как раз об этом я и хочу с вами поговорить… – он слегка морщится, досадуя, а я понимаю, какая проблема его раздражает: он не помнит или не знает моего имени. Но, думаю, не помнит. Михайловна говорила ему обо мне – они разговаривали по телефону не раз. И что я квартирантка он тоже в курсе. Но таким, как он, совершенно не до таких, как я, и поэтому утруждать себя запоминанием моего имени он не стал.

– Софья. Меня зовут Софья, – подсказываю ему тихо. Островский кивает.

– Бабушку госпитализировали, – сообщает он мне, и я тяжело вздыхаю.

– Как она? И где? – делаю шаг навстречу и спотыкаюсь о зонт.

Он смотрит на меня внимательно, но особых эмоций в этом ледяном взгляде я не вижу. Скорее, изучает меня, взвешивает, что сказать. Может, немного удивлён.

– Плохо. Всё остальное – не стоит. Ходить, надоедать, проявлять ложное участие. Вы для неё чужая. Телефон я забрал – сейчас он ей не понадобится. Впереди – сложная операция и реабилитация.

Меня словно кипятком ошпарили. Я чувствую, что покраснела. Глаза жжёт от подступивших слёз, но плакать перед ним я не буду.

Бровь Островского ломается ещё больше. Ему не понятна моя реакция.

– Не нужно разыгрывать оскорблённую невинность. Сколько вы здесь прожили? Месяц? Два? Будь вы такая участливая, давно бы поняли, что с ней что-то не то. Она всегда очень активная. Была, – добавляет он через крохотную паузу. И в этот момент лицо его становится ещё жёстче. – Вы равнодушно смотрели, как она загибается, а теперь пытаетесь обижаться на мои слова?

Я задыхаюсь от несправедливости его высказываний, но оправдываться не хочу и не буду. Пусть думает, что хочет.

И это тот самый милый Богдаша, о судьбе которого без конца сокрушалась Михайловна? Да он монстр, каких мало. Бездушное бревно, способное походя человека прибить своей чёрствостью.

– Не знаю, как и зачем вы к ней втёрлись. Баба Лина не самый доверчивый человек на этой Земле. Мягко говоря. Это была её жизнь, я старался не вмешиваться. Но сейчас, когда ей предстоит долгий путь к выздоровлению, я не могу оставить вас в её квартире. Вам придётся съехать, причём быстро.

Да буквально пальцами щёлкнуть – и всё готово. Можно бежать, поджав хвост, потому что барин приехали и командуют.

Он задел меня так, что я даже бояться его перестала.

– Мне нужно время, – постаралась, чтобы голос звучал твёрдо. – У меня ребёнок. Нужно найти квартиру и договориться, чтобы вещи перевезти.

Островский снова ломает бровь. На губах его блуждает циничная улыбка.

– Насколько я знаю, вы местная. И, думаю, вам найдётся, где переночевать. Заодно решите все остальные проблемы. Ваши манатки я, так и быть, распоряжусь, чтобы перевезли по новому адресу. Можете приступать к сборам. Я подожду, хоть время моё и дорого.

Это была последняя капля. За ней последовал взрыв.

Я привыкла молчать. Привыкла бояться. Старалась быть менее заметной и вообще сливаться с тенью. Но наступают моменты, когда и овечка, что ждёт своего смертного часа, взбрыкивает и показывает зубы почище матёрого волка.

– Не знаю, что у вас в голове и какие небылицы вы насочиняли обо мне. Судя по всему, по вам плачет слава великого фантаста. Правда, не уверена, что вы способны создать нечто гениальное. Наверное, больше – уродливое и больное, как вы сам.

Да, конечно же, я уеду. И найдутся люди, что мне помогут. Как в своё время помогла ваша бабушка – Алина Михайловна. Ей я благодарна за это.

Вы обвинили меня в бездушии. Я не буду спорить и что-то доказывать. Но если у меня нет души, то вы и вовсе проржавевший насквозь механизм, в котором ничего живого не осталось.

Она очень вас любит. Постоянно вспоминает. Я знаю, как вас зовут, но ни разу, за почти четыре месяца, что живу здесь, не видела.

Где вы были, когда она была здорова и тосковала? Где вы шлялись, когда она заболела и ни в какую не желала идти в больницу?

Вы появились, когда ей стало совсем плохо. Я уверена: вы ни о чём её не спрашивали, когда решили появиться здесь и разыграли жёсткого хозяина. Отобрали у неё телефон. Запрещаете видеться. Не по её просьбе, а потому что вам так захотелось. Для вашего понимания так правильно.

Я спешила высказаться, запиналась, но Островский стоял, как свинья-копилка и смотрел на меня не мигая. Замораживал своими прозрачными льдами, что становились холоднее с каждым моим словом.

– Всё сказала? – произнёс он зловеще, как только я замолчала, чтобы перевести дух.

Вид у него был угрожающий. Я помню эту позу. Крепко сжатые кулаки и стиснутые до выступающих желваков челюсти. Он готов был ударить. И если он это сделает, я могу не встать.

Может, поэтому я струсила и отшатнулась. Запуталась в собственных ногах и чуть не упала. Островский же не тронулся с места. Выдержал паузу, холодно наблюдая за моей паникой, а затем демонстративно поднёс руку с часами к лицу.

– Время пошло, – объявил он холодно.

Бесполезно. К нему не достучаться. Такая прекрасная Михайловна и такой холодный сукин сын её любимый Богдаша…

Я зашла в свою комнату, обвела её беспомощным взглядом, не зная, с чего начать. А затем достала из кармана телефон и позвонила единственному человеку, который мог сейчас мне помочь. Мучительно отсчитывала гудки и чуть не расплакалась от облегчения, когда мне наконец-то ответили.

– Костя? – зачем-то спросила я, услышав его голос. – Мне нужна твоя помощь.

Глава 36

Костя

Вначале была радость – никогда не думал, что способен радоваться до эйфории, услышав её голос и просьбу о помощи.

– Нужно опять кресло переставить? – улыбаюсь я от уха до уха, как идиот.

– Нет, – Софья запинается, и я понимаю, что и впрямь дурак. У неё что-то случилось. Я слышу это по её голосу.

– Говори, – подбираюсь, готовясь к худшему.

– Михайловна в больницу попала. А тут её внук объявился. Выгоняет нас. Ты не мог бы мне помочь?

Она не плачет, но растеряна и подавлена. И пока она говорит, я разворачиваю машину. Всё подождёт.

– Мне некуда пойти, – говорит она тихо. – Разве что на улицу. Я бы никогда не позвонила, правда, – неправильно Софья истолковывает моё молчание, а голос её становится ещё тише и безнадежнее.

– Сонь, я скоро буду. Жди меня, ладно?

– Спасибо тебе большое, – слышу я в её голосе облегчение.

Внук выгоняет? Островский вернулся? Надо же.

Больше я об этом не думаю. Мне сейчас важно, чтобы Софью не обидели. Я этому Островскому ноги местами поменяю, если будет сильно разоряться или запугивать мою девушку.

Я ловлю себя на этой мысли. Я постоянно думаю о Софье именно так и никак иначе, хоть ни на сантиметр не сдвинулся, чтобы она наконец-то стала этой самой моей девушкой. Но, кажется, у меня есть шанс сегодня сделать рывок.

У меня есть план. Гениальный.

– Лика, – звоню я тётке, – ты не будешь против, если я в твою квартиру поселю Софью? У неё временные трудности с жильём и, боюсь, будут проблемы, если я предложу другой вариант.

– Костя! – ахает Лика. – Ты мог бы и не спрашивать! Конечно же, я не против. И, конечно же, вези девочку ко мне, никаких сомнительных клоповников не нужно.

Я закатываю глаза. Лика в своём репертуаре. Она прекрасно понимает, что «клоповник» я бы для Сони никогда не предложил, но её не переделать.

– И Лик, ты бы не помогла мне? Кажется, у тебя связи, а нам надо ребёнка в садик поближе перевести. В тот, куда вы Машку водили, сестру Аллы.

– Сейчас решим, – включает она деловой тон. – Я сама тебе перезвоню, как только договорюсь.

Гора с плеч, почти разрулил, пока добирался.

Дверь мне открывает господин Островский. Пялится на меня, будто привидение увидел.

– Привет, – говорю я и отодвигаю его плечом, чтобы войти в квартиру. А то встал на пути, как гора, и застыл.

– Громов? – уточняет он, будто глазам не верит, хоть по роже его ничего не прочесть. Совсем оевропеился в своих заграницах. На человека перестал быть похож. Кто ему там ментальность подправил, интересно?

– Рад, что ты меня узнал. Софья, я приехал! – сообщаю, хоть нас, наверное, весь этаж слышал. Ну, две соседние квартиры – точно. У Михайловны по соседству ещё одна старушка живёт. Завтра будет о чём сплетни на лавочке рассказать.

Я прохожу в комнату. Островский стражем следует за мной. Я слышу его поступь за спиной. Конь элитной породы. Дать бы ему в лоб, идиоту.

Софья мечется по комнате. Волосы растрёпаны, вещи разбросаны, глаза безумные, руки ходуном ходят.

– Соня, – делаю шаг и беру её руки в свои. – Посмотри на меня.

Она поднимает глаза, и я тону. В её отчаянии и надежде.

– Успокойся, пожалуйста, – говорю тихо, но спокойно. Сейчас очень важно передать ей свою уверенность и спокойствие. – Сложи только самые необходимые вещи, их мы заберём с собой. А остальное – приедем завтра, я тебе помогу.

Она неуверенно смотрит за моё плечо. Ах, да. Соглядатай.

– У тебя же есть ключи от квартиры Алины Михайловны? С господином Островским мы договоримся. Ну, если он настолько не доверяет, приедет самолично и подождёт, пока мы управимся. Правда, господин Островский? – поворачиваюсь я к Богдану. Тот лишь крепче стискивает челюсти. – Видишь, господин Островский согласен.

– Да я с основным вроде как уже, – бормочет она, отводя рукой выбившуюся из косы прядь.

– Вот и хорошо, – выхватываю из её рук две сумки и пакет, которые она пытается поднять. – Я сам. Иди в машину, Сонь. Я пару слов Богдану Андреевичу скажу и приду.

Я смотрю, как за Софьей закрывается дверь и поворачиваюсь к Островскому.

– Я понимаю: ты долго не жил в стране и, наверное, о многом забыл. Но, мне кажется, ты хорошо знаешь свою бабушку, многоуважаемую Алину Михайловну. Она бы в дом кого попало не привела. И то, что ты устроил здесь – а я уверен: устроил – ни в какие ворота. И если бы Софье не было к кому обратиться, ты выгнал бы её с ребёнком буквально на улицу. Нормальные люди так с собаками не поступают. И я руку даю на отсечение: это твоя собственная инициатива, а Михайловна, когда узнает, по головке тебя не погладит. Диктуй номер телефона, – приказываю, – когда мы будем готовы забрать оставшиеся вещи, я позвоню. Приедешь, понаблюдаешь, чтобы мы у тебя ничего не спёрли. Так даже лучше будет.

Богдан Андреевич стоит изваянием. Зацементировался, видимо. Затм сквозь зубы диктует номер. Вижу, неудобняк ему, но пусть уж со своей совестью сам разбирается, как может. Мне до него дела нет – меня Софья ждёт.

Я ухожу, подхватив Сонины сумки. На душе нехорошо.

Кто он, тот, кто сделал ей ребёнка? Что за человек такой? Почему она всё сама и даже мысли не допускает, что если рядом есть мужчина, то он может позаботиться и сумки поднести?

Соня стоит на улице и плачет. Я вижу, как по её щекам катятся слёзы.

Закидываю сумки в багажник.

– Ну что ты, перестань, всё хорошо, – прижимаю её к себе, успокаивая. Она не вздрагивает и не вырывается, и у меня внутри пружина разжимается немного. Как же это тяжело – завоёвывать доверие у такой вот девочки, которая никому не позволяет заботиться о себе.

– Михайловна в больнице, – говорит она, поднимая на меня мокрые глаза. – А он у неё телефон отобрал и сказал, что я чужая. И что не нужно её беспокоить и навещать.

Сердце снова сжимается до предела. Бедная моя девочка… Не о себе плачет, о Михайловне убивается.

– Он просто не разобрался, – достаю из кармана платок и осторожно вытираю мокрые щёки. – Не переживай, навестим Михайловну, узнаю я, куда Богдан её положил. Разберёмся со всем постепенно.

Я усадил Софью в машину, и как только мы отъехали, она начала нервничать совершенно по другому поводу.

– А куда мы едем?

Она ёрзала так, что я чудом сдержал улыбку. Все её страхи на лице написаны.

– Сонь, – посмотрел на неё, и она замерла. Глаза огромные, испуганные. – Мы едем в твою новую квартиру. Так-то она не новая, но очень хороший район, рядом – отличный детский сад. Туда мы переведём Вову, чтобы тебе было удобнее. Это квартира Лики, пустая. Она сейчас за городом живёт, ты же знаешь. А жильё пустует. Разрешение у Лики я спросил, сейчас она договаривается за садик. У неё связи.

Её наконец-то отпускает. Я вижу, как она расслабляется.

– Спасибо тебе, Кость. За всё. И прости, пожалуйста, что упала тебе на голову со своими проблемами. Если бы могла, я б справилась сама. Да я и справлюсь. Ты Лике скажи: мы ненадолго. Я подыщу что-нибудь подходящее. И Вову никуда переводить не нужно. У нас там садик с круглосуточной группой. Нам удобно. А в новый не стоит. Может пятидневки не быть. И Вову надо забрать! – вспоминает она и снова начинает волноваться.

– Всё успеем. И поселимся, и за Вовой съездим, и в магазин за продуктами. Надеюсь, ты покормишь меня ужином?

– Продукты! – расстраивается вдруг она. – Там же в холодильнике осталось много всего, что ты для нас купил!

Бедная моя девочка, – думаю я в который раз за день. Ну, конечно. Катастрофа мирового масштаба.

– Думаю, меня это не разорит, – не сдержавшись, всё же улыбаюсь. – Тем более, я надеюсь на ужин. Я голоден.

М-да. Очень верное определение для моего состояния. Но я бы сейчас с большим удовольствием поцеловал Софью. Но, может, удастся выторговать и это. Я ж сегодня герой? А своих героев дамам принято награждать!

Глава 37

Софья

Вовка разревелся.

– Бабушку Алину жа-а-алко! – захлёбывался он слезами. – Соня, она же не помрёт?

– Ну что ты, мой маленький, – успокаивала я его, но боялась сказать с уверенностью, что с Михайловной будет всё хорошо. Откуда я знаю, если ничего неизвестно? Что с ней? Какой диагноз? Когда операция? И как всё закончится? У меня у самой куча вопросов, а ответов нет.

На выручку пришёл Костя. Не знаю, что бы я делала без него.

– А ну-ка, – присел он возле Вовы на корточки и вытер платком нос, – давай будем вести себя по-мужски. Да, в жизни всякое случается. Но Алина Михайловна сейчас в больнице, значит ей должны помочь. Скоро мы узнаем, как у неё дела, и обязательно приедем навестить, если нам доктор разрешит. Она бы расстроилась, узнав, что ты плачешь.

Костя помог брату высморкаться. И постепенно Вовка успокоился.

Ликина квартира нам понравилась: тихо, уютно, располагающе. И правда хороший район. Рядом скверик и парк. Будет где гулять с Вовкой.

И комната нам досталась большая, светлая.

– Правда, пока придётся с Вовой на одном диване спать, но позже я что-нибудь придумаю, – сказал Костя, укладывая продукты в холодильник. Он опять много всего купил, но я спорить не посмела. Разберёмся как-нибудь. Хотя у меня и без того голова кругом шла: он слишком много нам давал, а я не знала, чем ему отплатить, потому что считать ещё в школе научилась, хоть и не великий математик: он тратил слишком много.

– Мы с Владимиром паззлы складывать, – сказал Костя, когда мы наконец-то вещи разложили, – и будем ждать ужин.

Он улыбается и подмигивает мне.

– Чуть позже приду, помогу.

Костя стоит за моей спиной, и я чувствую, как его дыхание касается моих волос. А может, это губы?.. От ощущений – мурашки по коже. Это… непривычно и волнительно. И я… ни капельки не боюсь, оказывается. Наоборот: мне приятно его внимание. И то, как он стоит за мной – тоже.

Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он обнял меня. Наверное, я бы не отказалась прислониться спиной к его груди. Почувствовать её надёжность.

От этих крамольных мыслей сбивается дыхание, а руки, что держат нож, немного дрожат. Я не уверена, что у меня правильные желания. Может, как раз из-за этого мужчины домогаются девушек? Потому что они неправильно себя ведут?

У меня нет и не было никаких отношений. Опыта тоже, кроме отрицательного, о чём сейчас думать не хочется, но я невольно вспоминаю, и это омрачает таинство момента, когда мне просто нравилось, что Костя стоит со мной рядом.

– Не нужно, – качаю головой, – я сама.

– Всё время сама и сама. Это неправильно, Софья. Иногда нужно делиться. Не будь жадиной.

Он всё же касается губами моей головы – я чувствую. Он делает это, а у меня заходится сердце. Не от страха, а чего-то необъяснимого. И в жар меня кидает, и в дрожь. И хочется, чтобы этот момент не кончался.

– Костя, ну ты скоро? – зовёт его Вовка, и очарование рассеивается.

Костя вздыхает, отходит от меня.

– Не скучай. Я скоро.

Он уходит, а я остаюсь. Столбом стою, замечтавшись. В руках нож, на разделочной доске – мясо, а я никак не могу приступить.

И слова Михайловны вспоминаю. О том, что нужно учиться доверять и позволять о себе заботиться. И что Костичек – очень хороший и правильный мальчик. И, наверное, это играет свою очень важную роль.

Я хочу, чтобы Костя вернулся и помог. Это… новый опыт. И мне ничего не угрожает. Здесь же Вовка. А Костя к брату очень хорошо относится. Он не позволит себе ничего лишнего.

Я наконец-то отмираю и приступаю к готовке. Мне готовить нравится. Особенно, когда продуктов много. Это всегда вдохновляет. Люблю колдовать с мясом, экспериментировать со специями. Костя купил. Молча выбрал, когда увидел, как я застыла перед полками, но так и не решилась попросить.

– Пахнет вкусно, – он снова за моей спиной. Ходит совершенно бесшумно. Или я задумалась и увлеклась, не заметила, когда Костя вернулся. – Вовка увлечён, мы с ним договорились: я даю ему форы и фронт работы. Будем складывать на скорость. Сейчас он паззлы сортирует.

Что значит мужчина… Сразу организовал процесс. Я бы не догадалась. К тому же, Вовка капризничает. Ему нужно, чтобы я рядом сидела. Вот если бы мы одни были, уже б сидел за обеденным столом и сопел. А так в комнате, сам. Удивительно.

– Я сказал, что буду тебе помогать, и Вова дал разрешение. Командуй, шеф-повар. Раб-сила ждёт указаний.

– Картошку почистишь? – спросила тихо, сомневаясь, что он согласится. Денис никогда маме не помогал. Считал, что мужчине на кухне делать нечего, когда бабы в доме есть. Да и папа мало с готовкой помогал – он всё время работал.

Костя без слов сгрузил картошку в мойку и включил воду. Я исподволь за ним наблюдала. Уверенные движения. Сильные руки. Он моет, выкладывает овощи на вафельное полотенце, нож в руки берёт.

– Ты только ему немного поддавайся, ладно? – прошу я не в силах оторвать взгляд от его рук. У него мускулы перекатываются под кожей. И это почему-то опять меня волнует. Будто во мне что-то эдакое открылось. Как будто из-под земли нашёл выход источник.

Я не дурочка, конечно. В таком возрасте всё знаю о сексе и возбуждении. Но я никогда ничего подобного не испытывала, хоть мне уже и двадцать один. Поэтому стою и гадаю: это оно или нет? Одно понятно: меня к Косте влечёт. Не уверена, что хочу его потрогать, но, наверное, была бы не против, если бы он ко мне прикоснулся.

Костя бросает на меня весёлый взгляд.

– Конечно, я буду немножечко поддаваться. Но так, чтобы он чувствовал вкус борьбы. И немножечко, но Вова будет проигрывать. Потому что нужно учиться как побеждать, так и поражения уметь принимать. Иначе будет думать, что самый умный и сильный, а на самом деле – игра в поддавки, которая ему не поможет стать человеком. Образно говоря.

– Он расстраивается, дует губы и, бывает, плачет, – предупреждаю честно, переживая, как Костя к этому отнесётся.

– Ничего. Слёзы вытрем, раненое эго полечим. А потом ещё и утешительный приз выдадим. Вкусняшку какую-нибудь.

– Я его в еде немного ограничиваю, – вздыхаю. – Было время, он недоедал, и я потом… в общем, стремилась дать ему всё самое лучшее. И перестаралась слегка. Теперь боремся с лишним весом.

По Костиным глазам вдруг поняла, что проболталась. Сказала лишнее. Взгляд у него потемневший, сердитый.

– Сонь, – бросает он нож и делает шаг ко мне. – Может, ты всё же расскажешь, что у тебя стряслось?

Он близко, очень близко. У меня перед глазами его мощная грудь. Беспомощно мотаю головой. Не могу. Не сейчас.

– Прости. Я не хочу об этом, – бормочу, чувствуя, как подступают слёзы. Надо успокоиться.

И тогда он меня обнимает. Простые надёжные дружеские объятия, когда я могу почувствовать его мужскую силу, но не испытываю ничего, кроме поддержки и облегчения.

Оказывается, это так хорошо: иметь рядом плечо, на которое можно опереться в минуты, подобные этой.

Глава 38

Костя

Что-то мне в последнее время слишком часто хочется хоть кому-нибудь морду набить. То это Толик, то господин Островский. Но больше всего я б в качестве боксёрской груши использовал этого урода, что Софье жизнь искалечил.

Ничего поделать с собой не могу – стойкая неприязнь и враждебность. Других чувств не испытываю. И то, что ребёнок голодал, – последняя капля моего терпения. Я рискнул всё же и попросил Соню всё рассказать. Естественно, она не захотела.

Терпение. Кажется, это слово станет мантрой на то время, пока я буду с Софьей рядом. До тех пор, пока она наконец-то не научится мне доверять.

Руки я, конечно, не удержал. И то, как она доверчиво ко мне прильнула, омыло теплом и сердце, и душу.

Я чувствовал к ней нежность. Что-то такое, чего ни к одной женщине не испытывал. Даже те чувства, что когда-то терзали меня по отношению к Алле Жалейкиной и рядом не стояли.

Я хотел защитить. Согреть. Отдать Софье всё, только чтобы она вот так грелась в моих объятиях, доверяла, не вздрагивала от прикосновений.

Я бы хотел подарить ей ласку и заботу. И мечтал, чтобы однажды она смогла ответить мне, раскрыться. Позволила себе стать женщиной – любимой, желанной, единственной.

– Мы так ничего не приготовим, останемся голодными, – смущённо розовеет она и пытается отстраниться.

– Ничего, за несколько минут никто от голода не умрёт, – поправляю её волосы, хоть нет в том нужды. Это желание просто к ней прикасаться. Любоваться, греться в тепле её глаз.

Это выше меня. Я склоняюсь, желая её поцеловать, но медлю, спрашивая разрешения. Миг. Ещё мгновение. Сердце замирает в груди. Оттолкнёт?.. Увернётся?..

Облегчение наваливается шквалом, когда Софья осторожно поднимает лицо мне навстречу. Губы её близко. Она разрешает.

Вначале я целую её легко. Касаюсь губ своими губами. Мне бы остановиться, но я не могу. Касание. Ещё и ещё. Невозможно удержаться. Целую её по-настоящему. Захватываю губы в плен, а телом стараюсь быть подальше, не прикасаться. Тело очень даже бурно реагирует на эту простую ласку. Если я прижму её к себе, она поймёт, почувствует, испугается. А я этого не хочу. Мне хорошо до головокружения.

Она вздыхает, когда я отрываюсь от её губ, но вырываться не спешит. Я бы целовал её до бесконечности. Наслаждение. Эмоции. Ощущение, что за спиной крылья вырастают, а тело становится одновременно тяжёлым и лёгким. Кровь бурлит. Я бы сейчас легко машину перевернул голыми руками.

– Вы что, целуетесь? – застукал нас Вовка, и всё очарование прошло.

Софья покраснела. Я окаменел. О ребёнке мы совершенно забыли. Ну, я так точно. Куда мне. Не до того как-то было. Сейчас, наверное, граната б позади меня рванула, не почувствовал бы.

– А я в туалет шёл, между прочим! – заявил Владимир и попросил: – Кость, включи мне свет, а то я не достаю, а без света ходить боюсь.

Ребёнка не очень впечатлило, что он нас застукал. Но больше мы не целовались. Какая жалость. Зато Соня вернулась к мясу, я – к картошке.

Позже, когда всё это отправилось в духовку, она меня прогнала.

– Иди, с Вовой поиграй. А я пока яблоки подготовлю, пирог испеку. Это быстро и несложно. Вова любит, надеюсь, и тебе понравится.

Она до сих пор смущается. В глаза мне не смотрит. Лучше сейчас не смущать её ещё больше. Терпение. У меня ещё будет возможность побыть с ней наедине.

– Это, конечно, не ресторанная еда…  – вдруг говорит она, а я приподнимаю брови.

– Я не поклонник ресторанной еды. Мне больше нравится домашняя. Особенно, когда женские руки готовят с любовью.

Я ни на что не намекаю. Слова сами из меня льются. Софья краснеет ещё больше и склоняется над столом, а я тихонько ухожу, хотя больше всего на свете мне хочется остаться с ней рядом.

Словно приклеенный. Прикованный.

Я возвращаюсь в комнату, где Вовка уже всё приготовил, посортировал паззлы, но мысли мои совсем не о том. Кажется, Вовке будет легко меня переиграть, даже без поддавков.

Мы договорились: он складывает корабль, там легче. А я небом займусь. Кусочки фрагментов кажутся одинаковыми, и мне приходится сосредоточиться, чтобы совсем не опозориться. Через несколько минут не понять, кто сопит громче: я или Вовка.

– Ты на Соне женишься? – вдруг спрашивает ребёнок, и я зависаю, так и не донеся паззл до нескольких уже соединённых.

– Э-э-эм… – не знаю, как правильно сформулировать мысль, но Вовка и не даёт такой возможности.

– Если целуешься, значит женись, – произносит он назидательно. – А не хочешь, значит не морочь ей голову.

Мне даже становится интересно, откуда он нахватался подобной житейской мудрости.

– Видишь, в чём дело… – всё же пытаюсь объясниться. – Тут не один я решаю. У мамы тоже надо бы спросить. Такие вопросы просто так не решаются.

– Ну так спроси, – не видит проблемы пацан. – А то целуетесь, а потом дети появляются, – блещет он познаниями.

Мне даже неудобно становится.

– От поцелуев дети не рождаются, – хочу его успокоить, но Вовка лишь хитро смотрит на меня. Глаза у него блестят.

– Это я зна-а-аю. Но с этого всё начинается. Вначале целуются, потом вместе в кровать ложатся, а потом – бац – и ребёнок, здрасьте-пожалуйста!

Никогда не думал, что разговоры на подобные темы с детьми настолько сложные.

– Так что надумал – женись! – по-своему понимает моё замешательство Вовка. – Соня у меня хорошая, добрая, умная, – начинает он нахваливать мать. – Такую ещё поискать надо!

Или это реклама?.. Видел свах женщин. И мужчину одного приходилось встречать, который сводничеством занимался. В хорошем смысле этого слова: сводил одиноких мужчин и женщин. Но чтобы ребёнок?.. Нет, впервые.

– Хорошо. Я подумаю, – обещаю честно. – Если что, мама твоя – моя невеста, – добавляю на всякий случай. – А у жениха и невесты должен быть период, когда они знакомятся, узнают друг друга получше. Присматриваются друг к другу.

– А, ну ладно тогда, – успокаивается Вовка. Но через время сурово добавляет: – Только смотрите у меня, не доприсматривайтесь! А то я вас знаю!

Что он знает, я спросить не рискнул. Хватит с меня экстрима. А то ещё расскажет в подробностях, как дети делаются, и мой мир никогда больше не будет прежним. Я как-то и без этого прекрасно обойдусь – без глубоких знаний в сексуальной осведомлённости пятилетних детишек.

Глава 39

Софья

Ужин удался. Во всех смыслах. Мои мужчины за обе щёки уписывали, а я умилялась. Люблю, когда едят и не выделываются. Но, к счастью, и картошка таяла во рту, и мясо.

– М-м-м, – закатывал глаза Костя.

– О-о-о! – обезьянничал Вовка. Но брату всё вкусно, а по поводу Кости я всё же переживала. У нас всё просто, а он, наверное, к изыскам привык.

Я вдруг поняла, что ничего о нём не знаю. Вот ноль полный. Впрочем, я тоже секретами делиться не спешила, но Костя интересовался моей жизнью, а я его – не очень. Байка о мафиози не в счёт. Глупости, как мне кажется.

Но то, о чём девочки трепались в перерывах, наверное, правда. Да и по нему видно: бармены на таких машинах не ездят. И бармены не распоряжаются, чтобы видеокамеры по клубу убирали. А ещё не запугивают охранников адвокатами.

То, что он перешёл в категорию «мой мужчина», получилось спонтанно. Я подумала так всего один-единственный раз и всё: мозг по-другому Громова воспринимать отказывался.

Мой мужчина. Я крутила эти слова и так, и эдак. Рассматривала на свет своей души и никакого дискомфорта не испытывала.

Пусть я фальшивая, но всё же невеста. И то, что он проводит с нами время, тоже о чём-то говорит. А то, что он бросил всё и кинулся нам с Вовкой помогать, вообще было выше всяких слов. Он делом доказывал, что на него можно положиться.

Возможно, только как на друга. Я не очень-то обольщалась, но понимала: во мне вспыхнула надежда. Дурацкое иррациональное чувство. Видимо, я не все розовые очки растеряла, пока жила с матерью и Денисом.

Но что об этом думать? Михайловна права: всю жизнь в раковине не просидишь. А если да, то есть величайшая вероятность остаться одной. А я не об этом мечтала. У меня на жизнь совершенно другие планы были.

Почему Костя не мог быть милым ботаном? Как мой папа, например? Как Павлик из клуба? Тогда бы я не так сторонилась его. Наверное.

Они съели весь пирог. Подчистую. Накинулись, как два волка, дурачились. Вовка пытался кусок полностью в рот пропихнуть, чуть не подавился, за что получил нагоняй от Кости.

– Не спеши. Никто у тебя не отнимет, – сказал он, подливая чая. – И давай всё же последний кусок маме оставим.

Я снова испытала чувство вины. За обман. Если бы Костя был внимательнее, он бы давно заметил, как Вовка каждый раз вздрагивает, когда он слово «мама» произносит.

Для нас мама – это наша мама. Никак не Соня. Но партизан меня не выдавал, хоть и пару сердитых взглядов я за вечер поймала.

Почему я не признавалась – сама не пойму. Может, потому что тогда пришлось бы объяснять, где наша общая мама и почему Вовка живёт со мной. А я пока не была готова падать Громову на уши и жаловаться.

Кто его знает, как он воспримет мою историю. Да и болезненная это тема для меня. Многое просто вспоминать не хочется.

Я бы вычеркнула из памяти тот период, если б могла. Не помнить и всё. Жаль, что жизнь наша не сумка на замке. А так бы какая красота: вжик «молнией» – раскрыл, выкинул ненужное, и дальше живёшь.

В разгар ужина позвонила Лика.

– Какая ты молодец! – похвалил тётку Громов. – С понедельника? Замечательно. Да, я знаю, что это было непросто. Но ты же у нас умница и красавица. О тебе до сих пор помнят, и счастье, что у тебя длинные руки в хорошем смысле этого выражения.

– Ну, всё, – прихлопнул он ладонью по столу, – с понедельника Вову можно будет перевести в хороший садик неподалёку отсюда.

– И Лиза Коваленко больше приставать ко мне не будет? – обрадовался мелкий предатель. – Ура-а-а!

Его спасло, что восхищение его было искреннее и непосредственное. Я даже не думала, что он не будет дуть губы и расстраиваться. Почему-то казалось, что ему нравятся и воспитатели, и дети в группе. На поверку оказалось, что мой брат-авантюрист готов с лёгкостью поменять привычный уклад на новые приключения.

– Спасибо, Кость, но не нужно было, – качаю я головой. – У нас пятидневка. По-другому я не выкручусь. Сомневаюсь, что здесь есть такая группа. Их немного на самом деле осталось.

– Завтра выясним. А если группы такой нет, обязательно что-нибудь придумаем.

Костя вообще не видел проблем. Я даже позавидовала.

– А я хочу в новый садик, – сложил руки на груди, свёл бровки и надул губы Вовка. Давно это он не капризничал. Рано радовались, называется.

– Хочешь, значит пойдёшь, – легко раздавал обещания Громов, а мне не хотелось спорить.

Потом поговорим. Без Вовки. Ребёнку лучше не слышать, как ругаются или спорят взрослые. Это я тоже уяснила очень хорошо из того куска прошлого, который бы с удовольствием выкинула на помойку.

Костя и Вовка мыли посуду. На это стоило посмотреть.

– Это девчачья обязанность! – попытался спорить мой продвинутый брат. Но я даже возмутиться не успела. Костя на него так посмотрел, что я готова была под холодильник рыбкой нырнуть. А на Вовку такой взгляд и подавно подействовал, как надо.

– Во-первых, мама готовила. И, если ты помнишь, я ей помогал. Потому что в семье нет мужской и женской работы или обязанностей. Ну, бывает, конечно – без этого никак. Гвоздь забить, шкаф передвинуть. Лучше девочкам этим не заниматься. А постирать, посуду помыть или полы должен уметь каждый уважающий себя мужик.

– Полы-ы-ы, – взвыл Вовик. – Я не умею!

– Научишься.

И так он это сказал, что брат мой меньший притих. Только вздохнул так тяжело, что сразу же захотелось его пожалеть.

Да, я баловала его, что уж правду скрывать. После того, что мы пережили, всё казалось: я могу дать ему больше, гораздо больше, чем даю. И понимаю, что не всегда правильно поступаю, а ничего поделать с собой не могу.

– Я буду мыть, а ты вытирать тарелки. Я покажу, как надо, – разносится по кухне уверенный Костин голос. А я… стою у окна и наблюдаю за ними. И так на душе у меня хорошо – словами не передать.

Он сказал семья. Я ловлю каждое Костино слово. Ловлю и взвешиваю. Просто так сказал или с намёком? Что он на самом деле имеет в виду? Наверное, у них так принято. Да это можно было и в прошлые выходные наблюдать.

Как он помогал Лике. Уносил посуду, расставлял блюда. Наверное, тоже мыл тарелки. Я же не наблюдала. Не до того мне как-то было – присматриваться.

Вовка старался. Даже язык высунул от усердия. Непривычно стоять и ничего не делать. Но я позволила себе расслабиться. Это же хорошо, когда кто-то помогает? Когда делит с тобой обязанности и не считает это зазорным?..

Когда с посудой было покончено, мальчики устроили потасовку. Бесились, если правильные слова подбирать. Дурачились. Играли. Причём Громов делал это не потому что с мальчишку нужно развлекать. Я видела: ему нравится. И так это у него легко получалось, без напряга.

Я и сама не знаю, как присоединилась к ним. Кажется, Вовка кинул в меня подушкой, а я в долгу не осталась. Это было здорово и весело. Непривычно, но мне нравилось.

Даже когда был жив папа, мы такое не вытворяли. Но что об этом думать? Зачем сравнивать? Ведь Костя – другой мужчина. Со своим характером и привычками, с совершенно другим жизненным багажом.

Позже, когда мы, обессиленные, валялись на ковре в большой комнате, Костя признался:

– Я рос один. Причём один на две семьи. У других детей были папа и мама, нередко – браться и сёстры. А у меня – две мамы и дядя Боря. Кажется, мне именно вот этого не хватало, – смотрит он в потолок и улыбается.

А я понимаю: он извиняется за то, что устроил. Ему самому непривычно и в новинку – вот такие баталии, но нравится.

А ещё он поглядывает на меня, но я молчу. Наверное, он хотел, чтобы я немного пооткровенничала, а мне невмоготу делиться прошлым. Не сегодня. Я не готова. И он это понимает.

– Завтра едем за город.

Он не спрашивает. Ставит перед фактом. И я бы, наверное, возмутилась, но Вовка так скачет и радуется, что не смею омрачить его счастье. Пусть. Там хорошо. Воздух. Хорошие люди и Лика. Костя хочет быть с ней ближе. Ради этого затевался фарс с ложными женихом и невестой. Это часть нашей с Костей сделки. А я ему задолжала. И дело не только в деньгах.

Я задолжала ему за этот вечер. За его вовремя подставленное плечо. За надёжность и щедрость души. Я знаю: не каждый сделал бы то, что сделал Громов для нас. Поэтому за город – значит за город. Без вариантов.

Глава 40

Костя

Вовка вырубился мгновенно. Умаялся. Мне пришлось его на руках относить на диван, где Соня уже постелила.

Я смотрел, как она хлопочет, немного суетится, но в её руках спорится любая работа. Девочка. Нежная. И такая сильная.

И всё время в голове торчала гвоздём мысль: вот это настоящее счастье. Дом. Красивая девушка. Её улыбка. Совместный ужин и вечер, проведённый вместе.

Может, кому-то это кажется скучным, а я наслаждался и отдыхал.

Мне приелась экзотика. Надоели клубные интриги, комедии и трагедии. Рискованные сделки давно остались в прошлом именно поэтому: не грел этот адреналин. Я не жил работой, когда из офисов не вылезают. Давно научился делегировать обязанности, а сам решал только важные и насущные вопросы.

Мне всего хватало. Всё было. А если не было, я мог купить, достать, договориться, сделать, придумать, осуществить. Только для меня одного и того, что есть, хватит ни на одну жизнь. Проблема лишь в том, что у человека одна жизнь. И однажды она закончится.

Лика сто раз права: человек не создан быть одиноким. Человек хочет, чтобы рядом находился тот, от которого сердце в груди горит и радуется. Простая, но такая крепкая истина.

От Софьи у меня не просто горело – плавилось всё внутри. Хотелось, чтобы и она хоть немного ощущала то же, что и я. Но пока об этом говорить было рано.

Я поцеловал её на прощанье. В коридоре. Сделай она хоть жест, намёк, не ушёл бы. Остался. На коврике б спал прикроватном – лишь бы рядом быть. Но Софья промолчала. И на поцелуй не ответила – губы сжаты целомудренно, хоть и мягкие. И это тоже сводило с ума. Её недоступность и некая доля доверчивости одновременно.

Я уходил и твердил себе: завтра наступит быстро. Несколько часов, и я смогу приехать к ним. Завтракать на Ликиной кухне, радоваться, что Соня наливает мне чай.

Я бесцельно ездил по городу несколько часов. Просто так, чтобы успокоиться и время убить. А потом не удержался. Послал ей смешной смайл и написал: «До завтра». Но Соня не ответила и не прочитала. Спит, наверное. У неё тяжёлый день был. Это мне не спится и сочиняется что-то такое сексуально-будоражащее, ни о чём другом не думается.

Как в молодости. Когда энергия из ушей. Когда каждая девочка в короткой юбочке казалась богиней. Только мне других девочек не нужно. Есть только одна – нежная и упрямая, до невозможности самостоятельная и пытающаяся плыть по жизни в одиночку.

Соня

Утро наступило неожиданно. Я, как всегда, не выспалась, а Вовка вовсю трудился над моими глазами, как те несчастные, что поднимали Вию веки.

– Сонь, ну Сонь, хватит спать! – канючил он противно на одной ноте. – Мы сегодня за город едем, ты помнишь?

Я помнила. А ещё помнила, что упала в постель и отключилась сразу, как головой подушки коснулась. Столько событий за сутки произошло, что индивидуум и посильнее свалился бы. А я всю неделю пахала, училась, нервничала. Хотелось хоть немного поспать всласть. Но удел мой не таков, к сожалению.

– Я тебя в понедельник пораньше подниму, чтобы в садик идти, – пригрозила. – И попробуй только пикнуть или ныть, что ты спать хочешь!

– А я с понедельника в другой садик пойду, Костя сказал! – торжественно объявил юный негодяй, радуясь искренне и от всей души. – А садик здесь рядом, вообще не нужно вставать ни свет ни заря!

Напоминать, что этот садик нам может не подойти из-за отсутствия пятидневки, я посчитала жестоким. Вначале выясню. А потом уж будем решать, как быть дальше. Я не против, чтобы детский сад сменить. Но я знаю, что без пятидневки нам не обойтись никак.

Он своего добился: я села на край дивана, пытаясь всё же глаза открыть. Они сами по себе закрывались и никак не хотели смотреть на белый свет.

Вот такой меня и застал звонок в дверь: в мятой пижаме с цыплятами, всклокоченную, заспанную, с нечищенными зубами.

– А я говорил: просыпайся! – поднял Вовка вверх палец и помчался дверь открывать.

– Стой! – одёрнула я его. Мало ли кто там. Лучше ребёнку этим не заниматься. Впрочем, я боялась зря: новые замки, Вовка с ними не знаком, вряд ли бы справился. – Я сто раз тебе говорила: никому нельзя открывать дверь!

– Да там же Костя! – удивился ребёнок.

Я посмотрела в глазок. Это был действительно Громов. Посмотрела и запаниковала. Ну как я ему в таком виде покажусь? Надо хоть халат накинуть.

Тут же зазвонил телефон. Костя, видимо, решил, что так быстрее до меня достучится. Ладно. Он сам напросился. И я открыла дверь.

– Прости, пожалуйста, я проспала! – выпалила, словно он меня в чём-то обвинял, и позорно скрылась в ванной.

Душ немного успокоил и совесть, и панику. Я не спешила. Для меня важнее было в себя прийти.

А когда вышла, Костя с Вовкой уже стол накрыли, чай заварили. Вовка деловито резал колбасу огромными кусками. Сосредоточенно.

– Так ведь вкуснее, правда, Костя? – вопрошал он у Громова и преданно заглядывал ему в глаза.

– Правда, – очень серьёзно отвечал тот. – Я хлеб потоньше нарежу, чтоб вкус колбасы чувствовался лучше.

– И сыр сам, ладно? А то у меня не получится. Ой, Соня. А мы завтрак приготовили!

И столько гордости было в его голосе, что я чуть не разревелась. Я забыла, когда мне завтраки готовили. А от Вовы и вовсе не ожидала.

Это Костя. Внимательный. Чуткий. И на Вовку хорошо влияет. Положительно. Учит всему. Я бы побоялась брату нож давать. А он вон как замечательно справляется!

– Завтракаем и едем, – сказал Костя. – Лика мне телефон оборвала, дождаться не может, готовит торжественную встречу. Так что и завтрак такой. Лёгкий.

Он опять командовал. Но в этот раз даже противиться не хотелось. У него это как-то здорово получалось. И по теме.

Какое-то ненавязчивое очарование. Словно исподволь. Костя ничего такого и не делал, но каждое его слово или поступок всегда ложились, куда надо – как правильно подобранный к картинке паззл.

А ещё я почти перестала замечать его мощь. Физическую силу. Может, потому что он ни разу её не применил во зло, а только во благо?

Глава 41

Костя

– Как пятидневка?! – взвилась Лика, как только речь зашла о новом садике для Вовки. – Какая пятидневка?! Вы что, ребёнка на целую неделю от семьи отлучаете?

Это был почти скандал. Соня смотрела виновато. Я не ожидал подобного напора. Если честно, не зацикливался на этом скользком моменте, потому что пока не видел нормального решения вопроса. И да, в детском саду поблизости никакой пятидневки и в помине не было.

– Вы простите, – наконец-то переломила себя Софья и распрямила худенькие плечи. – Я учусь и работаю по ночам. У меня не получается по-другому. К тому же, я ночной няней в Вовкином садике подрабатываю. Так что мы и среди недели немножко видимся.

Но Лику сшибить с верно взятого для неё курса не мог даже носорог.

– Константин, – назвала она меня полным именем, и я сразу почувствовал себя нашкодившим школьником, – выйди на минутку.

Стыдно сказать, но и в тридцать два, глядя на её строго поджатые губы, я трусил. Внутри всё сжималось. То, что меня ждёт разнос, понимали все, включая и маленького Владимира.

– Бабушка Лика! – вцепился он в её руку. – Не надо Костю ругать! Мне очень даже нравится пятидневка! Там у нас группа, интересно. И вообще в этом садике отличная развивающая программа! – блеснул он познаниями, тщательно выговаривая зубодробильные для пятилетнего пацана слова. Видимо, Соню цитировал. Или свою продвинутую воспиталку. Но я бы ставки сделал на его мать.

– Ну, что ты, Володенька, – сразу потеплел Ликин взгляд. То, что пацан её бабушкой назвал, тронуло её до слёз. Вижу, сдерживается изо всех сил. – Мы просто поговорим. Взрослым иногда нужно беседовать наедине.

Она потрепала мальчишку по тёмным кудрям и строго кивнула мне. На выход, короче. На ковёр. Блин. Как это пережить?

Лика утянула меня подальше, чтобы наверняка никто не подслушивал. Дом большой – хватает укромных мест.

– Я не узнаю тебя, Костя! – шипела она разъярённой кошкой, совершенно не сдерживая собственных эмоций. – Тебе что, безразличен Сонин мальчик? Как ты жизнь свою строить собираешься и как ты можешь спать спокойно, когда твоя девочка надрывается на работе по ночам?! А сын её целую неделю не понятно с кем тоскует?

Всё она говорила правильно. Я сам об этом миллион раз думал. Но речь о том, чтобы Соня работу бросила, вообще не шла.

– Я работаю над этим, но пока безуспешно, – доложил я, пытаясь сделать «морду кирпичом». С Ликой такие номера не проходили.

– Плохо работаешь! – запальчиво сказала она и даже кулаком по стене ударила.

Давно я Лику такой живой не видел. Драконовы, безусловно, её на ноги подняли. Точнее, Алла, тогда ещё Жалейкина. Да и потом, когда у неё забот и хлопот прибавилось, она духом воспрянула и чувствовала себя прекрасно в качестве хранительницы не совсем своего очага. Но вот такой – деятельной, энергичной, вдохновлённой не так часто можно было её увидеть.

Лика почувствовала добычу. Лика ни за что этот трофей не собиралась выпускать из своих цепких лап.

– Соня слишком гордая, понимаешь? – попытался оправдаться. – И как бы мы ещё не на той стадии развития отношений, чтобы я мог как-то ей указывать, командовать, навязывать своё мнение.

– Вот это вообще на тебя не похоже, Костя! – не успокаивается Лика. – И все эти оправдания звучат жалко! У тебя есть все возможности, деньги, квартиры, машины, а твоя девушка ходит в прохудившихся ботинках не по сезону, пашет, как лошадь, по ночам и водит ребёнка в круглосуточные группы. Жуть какая-то, вчерашний век, дремучее средневековье! Не хочу и не могу понять! Ведь как-то тебе удалось её уговорить на новую одежду? Ну так придумай, как ребёнка в нормальный садик оформить и не отдавать его на целую неделю непонятно куда!

Я не знаю, что ей ответить. А если намекну, что Софья приняла новую одежду с определённым условием, Лика точно открутит мне голову. Ноги с ушами поменяет местами и скажет, что такому дураку, как я, возможно, это пойдёт на пользу.

– Иди и подумай над своим поведением, – говорит она, как в детстве, и я словно окунаюсь в прошлое, когда она воспитывала меня со всей строгостью.

Я не хотел ей напоминать, что я рос на две семьи именно поэтому: мать тянулась, как могла, а Лика с дядей Борей во всём помогали. Мы были семьёй. Родными.

Для Софьи я пока никто. Жених и то фиктивный.

Скажи я ей, что у меня вполне серьёзные намерения, боюсь, убежит, замкнётся, даст от ворот поворот. А я только-только начал завоёвывать её доверие.

Очень сложно, между прочим, переупрямить такую девочку, как Соня Ковалевская. Она даже о себе ничего не рассказывает. Скрытничает. Не пускает дальше порога.

– Буду думать, – кивнул я серьёзно и подавил тяжёлый вздох.

На этом воспитательная беседа закончилась, нас позвали за стол. Тётка снова целую «свадьбу» организовала в честь нашего приезда. Вряд ли они на выходных без нас подобные скатерти-самобранки стелют.

– Костя, – взяла меня за руку Соня за столом, – прости, пожалуйста. Лика огорчается, я её понимаю. Она за садик договорилась по твоей просьбе, а мы не можем. Я это очень ценю, правда. Но мы не можем. И это не потому что я не хочу. Не могу.

Она говорила тихо и смотрела на меня виновато. Оправдывалась. Но главное – за руку держала, и только от этого невинного прикосновения, на которое она решилась сама, у меня сносило крышу, взрывало предохранители. Я почти не соображал, что она говорит. Слышать слышал, а мозг отказывался напрочь воспринимать и правильно реагировать на информацию. Кажется, мозг стремительно скатился в другую точку моего тела. Туда, где, увы, есть только одна извилина, и думает она об одном – примитивно-вожделенном. Как хорошо, что я сижу.

– Не переживай и не огорчайся, – мужественно собрал я в кулак все свои мыслительные ресурсы и постарался ответить спокойно, ничем не выдать себя. – Урегулируем. Она огорчается, что Вова на пятидневке, а не тому, что с людьми договорилась и теперь ей неудобно. Всё ей нормально и удобно.

Соня вздыхает и отводит глаза. Я её не успокоил. Руку мою она отпускает. Какая жалость.

Позже она ещё раз оправдывается перед Ликой. Та качает головой. Видимо, говорит приблизительно то же самое, что и я.

К счастью, буря с детским садом всё же была недолговечной. Все успокоились, больше об этом не вспоминали, хоть, я уверен, Лика и Софья всё равно об этом думали.

Это был замечательный выходной. Очень тихий и домашний день. Я вдруг ещё раз для себя понял: мне нравится. Беготня детворы, что устроили прятки. Смех Аллы Драконовой, что за неделю похорошела и словно изменилась. Беременность ей невероятно шла. Красивая, светится от счастья.

А я наконец-то примирился с существованием её мужа. Окончательно и бесповоротно. Кажется, он был прав: стоило мне найти ту самую девушку, что заняла все мои помыслы, как всё остальное отошло на очень дальний план.

Я больше не переживал за Аллу. За ней есть кому переживать, заботиться, лелеять. Более того: Арк делал Аллу невероятно счастливой, и поэтому душа моя наконец-то это поняла и приняла.

Лика тоже была на своём месте. Всё постепенно налаживалось и выстраивалось в нужные позиции. Только я всего этого до сегодня не замечал, что ли. А сейчас понимал, видел, осознавал и успокаивался.

У меня было над чем ломать голову и о ком заботиться. И если бы Софья видела во мне хотя бы союзника на первоначальном этапе, я бы этим удовлетворился. Для начала, естественно. С этой очень веской оговоркой. Потому что останавливаться я не собирался.

К счастью, я на тот момент и не догадывался, какие мысли бродят в голове моей любимой тётушки. Хотя, наверное, мог бы насторожиться, когда уловил её задумчивый взгляд и немногословную односложность.

Может, это заставило бы меня принять меры, но вряд ли бы любые мои ухищрения смогли изменить ход истории, которую Лика вознамерилась изменить сама. Как настоящий лидер. Как воин, что сражается в одиночку и обязательно побеждает

Глава 42

Софья

С понедельника жизнь пошла по накатанной колее. Вовку – в садик на пятидневку. Лекции и практические занятия в институте, работа по ночам.

Приближалась зима, а с нею – зимняя сессия. Город постепенно преображался в предчувствии самого домашнего и не по-зимнему тёплого праздника. Правда, в последнее время Новый год приобрёл некую горчинку: мы отмечали его с Вовкой, а это не то же самое, когда у нас была семья.

– Я соскучилась, – звонила мама, – давайте хоть встретимся на нейтральной территории, – предлагала она, но я не находила ни времени, ни сил. А ещё боялась. Боялась вездесущего Дениса, который очень зорко пас мать и пресекал всяческие поползновения «на сторону». Он запрещал ей с нами видеться.

Правда, мама всё равно тайком приходила к Вовке в садик. Этого ей никто запретить не мог. А со мной она практически не пересекалась, разве что изредка подкарауливала меня возле института.

Теперь, когда она осталась почти безработной, делать это было легче. Но я всё же не хотела, чтобы ей перепадало.

– Ты всегда можешь уйти от него, – сказала ей в нашу последнюю встречу. Я ей об этом постоянно твердила, но она лишь смотрела на меня испуганно и качала головой.

Я не могла на неё влиять. И спасать – тоже. Хотя бы потому, что на мне лежала ответственность за брата. А вешать на шею ещё и её проблемы, я не имела ни сил, ни желания, особенно, когда она сама не стремилась вырваться из того болота, куда ступила добровольно.

Я часто думала над этим. Нередко корила себя за бездушность. Но здравый смысл и практичность всегда во мне были сильны. И уж если правильно расставлять акценты, то маленький Вовка куда больше нуждался во мне, чем взрослая женщина, которая при желании сама бы могла за себя постоять. Так я считала.

Я не могла её винить в полной мере. Не потому что она моя мать, нет. Просто от кошмара по имени Денис нас спасла именно она. Как смогла. Защитила по-своему, за что я ей благодарна. И за то, что со мной не случилось самого страшного, – в том числе.

Сложно это – судить людей, наблюдая за маленькими трагедиями в чужой семье со стороны. Ещё труднее – правильно понять, какой малой кровью всё обошлось. Лично я считала, что от нашего персонального ада, который мог бы быть страшнее и уродливее, нам с Вовкой удалось убежать только благодаря матери. Может, поэтому я не могла и не хотела её осуждать. Она и так сама себя наказала.

А я… мне не на что было жаловаться, правда. Всё хорошо сложилось в конечном итоге. И стало ещё лучше, когда в нашей жизни появился Костя. Теперь я это понимала очень хорошо.

За эту неделю произошло много разных событий. Может, и незначительных, но я складывала их бережно, как дорогие фотоснимки. Моменты, когда хочется и смеяться, и плакать одновременно.

Он ничего не забывал. Помнил всё, что для меня было важно.

Уже в воскресенье мы попали к Михайловне.

– Вот, угораздило меня, зараза! – сетовала она – бледная, с заострившимися чертами, но не потерявшая боевой дух. – Я-то думала радикулит, а оно похуже оказалось. Но ничего, врач сказал, что подлатают меня, буду как новенькая. Даже танцевать смогу, если захочу!

Она бодрилась, улыбалась, трепала Вовку по локонам, но всё равно в ней чувствовалось напряжение.

– А Богдана я выругала, паразита! Как хорошо, Костичек, что ты рядом с Софьюшкой оказался. Вот просто дар судьбы – не иначе. Вы если что, мои птички, возвращайтесь. Богдан лично в зубах ваши вещи назад перетащит! Будьте спокойны!

– Не надо вещи, – это Костя. Спокойный, вежливый, но очень уверенно-твёрдый. – Соне хорошо и у Лики. Квартира большая, район хороший. Да и мне удобнее Софью оттуда на работу забирать. Всё, что ни случается, к лучшему.

– Ну, так-то оно да. А то б и мне спокойнее было. Дом под присмотром, как-никак. Сознание я потеряла, – сетует. – Хорошо, Бодя вернулся. А то б и не знаю, что было б. Эх… Но я ему самоуправство не спущу! Как он вообще посмел, негодяй! Я никогда не думала, что он вот такое отмочит. Ей-богу, дурак!

«Паразит» Богдан явился как тёмный ангел в понедельник. Ждал меня возле института. Прикатил на шикарной иномарке и вышел к ступеням с букетом роз. Если учесть выпавший снег и мороз, смотрелся он в лёгком пальто, без шапки и с белым шарфом вокруг шеи, мягко скажем, эффектно и экзотично.

Все девчонки на него пялились. А он шагнул ко мне. Это было подобно разорвавшейся бомбе.

– Соня, – прожёг он меня своими льдисто-холодными глазами и склонил голову. – Я пришёл попросить у вас прощения.

Я таращилась на него во все глаза и не могла вымолвить ни слова. Он был искренен. Не по обязаловке пришёл. Ну, не чувствовала я в нём фальши, а если она и была, то театральные подмостки потеряли великого актёра.

Но, судя по всему, лицедейство – не его профиль. Такие, как Островский, не гнутся и не ломаются, а давят всех на своём пути, и уж если он здесь, то по собственной воле, а не потому что его бабушка отругала.

– Это вам, – протянул он цветы, правильно истолковав моё состояние и поняв, что ответа от меня не дождёшься. – Я бы хотел хоть как-то загладить свою вину и непростительную грубость.

М-да. Я не зря, глядя на него подумала, что женщины таких любят. Какой там. Штабелями у его ног ложатся – будет правильнее. Вон, некоторых уже можно уносить: стоят, ахают, вздыхают. А я будто в плохой кинокомедии, когда дурнушке достаётся лучший парень на деревне.

– Пожалуйста, Соня, – смотрит он проникновенно мне в глаза, и я отмираю. Я, конечно, гордая, но не настолько. К тому же, Михайловне будет приятно, что мы с Богданом топор войны зарыли и пришли к мирному соглашению.

– Спасибо за цветы, – принимаю букет и читаю на породистом лице Островского облегчение.

– Позвольте я вас до дома довезу.

Это лишнее, конечно, но лучше нам убраться отсюда, где толпа зевак и зрителей. И все, открыв рот, ждут продолжения банкета. Поэтому я не нахожу сил ему отказать, хотя разум мой тревожно сигналит, что садиться в его машину – непростительная глупость с моей стороны.

Да, я не перестала бояться больших мужчин. И Островский отнюдь не стал мягким и покладистым только потому, что попросил у меня прощения. Но я себя пересилила. Надо же когда-то начинать?

И помог сделать этот шаг мне Костя. Его отношение ко мне. Он для меня как доказательство, что не все физически сильные мужики одинаковые. Иногда им тоже можно верить.

Глава 43

Софья

– Я бы вас в ресторан пригласил, – сказал Островский, мягко трогая свой шикарный автомобиль с места, – но, боюсь, вы откажетесь.

– Правильно боитесь. Я откажусь, – говорю спокойно, а сама стараюсь на Богдана не смотреть. Сижу с ним рядом, а невольно к дверце жмусь. Лучше не переборщить с храбростью, которая может меня предать.

– Переезжайте назад, Соня, – продолжает он разговор. – Я действительно погорячился и палку перегнул. И наговорил всякого ненужного. Я был зол, переживал, поэтому сорвался на вас. К тому же, у меня есть печальный опыт, когда… впрочем, это не важно. Я был не прав – это главное.

– Я не вернусь, – мотаю головой. – И не из вредности или из желания вас позлить – ничего этого нет во мне. Я не сержусь. И даже могу вас понять. Не разобравшись, можно подумать на незнакомых людей что угодно. Так бывает. Но я рада, что и Михайловна наконец-то попала в хорошие руки, и вы объявились вовремя, чтобы ей помочь. Она очень упрямая, ни в какую не желала к врачу обращаться. Терпела до последнего. И мне страшно подумать, что с ней могло случиться непоправимое. И, может, вы правы: я не была настойчивой. Не знаю.

Я умолкаю, и какое-то время мы едем в тишине. Потом я всё-таки спохватываюсь и называю адрес. Я бы не хотела, чтобы Островский, воспользовавшись моей растерянностью, всё же затянул меня в какой-нибудь ресторан. Есть я хотела, а по ресторанам шляться – нет. Плохого в этом ничего не вижу, но предпочитаю не быть должной. Особенно мужчинам.

Островский, на второй взгляд, вроде на человека стал похож, но я всё ещё помнила первую нашу встречу, и поэтому предпочла бы держаться от него подальше.

– Бабушка Лина сказала, что вы растите мальчика сами. И что вам никто не помогает. Я бы мог чем-нибудь помочь? – Богдан снова подаёт голос.

– Нет, – отказываюсь от его щедрого предложения, – не нужно. Я справляюсь сама. У нас всё есть. Главное – крыша над головой. К счастью, всё разрешилось. Дом у нас сейчас тоже имеется.

Он сухо кивает и больше не пристаёт с разговорами. Возле подъезда он останавливается, предупредительно открывает дверцу и руку подаёт. Просто образец вежливости и безупречного поведения.

– Спасибо, Соня, – говорит он и прикладывается губами к руке.

От неожиданности я дёргаюсь и чуть не падаю – тротуар скользкий. Он поддерживает меня. Его объятия ничего не значат, в них нет ничего предосудительного, но всё же я стараюсь выбраться из них поскорее.

– Я не самый хороший мужчина, наверное, – дёргает он головой и разводит руками. На губах его рождается улыбка, что изменяет лицо до неузнаваемости. Он и так красив, а становится ещё краше. Если это возможно, – но прекрасно понимаю, что для бабушки вы много значите. И я благодарен вам за то, что были рядом. И надеюсь, вы будете приходить.

– Буду, – киваю, прижав букет к груди. – Мы с Вовой обязательно будем и навещать, и созваниваться. Она тоже много для нас сделала. В дом пустила и поддержала, когда мне очень нужна была поддержка. А такое не забывается. И даже если бы вы были категорически против нашей дружбы, это ничего бы не изменило. Но я рада, что вы смогли разобраться, не постеснялись прийти и попросить прощения. Не каждый на это способен. А теперь мне пора. До свидания, Богдан.

– До встречи, Соня, – говорит он и провожает меня взглядом. А я, оскальзываясь, спешу домой. Я и так была слишком смелой. Я молодец. Но сейчас мне срочно нужно спрятаться и отдышаться. Общение с Островским отобрало все силы.

У подъезда, на лавочке, сидят старушки – две неподвижные фигуры в старомодных шапках и пуховиках, с носами-сливами. Сидят, как два пенька, и смотрят на меня пристально.

– Добрый день! – здороваюсь я с ними и спешу уйти.

– Гляди-ка, Анатольевна, новая жиличка, – несётся мне в спину, – из пятьдесят восьмой квартиры. Видать ушлая. То один к ней ходит, то другой привозит. Вот же чёрт соседей послал, прости господи.

Старушки, наверное, во все времена одинаковые. Мне становится смешно, но я виду не подаю. Пусть болтают. Сплетни – это их удел. Если некого обсудить, значит день прожит зря. А у них сегодня явно урожай.

Вечером Костя приехал, чтобы забрать меня на работу.

– Ты не будешь против, если я подыщу для тебя другое место? – сказал он, как только мы отъехали. – Есть варианты не ночной работы, с хорошей зарплатой, не на полный рабочий день. Сможешь учиться, работать, а по вечерам и ночам бывать дома.

Я посмотрела на него скептически. Ну, и с подозрением, естественно.

– Если бы такая работа существовала, я б в ночной клуб, естественно, не пошла.

– Такая работа существует, – ответил невозмутимо, – но она, естественно, не для всех. А по знакомству – вполне возможно.

– Я бы не отказалась, – вздохнула. – Но я должна быть уверена, что это нормальная работа.

– В течение недели что-нибудь придумаем, Сонь, – кивнул мне Костя. – Что попало я тебе не предложу, можешь быть уверена. Моя невеста достойна лучшего.

Он это подчеркнул торжественно-многозначительным голосом, а у меня почему-то настроение упало. Я вспомнила, что невеста я не настоящая. Но ведь он ко мне хорошо относится не поэтому, наверное? Точно я знать не могла, а спрашивать и уточнять не было желания. Он не сделал ничего плохого. Наоборот, я только хорошее видела от него. Поэтому подозревать и вопросы задавать как бы некрасиво.

В среду в клуб заявился Павел. Я о нём и забыть успела. А он взял и нарисовался. Я даже сразу его не узнала. Совершенно другой взгляд и осанка. Но обратила я внимание на него, только когда он меня позвал.

– Соня! – крикнул он, пытаясь прорваться сквозь громкую музыку, когда я пробегала мимо.

Ночка выдалась нелёгкая. Клуб был забит до отказа, приходилось работать в полную силу. Я обернулась. Паша улыбался.

– Привет! – помахала ему рукой.

– Пожалуйста, как освободишься, подойди ко мне, надо поговорить!

Я кивнула и умчалась. Даже на какое-то время забыла о нём. Он улыбался, выглядел по-другому. Значит, ему стало лучше. Наладилось то, что сломалось. Я бы хотела в это верить. Ведь грустный Жак Паганель и счастливый Жак Паганель – это совершенно два разных человека.

Он нашёл меня много позже в подсобке, когда я сидела, вытянув ноги, что гудели от усталости.

– Пожалуйста, – молитвенно сложил он руки на груди. – Буквально несколько слов! Не гоните меня, княжна! Я и так задержался здесь непростительно долго, но уйти не могу, пока не поговорю с тобой.

Он будто выпил немного: глаза горят, на губах улыбка блуждает. Я ему улыбаюсь в ответ и предлагаю присесть. Напротив стул стоит свободный. Но Паша только головой отрицательно качает.

– Нет-нет! Стоя даже лучше! Будет соответствовать торжественности момента!

Смешной, немного пафосный. Длинная шея, волосы волной лежат. Уши алеют, как у мальчишки. Мой любимый типаж. Милый, милый Жак Паганель. Если бы он не понравился мне в тот вечер, когда мы познакомились, то я бы обязательно прониклась симпатией к нему сейчас.

– Хорошо-хорошо, – подняла я вверх руки, давая понять, что сдаюсь и не буду ему мешать.

Павел откашлялся, распрямил плечи и, сияя глазами, заявил:

– Ты была права, Соня! Ах, как же ты была права!

Эффектная пауза. Многозначительно-проникновенный взгляд – гипнотизирующий просто. А затем он торжественно произнёс:

– Я завёл собаку!

Глава 44

Соня

Нет. Смеяться я не стала, хоть смех и родился где-то у меня внутри. Но это был какой-то очень правильный порыв – выпустить его на волю. Потому что он звучал бы не обидно, а счастливо. Но всё же я сдержалась – улыбалась Павлу в ответ.

– И как впечатления?

И тогда он подвинул стул, оседлал его и заговорил с жаром, глотая слова от волнения и переполняющих его эмоций.

– Всё сделал, как ты и сказала! У меня есть друг, Аркадий. Впрочем, это не важно. А его брат Илья как раз занимается разной благотворительностью, посещает приюты для животных, оказывает гуманитарную помощь.

Ну, после разговора с тобой я задумался, вспомнил, позвонил Арку и вынес ему мозг. Я должен был это сделать. Попытаться, понимаешь? Буквально напросился поехать с Ильёй. Решил: ничего не теряю. И если что, никто же меня не заставляет, правильно? Просто посмотрю. Помогу. Я корм купил, ещё что-то там. По списку. Что Илья сказал. Впрочем, это тоже не важно.

Он переводит дух, облизывает сухие губы, достаёт белоснежный платок и прикладывает его ко лбу. Пот промокает. Его там нет, но, наверное, Паша так с волнением справляется.

– Я только его увидел – сразу понял: мой. Ушастый, несчастный, замечательный. Он… не совсем породистый. Наверное. Да мне это тоже не важно. На салюки похож. Мордочка узкая, тело длинное, и уши, уши лохматые, красивые!

Я не могла оторвать от Павла глаз. Захлёбывается словами, счастьем, радостью. Я бы заплакала, наверное, от умиления, но сдержалась.

– Это ж здорово, поздравляю! – произнесла тихо, но с чувством.

– Как ты и говорила: бедный, несчастный, брошенный, уже не щенок, можно так сказать. Подросток. Они его там пролечили, на ноги поставили. Мальчик бедный не доедал, рёбра торчат. А дома я ему и еду, и подушку купил. Мы с ним бегаем по утрам, представляешь? Если он помесь, то такой собаке много двигаться нужно. А ещё он добрый, ласковый, очень тихий. Мечта, а не пёс! Я его Люк назвал! И да, вся эта шелуха спала с меня, словно и не было. Как же ты была права, Соня!

– Я рада, что у тебя всё наладилось, Паша. Правда.

Он взъерошил волосы. А затем достал из нагрудного кармана визитку.

– Вот, – положил её передо мной на стол. – Вдруг. По любому вопросу – я юрист. Неплохой, между прочим. Да и так вдруг чего, Сонь. Мало ли? Обращайся. На обратной стороне – мой мобильный телефон. Личный. В любое время. Мало ли. Правда, Сонь. А мы с Люком будем всегда рады тебя видеть. Правда. Честно. И вдруг ты захочешь его увидеть – в гости приглашаю. Мы ведь можем дружить, правда?

И в этих его словах, в нервно-возбуждённой речи – столько прекрасного, что я обещаю:

– Конечно, мы можем увидеться. И познакомиться ближе. И я с радостью подружусь с Люком. И Вовке моему, я уверена, пёс очень понравится.

– У тебя сын? – хлопает он глазами. Я смущаюсь. Мне и с Костей это враньё порядком надоело. Поэтому открываю рот, чтобы объяснить, кто такой Вовка. Но в этот момент Громов входит в комнату. Взгляд – айсберги нервно стонут в сторонке. Руки на груди скрещены, мышцы бугрятся от напряжения.

И мне не нравится его взгляд. И настроение – тоже. И да, я не уверена, что он будет вежливым и приятным, как с другими клиентами. Что-то мне подсказывает, что сейчас гром и молнии покажутся жалкими спецэффектами на фоне того, что произнесёт или сделает Громов. Фамилия у него говорящая. Не зря же его предкам дали такую.

– Что здесь происходит? – интересуется он бархатным вкрадчивым голосом, и я вижу, как нервно сглатывает Паша. Кадык его дёргается, руки тоже. Красивые руки с длинными пальцами, как у пианиста. Наверное, он бы мог виртуозом стать. Какая жалость, что он юрист.

Костя

Полозова я заметил, как только он порог переступил. Софью из вида не выпускал постоянно. Я усиленно ломал голову, как бы её отсюда забрать и какую работу предложить. Или нет. Кого подговорить дать ей работу. Чтобы удобная, высокооплачиваемая (вообще не вопрос провернуть подобный момент) и максимально безопасная.

В женском монастыре – вполне бы подошло, но я понимал, что это просто собственнические замашки, поэтому я с ними активно боролся, но ревнивец внутри меня периодически побеждал. Суровый факт. Именно поэтому я не спешил, перебирая все доступные мне варианты.

Знакомых бизнес-вумен у меня практически не было. Настолько, чтобы я мог уговорить и провернуть дело под кодовым названием «работа для Софьи», и быть спокойным, как Будда, что никто в её сторону косо не глянет. А мужикам я не доверял. Как увидят они мою Соню, так я и потеряю покой и сон. Нет уж. Увольте.

Как, оказывается, одна хрупкая девочка, может весь мир перевернуть и хлопот добавить. Но мне всё нравилось. Это вдохновляло на подвиги и заставляло шевелиться, думать, искать варианты. Да и перед Вовкой было неудобно: я ему новый садик пообещал, а на поверку оказался лгуном, беспомощным слизняком, не способным плёвые вопросы решить. В общем, занят я был по самую макушку.

Вечер в «Лагуне» выдался фееричным, поэтому я немного собственный контроль ослабил. У меня для этого Сёма есть, в конце концов. Это его прямые обязанности – за порядком следить, ну, и заодно за Софьей приглядывать.

Как оказалось, Сёма оплошал. Соня ушла передохнуть, а следом за ней исчез и долговязый дрищ Полозов. Пополз, видать, за Соней вслед.

Если сказать, что я разозлился, то ничего не сказать.

Злился я на Семёна, что не уследил. Злился на себя, что не приглядывал, понадеявшись на профессионализм некоторых. А пуще всего пылал яростью в сторону этого кузнечика с длинной шеей. Пора бы ему коленки местами поменять, чтобы не отирался возле моей невесты и не делал мне нервы.

Хуже всего было то, что я невольно подслушал часть их разговора.

Он ей встречаться предлагал и дружить. Дружок хренов. А Соня моя соглашалась.  И даже про сына рассказала.

В общем, дожидаться, до чего они ещё там договорятся, я не стал. Ворвался. Точнее, вошёл, но в собственном воображении я врывался и расстреливал из ручного пулемёта пиявку Полозова.

Дрищ струхнул. Можно было даже не смотреть на него, чтобы это понять. Соня сидела на стуле и смотрела на меня, как на исчадие ада, что вдруг покинуло жаркие страны и выскочило из-под земли, чтобы русскую зиму пугать.

– Я, наверное, пойду, – бормочет этот бледнолицый стебель усохшего баобаба, вскакивает со стула и начинает пятиться. Не к двери, потому что там стою я, а в обратную сторону. Он что, в окно вознамерился выйти? Или Софье на ручки заскочит, как шавка, чтобы спрятали и уберегли его от барского гнева?

– Костя, – обретает дар речи Соня, – ты не мог бы от двери отойти?

Голос у неё спокойный, а сама она напряжена до предела. Если я сейчас захотел бы к ней притронуться – отшатнулась бы и убежала. И это мне совершенно не нравится.

– Мы просто поговорили, – объясняет мне, как потерявшему башку засранцу. Впрочем, она не далека от истины. И я выдыхаю. Делаю шаг в сторону. Полозов опрометью кидается в дверной проём, а я думаю о том, что всегда гордился собственной выдержкой и самообладанием.

Нет, у меня есть темперамент. Не сумасшедший, но достаточно приличный. И мне всегда удавалось сохранять золотую середину, пряча клыки и когти, образно говоря, под вежливый тон и обманчивую мягкость, которая почти никого не обманывала: меня побаивались. Но я почти никогда не позволял себе выходить из равновесия.

А тут я будто с ума сошёл. Со слабой натяжкой я мог это объяснить давней неприязнью к Павлу Полозову. Но точно так меня бесил и Толян. И – уверен – будет выводить из себя любой, кто будет улыбаться Софье и предлагать «дружбу».

Не хватало, чтобы моя девушка «дружила» с разными типами. Знаю я, чем все эти «дружбы» заканчиваются: любой нормальный мужик к Соне подкатывать начнёт.

– Костя, – снова зовёт меня Соня, и я с двери, за которой скрылся этот фанфарон, перевожу взгляд на неё, – ты не мог бы выйти?

«Это ещё почему?», – хочется задать вопрос, но я понимаю, что не буду разговаривать с ней в подобном тоне. Да это и здорово, что я рот не открыл, потому что Соня встаёт со стула, и я вижу, как дрожат её пальцы.

Она их быстренько в кулаки зажимает. Чтобы я не заметил, вероятно, но я глазастый – увидел, успел.

– Ты меня пугаешь, – произносит Соня с дрожью в голосе, и на меня словно ледяной ушат воды вылили. Я вдруг понял, что ещё одна такая выходка, и я её потеряю.

Видимо, это из её прошлого. То, чего я о ней не знаю. Но то, что она напугана – можно и не объяснять. И так видно.

Я опускаю руки, понимая, что так и стоял, как чёртов Рэмбо, смотрю ей в глаза и произношу:

– Прости, пожалуйста.

Она молчит, а мне ничего не остаётся, как выйти вон. Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь к стене. Впору головой об неё побиться. Идиот.

И вдруг слышу звуки, что раздирают мне душу.

Соня плачет. Горько, навзрыд. А я стою и умираю. Мне ведь даже войти сейчас нельзя, чтобы её утешить.

Я всё испортил, ревнивый дурак.

Глава 45

Софья

Я и сама не поняла, почему разревелась. На нервах, наверное. Никак не могла себя переломить. Костя так и стоял перед глазами – опасный и сильный. Умом я понимала: он не тронет меня, но инстинкты и горький опыт над разумом взяли верх.

Наверное, я как испорченная кукла: никогда не получу шанс на лучшую жизнь. Не смогу найти человека, которого бояться не буду. Надо бы эту глупую затею бросить, жить одиноко, растить Вовку и перестать терзаться. Таких, как я, вряд ли исправишь.

С Костей мы до конца смены больше не пересекались. Наверное, сделай он попытку поговорить со мной или выяснить отношения, убежала бы от него сломя голову и не разбирая дороги.

Но он ко мне не приближался. Работал. Да и мне особо некогда было задумываться и терзаться. Но когда постепенно поток посетителей схлынул и до конца смены осталось совсем немного, мысли в мою несчастную голову вернулись назад. Тараканистые, с сомнениями и терзаниями.

Нам с Костей домой вместе ехать. Будет здорово, если я начну от него шарахаться.

– Заканчивай, Сонь, – сказал он буднично, будто и не было той сцены в подсобке. И, если хорошо разобраться, то он ничего не сделал предосудительного. Или не успел. А может, и не собирался. Но вид у него был угрожающий – я помню. И эта скрытая агрессия покоя мне не давала.

В машину я села спокойно, а потом меня затрясло.

Нет, я Костю не боялась. Он такой же, как всегда. Я просто ещё раз прокрутила все «за» и «против» и поняла, что не могу. Ничего не могу. И роль фальшивой невесты – ложь. Да и какая из меня девушка господина Громова? Так, даже на слабую «троечку» не тяну ни по каким параметрам.

– Сонь, – он потянулся ко мне, наверное, чтобы успокоить, но я только головой замотала и отодвинулась, вжалась в дверцу машины, не желая, чтобы он прикасался ко мне.

Не нужно. Я испорченная. А таким, как он, нужна настоящая нормальная девушка без прошлого, без чужого ребёнка, без излома, что корёжил меня изнутри.

– Я передумала, – говорю, обнимая себя за плечи. – Ты хороший, Костя, добрый. Но лучше не морочить никому голову. Лика этого не заслужила. Я запутываюсь сильнее и сильнее, начинаю привыкать и на что-то надеяться. Становлюсь слабой, и однажды, когда мне очень нужно будет быть сильной, я не сумею. Сломаюсь или допущу ошибку.

– Соня, – перебивает меня Громов, но я не даю ему себя остановить.

– Я не хочу ничего объяснять. Да и не нужно. Я что-нибудь придумаю. Найду другую работу. Завтра же начну искать приемлемое жильё. Я слишком многое себе позволила в последнее время. Недопустимо много.

– Давай ты успокоишься, Софья, – Костя выговаривает слова спокойно, без эмоций. Лишних движений не делает.

Его голос действует на меня странно: он будто гипнотизирует меня. Легче не становится, но за истерику почти стыдно.

Я повела себя глупо, наверное, но сдержать эмоции не смогла. Всё же иногда надо свои страхи проговаривать вслух, иначе можно и с ума сойти, и напридумывать лишние поводы для неуверенности и комплексов, которых у меня и так выше крыши.

– Я виноват. Признаю. Скажем так: к Полозову не питаю тёплых чувств. Однажды из-за его бурной деятельности Алла Жалейкина, которая теперь Драконова, лишилась работы. Я бы не хотел, чтобы и тебя он подставил. Не могу знать, что у него в голове и почему именно ты ему приглянулась. Меня это настораживает. И всё, что я сделал, продиктовано лучшими побуждениями. Я хотел тебя защитить. Не дать втянуть в ситуацию, которая может чем-то тебя задеть.

– Паша хороший, – не знаю, почему я упрямлюсь.

Костины слова, прямо скажем, немного опустили с небес на землю. Я бы не подумала, что Павел способен на подлость, но не верить Косте оснований нет. Он же знает, что я могу в любой момент расспросить Аллу о её работе в «Лагуне», узнать правду.

– Пожалуйста, Сонь, давай если не забудем этот момент, то хотя бы успокоимся. Ну куда ты пойдёшь с Вовкой? Лика ж мне голову одним ударом отшибёт. Неужели тебе меня не жалко? Ни капельки? Полозова жаль, а меня нет?

Я вроде понимаю, что он пытается пошутить, но то, как он смотрит на меня, лишает желания спорить. Он… не играет – вот что я понимаю. Вроде бы сглаживает углы, а лицо такое… будто он и впрямь боится меня потерять.

Сумасшедший коктейль чувств будит внутри.

– Не бросай меня, Сонь, – просит он.

Не клянчит, не юморит, не ноет. Такое мог бы сказать слабак. Кто-то вроде Паши. Слишком мягкий и ранимый. Тот, кому очень трудно уживаться в этом мире. Но Громов?.. Я уже ничего не понимала.

Почему-то захотелось погладить его по голове. Успокоить. Я одёрнула себя. Совсем с ума сошла. Если он манипулирует сейчас мною, то очень искусно. А я поддаюсь его несомненному очарованию, какой-то мощной харизме, что успокаивает и одновременно будоражит меня.

В голове крутится вопрос: «Зачем я тебе?», но я ещё бо́льшая трусиха, чем сама о себе думала. Я не могу его произнести вслух. Точно так же, как не могу отказаться от Кости, что сидит и ждёт моего ответа.

Хорошо было разговаривать с собственными тараканами. Хуже – понять, что не хочу уходить из Ликиной квартиры, нет желания снова скитаться, искать работу и выживать. Громову хочется верить. Нырнуть с головой в его заботу. Позволить ему помогать. Простить его выходку с Пашей.

Я сокрушённо вздыхаю. Это поражение. Я сдалась, не начав толком сопротивляться.

– Поехали домой, – говорю, наконец-то отрываясь от его гипнотического взгляда, и Костя заводит машину.

Мы не разговариваем. Каждый думает о своём.

– Я провожу, – говорит он, как только мы останавливаемся у подъезда. И мне бы возмутиться. Поиграть в гордую неприступную крепость. А я позволяю ему подняться на этаж.

– Спокойной ночи, – произношу, вставляя ключ в замок.

– А чашечку кофе? – наглеет Громов и смотрит на меня печальным взглядом ослика Иа.

Смех вырывается из меня почти так же, как слёзы, когда он меня напугал, и я вдруг думаю, что не могу просчитать этого мужчину. Он способен и напугать, и снять напряжение, и рассмешить, и успокоить. Как в нём всё это уживается – ума не приложу.

– Спать пора, Костя, – качаю головой, – ну какой кофе под утро?

– Крепкий и чёрный, – уверенно поворачивает он ключ в двери и распахивает её передо мной.

Вообще-то это кошмар кошмарный – впускать мужчину в пустую квартиру, где даже Вовки нет, но в тот миг я об этом не думаю. Захожу сама и впускаю его. Наверное, всё же страх во мне не такой сильный, как казалось, если я вместо того, чтобы паниковать, иду на кухню и ставлю на газ чайник.

Глава 46

Костя

Софья меня впустила. Я кофе просил, ни на что не надеясь. Думал, отошьёт. Пока шёл за ней на кухню, мысленно поклялся, что сам лично к этому кузнецу Полозову её свожу. Вряд ли он всё же женщинами интересуется. Потом передумал. Лучше не будить лихо, пока оно тихо. Бережёного Бог бережёт и семь раз отмерь, раз отрежь.

То есть меня потянуло на народный фольклор, я запутался в собственных мыслях и чувствах и толком не понимал, как себя вести, а поэтому тихо сел на стул и следил, как хлопочет Соня.

И снова себя поймал на мысли: мне нравится. Наблюдать за ней, за её движениями. И то, как она чашку передо мной ставит, и как невольно окрашиваются щёки её румянцем.

Она волнуется и, наверное, немного боится. Я тоже боялся. Дышать. Ляпнуть что-то не то. Движение неосторожное сделать.

Внешне, наверное, это никак не проявлялось, а внутри я чувствовал неуверенность и все мысли обломал, как же до неё достучаться? Как не спугнуть?

Соня будила во мне самые нормальные желания. Естественные. Никуда от этого не деться. Тело моё реагировало на неё, душа тянулась. Но я не понимал, как себя вести.

И снова подумал: кто он? Тот мужчина, что сделал ей ребёнка и запугал так, что она мужчин сторонится, боится, как огня? Ведь она не маленькая девочка, должна понимать, что происходит между мужчиной и женщиной. А ведёт себя как зажатая испуганная девственница.

Некстати Толян вспомнился и его злые слова по этому поводу. Нет, я не считал, что Соня играет в недотрогу. Я видел, что живёт в ней страх. Настолько сильный, что заставляет от малейшего движения, намёка на агрессию прятаться, истерить, замыкаться в себе.

И ещё вот это её: я должна быть сильной. Я взрослый мужик, но когда она это говорила, внутри всё сжалось. Почему она ждёт от жизни только плохое? Опасается, что ей снова придётся выживать? Что за этим кроется? Какая трагедия? И ведь не хочет делиться, рассказывать. Не хочет даже немного побыть слабой, поплакать на моём плече. Или дело как раз в моём плече? У Полозова она бы поплакала? Потому что не чувствует в нём того, что видит во мне?

Это были невесёлые думы. Обидные в чём-то. И я не знал, как всё исправить, изменить, как заставить её посмотреть на меня другими глазами.

Кто-то бы уже плюнул и отказался. Но я умел ценить то, что есть. А ещё любое дело мне нравилось доводить до логического конца.

С Софьей всё было и так, и немного по-другому. Она для меня не цель и не вершина, на которую я мечтаю взобраться. Не ребус, который разгадал и похвалил себя, какой я молодец.

Это было намного серьёзнее, глубже, сильнее. Я хотел достучаться до неё и понять, чтобы не делать ошибок.

– Спасибо, Сонь, – запоздало благодарю её. Она сидит рядом, но не совсем близко. Смотрит на меня внимательно и очень серьёзно.

– Зачем я тебе, Кость? – спрашивает неожиданно и закусывает губу, досадуя, что задала этот вопрос.

Я не спешу отвечать. Гляжу на Соню, размышляя, как бы и правду сказать и не напугать её ещё больше.

– Просто я подумала: вокруг много других девушек. Наверное, любая бы согласилась побыть твоей невестой. И толку было бы больше, и проблем намного меньше.

Она покраснела, смутившись. И чем дольше говорила, тем тише становился её голос.

– Мне не нужны другие девушки, Соня, – постарался я в свой ответ вложить то, что не договаривал. Если скажу правду, как она есть, снова её напугаю.

– Ладно. Прости, – отводит она взгляд.

– Мне не за что тебя прощать. И будет проще, если ты почаще будешь разговаривать со мной. Задавать вопросы. Может, тогда между нами будет поменьше недопониманий. Для меня важно, чтобы мы нашли общий язык.

Софья молчит и продолжает смотреть в сторону. Я допиваю кофе и понимаю: пора, а ноги не хотят идти никуда. Приходится дать себе мысленного пинка.

– Спасибо за кофе, – заставляю себя подняться.

Наконец-то она на меня смотрит. Хлопает ресницами. О чём, интересно, думала? Я бы хотел знать, но уйти сейчас – будет правильным решением.

– Я пойду, Сонь. Тебе отдохнуть нужно.

– Да-да, конечно, – спохватывается она, идёт за мной, провожает.

А у меня к ногам словно гири привязали, еле переставляю. До дверей дохожу, а уйти не могу. Руку к двери тяну и снова медлю.

– Костя, – зовёт меня Соня. Робко, тихо, нерешительно.

Я оборачиваюсь к ней. Хочу стремительно, а пытаюсь осторожно, как в замедленной съёмке, чтобы не спугнуть.

– Не обижайся на меня, ладно? – просит и рукой к щеке моей тянется.

Я прикрываю глаза. Затаиваю дыхание. Остановить бы этот миг. Замедлиться до невозможности. Чтобы тепло её чувствовать, запах её вдыхать, ладонь нежную ощущать, впитывать это прикосновение.

Рукой накрываю её ладонь. Глаза открываю. Соня близко. Очень близко. Тянется ко мне. Губы её касаются уголка моего рта. И тогда я не выдерживаю. Выдыхаю воздух и нахожу её губы, целую. Нежно-нежно. Никогда так не делал, наверное.

– Я не обижаюсь, – глажу её пальцы, хочу большего, но не могу себе позволить. Не могу и не хочу разрушить вот эту её доверчивость. Она же беззащитная сейчас и такая трогательная. Красивая. Глаза светятся. Там слёзы стоят непролитые. Я бы зацеловал её всю, подарил ласку. Был бы нежным, как никогда. Потому что не просто хочу эту девушку, а мечтаю видеть её счастливой и открытой. Чтобы улыбалась мне и не боялась ничего. Я за неё любого уничтожу. Только бы больше никто и никогда её не обидел, не сделал больно.

И чтобы самому ничего лишнего не натворить, отпускаю её руку, радуясь, что она не отшатнулась, не спряталась, не убежала.

– До завтра, Сонь, я позвоню. И с работой я что-нибудь придумаю обязательно.

– Спасибо, Костя, – снова краснеет она, и я наконец-то выхожу в полутёмный подъезд, махнув ей на прощание рукой.

Мне снова дожить бы до завтра. Я теперь каждый новый день жду, чтобы с Соней встретиться.

Выхожу на улицу и жадно вдыхаю морозный воздух. Завтра уже скоро. Каких-то несколько часов пережить. И я точно знаю: наше с Соней завтра обязательно будет!

Глава 47

Соня

Всё запуталось. До невозможности. Я хотела от Кости избавиться, а получилось, что сама не дала ему уйти.

Но, может, он сам не захотел? Я ведь пыталась дать ему такой шанс. Просто отпустить меня. Он же этого не сделал.

Снова вспомнился Денис. Тот бы тоже свой шанс не отпустил. Но как можно их сравнивать? Ведь разные. Не могу же я ошибаться? Или снова танцую по граблям и не замечаю?..

Прежде чем уснуть, долго ворочалась. В институт проспала. Пришлось ко второй паре ехать. Хорошо хоть ничего важного не пропустила. Я старалась учиться хорошо и занятий без надобности не пропускать.

Костя позвонил, когда занятия заканчивались.

– Ты когда заканчиваешь? – спросил он после приветствия.

– Через полчаса, – ответила не подумав.

– Тогда я подъеду, – сказал он и отключился.

Перезванивать мне было неудобно и некогда. Но, откровенно говоря, в тот момент меня волновало только то, что он собирается меня увидеть.

И только на выходе я вдруг поняла, что натворила.

Толпа снова колыхнулась и замерла, когда Костя, махнув мне приветственно рукой, направился ко мне.

Я представила, о чём сейчас шепчутся девочки с моего курса.

Тут недавно Островский был. Встречал с цветами. Эффектное появление. А сегодня Костя. Он, конечно, не так эффектно смотрится, но по взглядам своих одногруппниц я вдруг поняла, что как-то неправильно воспринимала Громова.

Он не так красив, да. Не так высок. Но в нём таится сила и скрытая харизма. На такого стойку делают. Да что там – уже сделали. У меня уши горели и щёки. Сплетен в педагогическом институте хватит на год.

Тихая скромная Софья Ковалевская, которую толком никто и не замечал, вдруг порвала все мыслимые и немыслимые «топы». Но я, если б могла, от подобной популярности отказалась бы.

– Привет, Сонь, – сказал Костя, – Поехали?

В другое время я бы поинтересовалась, куда мы направляемся, но сейчас было одно желание: быстро раствориться в пространстве и желательно не видеть, как на меня смотрят. А что смотрели, я знала и не кидая взгляды по сторонам.

– Кажется, я произвёл фурор, – пробормотал Громов, как только мы со стоянки выехали. – Я что-то не так сделал?

– Всё так, Костя, – постаралась я отмахнуться как можно беспечнее. – Не обращай внимания. Это педагогический, у нас на факультете одни девочки почти. Поэтому каждый половозрелый мужчина вызывает неподдельный интерес. Ну, думаю, ты знаешь, какое впечатление производишь на девушек. Не пойму, чему ты удивляешься?

– А какое впечатление я произвожу на тебя? – спрашивает он, кидая на меня взгляд.

Очень неудобный вопрос, между прочим. И я даже не знаю, как на него ответить, поэтому мычу что-то нечленораздельное.

– Я тебе не нравлюсь? – это удар в лоб. Вот в самое темечко – бац!

– А я тебе? – не нахожу ничего лучшего, чем перевести стрелки с моего интереса на его.

Как в детском садике. Мне, наверное, должно быть стыдно, а я ничего, кроме смятения не чувствую. Я боюсь ему ответить – вот в чём дело. Если я скажу, что он мне нравится, не станет ли это поводом к решительным действиям с его стороны? Я не готова. И не знаю, буду ли готова когда-нибудь.

– Ты мне очень нравишься, Соня. И очень хочу, чтобы ты меня не боялась. Я никогда не сделаю ничего плохого. Ни тебе, ни твоему сыну.

– Я не боюсь, – качаю головой, прислушиваясь к сердцу, что бьётся в груди учащённо и томительно. Удары его отдают куда-то вниз, к животу, где ёкает так, что впору ноги покрепче сжать. Я никогда ничего подобного не чувствовала. Да и когда бы мне и с кем… Но, наверное, это и хорошо, что раньше со мной ничего такого не случалось. Я бы точно испугалась. Юноши нетерпеливы – наблюдала я не раз. И бежала от этих страстей подальше.

Меня вдруг накрывает пониманием: да, Костя не идеал и не мой типаж. Но он именно тот, кто поможет избавиться от страхов и комплексов. Он старше, опытнее, мудрее. И уж если начинать, то именно с таким, как он.

И если ничего не получится, я успокоюсь, пойму, что эта часть жизни для меня не доступна. Что во мне и правда всё сломано и починке не подлежит.

Костя – вариант. Как надёжный партнёр. И я ему нравлюсь. Сам сказал. Даже очень нравлюсь. Мне бы духу набраться. Кто бы смелости одолжил? Потому что если я не смогу сделать шаг, то ничего не получится.

Есть, правда, ещё Паша-Паганель. Добрый, чуткий, интересный, но слабый, нервный, пугливый. Два труса в одной команде – плохая идея. Но я всё же решила его со счетов не сбрасывать.

Островского и Толика как кандидатов я не рассматривала. Оба слишком опасны, а Богдан ещё и красавец к тому же. Дети, конечно, от него красивые получатся, но лучше всё же так далеко не заходить, потому что сил у меня и так – кот наплакал, а с такими мужчинами нужно уметь и постоять за себя, и палец в рот не класть, а то откусит по локоть. Тем более, я помню, как он сдерживался, чтобы меня не ударить.

Не то чтобы он был способен на это – судить не могу, но подспудно я бы обходила таких людей десятой дорогой. От греха подальше с такими, как он.

– Сонь? – я вдруг поняла, что Костя меня уже не первый раз зовёт, а я всё сижу и рассматриваю кандидатов на… в общем, на то самое.

– Да? – спрашиваю осторожно, потому что он на меня так смотрит, что я пугаюсь: а вдруг вслух что-то случайно брякнула?

– Ты о чём сейчас думаешь?

Может, правда, бредила в голос?.. У меня иногда бывает – разговариваю сама с собой.

– Есть хочу! – выпаливаю на одном дыхании. – Голодная очень. Ты же меня домой везёшь?

– У меня идея получше. Мы вообще-то едем тебя на работу устраивать, но там подождут. И чтобы поесть совсем не обязательно домой возвращаться.

– Р-работа? – накрывает меня паникой. – Так быстро ты нашёл мне работу?

– Ну, не совсем быстро. Как бы у меня было время обдумать, подготовиться, переговорить.

– Нет-нет-нет! – продолжаю я паниковать. – Домой! Мне переодеться нужно. Я же не могу вот так приехать? И можно без обеда, если нас ждут.

– Без обеда нельзя, Соня, – Костя терпелив, как Бог. – Я как-то не подумал, что ты целый день на учёбе, поэтому спокойно обедаем, если хочешь – переодеваешься и поедем.

– А что за работа? – понимаю, что нужно бы поинтересоваться.

– Тебе понравится, – отвечает он так уверенно, что это никак не успокаивает, а вызывает ещё больший мандраж. – За обедом как раз расскажу, введу в курс дела.

– Пожалуйста, давай обойдёмся без ресторанов. У меня дома и первое, и второе. Я и салат успею приготовить. И кофе сварю, как тебе нравится. Ты же любишь домашнюю еду?

Я смотрю на Громова умоляюще, и он сдаётся.

– Хорошо. Пусть сегодня будет так, как хочешь ты. У тебя стресс, я понимаю. Но в следующий раз позволь всё же немножко за тобой поухаживать. Нам вовсе не обязательно по ресторанам обедать. Есть вполне приличные кафе. Кормят вкусно и совершенно неразорительно для моего бюджета.

– Для твоего – да, – говорю тихо. – А я… мне и так совестно. Ты и так слишком много для меня сделал и делаешь. Одежда, квартира Лики, работа.

– Ты бы ещё пальцы позагибала, Софья, – морщится Костя.

– От приставаний Толика избавил, – продолжаю перечислять по инерции и вижу, как опасно сверкают у Громова глаза.

– Ты считаешь, что и за это мне что-то должна?

– Нет, конечно, – отвечаю поспешно, – не обижайся, пожалуйста. Но для меня это сложно, понимаешь? Не могу правильно объяснить.

Костя останавливает машину возле подъезда, но выходить не спешит. Смотрит на меня пристально.

– Если бы ты объяснила хоть как-нибудь, возможно, я бы понял. Ты правильная девочка, Софья. Гордая. Независимая. Не хочешь быть никому должной. В какой-то степени это правильно. Воспитали тебя так. Но есть в этом и другое. Ты боишься. В тебе страх живёт. Есть вещи, за которые не нужно ничем платить или расплачиваться. Есть поступки, которые люди совершают по доброте душевной или из симпатии. Или как у нас: взаимовыгодный обмен. Всё, что я делаю по доброй воле и без нажима, без просьб, тоже не несёт в себе никакого скрытого смысла. Я ничего не потребую у тебя. И даже если ты откажешься хоть изредка появляться со мной у Лики, я не отберу у тебя вещи, не выгоню с работы, не буду мстить, преследовать, чего-то требовать, кричать, что ты мне обещала. Всё чушь, Соня. Абсолютная ерунда, не стоящая твоих волнений и переживаний.

Я вспыхиваю и прячу слёзы. Становится неловко и стыдно. Он столько хорошего для меня сделал, а я… неблагодарная, что ли.

– Я всё понимаю. Вижу. Ценю, – шепчу, сглатывая ком в горле. Предательские слёзы всё же прорвались – чертят дорожки по разгорячённым щекам.

– Перестань, – смахивает он пальцами слезинки. – Не нужно, пожалуйста. Не надо оправдываться. Я всё понимаю. Но не могу молчать, потому что мне не нравится, что ты находишься в постоянном напряжении. Не жди подвоха. Его нет.

Он обнимает меня, успокаивая. Гладит по спине, как ребёнка. В его объятиях надёжно и тепло. В его руках – уверенная, но бережная сила. И я делаю выбор.

Он будет первым. Я попробую рискнуть. Пусть потом у нас ничего не сложится – я это осознаю. Кто он и кто я? Но Костя – друг. Человек, который поможет мне расстаться если не со всеми страхами, то с самым главным.

Глава 48

Костя

Я схитрил. Точнее, пошёл на обман и подлог – нагло и беспринципно. И дело даже не в том, что я не мог найти для Сони нормальную высокооплачиваемую работу. При желании нет ничего невозможного. Но все варианты, что я рассматривал, по тем или иным причинам меня не устраивали.

Я вдруг понял, что не могу оставить её без надзора. Без уверенности, что никто её не обидит. Её в любом случае могли как-то задеть, но в месте, где я хозяин, такие риски сводились к минимуму.

Гениальная идея осенила меня, пока я ехал от Софьи домой. И сразу стало легче. Я даже сном праведника забылся до звонка будильника. Спал как убитый. А с утра развернул бурную деятельность. Я должен был успеть всё провернуть до конца её занятий.

Нет, это было не принципиально. Меня к этому двигало лишь одно-единственное желание: увидеться с ней. А понимание того, что моё появление без причины может её насторожить или породить кучу ненужных вопросов, придавало мне ускорения и энтузиазма.

У меня должен был быть отличный повод на руках, и я его получил.

– Зачем мне личный помощник? – фыркнула Илона, как только я заявился не с предложением, а поставил её перед фактом.

– Ты недавно жаловалась, что завалена работой и у тебя нет личной жизни, – выложил я главный аргумент. Илона задохнулась от возмущения, но спорить не посмела. – Вот часть рутины я переложу на умную, грамотную, расторопную девушку. К тому же, она прекрасный специалист по детям. Дополнительно она сможет работать организатором мероприятий и, надеюсь, в перспективе, поможет нам расширить спектр услуг.

Илона подозрительно сощурила глаза. Смерила меня внимательным взглядом с ног до головы и наоборот. Я ей прощал подобные вольности. Отличный специалист, хоть и стерва.

– И чью дочь вы сейчас пытаетесь мне втюхать, Константин Игоревич? Чью протеже? Или любовницу, упаси боже?

– Ничью, – не моргнул я и глазом. – Софья – моя невеста. Но к делу это отношения не имеет. Потому что всё, что я расписал сейчас, – правда. Есть несколько нюансов, который мы с тобой обсудим.

Пока я говорил, Илона пыталась держать лицо. В конце моей вдохновенной речи брови её полезли на лоб.

– Вы вот это серьёзно сейчас? Неполная ставка, а зарплата как у королевы чистых кровей? И вы считаете, что она способна и мне помочь, и в центре работать? Ну просто бы сказали: я спонсор. Плачу деньги, потому что хочу и имею на это право.

– Илона, не заговаривайся, – меняю я тон и смотрю на своего исполнительного директора фирменным взглядом, после которого большинство моих подчинённых считают за благо язык попридержать.

– Молчу, молчу, молчу. А то подвиг свой не совершу. Я вас услышала, поняла, выступать не буду.

Как будто то, что она сейчас делает, не тянет на выступление. Илона не из тех, кто принимает к сведению и работает. Ей обязательно нужно вставить свои пять копеек.

– Думаю, ты изменишь своё мнение. Возможно, не сразу. Софье нужно помочь адаптироваться. Подучить вести деловые бумаги тоже не помешает. В остальном – я уверен – ты не разочаруешься.

Илона думает иначе. Скепсис не просто у неё на лице написан. Он сквозит в каждом её движении. Но мне на её недоверие плевать. Точнее, не совсем, но я обязан её приструнить, чтобы она ничего не испортила.

– И последнее. Я знаю, что ты правдивая, умная, грамотная, отличный руководитель. Иначе бы тебя на этом месте не было. Я всегда доверял тебе и твоим профессиональным качествам. Закрывал глаза на некоторые особенности характера, потому что для меня всегда важен результат и процветание бизнеса, который я веду. Но не менее для меня важна здоровая обстановка и доверительные отношения между сотрудниками. До сегодня ты справлялась. Надеюсь, так будет и впредь. Я жду от тебя не подачек, а помощи, мудрости руководителя, а не злобного босса, что будет щеголять собственным превосходством и смотреть на человека, как на пустое место.

– Да поняла я, поняла, – поднимает она руки вверх. – Невеста Громова. Сдуваем пылинки, не обижаем, закрываем глаза, улыбаемся.

– Неверный ответ, – возражаю Илоне холодно. – Относимся по-человечески, ищем положительные качества, помогаем освоиться. И взамен получаем помощь, поддержку, замечательного специалиста. Всё остальное значения не имеет. Невеста или нет. Я сказал об этом не для того, чтобы зародить в твою голову подобные мысли. Она даже понятия не имеет, куда идёт работать. Мне важно, чтобы она прижилась и раскрылась. Именно поэтому был с тобой откровенным.

Её немного отпускает. Хлопает ресницами растерянно, хоть выражение лица остаётся таким же упрямым, как и было. Но Илона умная. Мудрая даже местами. Я её не зря в наставники выбрал. Уж если учиться, то она – лучший вариант. К тому же, мужчин здесь минимум. Да, и это для меня тоже важно.

После того, как мы с Илоной ещё раз всё обговорили – уже по-деловому и по существу, я отправился в институт. Даже звонить не стал, чтобы Соня не надумала убежать и не придумала сотню причин, которые не позволят нам встретиться.

Я и не думал, что она сдастся просто так. Но для себя решил: больше разговаривать. Да, я буду её оберегать, но это не значит, что нужно её спрятать от всего мира и мешать получать жизненно необходимый кислород, ветер в лицо, не очень приятные моменты.

Нельзя изолировать. Невозможно удержать человека привязанным возле себя. Да в этом и нет никакой нужды. Но немножечко перестраховаться никогда лишним не будет.

Я не ожидал, что она расплачется. Или ожидал. Не знаю. Ей трудно – это я видел и понимал. И ещё больше утвердился в мысли, что обязан помочь ей адаптироваться. Небескорыстно. Мне нужна была именно эта девушка. Я хотел, чтобы она смотрела на меня по-другому, доверяла.

Я желал её. Воздух без Софьи казался лишённым жизни. Со мной уже и не помню творилось ли подобное когда-нибудь. Когда я был подростком, наверное. Но там гормоны и всё ожидаемо. Незрелость и жажда познавать новые ощущения, ранее запретные и недоступные. Сейчас же я чувствовал и видел всё по-другому, иначе. И отчётливо понимал, чего хочу.

Софья отправилась домой, а я загнал машину на стоянку и поднялся.

Осторожная моя девочка дверь открытой не оставила. Пришлось звонить, чтобы впустила.

– У меня рассольник и котлеты. Будут спагетти и салат, раздевайся.

Она уже волосы убрала, фартук надела. Приветливая, обычная. Но я вижу следы недавних слёз, и снова сжимается сердце. Я бы мир перевернул ради неё. Так что работа – пустяк.

Но все благородные мысли вылетают из головы, как только я захожу в большую комнату.

Там, на журнальном столике, стоит ваза. А в вазе – цветы.

Кто? – единственная мысль. И чувствую, как меня снова накрывает со страшной силой.

Глава 49

Соня

Я не сразу поняла, куда Костя запропастился. Думала, он за мной на кухню пошёл. Я даже с ним разговаривала по инерции. Кажется, предлагала руки помыть. А сама суетилась. Спагетти нужно отварить, салат нарезать.

Только чуть позже насторожилась. Тихо в квартире, будто Костя и не входил вовсе. Обеспокоенная, пошла его искать. Ведь он же не мог в воздухе раствориться или сбежать?

Костя стоял посреди большой комнаты и сверлил взглядом букет Островского. Я о нём и забыла. Поставила сразу и всё. Даже полюбоваться не заходила. Некогда мне. Да и не тот это случай, чтобы вздыхать, глядя на красивые цветы.

– Костя, – позвала я его, а сама невольно попятилась. Мне даже спина его показалась жёсткой и опасной.

Как только я решаю, что всё, можно делать шаг вперёд, меня будто отшвыривает куда-то очень далеко. Туда, где Костя снова превращается в мужчину, которого я не знаю.

Он оборачивается. Я смотрю на него во все глаза. Чувствую, как неровно бьётся пульс, а воздух ловлю ртом, потому что дышать трудно.

– Сонь, ты чего? – спрашивает Костя. Голос нормальный. В глазах лишь что-то тёмное клубится.

– Это Островский! Извиняться приходил. То есть не сюда, к институту приезжал!

Не знаю, почему я оправдываюсь. Может, потому что в этот миг чувствую себя виноватой, а ещё боюсь. Никак не привыкну, что Костя не Денис. Это тому поводов никогда не нужно было – цеплялся за всякую мелочь, лишь бы руки распустить да всякими словами обозвать. За букет, например, он бы точно назвал меня шлюхой.

– Ну приходил и приходил. Молодец, – Костя меня успокаивает – я понимаю каким-то шестым чувством. Это мозг опять взбесился и ждёт расправы или наказания. – А я тебе ни разу цветов не подарил, – вдруг выдаёт он, и я слышу в его голосе горечь.

– Спагетти! – вспоминаю я и убегаю на кухню.

Ну что за наказание. Штормит бесконечно. Где этот Островский со своим букетом взялся. И я хороша. Даже не подумала, что Костя огорчится. Не так уж они мне и нужны были, но пожалела выкинуть – красивые. Всё моя практичность. Сыграла злую шутку.

– Давай помогу, – забирает Костя из моих рук нож. Он делает вид, что ничего не случилось. Я тоже словно забываю, что между нами будто кто-то высоковольтные провода протянул.

Хорошо, что у Лики кухня большая, есть где развернуться. Мы теперь с Костей вместе обед готовим и молчим.

– А теперь о деле, – говорит он, когда мы наконец-то за стол усаживаемся. – Ты ешь, а я расскажу, чем будешь заниматься.

Громов ведёт разговор так, словно я сто лет только и делала, что работала в местах, куда он предложил мне устроиться.

– Это кафе семейного типа. Не забегаловка, а очень приличное респектабельное заведение, куда приходят отдыхать семьями и приводят детей. Пока взрослые развлекаются, отмечают разные торжества, в центре при кафе для детишек проводят интересные занятия, устраивают соревнования, различные игры и тренинги. Там работают очень ответственные люди, которые обожают свою работу, а главное – очень любят детей.

С детьми мне возиться нравилось, я даже помечтать да поулыбаться себе позволила, но то, что Громов сказал дальше, повергло меня в шок.

– Нет! – я даже ложку бросила. – Какая из меня помощница, Костя? Я ничего не умею и не знаю. С детьми – с удовольствием. Это как раз именно то, что получается лучше всего, но всё остальное – не смогу.

– Сможешь, – как ни в чём не бывало припечатал меня Костя. – Чего не знаешь – научишься. Илона Александровна – очень грамотный и опытный руководитель. Компьютером владеешь? Там сложного ничего нет. Расписание составлять, поручения выполнять – никто от тебя ничего сверхъестественного требовать не станет. К тому же, основная часть зарплаты – именно за выполнение обязанностей помощника руководителя. В центре ты не так уж много заработаешь. А я обещал тебе хорошо оплачиваемую работу.

Я начала колебаться, Костя это заметил и додавил:

– Учиться нужно, Софья. Попробуешь, освоишься. Может, тебе новая должность понравится даже больше, чем праздники детям устраивать.

– Я боюсь тебя подвести, – вздыхаю тяжело.

– Ничего не бойся, – мне бы его стопроцентную уверенность во всём.

– Ну что, поехали? – говорит Костя, когда с обедом покончено, посуда вымыта, а я надела деловой костюм. Я его на экзамены надеваю. Счастливый он у меня – да, я верю в подобные приметы.

Кафе называлось «Наш дом». Хорошее такое тёплое название. И само заведение мне понравилось ещё снаружи: яркая вывеска, большие окна, весёлые занавески.

– Не робей, Софья, – сказал Костя, помогая выйти из машины. Рука у него тёплая и большая. Громов слегка сжимает мои пальцы, ободряя. – Запомни этот исторический миг, – улыбается он широко. – С сегодняшнего дня начинается отсчёт совершенно другой жизни!

И так он это сказал, что я поверила. Поверила не только в то, что сменю работу, но и вообще всё у меня изменится в лучшую сторону.

Я запомнила. Это был четверг. Небо хмурилось и бросало в лицо колкую снежную крупу. А внутри «Нашего дома» было тепло и уютно, светло и радостно.

Илона Александровна смотрела на меня странно. Видимо, ей не нравилось, что я слишком молодая, но высказывать своё недоверие она не спешила.

– Думаю, дальше вы разберётесь без меня. Твой рабочий день начинается сегодня. А я заберу тебя вечером.

Было всё же страшно. И отпускать Костю от себя не хотелось. Я испытывала несвойственные мне эмоции. Было безумное желание спрятаться за его широкой спиной. Юркнуть и прижаться. Переждать катаклизмы, надеясь, что всё само собой рассосётся. Но я понимаю, что так нельзя, поэтому распрямляю плечи и смотрю напряжённой Илоне Александровне прямо в глаза.

Я жду, когда за Костей закроется дверь приёмной, и только после этого говорю:

– Я знаю, что при других обстоятельствах вы вряд ли бы взяли меня на работу. А на должность помощницы – тем более. Да, я, наверное, почти ничего не умею, но быстро учусь и буду вам благодарна, если поначалу вы будете инструктировать, подсказывать, направлять.

В глазах у Илоны Александровны вспыхивают и гаснут искры интереса.

– Хм, – наконец-то открывает она рот, – ну посмотрим. Константин Игоревич был весьма красноречив и убедителен, когда расписывал твои достоинства. Будем надеяться, что сработаемся.

Я тоже на это надеялась. А ещё надеялась, что всё же меня будут ценить не за то, что меня сюда привёл Константин, оказывается, Игоревич Громов.

Глава 50

Костя

Погрузиться в рабочую рутину – самый лучший способ убить время. В последнее время я только это и делаю, потому что живу от встречи до встречи с Софьей. А ещё я переживаю.

Как она? Не ляпнет ли слишком прямолинейная Илона что-то неподобающее? Не обидит ли? Но я в Соню верю. Несмотря ни на что, она очень стойкая девочка, а поэтому всё у неё должно получиться, пусть и не сразу.

К концу дня нахожу некоторое равновесие, успокаиваюсь, покупаю цветы. Много. Я, наверное, переборщил, но остановиться нет сил. Меня и злость на Островского толкает, и собственная тупость.

Я забыл, как ухаживать за девушками. Привык дарить практичные подарки или деньгами отделываться. Да у меня и ухаживаний как таковых сто лет уже не было. Как-то остановился на отношениях, которые ни к чему не обязывают. Просто секс. Просто постель и ничего больше. Сексуальные партнёрши. Хуже, чем партнёрши в танце. Там хоть общий интерес связывает. А тут, кроме физиологии, ничем особенным и не пахло.

И вот я еду через весь город. Машина похожа на оранжерейную лавку, а меня уносит от счастья, будто я миллион выиграл или сделал что-то грандиозное, отчего эйфорией накрывает и хочется то ли взлететь, то ли мир обнять.

В «Наш дом» вхожу не без тревоги. Ожидаю чего угодно. Готов ко всему. И к жёсткому сопротивлению – в том числе.

Илона на месте, но одна. Сидит, втупившись в ноутбук, ногой качает. Привычка у неё такая, если она погружается полностью. Место помощницы пусто.

Нехорошие предчувствия окатывают меня с ног до головы.

Я многозначительно покашливаю, чтобы привлечь внимание. Илона наконец-то отрывается и смотрит на меня поверх очков. Они у неё модные, очень ей идут.

– О, Константин Игоревич! – восклицает она так, словно мы сто лет не виделись и на фига сегодня встретились.

– Где Софья? – спрашиваю напрямую и убиваю взглядом.

– Я её в центр отпустила. Осмотреться. Вы не переживайте, не одна, в сопровождении опытнейшей сотрудницы, которая на досуге детишек собаку съела.

На секунду Илона зависает, видимо, решая, хорошо ли звучит подобная фраза. Да, негуманненько вышло, но мне сейчас не до подколок и словессных баталий.

– Наталья Алексеевна отзвонилась, захлёбывалась от восторга – так ей твоя девочка по душе пришлась. Они там уже второй час зависают. Если вы заметили, мой рабочий день как бы уже закончился, но я заработалась, вас ожидаючи. Я ведь знала, что вы приедете и потребуете отчёт о проделанной работе.

Она словами словно картину маслом писала. У меня даже в голове зазвенело от её делового тона, в котором я всё равно улавливал нотки сарказма.

– А вы, значит, не в восторге? – прервал я её словоизлияния и почувствовал, как гулко бьётся моё сердце.

Кажется, я готов Илону на мелкие клочки порвать. Кинуться в защиту, задавить аргументами, затолкать её сарказм куда подальше. Но Илона удивила.

Посмотрела на меня пристально и очень серьёзно кивнула:

– Будет толк. Со всей ответственностью заявляю. Правда, она как котёнок слепой и беспомощный тыкается, но так храбро, что этот энтузиазм покрывает все её недочёты, которые скорее от незнания вылезают. Как вы и говорили: очень умная, любознательная девочка. К тому же, есть в ней несомненный плюс: хочет, может, стремится учиться и не стесняется спрашивать и переспрашивать, если чего-то не знает или не понимает.

Я вдруг почувствовал, как меня отпустило. Натурально. Будто кто в лёгкие закачал слишком много кислорода. Софья справилась! У неё получилось! Особенно, если учесть, что Илона не самый мягкий человек и похвалы от неё не дождёшься веками.

– Рад, что вы смогли найти общий язык, – говорю намного спокойнее, чем до этого.

– Жаль, что она здесь надолго не задержится, – вздыхает Илона.

– Почему? – прищуриваю я глаза.

– Потому что вряд ли вы ей разрешите пахать в полную силу. А тут только так нужно, – крутит ручку в руках Илона. – К тому же, невеста, – кидает она на меня задумчивый взгляд. – Молодая. Туда-сюда – и вы её ребёнком наградите.

– Это разве плохо? – смягчаю голос по максимуму.

Илона одинока. У неё нет детей. Она замужем за работой. И я вдруг думаю, что это неправильно. Но вмешиваться в её личную жизнь не имею права. Она мой подчинённый, но не подруга. Давать советы и говорить по душам – на такой уровень отношений мы не переходили. Так, подшучивали иногда, но серьёзные беседы на эту тему вести я опасался.

– Нет, конечно. Все хорошие девочки должны выходить замуж и рожать детишек.

В голосе её прорезается горечь, а в глазах мелькает тоска. Но Илона на то и сильная женщина: умеет владеть собой и управлять эмоциями.

На несколько мгновений повисает тишина. Я не хочу развивать эту опасную тему или утешать – Илона не любит показывать свои слабости и плохо прощает тех, кто кидается грудью на амбразуру и начинает убеждать, что всё в этой жизни прекрасно.

Да и что я могу ей наобещать? Что за поворотом её тоже ждёт принц? Его там нет. А если есть, она с ним и без моих утешений встретится рано или поздно.

– Так Соня в центре, говоришь?

– Да, – улыбается Илона многозначительно. – Есть возможность увидеть её в деле. Пойдёмте, мне тоже любопытно. Насколько я поняла, там она другая. Хамелеон! В хорошем смысле этого слова! Или – как сказали бы наши бабушки – многостаночница! Но тем интереснее.

Мы спускаемся вниз. Детский центр «Пумба» – любимое место не только ребятни. Там и взрослые нередко проводят время. Иногда они хуже детей.

– Я не хочу быть полосёнком, – горько рыдает малыш – пухленький, со вздёрнутым носиком.

– Ну не хочешь – не надо, – вытирает ему щёки моя Соня. – Будешь зайкой! – надевает она ему на голову обруч с ушками.

– А ты? – забывает, как реветь, упитанный зайка с воистину поросёнковским «пятачком» вместо носа. Его, наверное, дрязнят…

– А я пообещала, что буду за свинскую команду играть, – разводит она руками и со лба на нос натягивает искусственный «пятак», сразу становясь смешной и забавной. А ещё эти ухи, ухи… лопухами. Мой красивый белокурый поросёночек…

– Я хочу с тобой, – тянет её за руку пацан.

– Тогда ты против своих будешь играть. Это не хорошо. Своих нельзя предавать, понимаешь?

– Ладно, – тяжело вздыхает малыш, стягивая с себя заячьи уши. – Тогда можно я носик не буду надевать?

Перебежчик. Но ты прав, пацан, я бы тоже за поросят пошёл играть только потому, что там есть вот это моё и только моё чудо…

– Йуху! – вздёргивает рукой Соня. – Мы самые лучшие в мире поросята!

Все, кто в её команде, дружно кричат, приветствуя своего лидера. И соревнования начинаются, когда последнему свинёнку уши надевают. Тому самому, что рыдал. Чего, спрашивается…

– А вообще я вас понимаю, Константин Игоревич, – дышит мне на ухо Илона. Я о ней и думать забыл напрочь. – Такая уговорит на любую авантюру. Не удивительно, что вы «поплыли».

– Вообще-то это я её уговорил, – говорю правду.

– Правда? – приподнимает бровь Илона.

– Истинная, – киваю я ей, не отрывая взгляда от Сони, что скачет, подбадривая лопоухих поросят. – Слишком много вокруг свиней. И я решил, что в обществе поросят намного безопаснее.

– Согласна, – складывает на груди руки Илона. – Поросята в силу своего возраста абсолютно безопасны.

Вот же стерва! Но умная и прозорливая. За что и ценю.

Глава 51

Софья

Блин, блин, блин…

Я красная, потная, со спутанными волосами, в дурацких ушках и с пятаком на всё лицо. А Костя стоит и смотрит на меня, улыбается так, как умеет только он. От его улыбки сердце останавливается.

Прекрасно. Леди Свинка ждёт своего рыцаря.

Нет, я не стесняюсь, что играла с малышами. Победили, между прочим. Но чтобы зайчики не расстраивались, объявили боевую ничью, и подарки получили все детишки.

Они бы ещё веселились, но Наталья Алексеевна увела их к более спокойным занятиям, пока родители не заберут.

– На сегодня рабочий день закончился, – смотрит на часы Костя и хмурится. Не сильно, но я вижу, как сходятся его брови.

Да, уже девятый час. Пора расставаться. Я даже не думала, что мне настолько понравится. И не только работа в центре, но и рутина, которая обрушилась на меня как на личного помощника Илоны Александровны.

Многому придётся учиться, но я полна оптимизма. Словно крылья за спиной развернулись. Летать хочется. Энергии – море. И, положа руку на сердце, в «Нашем доме» мне нравилось намного больше, чем в «Голубой лагуне».

Костя меня торопит. Наверное, у него дела, а я задерживаю.

– Ты знаешь, – говорю я ему, – тебе не обязательно тратить время на меня. Я вполне сама могу домой добраться.

У Громова черты лица становятся каменными. Что я такого сказала? Обиделся? Я ведь как лучше хотела.

– Ну, то есть, – пытаюсь оправдаться, – у тебя своих дел полно. А ты со мной возишься.

– Сонь, – поправляет он мне прядь, что выбилась из причёски, и я замираю, как заворожённая. Жест… слишком интимный, что ли. И нет, я не хочу отшатнуться. Даже наоборот. Это всё будоражит, будит какие-то непонятные чувства. Я не знаю, как себя вести, а поэтому стою по стойке смирно, пошелохнуться боюсь, – я всегда делаю только то, что хочу. И раз я здесь, значит у меня есть время и желание тебя встретить и проводить домой. Давай, одевайся, а я тебя подожду на улице.

Я убегаю. Спешу. Понимаю, что Костя всё равно никуда не денется, но мне не хочется заставлять его ждать. Поэтому я буквально вылетаю из кафе и плюхаюсь на переднее сиденье, готовая снова оправдываться. Только силой воли я себя сдерживаю.

Костя смотрит на меня, облокотившись на руль. Взгляд у него тёплый, с искрами смеха, но он не смеётся – только его глаза, что, кажется, обволакивают меня. Я и так запыхалась, пока бежала, а тут и вовсе дыхание сбивается.

И только потом я понимаю: что-то не то. Запах в машине какой-то… странный. Кручу головой, пытаясь понять, в чём дело, и вижу их.

Цветы. Много. Всё заднее сиденье завалено.

– Свадьба или похороны? – срывается с моих губ, и я вдруг понимаю, что бестактная дура.

Громов смеётся так, что уши закладывает.

– Вообще-то, это тебе, – говорит он, когда немного приходит в себя. У него даже слёзы на глазах выступили. Да уж, повеселила. – Нет, ну если ты хочешь, свадьба – запросто. Второй вариант не нравится мне категорически.

– Зачем же так много? – кошусь я на цветы, что свалены кучей. Мне их жаль. И денег, потраченных на цветы, тоже. Это ж сколько всего на них можно было купить?

Я мысленно бью себя «по рукам» и мозгам. Нельзя считать чужие деньги! Это нехорошо!

– Чтобы Островскому нос утереть? – сверкает Костя глазами, и я понимаю: он улыбается, шутит над собой, но вполне серьёзно об этом говорит.

И я делаю то, чего при других обстоятельствах никогда бы не сделала.

– Ты и так давно ему нос утёр, Кость, – глажу я Громова ладонью по щеке. – Ты нас с Вовкой спас. А он… всего лишь извинялся за своё хамство. Поэтому те цветы для меня ничего не значат. Так, красивые растения. А я очень практичная. Выкинуть жалко. Я всегда такая. То ли жадная, то ли домовитая.

Он накрывает мою руку своей. Не даёт убрать.

– Мне очень нравятся домовитые девочки, – говорит он и легко целует меня в нос. – Может, поэтому хочется сделать тебе приятное. Цветы подарить, например. Чтобы ты радовалась. И неплохо, если бы они для тебя что-то значили, Сонь.

У меня внутри революция. Становится жарко. Я чувствую, как грохочет сердце и учащается пульс. Костя уже не первый раз говорит, что я ему нравлюсь. Но я всё же не позволяю себе надеяться. Лучше не обольщаться. Но для той цели, которую я себе поставила, это очень даже хорошо.

Костя отпускает мою руку и заводит мотор.

– Мы с Илоной обсудили мой график. Сделали его гибким. Завтра, например, нужно уйти пораньше. Пятница. Вовку забрать из садика. И выходные у меня будут, как положено. Ты же знаешь: я хочу с Вовкой хотя бы пару дней общаться полноценно.

– Так и будет, – говорит Громов уверенно. Мне бы у него набраться побольше смелости. Научиться вести себя спокойно и с достоинством. В моей новой жизни, откуда я решила вычеркнуть страх, только так себя вести нужно, иначе ничего не получится.

Немного царапнуло, но так, по краю сознания. Его уверенность. Ну, как бы он меня на работу устраивал, мог договориться, конечно. Но Илона Александровна показалась мне женщиной, которая не особо поддавалась на какие-то уговоры. У неё всё чётко, грамотно, без перекосов. Такая кого попало слушать не будет. У Илоны Александровны всегда собственное мнение имеется. А Костя будто бы знал, как она поступит.

Чувство было… неприятное. Я вдруг поняла, что думаю: что их связывает? Илону и Громова? Может, у них что-то намного большее, чем дружба или деловые отношения? Ведь просто так людей с улицы не берут.

С другой стороны, цветы Костя купил мне, а не Илоне. Много цветов. Я столько за всю свою жизнь не видела, разве что в цветочном магазине. Именно это чуть приглушило мою тревогу.

Он мне нравится. Как мужчина. Не друг, не товарищ, не человек, который помог и оказался добрым. Нравится! По-настоящему!

Это было как молния. Озарение. Вспышка, что ослепляет, но не пугает.

Кажется, мы о чём-то говорили. Костя спрашивал, я отвечала, а сама лелеяла тот свет, что родился внутри, подобно утреннему рассвету – нежному, робкому, но такому прекрасному.

– Гляди-ка, Анатольевна, ещё один хахаль цветы дарит. А она улыбается! – эти две сморщенные престарелые «сливы» даже вечером по домам не сидят, воздухом дышат у подъезда, провожают меня презрительными взглядами. А я иду с охапкой цветов, что в руки еле помещается. И это ещё не все цветы. Костя сказал, остальные сам занесёт. Лучше бы подъездную дверь открыли, но не шелохнулись же, чтобы мне помочь!

И тут случилось то, о чём точно внукам рассказывают.

Костя подоспел. Дверь открыл и, пропуская меня, повернулся к престарелым блюстительницам нравственности и сказал:

– Софья – моя невеста. А я не люблю, когда о моей невесте говорят плохо или сочиняют небылицы.

– Ой, Костичек! – вдруг сладко пропела та, что без конца Анатольевну дёргала. – А я-то думаю, что за девушка тут новенькая? А оказывается, своя! А Лика Степановна в курсе? Да? Ну и молодцы. Вот и хорошо. Надо же! Ага!

Она там ещё что-то рассказывала, сыпала бисером угодливым. Кажется, дорвалась до новой сплетни. А я уже не слушала. На секунду к стене привалилась и глаза прикрыла.

Может, у меня всё же есть шанс стать Косте не просто девушкой по договору, а чем-то больше?.. Раз он так смело афиширует наши недоотношения?..

Глава 52

Костя

Пятница стала воистину знаменательным днём.

Я принял важное решение – расстаться с «детством». Я и раньше над этим задумывался – снять «фрак» бармена, а теперь понял: пора взрослеть. Хватит уже развлекаться и релаксировать. У меня, если всё получится, перемены в жизни намечаются, а я всё как юнец развлекаюсь.

– Да ты с ума сошёл, Громов, – сел на задницу Андрей, когда я пришёл к нему при полном параде вести деловые переговоры. – Не ожидал от тебя. Зачем тебе «Лагуна», признавайся!

Андрей жутко любил сплетни. Жил ими, питался. Если за сутки не поймает «сенсацию», у него ломка начиналась. К счастью, он владел таким бизнесом, что невероятных событий хватало с головой.

В этот раз он сделал стойку на меня.

– Нравится. Ностальгия замучает, – сказал первое, что в голову пришло. Я решил «Лагуну» Андрею не оставлять, а перекупить.

– Лукавишь! – щурит он глаза и разглядывает меня с жадным интересом. – Ой, не договариваешь! Ты бы лучше сам признался, мы ж всё-таки бизнес-партнёры как-никак. Это ж дорогого стоит, Константин! Да и это место мне тоже дорого, как ты понимаешь. Просто так сразу и не решишь…

Он тянет время – это я тоже понял. Да, Гришковец плохо расставался со своими «детищами», но деньги любил, поэтому я нагло решил на этом сыграть.

– Думай до понедельника, – сказал я жёстко. – Ну, а нет, либо выкупишь свою долю, либо я найду другого покупателя.

С этими словами я решил удалиться, оставив Андрея в полной дезориентации и прострации.

– Подожди, подожди! – мчался он за мной, путаясь в атласном халате (да, богема в офисах штаны протирал редко, пришлось к нему неофициально нагрянуть). – Что ж ты такой резкий, Громов, как сидр моей тётушки Лолы! Ты хоть намекни, а? Что за спешка? Что за кипеш?

Я остановился. Посмотрел на Андрея проникновенным взглядом и выдал:

– Я наконец-то понял, что для меня важнее всего.

– И что же? – снова становится подозрительным мой бизнес-парнёр.

– Жизнь, – похлопываю я его по плечу. – И роль бармена и совладельца в новой жизни меня больше не устраивает.

Конечно же, Гришковец так ничего и не понял. Я оставил его крепко зависшим в какой-то потусторонней реальности, где он, по всей видимости, решал непосильную задачу: во что бы то ни стало выяснить, какая муха меня укусила и что за всем этим стоит.

Я решил ему задачу не упрощать. Возможно, это как раз сыграет мне на руку и сделает его более покладистым и пушистым. Надежды были, хоть и весьма сомнительные: несмотря на стойкую игру в богему, Гришковец до мозга костей был всё же дельцом, который не любит упускать свою выгоду.

Хоть и разговор получился тягучим, вышел я от Андрея в приподнятом настроении. У меня было что вспоминать.

Например, как мы вчера с Соней букеты по всей квартире расставляли, а она сокрушалась, что я абсолютно не подумал: цветы могут завянуть, ей их жаль.

Под шумок я нашёл у Лики несколько ваз. У неё их много. Педагогическое прошлое махало мне «привет» и радовалось: наконец-то всем этим пылящимся раритетам нашлось достойное применение.

С особым наслаждением я выкинул в мусорное ведро веник от Островского.

– Завяли, – сказал я Соне, которая молча взглядом проводила вполне ещё свежие розы в последний путь. Не возмутилась. И вроде бы не огорчилась. Ещё бы: цветов было столько, что вряд ли пять несчастных роз ранили её впечатлительное сердце.

На ужин не остался. Решил убраться подальше от греха: меня к Соне тянуло так, что я сам себя боялся, а пугать её в мои планы не входило. Но в коридоре, уже за шаг до спасительной входной двери, мы всё же поцеловались.

Она сама. В щёку меня поцеловала. Ну как тут устоять? Особенно, когда она так доверчива. Не льнёт, конечно, но уже и не шарахается.

Я мудро рассудил, что пройдёт время – и всё у нас сложится, как надо. Главное – не накосячить.

С Илоной мы тоже её график работы обсудили. Судя по всему, акула почувствовала добычу, и ей не очень-то хотелось выпускать мою девочку из своих цепких рук. Я прекрасно понимал, к чему эти разговоры о женитьбе и детях. Привыкнет, обучит – и придётся расставаться. А Илона делиться не умела. Точнее, со скрипом. Но об этом можно подумать позже. Есть дела куда важнее и актуальнее.

Весь день я убил на завершение насущных дел. Сдал полномочия очень хорошему пареньку – относительно молодому, вежливому, приятному. Я давно к нему присматривался. Он у меня проходил «практику», и я мог со спокойной душой и лёгким сердцем оставить свой «ответственный» пост бармена.

Вечер у меня был расписан по минутам. Во-первых, заехал за Соней и вырвал её из скрюченных пальцев Илоны. Судя по всему, второй рабочий день прошёл на «ура», и моему директору было мало: она вошла во вкус.

– Привет, – улыбнулась мне Софья, и я почувствовал, как тает в груди сердце. Ничего подобного никогда не ощущал, поэтому ловил мгновения настоящего счастья.

– Жду в машине, – посмотрел я на часы, пытаясь не расплыться в ответной улыбке: Илона слишком пристально за нами наблюдала. – Поедем за Владимиром. Он небось уже все глаза проглядел.

Всё, что я делал, казалось очень правильным. Я ощущал себя отцом семейства, хоть нас с Софьей даже высокие отношения пока не связывали, я уж не говорю о чём-то более приземлённом, что в последнее время занимало все мои мысли. Но, может, как раз в этом и вся суть: я настроился на длительную осаду, и это будоражило меня гораздо больше, чем, например, секс без обязательств, когда тело получает желаемое, а всё остальное молчит.

– Костя! – кинулся ко мне ребёнок. Я подхватил его на руки. Почувствовал, как детские ладошки обнимают меня за шею. Внутри что-то дрогнуло с такой силой, что я даже испугался немного. Ждал. Как можно было отказаться от собственного сына? Я не понимал.

А потом, пока Соня помогала Вовке одеться, я подумал: и хорошо, что этого козла в их жизни нет. Я б всё равно его не потерпел, так что пусть и дальше пасётся подальше от моей девочки и её сына.

Я их в кафе повёл. Не спрашивая. А то я Соню знаю: начнёт упираться. А так всё прошло замечательно. Вовка все Сонины аргументы разбил налету.

– Ой, как кла-а-а-асно! – восхищался ребёнок. – Тут так красиво. Посмотри, Сонь, какие фонарики! А почему тут скатерти разноцветные?

У Вовки всегда миллион вопросов. И это мою домовитую девушку немного притормозило с угрызениями совести и страданиями.

– Хорошо, – вздохнула она чуть позже, когда мы почти поужинали. – А то я ничего и не приготовила, – кидает всё же виноватый взгляд на меня, а потом любуется украдкой Вовкой, что храбро расправлялся с десертом. Я ему мраморное желе заказал. И вкусно, и калорий немного, и забавно.

– Ешь и отдыхай, – накрыл я её руку своей.

Соня посмотрела на меня с благодарностью. Пальцы её робко шевельнулись в моей ладони, и я почувствовал себя героем.

– Завтра нас Лика ждёт, – сказал уже в машине. – Я заеду за вами часов в одиннадцать. Выспись, пожалуйста.

И выразительно на Вовку посмотрел. Соня рассказывала, что он по выходным её будит пораньше. Вовка сделал вид, что выглядывает что-то за окном. Я надеялся, что мой выразительный взгляд он понял, но на всякий случай поговорю с ним ещё по-мужски, когда приедем.

Вечер прошёл замечательно. Настроение у всех зашкаливало, и ничто не предвещало глобального катаклизма. Однако он зрел, бил в нетерпении модельным сапожком и ждал нас аккурат возле подъезда.

– Здравствуйте, мои дорогие! – кинулась яркая птица какаду нам навстречу, широко расставив «крылья». Улыбалась за все шикарные тридцать два и даже в темноте радовала глаз экзотическим загаром до черноты. – Ну где же вы пропадаете? Я тут замёрзла вас ждать!

Вовка смотрел на незнакомую тётю во все глаза. Соня замерла. Я тяжело вздохнул.

Тяжёлая кавалерия прибыла. Прилетела с шашкой наголо. Здесь больше подошёл бы лазерный меч джедаев, но лучше никому об этой мысли не говорить, потому что в следующий раз она им вооружится и будет махать мастерски, рассеивая тьму.

– Здравствуй, мама, – произнёс я и встал за Сониной спиной. Сжал Софьины плечи покрепче. Чтобы не сбежала, естественно.

Глава 53

Софья

Мама?! Нет-нет-нет! Судьба меня к такому не готовила. Я вообще пока ни к чему не готова, а уж к маме Кости – тем более.

Он обнял меня за плечи. Крепко. За спиной – его мощная грудь. Странно, но это мой тыл. И меня это успокаивает немного. Что бы ни случилось, я знаю: Костя – нерушимая опора, и никаким мамам, даже своим, он меня на съедение не отдаст.

Как только она нарисовалась, я подумала совершенно не то. Возможно, темень ей в помощь, а может, у меня мысли какие-то неправильные, но я почему-то решила, что это Костина любовница. Ведь у него же должна быть женщина?.. Ну, то есть была же?.. А может, и есть… Я об этом не думала до того мгновения, пока не увидела эту охренительно шикарную женщину.

Ну, вот такая я. Сразу о плохом. А ведь настраивалась, что буду искать в каждом дне что-то положительное, радоваться любой мелочи.

– Здравствуй, Соня, – тянется она ко мне, явно намереваясь поцеловать. И это… сбивает с толку. Обычно мамы не очень-то жалуют девушек своих сыновей. Она не такая?.. Опыт у меня – преимущественно из рассказов знакомых и немногочисленных подруг, а также моей мамы, которая рассказывала, как в штыки приняла её бабушка Лиза. Та самая, что нам с Вовкой квартиру оставила.

Если бы не Костя, я бы, наверное, дрогнула. А ещё лучше – убежала куда-нибудь. А так он меня удерживает, а мама его всё же оставляет на щеке очень уверенный поцелуй. Со вкусом. Смачно.

Я кошусь на её яркие губы и представляю, как сейчас выгляжу. Благо, престарелых сплетниц на улице нет – сегодня не гуляют. А то бы впечатлений им хватило на год.

– Давай знакомиться, – вытирает она с моей щеки отпечаток своей помады. – Меня зовут Алина Степановна.

– Очень приятно, – бормочу я избитую вежливость и желание убежать куда-нибудь растёт в геометрической прогрессии.

– А кто это у нас такой тихий? – переключается она на Вовку.

Вова вообще-то не самый тихий мальчик, но мы все, мягко говоря, ошарашены необычайным энтузиазмом и напором Костиной мамы.

– Я Вова Ковалевский, – бурчит мой братишка и пытается сохранить важное лицо. По быстрым взглядам, что он бросает на Алину Степановну, я понимаю: она ему нравится. Ещё бы: такая яркая птичка ни одного мужчину равнодушным не оставит, и не важно, сколько им лет. Алина Степановна рождена была пленять и покорять.

– Ну что, в гости пригласите?

Можно подумать, у нас есть выбор. Пока мы добираемся до квартиры, я лихорадочно думаю, всё ли у меня на месте, не разбросаны ли вещи и успела ли я помыть тарелку после завтрака.

Впрочем, с белоснежным платочком Алина Степановна по комнатам ходить не стала и мебель на наличие пыли не проверяла.

– Мам, а ты чего приехала? – спросил Костя, когда наконец-то до чая дело дошло. – Хоть бы предупредила, позвонила, я бы тебя встретил. А то как снег на голову.

– Скорее, как море и песок! – смеётся она. При свете она всё равно выглядит прекрасно и молодо. Я бы никогда не сказала, что у неё такой взрослый сын. – Ничего ты не понимаешь, Костя! Это же сюрприз! Мне Лика позвонила, сказала, что у вас проблемы. Вот я и решила помочь. Бросила Диего – пусть зарабатывает деньги, а сама прилетела, как только смогла. Буду Вову в детский садик водить и забирать. Это не дело, что ребёнок сутками пропадает. Лика не может – у неё свои дела и заботы: дом, Ася маленькая. А я как раз свободная, как ветер. Хочу на море загораю, хочу – домой вернулась, вам помогу. Будешь, Вова, с Алиной дружить?

Вовка колебался недолго.

– И пойду в новый садик? – сразу же уточнил он.

– Ну, конечно же! Тебя там ждут!

– И никакой пятидневки? – сразу же почуял выгоду от сотрудничества с Костиной мамой.

– И никакой пятидневки! Буду тебя отводить, забирать. Мы с тобой в очень хорошие кружки запишемся. Что тебе нравится, Вова?

Деятельная. Очень. У меня голова кругом идёт, но я стараюсь держаться. Костя рядом, и это снова успокаивает.

– Она хорошая, – говорит он, как только Алина Степановна уходит с Вовкой в нашу комнату. Брат ей собрался показывать картину, что они с Костей начали собирать из паззлов, – только шумная. Лика проблемы решает по-своему. Маму из Коста-Рики выписала. Для Вовки, я так понимаю.

– Как-то неудобно, – ёрзаю я, терзаясь муками совести. – Из-за нас прилетела издалека. А что будет, когда она узнает, что у нас… договор?

На миг у Кости челюсть каменеет, а затем он улыбается.

– А мы ей не скажем, – целует он меня вначале в нос легонько, а затем – в губы.

Оттого, что поцелуй получается украдкой, ощущения очень острые. Ведь его мама нас может застукать, но Костин интерес ко мне я считаю хорошим знаком. Я ведь всё решила для себя? Нужно жить здесь и сейчас, а что будет потом – лучше не думать.

– До завтра, Сонь? – спрашивает он меня и смотрит, смотрит так, что дыхание останавливается, воздуха не хватает. – Вовке спать пора. Пойду, вызволю его из цепких рук нашей мамы.

Наша. Будто кирпичом по голове. И я не нахожусь, что ответить. Возразить сил нет. Костя так легко и непринуждённо об этом говорит…

– До завтра, – невольно цепляюсь за него.

Он выйти из кухни собрался, а я его задерживаю. Но он и не против. Поворачивается ко мне и снова целует. Ладонями лицо гладит. Прижимает к себе. И я понимаю, что я ему больше чем нравлюсь. Он меня хочет. И почему-то ни капельки не страшно. Даже наоборот – хочется к нему посильнее прижаться. Сумасшествие. Но такое запретно-красивое, никогда ещё мною не испытанное.

Костя наконец-то отрывается от меня. Выдыхает шумно, волосы мне поправляет.

– Я пойду, Сонь. А то не уйду.

И снова смотрит на меня. Испытывающе. А я понимаю, что не могу. Тут его мама. Вовку надо спать укладывать. Но в этот миг мне кажется, что я всесильная, как волшебница. Могу кивнуть – и Костя останется со мной. И между нами наконец-то случится «это». А ещё понимаю: всё получится.

Сердце грохочет, заглушая все звуки. Губы горят. Щёки тоже.

Он отступает от меня, видя, что я колеблюсь.

– Мам! – зовёт он Алину Степановну. – Мы уходим!

– Кость, – снова зову я его. Он оборачивается. С надеждой в глазах. Но я о другом хочу попросить, – давай Михайловну навестим, перед тем как за город ехать. Я обещала на выходных. Во вторник – операция. Поддержать хочу. И соскучилась очень. Мы только перезванивались на этой неделе.

– Конечно, – кивает он.

– Уже уходим? Как уходим? – огорчается его мама. – Мы тут только по душам с Вовочкой разговорились.

О, да. У Вовки лицо довольное. И я невольно хмурюсь, вглядываясь в его лицо. Что он ей наговорил, интересно?

– Пошли, пошли, мам. Завтра наговоритесь. Времени будет предостаточно. А сейчас Вове нужно спать и Соне отдыхать. Неделя была очень сложной.

Я провожаю их до двери. Алина Степановна прощается горячо. В этот раз расцеловывает меня в обе щёки с чувством. Будто я ей родная. От этого тепло в груди. Приятно. Она ведь не играет – искренняя. Взгляд у неё хороший, добрый. Но я всё равно выдыхаю с облегчением, когда за ними закрывается дверь.

Кажется, смотрины удались. Только что мы будем говорить ей потом? Она ведь огорчится… И не думать об этом не получается, хоть плачь.

Глава 54

Костя

– Кость! – требовательно смотрит на меня мать уже в машине. – А вы что, не вместе? Я чего-то не понимаю, да? Девочка хорошая. Замечательная даже. Немного робкая, но, думаю, это даже хорошо. Со временем освоится. Но вы ж современные, правда? А она вроде как мама. Ну то есть не кажется ли тебе, что…

– Не кажется, – перебиваю я её. – И давай договоримся: ты не вмешиваешься в наши с Соней отношения. Я этого терпеть не могу. Знаю: у тебя энергии на троих, и будь твоя воля, ты бы за всех всё сделала и решила. Но то, что происходит между мной и Соней – табу. Не влезать, не вмешиваться, не советовать, не лезть в душу. Особенно ей. Договорились? Я сам разберусь, как мне с ней себя вести, что делать и когда нам вместе спать.

Мама наконец-то затихает и смотрит на меня с грустью.

– Как же ты вырос, сынок. Взрослый совсем. А я так много упустила. Конечно, я не буду вмешиваться, но немножечко помочь вам можно? То, что в моих силах? Мальчик у Сони замечательный, светлый такой, простодушный. Повезло. Ведь тебе его отцом быть предстоит.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Мама нас уже поженила, в постель уложила, все проблемы решила и Вовку усыновила.

Собственно, я сам во всём разберусь, но мамина деятельность из ушей прыгает. Не терпится родительнице на правильный путь всех направить. Почему-то вспомнился старый анекдот с сакраментальным вопросом, почему на площади сексом нельзя заниматься. Потому что советами замучают. Это как раз тот самый случай.

– Мам, – предупреждающе хмурю я брови. Для вида больше – я на неё на самом деле не сержусь, но если не сделать зверское лицо, она ж не остановится. Будет нестись вихрем, сметать всё на своём пути, везде совать нос, причём с самыми добрыми намерениями.

У нас с Соней, кажется, только-только всё налаживаться стало. И мне бы не хотелось, чтобы мама своей бурной деятельностью её спугнула.

– Молчу, молчу, молчу, – поднимает она вверх руки. – Ты прав. Лучше молчать, чтобы не спугнуть. Наконец-то и к тебе постучалось то самое. Важное. А то мы с Ликой переживали жутко. Расстраивались. Ведь это же то самое, Кость?

Она смотрит на меня с надеждой. Жадно.

– Да, мам, – легко соглашаюсь. – Я её люблю.

И всё встаёт на свои места. Оказывается, счастье может прийти не только рядом с девушкой, что поселилась в твоих мыслях, сердце и душе. Счастье довольно улыбается, если ты неожиданно находишь самые важные и правильные слова.

Софья

Утром Вовка не забывает о ритуале. Кажется, Костя его просил дать мне выспаться, но это же мой ласковый и настырный брат. Да я и не сопротивляюсь, когда он пальчиками пытается приподнять мне веки.

– Сонь, а давай погуляем? – смотрит он на меня честными глазами, как только понимает, что я проснулась. – Там погода хорошая. И ждать Костю не так долго будем.

– Тогда умывайся, позавтракаем и пойдём на улицу, – прикрываю глаза. Я бы с удовольствием часик ещё подремала, но мы с Вовиком пять дней толком не виделись. Я не могу отбирать у него священные часы общения. Их и так мало выпадает на нашу долю.

На улице и впрямь чудесно: морозец, солнышко, безветренно. Снега, правда, почти нет, но нас это не пугает. Тут неподалёку я парк заприметила. Туда мы и направились.

– Алина классная, правда? – выдаёт брат, и я смотрю на него строго. Вовка тут же делает круглые глаза и становится ещё больше похожим на медвежонка. – А что? Она сама сказала: я тебе, конечно, бабушка, но зови меня просто Алина, мне приятно!

– Ты что там ей вчера наговорил? – включаю я подозрительного Шерлока Холмса, что должен добыть важные сведения.

– Да не проболтался я, – тяжело вздыхает ребёнок. Зато сказал, что Костя на тебе жениться будет! Ей понравилось!

Я в ужасе прикрыла глаза. Господи, что у него в голове? Ему ж пять лет! И откуда эти мысли про «жениться»?

Но расспросить я ничего не успеваю: нам навстречу бежит чудная парочка: длинноногий Жак Паганель и радостная псинка. Вот так встреча! Надо же.

– Соня! – кусает губы Паша. – Как же я рад тебя видеть! Вы тут живёте недалеко? Значит, соседи?

А потом он смотрит на Вовку, что завороженно уставился на собаку. Две мордочки друг друга внимательно разглядывают.

– Давайте знакомиться, молодой человек, – склоняется к брату в три погибели Жак Паганель. – Меня зовут дядя Паша. А это Люк.

Полущенок, поддакивая, звонко тявкает. Там, конечно, от салюки разве что уши похожие и мордочка остренькая, забавная. Ну, и худой он, но, подозреваю, это потому что туго малышу пришлось. А так… сильные гены двортерьера. Но Паше я об этом ни за что не скажу. Эта парочка выглядела такой счастливой, что хотелось погладить по голове и щенка, и мужчину.

Да, я всё о салюки вычитала в интернете. Должна же я была «познакомиться» заочно, что за чудо Паша забрал из питомника.

– Надо же, живём рядом, – всё никак в себя Паша прийти не может, качает головой в растерянности, когда Вовка показывает ему наш дом. То есть дом Лики. А потом до Паши «доходит»: – Ты что, с ним живёшь? – смотрит он на меня в ужасе, а мне вдруг становится смешно. Конечно же, я понимаю, о ком речь.

– Не с Костей. Его тётя нам квартиру сдаёт. Она теперь живёт за городом. А нам с Вовой жить где-то надо. Своего жилья нет. То есть имеется, но… – вздыхаю я горько.

И тут я вижу, как преображается Пашка. Он из Жака Паганеля, милого и рассеянного, вдруг превращается в очень собранного мужчину с цепким взглядом.

– А теперь поподробнее с этого места.

И я вдруг вспоминаю, что он юрист. Всё плохое с нами уже случилось. И ничего страшного не будет, если я ему расскажу нашу печальную историю, когда и квартира есть, и жить негде.

– Соня, ты как маленькая, честно. Вот посмотришь на вас: взрослые люди, грамотные все. Ты хоть бы в интернет залезла и посмотрела, поискала информацию, – Паша отчитывает меня, как я, бывает, Вовку, когда он набедокурит. – Твой отчим никакого права на квартиру не имеет. А отсутствие у тебя документов не делает квартиру чьей-то. Раз у вас составлено завещание, значит с документами, без документов – ты владелица. Это не дело, что ты с сыном скитаешься.

– С братом, – говорю я правду. – Вова мой брат, а не сын.

Паша на миг зависает, переваривая информацию. Снова неверяще трясёт головой, а у меня в это время звонит телефон. Костя. Что-то он рано.

Глава 55

Костя

– Сонь, а вы где? – спрашиваю, как только Софья отвечает. – Приехал и целую замок, вместо того, чтобы целовать тебя.

Да, я сумасшедше-смелый сегодня. Решил немного подшучивать, чтобы снять напряжение. Ну, то есть выбрал тон подходящий. Так-то я без шуток обо всём говорю, Соне только знать об этом не обязательно пока что.

– Мы в парке, гуляем, – слышу, как она запинается. Представляю, как мило краснеет. Она меня услышала, но предпочла сделать вид, что мои слова прошли мимо.

– В том, что ближе к дому? Тогда ждите, я скоро буду.

Тут до парка – рукой подать, дорогу перейти. Поэтому я почти бегу, предвкушая встречу.

Думаю, как увижу Соню в забавной шапочке. Как кинется ко мне Вовка – забавный медвежонок. Соня так его называет, а он и впрямь похож. Маленький человечек, который понимает толк в «жениться» и очень заботится о маме.

Я их увидел издалека, и весь романтизм вышибло из меня взрывной волной. Хорошо, что до них не два шага пройти, а то бы убил этого дрыща Павла Полозова. Ну, в снегу повалял бы точно.

Но у меня как раз было время для маневра и обуздания низменных чувств, что застилали глаза и отключали напрочь мозг.

Мы это уже проходили. Я помню, чем это закончилось. И если меня снова понесёт, как свихнувшегося коня, никому лучше от этого не станет.

Полозов и так в штаны наложил – по лицу вижу. Соня тоже слегка напугана. Кто мне по-настоящему рад, так это Вовка.

– Костя! – кидается он ко мне. Совсем как я себе нафантазировал. Вслед за ним, вырвав поводок из рук Полозова, несётся, звонко лая, щенок. Забавный такой, ушастенький. Самый настоящий дрыщ, этот Паша. Собаку и ту удержать в руках не может.

Смешно, но именно это успокаивает меня окончательно. Ну что с него возьмёшь, убогого? Пусть живёт.

– Привет, – подхватываю я Вовку на руки. – А это что за чебурашка? – киваю на собаку.

– А это Люк. Он дяди Пашин, – докладывает мне пацан. – Правда красивый?

– Правда, – целую его неожиданно сам для себя в румяную щёчку. – Привет, Софья. Здравствуйте, Павел, – здороваюсь спокойно и вижу, как нервно сглатывает Полозов. – А я пораньше приехал. Ты к Михайловне хотела съездить. Надо бы успеть, потому что потом за город. Мама нас будет ждать, а Лика уже три раза звонила, беспокоится, чтобы мы не задерживались.

Не знаю, как мне удаётся всё это проговорить спокойно. Но я вижу, как у Сони теплеют глаза. Из них уходит испуг. Она улыбается мне.

– Да-да, конечно, я как-то не подумала, что нас ждут точно в определённое время, думала, можем подъехать попозже. Ну, нам пора, – поворачивается она к Полозову. – Была рада увидеться.

– До свидания, Соня. Я позвоню, – произносит этот самоубийца. Теперь я точно знаю, почему быки кидаются на красную тряпку. Она их бесит. Просто у быков не хватает мозгов сдержаться. – Будьте здоровы, Константин, – Полозов старается говорить с достоинством, но у него выходит так себе, на крепкую троечку. Молодец. Не такой уж ссыкло, как мне казалось. Есть в нём сила духа. Штаны, небось, от страха мокрые, но держаться пытается изо всех сил.

– И вам не хворать.

Мы сейчас с ним как два идиота из прошлого. Расшаркиваемся. Друг друга на «вы» величаем, хоть любой прохожий понял бы: между нами взаимная неприязнь.

Или как два актёра погорелого театра. Плохих актёра. Пыжимся хорошо заученную роль играть, а получается смешно, напыщенно, картонно. Но для непритязательных зрителей сойдёт.

Мне важно, чтобы свет из Сониных глаз не уходил. На всё остальное плевать. И если для этого придётся потерпеть дрыща Полозова, я согласен. Чёрт с ним. Хотя так и подмывало мордой его в сугроб пихнуть. Жаль, сугробов ещё не подвезли – так, снежок небольшой, его собачке мордочкой тыкаться.

Мы уходим, а эта парочка – глиста и псинка – остаются. Я увожу своё «войско» как полководец, что выиграл сражение, и теперь гордо вышагивает, показывая свою мощь и превосходство.

– Спасибо, Кость, – омывает меня Соня синью своих бездонных озёр и легонько сжимает руку.

Она всё поняла. Догадалась, что я зубами скриплю, поэтому благодарит, что я срач не развёл. Вот же: молоденькая, но мудрая моя девочка. И становится вообще безразлично, что она сегодня с Полозовым столкнулась. Ну постояли они в парке на пионерском расстоянии, что из того? Идёт рядом, сияет. Хорошо, что я ревнивого быка в себе подавил.

Михайловна выглядела получше. Обрадовалась нам. Суетиться ей на больничной койке вроде бы как не было возможности, но она умудрлась и в полулежачем состоянии создать впечатление, что метушится, не знает, как получше свою радость выразить.

– Мои дорогие! Костичек! Софьюшка! Володенька, а ты подрос, пока мы не виделись!

Вовка даже выпрямился от важности, щёки надул.

– Бабушка Алина, мы тебе апельсинов принесли, я сам выбирал! А у меня теперь две бабушки Алины!

Парень знает толк, как Михайловну к жизни вернуть. У той аж глаза засветились от любопытства.

– Да ты что! – восхищается она, а ну рассказывай давай, пострел!

И Вовка сразу же сдал всю контору, показывая в лицах приезд моей мамы, её обещание его в другой садик перевести, а главное – долой пятидневки!

– Как хорошо-то, как замечательно, – радовалась Михайловна, словно Вовка ей сундук с сокровищами приволок. – Надо же! Какая замечательная у тебя мама, Костя!

Спорить я не стал. Мамы у меня золотые. Хоть первая, хоть вторая. Я давно перестал их разделять. Обе дороги одинаково. А ещё подумал: от их двойной любви, наверное, я никогда не чувствовал себя одиноким или обделённым, хоть никогда и не знал своего отца.

– Держитесь, Михайловна, – сказал я ей на прощание и поцеловал в щёку. У Островской глаза заблестели.

– Держусь, сынок, что остаётся делать? – погладила она меня по голове, как маленького. – Помирать-то ещё рано, как думаешь?

– Невозможно, Михайловна, – честно ответил я. – Столько ещё на этом свете дел – не сосчитать.

– И то верно, – соглашается она. – Правнуков дождаться хочу. Как думаешь, есть у меня шанс женить великовозрастного оболтуса?

– Шанс есть всегда, – говорю твёрдо. Моя ж мама дождалась, пока я созрею и встречу ту самую девушку. Вот и Михайловна обязательно дождётся.

– Вот и я так думаю, – машет она рукой мне вслед. – Иди уже, у тебя, вижу, всё хорошо теперь. А мне за Софьюшку спокойно. Хорошая девочка тебе досталась.

Она произносит это так, будто собственноручно самый главный приз мне в руки вручила.

И только позже я думаю: а ведь так и есть. Не будь Михайловны, мы бы с Соней могли никогда не встретиться. Но всё случается не зря. Так что Михайловне ещё жить да жить нужно. И наших с Соней детей дождаться. Мы ж всё же не чужие, получается.

Глава 56

Софья

Хорошо за городом. Плохо, что две мамочки – Лика и Алина – пытались меня откормить. Наверное, в женщинах это сильнее всего – заботиться, хлопотать, подсовывать кусочки получше. Я сама такая. И поэтому духу не хватило отказываться. Не хотела никого огорчать. Но сметать всё подряд всё же не решилась.

Зато Вовка оторвался от души. Мало того, что его пятидневка закончилась, так ещё столько впечатлений навалилось.

Под конец дня он не выдержал – уснул, счастливый и умиротворённый.

– Оставайтесь! – предложила Лика.

– Мы лучше домой, – покачал головой Костя. Он решал пока непосильную задачу, как забрать ребёнка, если он спит, а на улице крепчает мороз. Будить Вовку было жалко.

– Так езжайте, – махнула рукой его мама. – А Вова пусть побудет с нами. Вы не переживайте, я присмотрю. Мальчику всё равно нужно привыкать ко мне. Мы будем вместе в садик ходить, заниматься, общаться. Вот начнём с сегодняшнего дня. А завтра я его сама привезу. В лучшем виде и со свежими пирожками. Будем завтра с утра с Ликой печь.

Я колебалась. С одной стороны. А с другой… Вдруг поняла, что мне выпал шанс попробовать сделать то, что я надумала. Если решусь. Если получится. К тому же, мне с Костей надо поговорить.

Сегодня в парке я осознала, что поступала некрасиво, утаивая от него подробности нашего с Вовкой родства. Костя не заслужил такого отношения, хоть я его и не обманывала на самом деле. Это он ошибся, а я промолчала.

Мне сейчас многое виделось совершенно в другом свете. Будто мутный кадр, где ничего не различить, вдруг обработали, и он стал ярким, чётким, понятным.

Я нравлюсь ему. По-настоящему, а не потому что он хочет успокоить тётю или маму. Это же видно. Просто у моих страхов слишком большие глаза и причины, которые не давали мне понять и принять то, что есть на самом деле.

А Костя нравится мне. Очень. И дело не в том, что он для меня сделал и делает. Хотя и в этом тоже: его поступки – та самая надёжность, что позволяет мечтать о большем, хоть я себе до сих пор не позволяю до конца прорасти всем тем чувствам, что он вызывает во мне.

– Поехали? – делаю я первой шаг, после которого, я надеюсь, всё изменится. Смотрю Косте в глаза. Отчаянно. Сердце частит, дыхание останавливается. Мне всё же немножко страшно от собственной смелости.

– Тогда всем до свидания, – берёт он меня за руку и ведёт на выход.

В машине я так и не решилась начать важный разговор. Лучше на месте, когда глаза в глаза. Так будет сложнее и проще одновременно. Я точно буду знать, как он отреагирует на мои слова. А уж дальше – по обстоятельствам.

Костя, как обычно, провожает меня до квартиры.

– Зайдёшь? – спрашиваю, чувствуя, как немеют пальцы. Всё остальное дрожит, как у трусливого зайца.

– Зайду, – я вижу, как он немного колеблется, прежде чем ответить согласием.

Мы делаем всего один-единственный шаг через порог – и начинается сумасшествие. Это столкновение, способное вызывать пожар.

Костя целует меня. Мы так близко друг к другу.

– Соскучился, – шепчет он мне. – Как же я по тебе соскучился, Соня.

Не знаю, как мне хватило сил оторваться от него и притормозить.

– Я хочу тебе кое-что сказать, Кость.

– Лучше выгони сейчас, – шепчет он, расстегивая мою куртку. Руки ныряют под неё и блуждают по свитеру. – Потом будет поздно.

Я целую его в щёку. Мне не страшно. Не страшно! Я будто пьяная и счастливая до головокружения.

– Я не хочу тебя выгонять, Кость. Но нужно поговорить.

Он со вздохом отстраняется. Мы снимаем верхнюю одежду, проходим в комнату. Я стараюсь держаться от него подальше, чтобы не растерять остатки решимости.

– Это очень важно, Костя. Это касается моего прошлого. И Вовки.

Взгляд у Громова становится внимательным. Как же тяжело признаваться!

– Когда ты Вовку первый раз увидел, ты ошибся. Вова мне не сын.

– То есть? – по лицу не понять, о чём Костя думает. Он сразу будто замкнулся, маску нацепил.

Я со вздохом сажусь с Громовым рядом. Я бы за руку его взяла, чтобы решительность не растерять, но пока не смею.

– Вова мой брат. У нас не очень лёгкая история. Папа умер. Мама нашла Дениса. Или он её – уже не столь важно. Отчим вначале вроде как нас не замечал. А потом…

– Погоди, погоди, – подаётся вперёд Костя, и в глазах его сверкает опасный блеск. – Он вас что, на улицу выгнал?

– Нет, – мотаю головой и отвожу взгляд. Оказывается, при таких признаниях сложно смотреть глаза в глаза. – Мы сбежали. Мама помогла. Иначе не знаю, чем бы всё закончилось.

– Из-за него Вова недоедал? – глухо спрашивает Костя. – Он к тебе приставал, да?

Я киваю, окончательно пряча глаза. Сейчас главное не расплакаться.

Миг – и Костя обнимает меня. В его объятиях так спокойно, надёжно.

– Ничего не бойся, Соня. Я рядом. Он больше никогда не посмеет тебя обидеть. Хорошо, что ты рассказала, решилась. Мне теперь всё понятно. Я не трону тебя, девочка моя. Никогда, пока ты не будешь готова.

Я краснею и прячу лицо на его крепком плече.

– Ну, я как бы готова, – бормочу сбивчиво. – Просто у меня ещё никогда никого не было, понимаешь? А всё, что было, связано с грязными приставаниями и болью. Денис называл это «учить уму-разуму». Руку поднимал, когда ему казалось, что я недостаточно вежливая или скромная. Поэтому я как бы и… сторонюсь всех физически сильных мужчин, способных меня взять силой.

Я чувствую, как у Громова каменеют мышцы. Так сильно, что о него можно разбиться. Он берёт моё лицо в ладони и смотрит в глаза.

– Ты девственница? – осторожно спрашивает Костя. Он напряжённый, но в его руках я не чувствую ни угрозы, ни желания сделать мне больно.

Я несчастно киваю головой и чувствую, как снова от него веет надёжным и уверенным теплом, что обволакивает меня всю.

– Ты меня боишься, Сонь? – спрашивает Костя, снова приподнимая мой подбородок и заглядывая в глаза. – Не бойся, пожалуйста. Ничего не случится, даю тебе слово. Тебе нечего страшиться.

Как же хорошо он это говорит! Я набираю полную грудь воздуха и выпаливаю, пока не передумала. Лучше сделать это сейчас, пока есть во мне ещё остатки решимости.

– Я как раз хочу, чтобы случилось. С тобой. Помоги мне, Кость, пожалуйста. Не отталкивай, иначе потом я не смогу решиться, наверное.

Он смотрит на меня внимательно. А в глазах его плещется тепло и нежность. Что-то такое, что заставляет меня забыть обо всём.

Я хочу оставить прошлое позади. Сжечь мост, что без конца вёл меня к моим кошмарам и страхам. Не оглядываться.

Потому что у меня теперь есть за что зацепиться не от отчаяния, а из-за новых надежд, что растут и крепнут внутри, позволяют проклюнуться и выйти на волю новым, ранее неизведанным чувствам к большому сильному мужчине, который сидит слишком близко.

Я его не боюсь. Кажется, даже наоборот. Он вызывает во мне желание. Быть его. Принадлежать ему. И знать: он тот, кто защитит. Убережёт. Подарит тепло и любовь, а не боль и страдания.

Глава 57

Костя

Девственница. Я даже глаза прикрыл, понимая, что она ничего не играла, не изображала, не водила за нос. Была просто собою – запуганной до полусмерти девочкой, которая пыталась справиться самостоятельно со своими страхами и проблемами.

Как хорошо, что он Вовке не отец. Размажу без сожаления – пусть только высунет нос и покажется. Я своих никому в обиду не дам. А этому мудаку вот точно начищу табло с превеликим удовольствием.

– Ты на меня не сердишься? – Соня спрашивает робко, голос у неё дрожит. И сердце тут же ей навстречу устремляется.

– За что? – целую её в волосы и притягиваю к себе поближе.

Вот в такой ситуации я ещё никогда не был. Не я проявляю инициативу, а отчаянная девушка, никогда не знавшая мужчин, хочет, чтобы я у неё стал первым. Какой дурак откажется? Я уж точно не смогу. Или смогу?.. Пока не понять, что я чувствую. Внутри буря со шквальным ветром. Воздуха не хватает. У меня кислородное голодание. Без неё, моей Софьи.

– За то, что я о Вовке сразу не сказала.

– Глупости, Сонь. Вообще ничего не меняет. Сын, брат – нет разницы никакой. Перестань об этом думать. И обо всём остальном – тоже. Я его пришибу, если он сунется, отчим твой. Честно.

– Спасибо тебе за всё, – вздыхает она, а у меня мурашки по коже бегут, как сумасшедшие.

Я чувствую, как её рука робко ложится мне на грудь. Как пальцы гладят свитер. Целеустремлённая. Моя. И в душе разворачивается дивный цветок, что распускает лепестки, тянется к ней, ждёт её прикосновений, откровений, радости.

– Ты хорошо подумала, Сонь? – ловлю её за руку. Я не хочу, чтобы она останавливалась. Но всё же мне важно убедиться.

– Да, – шепчет она и замирает. – Но если ты не хочешь, то не нужно, конечно.

О, боги. Да я сидеть толком не могу – так хочу. Но как бы не напугать её всё же важнее.

– Хочу, – выдыхаю ей почти в губы и целую осторожно. – Но первый раз будет больно. Как бы я ни старался.

Она поднимает на меня глаза. В них нет испуга. Кажется, она даже улыбается.

– Я знаю. Но не боюсь. Может, потому что ты будешь стараться.

И всё. Дальше тормоза отказали, меня понесло. Я целовал её с таким неистовством, словно хотел стереть всё, чего она боялась и страшилась. Гладил, ласкал, всякие слова шептал, как в бреду.

А потом на руки подхватил и в спальню понёс. Раздевал и раздевался. Снова целовал и не мог налюбоваться. Она не пыталась от меня закрыться. Отвечала на поцелуи. Вначале неумело, а затем вошла во вкус. Этому учатся быстро. Инстинкт ведёт. Гормоны берут своё.

Я вижу, как Соня раскрывается, дышит тяжело, но мне этого мало. Я хочу, чтобы её первый раз стал прекрасным и запомнился не только болью, а поэтому не спешу, хоть и сдерживаться невероятно трудно.

– Пожалуйста, – просит она, сама не понимая чего. Зато понимаю я, и поэтому прикасаюсь к ней там, где она уже готова, чтобы принять меня. Довожу её до пика и любуюсь, как она выгибается, ловит ртом воздух, как расширяются от удовольствия и неожиданности её глаза.

– Костя! – шепчут её губы. Как же приятно слышать, когда тебя зовут по имени.

– Да, моя хорошая, да, – успокаиваю её и наконец-то подбираюсь к главному. – Потерпи немного. Двигаюсь осторожно, медленно, даю ей привыкнуть к себе.

– Не бойся, Костя, – шепчет Софья и притягивает меня к себе.

А я боялся, как никогда в жизни. Боялся так, что не дышал. Замер, погрузившись полностью и в неё, и в ощущения, что никогда раньше не испытывал. И тогда она первой качнулась мне навстречу. Выдохнула судорожно, и мир ожил, задышал вместе с нами в унисон, родил разноцветные блики, взорвался, как хлопушка, подарил блаженство и чувство, что я наконец-то приплыл к своему берегу.

– Я люблю тебя, – сказал, как только снова научился дышать.

У Сони лицо растерянное. Смотрит во все глаза. Не верит, наверное.

– Тише, ничего не говори сейчас, ладно? – кладу ей палец на губы. – Всему своё время, и оно обязательно придёт.

Софья

Я не думала, что это бывает так прекрасно. Ни секунды не пожалела, что решилась, открылась, рассказала всё. А то, что последовало за этим, иначе как сказкой и назвать сложно.

Костя был таким нежным и деликатным. Такой большой мужчина. И столько в нём трепета, ласки, щедрости.

Теперь я понимаю, когда люди говорят, что умеют летать. Можно не иметь крыльев, а ощущение полёта познать каждому из нас суждено.

Он сказал, что любит. А я растерялась. Не знала, что ответить. Запуталась совсем. Я же наоборот, хотела сказать ему: всё, что между нами случилось, ни к чему не обязывает. Чтобы он не чувствовал себя связанным.

А тут… то ли признание, то ли на эмоциях произнесены слова, которых я не ожидала от Кости услышать. Не могу поверить, что он серьёзно это сказал. Но слова грели сердце. И я мечтала проснуться в его объятиях. Первый раз в жизни засыпала рядом не с Вовкой, а мужчиной. Так приятно было лежать на его плече и чувствовать, как Костя меня обнимает.

Он будил во мне чувства, о которых я запрещала себе думать. Это из-за чувства самосохранения, наверное. Из-за того, что приходилось слишком часто оглядываться и бояться. Очень трудно полностью довериться и открыться другому человеку. Особенно если он мужчина. Но Косте как-то удавалось обойти все мои сигналы и запреты. Может, поэтому, засыпая, я подумала: нужно плыть по течению. А дальше будет видно. Ну не может же быть всё время плохо? Должно же и в моей жизни настать хорошее?

Да что там. Уже случилось. Есть и забота, и хорошее место работы. Так много всего хорошего, что даже не верится.

Я хотела проснуться в его объятиях, а когда открыла глаза, то поняла, что осталась одна. На какой-то миг стало горько и одиноко, но разочарование полностью меня накрыть не успело.

– Привет, – сказал Костя, осторожно открывая дверь ногой. – Я решил тебя не будить. Завтрак приготовил.

Он принёс мне его в постель. Бутерброды и салат, свежий кофе и рогалики с повидлом. Или с кремом. Сразу и не понять.

И тогда я разревелась.

– Ну что ты, Сонь, – отставил на тумбочку поднос Костя и прижал к себе. – Перестань, я рядом. И всегда буду, если захочешь.

Он так смотрел на меня… что-то было в его глазах такое… будто он ждал, что я его прогоню.

– Я хочу, Кость, – прошептала и услышала, как он шумно выдохнул.

– А теперь завтракать. А то скоро обед. А я планирую тебя вытащить куда-нибудь в хорошее место.

– Обед?! – ужаснулась я. Видимо, спала долго. Но я даже на часы посмотреть не успела: раздался звонок в дверь.

Глава 58

Софья

Костя страдальчески вздохнул. Я судорожно натянула одеяло до носа.

– Пойду, дверь открою, – сказал он. – А ты оденься, Сонь.

Да. Конечно. Нужно одеться. А ещё простынь спрятать. На ней следы крови. Мало ли кто.

Ещё никогда в жизни я не одевалась так быстро. Хорошо, что Костя не спешил, а тот, кто за дверью, трезвонил нетерпеливо.

Причесаться я не успела.

– А вот и мы! – вваливается Вовка, как только Костя открывает дверь. – Пирожки привезли, ещё горячие! Вкусные!

Следом за ним Алина Степановна входит. Ей достаточно один взгляд кинуть, чтобы всё понять. Это Вовка ещё маленький. Алина Степановна взрослая. На лице у неё – смесь ужаса и раскаяния.

– Ой, – говорит она, – надо было нам всё же попозже приехать. Она даже пятится немного, но Костя решительно берёт её за руку и останавливает.

– Звонить надо, мам, – он не сердится. Мягкий голос. Привычный. Кажется, ему даже немножечко смешно. – Телефон как средство связи – очень хорошая штука.

– Да мы… сюрприз хотели… неожиданно… Соню порадовать.

– Сюрприз удался, – Громова вообще не прошибить – улыбается, как ясный день. О себе бы я такого не сказала. Меня просто приморозило на месте: ни двинуться, ни ответить.

Вовка уже разделся и нос сунул в комнату, где мы с ним обитаем.

– Вы что, в одной кровати спали? – возмутился мой слишком умный брат.

Я со стыда чуть под пол не провалилась. Костя развёл руками. Улыбается. Мне бы его выдержку.

– Костя, помнишь, что я тебе говорил? – обвиняюще смотрит на Громова Вовка.

– Помню, – кивает серьёзно.

– Тогда женись давай на Соне, а то наделаете ребёнков, что потом делать будем?

Теперь точно. Только под стол спрятаться. Мать Кости только головой с него на меня водит. Как часы – тик-так, тик-так.

– Конечно, Вов, я на твоей сестре женюсь.

– Сестре?! – очнулась наконец-то Алина Степановна. – Как сестре?!

– Ну наконец-то, – вздохнул по-стариковски мой братишка. – Призналась.

– В общем, как-то так, – пробормотала я и трусливо спряталась за Костей. Он тут же меня руками обнял, не давая убегать дальше.

– Тогда давайте чай пить и рассказывать, – ожила Алина Степановна и засуетилась, утаскивая на кухню необъятные пакеты. Судя по всему, там пирожков на полк хватит. Но, подозреваю, они не одни пирожки привезли с собой.

Чаепитие больше напоминало генштаб во главе с генералом – мамой Алиной. Пришлось и ей вкратце нашу историю рассказать. В присутствии Вовки делать это было сложнее: ребёнок всё порывался свои пять копеек вставить.

– Что ж она за мать такая! – в сердцах воскликнула Алина Степановна.

– У нас хорошая мама, – насупился сразу Вовка и стал похож на сердитого ёжика. – Она нас спасла.

Я молчу, потому что ситуация неоднозначная. Но то, что мать нас тогда буквально спасла, – факт неоспоримый.

– Ладно. Прости, пожалуйста, – тянется Костина мама к Вовке, но тот ещё сердится, не принимает пока что её извинения. Дуется.

Он очень болезненно воспринимает наезды на мать. Что в садике, что от других людей. И я могу его понять. Она всё же наша мама и не всегда была такой.

Наша семья знавала счастливые времена. Правда, Вовка о них не помнит. Зато мне память не отшибло. С папой она была счастлива. Но папы больше нет. А то, что есть, вряд ли можно назвать счастьем.

Мама Алина о чём-то крепко задумалась. Даже морщинка между бровями пролегла.

– Разберёмся, – сказала она решительно, как только очнулась от своих очень важных размышлений. – Есть дела поважнее. У меня сын женится!

Теперь я поняла, в кого у Кости его улыбка. Вроде бы не очень они похожи, но улыбаются одинаково – от души и так ярко, что хочется глаза прикрыть, чтобы не ослепило.

У них всё быстро. А я в тихой панике. Не могу адаптироваться к резким сменам декораций. Но Костина рука накрывает мою под столом, и становится немного спокойнее.

– Мам, – пытается вернуть Алину Степановну из эйфории Костя, – давай ты не будешь сейчас сносить полки в магазинах, заказывать ресторан и развивать бурную деятельность.

Мама обиженно моргнула.

– Дай хоть помечтать, изверг! А для магазинов у меня Лика есть, между прочим. Я тут от вашей суеты и цен отвыкла. Мне поводырь надёжный нужен. И зачем я буду какой-то левый ресторан заказывать, когда у тебя свой есть? Замечательный – Лика уверяла. Как его? – щёлкает она пальцами, как кастаньетами. – «Твой дом»? «Мой дом»?

– «Наш дом», – подсказываю упавшим голосом, понимая, что нет у меня никакой работы, оказывается. Есть заведение, которое Косте принадлежит. И меня туда взяли не за мои деловые качества и старания, а потому что он так велел.

Я не знаю, что со всем этим делать. Наверное, по моему виду, Алина Степановна понимает, что сказала что-то не то, поэтому она вдруг засуетилась:

– Вова, солнышко, а пошли погуляем? Я тебе кое-что покажу!

– Не хочу я гулять, – Вовка не злопамятный и отходит быстро, но пока всё ещё на неё сердится из-за матери. Гулять он любит. В другое время помчался бы вприпрыжку, если бы я разрешила.

– Пойдём, мой хороший, – вздыхает Костина мама, – кажется, Соне с Костей поговорить нужно. Без свидетелей.

Вовка смотрит на меня. Я киваю. Да, пусть лучше уйдут. А мы тут уже сами.

– Недолго! – предупреждает Вовик меня и с достоинством удаляется одеваться.

От Алины Степановны шума, как от роты солдат. Что-то роняет, причитает. Что-то смешное сказала – слышу, как Вовка всё же оттаял и рассмеялся.

А потом за ними захлопывается дверь. Тишина. А я никак с мыслями не соберусь.

– Сонь, – нарушает молчание Костя и за руку пытается меня взять. Но я решаю не облегчать ему задачу. Убираю руки в карманы халата.

– Я тебя слушаю, Костя. Очень внимательно слушаю.

Глава 59

Костя

Как говорят: всё тайное становится явным. Правда, я бы предпочёл, чтобы все мои секреты вылезли не так быстро, но раз уж случилось, не вижу смысла упираться и на ходу придумывать какую-нибудь ерунду.

– В общем, так, Соня, – делаю я невозмутимое лицо, хоть внутри у меня революция, готовая выкинуть белый флаг и сесть за стол переговоров. – У каждого из нас оказалось не так уж и мало тайн. Что-то утаила ты, что-то не досказал я. Прежде всего, хочу попросить прощения за предложение побыть фиктивной невестой. Это была не совсем ложь, а больше уловка. Ты мне сразу понравилась, но я никак не мог подступиться к тебе. Теперь хорошо понимаю, почему.  Знаешь, как бывает? Не схитришь, не выиграешь сражение. А мне очень нужно было и рядом с тобой быть, и хоть как-то показать самые серьёзные намерения.

– Ты сейчас на ходу сочиняешь? – в голосе у Сони уверенности я не слышу, поэтому понимаю: нужно додавить собственным авторитетом.

Я мужчина. Она – моя девочка. И если мы сейчас не придём к взаимопониманию, дальше будет сложнее.

– Нет. Сейчас я говорю чистую правду. Уверен: начни я за тобой ухаживать, как положено, ты бы от меня шарахалась и пряталась, как от Анатолия.

Плохой пример, знаю. Сам морщусь, вспомнив бывшего охранника (дошли до меня слухи, что уволился Толик, и если по нём кто-то и плакал, то это точно не я).

– Или бы с букетами приходил, как Островский. Вежливо бы отшивала и снова бегала. А я не хотел и не хочу. Ты для меня намного больше значишь, Сонь, чем даже представить себе можешь. Это в двух словах и не расскажешь. И про Лику я ничего не соврал: она же спит и видит, чтобы я наконец-то нашёл свою судьбу. Так вот: я нашёл. И определился. Но если тебя страшит, что всё так стремительно развивается, не бойся: я подожду столько, сколько нужно. И, прости, я не мог допустить, чтобы моя девушка по ночам в клубе, пусть и хорошем, работала. Я бы мог найти неплохую работу в другом месте, Сонь. Это не такая уж и проблема на самом деле. Но предпочёл, чтобы точно в добрые руки попала, где тебя не обидят, не начнут приставать или унижать. И не думай, что я приказал – и все кинулись, высунув язык, мне угождать. Ты ведь познакомилась с Илоной. Могла понять, что она за человек. Если бы ты не справилась, работала плохо, она бы сказала мне об этом в лицо. Но Илона тебя похвалила. Сказала, будет толк. А от неё такое услышать – дорогого стоит. Я уж молчу о зайцах и поросятах. Ведь тебе понравилось, Сонь?

– Да, – почти шепчет она и склоняет голову. – Очень.

– Какая разница, кто там владелец? Когда ты решишься замуж за меня выйти, всё у нас будет общее. Даже мафия, – невольно шучу я.

Соня кидает на меня быстрый взгляд и снова отводит глаза.

– Я, Сонь, свою часть «Лагуны» продаю, – уж если идти, то до конца, – у меня вообще бизнес свой имеется. Не только «Наш дом». Будет интересно – расскажу. Так что я вполне состоятельный, местами даже очень скучный человек. Никакой не мафиози. Это всё шутки. Дурацкие, наверное. И не думай больше, что ты мне что-то должна. Я заботился о тебе, как умел. Не покупал. Это очень важно, понимаешь? Ты и Вовка не чужие мне теперь.

Соня вздыхает тяжело. Моргает часто. Видимо, слёзы сдерживает, а у меня сердце сжимается.

– Всё у нас будет хорошо. Просто верь мне. Никогда не думал, что доверять друг другу – это так важно. А сейчас ни о чём другом думать не могу. Не хочу, чтобы ты меня сторонилась или боялась. Надеюсь, не так уж мало у меня хороших качеств, правда?

– Да, – кивает Софья, соглашаясь.

Какой же это трудный, но такой сладкий момент, когда она не спорит, не сопротивляется, а готова поверить мне!

– Давай уже мириться, – прошу осторожно, протягивая руки. Софья молчит, но и не шарахается, а поэтому я решаюсь её обнять.

Да у меня руки дрожат. Вот же, чёрт побери. Довела. Трепещу перед ней, как мальчишка.

Меня затапливает нежность.

– Сонь, ну Сонь, ну, пожалуйста, – бормочу, прикасаясь губами к нежной шее, убираю ей волосы с глаз. Моя девочка, такая родная и тёплая, такая беззащитная и сильная. Строптивая улиточка, что без конца прячется в свою раковину. Правда, рожки всё равно торчат, так что у меня есть шанс достучаться.

– А мы и не ссорились, – подставляет она губы, и я не медлю – целую. Мы, конечно же, увлекаемся. Так, что моя робкая невеста лезет ладошками мне под футболку, гладит мою грудь и почти добирается до живота.

И я не против, совсем не против. Пусть. Я потерплю. Потому что так хорошо в этот миг, что готов для неё сделать всё, что угодно.

– Люблю тебя, – шепчу ей на ухо, но Соня молчит. Не отвечает. И это немного больно и горько, но я всё же надеюсь. Отчаянно надеюсь, что рано или поздно она ответит на мои чувства, сможет понять и ощутить то же, что и я к ней.

Она стянула с меня футболку. И я не удержался – пробрался под халатик. Пусть хоть так. Тело тоже умеет чувствовать, пока спит сердце.

До главного мы всё же не дошли – Вовка с мамой вернулись. Ну и ладно. Оно и к лучшему.

– Рвался домой, – развела руками мама и с тревогой вгляделась в наши лица. По тому, как смягчились черты её лица, выглядели мы счастливо.

– В общем, как хотите, а на Новый год полетим в Коста-Рику. Женитесь вы или нет. Я познакомлю тебя, Соня, с Диего. Увидишь океан, чёрные пески, побродишь по пляжу, насмотришься на экзотику. Там красота – дух захватывает! Не будь я замужем, обязательно за Костю вышла бы, чтобы в Коста-Рику каждый год мотаться.

М-да. Слишком толстый намёк. Соня моя смеётся тихонько.

– А разве можно маме на сыне жениться? – спрашивает Вовка, и тут уж от повального хохота не удержаться. – И вообще – лучше не надо, – сверлит он маму суровым взглядом. – Костя – Сонин жених. И нам ребёнков  без папы не нужно, ясно?

– Ясно-ясно, – сдаётся без сопротивления мамуля. – Костя – только для Сони, кто ж против. Все только «за»! И уж точно ребёнков нельзя без Кости ни рожать, ни воспитывать. Я полностью с тобой согласна.

А я, глядя на часть своего семейства, подумал, что всё происходит в нужное время. И этот разговор, и наше хрупкое равновесие.

Как хорошо, что больше между мной и Соней нет никаких тайн. Осталось только немножечко поработать над доверием друг к другу – и всё вообще встанет на свои места.

Глава 60

Софья

Долгое время я чувствовала себя засушенным цветком. Когда-то красивым, но однажды высохшем и переставшим существовать. И вдруг случилась магия чая, когда скукоженное нечто попадает в благодатную среду и под воздействием пара и кипятка начинает расправлять лепестки, раскрываясь, даря аромат и что-то такое необыкновенно вкусное, имя которому – наслаждение.

Меня несло на волнах Костиной нежности, надёжности, любви…

Он сказал, что любит меня. Я ему не просто нравлюсь, а намного больше. И я не могла в это поверить. Всё казалось: сейчас проснусь – и всё исчезнет, испарится. Это только мои фантазии девочки, которую когда-то очень любили, но поток любви резко иссяк, и она поняла, как это – жить без тепла, в вечном страхе, бороться и выживать, тревожиться о брате.

Я не позволяла быть себе счастливой. А это оказывается, так упоительно. А ещё – удивительно, как много рядом хороших и добрых людей.

– Сонь, в понедельник забираем Володины документы и переводим в «Солнышко», – сказала Алина Степановна. – Ты всё же родственница, мне ребёнка не отдадут, а то бы я сама, правда. А потом мы уж сами, да, медвежонок?

Вовка позволил ей себя так называть. Удивительно. Улыбается. У него вообще отличное настроение.

– Алина сказала, – заявил он мне вечером, когда Костя и его мама ушли, – что и меня в Костя-Рику возьмут. Сонь, это правда такая страна есть? Или она её так Костиным именем назвала? Или наоборот?

Я попыталась не рассмеяться. Мне даже в голову такое не пришло, а Вовка вот заметил.

– А ещё меня на борьбу запишет, представляешь? Я стану знаменитым… этим, короче, который дерётся на ринге. Там слово такое, я не запомнил.

Вовка был полон впечатлений. Брат мой светился. А я… замерла, боясь спугнуть эти такие красивые и незабываемые моменты.

Кто сказал, что понедельник – тяжёлый день? Наглые враки! Я поняла, что люблю понедельники, потому что утром за нами заехал Костя. Без предупреждения. Отвёз Вовку в садик, а меня – в институт.

– Встречу после занятий. Сегодня я весь твой, – сказал он просто и поцеловал меня так, что я весь день летала, жила воспоминаниями и улыбалась. Весь день улыбалась, ожидая встречи с мужчиной, который ничего не обещал, но очень много делал.

И я уже не смотрела по сторонам, когда слетала со ступенек родного ВУЗа. Мне было всё равно, кто и как на нас смотрит. Меня Костя ждал. А ещё – Алина Степановна, что махала мне приветливо рукой.

Документы мы забрали и отвезли их в «Солнышко».

– Всё, дальше мы сами, – сказала Костина мама, – а вы езжайте. Вам на работу. И да, на ночь я Вову буду к себе забирать, – шепнула она мне на ухо. – С Вовой мы уже договорились. И, если что, мы рядом. У меня квартира в соседнем доме, – подмигнула мне Алина Степановна, а я отчаянно покраснела.

Вот же. Хитрая сводница. Даже не скрывает, как довольна, что всё так ловко прокрутила. А мне стыдно, что она в курсе, хотя как такое можно скрыть?

– По понедельникам – рутина и скучища, – заявила мне Илона Александровна. – Так что придётся поднапрячься и не зевать.

Но я и не думала. Столько всего нужно ещё выучить и освоить. Мне интересно. Кстати, Илона не такая уж и плохая. И молодая. Как Костя приблизительно. Просто слишком придирчива к себе и визуально увеличивает возраст очками и деловыми костюмами, в которых нет ничего лишнего. И стиля тоже. Будто специально себя упаковывает неинтересно. И причёску «а-ля старая дева» носит – гульку на макушке. Зачем, спрашивается? Ведь если приглядеться, очень интересная молодая женщина.

Но на эту тему я с ней разговаривать не буду, конечно. Просто исподволь хочется понять лучше. Ведь она замечательный руководитель и совсем не стерва, как шепчутся здесь за её спиной.

Я уверена: Костя бы плохого человека на это место не взял. Тем более, в «Наш дом». Здесь же прямо в холле на всю стену девиз красуется: «Наш дом – наша семья».

Ближе к вечеру я вдруг засмотрелась на её тонкий профиль. Мы сидели рядом – расписание составляли. И подумалось: а может, их с Костей что-то связывало? Это было какое-то очень острое болезненное чувство. Ревность, наверное. Илона умная, красивая, уверенная в себе. Мимо такой пройти сложно. Да что там: невозможно. Просто красоту её не сразу заметишь и оценишь, потому что она словно намеренно себя уродовала. Не женщина, а загадка. А мне почему-то очень-очень хотелось, чтобы все вокруг были счастливы. Илона – в первую очередь.

Я поймала себя на мысли, что это немножечко эгоистично. Совсем как у Арка Драконова, когда тот мечтал Костю спихнуть, женить хоть на ком-нибудь. С Аллой Драконовой Костю тоже не просто дружба связывала. Я уже знаю эту историю – Лика тихонько поведала в общих чертах. Так и я мечтала, – причём искренне – чтобы какой-нибудь очень крутой и умный мачо нашёл Илону. Только такой, да. Другого она затопчет и размажет по стене интеллектом.

И вот как, как можно рядом с Костей находиться и не ревновать?

Костя заехал за мной вечером. Смотрел только на меня, и в глазах его столько чувств, что я сразу почувствовала себя глупой, мелочной, а ещё – очень счастливой.

– Поехали, – поцеловал он меня украдкой в щёку. – У нас  с тобой сегодня романтический вечер. Только для нас двоих. Мама с Вовкой спелись. Всё у них хорошо.

Я уже знала: Алина Степановна звонила каждый час и убеждала, чтобы я не волновалась. Без Вовки непривычно, но и я наконец чувствовала себя свободной, когда можно позволить расслабиться и наслаждаться. Смотреть на Костю и радоваться.

У нас был ужин при свечах. И цветы. А ещё – живая музыка и новое платье, которое он купил мне специально для этого вечера. Платье, туфельки, сумочку. Я чувствовала себя Золушкой, у которой получилось попасть на бал. Но в отличие от Золушки я точно знала: моя карета в полночь не превратится в тыкву. В полночь более интересные вещи происходят.

Я и Костя. Мы вдвоём. Его дыхание и моё. Пальцы переплетены. Его поцелуи и мои невольные стоны, которых я ещё стыдилась, но уже чувствовала себя увереннее, потому что мой мужчина восхищался, любил, нежил, дарил самые яркие и незабываемые мгновения, которые я не забуду никогда.

А во вторник возле института меня встретил не Костя, а Павлик. Костя позвонил, что задерживается.

– Соня! – помахал Павлик мне рукой. А я его и не узнала. Строгий, деловой, красивый. Милый Жак Паганель в деловом костюме с галстуком, что выглядывал из-под чёрного стильного полупальто.

– Павел? – удивилась я, сбегая по ступенькам.

– Мы телефонами не обменялись, – сказал он, как только я подошла, – а у нас есть с тобой незавершенное дело. Я обещал помочь тебе с квартирой. Не вижу причин откладывать нашу договорённость в долгий ящик. Я всё проработал, хочу обговорить с тобой детали.

Ответить я ему не успела.

– Так вот ты на кого меня променяла, Сонечка, – сказал невесть откуда взявшийся Толик.

Глава 61

Софья

Это было неожиданно. Снег на голову не так страшен, оказывается, как Толик, что вынырнул, словно из кошмара.

– Громова ты тоже за нос водишь, да? Играешь в честную недавалку? – наступает он, будто скала, что неожиданно обрела возможность передвигаться. – Все у твоих ног, правда, Соня Прекрасная? Яблоко раздора, что раззадорит и бросит.

– Что вы себе позволяете? – Паша умудряется сказать эти слова холодно и с достоинством, а ещё пытается меня собой заслонить. Это так трогательно, особенно, если учесть, что Толик прёт танком, ему такие преграды – всего лишь досадное недоразумение.

Он отбрасывает Полозова в сторону одним рывком: огромные ручищи хватают Пашу за обшлага пальто, встряхивают и отшвыривают вон. И вот я стою лицом к лицу с разъярённым монстром – воплощением моих кошмаров. Не зря я так тщательно избегала этого слишком прилипчивого Толика.

– А ты в курсе, что он голубой, твой этот горе-защитник, который сам даже ширинку толком застегнуть не способен? Он даже не мужчина!

Всё остальное происходит как в замедленной съёмке. Я всего лишь стою, замечая, как Паша, неловко оскальзываясь, снова выступает вперёд. Высокий, немного нескладный Жак Паганель. Волосы разметались. Уши горят. Он заносит руки и толкает Толика в грудь. Тому подобное – что слону дробина, но всё же он покачивается, потому что не ожидал от Паши подобной дерзости.

Его удар молниеносен и более точен: он бьёт кулаком в лицо. Паша падает, а я, набрав полные лёгкие воздуха, кричу. Кричу так, что уши закладывает.

– А-а-а-а! Ненавижу!

Во мне рождается что-то неуправляемое и тёмное, что одновременно ослепляет и заставляет стать очень храброй, отчаянной и безрассудной.

Вместо того, чтобы поджать хвост, как я это нередко делала, я иду в атаку: кидаюсь на Толяна, бью его, куда достаю.

За себя. За Пашу, что зажимает окровавленный нос, сидя на асфальте. За маму, что терпит урода Дениса и боится уйти от него. За всех тех, кому пришлось испытать на себе насилие.

А потом мир переворачивается. Толян летит и падает. Я вижу, как между нами вырастает другая фигура. Перед глазами – надёжная, широкая спина, что заслоняет, оберегая меня от опасности.

Костя. Мой Костя подоспел.

А вокруг толпа. Кто-то полицию уже вызвал.

– Да ты свихнулся, Громов, – сплёвывает кровь Толян. – Сучке своей прививку от бешенства сделай.

– Я тебе сейчас прививку сделаю, – наступает Костя.

Я обхватываю его руками, удерживая. Утыкаясь лбом в спину, вдыхая родной запах, что успокаивает, хоть меня и трясёт от пережитых эмоций.

– Не надо, Костя, пожалуйста, – прошу я его. – Он всё равно не поймёт.

Под моими ладонями – сильное напряжённое тело. Литые мускулы, что способны разрушать. Но это совершенно другая сила, которую – теперь я поняла окончательно – я не боюсь.

– Можешь смело собирать вещички и валить из столицы, – в голосе Кости – вкрадчивая мягкость, от которой волосы дыбом встают. – Здесь ты не найдёшь ни работы, ни карьеры. Ноль, Анатолий. Полный ноль. Ты сам и всё для тебя от нынешней минуты и навсегда. И скажи спасибо Софье. А то б ещё и здоровье поправлять пришлось. Соскребать с асфальта остатки своих причиндалов, которые ты по какому-то недоразумению считаешь мужским достоинством. Оно не в этом, но тебе, видимо, действительно этого не понять.

Костя забирает мою руку. Я чувствую, как он прикасается губами к моим пальцам.

– Испугалась, девочка моя? – спрашивает он, оборачиваясь. – Ничего не бойся. Я рядом. Всегда.

А потом он делает то, чего я никак не ожидала: подаёт руку Паше, что так и сидит на асфальте, запрокинув голову и зажимая рукой разбитый нос.

– Давай, поднимайся. Мы тебя в больницу отвезём. Заодно побои снимем.

Павел принял помощь. Выглядел он не очень – прямо скажем.

– И спасибо, – благодарит его Костя. – За то, что затупился. Молодец.

Сразу, конечно, нам уехать не удалось: полиция подоспела. Вовремя, как говорится. Нам пришлось пройти в участок. Правда, Костя взял всё в свои руки.

– Езжайте в больницу, – сказал он, – я «скорую» вызвал. А я тут сам разберусь. У Павла нос сломан, так что прежде всего – оказание медицинской помощи. Позвонишь мне, когда закончите.

– Костя, спасибо, – из души рвалась благодарность, а из глаз – слёзы.

– Ну что ты, моя хорошая, – бережно вытер мне щёки мой мужчина. – Всё будет хорошо. Позже увидимся и поговорим.

В «скорой» Паше стало хуже. Да и выглядел он плохо. А ещё на откровения потянуло. Может, на фоне стресса, болевого шока. А может, ему просто выговориться нужно было.

– Да, я не такой, – трясло его крупной дрожью. – Что меня теперь за это убить нужно? Отстрелить, как заразное животное? Я не человек, что ли?

– Для меня нет никакой разницы, – пыталась я его успокоить. – На таких, как Толик, внимания обращать не стоит. Вот он точно не человек. Я даже животным его назвать не решусь, потому что обижу братьев наших меньших, которые зачастую куда добрее людей.

– Люк! – вспоминает Паша, и его ещё больше трясти начинает. – Дома, один, – и проваливается в обморок.

– Госпитализация, – сказал врач в клинике. – Обследование.

– У меня собака дома, одна, – мечется пришедший в себя Пашка.

– Перелом носа и сотрясение мозга, – отрезает врач. – А может, и ещё что похуже. Так что без вариантов.

– Я присмотрю за ним, – обещаю Павлу, и тогда он отдаёт мне ключи от квартиры, мы наконец-то обмениваемся телефонами. – Всё будет хорошо, – твержу я ободряюще и пытаюсь улыбаться.

– Теперь у нас есть собака, – сообщаю я Косте и демонстрирую ключ от Пашкиной квартиры, как только он приезжает за мной в клинику.

– Всего-то? – приподнимает он бровь. – Думаю, со щенком мы вполне способны справиться.

Люка мы забрали к себе. Щенок вздыхал, страдая. Глаза у него были такие печальные, что впору сесть рядом и плакать.

– Вот смотри ж ты, – сказал Костя, – казалось бы: хлебнула собака, должна б радоваться, потому что в тепле, в добре, накормлена. А не ест, страдая. И после этого говорят, что они ничего не понимают? Сколько она с Полозовым? Недолго ведь? А привык, тоскует.

– Это потому что Пашка хороший, – тихо ответила я ему. – А ещё – потому что у Люка тоже есть сердце, способное любить и понимать добро.

– Лучше и не скажешь, – поцеловал меня Костя.

На этом можно было бы поставить точку в нашей счастливой истории, что только начиналась, но произошло ещё два события, которые стали очень важными поворотными моментами не только в нашей с Костей судьбе.

Глава 62

Софья

На следующий день оперировали Алину Михайловну, мою добрую фею, что не только нас с Вовкой приютила, но и стала крёстной нашей с Костей встречи.

Запланированную операцию со вторника перенесли на среду, и это был очень длинный во всех смыслах день, когда ничего нельзя сделать, кроме как ждать.

Я без конца проверяла телефон, не пропустила ли важный звонок. Чуть до дыр его не затёрла. Даже Илона обратила внимание на мою нервозность.

– Я тебя сегодня не узнаю, Соня. Что-то случилось? – спросила она почти холодно. Я ещё не научилась досконально разбираться в её настроениях, но показное равнодушие с толку не сбивало: она часто намеренно играла роль стервы. Подозреваю, Илона так развлекалась.

– Надеюсь, что нет, – вздохнула я и отложила телефон в сторону. Подальше, но так, чтобы я видела экран. – Вы простите, я просто жду очень важный звонок.

– Заказала образцы подвенечного наряда? – плюнула она в меня сарказмом. – Или капкейки на свадебный стол?

– Сегодня операция у человека, который мне очень дорог. Я волнуюсь. По идее, всё уже должно бы закончиться, но из клиники не звонят. Поэтому я нервничаю.

Я вижу, как у Илоны смягчаются глаза.

– Прости, пожалуйста. Тогда давай на сегодня закончим.

– Лучше продолжим, – вздохнула я. – Костя приедет только через час. Я домой и сама могу добраться, вот только в одиночестве ожидание становится невыносимым.

Илона кивнула, замерла. Взгляд у неё остановился, словно она задумалась о чём-то своём, не менее невыносимом и уж точно невесёлом.

Мы так и не успели поработать: дверь в приёмную распахнулась, и порог стремительно перешагнул Богдан Островский. От неожиданности я икнула. А потом обрадовалась ему как родному. Он шёл с цветами – большим букетом роз.

– Насилу вас нашёл, Соня, – заполнил бархатным рокотом небольшую приёмную его голос. – Хорошо спрятались. Операция прошла успешно, – сказал он чуть мягче, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Вот, пришёл сообщить вам радостную весть. Бабушка пришла в себя, врачи уверяют, что у нас самые благоприятные прогнозы. Будем пить шампанское? – потряс он бутылкой в другой руке. Но я уже на него не смотрела.

Я как завороженная наблюдала за Илоной, что изменилась в лице только при звуках его голоса. Замерла, прислушиваясь, а затем медленно начала оборачиваться.

Это было томительно прекрасно и эффектно. Она словно сбросила с плеч груз необъяснимой тяжести. Стала моложе и одновременно царственнее.

Я слышала, как заткнулся Островский. Осёкся, переключаясь с меня на неё.

– Ты! – изрыгнул он пламя. Не знаю, как не загорелись шторы от его рыка, не задымились обои. – Это ты! – уронил он букет, но, кажется, и не заметил.

Я видела, как осыпаются золотым дождём искры, что взвились вверх и медленно начали планировать на головы этих двух, а они даже ничего не поняли.

– Ну я, – невозмутимо ответила ему Илона. – Что ты так орёшь, Островский? Что ты так завёлся, Богом данный?

Она именно так и сказала: Богом данный – немного насмешливо, чуть-чуть с ядом, как умела только она.

Я вдруг подумала, что сильные желания – ну очень полезная в хозяйстве вещь. Главное – попасть в струю или поток, когда их относят наверху кому-то очень важному. Кажется, желая ей счастья, я сильно старалась.

Они ещё ничего не осознали. Сверлили друг друга взглядами, кидались какими-то словами, высекая всё больше искр. Я бочком, бочком, медленно выползла из-за стола, дотянулась до телефона и, схватив в охапку вещи, опрометью метнулась из приёмной вон.

Им было не до меня. Но это и к лучшему. Интересно, они шампанское выпьют? Или Илона ему о лоб бутылку расшибёт?

– Ты что тут делаешь? – спросил Костя, удивлённо оглядывая меня с ног до головы.

– Тебя жду, – соврала, не моргнув и глазом.

– С вещами на выход? – сыронизировал он, кивая на вещи, что я зажимала в руках.

– Сапоги забыла, – огорчилась я, заметив, что стою в туфлях.

– Ну так вернись и забери, в чём проблема? – следит за мной внимательно Костя. – Или вы с Илоной повздорили?

– Нет! То есть да! – пытаюсь я на ходу что-нибудь придумать.

Костя хмыкает и берётся за ручку двери.

– Не надо! – хватаю я его за руку и тяну прочь. – Как думаешь, я ведь и без сапог могу в машине прекрасно доехать? А дома у меня ботинки есть, если что.

– В чём дело, Сонь? – упирается Костя и останавливается. Я при всём желании с места его не сдвину, даже если буду очень стараться.

– Не надо туда ходить, – вздыхаю тяжело, понимая, что нужно объясниться.

– Это ещё почему? – щурит Костя глаза.

– Там Островский, – это не лучшая моя попытка блеснуть красноречием. Мой Отелло тут же делает неправильные выводы.

– Я ему сейчас шею намылю! – злится он и порывается вернуться. – Он тебя напугал? Приставал? Что?

– Да стой же ты! – хватаюсь за него всем телом. Даже ногами оплетаю. Только это и спасает. Костя тут же замирает.

– Мне очень нравится твой настрой, Сонь, но Островского это не спасёт.

– Он не ко мне пришёл, – пытаюсь всё же вырулить я и глажу его по щекам. – То есть ко мне. Сказать, что операция у Михайловны прошла успешно. Только там всё пошло не так. Или наоборот: всё так, как надо.

– Сонь, ты с ума меня сведёшь, – бормочет Громов, и я вижу, как темнеет его взгляд, но он уже не сердится. Там совсем другое прорывается.

– Кажется, Илона и Богдан друг друга знают. Очень хорошо знают, – добавляю со значением.

До Кости наконец-то доходит.

– Хочешь сказать, они там отношения выясняют?

– Именно это я и хочу сказать, а ты не даёшь.

– Пожарных и МЧС вызывать не придётся?

– Не знаю. Но давай уйдём, а? Пусть они там поговорят. У них цветы, шампанское и конфеты. Вдруг всё получится?

– Сомневаюсь, – качает головой Костя. – Это ж Илона. Про Островского я вообще молчу. Коса на камень нашла.

– Зато там такие искры летят! – шепнула я доверительно.

– Видела? – улыбнулся мне Костя.

– Ага, – кивнула в ответ.

– Знаешь, наверное, сапоги мы завтра заберём. Ботинки у тебя тоже хорошие. Их Вова выбирал. Так что годятся ботинки. А в машине я печку включу, чтобы ножки твои не замёрзли.

– Костя, ты у меня самый лучший! – сказала я от всего сердца.

– У тебя? Лучший? – подхватил он меня на руки. – Слушал бы и слушал. Повторишь дома, когда мы вдвоём останемся? Кажется, мама очень хочет, чтобы мы наконец-то на свадьбу решились. Вовка, судя по всему, с ней согласился, потому что домой возвращаться не хочет. Ну, или делает вид.

И я положила ему голову на плечо. Большое и сильное плечо, на которое я могла опереться и знать: мой Костя – самый надёжный и, бесспорно, самый лучший мужчина в моей жизни.

Глава 63

Костя

Полозова мы забирали из больницы через две недели. Всем миром, как говорят в народе. Без преувеличения. Потому что под больницей торчали я, Соня и Люк, Вовка, мама, Лика и чета Драконовых – Алла с Аркадием.

– Вы с ума сошли, – хлопал глазами растерянно Полозов и мужественно держался, чтобы не разреветься. Кое-как ему удавалось справиться, но глаза блестели, губы дрожали.

– Пашка! – помахал шарами Драконов. – Ну наконец-то!

– Вы меня как младенца из роддома. Боже, какой стыд, – бормотал Полозов, краснея, но в общем целом он был безумно тронут, и просто-напросто пытался спрятаться за бурчанием, как за щитом.

И если нас он кое-как выдержал, то Люк, что поставил на Полозова лапки и преданно заглянул в глаза, виляя хвостом и повизгивая от волнения, всё же вышиб из него слезу, которую Павел украдкой вытирал пальцем, делая вид, что соринка случайно попала, житья не даёт.

– Спасибо, – произнёс он глухо. – Никогда не думал…

– Что ты не думал, ирод? Что мы тебя любим? Так знай: любим, дурака эдакого. Ты ж наш друг. Как же мы без тебя? Поехали уже, а то скоро аплодировать из окон начнут или помидорами забрасывать за то, что шумим.

– Не сезон, – вздохнул Пашка, и мы отправились по машинам. Ему за руль ещё нельзя, так что везём как короля да ещё с собакой.

– Я у Аллы так прощения и не попросил, – прёт его на откровения. – Стыдно было. Я к ним и на свадьбу поэтому не пошёл, подарком отделался. А они, оказывается, любят меня.

– Это ж хорошо? – слышу Сонин голос. – Это ж здорово, Паш. Смотри, как жизнь повернулась: и друзья у тебя есть, и собака, и работа. Столько всего хорошего, оказывается, а ты унывал.

– Я к мистике не склонен, но это всё ты, – смотрит он на мою невесту, как тогда в клубе.

Нет, друзья – хорошо, но лучше всё время быть начеку, даже с такими, как Павел. Мало ли что в голову взбредёт, а я ещё даже не женился. За Соней глаз да глаз нужен. То поросята её в «Нашем доме» атакуют, то Илона приватизирует на целый день. А тут Новый год на носу, сессия. Да я её только к ночи вижу, и часто такую уставшую, что остаётся только одеялко подтыкать, чтобы не замёрзла.

Правда, я предпочитаю греть её телом. Обожаю, когда она кладёт голову мне на грудь, руками обхватывает, прижимается сонно, ногу норовит на меня закинуть. А я с ума схожу от её близости.

По утрам у нас любовь. Долгих лет моей маме, что приватизировала Вовку. Боюсь, нам бы не было так вольно и сладко, так безумно прекрасно заниматься любовью, не сдерживая ни эмоций, ни криков.

Соня моя осмелела и перестала стесняться. Порой я сравнивал её с птицей, что встаёт на крыло: опыта ещё мало, зато энтузиазма – хоть отбавляй. Главное – не лишить её полёта, не подорвать веру в собственные силы, но тут уж я старался изо всех сил. Делал всё, чтобы она была счастлива. Это, оказывается, очень увлекательная штука – делать кого-то счастливым, потому что взамен получаешь гораздо больше.

Вовка с мамой теперь ходят к нам в гости. Да практически живут с нами до ночи. Мама трещит по телефону на испанском – темпераментно, зажигательно, видимо, спорит или воспитывает Диего, и готовит что-то на кухне. Чаще всего, это блюда национальной костариканской кухни, адаптированной под местные условия.

– Вот приедете к нам, я вам всё настоящее преподнесу! – грозится она с мечтательной улыбкой на лице. – Вообще-то я готовить не очень, но нужно ж себя чем-то занять?

Я даже боюсь предположить, что означает её полная загруженность, потому что мама успевает всё. Вездесущая. Но ближе к ночи они с Вовкой отчаливают, и становится непривычно тихо. Но в этой тишине – особая прелесть. Это не пустое молчание, а наполненное смыслом пространство, ждущее чего-то очень хорошего и светлого.

Я тоже до сих пор жду, когда Соня наконец-то разберётся в своих чувствах ко мне. Это очень трудно – ждать и надеяться, но я всё же стараюсь не торопиться и не торопить её. Пусть всё идёт своим чередом.

– Нет никакой мистики, Паш, – прорывается сквозь мои мысли Сонин голос. – Просто однажды звёзды складываются благоприятно. И ты находишь нужных людей, поддержку, смысл. Как-то вот так всё получается. Не всегда вовремя, правда, – вздыхает она, и я вижу, как морщинка прорезает её гладкий лоб.

Я догадываюсь, о чём она. У них с матерью непростые отношения. Я знаю: они видятся. Её мама к Вовке в садик приходит. Украдкой. Я видел её. Усталая. Взгляд загнанный и потухший. Счастьем и не пахнет, и я не могу понять, что её держит рядом с моральным уродом и насильником. Но Софья просила не вмешиваться, когда я об этом заикнулся, и я на время отступил. Тактика. Во всём нужны стратегия и тактика. И в непростых семейных отношениях – тоже.

– В общем, лирика лирикой, но твоим наследством нужно заняться вплотную, – включает делового парня Полозов, и сразу же перестаёт быть размазнёй слезливой, превращается в очень цепкого юриста.

– Какое наследство? – сверлю я Соню строгим взглядом через зеркало.

– Квартира у неё имеется от бабушки, которую этот скот захапал и воду варил, запугивал, а сам квартиру сдаёт и деньги забирает!

Пашка возмущается, раздувая ноздри. А я, кажется, злюсь. Задевает меня вся эта ситуация.

– Разберёмся, – бросаю я отрывисто, а потом всё же спрашиваю: – Ты не против, Сонь, если мы с Павлом обсудим и поможем?

– Я очень даже «за», – облегчённо вздыхает она. – Стыдно сказать, но я б предпочла закрыть глаза и открыть их, когда всё само по себе чудесным образом рассосалось бы. Если б дело только меня касалось, я б не стала упорствовать. Но это Вовкино наследство. Квартира хорошая, в центре города почти. Не могу просто так оставить.

– Вот и не нужно ничего оставлять, – произношу я, – и можешь смело глаза закрывать. Думаю, мы всё уладим. Доверься своему мужчине и профессионалам. А мы не подведём.

Кто ж знал, что одно не самое выдающееся дело потянет за собой цепочку событий, что перевернут нашу в чём-то размеренную жизнь.

Позже я корил себя, что мог бы предвидеть, предусмотреть, предупредить грядущую опасность, но в тот момент мне казалось, что держу всё под контролем, и нет ничего такого, с чем бы я не справился.

Глава 64

Софья

Денис, как заправское чмо, подкараулил меня почти в подворотне – неподалёку от Ликиного дома. Вышел из-за угла и перегородил дорогу.

– Ай-ай-ай, – оглядел он меня с ног до головы и поцокал языком.

За то время, что я его не видела, лучше Денис выглядеть не стал: лицо одутловатое, плечи жиром заросли, живот стал отчётливо виден. Но даже отсутствие спортивной физической формы не делало его менее пугающим и опасным. Я по сравнению с ним казалась тонкой веткой, которую он при желании мог с хрустом переломить.

– Смотри, как жизнь повернулась, – хмыкнул Денис, и в его глазах полыхнула алчность вперемешку с сальностью. – Да ты вся такая фря, Сонь. Шмотьё у тебя дорогое, мордашка сытая, отожралась.

Я вдруг почувствовала себя усталой обрюзгшей тёткой и невольно живот втянула, хотя там втягивать нечего было. Денис умел несколькими словами и унизить, и оскорбить, и заставить почувствовать себя полным ничтожеством.

– А вот родителей забывать нехорошо. Плохо это, когда дети от родителей отрываются и борзеть начинают. Руки на них нет направляющей.

Он продолжает меня лапать глазами. Слава богу, грабли своих хоть не протягивает, а меня уже тошнит и от него, и от его противного голоса, и от взглядов пошлых.

– Что тебе нужно? – не выдерживаю. Спрашиваю, потому что Денис любит походить вокруг да около.

– Ну, во-первых, псов своих отгони, а то деловая стала, да? Это не твоя квартира, что бы ты там не насочиняла. И если попробуешь отобрать – берегись. Это, между прочим, заработок твоей матери. Или ты думала, я её содержать буду, как вас поил-кормил, недоносков?

Так накормил, что до сих пор выгребаем. Вовка голодал из-за него. Куском хлеба попрекал и еды не давал, потому что мы плохо себя вели. Я – ладно, а Вова маленький совсем. А Денису не нравилось, что он то плачет, то смеётся слишком громко. Наказывать нужно. Уму-разуму учить.

– Это наша с Вовой квартира. Бабушка нам её отписала, – сказала я твёрдо. Если и дальше буду трястись, он всю жизнь будет нами помыкать да запугивать.

– Вот ты как заговорила, да? – нехорошо лыбится Денис. – Осмелела? Думаешь, управы на тебя не найдётся? Ты забыла, кто я? Да я вас всех размажу и уничтожу!

Я ничего не успеваю: он хватает меня за руку. Пальцы его впиваются так, что боль не глушит даже зимняя одежда. Синяки останутся. Но боль меня больше не ломает и страх не парализует.

Второй рукой я умудряюсь нащупать баллончик – сразу искать его начала, как только Денис выпрыгнул из подворотни. И пока он сыплет угрозами, я наконец-то делаю то, что давно должна: распыляю газ ему в лицо.

– Ах, ты тварь! – воет он, хватаясь за рожу. – Я ж вас всех на ноль помножу! Ты ж у меня во всех позах прощения просить будешь и умолять ещё!

И пока он матерится и выплёскивает грязные фантазии, я уношу ноги. Так быстро, как могу. Мчусь стрелой к дому, в подъезд заскакиваю, вверх лечу, перескакивая через ступени, и успокаиваюсь только тогда, когда закрываю за собой дверь.

Нужно отдышаться, хватать в охапку Вову и бежать – вот первые мысли, что меня посещают. И они слишком настойчивые, чтобы я могла от них отмахнуться. Поэтому первое, что я делаю, звоню Алине Степановне.

– Вова с вами? – спрашиваю я, забыв поздороваться. Меня трясёт, в голове взрываются петарды. – Пожалуйста, никуда его от себя не отпускайте, а лучше привезите его ко мне. Очень прошу!

– Соня, что-то случилось? – спрашивает Алина Степановна, и я вдруг понимаю, от кого Костя научился мягко разговаривать. Мама его взрывная и деятельная, но когда нужно, умеет успокаивать просто голосом, слова не важны.

– Случилось, – судорожно выдыхаю я и сбивчиво рассказываю о встрече с Денисом.

– Ты Косте звонила? – она умеет указывать правильное направление.

– Нет, – признаюсь, понимая, что закатила истерику, но мне не стыдно. – У Кости сегодня важная встреча, – вспоминаю я.

– Тогда просто расслабься и жди. Скорая помощь спешит на помощь. И не переживай: с Вовой ничего не случится. Он со мной, у нас всё хорошо. И мы уже едем к тебе. Двери никому не открывай, у нас ключи есть.

Меня немного отпустило, но первое, что я сделала, как пришла в себя, позвонила маме. «Телефон абонента вне зоны доступа или отключён», – сообщает мне бесстрастный голос.

– Ну, ответь же, – вышагивала я беспокойно, понимая, что набирать её номер сейчас бесполезно. Но я знала, кто такой Денис. И если он в ярости, то выместит злобу на того, кто под рукой. А под рукой чаще всего оказывалась мать.

Я только сейчас поняла: она всегда пыталась нас защитить, как могла и умела. Всегда заслоняла, оберегала, насколько у неё получалось.

В момент наивысшего напряжения и тревоги пришла истина: наверное, не всё так просто, как мне казалось, и с этим скотом она, возможно, не потому, что ей хочется.

Ведь мама никогда от нас не отказывалась. Всегда, когда могла, звонила, и с Вовой регулярно виделась – приходила к нему в садик украдкой, пока, наверное, Денис не знал.

Она перестала дарить нам подарки на дни рождения, но всегда помнила и не забывала поздравить. Она, будто тень, незримо находилась рядом. Только я этого не понимала – обида заслоняла всё.

А сейчас, когда телефон её молчал, я не могла успокоиться. Всё виделось мне в совершенно другом свете.

Когда повернулся ключ в замке, я накрутила себя так, что кинулась в коридор, будто за мной гнались. А они вошли румяные с мороза – мама Алина и Вовка.

– Соня! – кинулся ко мне радостно Вовка, и я с волнением прижала к себе своего маленького медвежонка. – А мы лепили из теста космического пришельца! Ты чего, Сонь? – хлопает он растерянно глазищами, а я не могу остановиться: обнимаю, глажу его, словно всё пытаюсь убедиться, что с братом ничего не случилось.

– Соскучилась, – почти не вру, но правды всей малышу говорить не желаю, хватит с него потрясений.

– Смешная ты, мы ж виделись вчера!

Он раздевается и бежит к своим пазлам, всё никак не соберёт картину с кораблём. Правда, у него других игр и забот теперь хватает.

– Мама не отвечает, – жалуюсь я Алине Степановне, как только понимаю, что Вовка нас не услышит. – Переживаю я.

– Ты прости меня, – качает головой она, – но я всё же позвонила Косте. По мне – ситуация неприятная. И нужно раз и навсегда решить этот болезненный вопрос, потому что такие, как твой отчим, по-человечески не понимают. Если его не приструнить сейчас, не найти на него управы, он так и будет бесконечно запугивать или ещё чего похуже. И с мамой твоей нужно поговорить. Не верю я, что она не хочет от него уходить. Мы тут недавно общались с Аркадием. У него есть замечательный брат Илья[1]. Как раз в некотором роде специалист, помогает на добровольных началах в реабилитационном центре для жертв насилия. Я и с ним связалась тоже. Так что большая семья, верные друзья и хорошие связи – это сила.

Она всё продумала. Она беспокоилась. Вот оно – неравнодушие, когда люди, что находятся рядом, заботятся о тебе, переживают, хотят помочь.

Как, оказывается, богат наш мир на хороших и добрых людей! И мир – это не толики и денисы, а Михайловна и Алина Степановна, Пашка и Костя, Лика и Драконовы.

Все те люди, что готовы откликнуться на чужую беду, протянуть руку, когда ты нуждаешься в этом или отчаялся и не знаешь, как жить дальше.

Глава 65

Костя

Мама подняла всех на уши. Несмотря на то, что её бурная энергия иногда из ушей лезла и не всегда была к месту, в этот раз я с ней был полностью и бесповоротно согласен: этот больной вопрос нужно решить раз и навсегда. Я и так непозволительно долго откладывал. А зря. Расслабился, можно сказать.

Домой я решил не ехать. Там мама. Мама никого на порог не пустит и Соню с Вовкой в обиду не даст, а если вдруг чего, она точно знает, что нужно делать. Я её проинструктировал, но, на всякий случай, позвонил и договорился с Сёмой.

– Да без вопросов, Кость, – он, как всегда, невозмутим и готов к любым неожиданностям. – Сегодня я абсолютно свободен. И не переживай: ни одна тварь не приблизится.

Адрес, по которому когда-то Соня жила, я знал. Да, без её участия добыл. Как оказалось, не зря.

– Я с тобой, – оборвал мне телефон Пашка Полозов. – Как Сонин персональный юрист я обязан защищать её права!

– Паш, давай потом, а? Когда мы разберёмся кое с чем. Там, я думаю, будет не до прав, если честно, а может, даже противоправно.

– Тем более, я должен быть. Кто тебя потом, дурака, спасёт?

Да, он осмелел, Пашка Полозов. И мы с ним на «ты» теперь. И да, он позволяет себе вольности вроде вот этого «дурака», а я и не обижаюсь, потому что готов этого борова-отчима голыми руками придушить за то, что посмел Соню пугать. А если тронул – вообще сравняю с землёй. Может, поэтому я и домой не еду.

Ну, и ещё одна причина: мать держит меня в курсе событий. Соня очень за свою маму переживает, и я согласен: с этим тоже тянуть не стоит.

– Я всё равно приеду, – пыхтит Пашка, – и ты меня не удержишь!

– Паш, у тебя нос ещё толком не зажил, ты снова в больницу захотел? Понравилось?

– Я, между прочим, в спортзал записался! И с Люком мы по утрам бегаем!

Да, это аргумент, как же, но Полозов такой человек – въедливый и дотошный. Я точно знаю: мне его не переубедить.

– Ладно, подъезжай, семейный юрист, – плююсь я в сердцах, слыша бормотание с достоинством: «Давно бы так».

Не успевает Пашка отключиться, как мне уже Аркадий названивает.

– Слушай, – тут же берёт он быка за рога, – мы тут все на ушах, ты ж понимаешь. Я тебе одного человечка подгоню. Он безопасник, бывалый мужик, у него везде всё схвачено. Мало ли. И не благодари! – не даёт он мне слова вставить. – Я в курсе, что ты крутой и сам кого хочешь в бараний рог согнёшь, но как понаедут менты, то, сё, и начнётся. А человечек отличный – разберётся, что к чему. Против людей папки Драконова приёмов нет! Это нам, бедным эскулапам, сие не доступно, а у сильных мира сего – ого-го сколько всяких нужных связей и людей!

Короче, план по захвату зверя созрел и просился реализоваться.

К сожалению, мы опоздали.

– Вы из полиции? – высунула нос бабулька из соседней по площадке квартиры. – Как быстро-то. Молодцы. Как бы он её не убил-то, изверг этот, – причитала она тихо, не снимая цепочку с двери. – Так кричала, сердечная, так кричала. Не первый раз руку поднимает. Как земля его носит?

На звонок в дверь никто не отозвался. Мы с Пашкой переглянулись. Я уже собрался высадить дверь к чёртовой матери, когда нужный человечек кивнул одному из своих сопровождающих.

– Работает федеральная служба безопасности! – ткнул человечек в нос бабке какую-то корочку. – Просьба закрыть дверь и не мешать!

Бабка тут же юркнула за дверь, раздался щелчок и трижды провернулся ключ в замке. Глазок ей залепили то ли жвачкой, то ли ещё чем, мы с Полозовым только глазами хлопали.

Не знаю, на какой должности числился добрый человек, что подошёл к двери, но вскрывал он её любовно, словно девицу оглаживал.

Внутрь я всё же ворвался первым, оттеснив двух бравых парней с «банками» по пуду вместо мускулов.

Тварь на кухне курила в форточку и пила пиво. Сонина мама лежала без сознания. В крови. И тогда меня переклинило.

Я ударил его в рожу, сразу же отправляя в нокаут. Успел ещё и ногой под рёбра приложиться, когда сильные мальчики оттащили меня в сторону.

Полозов трясущимися руками вызывал «скорую».

– Не надо, Константин Игоревич, – негромко сказал безопасник папки Драконова. – Он своё получит, где нужно. И надолго. А надо будет, добавят без криминала. Вы жениться собрались, я слышал? Вот и не портите себе биографию. А то в таком состоянии недолго ушлёпка на тот свет отправить. А у него связи в органах.

Последнее он сказал с чуть заметной усмешкой, но я понял: связи у отчима Софьи имеются. Правда, по всей видимости, Аркадий прав: против таких человечков, как безопасник Драконова-старшего, мало кто выстоит.

Не отличался он ни ростом, ни фигурой. Мужик в годах. Холёный, правда, но невзрачный какой-то, с густой проседью в волосах. Но в глаза ему даже я, взрослый мужик, смотреть не мог. Что-то такое в них плескалось, что я предпочёл не заглядывать и не задумываться.

– Если выживет, – кивнул он в сторону Сониной мамы, – уговорите написать заявление. Об остальном мы позаботимся.

Он так и сказал, будто предлагал гуманитарную помощь – холодно и нейтрально, но по тому, как хищно дрогнули у него губы, я понял, что мой нокдаун – мелочи.

– Живая она, живая, – как заведённый причитал Пашка. Губы у него тряслись, на щеках рдели рваные пятна, но во взгляде тоже читалась такая решимость, что я вдруг понял: он молодец, Полозов. Не зря Соня на него внимание обратила. Есть в нём стержень. И хорошее тоже в наличии.

Моя Соня – молодец. Видит, чувствует, и поэтому люди к ней тянутся. Светлая девочка – я не ошибся, когда впервые её увидел в «Голубой лагуне».

– Как мы только Соне скажем, – прошептал Пашка, когда подоспела «скорая помощь».

– Как-нибудь, – вздохнул я. – Вы тут оставайтесь. Полицию вызвала бабулька. Видимо, с минуты на минуту прибудут. А я в больницу. Будем маму спасать. С Соней я тоже сам поговорю.

Пока ехал, держал Сонину маму за руку. Тонкая слабая рука, вся в синяках и ссадинах. Не только сегодняшних. Какой ад ей пришлось вытерпеть? Не знаю.

– Наверное, я вам должен сказать «спасибо». За Соню и Вовку. За то, что уберегли и пожертвовали собой. Просто держитесь. Вы очень им нужны. И Соне, и Вове. Им очень нужна мама. Без мамы никак нельзя, понимаете?

Не знаю, может, мне только почудилось, но её рука в моей слабо дрогнула. И даже если это просто машину тряхнуло, я решил считать иначе. Хороший знак. Будем за него держаться всеми конечностями!

Глава 66

Софья

– Сонь, – сказал Костя, как только я откликнулась на его звонок. Я уже по голосу его поняла: что-то случилось, – там Сёма под дверью стоит, охранник наш из «Лагуны», помнишь? Выйди тихонечко, ладно? Мама Вовку отвлечёт. Только тихонько, Сонь, пожалуйста. Я тебе всё объясню.

Я и так знала, что дело плохо. Не знаю, как улизнула. Только поймала взволнованный взгляд мамы Алины. Она уже знает то, чего пока не знаю я.

Сёма молчал, как в рот воды набрал.

– Куда хоть едем? – взмолилась я через несколько минут.

– В клинику, – сказал он, поколебавшись. – В очень хорошую клинику. Там Костя тебе всё объяснит.

Я бы заревела в три ручья. Но слово «клиника» немного меня приободрило. И я уже понимала: там моя мама. И то, что маме плохо, я тоже понимала.

Пока ехала, старалась ни о чём не думать, но мысли лезли в голову одна другой краше. Я повторяла себе: я ей предлагала уйти, а она почему-то не сделала этого. Всё, что я могла, сделала. Но всё ли? Действительно ли? Ведь она никогда не делилась, ничего не рассказывала. Не просила помощи. Просто жила с тем скотом, что издевался над ней. И это после нашего доброго папы, что голос никогда не повышал!

Костя встретил меня на пороге клиники.

– Она в реанимации. Надо ждать, – сказал, обнимая меня. И тогда я заплакала. На его сильном плече выплёскивала горечь, отчаяние, страх, что могу потерять маму.

– Всё будет хорошо, Сонь, – гладил Костя меня по голове. – Будем надеяться. Врач сказал, что шансы высокие, что вытянут. И не переживай больше – отчима забрали. Повязали. Надеюсь, больше он в вашей жизни никогда не появится.

– Как же мы Вове скажем? – спросила я сквозь слёзы. – Он же ждёт её постоянно.

– Как-то скажем. Главное, чтобы она выкарабкалась. А дальше выдюжим. Даю честное слово.

И я верила ему. Верила так, как никогда в жизни. Многое со мной случилось впервые рядом с Костей. С человеком, что дал так много и ничего не потребовал взамен. Разве что стать его невестой и женой.

– Операция прошла успешно, – сказал врач через несколько томительных часов ожидания. – Будем надеяться на лучшее. Многое теперь от вашей мамы зависит. Но, думаю, ей есть ради чего жить и бороться.

И ей действительно было ради кого и в себя прийти, и глаза открыть, и в сознание вернуться.

Правда, случилось всё не сразу. Но когда она очнулась, я была рядом. Держала её за руку.

– Соня, – слабо пошевелила она пальцами и тут же встревожилась: – А Вова? С ним всё хорошо?

– Да, мам, – поцеловала я её в ладонь, – у нас всё хорошо. Денис в следственном изоляторе, не бойся.

Не сразу, но она начинала оживать. И даже улыбаться.

– Мама! – плакал Вовка, когда увидел её впервые. – Я этого дядьку убью, как вырасту! – пообещал он страшным голосом и заревел в три ручья.

– Не надо, мой хороший, – погладила мама его густые кудри. – Убивать – это плохо. Нужно мирно жить, добро сеять, как папа твой учил. Жалко, ты его почти не помнишь.

Заявление на Дениса мама написала, но пугалась каждого шороха. Я видела, как в глазах её нет-нет да вспыхивал страх. Тот, что она тщательно прятала от нас.

И тогда к ней пришла она – хорошенькая девушка Оля. С мягкой улыбкой, нежным голосом, с животиком, что уже выступал явственно, а она его нет-нет да украдкой трогала, словно убеждаясь: малыш с ней, никуда не делся.

Вначале она приходила просто так, приносила яркие апельсины. Потом поставила на тумбочку ярко-розовый цикламен с цветами и бутонами. А позже они разговорились. Ей, а не мне, мама поведала, как жила всё это время. Может, потому что горе у них было общее.

– Когда-то у меня был муж. Первый. Он бил меня и издевался, а я боялась и терпела, – рассказывала Ольга. – А потом мне пришлось спасать ребёнка. И тогда прямо на трассе меня подобрали парень с девушкой. Научили не бояться и бороться. За себя, за Кирюшку.[1] А теперь я волонтёр в реабилитационном центре для жертв насилия, где помогаю таким же женщинам, как я, что однажды попали в беду – оказались заложницами обстоятельств, собственного страха, не могли вырваться на волю и начать новую жизнь.

– Я одна осталась. Муж умер. Двое детей, – делилась мама с Олей некоторое время спустя. – А я всегда слабая была. Не беспомощная, но казалось тогда, что не смогу детей поднять. А тут Денис – ухаживал, красивые слова пел. Я ведь его не знала тогда. Думала, опора будет. А только столб этот оказался гнилой. Я Соню с Вовой из дома выгнала. А он без конца детьми угрожал. Говорил, что если надумаю заявить на него или убежать, он нас из-под земли достанет, и ему ничего не будет. У него везде связи и друзья. Я выхода другого не видела. Терпела. Лишь бы Соню с Вовой не трогал. Замкнутый круг.

Мама уходила в себя. Молчала. Глаза у неё неживые, лицо, словно замороженное. А ведь она всегда улыбалась раньше. Добрая, мягкая, застенчивая. Они с папой чем-то похожи были. Любые конфликты мама пыталась сгладить. И то, что нам не так часто от Дениса прилетало, – её заслуга.

– Когда он Сонечку обесчестить надумал, я поняла, что всё, больше не могу. Пусть лучше из дома уйдут, чем такое. Да оно и к лучшему получилось. Соня сильная. Всегда такой была. В бабушку, свекровь мою. Ту никто согнуть не мог. Кремень, а не женщина. И Соня, хоть и хрупкая внешне, упрямая, всегда добивалась своего. И цели у неё всегда хорошие были, правильные. А я без работы, слабая. Уйди я тогда с ними, не защитила бы. Да и куда уйти? Оставить квартиру Денису? То, что ему не принадлежало?

– Многие так думают, – неспешно выпевала слова Оля, – что выхода нет. Что не смогут, не справятся. Страх душит и парализует. Я тоже через это прошла. А теперь у меня другая жизнь. Хороший и добрый мужчина рядом. Мы сына ждём, – снова прикасается она легонько к животу. – Кирюшка счастлив, а я больше не жертва, а счастливая женщина.

Я смотрела на них и думала: нам кажется, что это легко – взять и уйти, плюнуть и убежать, бросить всё и начать новую жизнь. Может, для единиц, очень сильных, это и так. А для таких, как моя мама, как Ольга – мягких, тихих, запуганных тиранами, – это шаг, соизмеримый с подвигом.

Судить легко, понять сложно, а порой и невозможно. Но после этого подслушанного разговора я перестала себя корить. Решила для себя, что лучше я буду любить маму и помнить: она нас защитила  и спасла. Так, как умела. Потому что для своих детей женщины способны на многое.

– Я люблю тебя, – сказала я ей, как только мы остались одни, и таким светом зажглись мамины глаза, что невольно захотелось расплакаться.

Она оживала. Она приходила в себя. А однажды придёт день, когда она улыбнётся нам чисто и  ясно, как когда-то, и мы снова все будем счастливы: мама, я, Вовка. А теперь – и Костя, что неизменно рядом.

Семья выросла. Большая дружная семья – всё в точности, как я и мечтала. Дело осталось за малым: выйти замуж и однажды родить малыша. Оказывается, мечты сбываются, становятся реальностью, чтобы у каждого из нас появлялась новая мечта. Ведь без этого – никак!

Эпилог

Костя

На зимних каникулах мы поехали в «Костя-Рику». С лёгкой Вовкиной руки все теперь так и называли эту страну, посмеиваясь и подшучивая.

Поехали все вместе, толпой, во главе с генералиссимусом мамой Алиной. Прихватили с собой Лику, Аллу, Аркадия, и Асю Драконовых, Сонину с Вовкой маму.

– Всем понравится! – категорично заявила моя ма. – Костя-Рика – это просто бомба в хорошем смысле слова!

Конечно же, пожениться с Соней мы не успели, но всех грело знание, что заявление в ЗАГС подано, так что остальное – чистые формальности.

– Вот и замечательно! – сказала мама. – У Сони будет возможность отдохнуть, загореть, спокойно подготовиться к свадьбе, выбрать платьице и всё такое прочее, что мы, девочки, очень любим!

Её деятельная натура требовала подвигов, поэтому, пока Татьяна Васильевна, Сонина с Вовкой мама, проходила курс лечения и реабилитации, мама Алина затеяла ремонт в теперь только её квартире.

Развели их с Денисом быстро. Полозов сделал это с превеликим удовольствием: хлопотал, сыпал юридическими терминами и чувствовал себя преотлично в роли нашего семейного юриста. Как-то так получилось. Само собой.

– У меня тоже новая жизнь! – заявил Пашка на волне эйфории. – Я учусь приёмам самообороны – раз, стану хорошим хозяином – два, открою своё личное дело – три. И вообще у меня планы великие – четыре.

Есть ещё и пятый компонент его личного счастья, которое он почти никому не демонстрирует: у него появилась пара. Нашёл свою судьбу в спортзале, куда начал ходить с завидной регулярностью. Ну, мы очень надеемся, что это действительно так. Парень, что стал захаживать к нему в гости, нам всем нравится.

– Паша – хороший, – твердит неустанно Соня, и уже никто не сомневается, что это так и есть. Он, прежде всего, человек. Да и друг – хороший и верный. А всё остальное значения не имеет.

Все события, происходящие вереницей, одно за другим, складывались в просто жизнь. Но очень яркую и настоящую жизнь, когда хотелось гореть, жить, мечтать, летать и вообще чёрт знает что творить от счастья.

Незадолго до Нового года случилось то, чего я так долго ждал.

– Костя, – сказала Соня двадцать первого декабря, – я должна признаться тебе в одной очень важной вещи. Или как это правильно сказать?

Она была так серьёзна, что я даже замер и почему-то заволновался, глядя, как она сосредоточенно хмурит брови.

Сердце ёкнуло. Натурально. Беременна?.. Стыдно сказать, но я этого хотел и ждал. И тогда уж точно никуда она от меня не денется, но Соня сказала совершенно другое.

– Помнишь, мы говорили о чувствах?

Я и не забывал. И о том, что люблю её, повторять не уставал. Однако, Соня молчала, а я ждал. Ждал и верил, что однажды…

– Так вот. Я не люблю тебя.

Это было… неожиданно. И я точно ничего не понял. Вдруг мир стал тусклым и серым, холодным и беспросветным. Как же так?..

– То есть не так, – тряхнула она головой. – Я не просто люблю тебя, Кость. Это… намного больше, понимаешь? Без тебя я не могу дышать. Мне постоянно тебя не хватает, когда ты не рядом. Я теперь всё время ищу тебя в толпе, оборачиваюсь, если вдруг чудится твой голос. Ты моё дыхание, Кость. То, без чего я не живу.

В ту секунду я понял, что такое кайф. Эйфория. Когда накрывает так, что всё остальное становится неважным.

– Сонь, больше никогда так не делай, – прижал я её к себе так, что она невольно пискнула. – Не любит она. Я ж тут чуть от разрыва сердца не рухнул. Это я без тебя не дышу, не существую, жить не могу. Это ты моё дыхание, жизнь, смысл. Да всё – только ты. И я всё смогу, только люби меня, пожалуйста.

– Я и люблю. Очень-очень, – потянулась она губами к моим губам.

А дальше у нас случился приступ совместного помешательства, когда одежда в стороны, а тела и дыхание – в унисон. Когда мы любили друг друга и кричали, освобождаясь. Когда лежали в объятиях друг друга и не могли друг на друга насмотреться.

В тот день мы подали заявление в ЗАГС, и меньше чем через месяц Соня станет Громовой.

Мама Таня плакала, когда вышла из больницы и попала в почти отремонтированную квартиру.

– Как здорово, спасибо большое. Всё время думала, что надо хотя бы обои переклеить, чтобы изменить хоть что-то. А тут целый ремонт. Мы с Вовой решили: он ко мне возвращается. Я так соскучилась по детям. И больше никаких мужчин, – сжала она сурово губы.

Мы её переубеждать не стали. Мы боролись за то, чтобы урод Денис больше никогда её не потревожил. К счастью, всё решилось само собой. Внезапно. Хотя никаких неожиданностей, подозреваю, не случилось.

Его нашли в камере повешенным. С раздолбанным в хлам задним проходом. Правда, о последней детали история и протоколы скромно умалчивали. Но у меня был Пашка, который как наш персональный семейный юрист знал всё.

– Думаю, без наших общих знакомых не обошлось, – сказал он тихо и доверительно.

– Думаю, это уже не наше дело.

– Согласен, – кивнул Полозов. – Иногда я верю во вселенскую справедливость. А она не всегда юридическая, к сожалению. Поэтому с судьбой лучше не спорить. Она этому уроду честь оказала.

Естественно, по Денису никто слёзы лить не стал. Собаке собачья смерть. У него даже родных не оказалось нормальных. Хоронили его соответственно: за счёт государства.

– Стыдно сказать, – спрятала глаза мама Таня, – нехорошо это, но я даже рада. Могу жить спокойно, зная, что он никогда однажды не появится на нашем пороге. Можно не оглядываться, не прятаться. Спокойно растить ребёнка. Поищу работу. Девочки в центре обещали помочь. Всё будет хорошо.

Кажется, она больше себя уговаривала, но мы понимали: ей это сейчас нужно – почувствовать уверенность в себе.

Коста-Рика встретила нас морем и солнцем. А ещё нас ждал Диего, к которому наконец-то вернулась любимая жена.

– Больше никуда не отпущу! – заявил он ей, а мать рдела и довольно смеялась. Молодая, красивая, отчаянно счастливая.

В Коста-Рике Соне впервые стало плохо.

– Вот говорила, – причитала Лика, – кто ж из зимы в лето едет? Сонечка, видимо, плохо переносит акклиматизацию.

Сонечка закатила глаза, страдая от переполоха, который вызвал её внезапный обморок. А потом её вырвало, и мама Алина покачала из стороны в сторону красивым наманикюренным пальцем.

– Та не, Лика. То, кажись, не то. А другое. То самое.

И поволокла Соню в клинику.

А мы всей толпой поплелись вслед.

– Мы беременны! – щёлкнула она меня по носу. Слова её звучали гордо. Так, будто это не Соня залетела, а она сама.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Алла. – Не одной же мне страдать?

В общем, всё шло, как надо. По плану. Мысленно я поставил ещё одну галочку и полюбовался на мою будущую жену.

– А я говорил! – воскликнул Вовка. – Жениться нужно, а то ребёнков наделали, а ещё не женились!

Смеялись все. От души. Громче всех – Диего. Он по-русски немного бум-бум, разговаривать не особо, но понимал почти всё. С Вовкой они враз общий язык нашли.

– Татио, оставайтесь у нас! – сыпал он на испанском. – У меня младший брат не женат! Он в восторге от русских женщин! Чуть жену у меня не отбил! Я его хочу срочно женить, но кто попало не подходит! Нужны правильные женские руки! Вы – замечательная!

– Что он говорит? – смущалась мама Таня, понимая, что Диего пытается ей что-то втереть.

– Говорит, что у вас замечательный сын, – соврал я, не моргнув глазом и строго посмотрел на мать. Та только вздохнула.

Кажется, у моей глаз загорелся. И я точно знаю: скоро в их доме появится жених для Татио – Рикардо Эстебан как-то там ещё. Знойный мачо и зажигательный перец, немного засидевшийся в холостяках. Как по мне, то маме Тане ещё в себя прийти нужно, очухаться. У неё не все шрамы зажили ещё, ни на душе, ни на теле. И Диего это прекрасно видит. Но по взглядам, что они обменялись с моей матерью, я понял: лучше не лезть.

Все взрослые люди. Лишь бы на пользу и к общему удовлетворению. А пока, может, Татио действительно не помешает внимание, серенады или хрен знает что будет там исполнять жаркий пацан под сорок Рикардо Эстебан сложно-запомнить-все-их-имена.

– Ты не расстроился? – заглянула мне в глаза Соня, как только мы остались одни.

– Я счастлив, – признался честно и покаялся: – Я об этом мечтал, Сонь. И, стыдно сказать, верил: если у нас будет ребёнок, никуда ты от меня не денешься. Мы ж не предохранялись, если ты помнишь. Это было моё и только моё решение.

– И моё тоже, – вздохнула Соня. – Я для себя решила: хочу с тобой попытаться избавиться от страхов. А ещё я всегда мечтала о детях. Думала: мы расстанемся, когда наша фиктивная помолвка подойдёт к концу, а малыш у меня будет. – Ну, дурочка была, – жмётся она ко мне. – Никому я тебя не отдам! Ты мой, Кость.

– Я и сам никому не отдамся, – пытаюсь шутить, а у самого ком в горле стоит размером с футбольный мяч.

– Как думаешь: у нас мальчик или девочка?

Без разницы. Но Соне я говорю твёрдо:

– Всё будет по твоему заказу. Хочешь мальчик – будет мальчик. Хочешь девочку – будет девочка.

– Глупый, – смеётся Соня, – уже кто есть. И оттого, что я буду хотеть мальчика, он не появится, если там девочка.

– Я мудрый, – возражаю своей почти жене. – Кто сказал, что это наш единственный ребёнок? Так что будут тебе и девочки, и мальчики. Столько, сколько захочешь. И по заказу.

– Договорились, – целует она меня в щёку. – Тогда пусть этот наш малыш будет киндер-сюрпризом. Не будем узнавать пол.

– В любом случае, он будет Громовым, любимым и желанным. Мне этого вполне достаточно.

– Знаешь, – сказал Аркадий Драконов много позже, глядя, как резвятся на берегу моря наши девочки, – теперь я абсолютно за тебя спокоен. Сильные желания такие. У них мощный энергетический импульс. А я, заметь, желал тебе счастья. Вот. Всё получилось!

Он удовлетворённо кивнул в сторону Сони.

– Драконов, ты же врач. А порой в такую чушь веришь, – сказал, лишь бы немного подёргать Дракона за хвост. Но с Арком такие номера и раньше не особо проходили. Особенно сейчас, когда его Алла в полной безопасности от моих «посягательств».

– Ты не понимаешь, мафиози Котя. Есть в жизни суровая реальность, а есть нечто необъяснимое. То, перед чем разум пасует и стыдливо прячется в уголке.  Поэтому нам нужно срочно выпить за жизнь во всех её проявлениях – реальных и мистических, за счастливые мгновения и радость. За продолжение рода – тоже выпить! Срочно!

– За Дыхание, – подсовываю ему стакан с фруктовым соком, где торчит задорный разноцветный зонтик. – За кислород, без которого нам не жить.

– За наших женщин! – чокается он со мной и, потягивая сок, снова смотрит туда, где смеются Соня и Алла, подставляют лицо солнцу Лика, Татио и мама Аля, где Диего кружит Аську и Вовку, что вцепились в его руки, как обезьянки и визжат восторженно, мешая русские слова с испанскими…

– Костя! – кричит моя Соня. – Мне Илона звонила!

– И что? – лениво спрашиваю я, лаская мою девочку взглядом.

– Кажется, нам пора возвращаться! А то случится непоправимое!

– Рухнет мир? У нас отжали наше кафе?

– Нет! – смеётся она. – Они с Островским скоро поубивают друг друга!

– Ну, тогда да, – бормочу я. – Нужно спасать Островского. Кажется, он скорее падёт в неравной битве. А лучше всё же не мешать им страстно мириться. Уверен: сейчас в столице, на морозе, зажигаются новые звёзды и костры, способные обогреть полгорода.

Рядом ржёт Аркадий. Он точно понимает, о чём я.

– Не, Сонь, не вариант! – отвечает он ей. – Дай им шанс развалить рухлядь прошлого. Иначе не построят что-то новое. Ведь главная заповедь спасателя какая?

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих! – громко скандирует Алла.

И я полностью с ней согласен. Пусть спасаются сами. Островский – парень крепкий. Выдержит.

А если что… у него есть замечательная бабушка Михайловна, которая в нужный момент обязательно что-нибудь придумает. Я в этом теперь уверен на все двести пятьдесят процентов.

Как говорится, проверено на себе. А личный опыт – это страшно полезная в хозяйстве вещь!

Конец

Content

Ночь Ева Ты моё дыхание

Ты моё дыхание Ева Ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Эпилог